Нас трое: дочь Маша, жена Валентина и я. Мы сидим в креслах по правому борту кубинского «ТУ-154» и смотрим в иллюминатор. Под нами — бесконечные шоколадные волны Анд. Позади… позади — два месяца суеты, споров, сборов, разговоров. Позади — Москва, Тенерифе, Гавана-Куба.

— Особенно Куба, — уточняет Валентина.

— Да, особенно, — соглашаюсь я.

Куба оказалась нашим неожиданным открытием. Собственно, мы и не ожидали ничего хорошего на этом «острове Свободы», но все же, все же… Я бродил по центру Гаваны и с ужасом думал: «А если там все будет так же, как здесь, что тогда?»

«Там» — это Эквадор. Конечно, от Кубы до Эквадора целый день полета, но как ни крути — тоже ведь Южная Америка. Что, если вся эта нищета, голодная, разрывающая душу скудость, которая так больно ударила по нашим глазам, — что, если это всего лишь обычный южно-американский стандарт жизни, а проще говоря — и есть жизнь, бытование, перебивание с хлеба на квас.

Правда, нам уже многое известно о пункте назначения, об Эквадоре: я перерыл Интернет и выудил оттуда десятки фотографий и статей, в книжных магазинах тоже кое-что разыскал, но за два месяца нам так и не удалось встретить ни одного человека из «наших», то есть из тех, кто там побывал. Как ни относись к необъективным рассказам очевидцев, но часто они дают гораздо больше, чем стопка туристических брошюр.

Два дня на Кубе истомили нас, показались месяцем. На третий день, после полудня, мы решили вернуться в номер и не выходить из отеля. Больше всего раздражало, что через каждые двадцать шагов к нам обязательно приставал какой-нибудь прохожий. Нас трогали пальцами и просили денег. Мы не давали. Не из жадности, а скорее от страха. Я не сразу понял природу этого страха — осознал только тогда, когда мы наконец оторвались от земли и не полюбившаяся Гавана резво побежала куда-то назад, в сторону, пока на ее место не выплыл полосатый океан. Это был страх, что мы останемся, не улетим, не выберемся отсюда, сольемся с кубинцами, с их грязными улицами, с их кафе, больше похожими на конторы гробовщиков; страх свыкнуться с их тощими авоськами, наполненными зелеными, как трава, лимонами, с их жадно-злыми глазами, с их серыми, полуразваленными домами. В нас проснулся, ожил и в течение двух дней владел и правил нами генетический страх советского человека. Скудная, жалкая, обнищавшая Гавана сработала для страха как будильник, и за это мы презирали ее.

Но все позади. После взлета я совершенно успокоился.

— …что там никогда не было политических экспериментов…

Это прозвучал обрывок фразы из длинного, наверное, монолога жены, просочился в сознание. Очевидно, Валентина рассуждала об эквадорской политике.

— Ну, рабство там все-таки было, — возражаю я, впрочем, весьма вяло. Все это говорилось уже не раз, и не об этом хочется думать. Под нами, совсем близко, кажется, всего в двух-трех километрах ползут округлые замшевые горы, изредка прорезанные речками. Не видно ни дорог, ни лесов, ни снега.

— Папа, почему там нет снега? — спрашивает Маша, подслушав мои мысли.

— Тропики, жарко…

Почему-то я вспоминаю о новой кожаной куртке, отданной в Москве за бесценок, вспоминаю с жалостью. Я думаю: «А вдруг мне захочется сходить в горы? Тогда придется покупать такую же куртку. Предупреждал же, зря продаем».

Но в этот момент самолет круто заложил вираж влево, солнце горячей струей полоснуло по нашим лицам, мы потянулись к окошку и вдруг увидели прямо под нами небрежно разбросанную по длинному склону горы кучку серых домиков. Самолет качнулся, приподнял крыло — домики исчезли. Что это было? Пастуший поселок? И вообще, где мы?

— Где мы? — спрашиваю у стюардессы.

Улыбчивая, но заспанная мулатка с алым платочком на плече хлопает глазами — не поняла.

— Дондэ эстамос? — Стократно вызубренный вопрос выговаривается с трудом.

— Бенесюэля, Бенесюэля.

Поворачиваюсь к жене и говорю с видом экскурсовода (в дальних путешествиях гид — моя привычная роль):

— Над Венесуэлой летим.

Жена и стюардесса одновременно кивают. «Венесуэла, Венесуэла», — думаю я и впадаю в мечтательность. Все мои ассоциации, связанные с этой землей, — фотография одной потрясающей красавицы, ставшей как-то не очень давно Мисс Мира. Но вспомнить ее лицо никак не удается — все Мисс Мира похожи друг на друга как родные сестры, известный факт.

Мы обожаем обеды в самолетах. Просто поразительно, какие мы глупые, нам всегда кажется, что обед в самолете — бесплатно. Мы никогда не перекусываем в аэропортах — зачем? Все равно скоро принесут в салоне. Я знаю, что примитивный ломтик курицы с горошком, съеденный на высоте десять тысяч метров, обходится нам примерно во столько же, сколько платят за настоящее итальянское куриное жаркое в первоклассном ресторане где-нибудь на Сейшелах. Но об этом хочется забыть: «авиационная» курица с горошком — бесплатно. Невинный самообман.

Пообедав, употребив по два «бесплатных» же стаканчика красного сухого, принимаемся за обсуждение распорядка нашего первого дня на месте. В конце концов побеждает мой план номер три: прилететь, поселиться в отеле и, не переодеваясь, отложив пересмотр вещей и даже душ до вечера, немедленно пойти гулять по городу.

Вскоре объявили о снижении. Не дождавшись, пока мы застегнем ремни, самолет клюнул носом розовую тучку, выпорхнул из нее и подарил пассажирам правого борта великолепный вид на горное ущелье, украшенное петлями блестящих ручьев. То ли снижение шло слишком энергично, то ли горы под нами становились все выше, но, глядя в иллюминатор, можно было подумать, что посадка произойдет как раз на одном из этих ручьев, где-нибудь поближе к овечьим поилкам.

Вдруг картина изменилась: горы словно провалились в бездну и открылась глубокая темно-зеленая долина, исполосованная дорогами, заляпанная многоугольниками жилых районов, хрустальными осколками теплиц и прочими признаками развитой цивилизации. Притормозив, мы опустились еще ниже — и все засияло, заискрилось, ожило. После двухчасового горного пейзажа мелькающие под нами стеклянные пирамиды домов показались небоскребами Манхэттена. Цивилизейшн, цивилизейшн! Восторг, ура, не Куба!

Жена радостно комментировала свои впечатления, тяжелые камни валились с наших душ — цивилизация, красота, надежда… Мы летели над парками и стадионом на высоте не более трехсот метров: травяные лужайки казались удивительно гладкими, серые бетонные дорожки — удивительно чистыми.

Я люблю смотреть посадку, люблю переживать миг первого касания земли, и в такую минуту мне все равно, где я, сознание заполняется одной-единственной, но громадной мыслью — я далеко, уже далеко! Это чрезвычайно важно для меня, хоть я и не смогу толком объяснить почему.

Кубинский летчик, очевидно очень хорошо усвоивший советскую школу пилотирования советских же судов, приземлил нас так мягко и нежно, будто вез нитроглицерин. Самолет побежал по новенькой черной дорожке, зарычал, затрепетал крылом.

— Нужно выйти первыми, — неожиданно заявляет Валентина.

— Зачем?

— Багаж получать.

Я не улавливаю связи между получением багажа и необходимостью выйти первыми: самолет полупустой, толкучки не ожидается, к тому же мы — единственные русские на весь салон. Остальных русских (большинство) поглотили Канарские острова, а нескольких несчастных съела Куба. Не обращая внимания на уговоры стюардессы, мы покидаем наши уставшие кресла и перебираемся поближе к выходу.

Вскоре подали трап. Я устремляюсь вперед, соскальзываю на землю, ноги гнутся плохо.

— Не жарко, — говорит жена.

«Не холодно», — думаю я.

Все вокруг нравится мне с первого взгляда. Я глубоко вдыхаю свежий воздух, стекающий с длинной горбатой горы. Новые запахи, тропическая эйфория.

Мое настроение поднимается на еще большую высоту при виде местной таможни. Ужас и содрогание при воспоминании о таможне кубинской еще живы в нас, но здесь, в Эквадоре, — свобода. Никому не приходит в голову рыться в наших сумках, благообразный паренек в полувоенной форме улыбается на все тридцать три, едва нас завидев. У меня в голове мелькает подозрение, что его улыбка слетит в один миг, как только он развернет наши советские паспорта, но я ошибаюсь. Едва скользнув взглядом по красным книжечкам, паренек тут же причислил нас к разряду «желательных туристов», которым положена максимальная виза, и заулыбался еще радостнее.

Непонятно почему, но Эквадор, в отличие от других латиноамериканских стран, относится к российским гражданам очень дружественно. Ни разу за годы жизни в этой стране я не сталкивался ни с какими негативными проявлениями, причиной которых было бы мое гражданство. Наоборот, у местных жителей Россия прочно ассоциируется с Европой, а значит — с богатой жизнью и с Горбачевым (Ельцин им до сих пор неизвестен и, вероятно, не будет уже известен никогда), а Горбачев для них — символ еще более богатой жизни. Именно так большинство эквадорцев понимают наши реформы.

— Уотс зэ перпэз ов йо визит? — спрашивает таможенник (он же и пограничник).

— Тоуризм, — отвечаю.

— Фор хау лон?

— Три манс! Три! — Мы с женой счастливо показываем ему каждый по три пальца.

Паренек кивает, смеется, шлепает штампики. «Все, визы продлевать не придется» — еще один маленький камешек падает вниз.

— Уэлкам!

Благодарим, тащим сумки, спотыкаемся. Нас встречает носильщик с огромной решетчатой телегой. Грузимся, я бегу к обменке (обменные пункты, как бы их ни маскировали и ни прятали в закутках, всегда бросаются в глаза первыми). Курс — один к трем тысячам двести. Меняю полтинник. За это время носильщик проехал целых пятнадцать шагов. Больше и не требуется, такси ждет у самого выхода. Мы почему-то спешим. Нет, скорее это я спешу и невольно подгоняю остальных. Куда я спешу? Сам не знаю.

Из текстов, обнаруженных в Интернете, мне уже известен отель, в котором мы поселимся, — это «Алстон». Очень пристойное заведение для туристов со скромными возможностями, но приличными запросами. Так было написано в текстах, так оказалось и на деле. И еще: я знал, во что обойдется такси — в четыре тысячи. Я знал многое, и это позволяло мне выдать себя за старого посетителя, не новичка.

Мы едем, крутим-вертим головами. Ничего впечатляющего пока не заметно, домики как домики — не бедные и не богатые, но дорога хорошая, без заплат, машина такси совсем новая, по пути встречается множество кафе и ресторанчиков, первые этажи почти во всех зданиях — магазины. Я всматриваюсь в людей. Они кажутся мне слишком маленькими, простоватыми, смуглыми, очень похожими на малайцев, только глаза не раскосые. Впрочем, мы мчимся так быстро, что нельзя относиться серьезно ко всему увиденному. В далеких поездках у нас выработалась привычка к неторопливому и подробному наблюдению. Время для этого есть, у нас много времени, очень много.

«Алстон» — отель на улице Хуан-Мера. С улицы кажется, что это просто не очень большой двухэтажный розовый дом. Но за домом прячутся двор, и еще один дом, и множество построек. Около полусотни номеров, двадцать пять долларов за номер. Никто, конечно, не помог нам затащить сумки, которых набралось целых пять. Неудивительно — у отеля нет «звездочек». Но зато нет и глупой необходимости заполнять мелким почерком кипу никому не нужных бумажек. Я криво расписываюсь в толстом журнале напротив моей неверно написанной фамилии, оплачиваю за пять дней вперед, и нас ведут по коридору во дворик, а оттуда — в номер на первом этаже.

Итак, мы поселились. Прежде всего я достаю деньги, солидную пачечку, с помощью перочинного ножика поддеваю приклеенный к полу красный палас, укладываю там наш капитал и придавливаю его сверху широкой ножкой кровати. Прекрасный получился сейф. Я всегда делаю что-нибудь подобное. В крайнем случае, засовываю деньги в кресло или лучше в телевизор.

Кстати о сейфах. В Сингапуре был такой глупый случай: в «Кингс-отеле» в номере люкс стоял сейф для личного пользования, очень красивый, похожий на маленький холодильничек, с кнопочками, с дисплейчиком. Я попробовал его приподнять — килограммов сто, наверное! Тогда я решил положить деньги под сейф. Я ведь русский человек, а разве русский человек может доверять сейфам, которые с дисплейчиками? Вот под сейфом искать не станут, решил я и наклонил «холодильничек», совсем немножко наклонил, на несколько градусов, но этого оказалось достаточно — сейф завыл, как тысяча пожарных машин. Звук влетал в голову и превращал ее в резиновый шар. Я рванулся к розетке, выдернул вилку, но это не помогло — сейф работал на аккумуляторах! Смешно.

Правда, сейчас такой сейф можно купить в десятке магазинов Москвы, но тогда мы никак не ожидали подобной подлости. Причем служащие отеля делали вид, что ничего не слышат, — очевидно, не впервой. Так и провизжала эта железка все положенные десять минут, после чего у меня весь вечер болела голова, а деньги я все-таки спрятал в диване.

Как и предполагалось (точнее, было смутное ощущение, основанное на большом опыте), Валентина отказалась от прогулок по городу, сославшись на измученность (ее словечко). Ужинать никто не хотел, так что выманить Валентину на улицу под предлогом посиделки в кафе тоже не представлялось возможным. Короче говоря, нам с Машей ничего не оставалось делать, как переодеться (тоже в нарушение планов) и выйти на прогулку одним, без мамы.

Маше уже тринадцать, она почти москвичка, то есть в Москве говорит совершенно по-московски, но стоит ей уехать, как сам собой возвращается к ней ее «исконный» южнороссийский говор — слова как-то незаметно вытягиваются, не сминаются на окончаниях, не торопятся. Сейчас лето, июнь — в Москве, разумеется, каникулы. В эквадорских школах, как мне известно, учебный год начинается в октябре, так что у нас целых два или даже два с половиной месяца до того момента, когда придется заниматься беготней со всякими справками и медкомиссией. Эти месяцы нужны нам как воздух — их намечалось истратить на визы, компанию и прочие связанные с этим делом проблемы.

Отель «Алстон» находится в центре туристского района. Туристов здесь много, хотя большинство из них — проездом в Амазонскую сельву или на Галапагосы. Остальных интересует только юг, южная часть Кито.

Кстати, я так и не выяснил, что, собственно, означает название города. По-английски это слово пишется через «q» и «u» и до странности близко глаголу quit — покидать. Кто кого покинул в этих горах и ради кого? Впрочем, слово-то наверняка индейское.

Когда, будучи еще в Москве, я прочел, что Кито живет-поживает на высоте аж две тысячи восемьсот метров, то сначала принял эти цифры за опечатку. Много лет назад я проработал один сезон фотографом-экскурсоводом в Приэльбрусье, раз сорок поднимался на станцию «Мир» — это три тысячи шестьсот. Не очень-то высоко, конечно, но дышалось с трудом, особенно если не сидишь на месте, а бегаешь высунув язык, развлекая сонных с похмелья отдыхающих из солнечного Узбекистана или еще более сонных (по той же причине) — из несолнечной Сибири. Причем станция «Мир» покрыта вечным снегом, и еще на полтора километра вниз — все снег и снег. А здесь, почти на той же высоте, дышать очень легко. Горы вокруг совсем лысые, бурые, ни малейшего признака белизны. И не бывает здесь ни глубоких снегов, ни кровожадных эльбрусских метелей. Число «двадцать два» описывает местный климат как нельзя лучше — двадцать два по Цельсию весной, двадцать два — летом, двадцать два — осенью и так далее. Правда, никакой осени или лета нет вообще.

Хотя, как выяснилось, погода в Кито непредсказуема до такой степени, что может одарить вас неожиданным осенним дождем, стремительно сгущающимся в плотный ноябрьский холод, а на следующее утро вдруг открыться солнечной, пронзительной кавказской весной, полной птиц и цветов. За одну неделю побываешь и в осени, и в весне, и в лете, причем в любой комбинации, вот только зима не наступает никогда. За исключением одного дня, но об этом позже.

А сегодня под быстро темнеющим небом я гуляю с Машей по запутанным улочкам. И непонятно, пока не прочтешь вывески, что это за домики с оранжереями, палисадниками, занавесочками, коваными железными заборчиками, полукруглыми калиточками. Так и ждешь, что выглянет из окошка розовощекая бабуся с большой чашкой чая в руке. Но в домиках никто не живет, все это офисы, офисы, офисы. В основном, разумеется, туристические, в соответствии с районом.

Мы петляли без цели, сворачивали с одной улочки на другую, прислушивались к смешному испанскому говору прохожих, а самым ярким впечатлением того вечера оказалось индейское кафе-столовая, как мы назвали про себя это заведение. Темно-зеленое деревянное строение, длинное и низкое, без дверей, с открытым проемом. Внутри — такие же длинные столы с лавками вместо стульев. Нет, мы не заходим, мы смотрим и медленно шагаем мимо. И наталкиваемся на отвратительный котел, заполненный серыми вареными хвостами неизвестно каких животных, обрезками кишок, всяким ливером… Все кипит, булькает, распространяя мерзкий запах. Маша смеется, зажимает нос. Проскакиваем. Кошмар! Неужели кто-то будет есть такое, да еще и деньги заплатит?

Кафе, судя по всему, очень рассчитывает на иностранцев. Существуют такие любители все пробовать на своей шкуре, отчаянные головы. Вообще Эквадор — экзотическое место, едут сюда в основном искатели острых ощущений, среди которых каждый второй и есть любитель все пробовать, поэтому, думаю, это смрадное кафе имеет определенный успех. Я же, по слабости нервной системы, хвостов так и не отведал. И слава богу.

Но нас ожидало еще одно развлечение — мы заблудились. Я по-испански — сорок слов, Маша — ни одного. В кармане какая-то мелочь, то есть я вообще не знаю сколько, с усталости перепутал курс доллара и потому как-то неуверен насчет такси. Кроме того, у меня с детства дурной пунктик — никогда ничего не спрашиваю у прохожих, нахожу дорогу сам. В крайнем случае могу обратиться к полицейскому, но полисмены в Кито — большая редкость.

— Это недалеко, — успокаиваю я нас обоих. — Мы гуляли чуть больше часа, бродили кругами, значит, отель где-то рядом.

Заблудились… И вдруг нас накрывает волна смеха. Мы смеемся и не можем остановиться. Действительно, смешно: еще сутки не прошли, как ехали мы на автобусе по Калининскому проспекту, а теперь заблудились на другой стороне планеты в неизвестном нам городе. Но нет худа без добра — выбираясь из переплетения улиц, мы натолкнулись на кондитерский магазин и купили несколько превосходных яблочных пирожных (денег, как ни странно, хватило вполне), два съели сразу же, подумали и купили еще три домой. И вышли на широкую улицу (широкую в сравнение с теми, где домики). Тогда мы еще не знали, что это — лучшая улица города, бесконечно длинная, с красивейшим именем Амазонас. Амазонки — какой поток радужных ассоциаций вызывает это слово…

Но нет, мы пока ничего не знаем, мы просто выходим на уютную улицу, по тротуарам которой маленькими кучками фланируют американцы. Разумеется, среди них есть и австралийцы, и немцы, и кто угодно, и наши тоже, хоть и немного. Но так уж здесь повелось: если три четверти туристов — янки, то и все остальные тоже каким-то образом превращаются в янки.

Мы пошли за туристами и очень скоро вышли на уже знакомую улицу Хуан-Мера. И — о счастье обретенного дома! — вот он наконец-то, отель «Алстон».

Зря это я сказал, что нас ожидало еще одно развлечение, — развлечений в ту ночь было значительно больше. Стоило нам с Машей переступить порог нашего номера, как тут же…

Но все по порядку: мы входим, и на наши головы обрушивается шквал отчаяния и горя. Ну, не то чтобы большого горя, а так, средненького горюшка. И даже не горя вовсе, а скорее обиды. Хотя и не ясно, на кого. Дело в том, что нас обокрали. Валентина — в шоке.

— Обокрали?! — Мое сердце останавливается. Мягко, подобно теплому пластилину, оно отрывается от аорты и скатывается в бездну, к пяткам. По крайней мере, я чувствую именно это. В глазах прыгают яркие зеленые звездочки и зеленые бумажки. Я как бешеный зверь прыгаю на красный палас.

— Нет! Постой! Нет же! Сумки! Сумка! — кричит Валентина.

Я ничего не понимаю. После этого следует набор совершенно бессвязных фраз, и до меня наконец доходит, что пострадал Машин ранец. Он очень кстати валялся здесь же на полу. В него, между книгами, мы положили классный канадский фотоаппарат, CD-плейер «Айва», подарочный, с сингапурской выставки, электронную записную книжку и не менее электронный тестер, причем мой любимый. В Москве все эти вещи были в целости, до «Шереметьева» они доехали тоже, а вот что с ними случилось после — мрак неизвестности. Совершенно невозможно определить, кто же так постарался — наши или их друзья-коллеги кубинцы. Проверить вещи на Кубе мы как-то не додумались.

Конечно, кража средняя, почти мелочная, в общей сумме что-то около пятисот долларов. У других крадут куда поболе. Но с нами это был первый случай. Несмотря на многочисленные вояжи по миру, мы не теряли ничего и не были обворованы даже в Индии.

В общем, мы сидим расстроенные, «как в воду опущенные» — так моя бабушка любила говорить (возможно, она имела в виду утопленников, я не уточнял).

Сидим, с горя жуем обалденные пирожные, запиваем их фантастически вкусным молоком из огромной пластиковой бутыли. Молоко я купил там же, у пироженщиков. Но трапеза не поднимает наше упадочническое настроение. Я пытаюсь обрадовать всех хотя бы тем, что обворовали нас уж точно не в Кито: багаж нам выдали сразу же, прямо на выходе из самолета — просто открыли его брюхо и стали подавать оттуда чемоданы. Кстати, нигде ничего подобного я не видел. Не видел больше и в Кито. Кто знает, почему так угорело спешили грузчики, но пассажиры остались очень довольны.

Чтобы отвлечься от тоски по навсегда утраченной собственности, мы включаем телевизор. С удовольствием обнаруживаю, что каналов никак не меньше пятнадцати, даже больше, но другие плохо настроены. И все на испанском языке. Уверенно понимаю только «буэно» и «грасияс». Правда, я давно убедился, что на этой планете языковых проблем нет, достаточно знать только инглиш. На английском можно говорить и в Центральной Африке. Если вы очень чисто, идеально и классически говорите по-английски, то все различие между Танзанией и штатом Оклахома будет для вас лишь в том, что в первом случае вас понимает каждый двадцатый прохожий, а во втором — каждый пятнадцатый. На практике это все равно.

Мы спим. Какое блаженство — горизонталь! Только просидев восемнадцать часов в самолете, осознаешь, как бесконечно много теряют лошади, которые не умеют спать лежа. А тишина… Ни турбин, ни крикливых испанцев. Ти-ши-на. Страшно подумать: я лежу в комнате с открытым окном, в самом центре полуторамиллионного города, и ничего не слышу, кроме каких-то шорохов. Стоит закрыть глаза, и воображаешь себя в деревне. Или в гостях у рыбаков на озере Маныч (детское воспоминание, сорри). А в окно плещет волна аромата ночных фиалок — прямо у подоконника аккуратненькая грядочка. Прелесть, прелесть… Сплю…

— Что? Кто там? — это я сквозь сон.

Проспал, самое большее, два часа. Снилась всякая глупость, и не вспомнить уже, что именно, главное — голоса. Зовут меня, спрашивают: мол, можно вас на минуточку?

Нет, никто не зовет, все эти голоса прилетают из дворика — наше окно как раз выходит во дворик. Через минуту к голосам прибавляется иллюминация — зажглись сильные лампы. Потом грохочут стальные ворота, и, рыча, фыркая почти по-собачьи, въезжают два широких джипа с брезентовым верхом. Я стою у окошка, смотрю. Джипы невероятно грязные, заляпанные глиной, в них — американцы, глиняные ничуть не меньше своих машин, усталые, замученные, но горластые от избытка здоровья. Явно южане — говорят полукриком, по-особому, сквозь зубы. Из их слов я понимаю, что были они в провинции, попали в ливень, разнесло речку, выбирались напрямик. Чувствуют себя героями двадцатого века, гордятся вмятинами на бортах и царапинами на носах.

Чудесно. Но спать невозможно. Несмотря на утомление, американцы считают своим долгом перебудить весь отель, что им в конце концов удается с полным успехом. Джипы, между прочим, все еще бурчат двигателями, запах фиалок диктаторски подавлен дизелем. Служащие отеля уже не улыбаются — тоже устали, но просить о тишине не смеют: преклонение перед присутствующим янки, равно как и презрение к отсутствующему янки, — типичный недуг Южной Америки.

Но всему есть конец, даже бесцеремонности сверхпредставителей сверхнации. Все отправляются дрыхнуть. А через час или два — всего-то! — засыпаю и я. Чудесно…

Пробуждение оказывается тяжелым — мы промерзли и отсырели под мокрыми одеялами, как беловежские партизаны. На рассвете город накрыло облако, бесшумно пропитавшее своим телом все китийские постели. Проснулись и американцы, которые тотчас занялись любимым делом — баскетболом. Сетки во дворике не было, но баскетфанам она не нужна — был бы оранжевый мячик.

Я лежу, старательно натягиваю на нос тонюсенькое одеяльце и смотрю в окно: мяч прыгает по двору, ударяет в стены, отскакивает от ступеней, забора, труб, скамеек и никак не попадает в окна. Меня интересует только одно: когда же наконец свершится разбивание стекла? По теории вероятности это событие должно произойти с минуты на минуту, но никак не происходит. Ухающие, орущие, по-бычьему топочущие счастливые американцы грохочут своими кроссовками еще не менее получаса, а потом наконец отправляются на веранду, где их ждет практически бесплатный завтрак — яйцо и булочка с чаем. И как можно вырасти такими слонами, питаясь яйцом и булочкой с чаем? Поразительно.

От холода и сырости мы не околели, но почти простудились. Спать вторую ночь в этом подвале я не желал и потому, одевшись и приведя себя в порядок, пошел жаловаться. Впрочем, ругаться не пришлось. Мне сразу же предложили большой номер на втором этаже. Я сбегал по узкой красной лестнице вместе с мальчиком-прислугой, посмотрел вполне хороший номер, светлый и сухой, и с помощью того же мальчика в три захода перетащил вещи.

А в это время маленькая индианка в серой форме сонно, но тщательно мыла грязные джипы из тонкого шланга. И все время, пока мы не вышли в город на променад, кто-нибудь из прислуги занимался джипами. В конце концов вытащили огромный круглый пылесос и принялись драить сиденья и полы. Меня подмывало спросить, сколько стоит такая комплексная чистка автомобилей, но я почему-то не решился.

Мы гуляем по городу. Мы глазеем по сторонам. С роковой неизбежностью нас выносит на главную туристическую улицу — авениду Амазонас. Здесь мы чувствуем себя по-домашнему, мостовая напоминает переулки старой Москвы, Арбат. Молодые тополя, вечно желтеющие и теряющие листву, еще больше «европеизируют» эту улицу. Пять или шесть официантов зазывают прохожих в большое открытое кафе с красными столиками, на бегу суют в руки меню в зеленых папках. Но мы заходим в гамбургерную.

Гамбургерная — это лучший выбор для тех, кто еще не знаком с местной кухней. Глупо заказывать блюдо, не зная, сможешь ли ты проглотить хотя бы кусочек. Например, я наблюдательно замечаю, что в кафе напротив, где толпятся в основном индейцы, только что достали из корзины невероятных размеров бледную жабу. Ей отрезали голову и теперь со знанием дела препарируют. Я едал лягушек — не в Эквадоре, на Кавказе, мы дружили с корейцами. Лягушачье мясо тает во рту и много вкуснее самого лучшего цыпленка, но зачем тревожить Валентину? Она экзотику не любит, она консервативна и брезглива. И к ее большому счастью, совершенно не наблюдательна.

Мы жуем гамбургеры с копченостями, и сквозь стекло я поглядываю на индейцев. Мне известно, что их в Эквадоре несколько племен. В глаза бросаются индианки в мужских шляпах и в расшитых рубахах. Сперва я принял их за цыганок, но очень скоро понял свою ошибку. Нет, это совсем не цыганки, и, что для меня внове, индианки, особенно молодые, выглядят очень чистыми и, если уместно так сказать, цивилизованными.

Белоснежные, расшитые цветным шелком рубашки, длинные черные юбки, водопады золотистых и жемчужных бус, строгие прически, прямой, гордый взгляд — все это, несомненно, признаки людей независимых, уверенных в себе. Приглядевшись к настоящим индейцам, невольно начинаешь уважать их, понимая: эти наряды — не карнавал для туристов, как на Фиджи. Индейцам вовсе нет дела до туристов, они замечают неиндейцев, только когда продают сувениры, у них свой мир, четко расписанный, ясно организованный, отгороженный от нашего и, наверное, по-своему красивый.

Метисы в этом смысле — полная противоположность. Метис — уже не индеец, но и не испанец. Индейская кровь побеждает в нем, ее все больше с каждым новым поколением — кожа все смуглее, волосы все смолянее, глаза-угольки, нос горбинкой. Но именно это не устраивает многих метисов. Они пытаются отречься от своих индейских корней, не признают своего генетического прошлого, комплексуют из-за своей внешности, делают пластические операции, перековывая носы, красятся в рыжий цвет, белят кожу, прикрывают глаза очками. Отсюда — их нервозность, неуверенность в собственных словах и поступках, а вид белого человека вызывает у них такие сложные эмоции, о которых я просто боюсь судить, — для этого нужно быть хотя бы доктором психологии.

Короче говоря, мне нравится смотреть на индейцев, их спокойствие и самодостаточность невольно внушают оптимизм всем окружающим. Хотя и среди них я вижу вырожденцев, опустившихся попрошаек. Но настоящие, «чистые» индейцы отворачиваются от них: лучше не видеть, чем выражать презрение и тем самым унижать себя. Да, дикая гордость целомудренной древности — свойство, почти окончательно утраченное белыми людьми.

Я что-то много философствую. Вероятно, все-таки простудился ночью и, наверное, температурю. Или это акклиматизация. К тому же гамбургеры оказались суховатыми и пересоленными. Надо будет поискать кафе получше.

Валентина решает сделать новую прическу. Вполне логично — новое место, новая, так сказать, жизнь, значит, имидж тоже должен быть новым. Но сначала мы заходим в «Эспираль». Это самый старый торговый центр в Кито, самый главный из крупных. Внутри — действительно спираль: спиральная дорожка бежит от входа до седьмого этажа. Поэтому все здание круглое и напоминает средневековую оборонительную башню, но слишком «располневшую».

Товары меня не интересуют, разве что компьютерные, однако здесь я такого магазина не нахожу. Можно подняться лифтом на самый верх и спускаться оттуда, но мы, тугодумы, не догадываемся и плетемся пешочком. В основном здесь торгуют шмотками, а в этом я разбираюсь так же хорошо, как в японском балете, который никогда не видел. Мне скучно, и Маше тоже, мы заходим с ней в музыкальный отдел, однако и там нет ничего, что привлекло бы внимание.

В самом низу, почти у подземных гаражей — парикмахерская. Два пустых кресла. Мужичок и девушка. Валентина усаживается к девушке, я принимаюсь листать разговорник, и всего через семь или восемь минут нам с девушкой удается понять друг друга. Но уже на девятой минуте, видя, как девушка расчесывает волосы, подготавливая их к стрижке, Валентина, передумав, начинает сбивчиво, в основном жестами, объяснять, что конкретно она имеет в виду под словами «челка вот так» и «на уши вот так», и что значит «открыть здесь» и «прикрыть там», и что такое «выровнять полукругом наискось». Так как в стрижках я понимаю примерно в десять раз меньше, чем в том же японском балете, то подобные объяснения только усложняют дело. На выручку приходит само Провидение: в парикмахерской висит календарь, а на нем — барышня с той самой прической, о которой идет речь.

— Но ты объясни, что вот тут пусть не укорачивает, а срежет дугообразно, — добавила Валентина.

Я перевел: двумя пальцами показал ножницы и сделал ими круг где-то за Валентининым ухом. Чтобы не выглядеть глухонемым идиотом, каждое свое движение я комментировал попугайскими словами «эсо, эсо, эсо». Парикмахерша кивала, хотя явно ровным счетом ничего не поняла. Я вздохнул, уселся на диван, и мы с Машей принялись рассматривать модные журналы.

Отдыхавший, но внимательно следивший за нами мужичок — второй парикмахер — вдруг заявил уверенно и радостно, что мы русские. Я подтвердил, но поддерживать его попытки поговорить о Горбачеве не стал — мне это надоело и в других странах. Тогда мужичок стал рыться в ящике под зеркалом и вытащил оттуда кассету, которую тут же впихнул в магнитофон и включил, страшно довольный и счастливый, как именинник. С этого момента все были вынуждены слушать неведомые мне заунывные арии на русском языке, какие-то декадентские рыдания, не имеющие к русской музыке никакого отношения. Где он раздобыл эту гадость? Какой же болван!

Самое удивительное в этой истории то, что всего через полчаса, когда прическа была закончена, Валентина, придирчиво оглядев себя со всех сторон, осталась довольна. Мы заплатили три с половиной доллара и ушли, а дешевый магнитофон продолжал рыдать на русском языке.

Выйдя из «Эспирали», мы купили в будочке с фруктами по яблоку и пошли смотреть индейские домотканые товары. Два торговца, явно конкурирующих, расположились на противоположных сторонах улицы и предлагали каждый сотню свитеров, сотню пончо, сотню ковриков и еще сотню всякой мелочи вроде сумочек, поясов, шляп и шарфов. Все — из ламы. Живых лам я пока не видел, но хорошо знал, что в индейских деревнях их должны быть целые стада. А так как для меня что лама, что баран — все едино, то изделия из этих микроверблюдов меня заинтересовали мало.

Кроме одной вещицы, которая оказалась копией старинной индейской картины, причем таких копий американцы увезли в Штаты не одну тысячу штук. Вещица эта — панно из грубой, плотной, до твердости сплетенной шерсти. На панно изображены сидящие у костра индейские женщины, все в шляпах. Женщины сидят в свободных позах, но лиц не видно. Странно, однако эти примитивные угловатые линии, резкие лубочные цвета и лаконичные детали передают именно то впечатление, которое производят на иностранцев коренные жители этой страны: свобода, твердость, уверенность, и при этом — отвернутые от чужаков лица.

Мы прошли пару кварталов вниз, я купил бутылку «Сэвен ап», ни на что не похожую — чрезмерно длинное стеклянное сооружение с пупырышками и округлыми выпуклостями. Опустошив необычную тару, я опустил ее в проволочную корзинку, привязанную к столбу в метре над землей.

Дальше происходит марсианская сцена: торговка напитками спешно выбирается из своей будочки и, бормоча что-то себе под нос, деловито вынимает бутылку из корзины, а затем аккуратно кладет ее в ящик. Я ничего не понимаю. Может, корзина предназначена не для мусора, а для чего-то еще? Мы идем дальше, соображаем, но ответа не находим. Побродив, снова покупаем бутылку воды (загадка не дает мне покоя). На этот раз в бутылку нам кидают две трубочки — пьем через трубочки (бутылка слишком большая, в одиночку не выпьешь). Не переставая пить, я отхожу от будочки шагов на пять, но торговец тут же выскакивает наружу, как чертик из коробочки, и с извинениями пытается мне что-то объяснить, умоляюще (мне показалось, он едва сдерживал слезы) глядя на бутылку. Приходится вернуть ему сокровище. Он кланяется, будто я дал ему десять долларов вместо одного.

«Они их сдают! — осеняет меня. — Они, наверное, обязаны сдавать бутылки, иначе у них будет что-то не так».

О, как я был прав! Не просто «что-то не так», а нечто, не объяснимое никакой логикой. Сама бутылка, пустая, в то время стоила тысячу. Напиток в ней — две тысячи. Замечательно. Где-нибудь в магазинчике я даю три тысячи и пытаюсь унести и напиток, и бутылку. Но не тут-то было: мне возвращают «лишнюю» тысячу и просят выпить тут же, на месте. Я пускаюсь в объяснения, но без всякого успеха — меня начинают уговаривать уже не только продавцы, но и покупатели. Делать нечего, и я пью. Бог с ними, в самом деле. Интерес к моей персоне исчезает моментально — сеньор все понял, сеньор хороший, он больше не будет. Я прихожу к выводу, что это национальная традиция торговли напитками, и в конце концов прекращаю покупать воду в стеклянной таре, даже если мучит жажда, — лучше пройти несколько кварталов и купить банку пива или пластиковый пузырек с минералкой, чем пить из «священной» бутылки.

По Амазонас то и дело ползают автобусы. Они осторожничают, едут медленно, остановки — каждые сто метров. Все автобусы в Кито частные. В основном они принадлежат как раз тем ребятам, которые сидят за рулем. По сути это и не автобусы вовсе, а маршрутные такси, и стоит лишь едва заметно махнуть рукой, как многотонная коробка с полусотней пассажиров послушно останавливается где бы то ни было ради еще одной тысячи. Автобусный бизнес — в состоянии вечной внутренней борьбы и жестокой конкуренции, в чем я не раз убеждался в дальнейшем.

Мы садимся в автобус, показавшийся нам почти туристическим, устраиваемся на задних сиденьях и едем куда глаза глядят. Это один из моих способов знакомства с городами — ехать вперед неведомо куда. Без карт, без гида, без ясной цели. Городской автобус, за редчайшим исключением, круговертит по сложной траектории, возвращаясь через час или полтора на то же место, где вы в него сели. Таким образом, получается прекрасная обзорная экскурсия, ошеломительно дешевая. Вы можете любоваться и видами из окна, и типажами в салоне, постоянно сменяющими один другого. За час с небольшим вы получаете столько фактической и эстетической информации, сколько вам не даст ни один, пусть даже самый талантливый экскурсовод.

Но на этот раз нам повезло несказанно. Мой метод сработал на все сто — автобус оказался пригородным. Мало того, он шел в то самое место, которое, как Мекку, посещают практически все туристы — в Сэнтро-дэль-Мундо. То есть в Центр Мира.

Увы, ура-патриотизм — душевная болезнь, присущая не только гигантам вроде России, Штатов и Китая. Даже малыш Эквадор подхватил эту прилипчивую заразу. Исходя из названия страны, которое в буквальном переводе означает, как нетрудно догадаться, просто экватор, отцы-основатели решили, что им принадлежит право считать их государство центром этого самого экватора. А так как экватор, по определению, делит Землю на две равные половины, то и выходит, что государство Эквадор — центр мира. В качестве неоспоримого доказательства чуть позже был возведен монумент, представляющий собой высокую подставку с размещенным на ней шаром. Подставку водрузили на условной линии экватора и объявили Пупом Земли, по степени важности поместив ее в один ряд с обоими полюсами, Северным и Южным. Нет, пожалуй, все-таки повыше полюсов.

Идея эта, разумеется, всем пришлась по вкусу. Переубедить современного эквадорца в его параноидальном заблуждении не представляется возможным. Больше того, многие из них искренне верят, что американцы приезжают в их страну исключительно для того, чтобы благоговейно потоптаться около подставки с шариком и купить ее уменьшенную — трехдюймовую — каменную копию. Блаженны, как говорится, верующие. Но, честно говоря, трудно удержаться от иронии, когда встречаешь напоминания об этом анекдоте на каждом шагу. Даже такая превосходная газета, как «Комерсио», своей эмблемой избрала распиленный по центру земной шар, причем в центре распила конечно же Эквадор.

А мы все едем и едем. А вокруг все улицы и улицы. Выехали на широкий проспект, нырнули под мост, вокруг — здания в три-четыре этажа. Если не присматриваться к деталям, то можно принять этот район Кито, например, за Ростов, или Ставрополь, или Воронеж, или Курск. Ничего примечательного, разве что по мелочам.

Но вот мы выкатываемся на трассу: шесть рядов, новенькая, чистенькая — значит, частненькая. И точно — пост оплаты. Игрушечный шлагбаум останавливает наш автобус напротив будочки. Деньги берет мужичок, берет не глядя и не считая и так же не считая сыплет в руку водителя сдачу. Мы пересекаем желтую полоску и въезжаем в провинцию Пичинча.

Автобус петляет по пригородным поселкам, ныряет в какие-то глубины, взбирается на крутые подъемы. Поселки ничем не отличаются от периферийных районов столицы. В них, видимо, так же, как и в подмосковных городах, живут столичные работники. Здесь они спят.

В Центре Мира мы вышли на несколько минут, до следующего автобуса (наш автобус уехал на обед). Захотелось пройтись, размяться. Подставка с шариком нас не волновала. Куда больше интересен базар для туристов. Разумеется, мы ничего не покупаем — во-первых, нам не надо, а во-вторых, здесь завышенные цены. Да и качество товаров низкое, тяп-ляп. Туристу, конечно, и так сойдет. Впрочем, американцы тоже не болваны, покупают мало, больше глазеют. Их нисколько не смущает приставучесть продавцов, они спокойно, с добродушными улыбочками выслушивают англо-индейское лепетание разодетых в рубахи индианок. И вертят в руках статуэточки, ремешочки, кошелечки. Вертят, мнут, царапают ногтями и… ничего не покупают.

А я в это время наблюдаю сценку: бездомная черная псина лижет поливочный кран на клумбе. Жарко. Рядом сидит индейская детвора, все очень маленькие, года по два или три. Они смотрят на пса. Наконец старший пацан не выдерживает, потягивается, кряхтит (очевидно, подражая взрослым), поднимается и, покачиваясь из стороны в сторону, подходит к собаке. Та отскакивает. Парнишка долго ждет ее возвращения. Она осторожно подкрадывается поближе. Тогда малыш крутит ручку крана, вода наполняет ямку, течет по земле ручейком. Достаточно, кран завернут. Но малыш не отходит ни на шаг — он добивается понимания. Псина вынуждена подойти еще ближе. В конце концов собака пьет воду у самых его ног. Малыш торжествует.

Мы едем обратно, всю дорогу говорим о делах: о визах и адвокатах. Я увлекаюсь этой темой и почти не смотрю по сторонам. Вскоре мы сходимся на том, что неплохо бы перекусить. Но только не гамбургерами.

Неподалеку от гамбургерной, на авеню Колон (по-русски говоря, улица Колумба), сразу за магазином подержанных автомобилей, находим кафе с алмуэрзо.

Что такое алмуэрзо? В переводе — просто обед. Но на самом деле это предмет, достойный изумления. Дело в том, что алмуэрзо традиционно очень дешев, до такой степени, что остается только удивляться. В центре Кито в то время, когда курс доллара был три шестьсот, приличный алмуэрзо стоил всего пять тысяч, то есть один доллар тридцать восемь центов. В такой алмуэрзо входит большая тарелка наваристого мясного супа, необъятная порция ребрышек или курятины (курятины хоть и не много, но зато гора риса, отварные бобы, какие-то овощи, зелень, приправы, подлива и прочее), маленькое пирожное или желе, стакан натурального (без воды) фруктового сока. Еще подают вазочки с острым луковым соусом. А также салфетки и настоящие, не алюминиевые ножи, вилки и ложки. Если съесть весь алмуэрзо, то можно надорвать желудок. Уплетая подобные обеды, я иногда вспоминал, что один лишь стакан такого же сока в Сингапуре оценивается в четыре местных доллара, то есть в три «зеленых», а в Москве стакан только что выдавленного сока папайи доступен исключительно богачам.

Правда, не во всякое кафе, где на двери написано «алмуэрзо», следует входить. Есть в городе такие забегаловки, где готовят мало, клиентов тоже мало, и там вполне могут подсунуть вчерашнее. Большое кафе — гарантия, что все свежее. Получить доказательство свежести очень просто — в больших кафе алмуэрзо дают только до трех дня, после чего дешевые блюда заканчиваются и вам предложат обеды от пяти долларов и выше.

Исключение в основном составляют китайские кафе, где ассортимент никак не меняется в течение суток. В недорогих китайских кафе порции вдвое больше, чем в обычных кафе-алмуэрзо, но вкусными эти блюда не назовешь. Я думаю, все дело в том, что китайцам пришлось долго подгонять свою мудреную кухню под местные запросы и привычки. В результате таких упрощений и выхолащиваний китайская стряпня сильно проигрывает традиционной европейской и оригинальной индейской. Но в хороших ресторанах китайцы готовят по-настоящему, разве что исключают из меню наиболее неприемлемое, совсем уж непонятное местному населению.

В том кафе, куда мы зашли пообедать, хозяин оказался настоящим индусом, не индейцем. Толстый, добродушный, исполненный счастья при виде всякого входящего в его заведение посетителя. Он подскочил к нашему столику и сам предложил алмуэрзо, стараясь привлечь нас именно дешевизной, повторив несколько раз волшебную фразу «синко миль» — пять тысяч.

Разговорник я забыл в отеле, но индус затараторил по-английски. Он размахивал руками и кричал через весь зал своим официантам, а жующая ребрышки публика оборачивалась. Нас обслужили в два счета, но мы неожиданно (для официантов) попросили хлеба. Наивное желание: хлеба в кафе-алмуэрзо никогда не держат. Но индус распорядился и на этот счет, и мальчишка из обслуги выбежал на улицу. Позже я понял, что до ближайшей булочной он пробежал несколько кварталов. Не велик подвиг, конечно, но все-таки. Тем более что за обед мы заплатили ровно пятнадцать тысяч, три по пять, а «на чай» с нас не взяли ничего, кроме сэнк ю вери мач.

Вяло прогуливаясь после обеда, я вспомнил, что хорошо бы обменять долларов пятьдесят на всякий случай — наличность в кармане уменьшилась до неприличных размеров. В этот момент в мои уши влетел трескучий душераздирающий вопль:

— Лотэр-ри-и-и-йя!!! Фуэга манья-а-ана!!!

Крошечная старушенция в шляпе, с головы до ног обмотанная платками, визжала препротивнейшим голосом на всю улицу, предлагая лотерейные билеты.

«Фуэга маньяна» — искаженное выражение «играет завтра». Эквадорская лотерея — это квадратик металлизированного картона, покрытый разноцветными рисунками и посулами миллионов. Очевидно, лотерея электронная, ее результаты публикуются в вечерних выпусках газет ежедневно, ежедневно же проходят и тиражи. Выигрышей, как я понял, очень мало, но деньги обещаются очень большие, вплоть до миллиарда (не долларов, конечно).

Очень скоро мы убедились, что торговля лотерейными билетами находится целиком в руках индейцев. Не знаю, можно ли в этом случае говорить о мафии, но вполне вероятно, что нечто подобное здесь есть. Однако самое примечательное в лотерейном бизнесе — голоса торговцев. Если подойти к этой индианке и спокойно спросить ее о чем-либо, касающемся хотя бы той же лотереи, она ответит вам обыкновенным женским голосом. Но стоит ей закричать «лотэрия, фуэга маньяна», как вашу душу наполнит отвращение и вам неудержимо захочется заткнуть уши. Слезливый, ноющий, скрипучий вопль! Очевидно, вопль этот в индейской среде считается профессиональным, так как подражают ему все торговцы билетами без исключения, и старые и молодые, и даже пятилетняя девочка заголосит так противно, что вы поразитесь и не поверите ни своим глазам, ни своим ушам.

Еще один нервно-паралитический звук издают игральные автоматы.

В Кито много китайцев-бизнесменов. Кроме кафе и ресторанов нетрудно найти китайские магазины, торгующие в основном китайскими же товарами, то есть всем, чем угодно, от авторучек до холодильников. Китайцы, как правило, живут огромными кланами и, видимо, поэтому никогда не бывают в убытке, перебрасывая капитал внутри клана с одного дела на другое. И в некий прекрасный день они привезли откуда-то как минимум сотню подержанных автоматов — красных шкафов, наполненных мягкими пестрыми игрушками. Всего за тысячу можно попытать счастья и выудить плюшевого цыпленка или крокодильчика.

Все бы ничего, но автоматы непрерывно извергают музыку. Если это можно назвать музыкой. «Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля, ля-ля». Безостановочно, громко, навязчиво, с деланной веселостью и дешевым задором. Весь центр города — в автоматах. На каждом углу, в каждом сколько-нибудь притягательном магазине, почти во всех кафе: «Тра-ля-ля-ля». Бесконечно. И у всех автоматов мелодия одна и та же, ни намека на разнообразие.

Что интересно, немало находится китийцев, желающих поиграть. Однажды я наблюдал, как кучка заливавшихся хохотом официантов вытащила-таки нечто, отдаленно напоминающее петуха. Радости не было берегов. Даже кухрабочие убежали от своих адовых печей и лапали жирными руками несчастную игрушку, расплываясь в идиотских улыбках. После чего в автомат посыпался целый дождь монет, который, впрочем, очень скоро прекратился — игрушки стояли насмерть. Кухрабочие позорно отступили, у официантов кончились монеты, но уже гаснущая радость вспыхивала то и дело, когда кто-то из них в сотый раз напоминал остальным, как ловко они прокатили автомат, выудив из него такую большую игрушку. Позже я видел этого плюшевого петуха, гордо стоявшего на прилавке кафе в напоминание о великолепной победе над электроникой.

Сукры — эквадорские деньги — названы в честь некоего Сукрэ, то ли генерала, то ли маршала, мне не удалось выяснить, хотя позже я видел его портреты в художественном музее. Счет давно уже ведется на тысячи, как это однажды было и в Москве, где надолго забыли слово «копейка». Сумма менее ста сукров — чистая абстракция, а сотня чаще всего — это фантастически затертая бумажка, свернутая в трубочку. Сворачивают эти трубочки кондукторы городских автобусов. Восемьсот сукров — типовая плата за проезд — это восемь бумажек, склеенных временем. Их никто уже не разворачивает и не распрямляет, их так и используют склеенными.

Тысяча — тоже очень универсальная бумажка, зеленая, яркая, симпатичная. Она здесь — символ округления цен. Если мелочный товар оценивается от шестисот до тысячи двухсот сукров, то очень велика вероятность, что на самом деле цена этому товару будет именно тысяча. Почему? Очевидно, по привычке. Точнее, из удобства.

Например, гуляете вы по Старому городу, решаете купить яблочко у разносчика. Спрашиваете:

— Куанто квэста (сколько стоит)?

— Миль (тысяча).

Апельсиновый напиток «Тампико» — основной местный утолитель жажды — наливается в странные баклажечки, которые прекрасно идут «пор миль», то есть по тысяче.

Нужна ли вам зубная щетка, или пакетик с лезвиями, или шнурок на кроссовке порвался, или же вы рискуете отдать свои туфли на растерзание чистильщику — все это миль! Если, конечно, вас не заносит в дорогие кварталы. Там цены с неровными краями, как колюще-режущие предметы, запрещенные к перевозке без чехлов. Чехол же — это ваш бумажник. В Кито я не ношу бумажника, в моем кармане немного железа и несколько купюр «пор миль» — по тысяче.

Аэропортовская обменка была откровенно грабительской, как и все в аэропортах, — нас нагрели на четыреста сукров на каждом долларе. Настоящий курс знают только в обменных пунктах на Амазонас. Курс этот, как и в Москве, плавает ежедневно, нередко его уносит в ту или иную сторону по два раза на дню. Но бывают и такие периоды, когда по команде сверху доллар стоит подобно стоп-кадру на видеомагнитофоне — подергивается, рябит, но не движется с места. Правда, команда не срабатывает более чем на неделю (иначе пленка протрется), после чего следует вполне естественный прыжок вверх, а еще через пару дней маленькая финансовая бурька успокаивается и падение сукра продолжается по вялотекущей наклонной траектории.

Инфляции накапывает примерно тридцать процентов в год, что для Эквадора очень хорошо, ибо здесь помнят времена, когда и в десять раз более стремительные обвалы воспринимались как норма, с которой приходилось жить годами.

Самая красивая обменка на Амазонас — в полумиле от отеля «Колон», напротив большого черного банковского здания. Здесь несколько касс, быстро работающий вежливый персонал, крутая охрана и, главное, высокий курс. В этой обменке почти сто процентов посетителей — туристы. Все ведут себя тихо, выстаивают молча, передвигаются крошечными шажками, как племянники на похоронах дядюшки-миллионера за час до чтения завещания.

Охрана — это отдельная тема, неоспоримая достопримечательность города Кито. В отличие от подавляющего большинства столиц мира, в которых главное лицо на улице — полицейский, Кито отдан на откуп нескольким охранным корпорациям, наводняющим город парнями в самодельных формах, с обязательными пуленепробиваемыми жилетами и с ужасающего вида гладкоствольными обрезами в руках. Восьмой калибр в большом почете. Парни, по всему видно, деревенские, обращаются с оружием крайне небрежно, обрезы не имеют никакого намека на предохранители, и можно только пожимать плечами, почему никого так и не подстрелили на улице по чистой случайности, просто «путем непреднамеренного выстрела», как записал бы следователь. Будь ты хоть трус, хоть отчаянный смельчак, но, проходя мимо направленных на тебя взведенных обрезов, нет-нет да и задумаешься о бренности незащищенного бронежилетом бытия.

Охранять обменные пункты, банки и магазины — дело святое, спору нет. Но охранять пустое место — такое я увидел только в Кито. Охранники, которых здесь красиво называют «гуардиа», сидят в похожих на наши сельские туалеты будочках день-деньской и ночь-ночную. Будочки расположены повсюду, расстояние между ними — не более сотни метров.

Иначе говоря, если вы увидели будочку гуардии, то знайте, что в радиусе ста метров от нее, где-нибудь за домами или в следующем переулке, найдется еще одна такая же будочка. Как правило, охранники — молодые ребята. Не ясно, что с ними делают, когда они стареют. В пору расцвета экономики охранники плодятся, как рыжики после дождя, будочки строятся одна около другой, племя охранников растет и ширится. В дни торговых печалей и запустения пустеют и будочки, парней увольняют пачками, и выбитые стекла безжизненных охранных постов предстают перед взорами горожан как свидетельства очередного кризиса.

Настоящих, то есть кадровых, полицейских можно видеть большей частью в парках по вечерам, где они деловито разъезжают на черных чешских мотоциклах. Иногда появляется и полицейский всадник на пегом раскормленном коне. На крайнем юге, то есть в Старом городе, в бедняцких районах, я ни разу не встретил ни единого стража в погонах. Но и охранников с обрезами там тоже нужно искать днем с огнем. И выходит, что чем больше скученность населения, чем более криминальным считается квартал, тем меньше там охранителей порядка и законности. Впрочем, криминальность Кито преувеличена справочниками примерно на тысячу процентов. Гораздо ярче проявляется как раз противоположная сторона характера китийцев, которую мягко можно назвать осторожностью, хотя на первый взгляд (непосвященного человека) она больше напоминает обыкновенную трусость.

Китийцы не любят напряжения и боятся всякого насилия. Внешне это проявляется прежде всего в заборах и предупредительных надписях на окнах.

Заборы частных домов обычно каменные или кирпичные, высокие, через них не заглянешь во двор, даже если подпрыгнешь. А по всему верху забора — битые бутылки, реже — колючая проволока. Бутылки и просто куски «художественно» колотого стекла, вмурованные в бетон, — украшение тысяч и тысяч китийских заборов. Разумеется, стекло — это скорее психологическая защита, чем физическая. Вероятно, живущим за такими заборами людям приятно тешить себя иллюзией, что кусочки кока-коловской бутылочки спасут их от вторжения выдуманных ими же убийц и воров.

Еще лучше, если на улице, где-нибудь поблизости, день и ночь сидят в своих фанерных домиках охранники-гуардиа. Кто позажиточней, побогаче, тот вообще поселяет охранника в своем дворе, причем устанавливает там будочку, точь-в-точь как на улице — фантазией здесь не богаты. И ходит этот охранник, словно собака на цепи. Нет, без цепи ходит, но все равно вместо собаки. Одна ему отрада — поболтать с прислугой.

Прислуга — это, как правило, деревенская девчонка, со временем вырастающая в деревенскую тетушку. В хороших домах ей шьют специальную форму, розовую или голубую, чтобы, не дай бог, кто-нибудь из гостей или соседей не принял ее за родственницу.

Зарплата уличного охранника что-то около двухсот долларов. Немало и тех, кто соглашается на полторы сотни в месяц. Прислуга получает в тех же пределах. То есть любой финансово крепкий дом вполне может позволить себе и то и другое без видимых трудностей для семейного бюджета. Дешево, но впечатляет — личный телохранитель и личная горничная. Хозяева таких слуг, наверное, чувствуют себя испанскими князьями и грандами.

На следующий день — продолжение прогулки. Пока мы ощущаем себя обыкновенными туристами, хотя наша цель и потому наш угол зрения на окружающее пространство не совпадает с туристическим. Например, нам как-то безразличны достопримечательности и памятники. Все это оставлено до поры. А сейчас мы заняты разведкой. В какой-то степени мы действительно чувствуем себя разведчиками. Объект разведки — весь Эквадор, и особенно — его столица.

Ура! Мы наталкиваемся на «Кей-эф-си» — нашу любимую закусочную фирму. Я «распробовал» ее еще в Сингапуре. Перепробовав с десяток кухонь, выбросив на ветер энную сумму, в конце концов я вычислил, что вкуснее и питательнее, чем «Кей-эф-си», ничего нет, если ограничиться пятеркой на обед. Впрочем, пятерка — это слишком роскошно. В Сингапуре вполне можно обойтись и тремя долларами. В Эквадоре — примерно то же самое, разве что процентов на двадцать — тридцать дешевле. Но готовят значительно хуже.

Правда, прочие недорогие кафе-закусочные тем более не радуют изысканностью блюд. Позже мы найдем что-нибудь получше, а пока главное — быть спокойными за свои желудки, равно как и за кошельки: чередуя «Кей-эф-си» с хорошим алмуэрзо, никогда не будешь голоден, никогда не заболеешь язвой и никогда не потратишь лишних денег.

После обеда гуляем в парке. Удивляет полное отсутствие аттракционов — просто деревья, лужайки, дорожки. Много отдыхающих — лежат на травке, закусывают из пакетиков. Я замечаю, что в парк некоторые надевают спортивную форму, приносят с собой мячи, ракетки и прочую полуспортивную ерунду вплоть до скакалок. Развлекаются и с собаками, хотя собачники большей частью собираются в «своем», особом углу парка.

Отдельный рай здесь для роллеров. Три бетонные площадки с самыми разнообразными выкрутасами, есть даже настоящая труба. Тут же можно взять напрокат роликовые коньки — десять тысяч в час. Чтобы выглядеть роллером, нужно сшить немыслимой ширины и длины штаны асфальтового цвета, у которых складки, идущие вниз, начинаются прямо от пояса. Я думаю, что в развернутом виде такие штаны не меньше трех метров в длину и как минимум метр в ширину. Если у вас есть такие штаны и фирменные (не китайские) роликовые коньки, то, даже не научившись на них стоять, вы все равно уже роллер. Стоять — не проблема. Проблема — прыгать.

Сотня роллеров непрестанно прыгает в бетонном желобе, особо рискованные прыжки могут награждаться аплодисментами, хотя такое случается очень редко. Здесь видели все, сюда время от времени заглядывают местные таланты, ассы каучукового колесика, чтобы потрясти роллерный мир. Нам повезло: как раз один такой супермастер резвился в длинном желобе. Надо отдать ему должное — он действительно подлетал так высоко, что в случае неудачного приземления вполне мог остаться без носа.

Прыгают здесь и на велосипедах, причем не спортивных, а обыкновенных, что тоже достойно восхищения. Какого-то особого риска в этих прыжках я не заметил, но все же пару раз произошли аварии, окончившиеся, правда, легкими ссадинами.

А вот и платный аттракцион. Ничего подобного я пока еще не видел, поэтому стою и смотрю как баран на новые ворота — уж очень необычное зрелище. Теоретически это тир, но в походном варианте. То есть прямо «на улице», без всякого помещения, стоит сбитый из тонких досок щит примерно два на два метра или чуть поменьше. К щиту с помощью проволочек и простого клея прикрепляются конфеты, жвачки и самые дешевые шоколадки, какие только существуют в природе. На тысячу сукров вам дают две железные пульки с хвостиками из свиной щетины. И конечно, ружье, пневматическую винтовку неизвестной системы, отличительные особенности которой — удивительная древность, отпиленный почти под основание ствол. Дальность выстрела — десять метров.

Вы вставляете пульку и отходите от щита… на два шага. Если хотите, можете вообще не отходить, никто вас не заставляет, нет даже «линии огня», но все стрелки, как я заметил, отходят из приличия ровно на пару шагов. Долго и тщательно прицеливаются — щелк! Мимо. Пулька воткнулась в доску в сантиметре от конфеты. Не беда, есть еще второй выстрел.

В принципе можно и не целиться — конфет, вафель в шоколаде и прочего на щите довольно много, они занимают примерно треть всей площади, и потому шанс попасть очень велик. Многие, конечно, попадают. И получают в награду продырявленную вафельку, которая кажется в три раза вкуснее, чем обычная, — все-таки приз! Разумеется, я не удержался и тоже попробовал. Мы с Машей стреляли по очереди, простреляли пять тысяч сукров, настреляли три микрошоколадки и микропакетик с парочкой жвачек. Все остались довольны.

Парковое озеро в Кито — вовсе не озеро, а просто широкий канал, вырытый восьмеркой, так что образовались как бы два острова. Их соединили симпатичными мостиками, и получилось довольно уютно. А на зеленоватую воду выпустили стаю лодочек и водных велосипедов. По восемь тысяч сукров в час. Излишне говорить, что мы тоже арендовали такой велосипед. В отличие от тех, которые я видел в Сочи, китийские велосипеды четырехместные, широкие, с багажником, полкой и даже с навесом от солнца. На таком велосипеде можно отправиться в океанское плавание. Это первое впечатление. Второе впечатление получаешь минут через десять, когда ноги отказываются крутить тугие педали и хочется куда-нибудь причалить и посидеть в тени. Но раз уплачено — никуда не денешься, крути и крути целый час.

Однако вскоре я начинаю испытывать удовольствие. Мы с Машей — неплохие крутильщики, прирожденные. Несколько раз веселые отдыхающие вызывали нас (намеком) на гонку, мы принимали вызов и обязательно выигрывали. Местные оказались хилыми и невыносливыми. А мы раскручивали гребные колеса так, что из-под велосипеда вырывались шумные пенные валы, будто в нем установлен сорокасильный дизель.

Выходим из парка и медленно бредем вдоль неизвестной улицы. Я начинаю ориентироваться и знаю, что отель будет где-то справа. Но вдруг нас выносит на Сэйс-де-десьембрэ — улицу Шестого декабря. Мы еще не знаем, что эта улица называется именно так, но увиденное ошарашивает нас. Плавающие тучи черного смрада — как в дурном футуристическом фильме на экологическую тему. Автобусы ревут, из их толстенных труб вырываются новые и новые потоки гари, тут же оседающей на прохожих. Мальчишки-кондукторы орут во всю глотку: «Ла Марин! Ла Марин!», громко фыркают пневматические тормоза, несчастные американцы с помощью прижатых к лицам носовых платочков пытаются противостоять газовой атаке. У меня тоже першит в горле и режет глаза. Процент угарного газа — катастрофический.

Этой улице крупно не повезло: сюда сходятся большинство автобусных маршрутов, связывающих север с югом. А малодымный (бензиновый) автобус в Кито — сущий нонсенс, такого здесь никто не видел и не представляет, что это возможно. Что же до дизелей, то тут они какие-то иные, не «наши». Я подозреваю, что отечественная наша солярка и местное дизтопливо различаются так же, как квас и сок папайи. Это можно заметить по выхлопу. Сажа, гарь, ужаснейший сизый дым. Плюс пыль. В безветренные жаркие дни Сэйс-де-десьембрэ превращается в горизонтальный дымоход, заполненный цэ-о.

Поразительная вещь: достаточно отойти в сторону всего на сотню метров, и ни малейших признаков этого воздушного заражения.

Валентина тоже последовала примеру американцев — зажала нос платочком. Она возмущена до крайности. Я же терплю, зная, что скоро мы вырвемся из этого адового круга и попадем в тишину домиков-офисов, окружающих чистенькую улицу Амазонас.

Так нас носит по городу. Мы набираемся впечатлений. В целом нам здесь нравится. Валентина умильно глядит на высаженные то тут, то там цветочки. Обилие цветов для нее — признак благополучия города. Я же, кроме всего прочего, присматриваюсь к компьютерным магазинам, выстраивая планы моих будущих занятий. Дело в том, что у меня, собственно, сразу два плана. Первый — открыть в Кито студию компьютерной фотографии, то есть делать всяческий цифровой монтаж. Второй план касается компьютерных игр: мне очень хочется арендовать подходящее помещение и поставить там с десяток персоналок, загрузив их самыми крутыми играми, какие только найдутся в цифровом мире. И брать почасовую плату.

К моему удовольствию, в одном из наших кружений по центральным улицам нас прибило волной к игровому залу. Играют там в Нинтендо, через телевизоры. Игры крайне примитивные, восьмибитные, плоские и поразительно однотипные. В нинтендовских игрушках изменяется только графика, фон и персонажи. Все остальное — абсолютно одинаково. Задача играющего — с помощью кнопок на пульте провести своего персонажа через массу препятствий, непрерывно стреляя во все стороны. Такие игры приедаются за две недели на всю жизнь.

Но китийские пацаны давят кнопки с наслаждением. Правда, каждый третий экран занят футболом. Футбол в Южной Америке — особый вид помешательства. Об этом нужно говорить отдельно, в другой книжке, причем вряд ли хватит для такого разговора пятисот страниц. Сказать, что китийцы любят ходить на футбол, — значит не сказать ничего.

Владелец игрового зала удивил меня чрезвычайно низкой ценой — всего лишь восемьсот сукров за час игры, двадцать два цента. Я вышел оттуда несколько удрученным и погряз в мелочных расчетах. Я-то надеялся иметь доллар в час как норму, а здесь — в пять раз меньше. Было над чем поразмыслить. Все мои выкладки, даже с самыми смелыми прибавками и допущениями, приводили к одному и тому же выводу — невыгодно. Разумеется, проигрыша не будет никакого, но и выигрыш слишком уж мал. Что же делать?

В Сингапуре у меня друзья, они плавают в компьютерном бизнесе, как шустрые белые акулы меж кораллами. Что не раз наводило меня на мысль попробовать заняться торговлей компьютерным железом — комплектующими и всяческой электронной периферией. Поэтому я решил прозондировать этот рынок и в Кито.

Первые же компьютерные магазины и компании по продаже оборудования здорово подкосили и это мое стремление. Очень скоро я выяснил, что компьютерный бизнес в Кито совсем дохлый, парк персональных машин составляет чуть более десяти тысяч штук, а новые покупаются с большим трудом. Причем предпочтение отдается не компьютеру как таковому, а надписи на нем, марке. Под эту дудку знаменитые компании сбывают всякий залежалый и морально устаревший товар по фантастическим ценам, нередко втрое дороже, чем в Штатах. Внутреннее железо практически не продается совсем, потому что подавляющее большинство «компьютерщиков» в этой стране понятия не имеет о том, что установлено в корпусе. Компьютерная грамотность в Кито находится на самом низком уровне, и нет никаких предпосылок для ее роста, в чем я со временем имел возможность многократно убедиться.

Итак, сами собой отпали едва родившиеся планы торговли компьютерным железом. Из всех оставшихся мыслей особенно выделялась мысль «фотографическая».

Когда-то давно я уже имел свой фотопавильон. Разумеется, я подчинялся соковыжимательной советской системе бытового обслуживания, но в своей студии чувствовал себя как дома, фактически был единоличным хозяином, не пускал даже уборщицу, предпочитая прибираться собственноручно.

Правда, такое полное владение «делом» имело то следствие, что мне приходилось по две или три ночи в неделю проводить там же, в студии — работы накапливалось по горло и тратить время на дорогу домой я не мог. Но несмотря на некоторые неприятности, в моей памяти остались в основном только добрые воспоминания о фотостудийном периоде моей биографии. Теперь же я снова стоял перед возможностью иметь свою студию, причем свою в прямом смысле этого слова. Отчетность — только перед налоговым бюро. Сам себе барин — что хочу, то ворочу. А так как я давно уже стал компьютерным человеком, то решил совместить обе деятельности воедино — мастерить цифровые фотокомпозиции, в которых в качестве действующего лица участвовал бы сам клиент.

К тому времени у меня был полностью расписан и просчитан список оборудования и материалов, необходимых для реализации такой студии. Недоставало лишь чисто коммерческих величин: «почем» и «скока».

Я забегаю в первый попавшийся художественный фотопавильон на Амазонас. Внутри очень мило, стены отделаны темно-зеленым сукном, мягкие кресла, вишневые столики, большие овальные зеркала. Классическая, одним словом, обстановка. На высоком столе перед приемщицей — образцы фотографий. Я тычу пальцем в яркую фотку малыша — цвет, заказная печать, тринадцать на восемнадцать с белой рамкой, обрез двенадцать на восемнадцать.

— А комо эста (почем)? — спрашиваю.

— Трэйнта, — отвечает.

Трэйнта — это тридцать. Но мое скудное знание испанского вполне допускает, что я путаю тридцать и тринадцать. Переспрашиваю, рисую пальцем на плексигласе тройку и ноль. Кивает, смеется, берет карандаш и выводит на бумажке большущую тройку (будто бы я не только дурак, но еще и слепой) и такой же огромный ноль.

Я уточняю, за сколько штук они дерут такую фантастическую цифирь.

— Уно! — Она показывает мне свой указательный палец.

— Уно, уно! — Такой же палец демонстрирует перед моим носом еще и зашедший следом за мной посетитель.

— Гр-р-расиас! — Я вылетаю из павильона.

На лице у меня — это я представляю — буря восторга, удивления и неверия в так тяжело навалившееся вдруг счастье. Тридцать! Тридцать тысяч! Восемь баксов!

Моя семья еще не понимает всех размеров удачи и всей щедрости фортуны.

Восемь долларов за одну-единственную фотку тринадцать на восемнадцать! Мои мозги какое-то время отказываются признавать реальность этого факта, но я заставляю их работать и хватаюсь за расчеты.

Результирующие числа греют душу. Конечно же я охлаждаю свой пыл и произвожу жестокое деление на два, после чего отсекаю еще и двадцать пять процентов местного налога. Но даже после этой кровавой хирургии доллары так и прыгают перед глазами. Их много. Ну, не то чтобы очень, но в России павильонному фотографу такие заработки и не снятся. Разве что на выезде когда-никогда перепадет вкусненький кусочек. Я же не люблю выезды, я хочу сидеть за столом и творить.

Вот оно, решение. Да, решено. К черту компьютеры! Да здравствует фотография! Конкуренты? Фиговое масло им под нос, этим конкурентам! Они только и научились, что более-менее правильно ставить пару софитов и вовремя щелкать затвором, а я — компьютерный фотограф. У меня будут колоссальные композиции с диким зверьем, три десятка потрясающих композиций, цены ниже обычных, пластиковая оболочка на каждой фотографии, формат вдвое больше, срок исполнения в пять раз короче! Я им еще покажу, как надо работать!

Вот в таком настроении я пребываю до самого вечера. Мне хочется поделиться моей радостью со всеми вокруг и жать честные смуглые руки каждому встречному индейцу. Под конец мы закатываемся в веселенькое кафе напротив американского книжного магазина, где я надираюсь солеными коктейлями с настоящей мексиканской текилой и в состоянии, близком к оперному (то есть еще немного, и я начну петь), возвращаюсь в родной номер. Уверен, что до самого утра я дрых в постели с идиотски счастливой улыбочкой на физиономии.

На следующий день мы наконец-то покупаем карту города, длинненькую синенькую книжицу, которую мы то и дело разворачиваем на ветру, как знамя затерявшегося в переулках полка. Вид человека с картой настраивает прохожих на благодушное настроение. Нам с удовольствием помогают и подсказывают, но, как выясняется, картографы из китийцев никудышные: большинство доброхотов так и не разобрались в чертежах и планах собственного города и потому предпочитали показывать верное направление самым надежным способом — вытянутой рукой. При этом они громко декламируют названия улиц, что в свою очередь как сильнейший магнит притягивает мальчишек с ранцами на спинах. Мальчишки, как и везде на этой планете, тянутся к любому происшествию, тем более если в нем участвуют иностранцы.

Мы выходим на Дьес-де-агосто, то есть улицу Десятого августа. В Кито много подобных названий. Карта города так и пестрит историческими датами, очень легко запутаться в цифрах и месяцах. Такая ошибка при недосмотре может привести к тому, что таксист завезет вас в совершенно неведомый район, где вы не увидите ни одного знакомого ориентира. Между тем такси в Кито — недешево.

Дьес-де-агосто гордо соседствует с сокращением «Av.» — «авенида», авеню. На наш же московский взгляд — это нормальная улица, до авеню явно не дотягивает. Пройдя по ней метров пятьсот, мы сходимся во мнении, что это — улица слесарей. Здесь наблюдается необычайное скопление хозтоварных и всяких других скобяных магазинчиков.

Вообще, плотная концентрация однородного бизнеса — типичная вещь для Кито. Если где-то хорошо наладилась торговля жареной курятиной, будьте уверены: не пройдет и трех лет, как на том месте вырастут пять или шесть кафе-закусочных, предлагающих эту самую курятину. Даже пиццерии жестоко конкурирующих фирм выстраиваются буквально стенка в стенку. Это означает, что несколько лет назад данный перекресток отличился жаждой к пицце. Не беда, что теперь обе пиццерии пустуют, — все еще впереди. Пройдет время, люди привыкнут к новому пейзажу и, возможно, когда-нибудь начнут-таки хаживать за горяченькими сырно-грибочно-колбасными треугольничками именно в эти пока еще одинокие пиццерии. И тогда рядышком быстренько воздвигнут три или четыре новых. Что поделаешь, традиции города нередко оказываются сильнее его жителей.

На улице Десятого августа мы познакомились с еще одной достопримечательностью города Кито — тролле. Вообще-то тролле — это троллейбус, хотя и не совсем обычный. Местный тролле большой, двухсалонный, довольно комфортабельный. Все остановки — с турникетами, билетершами и охранниками, все мило и крыто прозрачным пластиком. Для троллей (прошу не путать с троллями из немецкой мифологии) всюду выделена особая полоса движения, по которой запрещается ехать кому бы то ни было еще. Короче говоря, тролле здесь — упрощенный аналог метро. Разумеется, настоящее метро во много раз эффективнее, но для полуторамиллионного, очень автомобилизированного Кито троллей пока вполне хватает.

Автомобили — предмет нашего удивления. Мы приехали сюда с откровенно совковым взглядом на дорогую машину. Однако такой взгляд в Эквадоре неприменим.

Поясню на примере: в год нашего явления в Южную Америку хороший полуторатонный штатовский джип в Москве оценивался продавцами новых автомобилей где-то от тридцати пяти до семидесяти тысяч долларов. За среднее я беру пятьдесят. Джипы же класса люкс шли по удвоенным ценам, то есть в среднем подползали к сотне. А теперь представьте мое ощущение, когда, стоя на углу Колон и Десятого августа, то есть точно в центре Кито, я обнаруживаю, что каждый пятый, без малейшего преувеличения каждый пятый, проезжающий мимо меня автомобиль — джип, причем не менее четверти всех джипов — люксы. Мало того, среди оставшихся автомобилей огромный процент занимают «мерсы», БМВ, «форды» и очень много крутой японщины. И лишь приблизительно десять процентов от движущейся массы — старенькие или откровенно дешевенькие машины типа «Жигулей» или «шкод». Ну, хорошо, пусть даже пятнадцать процентов — недорогие автомобили, но остальные-то действительно в большой цене! Иначе говоря, у меня перед глазами материал для выводов как о доходах, так и о платежеспособности местного населения. Мои выводы крайне оптимистичны. И еще долгое время мы находимся в тумане наших роковых заблуждений. Которые с грохотом и треском разбились в прах и пыль об одно-единственное словечко: кредит.

Да, кредит. Да здравствует кредит! Да будет проклят всяческий кредит во веки веков, аминь!

Эквадор — кредитный рай. В прямом смысле слова. Не в кредит здесь приобретают, наверное, только сигареты. Да и то я не уверен, как обстоит дело с дорогими марками. Так или иначе, но покупать что-либо, оценивающееся более чем в сотню долларов, напрямую, то есть методом обыкновенной оплаты через кассу, ни один китийский идиот ни за что не станет. Не говоря уже о людях с нормальной психикой.

Много позже, когда у меня уже был поставлен бизнес, я наконец-то заметил (а до того момента я был просто очень занят своими проблемами), что в кредит берут даже башмаки. Правда, кредит всего на три месяца. Автомобили в кредит до семи лет — это норма. Кредит за дома и квартиры, с помощью ипотеки и других механизмов типа закладных, перезакладных и перезаймов, а также продажи кредита в кредит (совершенный кретинизм), можно выплачивать десятки лет, оставив, таким образом, долги детям, а при желании — и внукам.

В кредит идут детский велосипед (десять месяцев) и швейная машинка (шесть месяцев). И запчасти к этой машинке тоже можно взять в кредит с условием выплаты за два раза, один раз сегодня, второй — через месяц.

Думаю, не стоит пояснять, что кредитная цена в полтора раза выше, чем цена при обычной покупке. Это значит, что если вам так нужна швейная машинка, то вы могли бы отложить немного с зарплаты, подержать эту сумму в банке, на следующий месяц отложить еще, тоже в банке, и через пару месяцев заплатить за машинку всю сумму, на треть или по меньшей мере четверть меньше, чем по кредиту. Кроме того, многие банки ежедневно начисляют процент по накопительному вкладу. Так что выигрыш будет весьма солидный. Но объяснить этого никому нельзя, и никто не хочет ждать два месяца.

Забегу немного вперед. Как-то я вздумал купить Маше мини-мотоцикл. Чудесная такая игрушка, шесть лошадиных сил, три передачи, семьдесят километров в час бежит. Цена — около тысячи долларов. То есть не цена, а сумма двенадцати помесячных выплат. Я решил разузнать, какова будет именно цена мотоцикла, если мы заплатим сразу же, без долей и кредитов.

Продавец не понял моего вопроса и обратился к своему маленькому начальнику. Безрезультатно. Привели начальника повыше. Он долго пудрил мне мозги, но от прямого ответа умело уклонился. Я настоял. И тогда из конторы вытащили менеджера по продажам, рыжего очкарика, бегло тараторившего по-английски. Он тут же, после обмена рукопожатиями, приветствиями, благодарностями и визитными карточками, приступил к сложным вычислениям и всего через десять минут сообщил мне сумму, на четверть меньше кредитной (что я и предполагал). Ошибочно приняв мою веселую реакцию за саркастическую насмешку над его торговлей, он начал уговаривать меня завтра же принести бумаги, подтверждающие мое постоянное место работы, для немедленного оформления кредита и при этом, заговорщически понижая голос, пообещал применить ко мне какую-то особую формулу, согласно которой первый взнос будет значительно уменьшен, а последний как-то там растянут. В детали я не вслушивался, сказал, что подумаю, поблагодарил и вышел. Мотоцикл мы так и не купили, на то были веские основания и не в кредите дело, зато я получил богатый опыт психологического экспериментирования, то есть понял, что сумасшествие кредита неизлечимо и, возможно, передается воздушно-капельным путем, как грипп.

Накатавшись на троллях, мы долго отдыхали в каком-то сквере, ели мороженое и наблюдали за четырьмя парапланами, лениво парившими в небе над городом. Парапланы смело пересекали линию взлета-посадки самолетов, кружили непосредственно в международном воздушном пространстве, но никто не пытался им помешать. Очевидно, полеты планеристов согласовывались с авиационными властями. Не знаю, как такое согласование проходит в Подмосковье, но, глядя на шелковых птиц в синем китийском небе, я думал о порядке и организованности капитализма, который сумел расставить по полочкам даже такую в общем необузданную нацию, как эквадорцы, чьи прадеды — испанцы и индейцы — были отменными головорезами и отчаянными воинами.

Так, размышляя над явными ошибками и просчетами марксизма-ленинизма, мы просидели до самого вечера, который накатился откуда-то с севера вместе с горной прохладой и сыростью. Гулять больше не хотелось, нам казалось, что на основные вопросы хотя бы приблизительные ответы уже получены, но если их «округлить», то можно принять за базис (словечко из марксизма, не к ночи будь помянутого). Базис же в целом совпадал с моими ожиданиями, а в чем-то и превосходил их. И тогда я решил, что тянуть больше не следует и что завтра же утром я пойду к адвокату, с которым познакомился заочно через Интернет, будучи еще в Москве. Пойду к адвокату и начну длинное и путаное дело об открытии новой эквадорской компании и об оформлении долговременных виз. Собственно, именно за этим нас сюда и занесла нелегкая — попробовать начать свое дело.

— Пора начинать, — сказал я и, сделав по-дурацки мудрое лицо, добавил: — Каждый день вытягивает из нас слишком много денег. В любом случае, не улетать же обратно.

На том и порешили.

Утро, прохладное, как московский октябрь. Я подхожу к высокому строению со стеклянными стенами. Где-то здесь наверху его конторка. Сеньор Андрэо Бодильяни. Переиспаненный итальянец. Вообще-то их было двое, адвокатов, которые ответили на мой запрос, но второй запросил слишком много, как денег, так и времени. Да и писал нерегулярно, будто бы без особого желания. А этот первый излагал красиво и подробно, с целыми колонками цифр и десятками пунктов правил, сводов и прочей тарабарщины. Поэтому я иду к Андрэо.

Лифт, шестой этаж, какая-то старушка подсказывает, где дверь, я открываю и… Вот уж чего не ожидал, так не ожидал. Мисс Мира из Венесуэлы! Целых три секунды в моем сознании метался из угла в угол какой-то оптический бред, пока его наконец не убило хвостом мимолетного логического построения: секретарша адвокатской конторы вполне может стать Мисс Мира, но обратное утверждение неверно.

Да, мулатки бывают сногсшибательны. Это потом, когда привыкнет глаз, начинаешь замечать то один, то другой грешок природы и картинка расползается на скучные составляющие, но первое впечатление может просто выбить из колеи.

— Буэнас! Комо ле ба? — приветствует она меня, улыбаясь при этом так, будто мы с ней пять лет были счастливыми любовниками, нечаянно расстались неделю назад и вот я вернулся.

— Пуэдо бэр ал сеньор Бодильяни? — Это я спрашиваю, могу ли я увидеть макаронника.

Она жмет пальчиком на кнопочку. На пальчике — пятисантиметровый коготь. Я жалею, что не усмотрел, когтем она жмет или как-то умудряется пальцем все-таки.

Потомок римских легионеров заставляет меня ждать. Усаживаюсь на диван и роюсь в газетах. Читаю я по-испански примерно так же хорошо, как и по-корейски, знаю одно слово из каждых двух тысяч, но, по счастью, местные газеты очень живо иллюстрированы. На второй же полосе — карикатура на Ельцина. Что-то он вроде бы поджаривает вместе с Клинтоном, дым валит, а вот что именно поджаривает — не ясно.

Наконец из дверей выбегает праправнук венецианского гондольера. Ростом праправнук явно подкачал, но берет шустростью.

— Я рад, очень рад! Ждал вас вчера, даже позавчера. Вы задержались? Вы давно в Эквадоре?

Его английский хуже моего, он пользуется короткими штампами в примитивнейшей форме. Очень огорчается, узнав, что я прошатался по городу уже несколько дней и ни разу не позвонил ему. При этом его лицо принимает выражение трехлетней толстенькой девочки, собирающейся разреветься. Он так и не выпустил моей руки, а между тем от него несет удушливым дезодорантом.

Проходим в кабинетик. Говорим из вежливости о России, почем ноне овес и тому подобное, «никакой конкретики», как выражался один мой бывший начальник, когда я пытался объяснить ему причину моего очередного прогула. Я, конечно, перехожу на тему Эквадора, расхваливаю город Кито, а в его лице и всю страну. Болтаем о расцвете мировой экономики и неизмеримых возможностях малого бизнеса.

И вдруг я получаю абсолютно неожиданный подарок. Еще в Москве сумма услуг адвокатской конторы, как и сумма личного гонорара Бодильяни, была строжайшим образом оговорена и уточнена до предела. Собственно, я мог бы просто передать ему документы и не наведываться в течение месяца. Но меня ждал сюрприз: Андрэо-макаронник ни с того ни с сего заявляет, что уменьшает свой гонорар на целую тысячу «зеленых» и дарит их мне, так сказать, от щедрой души. Давненько я не получал приятных подарочков такой величины. Моя самая большая находка зафиксирована (мною же) на отметке шестьдесят четыре рубля сорок копеек. А здесь — целенькая тысяча баксов.

Я, разумеется, благодарю, не удерживаясь от радостных междометий. Римлянин тоже доволен почему-то. Больше того, у него подрагивают пальцы, будто это не он отдал тысячу, а, наоборот, ненароком и незаметно оттяпал лишнюю у меня и теперь боится, как бы клиент не заметил подвоха. Я тоже лихорадочно ищу подвохи и ловушки, но не нахожу их. Решаю так: обдумаю позже, а пока ничего не подписываю.

— Нет, сегодня мы только подтверждаем наши намерения, — смеется итальяшка. — Устно подтверждаем. А завтра, если вас не затруднит, в это же время я…

Его вызывают по внутреннему телефону. Мы оба встаем, он снова хватает мою руку и старается вдавить в нее свои крючковатые пальцы. Я чувствую их мелкую вибрацию. Это неприятно. Пытаюсь высвободиться, и вскоре мне это удается. Прощание, благодарение, снова прощание, раскланивание, кивки, подмигивания. Ура! Он все-таки ушел! Утомительнейший человек.

Я прохожу мимо мулатки, она щедро обдает меня водопадом своей красоты, кланяюсь, благодарю, прощаюсь, снова кланяюсь, выхожу в коридорчик, нервно стучу по вызову лифта. Вот он, спаситель мой, ты приехал наконец! Вези меня отсюда!

На улице вдыхаю воздух свободы. Нет, ни за какие коврижки не соглашусь работать в офисе. Возможно, у меня начальная форма клаустрофобии, но, скорее всего, мне просто противно. Хотя, вероятно, этот легионер действительно неплохой адвокат. Хитер, как сто лисиц. Но почему у него дрожат пальцы? А главное, с чего это он вдруг выбросил целую тыщу «зелени»? Нет, тут что-то нечисто, нужно крепко подумать…

Оставленные в номере отеля Валентина и Маша, не обладая даже моими ничтожными познаниями в испанском языке, столкнулись с огромными трудностями — странным поведением горячей воды и горничной. Из обоих кранов шла холодная вода, через минуту начинал хлестать кипяток и приходилось уменьшать напор горячей воды. Тогда еще через минуту оба крана опять выдавали ледяные потоки. Валентина позвала горничную, и, как я понял, обе они не менее четверти часа с переменным успехом боролись с кранами, но до окончательной победы было, по всей видимости, еще далеко.

Я, конечно, присоединился к борьбе и всеми средствами мешал горничной, пока она не пришла в отчаяние. По ее взлетающим к небу рукам я понял, что она либо молит Бога о помощи, либо проклинает водопроводчика, что в данной ситуации было одно и то же.

Но мужчина на то и мужчина, чтобы уметь справляться с неукротимой сантехникой. И я справился: путем микронных подвижек крана влево и вправо я добился умеренной горячности и приемлемой холодности, что позволило Валентине принять столь желанный утренний душ. Я же в это время занялся боковой дверью, выходящей на крышу пристройки. С помощью найденной в шкафу проволоки дверь была открыта за несколько минут. Смысл этого действия состоял в том, чтобы попробовать на вкус черешню, разросшуюся над этой крышей. Каково же было мое разочарование, когда черешня оказалась неизвестно чем, всего лишь похожим на черешню. Ягоды, хотя и желтоватые, были стальной твердости и хинного вкуса. Дверь пришлось запереть все той же проволочкой.

После завтрака Валентине вздумалось купить «кое-что по мелочи», как она обычно выражается. Так как спорить с ней бесполезно, особенно в вопросах этих самых мелочей, то мне оставалось только согласиться, и потому мы, гуляя, искали глазами какой-нибудь обменный пункт. Выйдя опять на Шестое декабря, по-прежнему отравляемое гаревыми облаками автобусных испражнений, мы натолкнулись на двухэтажное здание одного банка (не упоминаю его имени просто из справедливости, этот банк не лучше и не хуже некоторых других), очевидно, районное отделение, и решили зайти. На первом этаже в вестибюле сразу же нашли таблицу обменов. Курс, хотя и не высший, все же устраивал нас, потеря была невелика, тем более что возвращаться на Амазонас только для обмена у нас не было ни малейшего желания.

Вооруженный слонобойным ружьем громила охранник сподобился указать на лестницу, ведущую на второй этаж в операционный зал. Я обрадовался, найдя в этом зале всего трех посетителей. Подбежал к кассе, то есть к стеклу с полукруглым вырезом, но меня отфутболили подальше, указав на роскошные кожаные диваны, где мне следовало отдыхать, дожидаясь особого приглашения. Мы развалились на удивительно неудобных диванах, которые при малейшем нажиме сплющивались, казалось, до самого пола, и углубились в русско-испанский разговорник, готовя фразы, необходимые нам в процессе покупки «кое-каких мелочей».

Прошло минут семь. Впереди меня оставалось три человека.

«Немного, — подумал я, — скоро пройдем».

И снова стал спорить с женой о том, как правильно выбирать туфли на каучуковой подошве. Я не обувщик, но это не мешает мне знать, что так называемый «натуральный» каучук на подошвах китайских башмаков — всего-навсего вид пропиленовой пластмассы. Однако переубедить Валентину означало бы разрушить все ее идеалистическое мировоззрение. Я не иду на подобные крайние меры, я лишь спорю по мелочи.

Пролетело еще минут пять или шесть. Впереди меня — те же три человека. В душу закрадывается подозрение, что сидят они здесь с самого утра и, вконец окоченев, уже не реагируют на окружающую действительность. Иначе почему никто из них не возмущается, не пытается поторопить конторских? И хотя мое место в буквальном смысле с краю, я выхожу вперед и начинаю если не требовать, то хотя бы спрашивать. Мне мило улыбаются, уточняют мои желания, обещают все сделать в мгновение ока (фразу «ун моменто» я понимаю даже без разговорника, у меня, очевидно, определенный лингвистический талант). Но в конце концов все сводится к гостеприимным жестам, указующим на тот же проваливающийся диван.

Короче говоря, мы ушли несолоно хлебавши. Я прочно вписал торговый знак этого банка в свою память, чтобы уже никогда и ни под каким соусом не пользоваться его услугами, даже если мне предложат там тринадцать и две десятых годовых.

Так как в том районе Кито обменные пункты — редкость, то нам пришлось прошагать с километр. Я подходил к каждому встречавшемуся на пути охраннику и с выражением удивления и надежды произносил волшебное слово «камбио», совершенно бессмысленное в данном контексте. Это не мешало охранникам мгновенно входить в мое незавидное положение и, сокрушаясь об оставшихся сотнях метров, услужливо тараторить неизвестно что, заставляя меня принимать на веру направления взмахов их рук. Но и следующий охранник подвергался моему нападению. Только увидев черное одноэтажное строение, вполне соответствующее описаниям (из которых я как раз и понял единственно, что оно «нэгро», то есть черное), мы наконец свободно вздохнули и уже не обращали внимания на грабительский курс и значительные потери при обмене.

На выходе из обменки на нас набросилась стайка фантастически чумазых маленьких оборванцев, вопящих звонкими голосами свое волшебное слово (таких слов, заменяющих фразы и целые абзацы, в Кито оказалось немало):

— Лимпио! Лимпио! Лимпио!

Это означает либо «чистка», либо «чищу», либо «чистильщик», как вам угодно. Чистка касается только ботинок, и только мужских. Женские интересуют чистильщиков в тех исключительных случаях, когда женщина сама обращается к ним с вопросом о чистке, да и то, если ее башмаки черные.

На мне кремовые летние туфли с пряжечками, почти сандалии. На Валентине — вообще нечто светло-серое, плетенное из неизвестного материала, напоминающего шпагат или лыко (если кто-то знает, что такое лыко; я-то знаю, однажды при мне лыком подвязывали виноградную лозу, и я даже рискнул дотронуться до лыка рукой).

— Лимпио! — неуверенно прокричал мальчуган лет, наверное, трех и ростом примерно мне по колено.

У каждого из пацанов — ящичек с ручкой и крошечная табуреточка. Вам предлагается занять любую удобную для вас позу на табуреточке, возвышающейся над землей на целых пятнадцать сантиметров. Впрочем, вы также вольны присесть на уличную скамейку или вообще на траву. Мы не раз и не два наблюдали чистку типа «вертикаль», когда отдавшийся на растерзание чистильщикам гражданин предпочитал стоять на месте и не дергаться, пока ему гробят туфли и безнадежно пачкают носки.

А в один прекрасный день я любовался еще более экзотической сценкой, достойной кисти импрессиониста: толстенький вальяжный метис, по всему видно, купчик среднего пошиба, блаженно улыбаясь, уминал жаркое с бобами, а в это самое время, согласно его милостивому позволению, чумазый пятилетний мальчишка сидел под столом и, стараясь изо всех сил, натирал башмаки купчика ваксой. Удивительным образом и чистка и обед завершились одновременно. Объевшийся бобами купчик покрутил ногой, осмотрел ботинок и выдал от щедрот своих «ун миль», ту самую сверхуниверсальную тысячу сукров. Оба остались довольны. Но вид оборванца смутил американского туриста, скучавшего над своим брэкфастом. Турист подозвал официанта, купил большой картонный стакан ананасового сока со льдом и отдал его пацану (в тот день было особенно душно перед сильной грозой). Пацан прошепелявил что-то в благодарность и, выскочив на улицу, позвал крошечную девочку, вероятно сестру, и вручил ей стакан. При этом у него был вид настоящего мужчины, добытчика и покровителя слабых. Черные глазенки его сестры выражали восхищение, преклонение, страх, любовь и преданность — все в одном взгляде.

Отбившись от чистильщиков, мы купили три жареных банана. Если вам хочется знать, что такое жареные бананы, поезжайте лучше в Мелаку, что на западном побережье Малайзии. Там знают толк в этом деле. Настоящий банан для жарки огромен, как слоновый бивень, он красный на сломе и жгучий на вкус. Его невозможно съесть целиком, он сытный и питательный, как окорок гуся. И вот именно он-то, нарезанный дольками малазийский банан, обсыпанный сухарями и специями, облитый хитрыми соусами, жарится в раскаленном кукурузном масле. Трудно передать всю прелесть правильно изжаренного банана. Он напоминает украинские блины моей бабушки, которых я мог бы съесть сколько угодно, если б не боялся печальной участи великого баснописца.

У индейцев вкусы, диаметрально противоположные малайцам. В Кито жарят обыкновенный, столовый, как сказали бы в Москве, банан, и жарят бездарно, на углях, положив целый, ничем не пропитанный и не обсыпанный фрукт на железную сетку. Такое блюдо может показаться вкусным разве что с дикого голода. Правда, оно не дорого, всего лишь ун миль, но и смысла в китийских жареных бананах нет никакого.

Зато есть смысл в мандаринах. Мы купили длинный пакет с мандаринами, примерно килограмма полтора, за четыре тысячи. Здесь много сортов мандаринов, и те из них, которые мы в России знаем как извечный компонент новогоднего подарочного кулечка, считаются местными гурманами дешевкой, дичком. Настоящую цену дают за красномясые мандарины, какой-то гибрид, сочный, душистый и медово-сладкий. То, что мы купили на улице, было тоже вкусно и необычно. Но всякая уличная покупка много дороже, чем покупка на рынке, а так как Валентина обожает гулять по рынкам вне зависимости от того, что там продается, то мы решаем побывать в местном раю фермерской торговли в ближайшие же дни и узнать наконец истинные цены.

Покружив по магазинам и купив часть из приговоренных к покупке мелочей, мы сделали привал на углу Колон и Сэйс-де-десьембрэ. Надо сказать, что китийцы приучены кем-то к ориентиру именно по углам улиц, а не по самим улицам. Привычка эта въедливая: заразившись ею, уже почти невозможно выздороветь — так и будешь всю жизнь, в любой стране, определять свое местоположение ближайшим перекрестком.

Если вы говорите китийцу, что ваш офис находится на улице Вентимилья, то это ровно ничего не значит. Китиец будет ожидающе заглядывать вам в глаза, как вы смотрите в глаза заики, надолго запнувшегося на трудном слове. Китиец даже станет помогать вам, будет говорить: «И? И?», что означает примерно то же, что и на русском, то есть: «И что еще? Что дальше?» Вентимилья — очень короткая улица, потеряться на ней совершенно невозможно, однако вы обязательно должны назвать хоть что-нибудь, что пересекает ее неподалеку от вашего офиса. И тогда китиец облегченно вздыхает — все, он узнал наконец-то ваш адрес.

То же касается и всех столичных таксистов. Даже если я говорю, что место, куда мы направляемся, расположено «сэрко» (рядом) с чем-то выдающимся, например, со стадионом или Дворцом Быков, таксист все равно измучит меня окольными вопросами, пока ему не удастся выяснить, какой именно перекресток наиболее отвечает конечной точке его маршрута. В этом непростом деле карта города служит незаменимую и уникальную службу. Забыть в отеле карту — значит потерять время, деньги и нервы, объясняясь с таксистами.

На углу Колон и Сэйс-де-десьембрэ мы употребили внутрь несколько облегченный вариант алмуэрзо, после чего Валентина заявила, что устала и измоталась, потребовала доставить ее в отель и не тревожить хотя бы до вечера. Что мы и сделали.

Честно говоря, я даже обрадовался такому повороту событий, так как давно уже запланировал маленький поход в лес. Этот лес я приметил с пригорка, когда ехал в автобусе, а позже уточнил топографию по карте. Долго жить в городе и не ходить в лес для меня совершенно немыслимо, и я решил не откладывать, побывать там сегодня же. Маша, конечно, согласилась. Мы схватили такси, отвезли Валентину к отелю, напутствовали ее, то есть я напомнил ей, как правильно произносится по-испански «спасибо» и «добрый день», и мы с Машей поехали на Север.

Всю дорогу в такси мы спорили друг с другом и, как и следовало ожидать, запутались в карте. В результате вышли не там, где надо: на перекрестке Амазонас и улицы Объединенных Наций. Вышли, осмотрелись. Ничего, миленькое местечко. Рядом с нами возвышалась чуть уменьшенная копия «Эспирали». Тоже торговый центр, но уже «Караколь», что в Эквадоре означает «раковина» (в других испаноговорящих странах — «змея» или «улитка», на выбор). Не удержались, влезли внутрь. Семь или восемь этажей, заставленных множеством маленьких магазинчиков. Но даже я, не разбирающийся в шмотках человек, заметил, что в «Караколи» товары повыше классом, чем в «Эспирали». Подороже, конечно, но получше. И сами продавцы выгодно отличались от эспиральских как внешностью, то есть более элегантным видом, так и поведением. Однако до элитарных магазинов «Караколи» далеко, элиту мы увидели немного позже.

Но главное достоинство «Караколи» — лифт. Благодаря лифту мы поднялись на тридцать метров над землей и увидели наконец-то лес. Он оказался далеко в стороне, в трех или четырех километрах. Что значат три километра для таких романтических натур, какими мы с Машей чувствовали себя в ту минуту? Ерунда, всего-то полчаса резвого хода.

С крыши «Караколи» (а мы влезли именно на крышу) открывается отличный вид на авениду Амазонас. Очень красивый проспект, запоминающийся сразу и, наверное, навсегда. На первый взгляд там вроде бы и нет ничего. Так, магазины, торговые центры, виллы, парки, площадки, перекрестки. Но, проехав, а еще лучше — пройдя по ней однажды из конца в конец, испытываешь какое-то неясное, магическое чувство проникновения сквозь разные миры: из беззаботно туристического райка попадаешь в мир официоза, банков и бумажной кутерьмы, мир, резко очерченный форменными костюмчиками то тут, то там мелькающих служащих. Затем попадаешь на острова торговли, рекламы и гурманских удовольствий. А оттуда — в большой тесный мир домоседов и самодовольных мещан. И наконец выносит тебя куда-то за город, в неорганизованный мир некрашеных стен и битком набитых автобусов.

На Амазонас не испытываешь того ощущения, какое бывает от привычного контрастного душа типа «богатый район — бедный район». Ты как бы плывешь по волнам совершенно бесклассового, но все же раздельно проживающего общества, где одни нормы плавно сменяются другими и вместе с тем не противоречат друг другу, а идеально дополняют достоинства первых недостатками вторых, и наоборот. Так, спонтанно и без всякого умысла, эквадорская столица породила и овеществила идею общественной гармонии, предметно выразив ее на протяжении своей центральной улицы — авеню Амазонас.

Но вот мы шагаем в лес. По дороге покупаем большую пластиковую бутылку ледяной минералки и на всякий случай — пару толстых шоколадок. Над нами, всего в сотне метров, ползут темные дырчатые облака. Облако и его дырки порождают смену времен года: две минуты мы в осенней смуглой тени, две минуты в ослепительном горячем лете, снова в осени, опять в лете. Однако в целом довольно жарко. Проходим мимо котлована гигантской глубины. Шум, лязг, режущий уши звон. На большом щите — рисунок будущего архитектурного монстра, какого-то офисного муравейника.

А вот и стадион. Сиротское зрелище — футбола сегодня явно не ожидается. У входа — обрывки картонных плакатов, картонные знамена, непатриотично затоптанные толпой, ветерок гоняет картонные же панамки, выкрашенные в цвета любимой команды. Вчера здесь было туго, по всему видно.

Завершает картину колоссальная фанерная бутылка «Гюйтиг» — местная знаменитость. Всего-навсего минералка, каких десятки, но ее реклама торчит повсюду, причем сделана с таким пафосом, будто бы это признанный эликсир жизни, не меньше. Юмор же в том, что в многометровой бутылке, чудом закрепленной на верхушке стадиона, прорезана маленькая дверца (наверное, за дверцей — рубильники освещения), которую забыли закрыть. А что означает бутылка с открытой дверцей — никому не ясно. Но китийцы настолько терпимы к любого рода причудам, что и через месяц, и даже через год дверца на «Гюйтиге» так и оставалась неприкрытой. К ней привыкли. Я думаю, что если б ее закрыли, то кто-нибудь обязательно влез бы туда ночью и открыл бы из соображений порядка и консерватизма.

Дорога после стадиона пошла круто вверх. Между домами, частными трехэтажными и выше особнячками, то и дело просвечивают сосны (я был уверен, что это именно сосны, — мы же на большой высоте как-никак). Кажется, до сосен рукой подать, но осенние тучи, к несчастью, растворились и освобожденное солнце жгло наши затылки с неистовым злорадством. Я знаю, что такое горное солнце, как умеет оно сжигать кожу и высушивать глаза. Правда, волны сырого тропического воздуха смягчают нравы беспощадного светила, но моя темно-серая куртка накалилась, как печь, и приходится перебегать от дерева к дереву, ища защиты в редкой прозрачной тени.

Метров через двести дорога вверх закончилась, и к лесу повел узкий ход меж высокими стенами. Неожиданно мы выбрались на очень шумную и переполненную автомобилями улицу, которую не заметили снизу. Машины шли сплошным потоком на высоких скоростях. Я обратил внимание на множество малолитражных грузовичков с открытыми кузовами — почти в каждом кузове сидели люди, которые с трудом удерживали равновесие, цепляясь за низкие бортики. А кое-кто ехал даже на крыше раскачивающегося из стороны в сторону микроавтобуса, сверкая полными страха глазами, но выкрикивая счастливые междометия. Вероятно, такая езда самим ездоком воспринималась как опасный, но важный аттракцион, нечто вроде процедуры инициации у индейцев майя.

За шумной веселой автострадой всего несколько линий домов, и — ура! — вот он, лес!

Но каково же было наше удивление, когда вместо сосен мы увидели эвкалипты. Честно говоря, я бы ни за что не догадался, что это эвкалипты, если б несколькими годами раньше не видел живого коалу, который, кроме эвкалиптов, не признает ничего на свете.

Эвкалиптовый лес имеет две особенности. Первая — это запах, острый, пряный запах одноименного масла. Достаточно сорвать листик и потереть пальцами, чтобы понять, как много этого масла. Сперва запах кажется тяжелым и резким, он щекочет горло, и во рту от него как-то невкусно. Но привыкаешь быстро, и в один прекрасный день начинаешь думать, что все леса на свете обязательно должны пахнуть так же приятно и бодряще, как эвкалиптовая роща.

Вторая необычная особенность эквадорских лесов — это треск. Всю свою жизнь, от побега до сухостоя, эвкалипт меняет кожу. Дерево отращивает новую кору и сбрасывает старую. Сухая кора сворачивается в длинные, до пяти метров, трубочки и, медленно скручиваясь, высыхая, издает громкие трескучие звуки. После чего куски коры с треском же падают на землю, где их ждут грибы и насекомые. А так как деревьев в лесу много, то треск стоит постоянный. Тишины, в русском понимании этого слова, в эвкалиптовых лесах никогда не бывает. Но опять же это дело привычки: проведя в таком лесу в сумме пятнадцать — двадцать часов, трескотни уже не замечаешь, напротив, лесные звуки кажутся той самой тишиной, которой нет и в помине на улицах города.

Мы гуляем. Здесь много тропинок, много нетронутых кустов с незнакомыми ягодами, грибов, так никого и не сумевших привлечь, — желтые, белые и серые шляпки торчат там и тут. Людей мало. Зверей тоже. Встречаем сначала велосипедиста (и как он сюда забрался?), потом собаку, которая равнодушно обнюхала нас и вернулась к хозяину — отдыхавшему на пенечке старику.

Не берусь утверждать, что китийцы чрезвычайно чистоплотны, как, скажем, мюнхенские немцы. Нет, они скорее нормальны. Но роща, расположенная в черте города, разительно отличалась от подобных же московских лесков, протянувшихся вдоль кольцевой дороги, именно чистотой. В лесах Кито мы не заметили ни одного кострища, не увидели ни одной консервной банки или бутылки и, не поверите, ни единого кирпича. Нет здесь также проблемы собак и всего, что с ними связано.

Мы прошли метров триста — четыреста и оказались прямо над открытым стадионом. Он постепенно заполнялся школьниками, одетыми в самые разнообразные формы. Там что-то готовилось — вероятно, репетировалось какое-то праздничное событие. Мы долго молча наблюдали за движением сотен разноцветных муравьев, но с почти километрового расстояния так ничего и не поняли.

Нагулявшись, набрав в карманы эвкалиптовых орешков и листьев, чтобы показать эти драгоценности Валентине, мы зашагали вниз и вскоре вернулись на Амазонас, которая стала для нас «путеводной» тропой, главным ориентиром. Хотели проехать к отелю автобусом, но, подумав и рассудив здраво, решили воспользоваться такси, чтоб не оказаться ненароком в незнакомом районе.

И тут же, прямо на перекрестке, совершенно бесплатно наблюдали интереснейший спектакль под названием «Все виды нищеты, или Как это делается».

А делается это, надо сказать, весьма талантливо. Два десятка нищих, то есть, конечно, прикидывающихся нищими актеров, атаковали нечаянно притормозившие под светофором джипы.

Самый яркий из нападавших — одноногий велосипедист. У него тщательно натренированное выражение лица — обиженный судьбой интеллигент. Он опирается на руль потрепанного велосипеда и скачет на подвязанной, как бы парализованной ноге. Кстати, после «работы» он без тени смущения всякий раз отвязывает ногу, усаживается на свой велик и катит домой. Или в пивную. Его псевдомудрая физиономия явно приносит неплохие прибыли, нередко значительно превышающие доходы тех, кто подает ему на пропитание.

Второй рыцарь протянутой руки — это «многодетный». У него целый табун малышей, многие из которых едва только начали говорить. Имеющий глаза сразу же увидит и поймет, что если б это были детишки от одной женщины (подразумевается, от жены), то женщина эта должна была бы рожать по пять-шесть штук одновременно. Однако люди почему-то не замечают очевидной нелепости или не хотят замечать. Многодетный кланяется, чуть не плача, и сует грязную, натруженную стаканом и вилкой ручищу прямо в окна машин. В этот момент орава его «детишек» жалобно подвывает. Дают им, как я заметил, тоже неплохо.

На детишках играют и старушки, они суют в окна своих записанных питомцев и подают замызганную кружечку. Им бросают меньше — надоели.

И завершается полк попрошаек отрядом оборванцев, которые, за редким исключением, не умеют ничего, кроме как клянчить и хныкать.

Иногда в толпе страждущих появляется по-настоящему безногий нищий, удивительно ловко прыгающий на руках. Его цирковой номер таков: он подпрыгивает и бесстрашно ныряет прямо под бамперы автомобилей, наводя смертный ужас на сидящих за рулем дамочек, и, обратив таким образом на себя внимание, вымаливает довольно ощутимые подачки, успешно конкурируя с остальной, фальшиво-инвалидной братией.

Кроме нищих, на этом живейшем перекрестке крутится немало и самых разномастных торговцев. Здесь предлагаются в ассортименте: газеты, бананы, апельсины, мандарины, яблоки, зубные щетки, настольные лампы, вешалки для брюк, прищепки, ухо- и зубочистки, ремни, часы, очки и еще много-премного разной, никому не нужной мелочевки. Среди этого «рынка на ходу» выделяется пара важных мужиков, продающих довольно дорогие офисные многоканальные телефоны.

Несчастный, не по своей воле остановившийся перед светофором водитель попадает в осадное положение. В осаде участвуют не только нищие и торгаши, но и разносчики рекламы, а также те, кто раздает душеспасительные плакатики и открыточки. Весь диапазон возможных верований здесь налицо — от Объединенной Церкви Императора Всех Верующих Святейшего Преподобного Господина Муна до просто каких-то полуподвальных и тоже нищих сект.

Неудивительно, что так много людей предпочитают ездить по менее комфортабельным, но более защищенным от побирушек параллельным улицам.

Прежде чем добираться до отеля, мы с Машей заходим в длинный двухэтажный торговый центр — захотелось взглянуть на парочку компьютерных магазинчиков. Но ничего компьютерного в центре не оказалось. Зато мы сунули носы в «Супермакси». Ошибочно, по первому впечатлению, я принял «Супермакси» за магазин люкс с высокими ценами и специальными кредитами.

Как-то мне приходилось бывать в таких заведениях в других странах. Обычно там никто ничего не покупает, потому что все вдвое и втрое дороже, чем на рынке, а также потому, что в таких магазинах заведена масса нелогичных ограничений, связанных с непонятными мне до сих пор «фирменными» карточками (я по наивности своей считаю лучшей карточкой стодолларовую банкноту и уверен, что товар продается за деньги, но в некоторых государствах на эти вещи смотрят как-то иначе). Так что мы с Машей только поглазели, крутнулись на каблуках и вышли. А зря.

Впрочем, не прошло и недели, как мы «раскушали» всю прелесть китийской системы «Супермакси». Об этом будет потом маленький рассказ.

Утро следующего дня — снова в адвокатуре. Итальянец занят, я фланирую меж столами, отвлекаю от работы смешливых тетечек, заглядываю в мониторы. Таблицы, таблицы, таблицы. Одни таблицы. Не адвокатская контора, а какая-то бухгалтерия. Вскоре ко мне пристает мадам агентша, правая рука Андрэо Бодильяни, счастливого макаронника от юриспруденции. Мадам зовут Агни, мадам хотела бы угостить меня кофе, если я не прочь. Я не прочь. Но кофе получаю только спустя десять минут — очевидно, он вовсе не был готов, и мадам на самом деле рассчитывала на мой вежливый отказ. Неужели они и на кофе экономят? Вообще-то у меня не все благополучно с сердцем и кофе мне вреден. Но я выпью, назло всем выпью.

Сижу в кабинетике Андрэо, листаю журналы. Все как на подбор измятые и старые. Подхожу к окну и вижу Валентину и Машу, прогуливающихся в тени пальм. Они уже успели осмотреть ближайший торговый центр и теперь скучают, дожидаясь меня. Я стучу в стекло, размахиваю руками — бесполезно, не замечают: я у них над головой.

Наконец вбегает итальянец и засыпает меня радостной скороговоркой на немыслимом англо-испанском диалекте с апеннинским акцентом. Из всей скороговорки мне удается выудить лишь, что основные бумаги «первого шага» уже подготовлены и нужно срочно копировать мои документы. Чтобы не вводить в заблуждение и без того запутанного от природы адвоката, я показываю ему только загранпаспорта и свидетельство о браке, умышленно утаивая паспорта советского образца. В самом деле, почти невозможно объяснить, что такое «внутренний паспорт», если само понятие «паспорт» однозначно подразумевает его исключительно внешнее, заграничное использование. К моему счастью, римский легионер не очень-то просвещен в соцдействительности и, принимая от меня загранпаспорта, не имеет на этот счет никаких сомнений.

Еще полчаса я заполняю анкеты и прочую бюрократическую ерунду. В конце концов разговор касается наличности. Итальянец просит всю сумму — четыре тысячи «зеленью» — вперед. Так сказать, стопроцентная предоплата. Под гарантию официальной расписки его фирмы. Объясняет он это тем, что якобы с первого же часа ему необходимы значительные деньги на бумажные нужды. Я, конечно, не верю никаким объяснениям, но, с другой стороны, фирма его выглядит довольно солидно. В прихожей мне встретились несколько американцев, из разговора которых я понял, что здесь они оформляют покупку небольшого отеля.

«Американцы в плохую контору не полезут, — резонно рассуждаю я. — Они еще дома разнюхали, кому можно доверять, а кому нет».

Короче говоря, соглашаюсь. Говорю, что деньги будут завтра, но прошу, чтобы расписка обязательно была засвидетельствована лицом, не работающим в фирме итальянца. Правнук римлянина на секунду тускнеет, задумывается, однако уже в следующую секунду расцветает в улыбке: согласен, свидетель будет высший класс, пальчики оближешь, век будешь искать, но лучшего не найдешь, не свидетель, а сказка… И так далее.

Я смотрю на Андрэо и удивляюсь: сколько минут можно продержаться в таком эйфорическом состоянии? Лично меня через четверть часа хватил бы апоплексический кондратий, нет никаких сомнений. А этот коротышка готов вот так подпрыгивать и восклицать два часа подряд, разве что с небольшим перерывом на кофе. Позже я узнал: заработки его составляют около трех тысяч долларов в месяц, что на общем китийском фоне очень много. Но все же хорошая зарплата не повод для комедиантства. Кроме всего прочего, в этой конторе меня поразила огромная разница между энергичностью и экзальтированностью хозяина и сомнамбулическим спокойствием подчиненных. Такое впечатление, что итальянец умышленно выбирал самых медлительных и неторопливых агентов в городе, чтобы уравновесить тем самым обстановку в офисе.

— Сдал ваши паспорта, — отчитываюсь я перед домашними. — Завтра заплачу всю сумму, под расписку.

Валентину не увлекают детали бумажной волокиты, ей важнее знать, что все идет «как надо».

— Да, чуть не забыл: нужно по шесть фотокарточек, цветных, три на четыре.

Ищем фотографию — зачем откладывать на потом? Чего другого, а документальной фотографии в Кито море разливанное. И никакой фотограф при этом вовсе не требуется — всякий желающий просто покупает четырехкадровый «Полароид» со вспышкой и научается помещать голову клиента более-менее точно в овал, нарисованный в визире. Все остальное делается само собой. Две минутки — и фотографии у вас в кармане. А так как все граждане и неграждане Эквадора имеют (и постоянно теряют) личные карточки, то спрос на документальное фото хоть и небольшой, но всегда есть.

И вот всего через полчаса липкие прямоугольнички с нашими беззаботными физиономиями лежат в конверте, а конверт — в моем кармане. Больше никаких серьезных дел на сегодня не намечается. Куда пойти? Чем заняться?

Медленное течение редкого людского потока выносит нас к скверу. Или, точнее, к парку, если принять во внимание его размеры. Часть периметра парка занята художниками и продавцами сувениров. Мы переходим улицу с фонтанчиками и погружаемся в глубины местного авангардного искусства.

Да, московский Арбат — это сильно, это с размахом и всегда красиво. Уличная выставка на авенида Патриа в Кито уступает и по размерам, и по торговому духу. Но здесь есть нечто другое, что странным образом притягивает к полотнам. Я стараюсь разобраться в ощущениях и скоро нахожу ответ: бедность. Бедный художник мечтает о высоких гонорарах, что естественно, но в то же время он — не делец. Он потому и беден, что не понимает рынка и пишет только то, что тревожит его душу. И его картины не покупаются. Бедность вгоняет его в состояние тоски и пессимистического философствования. Находясь в этом состоянии, он начинает творить, и тогда из-под его кисти выходят настоящие откровения, та самая печаль, то самое философствование.

Разумеется, американский турист хотел бы что-то другое, совсем другое — побольше света и восторга, посочнее, пожирнее. Ему нужна экзотика, сувенирность. А бедный художник, примостившийся на грязном бордюре неподалеку от своих полотен, не понимает гастрономических желаний объевшихся туристов, он давно уже пишет только для себя.

Скажу честно, я наслаждался этой выставкой. Будь я миллионером, стал бы меценатом и непременно создал бы небольшой музейчик, куда перетащил бы как минимум половину этих картин. Вероятно, и где-то в Москве можно встретить подобное, написанное не на потребу, а из себя, из души. Но я как-то ни разу не встречал.

Сразу за художниками пристроились торговцы. Несколько рядов рафинированных индейских народных промыслов. В основном — именно на потребу. Неинтересно. Однако попадается и кое-что настоящее. Больше всего меня удивили ювелиры, работающие по серебру; их конек — миниатюрные сережки. На пяти квадратных миллиметрах темного серебра может, оказывается, уместиться целая картина. Крошечные птички, крабики, цветы и бабочки — рисунок никогда не повторяется, все изделия — уникальные. И почти ничего не стоящие.

Валентина, разумеется, увлеклась ламой. Примеряет свитера и пуловеры, теплые домотканые куртки, шарфы и варежки, будто бы мы вот-вот отправимся к снежным вершинам.

А за столами и навесами торгующих индейцев нас ожидало одно из ярчайших зрелищ этого города, которое не описано ни в каких путеводителях, но посмотреть которое нужно непременно, — волейбол!

Впервые я сыграл в волейбол еще в пионерском лагере. Но мне не хватало резвости, тогда я избрал судейское поприще, и весьма удачно. Уже через неделю без меня просто отказывались играть. Видимо, судил я действительно хорошо и справедливо, мое решение ни разу не было оспорено. С тех лет я как-то привык, что волейбол — это игра, в которой участвуют примерно до двух десятков человек, которые перебрасываются мячом и восклицаниями самого разнообразного характера.

Волейбол по-китийски — это как минимум триста человек, из которых играют десять или двенадцать, а все остальные, плотной толпой окружив площадку с четырех сторон, неподвижно и почти безгласно стоят, внимательно наблюдая за мячом. Команды сменяют одна другую, публика остается та же.

Однажды я потрудился запомнить людей, притулившихся в углу одной из площадок, и, возвращаясь из центра через три часа, заметил, что ни один из них не покинул поста наблюдения.

Терпеливость местного болельщика невозможно объяснить ничем. Каким образом человек может выстаивать на жаре по пять часов подряд без питья и пищи, не имея возможности присесть хоть на минуту, и, главное, без всякой выгоды для себя, — уму непостижимо. Мало того, бегающие по площадке игроки поднимают в воздух тучи рыжей пыли, которая равномерно оседает на головы болельщиков и благотворно растворяется в их легких. Со стороны может показаться, что это не болельщики вовсе, — просто люди впервые увидели волейбол и пытаются путем пристального наблюдения постичь мудрые правила этой игры. На самом деле изжаренные солнцем болельщики съели в волейболе каждый по пять собак и расскажут вам, если не дай бог вы спросите их об этом, такие подробности законов мяча и сетки, о которых не подозревали ни вы, ни даже составители самих этих законов.

— «Диа-а-арио»! «Диа-а-арио»! О-о-й! «Коме-ерсио»!

Это снова пацаны, только уже иного класса, газетного. В отличие от лотерейщиков, газетчикам вовсе не требуется ужасно коверкать голоса, и они орут кто во что горазд. Единственное, в чем они убеждены, — это что количество проданных за день газет прямо пропорционально громкости призывов. И мальчишки горланят без устали. По вечерам я не раз встречал на китийских улицах молчащих пацанов с нераспроданными газетами в руках: несчастные просто охрипли, их бизнес разрушен, и вся надежда теперь — на долгую теплую ночь, которая восстановит молодые глотки, чтобы с раннего утра, с шести часов, прохожие и проезжающие снова услышали звенящие в воздухе боевые кличи: «Диа-а-арио!», «Диа-а-арио!».

К слову сказать, местные газеты хороши, серьезны по стилю, интеллигентны по содержанию. Правда, как-то уж очень похожи друг на друга, но это и к лучшему: какую бы газету я ни купил, везде найду и местные новости, и международные, и экономический прогноз, и программку телевидения. Разыщутся обязательные кроссворд, фельетон и несмешная карикатура на президента, если не на своего, то на чужого. Почти все газеты многоцветные, пестрые, превосходно отпечатаны на глянцевитой бумаге. И в большинстве своем обходятся покупателю не дороже полутора тысяч сукров (чаще, конечно, ун миль).

Прошло несколько дней. Стопка бумажек в адвокатской конторе все пухнет, все разрастается, на полный ход запущена регистрация моей компании. Я задал ее профиль как можно шире — все, что имеет хоть малейшее отношение к компьютеру. А что в наше время не имеет отношения к компьютеру? Почти ничего. Заминку вызвало лишь название. Еще в Москве в голову пришло забавное слово «Зебрита». То есть маленькая зебра. Почему зебра? Потому что на ней белые и черные полоски, как в жизни. И вообще, звучит красиво и легко запоминается. Оказалось, что в испанском языке такого слова нет. Прекрасно, значит, нет и препятствий для его регистрации.

Но, как и везде в мире, на пути хорошей идеи стоят дураки. Нарвались мы с итальянцем на такого дурака и в Кито, в одной из регистрационных палат. Официалу мое вновь изобретенное слово не понравилось, и, кроме того, он вдруг стал настаивать, что раз уж фирма компьютерная, то в названии обязательно должно присутствовать сокращение «ком». Кто ему внушил эту глупость, не берусь судить. Но так или иначе, «Зебриту» категорически отклонили. А именовать свою фирму «Зебрита-ком» я отказался — слишком глупо.

— Это нормальное явление, — успокаивает меня легионер. — Мы регистрируем компании с пятью названиями сразу, и только одно или два проходят. Завтра же пошлю заявку на новое. Если, конечно, мы успеем его придумать.

Но я уже знаю это новое название. Разумеется, без «кома» и прочих довесков, но зато ни на что испано-эквадорское не похожее. Я вырос в Пятигорске. Весьма примечательный город во многих отношениях. Например, в том, что почти все там связано либо с Лермонтовым, либо с Машуком, то есть с горой, под которой его убили на дуэли. «Имени Лермонтова» — типичнейшее название многих и многих предприятий и организаций, успешно работавших во времена моего детства. А те, кому Лермонтов по каким-либо причинам не достался, с удовольствием использовали гору Машук. Фабрика «Машук», ресторан «Машук», птицекомбинат «Машук», ясли-сад «Машук», кинотеатр «Машук», футбольная команда «Машук», и так далее и тому подобное. И вот я, как истинный кавказский человек польско-украинской нации, идя, так сказать, по стопам моих мудрых предков, останавливаю свой выбор на имени, предписанном самой судьбой, — компания «Машук».

— «Масюк»? — недоуменно переспрашивает макаронник. — Что такое «масюк»?

Я подробно объясняю ему про гору, про нарзаны и конечно же про великого русского поэта Лермонтова. Услышав о поэтах, Бодильяни, адвокат и законник (так написано на его визитной карточке), в течение целых пяти секунд пребывает в задумчивости, потом вдруг вскакивает с дивана (мы уже сидим в его кабинете) и восклицает:

— Превосходно! Замечательно! «Компьютерные технологии Масюк»! Все будут думать, что ты кореец, и на этом ты заработаешь хорошие деньги! Превосходно! «Масюк»! Сейчас же заполним форму! «Масюк» — это замечательно!

И действительно, очень скоро пришло соответствующее письмо из соответствующих же инстанций, подтвердившее уверенность итальянца, — «Машук» зарегистрировали с первого раза. Забегая вперед, скажу, как я был поражен, когда впервые увидел гору Пичинчу ночью с северной стороны города. У меня, что называется, мурашки побежали по спине. Ночная Пичинча, столичная гордость и красавица, фантастическим образом походила на ночной Машук — те же очертания, те же туманные пятна, те же склоны и складки. Единственное различие — в вершинах. Над Машуком всегда горит алое созвездие из пяти звезд на телебашне. А на Пичинче целый выводок телебашен и телебашенок, огней наверху побольше. Но все же картина потрясла меня довольно чувствительно.

Пора было оставлять гостеприимный, но слишком дорого обходившийся отель и перебираться на частную квартиру. Я сказал об этом Бодильяни, он тут же вызвал свою дражайшую управительницу-заместительницу, ту самую мадам Агни. Между прочим, даже такое легковесное ее имечко итальянец умудрился переделать в еще более ветреное Эйг.

— Эйг, — подмигивая, начал он, — амиго Алекс ищет хорошую квартиру в хорошем месте. У тебя ничего нет на примете?

— Аррэндар о компрар? — спрашивает она, переводя разговор в испанский язык.

— Аррэндар, конечно, — отвечаю я на интернациональной смеси. — Компрар (то есть купить) — это дорого, очень дорого.

— Все зависит от района, — деловито констатирует мадам.

Мы втроем разворачиваем на столе газету «Комерсио», находим раздел частных объявлений и увлеченно водим пальцами по столбцам. В это трудно поверить, но во всем Кито не было ни единой фирмы по аренде квартир и посредничеству. Все подобные операции делались исключительно через газету. Если у кого-то слишком много лишних денег, он нанимал для поиска квартиры адвоката, но адвокат все равно пользовался той же газетой, в основном «Комерсио».

Квартиры чрезвычайно разнятся в цене. На одной и той же полосе можно найти пять-шесть квартир по восемьдесят долларов в месяц и столько же — по две тысячи долларов.

— Депендэ де сэктор (зависит от района), — поясняет миссис Эйг.

Я показываю ей на неплохие (в смысле цены) варианты со словом «сэнтро» — «центр».

— Но, но, но! — вертит она головой. — Центр — это не тот центр, в котором мы. Это центр, который намного южнее центра, это исторический центр. Там плохо, там все старое и грязное.

Я не хочу старое и грязное, но, с другой стороны, разве не заманчиво поселиться в историческом центре? Но меня отговаривают, и я сдаюсь.

— Вот хороший сектор, я там живу, почти рядом. — Миссис Эйг наконец находит нечто, с ее точки зрения, удовлетворительное. — Это около аэропорта. Хороший сектор. Очень хороший сектор. Я там рядом.

Мне приходится гадать, чем именно хорош этот сектор, — тем ли, что в нем расположен международный аэропорт, или тем, что он имеет честь давать кров уважаемой миссис Агни-Эйг.

— Там хорошие дома, хорошие люди, хорошие тротуары, хорошие автобусы и все хорошо, — звучит удивительная формула хорошего сектора.

— А самолеты? — осторожно уточняю я. — Это, кажется, очень шумно. И пахнет керосином.

— Там забор! — по-детски счастливо восклицает мадам Агни.

Забор — это довод. Против забора не попрешь.

— Ладно, — говорю, — можно попробовать.

Агни — деловая баба. Получив мое согласие, она немедленно хватается за телефон и звонит авторам этого объявления. К счастью, хозяйка квартиры оказывается дома. Агни долго и серьезно задает вопросы и получает длинные, очевидно исчерпывающие, ответы. Проходит минуты четыре, пока Агни наконец кладет трубку.

— Я знаю, где это, — говорит она и называет улицу, что-то уж очень испанское. — Можно посмотреть сегодня, — добавляет Агни.

— А ты уже сделала… э-э… that?.. — спрашивает итальянец.

— Сделала.

— Тогда, действительно, почему бы не съездить?

Решено, мы едем. Но сначала надо захватить Валентину и Машу. Я лечу в отель, и через каких-то двадцать пять минут мы уже поднимаемся в контору адвоката на лифте. Но увы, Агни кто-то перехватил. Ей позвонили важные клиенты, и она вынуждена была срочно удалиться. Итальянец сокрушался по этому поводу так, будто из-за неожиданного отъезда Агни он потерял полмиллиона чистоганом. Но вскоре позвали и его. Он вручил мне бумажку с подробным адресом квартиры и сказал, что, если я не против, он может договориться с хозяевами сейчас же на любое время, а мы поедем туда сами. Или завтра, как угодно.

— Сегодня, я хочу сегодня! — закапризничала Валентина, когда я перевел ей предложение итальянца.

— О’кей! Одну минуту.

Он позвонил, и все было улажено: сегодня, в шесть тридцать.

Все дороги Европы ведут в Рим, а все дороги Кито ведут в аэропорт. Если вам нужно в аэропорт, вы можете, спокойно закрыв глаза, продвигаться в любом направлении — в конце концов вы услышите вой турбин и мягкие, ласковые, но совершенно неразборчивые объявления о посадках и прибытиях. Аэропорт… Неровное, горбатое какое-то слово, но сколько в нем романтики! Впрочем, я все же был прав: самолет — вещь шумная и неспокойная. Ночные вылеты отменены, но не отменены ночные посадки. Чтобы жить в ста метрах от взлетной полосы, нужны нервы определенного качества (железные).

Началось же все с того, что мы сели в автобус, на лбу которого было начертано, кроме всего прочего, слово «аэропуэрто». Автобус бежал по Амазонас, по уже знакомым местам, и останавливался каждые двести метров, подбирая прохожих. Так мы ехали довольно долго, пока не притормозили напротив серой островерхой церкви. На остановке произошла небольшая заминка — слишком многие входили и слишком многие выходили.

Проезд стоил восемьсот сукров, но сукровые трубочки закончились, подсчет же монет всегда приводит к некоторому замешательству, потому что стосукровая монетка почти ничем не отличается от пятисотсукровой (позже на них увеличили цифры, что, впрочем, не слишком помогло). Мальчишка-кондуктор считал правильно и быстро, но пассажиры, получая сдачу, сомневались и пытались пересчитать, застряв одной ногой на ступеньке, а второй уже касаясь земли, то есть на лету.

Но вот автобус распрощался с жадными до монеток клиентами, тронулся и почти сразу же нырнул в туннель, вынырнул из него и покатил вдоль сетчатого ограждения аэропорта. За сеткой лоснился жирным брюхом и ругался на весь белый свет колумбийский «боинг», вероятно набитый туристами. По крайней мере, обилие красных и синих полос на бортах казалось несерьезным, чисто туристическим украшением. «Боинг» насупился, как алюминиевый бычок, и в подтверждение этой аналогии замычал изо всех ноздрей.

Что было дальше, мы не видели, мы только слышали и предполагали: забор кончился, и ему на смену выплыли всевозможные строения, склады, ангары, конторы грузовых авиакомпаний, танки с керосином и прочее. А еще спустя две минуты мы уже выгрузились из автобуса и оказались у тех самых дверей, через которые вошли в эту страну две недели назад.

Я пытался уточнить адрес у охранника, тщательно выговаривая название улицы, но он не понял. Тогда я показал ему бумажку. Несмотря на размашисто-красивый почерк итальянца, охранник прочел название моментально и произнес его с другим ударением, при этом как бы давая понять, что это была вовсе не его вина, что он меня не понял, а моя, потому что я неверно произношу, не туда ставлю ударение. Я представил себе московского охранника, у которого иностранец, вместо того чтобы спросить, где метро КропОткинская, спросит, где метро КропоткИнская. Неужели же наш не поймет? Ни за что не поверю. Из чего делаю вывод о тупости китийской охраны. Хотя, конечно, обобщать нехорошо, но все же.

Однако, куда ни ставь ударение, это дела не меняет. Мы приехали не в ту степь. Названная улица была, в общем-то, совсем не далеко, всего лишь с другой стороны взлетной полосы. А мы как раз где-то посредине этой полосы — две мили туда, три мили сюда. И между прочим, остается всего полчаса до назначенного времени. Разумеется, я во всем виноват (это сугубо личное мнение Валентины), и приходится хватать такси, которые норовят взять какой-то особый тариф, как бы за дополнительное обслуживание иностранцев. Ну, этот фокус я понял с пол-оборота. Мы просто перешли улицу и остановили обыкновенного таксиста, проезжавшего мимо. И никаких спецтарифов.

К счастью, так трудно разыскиваемая улица оказалась не так уж и близко от аэропортовского забора, метрах в пятистах, причем все эти метры плотно застроены высокими, двух- и трехэтажными, домами, так что шум от самолетов хотя и проникал сквозь них, но был уже на уровне скорее приятном, чем раздражающем, как шум стихающего ливня или вечерний морской прибой.

Мы остановились перед большим розовым домом в три этажа, с плоской крышей, на которой был выстроен как бы еще один домик. Позвонили. Нам открыл маленький толстенький человечек, метис, но по виду более испанец, чем индеец. Увидев нас, человечек мгновенно стал счастливым. Неподдельное бурлящее счастье просто выплескивалось из него.

— Комо эста! Комо ле ба! Комо эста! Комо ле ба!

Он повторил эти приветствия пять или шесть раз со все более восторженной интонацией. А когда я произнес «грасияс», он прямо подпрыгнул от полноты чувств.

Мы прошли в дом. Там нас ожидали две женщины, обе неопределенного возраста, лет пятидесяти пяти. Одна из них — маленькая, серенькая, молчаливая — оказалась женой счастливого человечка. Другая — шумная, дерганая, непоседливая — двоюродной сестрой. Она тотчас же вскочила с диванчика, подкатилась к нам и, размахивая руками, закричала на катастрофически изломанном английском, что ее зовут Дора и что она живет в Америке, во Флориде, а теперь приехала в отпуск на восемь дней — всего! на! восемь! дней! — а билет туда и обратно стоит почти пятьсот (!) долларов (!), и получается, что каждый ее день в Кито обходится ей в сто (!) долларов (!) плюс прочие расходы! Рассказывая нам это, Дора кричит, непрерывно вертится и странно приседает, будто готовится к прыжку в длину, затем заливается долгим деланным смехом, приглашая и нас посмеяться над ее затратами.

Дора — единственная представительница рода Цебальесов (это фамилия хозяев дома, ударение на «а»), более-менее сносно говорящая по-английски. Она с удовольствием прибежала к двоюродному брату, чтобы поболтать с иностранцами и рассказать им свою удивительную историю о том, как она отправилась по найму во Флориду и вышла замуж не за гражданина, но за человека с грин-картой, и теперь они оба работают в каком-то огромном саду, и у них даже есть балкончик, с которого видно мачты судов. Моря не видно, но разве мачты — это мало? Дора счастлива. Она рассказывает, какой плохой воздух в Майами, как много машин, как много проституток, как много кокаина.

— Страшно! Ночью! Все! Страшно! — Она пришлепывает себя ладонями по лицу. — Ограбят! Быстро! Мы запираем лестницу! И двери! А у соседей две клетки! Одна вправо! Другая влево! Живут в клетке!

Я не совсем понимаю, о каких клетках речь, но Дора уже забыла о них. Теперь она спешит поделиться с нами огромной радостью: у них уже в третий раз угнали машину! Дора уверена, что машину все равно найдут, возможно, уже нашли, пока она здесь, но обязательно порежут заднее сиденье. Находили всякий раз, но с порезанными сиденьями, и в этот раз не миновать мастерскую обивщика.

Наконец маленький счастливый человечек, который не понял ни единого слова из всей Дориной болтовни, начал терять терпение и всяческими вежливыми способами попробовал изменить течение разговора и направить его в русло квартирно-арендных дел. Я тоже не желал терять целый вечер и сам заговорил с Дорой о цели нашего визита. Я сказал, что хочу осмотреть квартиру и обсудить цену и другие условия. Дора немного обиделась и сказала, что, конечно, немцы — деловые люди, всегда спешат, но что в Эквадоре все не так, как в Германии, и прежде чем говорить о деле, нужно побеседовать с человеком, чтобы узнать его поближе. Я сказал, что не совсем уверен, как подобные вещи делаются в Германии, но у нас в России тоже любят поговорить. Я ожидал хотя бы маленького удивления. Но Доре было совершенно все равно, из России мы или из Германии. Как и хозяевам дома. Как и подавляющему большинству эквадорцев.

Вообще, эквадорцы традиционно делят весь мир на три части: Эквадор как главнейшая и уникальная часть Вселенной (в одном книжном магазине я едва удержался на ногах, увидев роскошный географический атлас местного издательства, — атлас назывался «Эквадор и остальная Вселенная»), вторая часть мира — это Южная Америка (исключая, пожалуй, Бразилию — чужая культура, чужой язык, непонятные люди) и третья часть — весь оставшийся мир. «Эстранхэро» означает «иностранец», но для эквадорца это почти равносильно понятию «пришелец».

Представьте: вам повстречался пришелец, причем вы уверены, что прилетел он с альфа Кассиопеи. Но вскоре выясняется, что он вовсе не с альфа, а с бета Кассиопеи. «Какая разница, все равно!» — восклицаете вы. Действительно, какая разница, пришелец — он и есть пришелец. И вам нет дела, что на альфе вечная война и перевороты, а на бете — тишь и райская благодать. Вам все едино. То же самое и здесь — Германия и Россия, обе где-то фантастически далеко, в сознании эквадорца они сливаются в одно туманное пятно без деталей и подробностей. Но может быть, это и хорошо, может быть, так и надо воспринимать другие нации и чужие страны?

Чтобы попасть в «нашу» квартиру, всем потребовалось снова выйти на улицу и уже там войти в другую калитку. За калиткой открылся длинный крытый ход на лестницу — квартира была на третьем этаже.

Как только нам отперли дверь и мы любопытствующей гурьбой ввалились внутрь, Валентина воскликнула:

— Княжеские хоромы! Будем жить как богачи!

И было чему удивляться. В Москве мы за три сотни долларов в месяц снимали однокомнатную квартирку на гулкой окраине, далеко от метро, но близко к дымам теплоцентрали. Здесь же за те же самые деньги нам предложили весь этаж шикарного дома, около ста квадратных метров — две спальни, необъятный зал, столовая со скатертями, салфетками и огромным стеклянным столом, две ванные комнаты вместе с полотенцами, два туалета, кухня, балкон, коридор и маленький кабинет. И везде — мягкая и плетеная мебель, на кухне — разнообразные принадлежности, на стенах — картины, в нишах — статуэтки, на окнах — волнообразные занавеси, всюду коврики и паласы, и так далее. И все новое. Трудно быть недовольным при виде такого изобилия жилищного пространства. Трудно удержаться от восторгов. Но это нас и погубило. Если до Валентининых восклицаний хозяева еще как-то предполагали уступить долларов хотя бы тридцать, то теперь они явно подумывали о том, что продешевили. О торге с хозяевами не могло быть и речи. Правда, мы и не собирались торговаться, триста нас устраивало без обсуждений.

Нам показали все, даже то, как правильно зажигать газовую плиту, и как включать электрический котел, и как шумит воздушный фильтр на кухне, и как открываются окна, и многое другое. Я подумал, что нам просто запудривают мозги, чтобы мы не смогли разглядеть какую-нибудь пакость, и поэтому придирчиво рассматривал все, что только попадалось под руку. Но единственный непорядок, который мне удалось обнаружить, — это большой сохнущий фикус, который не поливали, вероятно, со времен бывших постояльцев.

«Фикус мы оживим запросто, будем поливать спитым чаем», — подумал я и выглянул в окно.

Внизу был чей-то двор с одноэтажным домом, явно недостроенным до двухэтажного, но тем не менее очень плотно заселенным: из домика выскочили две девчонки лет семи, за ними — малыш-карапуз. Дети были смуглые, чернявые, как цыганята.

— Ну что, нравится? — тихо спросил я подошедшую Валентину.

— Конечно! У нас в спальне будет своя ванная, дверь не из коридора, а изнутри, понимаешь? А у Маши нужно сначала выйти в коридор, но это ничего. Зато из ее окна вид на город, а у нас — только на улицу и гору. Ты спроси, есть у них телевизор? Почему нет телевизора?

Я спросил. Говорят, телевизор, конечно, был, но что-то с ним случилось, отдали в ремонт, а потом там же, в мастерской, и продали на запчасти, очень дешево продали, а ремонт стоил бы половину хорошего нового телевизора.

— Ладно, — успокаиваю я Валентину. — Телевизор купим сами. Предоплату с нас не требуют, значит, истратим эти триста долларов на телевизор.

Через десять минут мы снова сидели внизу у хозяев. По-прежнему счастливый человечек печатал на крошечной машинке договор об аренде, а Дора наконец-то получила возможность дорассказать все, что лежало на ее неспокойной душе.

Вдруг Маша перебила причитания Доры по поводу дороговизны майамского транспорта и спросила, можно ли будет завести котенка.

— Э китти? Ши аскс иф ту хэв э китти?

Маша кивнула. Дора обратилась к брату. Маленький человечек оторвался от изнурительной процедуры печатания важной бумажки и сказал что-то, из чего я понял только слово «пэррос», то есть «собаки».

— Котенок — это можно, — обрадованно объяснила нам Дора. — Собак не хочет, а котенок — это хорошо. Ты так любишь котят? — Она повернулась к Маше.

— Я хочу иметь что-нибудь живое, — сказала Маша по-английски почти совсем правильно.

— О, моя милая девочка, она любит животных! — Дора расплылась от удовольствия.

И тут же, без всякого перехода, стала рассказывать о том, как ее друг, который был до мужа, но тоже не гражданин, работая на почте шофером маленького грузовичка, нечаянно переехал то ли змею, то ли ужа, то ли какую-то другую, и его оштрафовали на двадцать пять долларов, а он и без того был всем должен, и вскоре его уволили, но только не за змею, а по подозрению в краже посылок, хотя он никогда не брал даже чужой спички, не то что посылки, и после этого он долго еще уверял всех знакомых, что убил не просто змею, а ведьму, и не будет ему счастья три года, но три года давно уже прошли, а он так и мыкается без постоянной работы и дважды едва-едва откручивался от депортации.

Хозяин дома, по-прежнему тупо улыбаясь привалившему счастью, печатал очень медленно, и похоже было, что Дора сведет нас с ума своими идиотскими историями. Но вот договор об аренде наконец напечатан. Маленький человечек торжественно подписал бумажки, я не менее торжественно приложил свою руку, договор вступал в силу со следующего дня, как и полагается. Кроме договора мне предложили подписать длинный-предлинный список всех находящихся в квартире предметов.

— В Штатах всегда такой лист! Всегда! — настаивала Дора.

Я пробежал глазами этот список и, хотя чувствовал себя несколько униженным (ибо подобный документ так или иначе подразумевает во мне потенциального вора), все же подписал и его. Бог с ними, пусть это будет на их совести. Кроме того, кто их знает, может быть, и нет здесь ничего унизительного, а просто такой дурацкий порядок.

— Не хотите выпить? — спросила Дора.

Я обалдел. Неужели? Конечно, хочу, как не хотеть.

Невзрачненькая жена маленького человечка бесшумно исчезает где-то за перегородками и вскоре возвращается оттуда с подносом. На подносе — ровно семь стограммовых стаканчиков. С кока-колой! Нет, это не насмешка, это совсем другое. Хозяева предлагают напиток в качестве символа подписания договоренностей. По-нашему говоря, обмывка обновки. А кока-кола — тоже символ, символ безалкогольной, порядочной, чтобы не сказать — праведной жизни. Мол, мы обычай уважаем, но и сами не алкаши, и вам этого не советуем (а в скобках, мол, надеемся, что не загадите нашу чистенькую квартирку).

Вполне возможно, что предыдущие квартиранты устраивали пьяные разборки и дебоши, и теперь хозяева, как говорится, боятся куста, как та пуганая ворона.

Однако я не могу все эти спонтанно рождающиеся у меня в голове мысли высказать Валентине, и кока-колу она воспринимает по-своему — ей смешно. Дора расценивает ее смех как нормальное проявление удовольствия и тоже смеется.

Но вот нас провожают до калитки. В моем кармане договор на год, первая оплата будет только через месяц. Прекрасно. Завтра же утром переедем из «Алстона». Сколько можно переплачивать? А сегодня… Сегодня не грех и покутить — немножко, разумеется, в рамках, в рамочках. Но текилу я больше не хочу. От нее дуреет голова и отключается восприятие действительности. Лучше всего взять бутылочку коньяку, полкило шоколада и посидеть в номере, на прощание.

Мы шлепаем пешком по самому дальнему краю Амазонас и через какое-то время проходим мимо витрин красивого магазина под названием «Боло де оро» — «Золотой шар». О, это поистине золотая находка! Выбор вин, в том числе и коллекционных, просто сбивает с толку. Море шоколадных конфет всех мыслимых типов и сортов. Мы сыплем их жменями в бумажные пакеты. Там же — электронные весы: подходи, взвешивай, выбивай сам себе чек и запаковывай. Не можешь — прибежит ассистентка, сделает все в два счета. Из «Боло де оро» выходим основательно нагруженными, я тащу в сумке пузатую потную бутылку «Наполеона» (настоящий Париж!), купленную за каких-то шестнадцать долларов.

— Посидим, перекусим и пойдем гулять по городу, — предлагаю я.

— Нет, не хочется, весь день на ногах, — отказывается Валентина.

Что ж, от нее ничего другого ждать и не приходится — не романтическая натура. Будем гулять с Машей. Маша пока еще не разучилась удивляться, ей все интересно. Почти так же, как и мне. Погуляем на славу. До полуночи.

— Ты довольна, что мы приехали в Эквадор? — спрашиваю Машу.

— Да, здесь лучше, чем в Москве.

Маша не слишком патриотична. Хотя попытка выяснить, чем именно Кито лучше Москвы, ни к чему существенному не привела. Очевидно, для Маши «лучше» — это когда чувствуешь себя лучше. А почему и благодаря чему — неизвестно.

— Мы могли бы сейчас шататься по острову Цейлон, — напоминаю я наши прежние планы. — Ты бы училась одеваться в сари и рисовала на лбу синюю точку.

— Там, наверное, беднее, — отвечает она.

Так, перебрасываясь малозначительными фразами и раздумывая каждый о своем, мы гуляем по ночному Кито, по самому его центру. Уже двенадцатый час, рычат на Сэйс-де-десьембрэ последние автобусы, все стихает, и только музыка из ночных баров наполняет темные улицы.

Музыка в Эквадоре — это прежде всего румба. Впервые я познакомился с румбой в небольшой очереди в кафе. Был час пик, секретарши хлынули из офисов на обед, образуя разноформенные веселые кучки на улицах. В очереди впереди меня о чем-то оживленно болтали несколько девушек в строгих костюмах из ткани в мелкую клеточку. На прилавке у кассы возвышался телевизор. Хозяин кафе, вечно прогуливающийся между столиками (следит за «уровнем благополучия» клиентов), переключил канал, и в зал хлынула румба, бесшабашная, глупая, назойливая, заводная — все сразу. И тут произошло нечто, чему в русском языке нет соответствующих слов: девушки «в клеточку» вдруг начали танцевать. Прямо в очереди. Нет, они не закружились в вальсе и не затряслись в хип-хопе. Румба в своей основе — это ритмичное топтание на одном месте. И вот, пять или шесть девушек самой разной комплекции самозабвенно топчутся с блаженными выражениями лиц. Через минуту они запели:

— Чики-чики-чики-чики-чики-чики-та!

Обедающая публика одобрительно улыбалась, кассирша цвела, как майская роза.

Позже я ловил себя на том, что все меньше удивляюсь танцующим людям. Оборвыши-пацаны, стоя на лужайке с пакетами яблок и мандаринов в руках, эти малыши-торгаши, заслышав румбу из остановившегося неподалеку автомобиля, без всякого раздумья начинают вытаптывать траву, покачивать бедрами и потряхивать плечами. В переполненном потном автобусе придавленный толстыми тетками парень, вместо того чтобы возмущаться и толкаться, прислушивается к динамику в кабине водителя и вдруг начинает петь:

— Ун, дос, трэс! Байле Мари-и-и-а! Ун, дос, трэс!

Поражают и крайний, невообразимый примитивизм текстов, и однообразие мелодий, и яркая реакция слушателей. Румба — в крови эквадорца, и никакой силой ее оттуда не вытравить. Эквадорец ощущает постоянную потребность в румбе примерно так же, как курильщик — потребность в сигарете, ничуть не меньше. Фактически румба звучит везде. Нет в Кито ни единого автобуса, где бы с рассвета до полуночи не надрывался радиоприемник, извергающий румбу. Сами же радиостанции тоже весьма специфичны. Многие из них крутят румбу вообще без комментариев, без новостей и почти без слов. Их передачи состоят только из коммерческой рекламы (примерно семь процентов эфирного времени) и румбы (все остальное).

Только в дни смуты и экономических ожиданий, в дни политического напряжения, которое нередко захватывает внимание китийцев, водители автобусов переключаются на другие станции, где румба занимает не более двух третей эфирного времени и где иногда говорят не только о музыке и футболе.

Если вы останавливаете такси, то будьте совершенно уверены, что, стоит вам захлопнуть дверь, таксист моментально включит радио — румба! Причем, как правило, громко, резко. Я не помню случая, когда бы таксист не пытался развеселить меня румбой. И всякий раз я прошу выключить радио. Таксисты подчиняются, выключают, но после этого всю дорогу смотрят в зеркало заднего вида, изучающе разглядывая меня, пытаясь понять, что же такое ужасное произошло с этим человеком (то есть со мной), в результате чего он отказывается от музыки.

Странно, но ни в Колумбии, ни в Перу, ни в Чили, ни в одной ближайшей стране румбы практически нет. То есть, конечно, есть, но из нее там не делают культа. Я слышал много колумбийской и перуанской музыки. Все это — выраженная в звуке тоска и печаль индейца, завороженно смотрящего на бесконечный мир, тоска по лучшим краям и небесным дворцам. Другие мелодии, другие ритмы, но те же, «русские», близкие нам мысли. Перуанских индейцев можно слушать часами, не надоедает. Чужое, но до терпкости родное. Чилийцы тоже не редкость в Кито, их можно встретить даже в автобусах, с гитарами в руках. В автобусах они всегда поют о любви, но тоже с печалью, с жалобой, с тоской. Трогает. И никакой румбы, ни малейшего следа!

Как и большинство русских людей, я люблю ездить, люблю, когда меня везут куда-то, люблю смотреть в окно и размеренно, в ритм движению, думать о своих делах, о жизни, думать, думать, думать. Прекрасное занятие — ехать и думать. В такси тоже неплохо думается, особенно если путь не близок. Иногда приятно поразмыслить под музыку. Я, например, уважаю итальянцев эпохи Ренессанса. Старинные менуэты для клавесина — тоже замечательный фон для любых здравых мыслей. Но румба… Не идет ни в какое сравнение. В ней есть что-то дьявольское — под звуки румбы мозг отказывается работать напрочь.

Однажды я поставил такой эксперимент: в такси не попросил выключить радио и попытался вспомнить таблицу умножения. И что же? Даже такая железобетонная информация, навсегда вбитая в мою голову кошмарной зубрежкой в начальной школе, вышла из-под моего контроля, и четырежды восемь получалось сорок пять, а семью шесть — восемьдесят один. Через три минуты я запутался окончательно, не сдержался и попросил выключить наконец этот кошмар. О, какой тяжелейший камень свалился с души! Я отчетливо почувствовал, как из моих мозгов испаряется туман, мои мысли становятся яснее и логичнее, и спустя всего четверть часа я вернулся в нормальное состояние.

Однако ночные улицы центра, освещаемые лишь редкими фонарями и яркими окнами магазинов и баров, прекрасно гармонируют с рвущейся из подвальчиков румбой.

Гуляя, мы с Машей сделали еще одно маленькое открытие: китийцы любят выпить. Разумеется, все выпить не дураки, но днем в столице пьяного человека не найти и с огнем, а ночью — пожалуйста, сколько угодно. Правда, все подвыпившие граждане крутятся у дверей баров, в которых они и подвыпили. Из очерченного светового круга, созданного иллюминацией над входом, пьяница выйти не решается — боится ограбления.

Многие здесь серьезно уверены в том, что на пьяного человека обязательно нападут грабители. Откуда им взяться, ума не приложу. Улицы пустынны, кроме баров и кафе, все закрыто, грабить, собственно, некого и нечего. Так или иначе, но грабители на нашем пути не попадались.

Зато мы встретили кое-кого другого. «Ночных бабочек». Честно говоря, просматривая газеты, я понял, что проституция в Кито хорошо развита, ничуть не хуже, чем в Москве. Здесь есть все, что только может вообразить похотливый ум озабоченного мужчины. Хотя явное предпочтение отдается «клубам», то есть как бы барам и ресторанам, но с «комнатами». Туда приглашают работать девушек любого возраста и на обыкновенных условиях. Впрочем, везде так. А вот об уличных читать не приходилось. Зато довелось увидеть.

Дело происходит следующим образом: мы идем по красивой петляющей улочке, украшенной узорчатыми изгородями и цветущими палисадниками. Туристический район, полночь, прекрасная теплая погода. Темновато. Навстречу нам шагают две девицы. Расстояние еще значительное, девицы понимают, что один из нас мужчина, а второй, который поменьше (Маша была в брюках), — наверное, пацан какой-нибудь. И, не доходя до нас метров тридцать, они синхронно приспускают кофты. Оголяют не только плечи, но и значительно ниже, чтобы у прохожего не оставалось никаких сомнений. Товар предлагается «лицом». Обоим девчонкам лет по шестнадцать, угловатые, худощавые, совсем подростки. Спрос, очевидно, не слишком, в бар не берут — там предпочитают экзотику, кругленьких индианок, специально для туристов.

Но когда остается десяток шагов, они вдруг различают, что я иду с ребенком, и мгновенно возвращают кофты в их нормальное положение. Им еще стыдно, они неопытны, не обкатаны. Мы с Машей долго идем молча, я не собираюсь комментировать увиденное, читать нотации и прочее. Пусть сама обдумает. Это полезнее, чем переваривать чужую мысль, чтобы в конце концов отбросить ее только потому, что она чужая.

Но в тот вечер (точнее, в ночь) мы еще раз натолкнулись на проституток. Правда, иной разновидности. Мы возвращались в отель, где должны были провести последнюю ночь перед переездом на квартиру, и на перекрестке Шестого декабря и Вентимильи увидели двух женщин. Их уже нельзя было назвать девицами. Обе в черном, тертые бабы, ярко разукрашенные, в блестках, в немыслимых пластмассовых браслетах, они смеялись на всю улицу грубыми прокуренными голосами и останавливали проезжавшие мимо автомобили. Точнее, пытались остановить. Но никто не снижал скорости. На узком тротуаре мы прошли мимо вплотную к ним и едва не задохнулись в плотном облаке жгучей парфюмерии. Обе барышни были пьяны, но привычно пьяны. Вид у них был самоуверенный, наглый. Но таких в Кито — раз-два и обчелся. В основном все же преобладают подростки и молодые девушки, а потом их вытесняет новое поколение проституток, и «старые», которым уже лет двадцать пять, вынуждены находить какую-нибудь другую работу, хотя это и трудно до чрезвычайности — работы нигде нет.

Как-то мне случилось в Кито увидеть и наших, русских, проституток. Две молодые поджарые лошадки (всегда они парами, почему?) горланили подвыпившими голосами у парадного входа в казино на улице Объединенных Наций, бурно, с сочным матом обсуждая какого-то «козла», то ли недоплатившего, то ли просто отказавшегося от услуг. Кто они, зачем заехали так далеко, на край света? Неужели в Европе и для проституток уже нет пристанища? Но скорее всего, наши девочки были проездом. Больше я их не встречал.

Утром, можно сказать спозаранку, вытянули мы неподъемные баулы из номера, рассчитались, выписались, вызвали такси и с ветерком рванули на север. Один из великих переездов международных бродяг, к коему племени мы себя фактически причисляем.

Стоит прекрасный солнечный день — будем надеяться, что к удаче.

Валентина — чистюля. Поразительная чистюля. Новая квартира для нее — это прежде всего мытье и чистка. Три дня непрерывных уборок. Мы перетираем полы, мебель, окна, лестницу, драим ванные и туалеты, перетряхиваем и пересушиваем постели, и прочая, и прочая. И только после этого раскладываем вещи, которые удивительным образом заполняют все свободное пространство шкафов.

За это время мы с Машей успеваем поверхностно изучить район, обнаружить множество разнообразных магазинчиков и даже крытый каток для роллеров. Недалеко от нас завод по производству кока-колы. Там вечно толпятся оптовики всех калибров — спрос на напитки в городе велик, а разница между оптом и розницей достигает сорока процентов. Дело, как видно, выгодное.

Но больше всего нам нравится именно то, чего мы сперва опасались, — самолеты. По утрам, на рассвете, они просыпаются и взлетают один за другим. Мы лежим в постели и наблюдаем потрясающую картину: огромные серебристые киты выползают из нижнего правого угла нашего окна и с ревом движутся по диагонали, скрываясь где-то за шторой. Мелкие рыбешки проплывают высоко, у самого карниза. Красиво. Неожиданное и замечательное зрелище. Правда, когда ветер меняется, меняется и картина: самолетов не видно вовсе, но зато слишком хорошо слышно, как они мучают свои турбины где-то в полумиле от нас. Стекла заметно дрожат, и, если бы не резиновые вставки, было бы звону на весь дом. Но аэропорт Кито устроен как-то странно — к полудню самолеты «заканчиваются» и до самого вечера почти ничего не происходит, не считая редких взлетов и посадок, звуки которых сливаются с городским шумом и почти неразличимы.

Однако в первое утро на новом месте нас будит отнюдь не самолет, а торговец фруктами. Их, оказывается, много. Представьте длинный гнутый пикап, как правило «шевроле», потому что дешево, украшенный неким звукоизлучателем типа «колокольчик» — гигантским дюралевым цветком ватт на триста. За рулем — смуглый небритый метис, в кузове — его жена и гора фруктов-овощей. Метис без устали орет в микрофон нудным, протяжным голосом муэдзина:

— Пи-и-инья, манса-а-ана, буэна папа-а-айа!

И, не останавливаясь, на первой передаче, проползает челночным способом по всем улочкам и тупичкам нашего района. Если прислушаться, то можно понять, что он далеко не одинок. «Буэна пинья» (хороший ананас) доносится с разных углов и высот, коллеги-конкуренты работают довольно плотно. Но покупателей у метиса очень мало, ибо он не привлекает ничем, кроме доставки. Его цены значительно выше рыночных, качество средненькое. Одна надежда, что кому-то срочно понадобятся фрукты или просто лень тащиться к рынку.

Правда, китийцы отчаянно предусмотрительны и совсем не ленивы, когда дело касается экономии. У хозяек в холодильниках всегда есть то, что нужно и что можно позволить себе на имеющиеся средства. Поэтому бизнес зеленщиков малоприбыльный. Но кричат они много и громко. К счастью, ко всему привыкаешь, и со временем голоса торговцев фруктами воспринимаешь как неотъемлемую часть пейзажа, никакого раздражения при этом не испытывая.

Однако не фруктом единым жив китиец. На смену «буэна пинья» является «бона лече» — «хорошее молоко». Это целое музыкальное представление. Из еще более сильных, но относительно качественных динамиков выплескивается коротенький диалог малыша с мамой о полезности молока, завершающийся бодрой, спортивного типа песенкой, в которой слова «бона лече» повторяются примерно пятнадцать раз. Развозит молоко маленький грузовичок со сверкающей никелем цистерной-термосом литров на триста, наверное. Лече покупают активнее, чем фрукты. Молоко в Кито не разбавляют, и недоливы в природе не встречаются. Хозяйки и служанки выбегают с кастрюльками, берут по три-четыре литра. Но все же цистерне, как и пикапу зеленщика, приходится очень долго петлять по переулочкам, чтобы распродать товар.

Стоило только укатить молочнику, как откуда ни возьмись являются на подмостки уличного театра картошечники (или картофельники, если вам угодно). Обыкновенно это какой-нибудь индеец с супругой и, конечно, с тачкой. На тачке — мешки, в мешках — отборнейшая картошка. Очень дешево.

— Папа-а-ас! Папа-а-ас! — кричит индеец.

— Пяпя-а-ась! Пяпя-а-ась! — поддерживает его старательная жена.

Папас продается, по-моему, легче всего. Потому что нередко его берут прямо мешком, полуоптом. И что интересно, кричат индеец с супругой почти так же громко, как и «колокольчик» фруктовозки.

Вслед за картофельными продавцами приходит высокий жилистый негр — точильщик ножей и мачете. На плече у него — точильный круг с ручным приводом. Негр, вероятно, нездоров, он хрипит и сипит. А может быть, просто охрип от бесконечных призывов «точить ножи, точить ножи». Негр кричит странно, завышая последний звук на три октавы. Это его товарный знак, чтобы, не дай бог, не спутали с другими точильщиками, которые конечно же точат всегда хуже и дороже, чем он.

Нужно сказать, что все подобные уличные торговцы и обслуга стараются как-то отметить себя, выделиться, запомниться. Невольно все они подчиняются одному из первейших правил рекламы, которое можно выразить кратко: останься в памяти!

Не успел уйти негр-точильщик, как загудели газовики. Газ — это любовь, беда и вечная тема разговоров всех китийцев, проживающих в частном секторе. Газопровод здесь отсутствует напрочь. Его заменяют баллоны. Они маленькие и похожи на поросят, но поразительно тяжелые. И разноцветные. Трех цветов — синие, желтые и красные. Три свирепо и беспощадно конкурирующие фирмы, не уступающие друг другу ни в чем. На протяжении многих лет они рвут на части газовый рынок страны.

В Кито пока побеждают «синие» — их явно больше. У нас тоже синие баллоны. Но нас это совершенно не волнует, поскольку хозяин квартиры все «баллонные» проблемы взял на себя. Однако мы уже знаем, что ни желтые, ни красные баллоны нам никак не подходят: у них другие присоединительные патрубки и подключить их к нашей газовой плите невозможно. Газовики сигналят, но сигналы у них обязательно пневматические, протяжно поющие, как у тяжелых междугородних трейлеров. Тоже, очевидно, чтобы запомнили.

И завершает акустическое представление маленький пикапчик «дэ лавадэра» — «из прачечной». Сигналит, как и газовики, но короткими гудками. Три гудка — пароль стиральных королей.

Читатель может подумать, что улицы нашего района просто-таки оккупированы шумными торгашами и обслугой. Но это не так. На самом деле все эти люди не задерживаются на одном месте, их кормят ноги, они в непрерывном движении и не занимают каждый более минуты нашего внимания. Прогудели, прокричали, пропели — и нет их. Например, зеленщики и молочники могут проехать так быстро, что, даже и хотел бы купить, не успеешь. Один выход: высунуться по пояс в окно, кричать во все горло и махать руками — авось услышат, увидят и притормозят. Многие хозяйки и наемные кухарки так и поступают. Газ же здесь буквально «ловят», выстаивают по полчаса с пустым баллоном возле приоткрытых калиток, выглядывают, вслушиваются в эхо, которое носит по склонам застроенного особняками холма протяжные завывания сигналов (правда, это относится только к ленивым; при желании можно купить газ в любое время суток в одном из множества специальных магазинчиков).

Но проходит совсем немного времени — и все исчезает, растворяется в крепнущем свете дня, в жаре и пыли забот. Город высасывает позавтракавших обывателей из их домов, и струящиеся потоки легковушек мчатся к центру, к офисам. А над нашим районом, который почему-то зовется Ла-Луз (Свет), повисает тишина, лишь изредка прерываемая взлетающими самолетами.

Заполнение холодильников — универсальная проблема всех времен и народов. Разумеется, она происходит из другой проблемы: где взять денег? Но если деньги уже есть, то их владельцу обязательно хочется кушать, и чем лучше, тем лучше. Если серьезно, то посещение местного магазинчика (сразу за углом) навело на меня почти советскую тоску о карточной системе. И хотя ни одному, даже кремлевскому, спецраспределителю красных времен и не снился ассортимент магазинчика за углом, все же я остался недоволен — развращенность капитализмом дала о себе знать в полной мере.

Я обратился за консультацией к хозяину дома, все еще счастливому человечку. В качестве бесплатного приложения к нему была Дора, которая пока не успела уехать в свой возлюбленный Майами.

Дора несказанно обрадовалась моему появлению, а узнав, в чем дело, взялась руководить всеми моими покупками. Она с восторгом поведала огромную тайну местного значения, заключавшуюся в том, что недалеко от нас расположены целых два больших, очень больших (!) продуктовых магазина, причем первый из них — на склоне горы. Впрочем, второй тоже на склоне горы, но до первого ближе. Впрочем, если поехать вдоль аэропорта, то ближе все-таки до второго… Ну, и так далее. Человечек вызвался отвезти нас туда на своей машине, на старинном (в смысле изношенности) «шевроле» удивительно бездарного дизайна — внутри салон был втрое меньше, чем казался снаружи.

Неким волшебным образом (без магии тут явно не обошлось) мы поместились все: Дора, счастливый человечек, Валентина, Маша и я. И еще полтонны радости. Очевидно, Дора воспринимала неудобства как своего рода аттракцион и хохотала во все горло. «Шевроль» с великой натугой вытащил нас на трассу и с воем приступил к долгому, бесконечному разгону. Длинный пологий подъем выматывал из мотора всю душу. Но болтовня Доры перекрывала механические шумы, и я не успел оглянуться, как мы уже въезжали на большую пустоватую стоянку.

Мы вышли, и я залюбовался открывшейся с вершины холма панорамой — Кито лежал как на блюдечке. Кукольные домики выстроились в кукольные улицы. Парки — как лоскутки зеленого вельвета. А в довершение картины — два белых вулкана у горизонта. Один из них называется Чимборасо, это я узнал из туристических проспектов. На авениде Амазонас можно всего за сотню долларов купить четырехдневный тур на Чимборасо, в который входят два дня подъема на вершину. Честно говоря, я бы не рискнул, но объявление врезалось в память.

Дора сказала, что Чимборасо — это который слева и круглый, и повела нас в «Супермакси».

«Супермакси» — большая и богатая китийская компания, которой принадлежат ровно двенадцать очень похожих друг на друга продуктовых торговых центров, по-нашему — универсамов. Подозреваю, что компания никогда не осмелится построить тринадцатый магазин — местные жители восхитительно суеверны, как, впрочем, и вся Южная Америка. Но Кито не настолько велик, чтобы двенадцати торговых гигантов было недостаточно.

Итак, я вхожу в зал. Если быть очень близоруким и забыть дома очки или смотреть только в пол на свои туфли, то ничего особенного, конечно, не увидишь. Длинный ряд касс и упаковочных столов, за столами — площадка с коротенькими очередями (очереди все же бывают и здесь!) и бессчетное стадо сверкающих высоких колясок на колесиках. Все остальное пространство занимают стеллажи и холодильники, где товар аккуратно разложен рядами. Но нужно именно подойти поближе к этим рядам, чтобы увидеть главное — выбор! «Супермакси» — это такая возможность выбора, какой я не встречал нигде, хотя побывал… О-о-о, где я только не побывал!

Большой выбор еды — это я понимаю, этим никого не удивишь, но полный выбор — нечто иное. Выдумайте, припомните что-нибудь самое экзотическое, редкое, едва известное опытнейшим поварам, запишите это на бумажке, чтобы не забыть, и приезжайте в «Супермакси» — там вы найдете «это» в десяти видах, импортированное из десяти разных стран и упакованное десять раз по-разному. «Супермакси» — точка схождения продовольственных рынков всех континентов.

Не подумайте бога ради, что я рекламирую эквадорскую компанию. Вовсе нет. Я просто хочу верить, что придет день и час, когда подобная сеть подобных же магазинов появится и в Москве. Это будет счастливый день. Почему? Потому что москвичи смогут наконец-то по-настоящему не только экономить, но и по-настоящему вкусно, здорово, разнообразно и красиво питаться. Поверьте, выстроив где-нибудь в центре Москвы огромный полупустующий торговый центр, в котором, как в старые времена, полки заставлены однотипными по содержанию баночками или пакетами, мы тем самым нисколько не решаем проблемы правильного снабжения. Куда разумнее вместо одного колосса построить десять не очень больших магазинов, но с очень большим ассортиментом. И только самообслуживание.

Как приятно скользить за наполняющейся коляской среди пестрых волн товаров! Как приятно знать, что никуда больше не нужно ехать, чтобы найти то или это, дешевле или лучше. И то и это — все есть в «Супермакси», дешевле нет нигде, лучше — тем более. Наглядное тому доказательство — маленькие уличные магазинчики, чьи владельцы, не долго думая, покупают товары в «Супермакси» и перепродают их по высокой цене тем, кому лень пройти три лишних квартала.

Однако более всего я был поражен видом перегруженных колясок. Такой картины не увидишь почти нигде (я говорю «почти», потому что тридцать шесть стран, в которых я побывал, — это еще не весь мир; возможно, подобное наблюдается где-то еще, хотя я не уверен). Представьте себе женщину, толкающую перед собой центнер груза. Сто килограммов! Нет, это не оптовая закупка. В коляске всего понемногу: и мясо, и рыба, и овощи, и фрукты, и консервы, и гарниры, и вино, и сладости, и проч. и проч. Все прекрасно упаковано, ничего не прольется, ничего не раздавится. Всего так много! Но и это не предел — кое-кто катит, мучаясь и перенапрягаясь, сразу две коляски, и обе нагружены горой.

Несмотря на обилие покупаемого товара, очередь движется быстро. Кассир не вводит цену в кассовый аппарат, он просто одним движением руки проносит упаковки над вырезом лазерного считывающего устройства и передает их мальчику, который за его спиной поспешно укладывает ваши покупки в большие белые целлофановые пакеты. Коробки, бутылки, банки и пакеты летают над кассой так стремительно, что вы едва успеваете выкладывать их из своей повозки.

Но я пока не спешу к кассам, я качу тележку вдоль рядов. Вокруг меня бегает Дора, сует в коляску невесть что, с восхищением комментируя каждую очередную находку. Так, с ее легкой руки, кроме продуктов в коляску попадают кастрюльки, тарелки, рюмки, маленькие щетки, паста для натирки паркета, большие щетки, губки, салфетки, шампунь, снова какие-то «специальные» щетки и, наконец, — огромная, как полковое знамя, швабра. И еще одна щетка, но уже с длинной ручкой.

С другой стороны суетится Валентина, заваливая коляску овощами, крупами, мясом, колбасой, молоком, апельсинами, бананами, грушами, сырками, куриными ногами, маслом и бог весть чем еще. Маша тоже не отстает, подкидывая то банки с фруктовым желе, то йогурты, то палочки пастилы, то пакеты жевательных конфет. Я же, проплывая мимо вин и коньяков, ненароком подцепляю бутылку гавайского рома, а далее — пакет очень сухого вина и такой же пакет мангового сока. И еще концентрированное мороженое — детская любовь. И еще пол-арбуза в пленочке и полпапайи — уж очень ее семечки похожи на заячий помет, интересно попробовать. И так далее. Ходим, подкидываем в коляску. Вскоре подкидываем уже НА коляску — емкость превратилась в быстро растущий пригорок. Нашу покупательскую вакханалию останавливает Валентина.

— Все, достаточно! — говорит она. — У нас денег не хватит.

Действительно, хватит ли? И что делать, если не хватит?

— Если не хватит — выложим то, что подороже, — по-советски логично предлагает Валентина. С ее точки зрения, лучше лишиться какого-нибудь деликатеса, чем пакета с рисом или пшенкой.

Подкатываемся к кассам. Инстинктивно занимаем наиболее выгодную позицию — я со стороны торгового зала, Валентина — на выходе из кассы, она готова «принимать товар».

— Буду присматривать за пацаном, — шепчет она мне на ухо.

Что поделать, привычка — вторая натура. Всюду мы, советские (сейчас все говорят «российские», но это пока не устоялось, не выросло, в ближайшие тридцать лет мы все будем именно советскими), мы, советские, привычно подозреваем всякого продавца в воровстве. И мальчишка-укладчик, разумеется не догадывающийся об этом, тоже попадает в наш список потенциальных жуликов.

В самом деле, что ему стоит незаметно сунуть наш пакетик с жвачками куда-нибудь вниз, под стол? Ничего не стоит. Просто он никогда этого не сделает, даже если очень попросить. Он всеми конечностями держится за свое рабочее место, он знает, что будет уволен и рассчитан в течение получаса при любой малейшей жалобе покупателя. Но он не трясется от страха (нет смысла трястись, все равно рано или поздно уволят — текучка здесь значительная), он старается, работает как может. Однако чисто психологически нам все же легче держать пацана в ворах — это восстанавливает привычную картину мира и оберегает нас от лишнего стресса.

Беззвучно порхают пакеты, коробки, банки, шелестят упаковочные сумки. Я выгружаю все содержимое коляски на стол, но старательно откладываю в сторонку деликатесы — на случай нехватки денег. Но в конце концов деликатесы тоже попадают в общую сумму.

— Трэсьентос трэйнта трэс, — зачитывает кассир, интеллигентного вида парень в белой рубашке с бордовой бабочкой.

Дора подлетает в воздух — счастье привалило! Триста тридцать три! Три тройки! Бесконечная удача! Я же радуюсь не тройкам, а тому, что у меня в кармане триста сорок тысяч сукров. Хватило. Разве не чудо?

Да, девяносто долларов — сумма впечатляющая, но видели бы вы эту коляску! Я-то ожидал другого — в смысле суммы.

Тут подбежал пацан помельче, тоже с коляской, но другой, крепко сработанной из толстых стальных трубок. Пацан подвозит сумки к багажникам машин. Он тоже официальный работник «Супермакси». Таких там немало. Подвоз обошелся мне во все ту же монету — ун миль. А еще через минуту или две произошло очередное волшебство: все сумки, числом шестнадцать, с трудом, но вошли-таки в багажник «шевроля». Более того, маленький человечек купил еще кое-что для себя, тоже пару сумок. Единственное, что никак не пожелало укладываться, — это швабра. Ее воткнули в салон и уложили мне на плечо, веревочными хвостами вперед.

Когда по приезде все добро из шестнадцати сумок было выложено на столы в нашей кухне, превратившейся сразу же в подобие продовольственного магазина, я не смог удержаться от восхищения (к которому меня уже успела приучить Дора).

— И это все за девяносто долларов?! — восклицал я, щупая продукты, чтобы убедиться в их реальности. — Да у нас в Москве… У нас бы это… У нас было бы… Я даже не знаю, сколько бы у нас это было!

— Триста! — выпуливает Валентина.

— Пятьсот! — поднимает планку Маша.

— Ну, пятьсот, наверное, нет, но двести пятьдесят — скорее всего.

— Ты просто ничего уже не помнишь, — настаивает Валентина. — Мы тратили сто пятьдесят в неделю, а чем мы питались? Картошкой.

— Не только картошкой, конечно…

Но Валентина, не слушая меня, машет рукой: мол, что с тобой говорить, что ты, мол, понимаешь в хозяйстве, и бережно, не спеша раскладывает, сортирует это богатство.

Нет, мы никогда не знали голода. Было, разумеется, и так, что в кармане три рубля и в ближайшую неделю никаких «прибылей» не предвидится. Всяко бывало. Как мы выкручивались — это отдельный разговор, это роман о любви и печали на четыреста страниц, не меньше. Потом мы стали жить лучше, завелись деньги, появилась возможность позволить себе многое (как нам тогда казалось). Но из московского магазина Валентина возвращалась всегда с одной, максимум двумя сумками в руках. А чтобы с шестнадцатью — такое в Москве не могло нам и присниться.

Правда, вскоре мы несколько умерили наши китийские аппетиты. Шестнадцать сумок остались непобитым рекордом, но одиннадцать — двенадцать случались нередко. Хотя чаше, наверное, девять — по три на каждого: так удобнее тащить до такси. Но всякий раз мне вспоминались тощие московские авоськи, съедавшие тем не менее по шестьсот долларов в месяц, причем без всяких деликатесов.

«Что-то у нас в Москве неправильно», — рассуждаю я. Но что неправильно, так и не понимаю до сих пор.

…Я снова у адвоката. Он гордо вручает мне для просмотра целых три папки — вещественное доказательство его «потогонного» труда. Как я понял, этот итальянец не умеет вкалывать больше двух часов в день, но благодаря его энергии два часа превращаются в десять. Впрочем, рассмотрев как следует содержимое папок, я вижу, что в основном они заполнены копиями одних и тех же документов. Хотя, разумеется, мое «дело» движется хорошо. Полным ходом идет оформление компании «Mashuk S.A.» (последние две буквы входят в название почти любой компании, так принято в Южной Америке, что, в свою очередь, скопировано с Европы), не менее резво «бегают» и визовые бумажки.

— В конце этого месяца вам надо будет слетать в Боготу, — напоминает легионер.

Я знаю, я помню. Такова бюрократическая эквилибристика — бизнес-визу нельзя получить никак иначе, как только в другом государстве, где есть эквадорское посольство. Есть оно и в Боготе, в достославной столице прекрасноликой Колумбии. И как бы ему там не быть, если и сам Эквадор не слишком давно являлся колумбийской провинцией. Но процесс отделения был неизбежным, предначертанным свыше. Хотела ли Колумбия оставить у себя провинцию Эквадор или не хотела — все едино, от исторической эволюции нет противоядия.

Несколько позже, будучи в Боготе, я понял это со всей ясностью: колумбиец и эквадорец — очень разные люди, слишком разные, как, скажем, японец и швед или, еще лучше, как украинец и индус. Оба они, конечно, хомо сапиенсы, но на этом и заканчивается их общность. Колумбиец неотличим от эквадорца даже внешне, однако внутренне, характером, духом, мыслью — они будто жители разных планет.

— Богота — красивый город, очень красивый, — уверяет меня Андрюша Бодильянов. В этот момент он именно Андрюша Бодильянов — расслабился, притомился, отдыхает, расползается по креслу. — Хорошая погода… Да… Но нужно быть осторожным. Криминальное, нехорошее место. Плохое место. Колумбия — это не Эквадор.

Праправнук гордых римлян надменно вызывает по внутреннему телефону спесивую неповоротливую секретаршу, не ту красавицу мулатку, а какую-то очкастую коротышку в черной юбке до паласа (между прочим, секретарш у итальянца хоть пруд пруди — гаремчик?), и повелевает явить нам всем кофе «фор ол» (так и сказал — для всех), будто бы нас здесь целая дюжина. Секретарша бисерно семенит из кабинета, Андрюша продолжает:

— Эквадор — это очень спокойно. Транкилидад, спокойствие. Больше чем спокойствие.

— Сирэнити (безмятежность), — подсказываю я.

Он не знает этого слова, но кивает.

— В Колумбии нет спокойствия, там мафия. В Перу тоже мафия, гориллос. И в Боготе гориллос. В Кито гориллос нету, ни одного. В Кито можно гулять ночью. Ничего не будет. А в Лиме лучше не гулять. Вечером лучше сидеть в отеле. В Боготе — то же самое.

Я интересуюсь: правда ли, что основная колумбийская мафия проживает в Медельине, а в столице ее не много.

— Неправда, неверно! — возмущается адвокат. — Мафия везде! Почему в столице нет мафии? Как это может быть — в столице нет мафии? Есть, будь уверен. Много мафии в столице есть.

— И что же, стреляют по ночам?

— Нет, просто так не стреляют. Но могут напасть. Воруют детей. И туристов воруют. В прошлом году украли одного туриста-корейца. Или вьетнамца. Правда, я не слышал, чем кончилось дело. Но нужно быть осторожным, очень осторожным. Лучше сидеть в отеле.

Приносят кофе, раскаленный, как адские угли. Андрэо (Андрюша из него уже выпарился) геройски отхлебывает, но не обжигается. Сахара нет, горечь — хинная.

— У нас детей не воруют и туристов не воруют. Детей продавали, это верно. Оформляли как служанок и продавали.

— Куда? В Колумбию? — интересуюсь я, просто чтобы поддержать разговор.

— Зачем в Колумбию? Колумбия сама продает детей. То есть мафия, конечно, продает. Не Колумбия. До сих пор продают. Куда? В Штаты, конечно. Других покупателей здесь нет… Кстати, твоей дочери нужна справка на выезд из страны. Я уже сделал. Но мне еще не принесли. Ты купи билеты и зайди ко мне. Я дам тебе справку и позвоню в наше посольство, уточню время приема и прочее… Но Эквадор лучше. Самая спокойная страна в Америке. Ты увидишь. Будешь ездить в другие страны и увидишь.

Я соглашаюсь.

Слово «транкилидад» в прямом переводе означает «спокойствие», но в эквадорском смысле оно гораздо шире. Это целое философское понятие, описывающее образ жизни, принцип мышления и вообще мировоззрение. Транкилидад значит, что ты не хочешь никому создавать неудобств и того же ждешь от других. Транкилидад значит, что ты согласен на любое правление, любую экономическую систему, лишь бы не было изменений и потрясений. Транкилидад вовсе не отменяет шума, но это должен быть обязательно радостный шум, веселый, карнавально-праздничный. Мишура и дешевое счастье — не помеха настоящему транкилидаду.

Все хотят быть богатыми, но смысл и единственная цель богатства в Эквадоре — достижение транкилидада, то есть такого состояния, в котором не потребуется ни работа, ни какая бы то ни было активность, кроме, конечно, активностей приятных, о чем сказано выше. Богач по-эквадорски — это тот, кто может позволить себе целыми неделями ничего не делать, кроме как заниматься поисками невинных развлечений типа вечеринок, танцев и пикников. Если ты занят, окружен сослуживцами, бегаешь с бумагами, то, с точки зрения типичного эквадорца, ты вовсе и не богат. И бег твой хоть как-то оправдан только в одном случае: если на бегу ты мечтаешь о главном — о спокойствии, расслаблении, блаженной глубокой нирване. Транкилидад… Как это все-таки близко русскому человеку. Мне, например. Настанет ли время транкилидад в нашей мятежной России хоть когда-нибудь? О, эти мечты о главном…

Покупка билетов, сборы, граница — все так привычно и обыденно. Помню, как много лет назад, впервые получив послание из-за границы и впервые же отвечая на «импортное» письмо, я думал о том, что было бы необыкновенно хорошо вдруг уменьшиться в сотню раз и уместиться в том же конверте, а потом лететь, лететь, зашитым в тугой мешок вместе с тысячей других писем и бандеролек, и в конце концов, пусть через две или даже четыре недели, оказаться ТАМ. Тогда я был согласен на любое место на планете, хотя бы и на Центральную Африку.

Но как же стремительно изменился мир! Не прошло и четверти века со времен моих почти шизофренических мечтаний, и стал я свободен. Я перелетал из одной страны в другую и впитывал эти страны в себя, вдыхал, пил, ел их полными горстями. Пока наконец не почувствовал скуку.

Нет, дальние острова зовут и манят меня, как и прежде, но граница, таможня, досмотр, паспорта, билеты, визы, валюта — все приелось, набило оскомину, потеряло терпкость новизны. Рука уже сама, кажется даже без участия мысли, заполняет формы и декларации, и язык тоже сам, автоматически и аккуратно, говорит таможеннику именно то, что тот ожидает услышать, и на том наречии, которое требуется. И лишь истома в ожидании первого прикосновения шасси к неведомой еще земле — это все, что осталось от прежних безудержных восторгов.

Колумбия — как красиво звучит это слово! Дело не в Христофоре Колумбе. В конце концов не он же придумал свою фамилию. Но теперь, в образе женского рода, это слово подразумевает что-то значительно большее. Колумбия — так могла бы назвать себя дочь Великого Золотого Инки, мудрейшего вождя всех южных племен. Почему бы и нет?

Все эти нелепые мысли роятся в моей голове, пока я заполняю мелким нечитабельным почерком девять одинаковых бумажек — по три на брата. Так уж повелось, что я всегда заполняю декларации и за себя, и за Валентину, и за Машу. Сначала им не давался английский язык и они терзали меня бесконечными вопросами типа что такое «экспайрэд», а позже эта нудная бумажная операция как бы естественным ходом событий (а точнее, обыкновенной леностью жены и дочери) навсегда закрепилась за мной.

Таможня, в ее натуральном хрестоматийном виде, в Эквадоре, собственно говоря, отсутствует. То есть никто не сует нос в ваши сумки и не просвечивает их рентгеном. Прайвит пропета уважается высоко, почти как в развитых странах Азии. Но зато вас встречает придирчивый (временами несколько нахальный) офицер, у которого может оказаться целая дюжина лишних (с вашей точки зрения) вопросов. Офицер-пограничник на въезде в страну и офицер-пограничник на выезде — совершенно различные люди. Первый излучает «добро пожаловать» каждым квадратным сантиметром своей физиономии. Что же до второго, то показно натянутым взглядом он как бы говорит вам: «Я, конечно, не проверяю нас, но я-то хорошо знаю, что у вас оч-чень многое не в порядке».

А у нас, как назло, все в полном порядке. Печально повертев розовые и белые бумажки, офицер с большой неохотой, с видом напряженной внутренней борьбы, пришлепывает их крошечным штемпелем и этим же штемпелем свирепо пачкает наши паспорта. Все, трехмесячная виза потеряна. Теперь мы вообще без виз. Какая досада! Впрочем, достаточно всего лишь войти в зал, выйти через другие двери и вновь пересечь эквадорскую границу, чтобы совершить хадж обновления виз.

Правда, знающие люди предостерегают, что иногда этот фокус не получается и заканчивается административной поркой в виде штрафа и что много разумнее и приятнее добраться автобусом до города Тулкан, пограничного с Колумбией. Это совсем недалеко. В Эквадоре вообще не бывает далеко. А в Тулкане, уже без малейших препятствий, нужно пройти пешком в Колумбию, сделать по ее территории шагов десять — пятнадцать, развернуться на сто восемьдесят градусов и снова войти в Эквадор. Новенькая трехмесячная виза у вас в кармане. И всех-то расходов — билет на автобус и килограмм апельсинов на дорогу.

Мы входим в залы ожидания. Внутри все как-то перемешано: магазинчики, павильончики, лестницы, неясные указатели неизвестно чего и непонятно куда. Спасают ситуацию стюардессы. Оказывается, у каждой авиакомпании, летающей регулярными рейсами на Кито, в аэропорту имеется свой павильончик, то есть довольно большая комната с креслами, столом, стюардессой, охранником и титаном с горячей или охлажденной, но кипяченой водой. Правда, вода в павильонах бывает и минеральная, но дела это не меняет. Здесь все просто, по-домашнему. Все друг друга знают, и многие пассажиры хорошо знакомы со стюардессами.

Я вхожу в первый попавшийся павильон, показываю билеты. «Авианка» — это авиакомпания, в чье помещение я попал. «Авиенса» — это авиакомпания, которая довезет меня до Боготы. Согласитесь, в суматохе аэровокзала (если бы там была суматоха, подобная шереметьевской!) не так уж сложно спутать «Авианку» с «Авиенсой». Но стюардесса «Авианки», уточняя, говорит, что полное название нужной мне компании — «Авиенса сервивенса». Да, такое веселенькое имечко вряд ли забудется.

«Авиенса сервивенса» расположена на втором этаже. Мы находим павильон, опускаемся в кресла и принимаемся наблюдать за пассажирами. Больше всех наше внимание притягивает белый великанский пес, похожий на сенбернара, но почему-то без пятен. Пес хорошо обучен и тщательно выстиран. Когда он проходит мимо, его шуба шелестит, как шелковые халаты медсестер в дорогой клинике. Да и сам белый пес умен, как педиатр, в его глазах — вся мудрость собачьей энциклопедии.

Самолет подкатил чуть ли не к окнам аэропорта. Мы сбежали по узкой лесенке и сразу же оказались у трапа. Это был «боинг», но я как-то забыл поглядеть на его номер. Внутри очень похоже на советский «Ту-134».

Дальше — взлет, крутой вираж над городом, поворот назад и, почти без набора высоты, полет над самыми вершинами Анд. До Боготы — всего пятьдесят минут.

Однако нам раздают закуски — большие бутерброды. И развозят напитки. Мы с Валентиной, не сговариваясь, берем по стакану льда с ромом. И по столько же кока-колы. Я наглею, прошу еще баночку пива. Мне дают. Выпиваем. Хорошо! Бутерброд, правда, жирноват, и овощей мало, да уж ладно, через полчаса будем на месте, дотерпим как-нибудь. Неожиданно другая стюардесса катит по проходу еще одну коляску с напитками. Ну как мы могли отказаться? Конечно, ничего не оставалось делать — взяли еще раз по рому и по кока-коле.

— Я пиво не буду просить, — сказал я Валентине. — Неприлично.

— Глупости! — заявляет она. — Сеньорита! Пор фавор! Уна дэ… дэ…

— Сэрвэса, — выдавливаю я из себя.

Все-таки это действительно неприлично, могут принять за алкоголиков. Но стюардесса лучезарно улыбается и вручает нам по баночке. Обе выпиваю я, Валентина пиво не любит. Да и то сказать — трехградусное, одна вода.

В Боготе тоже нет никаких таможен на въезде, только будочки с пограничниками. Впрочем, вполне возможно, это и были таможенники, но в сумки они не лезут. На въезде. На выезде — совсем другое дело, выезд из Колумбии — занимательное зрелище. Все-таки кокаиновый рай, сами понимаете.

Нам дают по две недели, всего лишь по две недели. Да, мы прибыли сюда на пару дней и уже завтра летим обратно. Таможенник-пограничник прекрасно видит это по нашим билетам, но я чувствую себя оскорбленным. В Эквадоре, будь ты русский, болгарин, татарин, американец или француз, — всем дают по три месяца. Равенство, торжество демократии и справедливости. В Колумбии же американец идет за первый сорт, ему — до полугода без проблем, а мы — сорт третий, если не четвертый, нам — только две недели. Но чем же мы хуже? Наши, что ли, доллары не так аппетитно пахнут, или мы меньше платим в отеле и такси? Не понимаю.

Но я, кажется, забежал чуть вперед. Сначала все-таки были не таможенники. Сначала были коровы.

Мой прадед полжизни пробалдел колхозным пастухом. Я помню его как сейчас, как сегодня утром — рыжий, волосатый, басистый хохотун, он дожил до девяноста двух лет, дай вам Бог, дорогой читатель, побить его рекорд. Прадед дожил бы и до ста, уверяю вас, — он умер не своей смертью. Медсестра укокошила. Нет, правда. У прадеда давление, как ему казалось, погуливало, и он, доверясь советской медицине, платил фельдшерице по пятерке за визит (включая уколы, так что ей выходило чистыми четыре рубля сорок копеек). И колола она ему некий малодефицитный дезир-сульфолин-димизин. Представьте себе, что медикамент обратного действия, фантастически повышающий давление, в венгерском или австрийском варианте, не помню точно, назывался не иначе как дезит-сульфалид-номизин. Да, какое-то отличие есть, несомненно, однако его оказалось недостаточно для сельской львицы-фельдшерицы, и она, ничтоже сумняшеся, отломила головку ампулы и буль! — впорола ее прадеду строго в вену.

Говорят, прадед мой скончался прямо на игле — лопнула аорта или что-то в этом роде. Разумеется, все списали на преклонный возраст, а незадачливая медсестренка отделалась коротеньким испугом. Но я-то помню, как всего за два дня до смерти прадед приезжал к нам на своем грузовом мотороллере типа «Муравей», как он размахивал медвежьими лапищами и гоготал на всю улицу от переполнявшей его любви к жизни. Я многое помню и ничего не могу с собой поделать: не люблю я совмедицину, очень не люблю.

Но коров — коров обожаю. И когда с борта снижающегося самолета (красивое выражение «с борта самолета», есть в нем что-то сильное, неземное) углядел салатовые моря заливных лугов, а на лугах — сотни и сотни пестрых толстеньких буренок, сердце мое запело, весь я вернулся в шалопайное детство и вспомнил очень добрым словом своего прадеда, бессменного пастуха-ударника передового колхоза «Пролетарская воля», что под Пятигорском, где Лермонтов, Бэла, Печорин, Толстой и все такое прочее.

Колумбия — страна ковбоев. Правда, зовут их здесь бокаччо, потому что корова — бока, или, точнее, ла бока. Но сути это нисколько не меняет, местные ковбои такие же милые, щедро откормленные сливочным маслом крепкие ребята, как и мой покойный прадед, они тоже хохотуны, говоруны, отчаянные оптимисты. Только не рыжие, а все больше брюнеты. Коровкам на колумбийских пастбищах привольно, сытно. Я их видел, успел рассмотреть по дороге из аэропорта в город — превосходные животные, здоровые, есть чему позавидовать.

А кроме коров, помнится, понравились мне золотые бабочки.

Когда вы проходите по затемненному, шоколадного цвета коридору, ведущему вас от самолетов к таможне, вас окружают бабочки, золотые бабочки великого народа инков. Это, конечно, муляжи, но как похожи они на оригиналы, на те самые кусочки желтого металла, ради обладания которым испанские благодетели и миссионеры уничтожили сотни тысяч мирных людей. И теперь среди потомков тех, кто остался, кто успел тогда спрятаться в джунглях, ходит-бродит легенда о не найденных испанцами сонмах таких же вот бабочек, о кладе Мудрого Прекрасного Инки.

А вот теперь самое время вернуться к таможеннику. Он как раз занят выписыванием очередной розовой бумажки, которую просит хранить как лучшую страницу чековой книжки или хотя бы как зеницу ока. Впрочем, ему неведома эта идиома — он предупреждает о штрафах. О, как я испугался! Если бы он только знал, о чем меня только не предупреждали в иных странах, на иных границах! Чего только не было: и многотысячный (потенциально, конечно) штраф, и доведение до статуса Сидоровой козы путем применения ко мне тростниковых палок, и одиночная камера, и даже немедленный (но так и не исполненный) расстрел. Все было, всем меня пугали и стращали. Так что попридержи-ка, парень, свой пафос для амэриканос, точнее, для столь обожаемых тобою гринго. Они очень любят, когда их вот так пугают, они за это деньги платят.

А мы, удачно оторвавшись от толпы ком-пассажиров нашего самолета, выкатываемся сквозь залы и переходы на свежий воздух. Да уж, истинно говорю я вам, свеж воздух в Боготе! Разве что Чегемское ущелье сравнится своей свежестью с местными прохладными потоками.

Но долой романтику, пора заняться делом. Первое дело — отель.

Я, наверное, по натуре игрок, плохой игрок, надо признать, увлекающийся, но не могу не поиграть с судьбой даже в такие мелкие игры, как отель и резервирование номера. То есть принципиально не резервирую. И наслаждаюсь, когда клерк-ресэптионист выкатывает свои ясны очи и в ужасе произносит:

— Ноу рэсэрвэйшн?

— Ноу, ноу! — трясу я башкой, как собака, которой в ухо влетела пчела.

Глаза несчастного клерка продолжают рискованный процесс вылезания из орбит, но руки уже несмело стучат по клавишам компьютера — ресэптионист все же пытается спасти деньги своего отеля, не отпустить меня. И что же вы думаете? Ведь есть же, всегда есть! Хоть какой-нибудь завалящий резерв, но обязательно найдется, даже в самый пиковый туристический сезон. И надо вам сказать, что именно благодаря этому моему фортелю нас нередко поселяли в спецномера, то есть классом гора-а-аздо выше, и мы рывком обгоняли тех слабаков, которые, как маменькины сынки и примерные пионеры, старательно резервировали номера еще будучи дома, и к тому же платили за это дополнительные деньги, в отличие от нас.

За полчаса до вылета из китийского аэропорта я знал о Боготе только то, что это столица Колумбии. И все. И ни слова больше. И уж тем более ничего не знал ни об отелях, ни о ценах на их услуги. А в самолете достал из проволочной корзинки какую-то измятую колумбийскую газетку и без особого труда нашел объявления трех, скажем так, гостиниц, то есть достаточно дешевых, но вполне приемлемых учреждений. Я вырезал эти объявления, прочертив бумагу ногтем, и теперь, садясь в такси, с видом знатока и старожила объявил:

— Авенида Эльдорадо и Каррэра дьес (авеню Эльдорадо и дорога десять).

На что таксист почему-то приподнял брови (я увидел это в зеркало) и так и остался до конца пути с приподнятыми бровями. Но через полминуты он обернулся и переспросил:

— Каррэра дьес, сэньор?

— Си, дьес А, — сказал я.

Шофер кивнул и придавил железку.

Моя душа заулыбалась при виде теплых весенних лужиц на асфальте. Я смотрел по сторонам и думал: разве не странно находиться в Колумбии, но ехать по дороге на Минеральные Воды? Если бы не смуглолицый таксист и не разноцветные номерные знаки машин, никто не смог бы переубедить меня, что я не подъезжаю к Минводам со стороны Георгиевска. Природа, вся живая природа, вместе с акациями и тополями, с мокрым летним воздухом, с запахом скошенной травы и трактора — все было точной копией столь знакомых сердцу мест. А может быть, Минводы — это просто копия пригородов Боготы?

Однако Богота приберегла и еще одну забавную шутку: над городом возвышается гора, как две капли воды похожая на дневную китийскую Пичинчу. Да, в сотворенных руками человека деталях чувствовалась неидентичность, как если бы на двух малышек-близняшек надели разные шапочки. Но это детали, а сама гора — точь-в-точь Пичинча. Разве что потемнела немного от глубокого синего минводского неба.

А пока я ничего не знаю о местных горах и холмах, их не видно за деревьями, за аттракционами парка, мимо которого мы проезжаем, за обляпанными грязью, явно сельскими грузовиками, которые толпятся на трассе, будто сонные бычки. Я привык к европейскому календарю, к перетеканию сезонов, и мое тело и даже мой мозг не принимает всерьез эти картины. Подмосковная весна отшумела и давно забылась, там теперь июль, жара, все в отпусках, на дачах, с лопатами и тяпками в руках, а по вечерам жарят мясо на палочках или сосиски, что проще и быстрее, и пьют тщательно охлажденную водку. Лето.

Здесь же — весна, апрель во всей его полноте. Климатическая машина времени — вот что приходит на ум. Фантазии. Но вечна ли колумбийская весна, или это налетевший с Тихого океана крошечный малолетний тайфунчик нагнал низкие облака и перевернул ход событий? Ряд акаций, одновременно цветущих, отцветших, опадающих и в почках, сказал мне, что она вечная, тысячелетняя она, эта колумбийская весна. Как все-таки хорошо — два дня в апреле посреди июля. Причем совершенно бесплатно. Оплачен только перелет, а весна — бесплатно.

— Каррэра дьес. — Водитель слегка притормаживает и тычет пальцем в направлении высоких рыжих домов. — Дондэ?

«Где-где… Привязался тоже», — со злостью думаю я, стараясь не потерять вида знатока и старожила.

— Аки эста, буэно, грасияс, ака, аки, эстэ лугар, — молочу я неразборчивую скороговорку.

Шофер и вправду дурак, бьет по тормозам, будто только что переехал старушку, — боится проскочить указанное мною место. Ладно, хорошо, получай, брат, свой чай, целых сорок центов. Впрочем, он большего, кажется, и не ждал. Благодарит, уезжает, а мы остаемся на длинном пыльном мостике. Прямо под нами бегут машинки, неумытые какие-то. Неужели в девять утра у них еще не работают моечные станции? И еще вопрос: так все же был дождь или не был? Это важно знать, потому что как иначе выстроить завершенную картину города, если на одной его улице туман и лужи, а на другой, рядом, — пыль и сухие листья?

— Отель где-то здесь.

Я ищу табличку с названием авениды. Но тщетно, разумеется. Бодренький высокий гражданин заинтересованно рассматривает нас, посмеивается. Я направляюсь к нему, он уже напряжен.

— Дискульпэ (извините), Каррэра дьес?

— Дьес, дьес, — кивает длинный, теряя напряжение и возвращая насмешливый взгляд своим прыгающим глазам.

— Авенида Эльдорадо? — наступаю я.

— Эл Дорадо, эл Дорадо! — радуется длинный.

— Дондэ? («Где же, черт возьми, тогда эта идиотская авенида и тем более этот проклятый отель, не могу вспомнить его дурацкое название, а бумажка куда-то затерялась», — вот что я вложил в простое испанское слово «дондэ», то есть «где».)

— Аки эста. («Вот тут оно самое место и есть, болван ты заморский, и какой леший принес тебя к нам, чтоб ты провалился!» — такой смысл вкладывает длинный в не менее простое выражение «здесь».)

Продолжение кажется невыгодным обеим сторонам, участвующим в процессе мирных переговоров. Иначе процесс может легко окончиться немирными инициативами.

— Пошли.

Я веду своих подопечных. Они плетутся следом. Молча, привычно. В первый, что ли, раз я не знаю, куда идти? И разве так когда-нибудь было, чтобы я никуда не приходил? Никогда не было. Судьба меня щадит, сам не знаю за что.

— Да вот же он! — восклицаю я, мысленно прибавляя еще парочку соответствующих словечек. — Такиврубакадама! Чертова такиврубакадама! Отель «Такиврубакадама»!

На самом деле отель украшен другим именем, хотя и не менее кретинским, но не буду же я делать ему дармовую рекламу!

Рыжий, как все окружающее, плоский, как местные анекдоты, унылый, как последняя бутылка пива, отель «Такиврубакадама» возвышался над площадью многоугольным памятником архитектуры ограниченных финансовых возможностей. Над крыльцом, очевидно из желания удивить приезжего как раз присутствием возможностей, сооружен угрожающего вида навес из тяжелейших изогнутых труб. Навес, конечно, может оборваться в любую минуту, и тогда уж никакой хирург не возьмется восстанавливать несчастного туриста вне зависимости от его чековых потенциалов. Но мы хитрим, мы подходим сбоку и ныряем в стеклянную дверь быстро, как рыбки, уменьшив вероятность несчастного случая раз в пятнадцать.

Обыкновенно цена трехместного номера великолепно соотносится с ценой кресла, стоящего в вестибюле отеля. Я заметил это давным-давно и никогда не ошибаюсь. Если вы входите в вестибюль и направляетесь к портье, не ищите глазами табличку с ценами — это бесполезно: даже если она и есть, все равно к изображенной на ней цифири добавят всяческие довески. Гораздо разумнее оглядеться вокруг и поискать кресло. Иногда вместо кресел ставят мягкие и почти симпатичные стульчики. В таком случае знайте: номера в этой дыре по сороковнику за ночь, никак не больше. А если вы сунули нос в вестибюль и уткнулись в огромные поросячьи тюфяки — поворачивайте обратно. Тюфяк, то есть кожаное кресло-диван-развалюха, тянет не меньше чем на три сотни. Уверяю вас, номер на троих в этом отеле обойдется вам именно во столько же. Дороговато.

«Такиврубакадама» — отельчик среднего класса. Сомневаюсь, что у него есть хотя бы одна звездочка. Крестик, вероятно, имеется, а вот звездочка — сомнительно. Потому что обивка у кресел в приемной тряпочная и затертая. Но сами кресла большие и с виду неподъемные. Значит, с нас попросят долларов шестьдесят или скорее семьдесят.

— Семьдесят девять, — уточняет приемщица-прописчица.

«Ну да! — мысленно возмущаюсь я. — Какие же это семьдесят девять, если кресло потертое? Вы бы хоть обивку обновили, что ли».

Вслух, конечно, ничего такого не говорю, «но абло эспаньол». То есть немножко уже «абло», правда, не очень бегло и слов не хватает — по крайней мере, для выражения чувств явно недостаточно.

Что ж, берите, кушайте мои кровные семьдесят девять!

— А вторая кровать будет раскладная? — наивный вопрос Валентины виснет в воздухе.

Откуда я могу знать о раскладных кроватях? Хотя погодите! Если уж кресло большое и неподъемное, то кровать непременно обычная, фиксированная кровать. Но кресло тряпочное… A-а, понимаю — кровать обычная, но узкая, детская. Короче, будет нормальный трехместный номер по всем правилам отелевской науки.

Шагаем по коридорам, звеним ключиком. На стенах — множество картин. Трогаю пальцем, колупаю ногтем — оригинал, не полиграфия. Но скучные они какие-то. И даже купающейся девочке, льющей на себя воду из ковшика, ужасно скучно, она едва держится на ногах, засыпает в процессе гигиенической процедуры.

Номер как номер, без излишеств, но за семьдесят девять можно было бы и немножко получше. Ладно уж, на одну ночь только.

Итак, сначала кафе, потом посольство. Кафе здесь немного, как мне кажется. Возможно, они спрятаны в подвальчиках или, наоборот, на крышах, но нам почему-то попадаются одни закусочные не внушающего доверия вида.

Но вот наконец-то что-то почище, поэлегантнее. Алмуэрзо еще не дают — рано, зато есть дезаюно, завтрак. Мы голодны, потому к дезаюно заказываем и первое, что-то на бараньем бульоне с кукурузой. В Боготе в принципе та же, что и в Кито, проблема со стеклянными бутылками, но продавцы не так нервничают и совсем не упрямы: когда я спрашиваю, можно ли мне унести священную бутылку с собой, они, поразмыслив, кивают утвердительно. Здесь я чаще слышу слово «буэно» — «хорошо». Все хорошо. О чем ни спроси — все буэно, все хорошо. И это не деланное благодушие, не рисовка — жизнь в этой чудной стране настолько стабильна во всех отношениях, что трудно не назвать ее хорошей.

Тетушки, обслуживающие нас, тоже, конечно, метиски, но светлее китиянок, их лица округлы и добры, они напоминают мне воронежских молочниц (очевидно, обильный коровий дух оказывает на Боготу очень полезное воздействие). Улыбки не вкрадчивы, но и не открыты, наивности нет, себе на уме, однако улыбаются здесь искренне, взаправду.

Недурно прогуляться после плотного обеда (для Боготы это завтрак, для меня — обед), тем более что в руках — пол-литровая банка крепчайшего горького пива, тринадцать градусов! И спешить особенно некуда. В посольстве мы появимся к двум часам или даже позже, времени полным-полно.

Район, где нас носит ветер странствий, зовется бизнес-центром, но никакого особенного «бизнес» в нем не усматривается. Вероятно, подразумевается дюжина высоких строений типа «свечка», скорее всего банковские офисы, но строения эти слишком удалены друг от друга, манхэттенская перспектива никак не складывается, и центр расползается на глазах, как тающее мороженое. Нет здесь центра, честно говоря, нет и четко очерченных районов, нет подчинения какой-нибудь хребтовой линии, яркому ориентиру или радиальной структуре. Все размыто и перемешано, как винегрет, и цветные островки разноплановых застроек плавают в свободном море архитектурного беспорядка. Впрочем, гора, родная сестра Пичинчи, заставила Боготу, как и Кито, вытянуться подобно длинному ленивому дракону, но где у него голова, где хвост — не разберешь.

Я как настоящий турист не расстаюсь с фотоаппаратом, любимым и непогрешимым «Пентаксом» (за пять лет — ни единого неудавшегося кадра!). Вообще-то у нас есть и видеокамера, но я оставил ее в Кито. Почему? Наверное, не хотелось зря мучить себя и семью. Что можно успеть снять за два дня?

У меня особая, за много лет отработанная технология съемки: я гуляю по городу, изучаю его, щелкаю фотоаппаратом, а между тем незаметно составляю сценарий, график и порядок будущего фильма. И когда я ощущаю полную готовность, я просыпаюсь на рассвете, оставляю Валентину и Машу досматривать сладкие сны и отправляюсь на видеоохоту. Я монтирую фильм во время съемки. Он выходит готовеньким, не требующим никакой перезаписи, стирания эпизодов, вставки звука, ничего подобного. Я снимаю и думаю о себе, о том, как я буду смотреть все это лет через двадцать — тридцать, когда в памяти затрутся, наверное, даже самые яркие впечатления. И стараюсь изо всех сил показать будущему мне и город, и людей, и сам воздух этой земли. Но у нас всего два дня. О серьезной съемке не могло быть и речи.

Мы проходим сквозь очень красивый парк: лаковые, кофейного цвета скамейки с изящно закрученными спинками, оранжевые хрустящие дорожки, огромные лоскутные поляны цветов, каменные вазы. Тишь и покой разлиты в синей тени столетних деревьев. И люди, кажется, говорят шепотом, приглушенно, и темы их разговоров так же спокойны, как журчание струек воды в крохотном фонтанчике.

Из парка мы неожиданно попадаем в толпу университетских студентов. Они шалят, смеются, но как-то по-умному, сознавая свое достоинство и высокое положение. Я всматриваюсь в их лица. Да, достоинство — вот верное слово. Если эквадорцу милее покой и равновесие, то колумбиец энергичен, непоседлив, он не боится напрячь тело и душу, но при этом он не смеет терять и грамма достоинства. Он горд, но это не павлинья гордость дурака, это глубже, мудрее, древнее.

Я слышу музыку, вырывающуюся из открытых окон университетских аудиторий. Не румба, о нет! Тягучая пастушья мелодия положена на новый ритм, но ее полнота и чистота не утрачены, высокий грудной голос опьяняюще глубоко говорит о чем-то печальном, но не о смерти, а скорее о любви, о безнадежной и потому неугасающей.

На минуту я уже жалею о том, что мы затеяли этот визовой процесс в Эквадоре. Богота окутывает меня своей субъевропейской стариной, сбивает меня с мысли своими ясными молодыми глазами, шепчет мне что-то шутливыми вихрями горного воздуха. Красный кленовый лист оторвался от ветви и порхает над головой. Осень, весна, лето — клен тоже сбит с толку, он запутан и околдован Боготой. Но я чувствую, как ему хорошо здесь.

— Хорошо здесь, — говорю я вслух.

Но со мной соглашается только Маша. Странно, Валентина не замечает уникальности Боготы. Ей кажется, что Кито живее, подвижнее, надежнее, что ли.

В конце концов, не все ли равно? Может быть, через два года мы будем жить здесь, и как раз на Каллье-дьес. А может быть, вообще на Восточном Самоа. Или реализуем наш отложенный план по острову Цейлон. Или же нас поглотит Москва. Сие нам пока неведомо. А чем плох Кито? Ничем. Богота другая, конечно, но так и должно быть. Если бы сегодня утром мы полетели в Лиму, в такое же эквадорское посольство (а нам, собственно говоря, было безразлично, куда лететь), то бродили бы сейчас по перуанской столице, не подозревая о том, какие неестественно красные листья падают с колумбийских кленов.

Полпленки уже отснято. Последний кадр — самый экзотический. Я запечатлел женщину, толкающую перед собой большую деревянную тележку, доверху нагруженную конфетами. Уличная конфетчица, вот как можно было бы ее назвать. Женщина сделала вид, что не заметила моей наглости — я снял ее чуть не в упор. И покатила дальше. Тележка была тяжела, подъем хоть и незаметен глазу, но ощутим колесами. Куда она катит эти конфеты? И что она будет делать, когда остановившаяся над нашими головами бурая туча надумает вдруг разродиться ливнем?

Посольство на деле оказалось маленьким консульством, занимающим на первый взгляд всего один этаж не очень большого дома, хотя и в геометрическом центре города. Но сначала нас немного повеселили прохожие своими противоположными ответами на примитивный вопрос: «Где посольство Эквадора?» Не нашлось ни единой стороны света, куда бы ни показывали уверенные руки колумбийцев. Один тучный, чем-то недовольный гражданин даже сказал нечто не слишком вежливое в адрес пожилой гражданки, сорок раз повторившей, что посольство определенно находится в другом конце Боготы. Гражданин же настойчиво отсылал нас в сторону аэропорта. Он так и говорил: «Аутописта дэ аэропуэрто» — или что-то в том же духе. Но и гражданин и гражданка были не правы, так как все мы стояли в пятнадцати метрах от лифта, вертикально уходящего прямо к двери эквадорского консула.

В приемной консульства толпилось пять или шесть низкорослых индейцев с обескураженными лицами. Из толстого портфеля они то и дело доставали пачки документов, но тут же совали их обратно. Индейцы покрикивали друг на друга и перешептывались на кечуа — древнейшем языке инков. Очевидно, их дело было путаным и долгим. Мы заняли за ними очередь, но из-за высокого прилавка выглянула остроносая девушка и на чистой ноте ми вопросительно произнесла мою фамилию.

— Си, си! — рассисикался я, протискиваясь сквозь индейское племя. — Эстамос! (То есть мы тута, если в вольном переводе.)

Наши бумаги приняли без малейших проблем. Итальянец не обманул. Его здесь знали с хорошей стороны, поминали с улыбкой. Подготовленные им бумажки были в полнейшем порядке, что подняло наш рейтинг в глазах консульских служащих на заоблачную высоту. Секретарша, вытаскивая очередную бумагу из стопки, восхищенно таращила глаза, будто для нее бумажка эта — неожиданный и наиприятнейший сюрприз. Кто знает, может, и сюрприз. Оглянувшись на индейцев, я понял по их лицам, что у них-то таких вот бумажек и нету. А у нас их — как листьев на тротуаре, даже лишние нашлись. Нам их вернули с величайшим почтением.

Но вот чего нам не рассказал легионер, так это о нелюбви колумбийцев к доллару. Каждая бизнес-виза облагается пошлиной — чуть больше двух сотенных. Но стоило мне только вынуть из бумажника «зеленые», как умильные выражения в один миг слетели с лиц официальных работников и сменились подчеркнуто холодными. Доллары безнадежно испортили мою репутацию, столь блистательно завоеванную. Меня выслали в обменный пункт примерно так же, как высылают клиента дорогого ресторана, которому не хватило пятерки для расчета за большой пьяный ужин.

Что ж, судьба, известно, злодейка. Заимев очередной зуб на адвоката, я вскочил в лифт, пытаясь хотя бы повышенной скоростью своего передвижения частично искупить постыдную долларовую вину. О, благосклонное Провидение! Как я благодарен тебе, что от консульства до обменки всего триста шагов или двести полупрыжков, которыми я туда добрался.

В разных странах обменки тоже разные. Но в основном все они чем-то напоминают московские. Обменки в Боготе — вообще большая редкость (я же говорю, доллар не в почете) и необычны по сути. Они пусты. Посетителей нет, что не мешает содержать двух или даже трех кассиров. В этой обменке я застал парочку — он и она, воркуя и обнимаясь, не заметили моего вторжения. Приятно все-таки видеть людей, влюбленных не только друг в друга, но и в одну и ту же профессию. Это внушает оптимизм и веру в процветание человечества. Но я спешу, приходится стучать пальцем по бронестеклу.

Скажите, дорогой читатель, как бы повели себя захваченные врасплох любовники в московской обменке? Смутились бы? Выругались бы? Она убежала бы? Не знаю, не видел, не имею понятия. А эти двое медленно отлипли друг от друга и так же медленно, не делая ни одного лишнего движения, отъехали к своим окошкам на креслах с колесиками. У нее на губах застыли его поцелуи. Это красиво в кино, согласен, но как-то отталкивает в натуре.

Впрочем, мне ни до чего нет дела. Я сую семьсот баксов под стекло и через минуту получаю оттуда почти столько же песо. Курс песо стабилен и неподвижен. И крайне высок. Но я-то знаю, какой инфляционный ужас пережила эта страна в недалеком прошлом. Я улыбаюсь и, не пересчитывая, вылетаю на улицу. Краем глаза в самое последнее мгновение я замечаю: они снова начали съезжаться. Восемь часов работы — восемь часов ежедневных поцелуев. Выносливые люди, между прочим.

Восстановить репутацию нелегко, это всякий знает, но меня на первый раз прощают — что возьмешь с иностранца, бог с ним, с недотепой. Берут песо и снова улыбаются. Выписывают расписки, три штуки, возятся со сдачей. Индейцы за моей спиной все так же шепчутся, но не проявляют нетерпения. Им, видимо, некуда торопиться, их дело многодневное и многотрудное.

Все, завтра к трем за паспортами.

— Трэс орас (три часа)? — удивляюсь я. У нас регистрация в пять десять начинается, не люблю я спешку.

— Си, трэс, — говорят мне из-за толстого стекла.

Я раздумываю, не перенести ли вылет на всякий случай. Но, как обычно, махнул на все рукой — авось пронесет.

Тут в прихожую входит старичок и пристает к великану полицейскому: почем ноне сукры в Эквадоре?

Зачем старичку сукры, свои песо не нравятся, что ли? Уж очень не похож он на валютного спекулянта.

— Что-то около трех тысяч примерно, три тысячи сукров за один доллар, — отвечает полицейский, не моргнув глазом.

Зачем он врет? Ведь прекрасно же знает, что три семьсот уже, а в некоторых банках и три восемьсот дают с удовольствием. Еще немного, и будет четыре. Три — это уже преданья старины глубокой, былинные сказания.

— Три? — недоверчиво переспрашивает старичок, кося посеревшими глазами.

— Три, три! — громыхает великан.

Старичок уходит, но по его спине отчетливо видно — не поверил. Идет и думает, где бы еще переспросить. Да где же — в банке, конечно! Эх ты, глупый старичок! Если б я хорошо тараторил по-испански, обязательно помог бы тебе, но, боюсь, мои несвязные речи только окончательно тебя запутают и ты припишешь меня к обманщикам и свистунам вроде того полицейского.

А на улице кипит весна. Даже обрывки белого тумана не портят весеннего настроения города. Опустятся лохмотья старой тучи, протаранят вспотевший асфальт, но тут же и улетят, уползут к вершине сине-зеленой горы, и снова солнце, нежаркое, мягкое, как в Кисловодске в мае, в лучшие дни.

Дело сделано, можно выпить пива. Какая прелесть, в киоске мой любимый «Белый медведь», да еще и вполовину дешевле, чем в Москве. Богота предрасполагает к длинным неспешным прогулкам. На тротуарах почти пусто, но и автомобили не так назойливы и держатся не так кучно, как в Кито. Вероятно, здесь для них больше пространства. Ни гари, ни даже просто запаха бензина в воздухе нет. Плоская гора действует как вентиляционное устройство — ветры отражаются от нее и уносят с собой все атмосферные нечистоты. Я думаю, что на таком воздухе можно прожить сто лет.

Улицы Боготы все же ничем не напоминают Минводы, Ессентуки и тому подобное. Во-первых, они очень уж тщательно ухожены, во-вторых, то и дело на пути встречаются густые тенистые скверы и микропарки.

Колумбийцы, очевидно, в какой-то степени друиды: они любят дерево и помогают ему выжить в урбанистическом бетоне. Мы зашли в один такой сквер — папоротник по пояс, но не сорняком растет, а чувствуется ласковая рука садовника. Сосны излучают душистую сырость, шмель пытается что-то высосать из бледных цветов ромашки, под огромной колючей мясистой лапой сосны — холодная как лед деревянная скамейка поблескивает каплями росы. Значит, здесь только что побывал туман.

Романтично, особенно если иметь в виду, что скверик этот в сотне шагов от центральных улиц. Кто здесь целуется на этой скамейке по ночам? Кажется, что никто: над гладкими рейками не поработал перочинный ножик, и нет там ничьих знаков любви в виде банальных сердец или надписей «Хорхэ плюс Розалиа равняется амор».

Но вот мы оказываемся в действительно шумном месте. И сразу же прямо в руки сваливается подарок судьбы — компьютерный центр. Я перешагиваю порог, и сердце мое радуется, исполняя победные песни. Увы, в Кито нет ничего такого подобного. Компьютерных магазинчиков полно, а вот с центром как-то проглядели, не удосужились. В Боготе же — рай. Я в восхищении брожу по залам — что-то в них напоминает мне сингапурский «Сим-Лим». Попроще, конечно, «Сим-Лим» — это вообще сказочный сон, но и здесь тоже неплохо.

Как-то в Сингапуре я «экскурсоводствовал», водя по городу одного советского паренька, инженера-цифровика, немного поработавшего по приглашению компьютерной компании. Когда он попал в «Сим-Лим», когда он истоптал там свои сандалии, когда на третьем часу эйфории где-то на минус пятом, наверное, этаже, глубоко под землей, мы дошли до последнего, тысячного магазина, в котором не было уже ничего, кроме бесчисленных мотков проволоки и кабелей всех мыслимых видов и сечений, он вдруг признался мне, что не желает выходить на поверхность. Он был готов век вековать там, в подвалах «Сим-Лима», потому что не было для него ничего слаще, чем видеть россыпи компьютерных и радиодрагоценностей. Для него это был и рай, и ад, и смысл земной жизни одновременно.

Нет, колумбийский компьютерный центр — это не «Сим-Лим», и не нужно себя обманывать. Здесь всего поменьше, все как бы сжато, применительно к местным условиям, но я был рад, по-настоящему рад. Хотелось если не навсегда, то уж хотя бы на день остаться здесь, среди витрин и стеллажей. Это сродни маленькому сумасшествию — я не собираюсь ничего покупать, мне не нужно, однако такое обилие родственного душе товара действует совершенно наркотически.

Я хожу с калькулятором в оттопыренной руке, мой большой палец непрестанно жмет на кнопочки — перевожу песо в «зелень», «зелень» в сукры, сукры в рубли, рубли в сингапурские доллары. Все дешево, но что самое интригующее — продавцы уступают в цене с удовольствием. Я тоже не отказываю себе в наслаждении торговаться. Хотя, как я уже сказал, покупать мне вроде бы ничего и не нужно. Да и денег с собой почти нет. Говорю по-английски:

— Это «Вестерн дижитал»?

— Да?

— Какая емкость?

— Вот эти по одному, эти по полтора и те — по два с половиной.

— Полтора почем?

— По двести двадцать, а расширенные — двести сорок.

— А если расширенные за двести?

— Нет, не могу. За двести двадцать — хорошо.

— Ладно, а не расширенный, но за сто восемьдесят?

— Мало, сто девяносто пять.

— Сколько?

— Э-э… Сто девяносто.

— Сто восемьдесят пять.

— Согласен.

— Хорошо, я к вам еще подойду.

— Ну, отдам за сто восемьдесят. Не расширенный.

— А расширенный?

— Сто девяносто.

— Нет, я позже подойду, через полчаса.

— Сто восемьдесят пять.

— Через двадцать минут вернусь.

— Сто восемьдесят два.

— Спасибо, я позже…

Едва удается оторваться. Но не покидает радостная мысль, что всего за две минуты примитивного диалога мне удалось сбросить с двухсот сорока до ста восьмидесяти двух. Пятьдесят восемь долларов я еще никогда не находил на дороге. И вообще, приятно торговаться, даже если ты ничего не покупаешь.

Зачем я это делаю? Чтобы прощупать цены, конечно же. Мало ли чем придется заниматься в Эквадоре. Кто знает, быть может, в один прекрасный день я начну летать Кито — Богота — Кито регулярным образом и привозить чемоданы, плотно набитые компьютерным железом. Знать цену — важнейший пункт любого бизнес-расчета. И я хожу и торгуюсь. Дешево, иногда до смешного.

И все-таки я не удерживаюсь от покупок, несмотря на скудость наличности. Мне в глаза бросаются поразительные саундбластерные колонки, сто тридцать ватт. Я видел подобные в Сингапуре, но тогда они стоили что-то за двести долларов, что было совершенно не по карману. А здесь — за семьдесят. После продолжительной потопролитной войны глупая баба торговка со скрипом уступает пятерку. С женщинами в компьютерном деле так же трудно, как и в автомобильном. И торговаться они вовсе не умеют, упираются как бараны (или как овцы) и не сдвинешь никакими силами. Ну, хоть пятерка, и то хорошо. Целый обед в приличном кафе. Беру я эти колонки, тяжелые, пахучие, гладкие, так и хочется лизнуть. Представляю, как будут звучать наши любимые игрушки, как оживет компьютер! О таких колонках большинство домашних компьютерщиков и не мечтает.

Но это была не последняя покупка. На втором этаже, в тихом убыточном углу (обожаю такие углы, там дешево до предела и всегда бывает много нераспроданных редкостей, накопленных за год или даже два), в маленьком, но заваленном коробками магазинчике мне попадается пленочный кассетный накопитель. И всего за восемьдесят шесть долларов. Правда, хозяин магазинчика наотрез отказался торговаться, мотивирую свое упрямое поведение крайне низкими ценами. Это верно, цены ненормальные, просто демпинговые какие-то. Ну что ж, выбора нет. На всякий случай я, конечно, сбегал вниз и нашел точно такой же накопитель в другом, более шумном месте. С меня попросили сто девяносто баксов. Я присвистнул и побежал снова наверх. И купил. Грех не купить так дешево.

Я отснял уже две пленки. Мы бродим по улицам до изнеможения. По неизвестным причинам в центре Боготы трудно найти недорогое кафе. Ресторанов хоть пруд пруди, а с обыкновенными обедами плоховато. И лоточников, разносчиков и прочих мелких пекарей-кулинаров тоже не заметно. В Кито с этим проще, особенно на юге — там и пирожные шикарнейшие вам предложат прямо из печки, и горы фруктов, и индейские шашлыки для особо стойких. А в Боготе приходится перебиваться все больше пивом.

Всему цивилизованному человечеству известно, что Колумбия — кокаиновый центр. Думаю, что многие москвичи, особенно те из них, кто дальше Сочи и Варшавы не бывал, наслушавшись рассказов телекомментаторов о медельинских картелях, тоннах белого порошка и миллиардах грязных наркодолларов, представляют себе Боготу, сплошь усыпанную валяющимися в канавах наркоманами и переполненную толпами продавцов белой смерти (какое душещипательное выражение, одно из ярких изобретений позднего советского застоя!). Но, видимо, нам не повезло: на глаза попался только один наркоман, да и тот — американец. И к тому же позёр.

Шел он впереди нас шагов за двадцать, высокий, тощий, молодой очевидно, и вдруг остановился как вкопанный, насыпал чего-то из баночки на тыльную сторону ладони и со свистом втянул это в себя. Вызывающе весело огляделся по сторонам, посмеявшись над слегка возмущенными прохожими, и потопал дальше. Кто его знает, может быть, он сахарную пудру нюхал, но только «занюханная» им порция порошка никак не отразилась на его походке и поведении. Через несколько минут он свернул в переулок, и мы потеряли его из вида.

Честно говоря, этот случай произвел на меня больше комическое, чем трагическое впечатление. В далекой уже молодости я знал нескольких настоящих наркоманов и, помню, жалел их. Не словесно, конечно, жалел — ничего я им не говорил, но ощущал их неприкрытую безысходность, их никчемность, и мне жалко было видеть, как полные сил парни быстро съезжали в какую-то яму, из которой вряд ли есть ход наверх.

Но нет, наркомания в Колумбии — редкость. Достаточно заглянуть в статистические таблицы, которые в большом количестве распространяются по Интернету. Штаты были, есть и еще очень долго будут оставаться лидером по этому греху. Конечно, трудно судить о стране, увидев только столицу и пробыв там всего два дня, но как-то не гармонирует обиходное представление о кокаиновой мафии с добрыми лицами колумбийцев. Возможно, кто-то из них обеспокоен своими проблемами, без проблем не бывает, но это проблемы иные, нормальные, человеческие, общие для всего мира.

Очень удивило местное такси. Вот я сижу на заднем сиденье, через плечо Валентины поглядываю на счетчик и пересчитываю. Я не скаредничаю, я просто боюсь, что счетчик неисправен — он не хочет считать деньги. Мы едем уже, наверное, пятнадцать минут, но выскочившие цифры никак не могут подобраться к одному доллару. У них что, бензин бесплатно, что ли? Да, так и есть. Я останавливаю такси на площадке перед отелем, но доллар так и не «накрутился». Доллар вышел только с чаевыми. Это приятно и удивительно.

Зачем иметь машину, если за несчастный доллар вы быстро и комфортно добираетесь из любой точки города до любой другой точки? Вам не страшны поломки, царапины и даже легкие удары в бампер, вас не волнуют ремонты, бензин, стоянки, угоны, страховки и дорожные налоги. Вам даже не обязательно воздерживаться от пива, при желании можно и вздремнуть по дороге. И все — за один-единственный доллар. Я прикидываю: десять тысяч долларов — средний автомобиль — десять тысяч поездок на такси, три года по одной поездке в день. Даже больше, потому что к автомобилю обязательно приклеятся все вышеназванные затраты. Да, жил бы я в Боготе, ни за что не купил бы машину, невыгодно.

А еще глазурованные кирпичные дома понравились, их много, как правило, в два этажа, с балконами, крыльцом, фигурной железной ковкой. Староиспанский стиль, солидный, но живой и узнаваемо европейский. Иногда в каком-нибудь окне, точно на картине, можно видеть чьи-то глаза, наблюдающие за проносящимся мимо суетным миром. Я представляю: внутри, в комнате — тишина, темные дубовые перила, большой лаковый стол, все основательно, тяжело, почти вечно. В таком доме, наверное, хорошо думается, спокойно работается. И город за окном не мешает, он будто телевизор с выключенным звуком — старательно рисует картинки, одну ярче другой. Но немые картинки суетящейся Боготы не трогают душу. Я встречаю взгляд из окна — он отдален от меня, мудр и уравновешен. А меня гонит эта улица, запрещая мне любые паузы и заминки. Легкий здоровый бег трусцой — ее непреложное правило. Поддаваясь напору движения, я ухожу. Никогда мне не сидеть с той стороны окна глазурованного красного дома.

Наступил вечер. В номер (мы так и говорим в подобных случаях — «в номер») мы купили три фунта странного фрукта, похожего на репу, но обещающе сладкого. Странное же и смешное — это его название. А было так: два мужичка катили по улице тележку с горой «репы», и я из глупого любопытства спросил их, что это за штука. Они моментально пристали ко мне с уговорами купить хотя бы две малюсенькие репки и не отвязались, пока я не согласился отдать полтора доллара за три фунта. Но мои попытки выяснить, как этот фрукт называется, ни к чему не привели. Мужички повторяли это слово по-всякому — и медленно, и по слогам, и быстро, и нараспев, но всякий раз отрицательно мотали головами, когда я пытался воспроизвести их звуки. Так и не смог воспроизвести.

По-видимому, я не обладаю даже зачатками таланта звукоподражателя. Вот один мой знакомый умеет зловеще скрипеть горлом так реалистично, что все присутствующие при этом с тревогой оглядываются на дверь. А я вот лишен подобных дарований. Фрукты мы съели, они оказались действительно сладкими и очень сочными, но что мы съели — до сих пор остается загадкой. В Эквадоре почему-то таких фруктов нет.

Но это было позже, а за час до того мы очутились на радиоулице. Есть такое необычное место в Боготе, и тоже недалеко от бизнес-центра. Вы найдете его без труда, если спросите любого не слишком пожилого прохожего, где тут много магазинчиков с радиодеталями. Если, разумеется, вам удастся растолковать прохожему, что такое радиодетали. Не думаю, что это простая задача.

Что там продают? Примерно то же, что и на Митинском рынке в Москве, — всяческое электронное железо. Но почти ничего компьютерного. И без видео. Только для звука, только для музыки. Здесь можно приобрести очень дешево все необходимые части того, что под вашими умелыми руками способно превратиться в мощный акустический домашний театр. Здесь масса звуковых колонок любого класса, усилителей, проигрывателей, магнитофонов, тюнеров, эквалайзеров, цветомузыкальных установок и прочего музжелеза. Но еще больше, конечно, радиодеталей. Рай для фанатов паяльника и канифоли. А я ушел с радиоулицы ни с чем — искал и спрашивал кабель с переходником для своей видеокамеры, но не нашел.

Под конец дня нам довелось удивиться еще раз. Понадобилось мне обменять сотню долларов. Но обменных пунктов в бизнес-центре почему-то нет. Возможно, в каком-нибудь банке и разрешилась бы моя проблема, но в вечерний час оставалась одна надежда — на леваков.

Не может же такого быть, здраво рассуждал я, чтобы в городе, где бродят тысячи американских туристов, никто не занимался уличным обменом.

И верно, в первом же магазине продавец-негр подтвердил мою уверенность. Он вышел из-за стойки, чтобы сквозь черное стекло окна показать мне правильный путь к желаемому меняле. Я продвигался согласно детальным, но совершенно непонятным из-за акцента указаниям, и вскоре был вынужден обратиться за помощью к хозяину какой-то лавки.

— Да, — сказал лавочник, — улица через три улицы.

Иду, считаю перекрестки и незаметно углубляюсь в темный, не первой свежести район. Строения все ниже, улочка все грязней, люди в тапочках сидят на истертом пороге, курят, и тугой дым медленно поднимается к слабой, желтой десятиваттной лампочке.

Неожиданно один из курильщиков обращается ко мне с длинным вопросом, в котором я слышу только «сэньор» и «камбьяр», то есть «менять». Я киваю. И тут же, чему-то радуясь, несколько человек принимаются наперебой объяснять мне, что «камбьяр» можно здесь, в их доме, у портного, а больше нельзя нигде. Так я попал в портняжную мастерскую, где меня встретили ободранные, искореженные миллионом примерок сизые тряпичные манекены. Портной, появившийся, словно херувим, откуда-то сверху, выглядел так, как рисуют портных из сказок братьев Гримм — маленький, круглый, остроносый, лысоватый и с игрушечными очками.

Он повел меня наверх по узкой железной лестнице, склепанной из тонких реек. Наверху оказалась конторка с сейфом. Я подал сотенную. Не глядя, не проведя даже пальцем по выпуклым знакам, портной-меняла сунул бумажку куда-то в коробочку из-под ниток и ловким резким движением выдернул из приоткрытого ящика стола пеструю пачку песо. Как заправский кассир, он отсчитал точно положенную мне сумму, на полтора доллара меньше официального курса, сыпнул вдобавок полгорсти истертых до нечитабельности монет и, только когда я разместил их в моем кармане, заулыбался.

Очевидно, до последней минуты он пребывал в напряжении: а вдруг гринго (разумеется, он считал меня гринго) передумает, пожадничает и заберет свои «зеленые» обратно? Теперь же портной радовался удаче — он выиграл у меня полтора доллара. Солидно, а главное — ни за что. Я поблагодарил за обмен, спустился и вышел на улицу. Меня встретили курильщики и их соседи, все цвели от удовольствия, говорили мне что-то назидательно-поощрительное, но я не понял, конечно.

Так я увидел профессионального менялу по профессии портной. Но три вопроса не давали мне покоя: «Если вся улица знает этого менялу, неужели же о его „тайном“ бизнесе не догадываются полицейские? А если догадываются, то какой мздой они его облагают? И не уйдет ли львиная доля от тех несчастных полутора баксов в карманы обтянутого кожей городового, который так подозрительно смотрит на меня с плаката?»

С утра — прекрасная погода, весна в разгаре. На вершине горы, метрах в семистах, если по прямой, кусочком рафинированного сахара блестит белый монастырь. Жил бы в Боготе, первым делом поднялся бы на эту вершину, побродил бы вокруг монастыря. Уверен, вид оттуда — неописуемой красоты.

В консульство еще слишком рано. В крошечном, на четыре столика, кафе нас вкусно накормили индейскими закусками. Гуляем, я уже не фотографирую — полна коробочка. Выходим на узкую петляющую улицу и попадаем в окружение множества маленьких кинотеатров. Все кинотеатры — порно. Каждый размером не больше среднего магазина, о сотнях «посадочных мест» (тоже очень красивое соцвыраженьице) говорить не приходится. Так, мужиков на двадцать — тридцать от силы.

На порно в Колумбии, судя по всему, запрета нет, однако я никогда не мог понять, зачем нужно тащиться в сомнительной свежести кинотеатр. Уж если тянет поглядеть дешевое клубничное варенье, возьми кассету напрокат — отдадут практически даром — и крути себе сколько влезет. Наверное, смысл посещения порнокинотеатра в общении. Или просто кому-то приятно потолкаться среди таких же озабоченных балбесов, убедиться, что ты не один и что даже порядочные на вид люди иногда сидят в заднем ряду и хрустят кукурузой. Хотя что-то не верится мне в переполненные залы, скучно это.

Разумеется, в Боготе много и «живых» развлечений, и кое-что там может оказаться покруче, чем на экране. Мне рассказывали. И я охотно верю. Свободный дух Колумбии чувствуется кожей, входит внутрь с каждым вдохом. Свобода же, с точки зрения, скажем, индейца, — это свобода полная и неприкосновенная. Мол, я и сам знаю, что мне можно, а чего нельзя, и потому вы лучше не суйтесь ко мне с вашими законами. Законы в этой стране, конечно, есть, но, в отличие от российских, они все больше разрешительные, а не запретительные. И эта формула, как я вижу, работает превосходно. По крайней мере в Боготе.

Но тут ход моих рассуждений ломает интеллигентного вида прохожий мужичок. Так же бесцеремонно, как бывало на Кубе, он тянет меня за рукав, правда, слегка кланяясь, приветствует по всей форме и начинает что-то тараторить на ужасном английском. Я настраиваюсь на его искаженную волну и начинаю понимать.

— Плохие люди, — говорит прохожий, — мафия… преступники… у нас опасно, очень опасно… осторожно… мафия… — И так далее.

Я все еще надеюсь, что он обознался (мало ли, принял за других туристов, все мы, наверное, для него на одно лицо, как и многие из них — для нас) или же он просто чокнутый. Я отбиваюсь от него, стараясь не проявлять излишней грубости. Прохожий неохотно отклеивается и грустно уходит куда-то в сторону.

Тут я вспоминаю, что и в отеле обе администраторши уже несколько раз болтали мне что-то об опасностях и мафиях, по-испански болтали, конечно, и я мало что разобрал. Да и в кафе какие-то люди бубнили о мафиози — это слово вряд ли можно перепутать. То есть нас зачем-то пугают.

Или предупреждают? Прекрасно, но о чем предупреждают? Где эти гориллос, где звуки отдаленных выстрелов, где, в конце концов, запуганные прохожие? Почему же эти самые прохожие улыбаются, будто только что вышли из цирка? Где напряжение в глазах? Где это ежеминутное ожидание зла? Ничего подобного нет. Вокруг — уверенные в себе, вполне довольные этим миром люди. Да, они в заботах, в работе, часто в суете, мамы гуляют с малышами, пацаны мчатся на мопедах, трехтонные джипы, ведомые хрупкими тонкими девушками, фырчат, как слонята в пруду. Богота живет, дышит полной грудью, все ее двери распахнуты настежь, нам не встречаются даже охранники, а о том, как выглядит полицейский, я сужу только по рекламному плакату на стене. Вокруг — лишь мир и покой, вокруг — прекрасная Богота.

И вдруг я понимаю, в чем дело. ТВ! Да, конечно, оно самое, столь любимое и столь ненавистное ТВ, телевидение со всеми его десятками каналов. Там, дабы привлечь рекламодателя, мелкий и средний держатель канала готов от зари до зари заваливать телезрителя кровавыми фильмами, кровавыми репортажами, кровавыми интервью.

Психически нездоровый или неустойчивый человек всегда живет в каком-нибудь страхе, он любит свой страх, он обожает все, что способно увеличить его страх. Он не может жить без кровавого месива на экране, это бодрит его, заставляет хоть как-то шевелиться заспавшуюся мещанскую кровь. И не важно, что жизнь на экране совершенно не соответствует жизни за окном. При желании и при долгой, многолетней самообработке можно увидеть и то, чего нет.

Где-то в глубокой провинции, в непролазных мокрых джунглях, произошла стычка между кокаиновыми производителями (там у них микрохимзаводик был) и отрядом спецназовцев. Преступников было то ли семь, то ли девять. Назовцев — штук сорок. В результате операции один кокаинщик убит, котел для выпаривания дурманного раствора нечаянно прострелен, а какой-то назовец-новобранец оцарапал ногу сам не помнит обо что. Все, кто нужно, арестованы, куда надо увезены, покойника тоже не оставили без внимания, все чин по чину.

Однако мы упускаем одну маленькую деталь — мерзавца репортера. У него в арсенале — особая насадка на объектив, она позволяет ему не просто показывать рваную рану, а буквально влезать в нее с головой. Что видит оглупленный телезритель? Ничего, кроме огня и крови. Мерзавец репортер выстраивает и монтирует кадры так, что скучная ленивая перестрелка превращается в бойню, в столкновение армий, в широкий фронт. На экране непрерывно трещат автоматы, грохочут десятки, сотни взрывов (красиво повторенный взрыв единственной гранаты), атака, затишье, разведка, снова атака, окровавленная нога героя-новобранца, рана слева, рана справа, внутри, капля крови катится через весь экран, и вот наконец главное — труп. Труп слева, труп справа, глаза трупа, рот трупа, зубы трупа, рана трупа. Труп, перевернутый на спину, труп, уносимый назовцами, труп в морге, следователь, склоненный над трупом, и так далее, полное меню.

Что остается в звонкой голове зрителя? Трупы (много!), кровь (реки крови!), война с мафией (непримиримая ужасная война!). Этот эпизод будут вертеть по всем каналам по десять раз в день в течение недели. Что же удивительного в том, что некоторые нервнобольные люди слегка съезжают умом и выходят на улицы с благородной миссией предупреждать иностранных туристов об опасности?

Поэтому, когда через час ко мне подошел уже третий псих и, как бы между прочим поинтересовавшись сначала, из какой мы страны и нравится ли нам Богота, заявил, что «у нас тут очень опасно», я не выдержал, взорвался, припер его к перилам и крикнул в лицо: «Я опасный! Я! Ты понял, дурак?!»

Он понял. Через пять секунд я оглянулся — спаситель-благодетель был уже в ста метрах от нас. И где он научился так быстро бегать? Представляю, что он будет говорить через неделю, когда придет в себя! Что мало, мол, было кровавой местной мафии, так понаехали к ним еще и тысячи русских громил, и что сам он чудом, исключительно благодаря милости Пресвятой Девы Марии, остался жив после жестокого, зверского, варварского нападения, Уверен — пока он бежит, он именно так и думает.

Вернувшись в отель, выписавшись вчистую и схватив сумки, мы вышли, тормознули такси и поехали в консульство. До назначенного часа оставалось еще немало времени, но что-то толкало меня в спину. Неясное недоброе предчувствие. Наученный многолетним опытом, я привык доверять своим предчувствиям, давно не считая их проявлением мнительности. Что-то толкает в спину? Замечательно. Беги вперед. Возможно, твоему подсознанию известно то, о чем не догадывается рассудок и чего нет в твоей памяти. Впрочем, я не слишком хорошо разбираюсь в этих вещах, я просто подчиняюсь.

Как и следовало ожидать, я оказался прав — документы все еще не готовы. Точнее, вот они лежат, справки с фотографиями, розовые бумажки и белые квадратики официальных счетов, вот и наши паспорта, измято-развернутые, в них добавилось по две жирных печати и по одной красивой зеленой марке. Недостает лишь незначительной малости — подписи консула. Эль сэньор консуладор хэнэраль очень занят, на совещании или неизвестно где. Что ж, передо мной не обязаны отчитываться, я понимаю: все, что они могут, это предложить неплохой кофе и диван — сиди, пей, жди.

Проходит час. Я уже успел дважды просмотреть всю стопку журналов на столике, трижды выходил на улицу подышать, гонял лифт без всякой цели, изучал картины в вестибюле. Начинаю нервничать. Официальные работники тоже. Вот они хватаются за телефон, объясняя мне последовательность звонков: сначала позвонят консулу домой, затем в какой-то второй офис, после чего, в крайнем случае, — во дворец. Нет, скорее всего, они говорят не «дворец», а что-то другое, но я, не зная слова, перевожу его как «дворец», и фраза прекрасно выстраивается.

Дома консула нет. Во втором офисе, разумеется, тоже. Во «дворце» долго не понимают, о чем вообще идет речь, а уразумев, отсылают на другой телефонный номер. И начинается телефонный пинг-понг, так хорошо мне знакомый по московским конторам такого же типа. Секретарша звонит уже по седьмому или восьмому номеру, а ее все еще продолжают отсылать куда подальше. В конце концов, на десятом или одиннадцатом этапе пустозвонства, секретаршу соединяют опять же с «дворцом». Приехали, круг замкнулся. Можно, конечно, вспомнить про мочало, которое на колу торчало, если обратиться за помощью к русским поговоркам.

Что делать? Бежать в авиакомпанию и переносить рейс на завтра? Снова ехать в отель и снимать номер? Но где гарантия, что завтра не повторится сегодняшняя печаль?

— Это впервые, — уверяет меня секретарша. — Никогда еще так не было. Обычно все подписывается сразу.

— Может быть, у меня что-то не так в документах? — на всякий случай уточняю я.

— Нет, никаких проблем. У вас все о’кей. Вот справки с фотографиями, вот счета, вот печати и марки. Только подписи нет, а так — все в порядке.

Минута улетает за минутой, унося утроенные порции нервных клеток.

Спасительная идея неожиданно посещает тщательно причесанную голову спецполицейского, того самого, который вчера говорил, мягко говоря, неправду о курсе сукра к доллару.

— Можно попросить сеньора Мальдонадаса, — торжественно предлагает полицейский. Его новые белые ремни скрипят и источают запах кожи на все консульство.

Сеньор Мальдонадас (имя, конечно, изменено) — неясно кто по должности. Вероятно, исполнительный секретарь, а может, и первый заместитель консула. А может, и не первый. Но именно он обладает правом в экстренных случаях ставить свою закорючку вместо консульской на документах второй и третьей степени важности.

Браво, храбрый умный полисмен! Похоже, ты сидишь на своем месте, тебе известен даже таинственный Мальдонадас. И наверняка многое другое давно не тайна для тебя. Твои знания спасут мне полторы сотни долларов, никак не меньше.

Найти зама или секретаря всегда легче, чем Самого. Это аксиома бюрократической природы. И согласно данной аксиоме, Мальдонадас обнаруживается уже на восьмой минуте на девятом звонке. Он во «дворце». Секретарша передает трубку какой-то более официальной даме в черном, более официальная дама долго и нудно объясняет Мальдонадасу причину беспокойства. Наконец я чувствую, что на том конце провода улавливают главную мысль повествования и соглашаются, так уж и быть, подписать бумажки.

— Возьмите справки, чеки и паспорта, — инструктирует нас официальная дама, положив трубку. — Сеньор Мальдонадас подпишет только паспорта. Справки — не обязательно. Чеки уже подписаны мной, эта подпись легальна.

— Подпишите и справки, — предлагаю я.

— Нет, справки не могу, это нелегально. Вы не волнуйтесь, их подпишут в Кито, это легально. Я запишу вам адрес, где вы найдете сеньора Мальдонадаса. Он будет вас ждать.

Мы на улице. Погода резко меняется, прохладно. До начала регистрации — три часа. Успеем.

— Конечно, успеем, — оптимистично заявляет Валентина. — Это же не Москва.

Что она имеет в виду, я не успеваю понять: мы спешим, перебегая улицу в неположенном месте под пристальным взглядом невесть откуда взявшегося дорожного патруля. Нам прощают — мол, гринго, что с них возьмешь? Такси, такси, где же такси? Что за наваждение: час назад их было как баранов у водопоя, и все пустые, шоферы машут руками, мигают фарами. Где же они все? Что изменилось в Боготе за один час?

Неподалеку замечаю трех странных типов: две женщины и парень, явно незнакомые друг с другом, но держатся вместе, плотно и, как по команде, синхронно выпрастывают правые руки при виде всякой желтой машины. Очевидно, это очередь. Мы становимся в хвост — теперь это уже настоящая московская очередь. И точно — через минуту подходят еще двое, причем один — значительно навеселе. Московская улица, московская очередь, московская архитектура зданий и автобусных остановок, бурые московские тополя и грязные лужицы под ними. Хочется хорошенько потрясти головой. Говорят, природа скупа на новизну. Но люди, кажется, значительно скупее.

Вот наконец притормаживает один таксист, очередь оживает, наполняется надеждой. Правда, у него пассажир, таксист не берет подсадку (это ему и в голову не придет), но открывает окно и зачем-то обещает нам вернуться через пять минут. Очередь разочарованно вздыхает, мы — в полном недоумении. Таксист, обещающий вернуться, — это вне московской логики. Слава богу, новизна все-таки есть.

Опережая события, скажу, что мы из очереди ушли. Мы — космополиты, и пусть патриоты терпеливо выращивают у этой очереди хвосты, а мы против. Очередь? Да что нам очередь! Где хорошо — там и очередь!

Мы иммигрировали на другую улицу и оказались правы — там лишь одна тонконогая девица конкурировала с нами на тротуаре, но ее быстренько подобрал черно-синий «БМВ», вовсе даже и не такси. И мы получили первенство. Так что уже через десять дерганых минут мы восседали на упругих сиденьях лимонного «хьюндая» и радовались нашей счастливой судьбе. До начала регистрации оставалось ровно два часа тридцать минут.

Богота — длинный город. Русское слово «длинный» с большим трудом описывает эту длинноту. Хорошо бы сконструировать более подходящее словечко: вытянуто-протяженно-длинный. Вот именно такая Богота и есть. И если вам вдруг захотелось переместиться из одного конца города в другой, то будь ваш таксист даже семь раз по семи пядей во лбу, все равно ваша поездка напомнит вам о Гонконге (если вы там бывали) или хотя бы о старых переулочках Арбата: ваше такси будет нырять в какие-то подворотни, петлять в переулках, путаться в паутине проходных дворов, и все лишь затем, чтобы переползти с одной улицы на другую, параллельную, дабы сократить путь.

Наш таксист оказался тоже не дурак — дока, высший класс. Он взглянул левым глазом на бумажку с именем конечного пункта, крякнул и рванул руль так, будто хотел перелететь через разделительный бордюрчик, но передумал и, выровняв машину, покатил в обратную сторону. Я представлял себе, что направление «где-то за бизнес-центром» — это в другой стороне. Но таксист был опытен, как старый вождь племени кечуа, и уже через пять минут вывез нас под сень гигантских деревьев неизвестной нам породы — отсюда начиналась объездная дорога. Частично объездная, как позже выяснилось, но большая ее часть вьется высоко по склону протянувшейся вдоль города горы, сестры Пичинчи.

Мы въехали в такой густой и непролазный лес, что город исчез в одно мгновение. Чуть мокрые серпантины походили на аттракцион «американские горки», но увеличенный в сотни раз. Мне захотелось остановиться, плюнуть на все и погулять полчасика по тропкам-дорожкам, птичек послушать, воздухом подышать. Но я рефлекторно вцепился в мягкую толстую ручку на двери и боролся с центробежной силой, когда шофер наш лихо выворачивал из поворота в поворот.

Но вот мы и в самом деле остановились — светофор. Впереди — светофор, слева — стоянка для туристических автобусов, площадка, от которой наверх уводят каменные ступеньки, а там, повыше, еще одна площадка, но с перилами, — смотровая и «фотографическая». Очевидно, оттуда открывается привлекательный вид на столицу. Нам же отсюда ничего не видать, кроме мокрых стволов и листьев. Но зато мы видим фотографа. Точнее, мужика с «Полароидом». Я подумал, он тут на случай, если у какого-нибудь туриста нет с собой фотоаппарата. Хотя разве бывают такие туристы? Но я ошибся. Дело было не в фотоаппарате, а в ламе. Она вышла из-за высокого куста, стройная, кирпично-ржавого цвета, мохнатая, как медведь, с пышными ресницами, задумчивыми глазами и с хвостиком-шариком.

Лама — основа основ местной промышленности (неплохой лозунг получился). В этих местах почти все — это лама. Куртка, свитерок? Лама. Коврик, половичок, панно на стенку? Лама. Спортивный костюмчик, гетры, перчатки? Тоже лама. И шикарные воротники на кожаных пальто, и не менее роскошная отделка мягкой мебели, и игрушки, и сувениры — лама, лама, лама. Да разве все перечислишь?

Но здесь, высоко на склоне горы, в ожидании очередной порции бледных безликих туристов, скучала и печалилась лама совершенно иной профессии. У нее на спине — маленькое седельце, красное, с бахромой. На это седельце можно усадить ребеночка, если таковой найдется, а можно и дамочку, если не больно тяжела. А можно просто разместиться рядышком и подержать за уздечку — все можно, даже погладить между ушами. Гладьте, она привычная. Кусается? Что вы! Ручная же, добрейший зверь. Гладьте, не бойтесь. А теперь посмотрите сюда, хорошо, скажите «чи-и-и-з». Что? Вы желаете сказать «ви-и-и-ски»? Вери уэл, говорите «виски». Внимание… «Виски»… Готово!

Вот для чего здесь эта красавица, эта Мисс Лама, эта… Ох! Ну и лихач же наш таксист! Дергает машину так, что можно подумать, будто она не его собственная. Хотя, если он «фирменный», возможно, и не собственная. Но что-то мы слишком долго едем. Странно. Правда, на счетчике так еще и не выбило первый доллар, это замечательно, но я уже не радуюсь дешевизне. Быстрее бы, быстрее. Новенький «хьюндайчик» летит как птичка, попискивая на крутых поворотах. Мы ныряем в провалы, нас прижимает на подъемах — «американские горки».

Наконец мы сворачиваем с объездной и, застревая на каждом перекрестке (час пик, все забито до отказа), с горем пополам спускаемся в город, в шумные светло-коричневые улочки. Со всех сторон торчат башенки какие-то, полукруглые оконца, балкончики на полчеловекоместа, черепичные крыши — повсюду древность, испанская старина. Где же этот проклятый «дворец»?

Таксист въезжает, видимо, не совсем туда, читает название улицы на жестянке, чертыхается, подает назад, пристает к старухе, та машет просмоленной рукой в сторону, он чертыхается еще раз, тревожно поглядывает на меня в зеркало (я улыбаюсь: времени у нас еще много, успеем, не проблема), выезжает и наконец вползает в следующий переулок. Таксист облегченно вздыхает и тычет пальцем в черные стальные ворота: мол, вот оно то, куда вам надо, привез к самой калиточке. Я расщедриваюсь, отстегиваю на чай больше полбакса. Таксист не подает виду, но доволен. Он желает нам счастья и говорит ободряюще:

— Суэртэ!

Что же он о нас подумал, кто мы, с его точки зрения? И вообще, куда мы приехали?

Черные ворота, черные стены, решетки — уж не местное ли КГБ? Но нет, вывеска вполне мирная. И звоночек. Давлю на кнопку. Щелкает металл, показывается рослый солдатик в униформе цвета крем-хаки и с кремово-белым шлемом на голове, как у пустынных ооновских вояк, но без сеточки.

Солдатик, а скорее всего офицерик, объявляет, что сейчас, мол, обед, перерыв и ни на какие вопросы он во время святого перерыва отвечать не намерен. Наглость, конечно — мог бы сделать скидку для иностранцев, но офицерик неумолим, он стучит ногтем по своим часам, согласно которым нам нужно подождать двадцать минут. Легко ему это говорить. Но я успокаиваю себя тем, что до начала регистрации на рейс у нас еще целых два часа. Ну, чуть меньше. Не важно.

Стоим в тени, солнце припекает — снова смена погоды. Молчим, ждем. Присесть негде, пойти некуда. Настроение, естественно, падает с каждой минутой. Офицерик пару раз выглядывает, удостоверяется в нашем упрямстве, но ворота не отпирает.

Прошло пять минут.

— А мы все взяли в консульстве? — просто так спрашивает Валентина.

— Все, наверное, — просто так отвечаю я.

Снова тишина. Улицы пустынны, здесь, по-видимому, никто не живет, здесь трудятся одни государственные служащие. Теперь у них кофе-брейк: между первой и второй перерывчик небольшой. Но почему-то не видно секретарш, спешащих из кафе, нет портфеленосителей, важно подъезжающих на своих лимузинах. Получается, эти жлобы хлебают кофе на месте, внутри своих любимых серо-гробовых коробок. Скучно.

Прошло еще пять минут. Я выключаюсь. Прислонившись к холодной стене, улетаю куда-то, сплю, как конь — стоя.

Прошло десять минут.

Калитка снова гремит, офицерик выходит, смотрит на нас и заходит обратно, оставив калитку открытой настежь.

Мы вошли.

— Чего вы хотите? — спросил он на англо-кечуанском наречии.

— Я бы желал бы на господина Мальдонадаса бы посмотреть бы, — примерно так формулирую я свое притупившееся от ожидания желание.

Офицерик удаляется к стеклянной будочке, в которой, как рыбка в аквариуме, скучает длинновласая дива. Дива и офицерик шепчутся, как влюбленные в подъезде, — долго и неопределенно. Наконец офицерик возвращается и, кисло улыбаясь, сокрушенно качает головой.

— Здесь нет господ Мальдонадасов, — заявляет он. — Таких здесь нет.

— Но нас послали сюда из консульства.

— Из какого?

— Эквадорского.

— Кто вас послал?

— Секретарь консульства. Наверное. Я не знаю точно, я не уверен. Работник консульства.

— У нас нет никаких Мальдонадасов.

— Хорошо, — я злюсь, но пока вежлив, — хорошо, позвоните в консульство. Пусть они подтвердят.

— У нас нет их телефона.

— Ладно, о’кей, я сам позвоню в справочную, узнаю телефон и вам подтвердят.

— Это служебный телефон, посторонним пользоваться запрещено.

И так далее, и тому подобное. Несколько минут напряженной, но абсолютно бесполезной перепалки. Мы выходим на улицу, я переключаюсь на чисто русский язык, который позволяет мне в быстрых выражениях выразить свои чувства по поводу. Но калитка мягко захлопывается, мы вычеркнуты из памяти офицерика. Что делать? Что же теперь делать?

— Ехать! К черту телефон, к черту всех, нужно сейчас же ехать в консульство! Ну, я им выскажу, все выскажу! Пусть берут Мальдонадаса где хотят! Нету? Пусть рожают его, срочно!

— Успеем? — сомневается Валентина.

— Такси! — кричу я, вылетая на перекресток.

Счастье, которое пожелал нам таксист, материализуется в виде обвешанного фотоаппаратами американца, пожелавшего выйти как раз на этом перекрестке. Ура! Такси свободно! Мы едем! Нас везут по «старине», потом по «бизнесу», затем тянутся жилые кварталы, проспекты, площади, но это уже никак не трогает меня. Плевать мне на проспекты. Полтора часа до регистрации, а у нас не подписана виза! Вот так сюрприз.

В консульстве крайне удивлены. Долго и всесторонне расспрашивают нас, туда ли мы вообще попали, там ли мы вообще были. Черные ворота? Да, наверное. Офицер? Как будто бы. Стеклянная будка? Вроде бы оно. Итак, все сходится, мы были там, где надо, но нас не пустили. Срывают трубку с телефона, звонят. Волна возмущения шумно прокатывается по телефонной сети Боготы, из одного ее конца в другой. А там, на другом конце, волна опадает и поглощается песком недоумения.

Русские? Да, были только что. Но мы же… Я не знал… Конечно… Что вы говорите?.. Кого?.. Мальдонадаса? Я так и подумал, но они сказали Мольдонодос. У нас нет Мольдонодоса, вы же знаете… Что?.. Разумеется, пусть приезжают, разве я что-то… Нет, пожалуйста, конечно, разумеется, до пяти…

Еще несколько минут взволнованного трепа. Но вот мы снова на улице, спешим, путаемся в сумках, нервничаем, добегаем до улочки, где часа полтора назад «БМВ» подхватил длинноногую девицу. Такси! Такси! Десять минут проходит в невысказанных проклятиях.

Мы в такси. Водиле телепатически передаются наши тревоги и нетерпение, он гонит коней, но выбирает новый для нас путь. Мне все кажется, что мы едем не в ту сторону. Полчаса долой, и полмиллиона нейронов тоже.

Черные ворота! Стучу в калитку, сначала пальцем, потом монетой. Офицерик натянуто улыбается. Щедрый жест рукой, как у сеятеля: проходите, мол, добро, мол, пожаловать. А сам бы удавил нас на месте, если б ему хватило сил и власти. Вразвалочку, не торопясь идет к аквариуму, рыбка выпучивает глазки, листает толстенную, вроде телефонной, книгу. Наконец звонит куда-то, очевидно в никуда.

— Сеньора Мал-до-на-да-са нет и сегодня не будет, — злорадно произносит офицерик.

Но рыбка не согласна со столь категоричным мнением.

— Сеньор Мальдонадас скоро подойдет, ждите.

— Где ждать? — уточняю я.

— Здесь, — говорит рыбка.

— На улице, — одновременно с ней говорит офицерик.

Я не слышу его. Кто он по сравнению с рыбкой из аквариума? Никто, ноль, пустое место, вертухай несчастный.

Мы проходим в глубь внутреннего дворика, подальше от ворот. Ждем. Слева и справа — широкие лестницы. Куда они ведут? Странно, почему мне вдруг так интересно, куда ведут эти лестницы? Предчувствие?

Тут в калитку вваливается толпа то ли уругвайцев, то ли португальцев. Офицерик вклинивается в эту толпу, машет руками, кричит, однако толпа весьма под газом, хотя, может быть, просто веселые ребята, в смысле жизнерадостные, которые чихать хотели на офицерика и его каску типа ООН без сеточки.

— Пойдем, — толкаю я Валентину и тяну Машу.

— Куда? — не понимают они.

— Пойдем быстрее!

И мы поднимаемся по мягкой ковровой лестнице. Рыбка из аквариума провожает нас равнодушными выпуклыми глазами. На площадке между первым и вторым этажами нам встречается благообразный, совершенно белый старик с мадридским лицом. Он в темной тройке, худощав, подтянут. Я останавливаю его и спрашиваю по-английски:

— Сэр, извините, не знаете ли вы, где находится кабинет господина Мальдонадаса?

— Вам нужен Мальдонадас?

— Да, очень нужен, мы ищем его весь день.

— Тогда вам не следует идти к его кабинету. Мальдонадас в Синем зале, у них банкет.

— Банкет?!

— Банкет. — Старик болезненно улыбается. — Поднимитесь, пожалуйста, на третий этаж, справа вы увидите дверь с витражами, спросите там господина Мальдонадаса, и он выйдет. Это просто.

Так просто, в самом деле! Поразительный старик.

Да, дверь с витражами — не выдумка. Вся в петухах. Или в узорах — не разобрать. И банкет тоже отчетливо слышится, чьи-то громкие голоса. Я приоткрываю дверь и вижу стол и полтора десятка мужиков, почти все в таких же темных тройках, как у старика. На столе — тарелки. Мне показалось, что они давно пустые. Бутылок я не заметил.

Ко мне подбегает человек, я передаю ему свою просьбу, он кивает, вбегает внутрь, и через минуту из двери с петухами выходит крупный, упитанный, но очень молодой господин. Завидев нас, счастливо улыбается. Я молча протягиваю ему документы.

— Простите, — говорит он басом. — Если хотите, мы можем пройти в кабинет.

— Не беспокойтесь, у нас все оформлено, недостает только подписи консула, но консул занят.

— Да, занят, — говорит Мальдонадас задумчиво, но тут же оживает и вскрикивает: — Подписи? Где? Вот тут? И тут? Прекрасно, нет проблем.

Он лихо подмахивает все три паспорта, едва не разорвав их от усердия, и тянется к розовым бумажкам, но я их забираю. Я думаю, он выпил, самое большее, сто пятьдесят коньяку. Может, даже сто двадцать. Банкет называется! Знал бы он, что означает это слово в его московском смысле. Умер бы, наверное, если б узнал, несмотря на свою бычью громадность.

— Это все? Извините.

— Спасибо, огромное спасибо, — кланяемся мы.

— И вам тоже, спасибо всем, — кланяется он. — Вы надолго в Эквадор?

— Пока на два года.

— О-о! Прекрасно! Бизнес?

— Да, бизнес, компьютеры и все такое.

— Великолепно! Суэртэ!

— Грасияс, суэртэ! — отвечаю я.

Мальдонадас горит огнем всепоглощающего счастья.

Ну, вот и все. Под колеса такси резво убегает дорога в аэропорт. До начала регистрации еще целых полчаса. И зачем мы спешим в аэропорт, что там делать полчаса? Лучше бы посидели в кафе, как все нормальные люди. Но мы едем. Мы — легонько напуганные вороны, в нас временно застрял вопрос: а вдруг понадобится что-то еще и на это «что-то еще» уйдет как раз полчаса или даже больше. Чужая страна — потемки. И временная напуганность оказалась как нельзя к месту. Почему? Потому что на свете существует колумбийская таможня, а это — особая тема. Хотя и маленькая, но особая.

Таможня в местном понимании — это просто железный стол и два длинноруких цепкоглазых субъекта в военной форме. Субъекты просят положить на стол ваш чемодан, вскрыть его, а дальше… Дальше они делают супершмон. Если захотят, вытащат все ваше, извините, белье прямо на глазах у любопытствующей публики. Да, публика получает большое удовольствие. Когда несчастный владелец чемодана проходит эту границу впервые в жизни, когда он неопытен и никем не предупрежден, то в чемодане вполне могут оказаться и недопитая бутылка скотча, и россыпь пакетиков презервативов, и то самое нижнее белье, уже упомянутое, — короче, очень красочные вещи. И вообще, всякая рухлядь и грязные рубашки, вот что там обычно оказывается в чемодане у непредупрежденного несчастного туриста. А предупрежденные граждане разных стран и континентов ухмыляются, они довольны, они благодарными глазами глядят на таможенников: мол, спасибо за развлечение.

Правда, время от времени на таможню находит сплин, и тогда очередной чемодан подвергается больше облапыванию, чем просмотру. Перелапают чемоданов пять или шесть, а потом вдруг как набросятся на сумку почтенной дамы в итальянской шляпке. Чего им надо от дамы? А ничего. Подозрительна больно. Зачем шляпку нацепила? И вытряхиваются на полированный стол, опять же извините, чулки и рейтузы. Ни загородочки нет, ни ширмочки — все на виду. Толпа ликует.

И что самое смешное, раскрасневшаяся дама в сползшей на ухо итальянской шляпке еще добрых десять минут после экзекуции пытается набить, натолкать свои тряпки обратно в чемодан, но тщетно. Было ведь все уложено, продуман каждый кубический дюйм. А вот так, натолком, ничего не натолкаешь. Приходится ей, бедняге, непоместившееся барахло перекладывать в целлофановую сумку. Толпа провожает даму наглыми смеющимися взглядами.

Зачем роют, вы спросите? Как же не рыть? Ко-ка-ин-н-н! А вдруг вот вы, гражданин хороший (да-да, вот вы, подойдите-ка, что у вас в чемодане?), вдруг вы — тот самый перевозчик наркотиков и есть? Представляете, какую премию получат оба длинноруких за вашу поимку? Хар-р-рошую премию получат, вот какую. Как собаки-миноискатели ищут на самом деле кашу с мясными обрезками, твердо зная, что именно под миной спрятана тарелка с желанной кашей, так и колумбийские таможенники ищут отнюдь не кокаин (зачем он им, они ж не наркоманы), а премию, ищут как драгоценность, как смысл жизни, как женщину мечты.

Конечно, кокаинового перевозчика нужно арестовать, кто же спорит, но зачем же эта ясная и в целом хорошая цель достигается такими неприглядными, смехотворными, унизительными средствами? Никому не приходит в голову, что иностранцы, получившие массу приятных впечатлений в Боготе, уезжая из нее, за полчаса до вылета не только теряют все эти добрые впечатления, но получают как раз обратные, негативные, и только по прошествии нескольких дней, поостыв, почти забыв совсем это таможенное позорище, вспоминается им пышная здоровая красавица Богота, где хочется жить, куда хочется вернуться хоть на день или два. Если бы не очарование Боготы, туристы хранили бы в своей памяти только таможню и шмон. И на вопрос: «Ну, как там было, в Колумбии-то?» — американец отвечал бы неизменно: «Плохо там, в Колумбии, особенно на таможне…»

Ну ее совсем, эту таможню. Мы уже в самолете. Причем в том же самом и с тем же экипажем. Они нас не помнят, мы для них все, как манекены, одинаковы, мы это понимаем, но мы-то их помним. Приятно, будто попал к старым знакомым.

— Будем брать по два рома? — спрашиваю Валентину.

— Будем! — отвечает. — Раздают, почему не взять?

И мы взяли и по два рома, и по два пива, а под конец обнаглели и распоясались до такой степени, что взяли две (!) трехсотграммовые бутылочки терпкого красного вина.

— Дэ Франц, дэ Франц! — восторгается Валентина, читая этикетку.

— Да ну какой там «дэ франц», — успокаиваю я жену. — Вот тут, чуть ниже, видишь, что написано? Разлито в Гаякиле.

— Это где?

— Господи, неужели не помнишь? Гаякил — вторая столица Эквадора, порт, два с половиной миллиона народу. Вспомнила?

Смеется, не помнит. Мы летим. Как это здорово — снова лететь. Мы летим из-за границы в заграницу, но нам кажется, мы возвращаемся домой. Домой, в Эквадор, в наш Кито!

Глядя теперь на китийские улицы, я волей-неволей сравниваю их с Боготой. Где-то они проигрывают, но в чем-то, конечно, и выигрывают. Особенно же мне нравится то, что называется «домашней обстановкой». В Кито безусловно больше этой домашности, здесь нет и духа официоза и деловой рисовки. Достаточно взглянуть на резиденцию президента страны, чтобы понять: люди здесь просты, излишеств не любят.

О’кей, у нас теперь наконец-то собраны вместе все бумажки, которые только можно выдумать воспаленными мозгами бюрократа. Вот они, три пухленькие синенькие папочки с наклеечками. Первая — по визам. Вторая — по моей компании. Третья — акции, счета и неясно что, но тоже толстая.

Акция — это целое бумажное полотно. То есть, собственно, два полотна. Первое полотно ценой в пятнадцать тысяч девятьсот девяносто долларов — на мое имя. Второе полотно — стоимостью в червонец, десять долларов всего-то, но размеры его от дешевизны не уменьшаются. А вот это — отказная владельца той самой акции в червонец. Кто был владельцем? Разумеется, итальянец, потомок легионеров. Он был зачислен у меня («у меня», именно так я теперь выражаюсь) наемным президентом компании. Так положено по закону — президент должен быть местным, то есть гражданином. Но я будто бы уволил его по собственному желанию (по чьему именно — непонятно), и тогда он с обиды или из гордости (это я приукрашиваю; на самом деле официальные бумажки не фиксируют никаких чувств) отказался в мою пользу от единственной принадлежавшей ему акции в десять баксов. И теперь я стал единым и неделимым властелином и хозяином компании «Машук». Впрочем, я же и единственный ее работник. Но зато как красиво, как впечатляюще звучит моя должность — хэрэнтэ хэнэраль. Хэнэраль! Подумать только, почти генерал! Но, по правде говоря, это означает всего лишь главный менеджер.

У меня в руках крохотная карточка жителя Эквадора. Прямоугольный кусочек картона два на три дюйма, запакованный обыкновенным ламинатором в твердую прозрачную пленку. Цветная фотография, печать, дата, номер визы. Это мой местный паспорт. Его здесь совершенно достаточно для любых дел, в том числе и для открытия счетов в любых банках. Карточка блестит и колется острыми краями. Вот она, воплощенная мечта интернационального скитальца, билет на легальную эмиграцию. Правда, пока всего на два года. А дальше? Дальше тоже без проблем. Есть желание — переоформляй визу на пять лет вперед и живи себе. Или же покупай собственность тысяч за тридцать долларов и регистрируйся как инвестор. И тогда получай визу на постоянное жительство. Ты становишься «проживающим иностранцем», отличаясь от гражданина разве что выборными правами, да и то при большом желании этот пункт как-то можно переступить.

Смешно. Покупаешь обыкновенную квартиру, в которой будешь сам же и жить, но все равно это зачитывается как инвестиция в эквадорскую экономику. В принципе так оно и есть, конечно. Как ни крути, а деньги-то ты все-таки ввез и отдал их из рук в руки местному жителю, тем самым увеличивая положительное сальдо валютного обмена, то есть укрепляя эквадорскую валюту.

Однако подобных законов, насколько мне известно, в других странах как-то не наблюдается. Во всяком случае, такой благоприятный режим инвестиций — большая редкость. Жилье ведь — не предприятие. А в Эквадоре все, как я уже сказал, очень по-домашнему, по-простому. Квартира? Хорошо. Гараж? Замечательно. Кусок земли? Восхитительно! Вложи хоть что-нибудь во что-нибудь — вот основной девиз инвестиционной политики этой страны, и мне почему-то кажется, что не такой уж он и глупый, этот девиз.

Итак, бюрократия побеждена и посрамлена, пора приступать к реализации творческих идей, или, говоря по-человечески, настало время высунуть язык и бегать по городу в поисках подходящего торгового помещения. Аренда — слово недели. Кьеро аррэндар ун локаль. Что в московском переводе означает примерно следующее: надо бы снять ларек какой-никакой.

— Кьеро аррэндар! — говорю я в торговых центрах.

Но это не эффективно. Покупаю «Комерсио». В который уже раз удивляюсь этой газете. В ней, как в интернетовских просторах, есть ответ на любой вопрос и помощь на любой случай. Правда, за исключением тем «аморальных». А если кому приспичит, тот берет за тыщу сукров «Экстру». Красная газета. Не в силу каких-то политических наклонностей и предпочтений, а просто вся «Экстра» обыкновенно залита красной краской. На первой полосе почти всегда найдется аппетитно окровавленный труп. Все заголовки отпечатаны соответствующим красителем. А на последней страничке вот вам, пожалуйста: колдуны-ворожеи, девочки, казино, подвальные бары, сомнительные услуги туманного содержания, объявления типа «куплю непонятно что (возможно, и краденое, кто знает?), продам все, что угодно, кому угодно и где угодно», и так далее, в том же духе до последней строки. Хотя «Экстра» — не китийская газетка, она гаякильская, точнее, гайакильйянская (если совсем точно, то это вообще непроизносимо, это на кечуа, на языке лесных богов). Но столичных объявлений в «Экстре» тоже предостаточно.

Однако мне нравится только «Комерсио». Пусть эти строки даже отчасти реклама любимому издательству — не беда, оно честно заслужило похвалу. Вот и теперь я раскрываю шуршащие страницы и в течение первой же минуты нахожу все, что нужно — локали в аренду.

Что такое локаль? Это от слова «локальный», «местный», но в Латинской Америке оно имеет иное, нежели в словарях, значение. Как правило, подразумевается небольшое (но не обязательно очень маленькое) торговое место, непременно с крышей и хотя бы с тремя стенами. Даже картонно-фанерное сооружение где-нибудь на Южном базаре — все равно локаль.

Обычно же локалем называют отгороженную часть торгового центра, который, собственно, и состоит из локалей, лестниц и коридоров. Магазинчик в торговом центре всегда лучше, чем просто магазинчик отдельно от всех. Почему? Потому что в центре больше народу. Есть надежда, что к вам заглянет кто-то случайный. Он пришел покупать штаны, а наткнулся на компьютеры. Конечно, компьютер будет подороже, чем штаны, но почему бы не зайти, не потолковать, не порасспрашивать? Особенно если на вашей витрине много заманчивых объявлений о скидках, о специальных планах, о дополнительных услугах и прочем.

Короче, я бегаю по торговым центрам. Но очень скоро круг моих поисков сужается до минимума и я оказываюсь на ступеньках той самой «Эспирали», с которой когда-то началось мое знакомство с китийским бизнесом.

«Эспираль» занимает в городе особое положение. Во-первых, ее знают и посещают все, она здесь давно и прочно. Во-вторых, всем заведомо известно, что эспиральские цены ниже, чем в более северных торговых центрах. «Эспираль» расположена в трех минутах ходьбы от улицы Патрия, а эта улица в сознании китийцев (и даже туристов) запечатлена как разделительная полоса между Кито модерновым, зажиточным и деловым и Кито древним, изношенным, «историческим». Эта линия разделяет качество товаров, а также цены. Здесь же протянута и незримая граница под названием «апартеид». Те, кто южнее, — темнее ликами, смолянее власами, скуластее и прищуристее. Те, кто севернее, — обычно светлее, рыжеватее, длинноносее и с выпуклыми глазами. То есть и те и другие, разумеется, нормальные братья-метисы, но «южанин» более тяготеет к индейству, если можно так сказать, а «северянин» — к испанству. Это накладывает гигантский отпечаток на мировоззрение, поведение, образ мышления и вообще на всю жизнь индивида.

Как я уже отмечал выше, метис, чем более он индеец, тем менее он этого желает. Он страдает сложным комплексом неполноценности, который толкает его на многие дурацкие поступки: на пластическую операцию, на покраску волос в «ля шатен» и даже на отбеливание кожи лица (некая пародия на комплекс Джексона).

Южанин прекрасно терпит американского и европейского туриста, никак не реагируя на внешность приезжих. Но он глубоко и генетически ненавидит своих, которые побелее.

Северянин же страдает ничуть не менее своего южного собрата. Его «северная» болезнь — тоже комплекс, но уже комплекс превосходства, глубокий, отвратительный снобизм по отношению к «нижестоящим» южанам. Истинный северянин всеми силами старается не показываться на юге, он объезжает южные районы по горным трассам, он показно и убежденно брезгует всем, к чему прикасалась рука южанина (за исключением руки прислуги, конечно, которая может иметь любой цвет, вплоть до угольного).

Разумеется, никто никогда не выскажет ничего подобного вслух, да еще и в вашем, «иностранном», присутствии. Более того, во время политических выборов любого уровня беленькие упитанные кандидаты с розовыми ноготочками охотно обнимаются и слюняво лобызаются именно с «темным» народом, потому что «темных», ясное дело, подавляющее большинство. Но я уверен: кандидатам этот патриотизм влетает в килограммы испорченных нервов и в литры перекиси водорода, которой они смывают бациллы юга со своих ухоженных ладошек после «дружеских» рукопожатий.

Да, юг не отличается особой чистотой, скромностью и образованностью. Юг более демократичен, более открыт, но низы есть низы, об этом читайте у Ленина. И преступность в низах, естественно, повыше «нормы».

«Белые» люди не больно-то боятся наглых вырывателей сумочек, не в этом дело. «Белые» панически опасаются, что кто-то сможет заподозрить их в родстве с «темными». Хотя, если потрясти известное древо практически любой «очень белой» семьи, то окажется, что индейские родственники имеются там обязательно, даже среди кровной родни.

В то же самое время китийская молодежь негласно плюет на расовые предрассудки. Тщательно прикрываемое, замалчиваемое, закамуфлированное смешение «темных» и «белых» кровей идет полным ходом. И побеждает конечно же кровь «темная». Еще пара поколений, и светлоликими останутся только престарелые бабуси и дедуси.

А «Эспираль», она как бы межрасовая, вокруг нее кружатся туристы, у подъезда бежит брусчатка авениды Амазонас, каждый пятый или шестой входящий в двери этого торгового центра — истинно белый, даже розовый, молочно-йогуртовый выкормыш Массачусетса или Висконсина. Так что «белым» китийцам как-то не к лицу брезговать тем, что с удовольствием потребляют их идолы, их ходячие иконы — американцы.

А «темные» убежденно считают, что район Патрия, который в трех минутах ходьбы, — неотъемлемая собственность юга. Раскинувшийся на правой стороне Патрии исконно индейский базар, где торгуют изделиями народных промыслов, как бы подтверждает эту мысль. Так что темнокожие, точнее, конечно, всего лишь смуглокожие, граждане вхожи в «Эспираль». И получается, что этот центр имеет высокую посещаемость и неплохую оборотистость. Хотя, благодаря численному преимуществу бедных, по определению, южан, в «Эспирали» предпочитают торговать дешевым и мелким товаром. Что ж, фотография, пусть и компьютерная, — товар тоже отнюдь не крупный.

Я хожу по спиральной дорожке — никто, слава богу, фотографию здесь пока не предлагает, конкурентов нет. Монтажи? Да, в одном месте, не в «Эспирали», далеко отсюда, я как-то видел такой монтаж. Нечто ужасное: отпечатано на обыкновенной бумаге примитивнейшим «Хьюлеттом», «зерно» с горошину, цвет — лучше не говорить, а сам монтаж — вырезанная голова клиента, криво всунутая в пасть крокодила. Это хорошо звучит, но на самом деле потребовалось несколько секунд внимательного разглядывания, чтобы разобраться, что там к чему среди бесформенных нерезких пятен. И просили за это произведение аж целых двадцать тысяч сукров. С ума сойти! Разумеется, все увиденное прибавило мне уверенности в моем будущем бизнесе, в его если не процветании, то уж, во всяком случае, успешном течении.

Медленно, но верно я дошел до самого последнего этажа «Эспирали». Пятью метрами ниже — администрация.

— Аренда? О, сколько угодно, сеньор! Вот здесь, рядом, прекрасный локаль, недорого, отличное место, только что после ремонта, все удобства, двадцать восемь метров площади. А вон там… нет, вы не туда смотрите… во-о-о-н там, правее, было туристическое бюро, владелец — иностранец какой-то. Он вообще-то продает, но может и сдать. Там даже стойка под кофейный бар. И зеркала. Все, что хотите.

Администрация крайне заинтересована в аренде, это ее единственный хлеб. Нет, еще есть огромный многоэтажный подземный гараж, тоже кусочек хлеба. И все же аренда локалей дает главную прибыль.

Я просмотрел четыре пустующих магазинчика и, гуляя, пришел к выводу, что чем ниже такой магазинчик расположен, тем лучше. Не всякому охота тащиться по спирали на седьмой этаж, многие уже на четвертом заворачивают обратно. Ленивый здесь покупатель, изнеженный изобилием, но что делать. Поэтому я останавливаю свой выбор на локале третьего этажа. Мне поясняют, что сеньор владелец — адвокат, прекрасный человек, уважает немцев (снова меня за немца приняли, с моей-то польской физиономией) и всегда уступит в цене, спокоен, ненадоедлив. В общем, я получаю полную психологическую характеристику личности владельца. А заодно и его домашний адрес, телефон, и телефон секретаря его офиса, и еще имена и адреса каких-то людей, имеющих не вполне ясное отношение к локалю на третьем этаже. Выбор сделан — я еду к сеньору владельцу.

Авенида Суарэс. Где это? Достаю карту. Долго ищу. А, вот она, километра полтора-два от «Эспирали», но вверх. Район Флореста, по-нашему — Цветник. Времени у меня, как кажется, еще много, погода превосходная — иду пешком. Сначала пересекаю надоевшую Сэйс-де-десьембрэ, но вскоре углубляюсь в узкие тихие улочки на склоне холма.

Коттеджи и особняки выстроены все как один в старинном стиле — веранды, навесы, проволочные плетения перил, полукруглые окна. И, словно оправдывая название района, — озера цветов. В Кито всегда мягкое весеннее тепло, но в других районах цветы высаживают как-то по-другому, не так обильно.

Чем выше, тем тише. И то тут, то там встречаются маленькие отели и хостели, которые, очевидно, еще недавно были обыкновенными жилыми домами, малоземельными виллами. А теперь на ажурных балкончиках сидят… Кто бы вы думали? Ну конечно же Молли и Билли, кто же еще? Они тоже туристы, однако почти неведомого русскому человеку типа. Турист на балкончике — явление плохо изученное, но как-нибудь попозже я немного расскажу о туристах в Эквадоре. Тема занимательная.

Флореста невелика, шириной примерно в километр или даже того меньше. Я быстро проскакиваю ее и снова оказываюсь на шумных улицах, вроде всегда перегруженной улицы Двенадцатого октября (не путайте с декабрем, пожалуйста). Там, за Флорестой, — студенческий городок, институты и университеты, но о них я пока ничего не знаю.

Авенида-дэль-Фэдэрико-Гонсалес-Суарэс — вот такое полное имечко у этой улицы. Но как тут замечательно, надо вам сказать! Домики этажей по пятнадцать, все разные, оригинальной архитектуры, высокий класс. Живут здесь богатенькие (то есть зажиточные, но не слишком). Я перехожу на другую сторону, смотрю через невысокий бетонный заборчик: глубоко внизу, в синей дымке, простирается огромная долина. Она тянется меж заснеженными вулканами на десятки миль. А дальше — Великие Анды. Вот какие виды открываются из окон таких квартир. Это вечные виды, сразу за домами — обрывы скал, никогда там не бывать новостройкам типа окна в окна. Вид, как известно, стоит дорого.

Прекрасный человек — адвокат по имени Игнасио X. Д. Бердэ живет как раз на стороне с видами. В сером, но очень красивом доме. Этаж… э-э… а, вот записано: этаж седьмой, квартира четырнадцать. Иными словами, две квартиры на этаж. Да и подъезд один-единственный. Если прикинуть на глазок, то выйдет метров по триста квадратных общей площади на квартирку. Для Кито — это далеко не предел. В газетных объявлениях можно встретить и семисотметровые апартаменты, и девятисотметровые.

В подъезде — услужливый охранник, играющий роль швейцара: дверь он открывает резво, не позволяя мне дотронуться до ручки. Я вхожу, оглядываю себя в двухметровом зеркале (пора начать лечение голоданием — в этой беготне я набрал килограммов пять, ох-ох-ох) и протягиваю охраннику бумажку с адресом, дублируя ее вопросом:

— Здесь ли проживает сеньор адвокат Игнасио X. Д.?

— Здесь, сеньор, седьмой этаж, квартира…

— Грасияс, я знаю.

— Лифт, пожалуйста, сеньор.

— Грасияс.

— Красная кнопка, сеньор.

— Грасияс.

А лифт меня разочаровывает: без хрусталя. Хотя, конечно, отделан инкрустацией из дорогого дерева.

Выхожу, подхожу, звоню. Открывает маленькая женщина, почти карлица. Объясняю причину визита. Просит войти. Вхожу.

Ну что ж, квартира большая, места много, хватит на десять нормальных московских семей. Ну, на восемь точно хватит. Вот только планировка у них, как всегда, отвратительная — всюду какие-то выступы и впадины, на каждой стене двери, все комнаты проходные, да к тому же с дробными уровнями. Это когда треть этажа уходит наверх, на пять ступенечек, там несколько комнат, а из них — снова лестничка на треть этажа вниз. Зачем, к чему, в чем смысл дробных уровней — на эти вопросы я не знаю ответа до сих пор.

Но меня зачем-то заставляют ждать. А я гордый, могу и развернуться на сто восемьдесят градусов. Это я пришел ему деньги предлагать, а не он мне. В эту минуту кто-то покашливает, шаркает тапочками. И является именно то, что и следовало ожидать, — типичнейший судебный заседатель: толстенький, низенький, в троечке с застежками, весь деловой и с карманами-пистонами. Благородная редкая седина тщательно распространена с помощью геля для укладки по всей лысине. Удушливо несет почти женскими духами.

— Прошу вас, — указывает он на кресло.

Я усаживаюсь и принимаюсь описывать свое желание поговорить на тему аренды вообще и аренды его локаля в частности. Сеньор Игнасио понимающе кивает. А в глазах другая мысль: «Ну, вот ты и попался, голубчик». Не знаю уж, какую мысль читает адвокат с пистонами на моей физиономии, но пока он очень доволен.

— Прекрасный локаль, — вставляет он в нечаянно образовавшуюся паузу в моем повествовании. — Отлично, вери-вери! Лучше нет, мой локаль — самый великолепный. Вери мач! Вы видели?

— Видел.

— Вери, вери-вери мач! Там была одна низкорослая контора, офисина, все очень довольны. Особенно что для боковое есть там еще дополнительно это помещение. — Это он так выражается по-английски.

— Какое помещение?

— Дополнительно. Там можно бар, кофе, чай. Или склад. Очень хорошо склад! Прекрасно!

— Мне не нужен склад, у меня компьютерные работы.

— О, много компьютеров! Четыре стол, один на один компьютер. Четыре компьютера. Нет, шесть, семь компьютеров. Пять стол.

Беседа тянется, и нет ей конца. Сеньор адвокат, используя всего триста английских слов, умело путает след, уводит как можно дальше от разговоров о цене, стараясь увлечь меня мебельными и санитарными возможностями его чудесного локаля. Мне ничего не остается, как нарушить светский этикет и грубо заговорить о презренном металле: сколько?

— О, дешевый, очень-очень дешевый! Внизу локаль дорого, очень дорого, и нет пол, нет лак, нет чистка окно, нет стена. Я имею чистка стена, вся стена и хороший пол, очень хороший пол. И много дешевый, много, чем внизу.

— О’кей, дешево, но сколько это — дешево? Назовите вашу цену, пожалуйста.

Адвокат поднимает очи горе, качает головой и бормочет свое «много дешевый». Наконец набирается храбрости и выпаливает:

— Триста сорок долларов!

У меня перехватывает дыхание от его наглости: полчаса пудрит мне мозги, а сам, оказывается, безнадежно страдает паранойей.

— Триста сорок?!

— Хорошо, хорошо. Скидка, я имею скидку.

— Нет, какие еще скидки! — возмущаюсь я. — Разве можно скинуть в два раза? Вы хотя бы знаете цены на другие эспиральские локали?

Но он не понимает. Видимо, я говорю слишком быстро и слишком напористо.

— Большая хорошая скидка! — настаивает он, нервно хватает толстую многоцветную авторучку и вертит ее перед глазами. — Двадцать долларов! Двадцать! Много!

Я встаю, он, подскакивая на месте, тянет ко мне руки.

— Тридцать! Триста десять! Много дешево! Внизу пол нет, окно, чистка стена, ничего нет, дорого. Триста пять!

Я подхожу к двери. Откуда-то (из-за этих дробных уровней кажется, что из-под паркета) возникает карлица, детскими ручками крутит ключи и ловко щелкает затворами, не произнося ни слова. Я тоже молча выхожу на площадку, почти не оборачиваясь говорю «аста луэго» (замечательное выражение, означающее «до встречи когда-нибудь») и плотно прикрываю за собой тонкую дверь. И слышу, как тяжелая многоцветная авторучка бьется о стену.

«Психует, — думаю я. — Сам же, дурашка, виноват. Зачем считать всех иностранцев идиотами?»

Лифт раскрыл свой рот и проглотил меня.

— Ладно, — говорю я себе на улице, успокаиваясь и греясь под осенним солнышком (за полчаса — смена сезонов). — Спасибо этому дому, пойдем к другому.

У меня в кармане бумажка, а на бумажке записаны еще два адреса. Следующий — владелец локаля, расположенного на этаже чуть выше третьего (у спирали вообще-то определенных этажей нет, считать надо витками). Улица Двенадцатого октября. Это рядом, и к тому же вниз. Через четверть часа буду на месте, у адвоката Роберто X. Кардосо.

Кстати, хозяин квартиры, которую я снял, — тоже адвокат. У приезжего человека может создаться впечатление, что в Эквадоре вообще нет других профессий. Отчасти так оно и есть. Только адвокат — это вовсе не профессия. Людей, выполняющих именно адвокатские функции, здесь очень мало. А вот получить начальное (я подчеркиваю, начальное) юридическое образование считается чуть ли не долгом. Как бы продолжением школы, что ли.

Разумеется, под таким образованием подразумевается высший колледж или какой-то специальный (короткий) курс в университете, да к тому же, как правило, в зарубежном. Например, в колумбийском или чилийском. Кто побогаче, тот, конечно, отсылает своих детишек во Флориду. Совсем уж богатые — в Европу. Особо шикарно при этом звучат такие слова, как «Швейцария» и «Франция». Хотя и не столь далекая Аргентина тоже в хорошей цене.

Вернувшийся же из «Швейцарии» молодой балбес ни на какую адвокатуру не претендует. Девять против одного, что он будет учиться дальше. Возможно, он пройдет не полный курс, а какой-нибудь ускоренный. И так же вероятно, что, будучи бакалавром юриспруденции, этот человек удовлетворится местом торгового менеджера или вообще бухгалтера на хорошей фирме. Или же просидит весь век в папиной компании, закопавшись в бумажках. Однако спросите профессионального бюрократа, кто он по образованию, и он, гордо подняв орлиный нос, с уважением (по отношению к самому себе) произнесет магическое слово «абокадо», то есть да, именно адвокат!

Вот и теперь я захожу в контору к такому же абокадо. На самом деле господин Роберто X. Кардосо не кто иной, как мелкий арендодатель. Ну, лет так двадцать назад купил он в долгую рассрочку восемь маленьких магазинчиков во вновь построенных коммерческих центрах. Цены были смешными, спросом магазинчики не пользовались, кредиты банки рассыпали, как осенние листья, а рассрочка — почти беспроцентная. Грех не взять. Мама и папа подкинули деньжат, что-то продали (мамин домик в Гаякиле), где-то подзаняли (в оборотной кассе), как-то получили некоторые суммы под десятилетний вексель и т. д. В результате — восемь пустых и необустроенных магазинчиков, в среднем по двадцать квадратных метров каждый. И началась аренда.

Что такое аренда по-китийски? Это прежде всего мука ожидания. Если в Москве, Париже, Праге и вообще в Европе офисы и торговые помещения летят нарасхват, по бешеным ценам, то в Эквадоре картина совершенно противоположная — офисов вдвое больше, чем желающих их снять. Хорошо, пусть не вдвое, но пустующих площадей — море.

Однако при таком дисбалансе спроса и предложение никто из сдатчиков не снижает цену. То ли они упрямы очень, то ли это неписаный закон — трудно судить, но благодаря настырности и нерасчетливости, хозяева пустых офисов ждут подходящего съемщика по полгода, а нередко и более. За полгода накапало бы куда больше, чем возможный навар от высокой цены. При этом нужно учесть, что, несмотря на пустоту и пыль в офисе, его владелец аккуратно выплачивает ежемесячный налог на собственность, обязательную страховку и ряд дополнительных сборов, а также платит владельцу торгового центра. И все-таки никто никому не уступает.

Например, если предполагается сдать офисину или локаль (что, в общем, одно и то же, разница только в использовании) за сто пятьдесят долларов, то с вас вполне могут попросить сто восемьдесят, но если вы не будете молча соглашаться и кивать, то снизят как раз до ста пятидесяти. А вот ниже — ни за что! Ни на цент! И вы уходите в поисках «по сто тридцать» и за пару дней обязательно находите свою мечту, а тот, тупой и самонадеянный, у которого «по сто пятьдесят», так и продолжает ждать дурака из месяца в месяц.

Правда, мир так широк, что дурак все равно находится. Вот, например, я. Хоть и не полный остолоп, но иностранец, иначе говоря, гуманоид, пока еще не вполне въезжающий в эквадорские особенности по причине краткого здесь пребывания. И на таких, как я, можно что-то поиметь, а именно те самые тридцать долларов разницы, ради которой жадина хозяин готов ждать хоть год, хоть два (упрямо теряя несколько сотен, а нередко и тысяч долларов; и спрашивается, кто тут остолоп?).

Господин Кардосо, к которому я имел честь явиться, принадлежал как раз к этой категории сеньоров упрямцев…

Нет, вот все же никак не могу себя отучить считать деньги в чужом кармане. Уж очень увлекательное это занятие. Давайте посчитаем. Тем более что это не сложно.

Итак, прекрасный господин абокадо X. Кардосо имеет восемь локалей. Замечательно. Каждый локаль можно сдать в аренду в среднем по сто пятьдесят «зеленых» в месяц. Но! Не спешите умножать! Это лишь эфемерная возможность, а не константа. В лучшем случае одновременно сдано шесть локалей — это девятьсот долларов. Негусто, прямо скажем, но вроде бы можно жить. Однако мы снова торопимся. Давайте вычтем четверть — это подоходный налог, а вместе с ним еще несколько процентов, которые неизбежно уйдут на выплаты хозяевам торговых центров и прочие мелочи. Итого, треть вылетает в трубу. Остаток — шестьсот. Совсем уж маловато, скажете вы. Постойте, послушаем, что вы скажете через минуту.

Внимание! Господин Кардосо держит секретаршу. Впечатляет? Учтите, меньше двухсот платить ей он никак не может. Скорее, даже больше платит, но будем милостивы, согласимся на двести. А теперь внимание еще раз: Кардосо снимает (!) двухкомнатный офис с туалетом, кухонькой и сигнализацией. Ему, конечно, повезло. Его офис обходится ему всего в сотню. Что осталось? Правильно, триста долларов. Триста! Вдумайтесь, дорогой читатель, в это число. Кто из нас идиот — мы с вами или господин Кардосо? Имея в валовом выражении девятьсот, он в остатке получает жалкие триста. Да московский мойщик окон не позавидует этому Кардосо!

Несмотря на свое блестящее образование, о чем ярко свидетельствуют разнообразные дипломы на стене над столом, этот адвокат не умеет даже скрыть свои доходы, хотя бы часть. И к тому же он настолько безнадежный сноб, что не удержался от аренды отдельного офиса, расположенного в чисто адвокатском доме, то есть где адвокаты и слева, и справа, и сверху, и снизу. И все как один — родные братья сеньора Кардосо, все нищета нищетой, но с безграничным гонором, апломбированная интеллигенция.

Однако в этой каше я разобрался несколько позднее, а пока я просто сижу в «приемной» (четыре квадратных метра, отделенных от остальной комнаты фанерной перегородкой). И пока я сижу, и пока мне строит глазки подозрительно юная секретарша (мы не будем лезть в чужое грязное белье, думается, оно уж слишком грязное), в это время дон Кардосо громко и театрально говорит что-то в трубку отключенного радиотелефона. Стучат выдвигаемые ящики стола, шуршат бумаги, дон абокадо спорит с несуществующим оппонентом — прокручивается хорошо отработанная имитация крайней занятости. Театр двух актеров, а зритель — ваш покорный слуга. К счастью, пьеса одноактная — всего через пять или семь минут темный бархатный занавес падает и касается подмостков. Иначе говоря, дон Кардосо освободился и позволяет мне приблизиться.

Не буду описывать мою с ним беседу. Скажу только, что Кардосо запросил цену, которая меня вполне устраивала, и я совсем не торговался. Но абокадо обнаглел и стал звонить в какие-то занюханные банки, пока не нашел такой, где обменный курс был наименьшим из всех возможных. Торжественно, с плохо скрываемым злорадством объявив мне сумму, он явно был уверен в проявлении злобы и мелочности с моей стороны, но я снова не принял вызов и торговаться не стал. На этой сделке абокадо Кардосо выиграл аж (!) два доллара. Он был счастлив. Я просто любовался им: такой пример скаредности мне никогда еще не приходилось видеть.

Сто сорок восемь долларов в месяц. На том и порешили. Я достал деньги, отсчитал. Но не тут-то было. Дон Кардосо — не торгаш какой-то, он адвокат, а это звучит гордо! Он вызвал секретаршу. Привыкшая к выходкам босса, но еще не научившаяся всем его гнусностям девочка выбежала из-за перегородки. В ее беленькие ладошки адвокат вложил стопку разношерстного бюрократического папируса, который весь подлежал перепечатыванию, регистрации и оформлению.

Мелкий торговец играл роль адвоката и никак не мог выйти из образа. Вместо того чтобы подписать простейший договор об аренде, я был вынужден ознакомиться с дюжиной двуязычных документов. Впрочем, подписал-то я все равно только один из них, то есть именно договор. Ничего другого я, конечно, подписывать и не стал бы.

Ух, как хорошо, как свежо и чисто на улице!

Как только ключи от моего будущего фотопавильона (который мы дома высокостильно называли студией) зазвенели у меня в кармане, я почувствовал облегчение и расслабление. Собственно, это был последний прыжок в длинном забеге, теперь можно всего лишь работать и работать. Нет ничего приятнее, чем работа, которую ты создал сам. Я знаком с этой истиной не понаслышке, и потому предстоящие труды по созданию студии никак не пугают меня. Все в наших руках — вот девиз наступившей недели.

Мы — русские люди. Всякое новое дело мы начинаем с обращения ко Всевышнему, ибо все в его воле. И конечно, с обмывания. Русский человек не слишком суеверен, по крайней мере, намного меньше, чем латиноамериканцы, но все же он твердо знает: даже самое обещающее дело будет безнадежно загублено стихиями и обстоятельствами, если его вовремя не обмыть.

Причем коньяки и виски не в счет. Только водка, желательно русская. Таковая без труда обнаруживается на всеобъемлющих стеллажах «Супермакси». Правда, дороговато, около восьми долларов. Тогда как «финка» в основном по шесть и ниже. Но ради случая мы не скупимся. По моей идее мы устраиваем русский ужин: пельмени, вареная курица, соленые помидоры, горчица, колбаска типа «докторская» и, естественно, шпроты атлантические. Ничего экзотического. И кристалловского завода белая идет под вышеперечисленные яства удивительно мягко.

А наутро с совершенно свежей головой (вот что значит настоящий «Кристалл», а не армавирский) я вдруг решаю взобраться-таки на Пичинчу, которая дразнит меня своими заманчивыми изгибами каждый раз, когда я нечаянно гляжу в окно. Наша высота над уровнем моря две восемьсот (даже выше — мы живем на холме). Пичинча — еще почти тысяча. Итого — четыре километра. Чтобы оказаться на высоте четырех километров, нужно пройти каких-то несколько сот метров.

— Пойдем? — спрашиваю Валентину.

— Ты что, спятил? — логично отвечает она вопросом на вопрос. Однако ответ слишком ясный, чтобы на него реагировать.

Иду к Маше.

— Пойдем? — спрашиваю Машу.

— Пойдем! — кричит она мне в ухо.

Как хорошо, что хоть одна душа в доме разделяет мои романтические настроения. Валентину решено оставить дома без всякой работы и поручений. Тем более что у нее то ли мигрень, то ли просто полениться захотелось. А мы с Машей быстренько собираемся, по-охотничьи. Берем самое необходимое: два ножа, один большой и раскладной, а другой — пиратский какой-то, дикого вида, но продается свободно; спички, пару коробок (одну из них я заворачиваю в полиэтиленовый пакетик), лезвие и кусок мягкого провода (это на случай встречи со змеей, работает безотказно, если, конечно, не растеряешься), фонарик (если задержимся допоздна) и сто тысяч сукров. Все, экипировка закончена.

Валентина совершенно спокойна. Она знает, что, куда бы меня и Машу ни занесла тяга к рискованным приключениям, мы всегда выходим сухими из воды. Подумаешь, какая-то гора. Я объясняю ей и показываю пальцем наш примерный маршрут. Это тоже нужно делать, по возможности, конечно — вдруг именно в этот раз сухими выйти и не удастся.

Из нашего окна хорошо видны далекие улицы на склоне Пичинчи. Одна из них почти вертикально поднимается на четверть высоты. Фортуна! Мы возьмем такси и проскочим самый неинтересный участок горы — подножие. Но сначала — в магазин. В «Супермакси» не успеем, да и незачем. На своей же улице покупаем полкило парной свинины, три литра лимонной колы, банку маринованных бобов, сыр, хлеб и две банки пива. Все, ничего лишнего. И конечно же на моем плече висит «Пентакс», без него — ни шагу.

— Пикник на вершине, — говорю я.

— На самой-самой или вон там, на боковой? — уточняет Маша.

— Конечно на самой-самой! Стоило бы ради какой-то боковой портить такой хороший день?

Мы делаем студию. Так это теперь называется. Но сначала битых три дня я либо бегаю по городу, либо звоню этому прохвосту Роберту X. Кардосо, «хозяину», как мы его окрестили. Но уж нет, дудки! Мы теперь тут хозяйничаем, мы! Хотя, конечно, три дня он у нас все-таки украл, пока не увез всяческий хлам — какие-то фанерные колонны, покрытые битым стеклом вместо блесток, кучу фанерных перегородок и штабель дверей и реек. Это все, что осталось от бывших «пользователей» локаля, моих предшественников. Впрочем, я забираю себе несколько деревянных панелей, серый каменный столик и еще кое-какую мелочь — пригодится.

К нам в гости заходит продавщица из соседнего магазинчика. Мимикой и жестами, мыча, как глухонемая, пытается что-то спросить. Я даю понять, что сносно болтаю по-английски. Это не помогает. Все же нам удается разобрать, чего она хочет. Ей просто любопытно, откуда мы и зачем, каким товаром будем торговать и что собираемся делать с локалем, а также, как нас зовут, сколько нам лет, сколько нас вообще и есть ли у нас маленькие дети, надолго ли мы приехали в Эквадор, в каком районе поселились и прочее, прочее. Так, милое женское любопытство, не более. К счастью, мой плохой испанский и ее убийственно корявый английский вынуждают нашу гостью сузить перечень вопросов до минимума.

— Вы делаете бутик? — Вот оно, выраженное в вопросе главнейшее беспокойство: а вдруг они конкуренты?

— Нет, это будет компутасьон (то есть нечто компьютерное).

— О-о-о! — восторженно поднимает руки. — Компутасьон! Нуэво негосио (новый бизнес)!

Оглядев внимательнейшим образом пустое помещение и не найдя, что бы еще добавить, соседка желает нам счастья и удаляется восвояси. Мы продолжаем уборку.

Через пару дней, однако, выясняется, что одной уборкой нам не отделаться — локаль во многих местах серьезно поврежден, очень давно не крашен, а полы — хуже не бывает. Палас истерся чуть не до дыр. На семейном совете решается жизненно важная проблема — начинать ремонт или нет. То есть вкладывать ли деньги, силы и время в нашу студию или и так сойдет.

— И так сойдет! — настаивает Валентина.

Мы с Машей за ремонт.

— Нуэво негосио, — напоминаю я. — Разве ты не видишь, как они любят, когда им пускают пыль в глаза? Да, многое они прекрасно покупают и с уличного лотка, но художественная фотография — не лоток, не жвачка и даже не сосиска с кетчупом!

Чтобы поставить все точки куда надо, на следующий день мы ходим по фотопавильонам. Их что-то около десятка, но почти все художественные фотостудии прекрасно отделаны, драпированы, почти все с подвесными потолками, паркетными полами, с какими-то лестницами-перилами, стеклянными загородками для приемщиц, шикарными лампами и тому подобным. И, как нам кажется, чем богаче выглядит павильон, тем скорее туда направляют свои стопы желающие запечатлеться граждане.

— Вот! — торжествую я. — Теперь ты сама можешь убедиться: художественное фото подразумевает художественно оформленный съемочный зал и все прочее.

— И во что нам это выльется? — уже начинает сдаваться Валентина.

— Будем считать.

Мы считаем. Мы составляем пугающе длинные списки крайне необходимого оборудования, мебели, отделочных материалов и прочей ерунды, включая краски, клеи и все-все, мы обдумываем каждый пункт и сокращаем, где только возможно. Я даже успеваю набросать пару-тройку эскизов будущей студии. По первым прикидкам выходит что-то около четырех тысяч долларов.

— Да вы что, с ума сошли?! — в ужасе кричит Валентина.

Ничего не остается, как снова ехать в «Эспираль» и смотреть на месте.

На месте всегда виднее. Список сокращается, сжимается и тает, как медуза на горячем песке. Но я предлагаю начать с потолка. В виде пробы. А там, позже, удастся посчитать точнее. Главное решено окончательно — делать будем своими руками. Оплачивать бригаду шабашников, а самим в это время сидеть по кафешкам — это не наш метод, как сказал один умный человек. Наш метод — делать все самоваром.

Мы с Машей едем на Дьес-де-агосто, на улицу слесарей. Это мы ее так назвали, для ясности. Может быть, именно слесарей там не так уж и много, но все равно магазины сплошь хозтоварные. И полным-полно красильных лавок. Мы заходим в одну такую — стен не видно, все заставлено разноцветными банками. Здесь специализируются на подборе цветов.

Подбор цвета — это просто. Берется банка густой снежно-белой основы и туда капают концентрированный краситель с помощью дозиметра, для чего существуют схемы, как какой цвет получить, и книги с цветными таблицами. Грубо цвет получается сразу, а за несколько минут его подгонят максимально к вашему желанию. И при этом будут использовать потрясающий аппарат — банковибратор. О, это надо видеть! Надо стоять в белом костюме с искрой в двух шагах от банковибратора, чтобы ощутить всю его прелесть.

Представьте себе почти четырехлитровую жестяную емкость, полную масляной краски, зажатую в резиновые захваты на витых пружинах. Щелкает тумблер, и емкость (банка то есть) начинает плясать, прыгать, бешено подскакивать и трястись с немыслимой частотой и столь же немыслимой амплитудой. И к вам в сознание заползает страшная мысль: а вдруг шов на банке от всей этой тряски расползется? Нет, вы усиленно гоните эту мысль от себя. Вам так жалко ваш костюм с искрой. Вы держите себя в руках и ждете конца психологического испытания. Ждать, к счастью, не долго — две минуты, и краска размешана. И что удивительно, никто даже не помнит такого случая, чтобы шов разошелся. «Что, так-таки ни разу и не разошелся?» — недоверчиво переспрашиваете вы. «Нет, ни разу, — отвечают вам. — Банки-то канадские». Вы поднимаете брови: «A-а, кана-а-адские… Так бы сразу и сказали».

Вот она и готова, красочка. Синяя, как тропическая ночь. Впрочем, это я вру. Ночи здесь черные как сажа, про синеву — это я где-то читал, но оказалось неправда.

Идея вкратце такова: сделать павильон «под ночь», в темном колере, со звездами, луной и прочими атрибутами. Смысл? Смысл двойной — красота и дешевизна. Темными цветами, известно, легче заделываются косметические изъяны, в данном случае пятна и трещины. Но мы несколько просчитались. Я попробовал красить потолок, а краска к нему не пристает. Синие капли аккуратно шлепаются на расстеленные газеты, почти не оставляя следов на потолке. Что за наваждение?

После долгих мучений мы красим потолок из аэрозольных баллончиков. А краску в банке я отнес обратно. Трудно поверить, но мне без проблем обменяли ее на стеновую вишневого цвета, еще и благодарили, хотя я не доплачивал ни копейки. А по потолку я пустил золотые звезды, с помощью опять же баллончика, но уже «золотого» — дул из него сквозь вырез в картоне.

Через несколько дней утомительной возни и борьбы со стенами и потолками, а также с огромной витриной и стеклянной дверью мы подошли к паласу. И вот тут-то мы крупно лопухнулись (не без этого). Купили прекрасный серо-синий в полосочку и крапинку палас, купили ровно столько, сколько нужно. И заплатили. И довезли на остановленном на улице пикапчике. А того не прочли (болваны, по-испански не читающие), что паласы продаются с установкой, то есть с настилом.

Вот это мне в голову прийти не могло никоим образом. Такого мы в Москве не видали. Мы больше привычны к ночной очереди за этими самыми паласами, с перекличками и номерами на ладонях. Это по-нашему. А чтоб не только с доставкой, но и с бесплатным настилом — с резкой, подгонкой и приклеиванием, — нет, разум такую идею категорически отверг. И мы всей семьей (совки и идиоты, что, в общем-то, синонимично) три дня ползали на четвереньках с сапожными ножами в руках, проклиная нашу несчастную жизнь и многое другое. Но вы не поверите, дорогой читатель, — мы уложили его просто идеально. Несмотря на полукруглые стены. Все было пригнано до миллиметра, ни один профи так не сделал бы. А все потому, что для себя, точнее, для своего рабочего места.

Завершение изнурительной эпопеи с паласом мы отпраздновали в кафе в толпе американцев. Дети Джорджа Вашингтона пьянели от баварского пива, а мы, дети Хрущева — Брежнева, трезвели от бразильской тридцатиградусной водки и высоко оценивали толстенные гамбургеры. Повеселились, что называется, в меру, но приятно.

Дальше дело пошло быстро и легко, как по писаному. Шторы, пластмассовая мебель, осветители, фон — без проблем. За два дня и один вечер я собрал довольно крутой компьютер. Да, цены на компьютерное железо в Кито как минимум вдвое выше, чем в Митино. Я ругал себя, что не смог узнать об этом заранее. Но, как говорится, знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Знать обо всем человеку не положено. Да и бог с ними, с несчастными «лишними» сотнями. Все окупится, все очень скоро окупится.

«Ворд софт» — так называется лучшая китийская компания по компьютерному железу, и не только. Главный ее менеджер встретил меня радушно, как родного брата (это у него такой стиль, испускать радушие тройными порциями), сообщил мне ворох полезной информации, а я как бы в благодарность купил у него много чего по мелочи.

Честно говоря, я ни минуты не сомневался, что компьютерная часть моего проекта не вызовет особых затруднений. Меня беспокоил принтер. Главное, что получает от фотостудии клиент, — это прямоугольную лаковую картонку с его, клиента, изображением. И такое изображение должно быть качественно отпечатано. Поэтому я не спешил. Через один журнальный магазинчик я выписал из Штатов обалденный каталог принтеров и прочих коробочек, имеющих отношение к изображениям: сканеры, проекторы, дижитайзеры и тому подобное.

Три дня я штудировал характеристики и делал выписки, по ночам я видел только принтеры: пленочные, с дай-печатью, с термопереносом, эмиссионные, лазерные, жидкостные, химические. Во снах я превращался в белый лист бумаги, загонял себя в лоток очередного принтера, отпечатывал себя же самого и долго, иногда через микроскоп, рассматривал точки, из которых состою. А наутро мне казалось, что моя кожа и на самом деле не бело-коричневато-розовая, а скомпонована из смеси желтой, пурпурной и голубой красок. От изобилия принтерных вариантов можно было сойти с ума. И любой из принтеров я мог заказать и получить в течение каких-нибудь десяти дней.

Единственное ограничение фантазий, как всегда в этом печальном мире, — деньги. О да! Цены кусались. Это теперь все, как говорят, рухнуло, кое-что вдвое-втрое, а что-то и в шесть раз и более. А тогда цены были еще молодыми и крепкими. И я отрекся от мечтаний о принтерах, чья стоимость превышала двухтысячедолларовый порог.

«Слишком шикарно, — рассуждал я. — Здесь вообще никто не видел настоящий компьютерный монтаж, а я сразу же суну им в нос высший класс. Глупо. Пусть пока перебьются средним».

Это было разумно. Тем более что переход на высшее качество мог оказаться неким запасным ходом, как ход конем, если вдруг у меня появятся конкуренты.

Я бегаю по фирмам. Однако в Кито особенно не побегаешь. Большинство ведущих принтерных фирм имеют здесь только дистрибьюторов, распространителей и никаких представительств. Пришел я к одному такому, компании «Бразэрс», получил три листа цветной рекламы и больше ничего. Да, распространитель закажет и доставит все, что только есть на складах «Бразэрс» где-то в Иллинойсе, и доставит, возможно, не за десять дней, а всего за восемь. Доставка, разумеется, бесплатно, и на все — три года гарантии. Чудесно.

— А можно ли мне посмотреть на печать? Я бы хотел взглянуть на результат печати.

— О, с этим не будет проблем! Как только мы получим ваш принтер, наши специалисты проведут его полное тестирование, мы отпечатаем для вас все, что вы пожелаете.

Ясно, что подобные условия меня никак не устраивают. После посещения еще нескольких таких компаний, мне приходится довольствоваться в конце концов только «Эпсоном» и «Эпплом». Оба они представлены неплохо. «Эпсон» даже пошире, но я начинаю с «Эппла». Не терпится взглянуть на цветной лазер. Хотя мне уже известно, что просят за него аж шесть тысяч.

В представительстве «Эппла» обстановка неожиданно теплая, домашняя, даже, можно сказать, простецкая. Всяк кому не лень заходит, сколько угодно издевается над компьютерами, а один чудак при мне запустил громаднейший плоттер и совершенно даром отпечатал себе метровый плакат. На него, на чудака, конечно, посматривали несколько косо, но так ничего и не сказали. А он отрезал подсохший полукартон, повернулся и ушел, даже не поблагодарив, будто ему чем-то были обязаны. Эппловцы пожали плечами, но не произнесли ни слова (а я забавлялся тем, что представлял себе, что бы сделали с этим чудаком в Москве за подобную же наглость).

Ладно, вернемся к лазеру. Вот он, белый шкафчик. Неподъемный. Как можно вежливее прошу показать мне его работу. Всегда готовы. Запускают на прогрев. Пока он шумит и волнуется, в «Принтшоп» находят тестовую фотографию (если у вас есть компьютер и когда-либо был установлен «Принтшоп», вы знаете эту фотографию — девочка с подсолнухами. Ее знает, по-моему, весь подлунный мир). И отпечатывают ее. Я настоял, чтобы распечатка произошла без какой-либо предварительной обработки изображения. И что же? Все прекрасно и замечательно, краска блестит, пахнет типографией. Да, для презентаций, для цветных таблиц и текстов цветной лазер фирмы «Эппл» — вещь почти идеальная. Но фотографию, увы мне, он не тянет. Полоски. Нерегулярные яркостные полоски. Да и блекло как-то. Очень благодарю, но… Еще раз увы.

Там же один пацан советует мне сбегать в «Хьюлетт паккард». Царапает на листке адресок. Уже вечер, вряд ли я добьюсь чего-то путного от хьюлеттовцев, лучше уж завтра.

Иду домой. И наблюдаю за кучкой подростков, охотящихся на камьенеты.

Камьенета — это грузовичок, пикапчик, изуродованная, обрезанная легковушка, у которой вместо задних сидений — открытая стальная коробка для перевозки… э-э… для перевозки они и сами не знают чего. Я имею в виду владельцев камьенет. Покупают камьенеты, я думаю, по двум причинам. Во-первых, они намного дешевле «полных» легковушек, а во вторых — на всякий случай. Вдруг действительно понадобится когда-нибудь что-нибудь перевезти. Нет, фирм по перевозке в городе хоть пруд пруди, только свистни — перевезут тебя за милую душу в любую точку страны. Но мне здесь возразят: это фирмы, а самому-то куда как интереснее перевозить! К тому же вот у соседа есть камьенета, а у меня, мол, нету. Нехорошо.

Так или иначе, но в Кито этих камьенет много. А поскольку они никогда ничего не перевозят (по крайней мере, мне ни разу не довелось видеть груженую камьенету, за исключением машин фруктопродавцов), то нашлось им довольно неожиданное применение: они возят подростков.

Происходит это следующим образом: на светофоре тормозит камьенета — красный свет. Светофоры тут «длинные». К водителю подбегают три-четыре, а нередко и десяток пацанов и, почти ничего не говоря, всматриваются в его лицо. Едва заметным кивком водитель дает добро, и вся ватага лихо прыгает в кузов. Там нет ни сидений, ни поручней, ничего, что хоть как-то указывало бы на приспособленность камьенеты к подобным перевозкам. Но это-то как раз и нравится пацанам. Машина трогается, пацаны веселятся. Для них камьенета — отличное развлечение. Причем двойное. Дело в том, что за проезд в кузове никто никогда не платит. Значит, сэкономлены несколько тысяч сукров, которые можно потратить на маленькие радости в виде тех же жвачек «чиклес». Бесплатный, точнее, «сэкономленный» «чиклес» — уже кое-что.

Побывав в глубоких провинциях, я увидел истоки этого обычая — в качестве средства передвижения индейцы используют буквально все, что движется, будь то хоть двадцатитонный скрейпер, хоть бульдозер, хоть трубоукладчик. Не говоря уже о грузовиках и тракторах с прицепами. И разумеется, никому не приходит в голову просить деньги за подвоз. Но ездить в тракторных прицепах провинциального индейца заставляет нужда, а в столице какая же нужда? Никакой нужды, озорство одно. Атрассьонэс! Бесплатный аттракцион.

И тут у меня развалились туфли. Точнее, полусандалии. Я купил их в Медведкове, в универмаге. Я бы и не купил, но Валентина настояла. Говорит, модные очень, сделаны на века, легкие и прочее. И вот, нате вам «на века» — развалились, вытащились пряжечки, подошвы покоробило. Иду хромаю.

«Размечтался, — с досадой думаю я. — Бизнесмен хренов! У самого туфель приличных нету, а туда же…»

Хотя, конечно, деньги у меня имеются. На башмаки вроде бы должно хватить. Та-ак, и где тут у них обувной отдел?

Я с детства не люблю сандалии. Последний раз сандалии мне покупала бабушка, когда мне было лет, наверное, семь с половиной. Это были красные лаковые сандалии, удивительно уродливые. И все в дырочках. А тут Валентина надавила на меня, сбила с толку.

— В тропики едем, — говорит, — а ты будешь как дурак в осенних ботинках бегать.

Что же делать — я люблю ботинки. В ботинках в любой момент по луже можно пройти. По чем хочешь можно пройти. Хотя какие тут, в Кито, лужи? Дожди, конечно, бывают, и ливни бывают. Лужи тоже, впрочем, есть, пока дождь идет. Потом, правда, быстро исчезают.

Я думаю, сандалеты мои проходили бы еще, может, месяца два, а так за шесть недель наступила кончина — я в них лазил на Пичинчу. Сандалеты — не горная обувь, нет. Чуть-чуть на них нажмешь, они и расползаются.

Итак, проблемы-то вроде бы нет — иди покупай. Ну, я и пошел. Расползлись они в «Эспирали», с «Эспирали» и начал. Хожу, заглядываю, щупаю. И все что-то на детский отдел, на магазин детской обуви все смахивает. «Как же так? — думаю. — Что ж они такие маленькие?»

Смотрю — везде сорок да сорок, сорок да сорок. Тридцать восемь — сорок, куда ни сунься. Подхожу к продавцу, спрашиваю:

— Сорок три? Или лучше сорок три с половиной? Или сорок четыре?

А он, как больной, пучит на меня свои глупые глазки и вопроса до конца не понимает. То есть он знает, что сорок четыре — это такой размер обуви, которая где-то шьется и в природе существует. Но за пятнадцать или двадцать лет своей торгашеской работы он ее ни разу не видел.

— Нет, — мотает головой. — Нету.

Нету, не видел, не получал, не ожидаю, не надеюсь. И вот тут я впервые за время пребывания в Эквадоре поглядел на ноги эквадорцев. И был очень удивлен. Не то что маленькие ростом, но и такие, как я, и даже выше меня мужики носят женские размеры. Да и фасоны тоже не весьма мужские. Так, какие-то остроносики. У нас в Москве некоторые женщины, которым за сорок пять и побольше, любят нечто подобное на низком каблучке, легкое. Бегать удобно — по делам, по рынкам, нога на эскалаторе не подвернется. В общем, женское у них тут все. Сороковой размер — это максимум. Смешно.

Смотрю и глазам не верю. Вот идут навстречу два мужика. Обоим по полтиннику, с сединой, серьезные, морды крупные. Пиво, очевидно, любят. То есть все как у нормальных людей, и даже большой портфель имеется. А опустишь взгляд, поглядишь на землю: елки-палки! Что ж там такое — ножки, как у балерины, тридцать восемь, да и то башмаки хлопают, при быстром шаге пятка выскакивает.

У меня всегда с ногами были большие проблемы. Вообще-то мой любимый размер — сорок три с половиной. Но это в длину. В ширину — все сорок семь. Широкие у меня пальцы, ступня такая. И подъем неправильный. Короче, уродская нога, можно сказать. То есть внешне-то хорошо, внешне все как должно быть, ничего уродского и не видно. А наденешь, бывало, советские туфельки и сразу же понимаешь: нет, уродская нога, совершенно уродская. Потому что туфельки хоть какие хочешь надевай, а все равно жмут.

Конечно, сорок пятый не жмет, в сорок пятом в ширину хорошо. Зато в длину — лыжи лыжами. Как в таких ходить — не знаю. Разве только ваты в носки напихать. Впереди можно даже тайничок сделать, мало ли чего там носить. Но так как я не двухметрового роста, а всего сто семьдесят пять, то сорок пятый мне как-то не идет. Вот и покупал я чехословацкую какую-то настойку на травах и неизвестных веществах и наливал ее внутрь. А еще, за отсутствием чехословацкой настойки, тройной одеколон наливал — прямо в ботинок. Вылью полстакана, суну ноги — холодно, но приятно. Хожу, хлюпаю, туфли растягиваю. Так, смотришь, дня за три-четыре растянулись. А еще через неделю и мозоли заживают, и дней через десять можно уже начинать ходить по-настоящему, не хромая.

К этому я в принципе привык, еще в детском возрасте понял — в советской обувной промышленности, равно как и в сантехнической, работают только кретины. Вот гвозди, тяпки, топоры — это хорошо. Там, очевидно, трудятся нормальные люди. А у которого не все в порядке с головой, тот сразу же идет сапоги шить.

Нет, я не о тех, которые в фанерных будках сидят — ремонт обуви, индивидуальный пошив и прочее. Эти люди как раз умные. Хотя однажды и у них мы заказывали, и расползлось все через три месяца по всем швам. Но не от того расползлось, что он дурак, тот обувщик, а именно от того, что мастер-то был умный. Он заранее точно рассчитал, чтобы расползлось через три месяца, а не через три недели.

Ну а сантехника в Союзе всегда была соответствующая. Краны — они всегда текут, капают, резьба у них срывается, прокладки лопаются. Унитазы, сами знаете, какие звуки издают — весь этаж содрогается. А то еще лучше, бачок соловьем запоет.

Так что у меня было предвзятое отношение ко всяческим кранам и обуви. Я даже считал, что и обувь, и сантехника — они во всем мире такие кривые. Но мне и в голову не могло прийти, что в Южной Америке, в Эквадоре, совсем нет сорок третьего размера. Если б я только знал об этом, я, конечно, купил бы в Москве пять пар. Все — сорок четвертого. А может, и больше купил бы, семь пар или восемь. А теперь я остался вообще ни с чем. Сандалии разползлись, надо надевать другие, а нету.

Но вначале я по наивности решил, что все дело в «Эспирали», что просто «Эспираль» такая ненормальная. А так как Валентина и Маша были рядом, то Валентина мне и говорит:

— Это ничего, такое случается. У них на всех один снабженец.

— С чего ты взяла?

— Ну как же, в Москве так когда-то было. Снабжают всех с одной базы. Завезут сорок вторые, смотришь — вся Москва битком набита сорок вторыми. А спроси сорок первый или сорок третий — нету.

Я говорю:

— Что ты с советскими временами путаешь? И не только с временами, но и с пространством. Другое тут пространство. Здесь торгуют только тем, что интересно, а иначе не продашь.

Ладно, попробую посмотреть в других магазинах, по другим центрам пошатаюсь. Вышли мы, идем по Амазонас, глядим под ноги. Вижу — впереди человек восемь американцев. Громадное мужичье, в каждого из них три меня влезет. Возрастом, наверное, лет по двадцать, а то, может быть, только по восемнадцать, но выглядят на все сорок. Не лицом, конечно. Лица у них и на пятнадцать не тянут, зато комплекция — ровно на сорок. А ноги — это не ноги, это даже не лапы. Ступы неохватные. И все пятидесятого размера, не меньше.

Вот, думаю, пожалуйста вам: люди на земле живут разные, а некоторые и пятидесятыми, бывает, шлепают. Причем по этому же самому Эквадору шлепают. И тут возникает у меня смешная мысль: туристов же здесь из Европы, Америки, Австралии полным-полно. И представьте: приезжает такой турист вроде меня, полный дуралей в сандалиях, а сандалии-то у него — брынь! — и лопнули. Что он делает? Конечно, он может обратиться к своему гиду, а если один приехал, то в отеле к кому-нибудь. А там ему скажут: «Поезжай-ка, мол, братец, туда-то и туда-то и купи себе приличные башмаки».

Между тем иду я несколько боком. То есть вроде бы прямо, но левую ногу ставлю как-то под углом. И хромаю. И еще за Валентину прячусь. Потому что ремешки, которые вылезли, по ноге хлопают и привлекают внимание прохожих. К тому же мне приходится ноги слегка подволакивать, потому что в сандалиях бугры. Ну, в общем, инвалид инвалидом. И с каждым шагом ноги начинают серьезно побаливать, ныть от ступни до колена.

Там ведь мало того, что пряжки повылезли, там еще и подошва провалилась. Это вообще первоклассный фокус. Туфли итальянские. А итальянцы, известное дело, фокусники, все как один Гудини. И вот они придумали такую штуку: внешне подошвы будто бы толстые, но на самом деле они тройные: немного снизу, немного сверху, а внутри пусто. Не совсем, конечно, пусто, а так, какой-то пенный пластик. Со временем этот самый пластик и провалился. Точнее, с каким временем? За полтора месяца он провалился.

В общем, иду я, постанываю, хромаю, еще чуть-чуть — плакать начну. И как раз, видимо, от того, что я в таком плачевном состоянии, шагаем мы вообще не в ту сторону. А именно — на юг. И чем дальше мы идем, тем больше вокруг магазинчиков, торгующих оптикой.

О, это еще одна великая загадка города Кито! Никто и не пытается ее разгадывать — безнадежное дело. Видели ли вы хоть когда-нибудь хоть одного индейца в очках? Вот и я тоже не видел. Я и представить себе не могу, как может выглядеть индеец в очках. Зачем ему очки? Он же здоров, как козленок, он от природы весь, его никакая хворь не берет. И глаза — как у андского орла. Но и метисы на глаза крепки, за полверсты читают мелкие надписи на автобусах, я тому свидетель.

Однако на китийском юге, прямо в сердце индейской колонии, в гуще «темных» и потому железно здоровых метисов, на каждом углу — оптика. Всюду продают очки. Не от солнца. В Кито солнце не едкое, не злое, как на островах, солнечные очки здесь носят больше для форса, чем по необходимости. Торгуют очками с диоптриями. На одной площади, крутнувшись вокруг своей оси, я насчитал шесть «Оптик». Разумеется, все они пусты до тоскливости, нет покупателей, нет бизнеса, ничего нет, одни увеличительные стекла.

Однажды я зашел в одну такую «Оптику», просто так зашел, по ошибке, можно сказать. И что бы вы думали? Сидят там двое, он и она, умудренные и убеленные, чистенькие, в снежных хрустящих халатиках, у него галстучек с заколкой, на лице — семь лет бостонского университета, три языка, две статьи в толстом медицинском журнале. Интеллигент. И еще на лице — печаль. Нет бизнеса, нет денег, ничего. Я поглядел, и стало мне их очень жалко. Нищие они, бескопеечники. Но с другой стороны, ведь кто-то же открыл на этой площади шестую «Оптику»? Вообразите только: приходит он на площадь, оглядывается по сторонам, видит пять магазинов «Оптика» и говорит:

— Хорошее место. Открою-ка я еще одну «Оптику».

Ну не дурак ли? По-моему, полный дурак. Но ведь открыл же! И теперь глядит он сквозь надраенную, наполированную витрину на прохожих и тоскует. Если б он шнурками торговал — давно повесился бы. А линзы — что линзы, что с них толку? И смех и грех, как моя бабушка говорила.

Мы миновали эту оптическую площадь и спустились с пригорка. Там, внизу, и правда, пруд пруди обувных магазинчиков. Заходим в один, и я, естественно, задаю соответствующий вопрос:

— Как там насчет сорок третьего?

Мне кричат:

— О да, конечно, сеньор! Сорок три? Море сорок три! Океан!

И подают пару сорок второго. На ней даже красуется крупный оттиск: 42.

Я показываю и говорю:

— Как же? Тут написано четыре и два, а мне надо четыре и три.

Они отвечают:

— Это ничего, что там так написано. Это ерунда. На самом деле это даже больше, чем сорок три. Вы пробуйте, пробуйте, примеряйте!

Ну, думаю, кто их знает? Может быть, тут тоже хитрость еще покруче, чем у итальянских гудини. Ладно, сажусь, пробую. Вот только я туда пальцы никак не могу воткнуть. Большой палец еще проходит, а остальные уже не идут. Примерить не удается. Я, конечно, обижаюсь, а мне, конечно, еще одну пару приносят, потом еще одну. Но я их и пробовать не собираюсь, просто прикладываю подошва к подошве. А продавцам показываю мою сандалию. Не всю, а только подошву. Прикладываю тоже, и выходит там лишку аж на четыре пальца. Или на три, но все равно не то, совсем не то.

Выходим. На полусогнутых я ковыляю в следующий магазин. Вхожу и, не обращая на бегущего продавца никакого внимания, цапаю с витрины самое, как мне кажется, большое. Переворачиваю — так и есть, сорок два. Спрашиваю сорок три. Тут мне честно говорят — нету. Хорошо, пытаюсь влезть в эти сорок два — тот же результат. Наконец в очередном магазине, несмотря на то, что на башмаке снова написано сорок два, я в него все же влезаю. Открытая конструкция. Влезть-то влез, но встать, наступить на землю всей ступней не могу, больно, хоть кричи.

И я потихоньку впадаю в глубокое отчаяние. Ноги, как назло, невыносимо горят. Снова присматриваюсь к прохожим и замечаю, что здесь, на юге, прохожие не только темнее, но и мельче. И ростом мельче, и ручки у них мельче, и носики потоньше, все маленькое, ну совсем дети. А обувь… О! Про башмаки лучше и не говорить. Не то что детское, а прямо кукольное все. Что же делать?

Собираю силы и решительными спотычками доскакиваю до нового ларька. Ларек ничего себе, большой, с зеркалами, дамочки симпатичные бегают. Тут я задаю вопрос иначе. Я спрашиваю:

— У вас для американских… — я подчеркиваю это слово, по слогам произношу, — …а-ме-ри-кан-ских туристов есть что-нибудь?

Дамочка застывает секунд на десять, потом круто разворачивается, убегает и приносит кроссовки. Белые обалденные кроссовки. Хвалит, говорит, что Бразилия. Ладно, пусть будет Бразилия. А размер? Сорок один. Я безнадежно уточняю:

— Для мужчин что-нибудь. Для больших мужчин. Знаете, бывают такие американцы, огромные такие, толстые?

Я говорю ей это по-испански, потом по-английски, даже по-русски немножко. Вроде бы понимает, кивает. Мол, я знаю, что бывают большие американцы. Толстенные такие американцы. Кругломордые. Мол, я с вами вполне согласна. Тогда я спрашиваю:

— А для них, для больших и кругломордых, есть хоть что-нибудь?

Нету, говорит. Для кругломордых как раз ничего и нету.

Я сижу на крошечном стульчике и не хочу подниматься. Зачем мне вставать? Все равно идти не смогу. В конце концов, думаю, лучше уж я разуюсь и так, в носках, побегаю.

В это время заходит индеец, длинный, как пожарная каланча. И берет с полки сороковой размер. Ботиночки коричневые, с застежечками, шикарные. Но ведь сороковой же! И ныряет индеец своей лапой в этот сороковой. Буль! — и нырнул. Без всяких ложечек и даже не нагибаясь. Он бы, наверное, и в тридцать восьмой нырнул. Разве только с ложечкой. Вот такие чудеса в этом городе Кито.

«Вероятно, такие же чудеса происходят и в Колумбии, и в Чили, и в Перу, — думаю я. — Разве что в Аргентине этого волшебства поменьше. Там, по слухам, индейцев только десять процентов. Хотя кто их знает, этих аргентинцев…»

Тут вмешивается Валентина:

— Все, хватит, нужно ехать в магазин, где подороже.

— При чем здесь цена? — удивляюсь я. — Дело же не в цене, в размере.

— Нет, — спорит Валентина. — Я все поняла. Поедем в магазин европейских товаров.

Мысль, надо сказать, здравая. В Европе размеры вроде бы другие. Хотя я тут же сомневаюсь: зачем бы им, эквадорцам, покупать в Европе башмаки сорок третьего размера, если здесь их почти невозможно продать? И все же соломинка есть соломинка: хоть одним пальцем, но обязательно за нее ухватишься. Вот и я хватаюсь. Но ходить отказываюсь наотрез. Даже к тротуару не желаю идти. На казнь я больше не согласен.

Проблему решает Маша. Она выскакивает из магазина и уже через минуту тормозит такси. Такси на юге полно. Причем, как я заметил, в южную сторону они все заняты, а обратно идут порожняком. Очевидно, туристов подвозят. В такси на заднем сиденье я расселся как король. Сандалеты снял, сижу, остужаю ноги о резиновый коврик, балдею — слов нет.

Чтобы зря не тратить деньги, мы едем к ближайшему «европейскому» центру. Он называется «Эль Хардин», что значит «сад». Расположен он, разумеется, все на той же Амазонас, но от туристического района далеко. И вот каким-то чудом я взбираюсь на высокие ступеньки «Хардина» и там, на первом этаже, косолапо вползаю в замечательный обувной магазин. Его легко найти, он угловой и там нет дверей, только проемы. Заходишь в такой проем, а вокруг одни ботинки-чеботы.

И я с ходу натыкаюсь на сорок третий! Правда, они холщовые. Из натуральной холстины или из мешковины, парусины, брезента — не очень-то я разбираюсь в этих тонкостях. Матерчатые, грубые такие, жесткие. Резиновая подошва приварена примерно как к кедам. Расцветка идиотская — мелкая клеточка. В таких, конечно, вполне можно бегать по пляжу, дома тоже, и в машине, наверное, в них хорошо, подошва тонкая, педаль прекрасно будет чувствоваться. Удобная вещь, одним словом. Но по городу ходить в таком виде — не очень.

Однако я все же прихватил парочку этих клетчатых. Держу, не отпускаю. Потому что другой пары нет. Не знаю, возможно, на складе у них и найдется что-нибудь, а на витрине нет. Я не спрашиваю, я просто хватаю и таскаю с собой. А сам пересматриваю ботинки.

Короче говоря, в конце концов мне повезло. Я нашел! Правда, дорогущие, чуть не восемьдесят баксов. Но сделано как — чудо!

Валентине не понравилось.

— Тупорылые они, на свиней похожи, — говорит она.

Да какое мне дело, на кого они похожи? Хоть на крокодилов, хоть на кроликов, лишь бы размер был сорок три. На них так и написано: 43! Сделано в Чили, бычья кожа, толстенная, в полмизинца, но мягкая. Правда, ко дну приклеены стельки, тоже очень толстые. Одного поролону на полтора сантиметра. Ну, уж на сантиметр точно наберется. Я предполагаю, что эту стельку наклеили специально для китийцев. Башмаки-то вообще сорок третьего, а благодаря толстой стельке выходит сорок один с половиной.

В этот момент, на мое счастье, позвали продавщицу. Их было две, осталась одна, но и ее отвлек какой-то пацан. Я запустил руку внутрь, зацепил ногтями и как рвану! Раз — и выдрал стельку с мясом. И из второго выдрал, сунул стельки в карман и улыбаюсь. Теперь в руках у меня родные башмаки, хоть и дорогие, но зато сорок третьего. Надеваю, зашнуровываю. Прекрасно. Слегка, конечно, мизинцы давит, ну, мне не привыкать. А потом разносится.

— Решено, покупаю, — говорю я своим.

Хотел я и те клетчатые захватить на всякий случай. Недорого, пятнадцать долларов всего, поставлю под кровать, пусть стоят себе. Но передумал.

Вот так закончилась эпопея с башмаками. Правда, если честно, я еще дней десять не мог нормально наступать на левую ногу. Но потом прошло, а к тому времени и башмаки совершенно растоптались.

В тот же день, вечером, мы с Машей нашли скорпиона. Прямо на улице, на дорожке, в двадцати шагах от нашей двери. Как он попал в город — непонятно. Правда, потом я уже не удивлялся, встречая их то тут, то там. Экзотика, конечно, но ко всему привыкаешь. Тем более что эти скорпионы совсем не опасны.

Мы присели на корточки и кончиком перочинного ножика, но осторожно дотрагивались до черной бархатистой спинки, до похожей на жирную запятую иглы, шевелили длинные усы. Скорпион был черен, как уголек, малыш еще, сантиметров восемь длиной, если с хвостом считать. И очень вялый. От холодной росы он совсем окоченел и на нашу назойливость реагировал медленным помахиванием хвостика, пучил глаза, как морской краб, и пятился в траву. Но мы снова аккуратно достали его оттуда и смотрели. Одно дело смотреть на скорпионов сквозь стекло и совсем другое — встретить его на тротуаре.

— По-моему, он не ядовитый, — рассуждает Маша. — Был бы ядовитый, давно бы на нас напал.

— Зачем ему нападать? Яда, конечно, у него нет, не дорос, но и взрослые скорпионы ни на кого не нападают.

— Пока не наступишь, — добавляет Маша.

Все же она, девчонка, немного побаивается. Или, говоря точнее, брезгует. Жуки, пауки, червяки… Бр-р! Хотя интересно, конечно.

Помучили мы скорпиона и отпустили. Даже помогли ему получше спрятаться, перенесли в газон, где трава повыше. А то наступят на него на дорожке, раздавят ребенка.

— Только не говори маме, — прошу я Машу. — Не поймет. Скажешь ей про скорпиона, она ни за что больше не согласится гулять в лесу. Если скорпионы по улицам бродят, то, сама понимаешь, в лесу их, по логике, видимо-невидимо.

— Но мы же их не видели в лесу.

— Потому что там их нет. Почти нет. Но мама будет думать, что есть.

Маша согласилась молчать. Правда, мы не удержались, и в тот же вечер все рассказали. Удивительно, но Валентина отреагировала очень спокойно: подумаешь, какой-то полудохлый паучок на дорожке.

Я так и не понял, где живут черные скорпионы. Уж во всяком случае, в эвкалиптовых рощах, где мы любим иногда прогуляться, их не бывает. А может, они городские, обитатели цветочных клумб? Все возможно. Спрошу как-нибудь адвоката. Впрочем, откуда ему знать про скорпионов?

Кстати, пару слов о так называемых торговых центрах европейского типа. В Кито таких три. Это уже упомянутый «Эль Хардин», что на Амазонас, «Ки Сэнтро», что на улице Объединенных Наций, и «Эль Боскэ», расположенный в одноименном районе. Они — высший свет торгового бизнеса, образцы для подражания и жемчужины, достопримечательности города.

Все три — на севере, что неудивительно. Лучшим из них мне показался «Эль Боскэ». Он очень большой, я даже умудрился заблудиться в его переходах — вышел на какую-то крышу, с которой, впрочем, спустился на стеклянном лифте. Между собой мы зовем этот центр просто «Боск». Многие местные поступают так же, дабы не создавать неразбериху, ибо «эль боскэ» — это какой угодно лес, а просто «Боск» — это шикарный торговый центр.

Что можно купить в таких центрах? Разумеется, все. В основном, конечно, шмотки. Так уж принято: построй шопинг-молл или любое торговое здание, при этом даже объяви, что продавать там будешь только электронику и автомобили, а потом зайди через годик. И увидишь, что в каждом углу, кроме электроники, посетителям предлагают штаны и бюстгальтеры. И если это вовремя не пресечь, то твой магазин за несколько лет превратится в типичный универмаг, а электроника переселится в полуподвалы. Поэтому я нисколько не удивился, увидев, что в этих китийских центрах процентов шестьдесят товара — шмотки. Зато остальные сорок — вполне полезные вещи.

Правда, на шмотки я тоже обратил внимание и понял — одеваются здесь либо чокнутые, либо уж совсем одуревшие от денег. Какой-нибудь захудалый (на мой взгляд) серенький костюмчик, каких я, кажется, могу хоть тонну купить на южной толкучке, в «Боске» оценивается в восемьсот долларов. А пиджачок типа смокинг потянет раза в полтора тяжелее. Что уж тут говорить о шубках и крокодильих сумочках? У меня в калькуляторе не хватает разрядов, чтобы пересчитать стоимость такой шубки в сукрах.

Справедливости ради нужно добавить, что в любом из упомянутых суперцентров найдется и кое-что подешевле, попроще, но все равно одеться на пару сотен долларов вряд ли удастся. Разве что в тренировочный костюм с кедами, да и то если не «Адидас».

Отличительная черта элитарных магазинов — полное отсутствие мошенничества. Если на штанах нашито «Левис» — это точно «Левис» и есть, и Китаем от него не пахнет совершенно. Что не хамят продавцы, так это неудивительно — в Кито нигде не хамят. Но здесь вдобавок можно делать заказы на что угодно, хоть на носки из белой лайки. Вам позвонят (причем будут дозваниваться хоть неделю, пока не дозвонятся) и, если желаете, доставят на дом, как только получат их из Монреаля или Сиднея. Все на полном серьезе. Вас здесь принимают, как богача, уже потому, что вы не просто пролетаете по коридорам в поисках выхода, а заходите в отделы и с умной физиономией щупаете все подряд, внимательнейшим образом изучая ценники.

Главный недостаток — продавцы. Это милые, но невыносимо назойливые создания. Они спешат вам на помощь, они расстилаются перед вами, предлагая себя в услужение. Их так учили, они не виноваты, но две трети своей энергии вам приходится затрачивать на то, чтобы как-то избавиться от этой «помощи».

Я, например, сразу же им объясняю, что грамоте обучен еще со школы и разберусь с ценами сам. Разумеется, такое объяснение не производит абсолютно никакого впечатления. Тогда я выражаю протест и поворачиваюсь к ним спиной. Продавцы проползают у меня под ногами и выныривают из груды джинсовых курточек. Я размахиваю руками и строю ужасные рожи. Продавцы кланяются, приторно улыбаются и обещают немедленно принести со склада новейшие поступления, но не отходят ни на миллиметр. Как часто я уходил без покупки только потому, что услужливый продавец не позволил мне спокойно рассмотреть товар! И как владельцы магазинов не понимают, что эти болваны своим тупым раболепием только разоряют торговлю?

Иностранцы в Кито чаще всего заходят в «Хардин». Тут две причины. Первая — это, конечно, Амазонас. Если захотеть — от «Хардина» можно дотопать прямехонько к отелям. Иди себе и никуда не сворачивай. Всего-то полчаса ходу. А на такси — один доллар вместе с чаевыми. Вторая причина — фудцентр. Пол-этажа наверху отданы в распоряжение дюжине конкурирующих кафе.

Здесь представлен весь диапазон кухонь, от джунглеиндейских — и через средиземноморские — до китайских. Русской кухни, ясное дело, нету. Но если скомбинировать кое-что из итальянского с кое-чем из китайского, можно получить вполне съедобный русский обед. Правда, дороговато, долларов по десять на нос обойдется. Но вкусно без дураков, все настоящее и свежее.

В «Ки Сэнтро» тоже большой фудцентр, даже помощнее хардинского. Кроме всего прочего там работает настоящий открытый кулинарный цех, где вы можете заказать торт и, попивая пепси, наблюдать за всеми таинствами его приготовления. Можно, конечно, взять торт сразу. Качество приготовления здесь ни с чем не сравнимо. Я думаю, что и дома так не получится, даже если у вас двадцатилетний опыт выпечки. Нет, не получится. В «Ки Сэнтро» работают, может, и не боги, но, уж во всяком случае, ангелы кулинарии.

А этажом выше — игровой зал. Точнее, несколько залов. В основном — электронные развлечения, аттракционы на любой вкус и возраст. Очень шумно и весело, как в луна-парке. Имеет место и небольшой азарт — игра на жетоны. Можно немножко выиграть, но чаще — проиграть.

Отношение зажиточных китийцев к этим центрам однозначное — они считают их местом для гуляния, особенно в дождливую погоду. «Ки Сэнтро» — очень длинная конструкция. Если неспешным шагом пройти туда-сюда по всем этажам и переходам, останавливаясь у витрин и заходя в отделы, то уйдет, вероятно, пара часов. После чего можно посидеть в одном из многочисленных кафе и послушать пианиста. А наслушавшись, подняться и поиграть. После игры выпить колы и снова пройтись туда-сюда. Вот и вечер кончился. Я говорю это без всякого преувеличения, со мной согласятся несколько тысяч китийцев.

Кроме трех европеоидных, есть здесь полдюжины центров классом пониже, типа «Иньякито» и «Караколи». Оба на Амазонас, друг против друга. Там не гуляют, но покупают, очевидно, чаще. А еще ниже — класс «Эспирали», для низов светского общества; таких тоже немало, десяток наберется. Ниже низов — простые магазины, иногда очень большие и многоэтажные, но унылые и пустые (не в смысле товаров — товара везде одинаково много). Народ простые магазины не любит. Несмотря на явно бросовые цены. Китийский народ крайне солидарен — если, мол, мои соседи не ходят в ССНУ (центр весьма низкого класса и с низкими же ценами), то и я, мол, ни за что туда не пойду, и не уговаривайте. И гуляют по ССНУ тени забытых предков и семь измотанных скукой охранников, которые и сами толком не знают, что именно они охраняют и от кого.

Совершенно нечаянно я нашел универсальный и безотказный способ, позволяющий точнейшим образом определить уровень прибыльности торгового центра и даже отдельного этажа или угла. Я выискиваю локаль поменьше, метров на тридцать общей площади (от двадцати до тридцати пяти), и, прикинувшись посланцем от фирмы (несуществующей), расспрашиваю продавцов, почем у них месячная аренда, то есть сколько платит их хозяин за помещение. Разумеется, вам могут отказать и не ответить, но это — крайне редко. Если вы держите себя легко и независимо, если вы всем видом показываете, что вам, собственно, плевать, сколько он платит и платит ли вообще, это не ваша забота, а просто шеф приказал узнать, то вам непременно расскажут все и даже больше, чем вы спрашивали. Так вот, в разных центрах аренда локаля может колебаться от (внимание!) пятидесяти долларов в месяц до полутора тысяч. Именно в таком соотношении нужно считать и торговые успехи этих локалей и самих центров. Причем локаль за пятьдесят и локаль за пятьсот могут находиться на расстоянии ста метров друг от друга, но в разных центрах, как, например, в «Уникорнио» и «Иньякито» соответственно.

В Кито живет и здравствует убеждение, что лучше платить много, но и зарабатывать много, чем иметь мизерные расходы и почти никакие доходы. Я как-то склоняюсь к мнению, что китийцы в чем-то правы…

А вечером мне позвонил итальянский адвокат Андрюша и обрадовал, что нужно пройти медицинские тесты. Мы, говорит, замяли это дело по причине спешки, а теперь с меня требуют бумажки. Так что, будь любезен, пройди.

Я согласен, что мне стоит тесты пройти? Но где и как и во что это обойдется? Итальянец объясняет, я записываю и на следующее утро мы, как примерные пионеры на прививку, являемся в госпиталь на обследование.

Госпиталь мы искали долго. Итальянец объяснять не умеет, он привык размахивать руками и высоко подпрыгивать, а телефон лишает собеседника этих крайне необходимых деталей разговора. И потому я не все понял. Уяснил только, что на авениде Америка есть пешеходный мост. Ну, вот он, этот мост, там нищий алкоголик сидит в углу на железной сетке и протягивает нам банку из-под сапожного крема. Я дал ему тыщу от щедрот. Но про госпиталь этот нищий все равно никогда не слышал. Он, вероятно, по образу и подобию его русских собратьев по тоске все болезни излечивает известным радикальным средством. Вот только «наши» лечатся «Русской», а он — «Анисовой», в этом — разница технологий.

Госпиталь же нашелся неожиданно и только по вывеске. Мы-то высматривали серые пятиэтажные бараки без балконов и с закрашенными белой краской окнами, а здесь какая-то роскошная вилла в два этажа, большая и розовая, окна огромные, надраенные, а вокруг — деревья. И ни малейшего признака больницы.

В регистратуре приняли мои документы и направили нас к сестре. Там на нас завели карточки, пластмассовые, вроде кредитных, и попросили заплатить по пятьдесят тысяч сукров. Мы заплатили.

Прождали мы довольно долго. Госпиталь оказался народным — здесь не спрашивают, имеешь ты страховку или нет, не интересуются, откуда ты и зачем тебя принесло в столицу или же ты вообще местный. Раз уж пришел в народный госпиталь, значит, у тебя не густо с деньгами, а в таком положении зачем же тебя мучить вопросами, унижать? Никто и не унижает.

Я, кстати, тоже не обиделся на итальянца. Ну и что же, если он приписал меня к бедным? Как гласит мудрая еврейская пословица, не тот богач, кого считают богатым. Впрочем, итальянец, скорее всего, не дурак и в народный госпиталь направил меня исключительно по причине отсутствия страховки.

Так как нас внесли в семейные списки (просто поглядели, что мы всей кучей явились, и внесли без вопросов), то и вызвали к врачу всех троих, оптом. Доктор оказался американцем. Типичный немец, но выросший вне Германии, поэтому слегка эмоционален, но по-немецки дотошен и крайне логичен. Работает он в Эквадоре по контракту, зарплату получает от правительства. Сколько получает — не сказал, но по всему видно, что больше, чем в Штатах (слишком уж он доволен жизнью).

Немец-терапевт провел осмотр комплексно-выборочно. Как это? Элементарно. У меня он послушал сердце и дыхание, у Валентины изучил язык, зубы и нос, а Маше ощупал всю спину от копчика и до затылка. Потом тщательно перечитал наши московские справки о прививках от желтой лихорадки. Пробовал было прочесть и по-русски, но бросил. И склонился над журналом. А нас попросил подождать в приемной. Мы ждали минут десять, потом вышла рыжая толстощекая сестрица, тоже явная американка, но уже без немецких примесей, чистокровка, вручила мне розоватую бумажку и попросила доплатить по десятке на брата. Вот вам, мол, квитанция за дополнительное обследование.

За что же все-таки лишняя десятка — за то, что он Машкину спину измял или за Валентинин нос? Скорее всего, наверное, за нос.

Но делать нечего, доплатил.

С уличного автомата, глотающего тысячные монеты с такой жадностью, будто его никогда не кормили, я дозвонился до итальянца и отчитался. На том конце послышалась булькающая радость, а потом просьба принести справки завтра в любое время и передать через секретаря.

Вот и еще одно утро потеряно. Когда же я работать-то начну?

На очередном семейном совете мы окончательно решаем отказаться от идеи покупать дорогой принтер. Тотчас же мы с Машей хватаем деньги и тем же днем появляемся в дверях «Эпсона». Разумеется, нас бурно встречает господин распространитель принтеров, распространяющий запах коньяка. Сегодня он распространяет только запах, ему уже давно не до принтеров — и без них хорошо.

Я обрушиваюсь на него как снег на голову и предлагаю проверить парочку принтеров, погонять их немного туда-сюда: если все тип-топ — я беру оба.

— Оба? — искренне удивляется тот.

«Почему он удивляется? — думаю я. — Подозрительно что-то». Но вслух говорю:

— Оба. Мне две штуки надо.

— Хоть двадцать две! — восторгается распространитель. — У нас их полный склад!

Техслужащие приносят со склада две красивые разноцветные коробки, а еще через полчаса эти же коробки лежат уже в такси, на заднем сиденье. Кроме них — целый пакет с цветными и черными картриджами, стопки очень дорогой бумаги для фотопечати и разная мелочь.

— Засядем теперь на пару недель, — говорю я Маше.

— Зачем?

— Как же, композиции будем делать. Вдвоем. Твоя идея — моя реализация. Плюс твоя коррекция. Премия — пополам. Идет?

— Идет, — соглашается Маша.

Мы привозим принтеры, тестируем их, и удивительно — все прекрасно работает. Но Валентина недовольна. Жалуется, что из-за наших дел мы совсем ей не помогаем, она закрутилась на кухне и света божьего не видит.

— Хоть бы овощей привезли, что ли. Мне же тяжело, — говорит она.

Мы сокрушаемся, сочувствуем. И тут меня посещает мысль: а не съездить ли на рынок? Давно хотел посмотреть, что такое эта местная колхозная торговля. Может быть, она лучше и дешевле «Супермакси». Так или иначе, хорошо бы взглянуть. А заодно и отоваримся.

Весь вечер мы с Машей провозились с принтерами, извели целую цветную чернильницу, пока не набили руку на печати. Результат даже немножко превзошел наши ожидания — ну очень похоже на натуральную фотографию. Мы были довольны, как слоны после купания.

А на следующее утро, едва раскрыв глаза, собрались, выбежали на свежий бодрящий воздух, тормознули канареечный «фиат» и покатили на рынок.

Благодаря системе «Супермакси» многие китийские рынки канули в Лету, закрылись. Выжили только два, их удобно называть Южный и Северный. Что касается Южного, то я там побывал разок и больше не хочу, не понравилось — разрушенный он какой-то, неухоженный, грязноватый. Видно, тоже недолго продержится. У его хозяев давно нет средств на ремонт. Северный рынок чуть получше, но тоже не сахар. В сравнении с дворцами-«супермаксами» китийские рынки выглядят даже не золушками, а просто заброшенными бродяжками.

И все же смысл в посещении Северного рынка есть. «Супермакси» не всегда предлагает такое огромное разнообразие овощей в таком немереном количестве. Каждая торговка на рынке располагает горой, которая неизвестно каким образом держится и неведомо из чего сооружена. К вершине горы ведут мостки и перильца. Вы показываете пальцем, торговка отслеживает направление вашего взгляда и ползет на гору. Там она отыскивает что покрупнее и спрашивает с высоты:

— Это?

— Не-е-ет! — кричите вы, и эхо разносит ваш голос по баклажановым и огуречным ущельям.

Покупать надо уметь. Лично я старался подходить только к возвышенностям пониже и брать только то, до чего можно дотянуться. Не буду перечислять все, что мы там накупили, это было бы слишком долго и скучно. Скажу проще: мы купили все, на что была способна наша фантазия. То есть что видели, то и брали.

Приедем домой, договорились мы с Машей, выгрузим, и пусть мама сама разбирается.

Там же, на рынке, мы приобрели две великанские сумки из плетеной синтетики, по тыщу штука. И минут за сорок (ходили долго, глазели, как в Третьяковской галерее) набили-таки обе сумки товаром. Тащил их обе, конечно, я. У Маши бы пупок развязался от такой тяжести. И вот, когда мы, к моей большой радости, наконец-то выбрались с рынка и когда я, согнувшись и кряхтя, доволок сумищи до такси, я посчитал, и выяснилось, что на все про все мы потратили сорок четыре тысячи сукров. Одиннадцать с половиной долларов. Это несмотря на то, что брали мы отнюдь не картошку, а чуть не половина всех наших покупок — настоящие деликатесы вроде персиков и гранатов. Я пересчитал раз пять, пока не убедился, что так оно и есть — сорок четыре.

— А ты можешь представить, сколько бы это стоило в Москве? — спросил я Машу.

Она подумала и сказала уверенно:

— В Москве потянуло бы на сто пятьдесят долларов.

— Да, на сто пятьдесят, — согласился я. — Уж на сотню — это точно.

Вот так! В девять раз дешевле, чем в Москве. Когда мы выложили покупки на оба кухонных стола, Валентина на минуту потеряла дар связной русской речи, а после того как я назвал ей общую стоимость, мне показалось, что и междометия из ее памяти временно выскочили. Перед нами встала задача: как это съесть раньше, чем оно испортится? Забегая вперед, скажу, что с поставленной задачей мы справились успешно.

После обеда к нам в гости зашел маленький счастливый человечек, хозяин квартиры. Он не посмел пройти дальше столовой, как я его ни уговаривал, но сообщил, что у него свободен целый день и что он рад оказать мне услугу. Я удивился и принялся вспоминать, о какой такой услуге идет речь, о чем это мы с ним договаривались. Оказалось, что все это была выдумка Доры. Несколько дней назад неугомонная Дора, теперь уже разгуливающая по своей солнечной Флориде, будто бы от нашего имени попросила маленького человечка свозить нас в Американский колледж на предмет разговора об устройстве Маши. Честно говоря, я об этой просьбе ничего не знал, но отказываться и не подумал. Пусть везет! В конце концов, он сам пришел.

Мы едем за город. Американский колледж расположился вне шума и дыма, в районе, который имеет к Кито примерно такое же отношение, как Реутов к Москве. Дорога весьма живописна: желтые скалы, лес, обрывы. Но едем очень недолго — минут пятнадцать, как стартовали, и вот уже сворачиваем влево. Снова двухэтажные домики, но какие-то не ремонтированные. Не богато тут. А колледж примостился с краю, как раз напротив двух красивых вилл с березками. Издалека же он больше напоминает заводской советский детский садик на двести мест, такой же серый корпус тюремного типа с задраенными окнами, такие же дворики и одноэтажные постройки неопределенного назначения. А главное — сетчатый забор. И еще шум, детские голоса и запах молочной кухни.

До начала учебного года еще далеко, это произойдет первого октября, но детишек в колледже навалом. Я не спросил, но, возможно, там устроили скаутский лагерь или что-то вроде.

С проходной высокий тощий охранник звонит куда-то «наверх» и передает нам, что госпожа директриса у себя, но занята, и что не изволим ли мы подождать часок-другой. Тут маленький человечек на минуту теряет счастливое выражение лица и принимается плакать, что у него времени в обрез, что ждут его где-то и ему пора возвращаться. А сам говорил, весь день свободен. Ладно, хозяин — барин.

— Остановка автобуса во-о-он там, — показывает он лапкой куда-то вдоль дороги.

— Найдем, — говорю, — не потеряемся. Спасибо за доставку.

— Да не за что, ерунда, — отвечает. — Уэлкам. — И он исчезает.

Мы ходим вокруг домика охраны, как вокруг новогодней елки. Наконец тощему это надоедает, он выходит, оглядывает нас внимательно на предмет ношения оружия и взрывчатых веществ, а потом интересуется:

— Есть у вас паспорт или цедула? Если есть, оставьте в залог и проходите на территорию.

Цедула, то есть идентификационная карточка, конечно, есть, даже три штуки. Я оставляю свою, и мы пересекаем невидимую границу между внешним миром и миром американского образования. И попадаем в музей абсурда. Причем, с движущимися экспонатами и живыми картинами.

Картина первая: маленькие девочки

Это выглядело так: восемь девочек в возрасте около тринадцати лет, семиклассницы по-нашему, чему-то учились на площадке небольшого амфитеатра. Вероятно, танцам. Или театральному мастерству. В бытность мою детским фотографом я десятки раз был соучастником всяческих утренников и праздников в садиках и даже ясельках. Так вот, в наших ясельках детишки играют лучше и несравнимо сложнее. Когда эти восемь девчонок-переростков кружились с платочками в руках, я подумал, что это, наверное, спецкласс для умственно отсталых. Но, разобравшись в первых впечатлениях, я понял, что не класс, а весь колледж целиком и есть умственно отсталый.

Картина вторая: тетечки-ученицы

Топает на меня эдакая двухметровая верзила, ей ничего не стоит схватить меня одной левой и сунуть под мышку. Сама — в короткой юбочке, представьте, а нос — как мой кулак, розовые щеки освещают дорогу. На спине — крохотулечный рюкзачок, а в рюкзачке — книжки и тетрадки. Это называется двенадцатый класс плюс несколько академических отпусков. Тетечке этой, вероятно, лет двадцать, но она все еще школьница. И в колледже она далеко не единственная. И дядечки тоже имеются, хоть и не много.

У меня в голове послышался треск — это ломалась моя стройная ассоциативная система. Там была четкая связь: школа тире детское учреждение. Но в Кито я убедился — не точная эта связь, не описывает она всех реалий мира. Нужно исправлять так: школа тире учреждение для детей неограниченного возраста.

Картинка третья: пифагоровы штаны

Брожу я, в классы заглядываю. Занятий настоящих нет, лето все-таки. Но какие-то дополнительные уроки типа факультативов все же идут. Одна дверь приоткрыта, щель в палец толщиной. Смотрю. Сидят лоботрясы, примерно десятиклассники, почти выпускники. Голов десять — двенадцать. А перед ними распинается очкастая училка. Голосок крикливый, неубедительный. И чертит мелом на доске, как в старину (в американской школе мы ожидали увидеть все в компьютерах и электронике, ан нет: мел и черные доски, и ничего больше). И вычерчивает она теорему Пифагора. У меня мелькнула мысль, что сейчас они развернут эту трижды несчастную теорему со сто первой позиции, через логарифмы. Как же, разбежался! Пифагор медленно и коряво выстраивается по учебнику, в самой его наискучнейшей и примитивнейшей форме. Я еще раз взглянул на учеников: сидят, карандашики грызут, смотрят глупыми глазами и ничего не понимают. Отхожу от двери в сомнениях. Объясняю ситуацию Валентине и Маше. Но они и без меня уже успели нахвататься подобных впечатлений.

— Как же так? — спрашиваю я неизвестно кого. — Что же это за программа?

— Что же это за ученики? — поправляет мой вопрос Валентина и кивает на приближающуюся группу подростков.

Подростки шалят, «бесятся», все мы в школе бесились до слез, до драк и хрипоты, до вызова к директору. Это нормально. Однако то, что мы наблюдаем, выглядит убого и недостойно. Парни с пробивающимися усиками вдруг устраивают… пятнашки. При этом шлепают друг друга вовсе без злобы и даже без озорства, а нежно, аккуратно дотрагиваются до плеча и убегают друг от друга неспешно, медленно, и только по дорожке.

Справа я вижу двух девчонок, обе в том возрасте, когда в городе Дели их ровесницы рожают третьего ребенка. А эти молодые женщины (в чем я не сомневаюсь) играют в ладошки, что-то лепечут и ручками хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. И счастливы при этом не менее, чем хозяин нашей квартиры, когда здоровается с нами по утрам.

— Куда мы приехали? — Новый риторический вопрос повисает в воздухе. И даже не риторический вовсе. Мы приехали в Американский колледж города Кито. Но разве мы могли предположить, что в нем учатся исключительно… э-э… скажем так, не слишком развитые дети?

Я незаметно слежу за Машей. Она презрительно глядит на пацанов. Что она при этом думает — не берусь судить, но догадываюсь. Валентина не скрывает своего разочарования. У нее на лице так прямо и написано: «Неужели это действительно Американский колледж с американским образованием? Или мы все-таки не туда заехали?» Туда, еще как туда!

— Знаете что? — нарушаю я неприятное молчание. — Давайте вернемся домой. Не будем делать выводов, просто вернемся, и все. И с директрисой встречаться тоже не будем. Я похожу по другим школам, с адвокатом поговорю. Возможно, он что-нибудь присоветует. Не сошелся же клином свет на этом недоразвитом колледже.

— Да, надо подумать, — охотно соглашается Валентина.

Маша молчит, уже думает.

Я забираю свою карточку на проходной, охранник интересуется, почему мы уходим (он откуда-то знает, что госпожу начальницу мы так и не видели), я отвечаю, что, мол, срочные дела, нет времени. Он кивает, просит заехать в следующий раз.

Мы идем вдоль сетчатого забора. А за забором резвятся дылды-переростки. Даже с этого расстояния видно, что все они, или, по крайней мере, большинство, — отстающие. В развитии. В умственном, конечно, не в физическом. С физическим все в порядке, что-что, а телеса у них — хоть отдавай в мясники.

И последняя картинка от Америкэн колледж: беременная ученица. Тоже, впрочем, тетенька, на две башки выше меня и с пузом как бочка. Но нас это уже не трогает, не удивляет. Так и должно быть, чего еще ждать при таком-то уровне ментальной мощности…

Автобусную остановку мы не нашли, да и не очень-то хотелось. Остановили частника. Тот с готовностью открыл сразу две двери. Сели, поехали. Три раза он переспрашивал, куда, в какой именно пункт столицы мы направляемся. Я трижды объяснял, но он все равно не понял. Тогда я пообещал, что это по пути и что я обязательно покажу точку остановки с точностью до десяти метров. Он успокоился.

Дома Валентина грустно ходила по комнатам, долго стояла у окна, потом подошла ко мне и спросила безнадежным голосом:

— А если все они здесь такие, колледжи?

— Нет, не думаю. На улице умных лиц гораздо больше, чем тупых. Там, в американском, есть какой-то секрет, я не знаю. Может, это самая дешевая из всех частных школ. А может, наоборот, слишком дорогая. Нужно спросить итальянца, он объяснит.

Но итальянец только запутал и меня, и себя. Он бывал в Америкэн колледж, и не раз, у него там целая толпа родственников училась, и все остались довольны. Ну, если мне не нравится, то можно поискать что-нибудь другое в том же духе. И записал для меня на бумажке названия трех школ, справившись у секретарши о точных адресах.

— Я могу позвонить, обговорить время и вообще, — предложил он.

— Не нужно, — сказал я. — Это лишнее, спасибо. Я как-нибудь сам.

Но этот важный вопрос пришлось отложить до лучших времен. Тем более спешки-то никакой, еще успеем.

А вечером ко мне подошла Маша и нерешительно объявила:

— Мы с мамой посоветовались. Наверное, я дома, экстерном буду заканчивать. Я у них учиться не хочу.

— Ладно, не торопись, — успокаиваю я. — Вот три новых адреса. Говорят, приличные заведения. Сходим как-нибудь через пару недель, посмотрим, подумаем.

— Хорошо, — вздохнула Маша.

По вечерам я смотрю «Чаву». Чаво (ударение на «а») — это простой, наивный, очень бедный, но гениальный от природы мальчик младшего школьного возраста. Чаву играет пятидесятилетний мексиканский актер, поразительно талантливый. Я сказал «играет»? Нет, не играет, он просто превращается в пацана, и все. И не он один: в детей превращаются еще несколько очень взрослых людей. Сериал «Чаво» был задуман как юмористический. Он и есть юмористический, очень смешной, но в нем столько правды, столько неподдельной искренности, что смех — это лишь приправа к жизни, которой живут персонажи. Да и не персонажи они вовсе, не сценические характеры, а именно люди.

Двести получасовых серий, по две подряд, идут по китийскому телевидению уже несколько лет, идут по кругу, каждый вечер, кроме выходных. И всякий раз, когда мне удается вырваться пораньше, сойти ненадолго с беговой дорожки, я обязательно смотрю «Чаву». Непредсказуемые перипетии жизни захолустного двора где-то на окраине Мехико — можно сказать и так. Или истории бедных семей капиталистической Мексики. Или дураки и их дурацкие, смехотворные проблемы. Все верно, все правильно, так и есть. Но я кричу:

— Валя, Маша! Идите, «Чаво» начинается!

И они бросают свои дела и спешат к телевизору. Мы смотрим, мы смеемся, мы сами превращаемся в таких же детей (только Валентина и я, Маше превращаться пока незачем), мы переживаем, обижаемся вместе с одним и смеемся вместе с другим. Театр. Но почему же никакая другая передача не способна разом оторвать нас от забот и приклеить к креслам перед черным ящиком? Ведь там, в ящике, все театр. Но «Чаво» неповторим.

Где-то в глубине души мне даже обидно, что у нас в России нет ничего подобного: ни одного актера, которого можно было бы поставить рядом с ними, с этими из «Чаво», и таких пьес нет, и таких сериалов. Нет такого театра. Но почему? Разве нас не учили в школе, что советский театр самый театральный в мире? Что советский актер самый актеристый на земле? Учили. И мы сопоставляли наши «проникновенные» киноленты с дебильными американскими боевиками. Никакого сравнения! Наши, безусловно, умнее. Наши лучше, актеристей!

И вдруг как обухом по голове — какая-то там Мексика! У нее и истории-то нет почти никакой, и традиций, так, жалкая в прошлом колония. Да и сейчас не на первых ролях. К тому же мексиканские актеры, по определению, все как один оканчивают соответствующие институты в Штатах и, так же по определению, должны становиться «американоязычными», должны играть по-американски, то есть плохо, штампованно. Ничего похожего. Актеры играют по-актерски, а как — разве словами объяснишь? Нужно видеть, слышать, чувствовать. Но знаю точно, вижу и чувствую, что ни наши, ни американские так играть не умеют.

И получается, что Мексика — еще одно чудо Америки. Я только что открыл для себя Колумбию, а нужно еще открыть и Мексику. Ведь если какой-то комедийный сериал играется на таком непостижимо высоком уровне, если он играется для мексиканцев, то каковы же тогда сами мексиканцы? И теперь мне очень хочется посмотреть Мехико, вглядеться в лица прохожих, потому что только там, только по лицам прохожих возможно разгадывать такие загадки. Но пока я всматриваюсь в лица мексиканских актеров. И ничего разгадать не могу. Ладно, оставлю разгадку на будущее, а сейчас — «Чаво»!

Пару слов об эквадорском образовании.

Эквадорское образование — это прежде всего американское образование, американский диплом. Последние два слова для китийцев — волшебные. Они звучат примерно так же, как «беспроцентный кредит» или «продажа в кредит без предоплаты». А может быть, даже еще значительнее.

Здесь я познакомился с большим числом эквадорцев, окончивших «хоть что-нибудь» в Штатах. Но и образование, полученное в эквадорском университете, что в Кито на холме Флореста, ценится много выше, чем, скажем, московское того же уровня. Дело в том, что ни один российский университет, насколько мне известно, не внесен в министерские реестры, позволяющие определить статус диплома.

Допустим, вы заявляетесь в компанию, предлагаете свои услуги, достаете на свет божий ваш пусть даже и «красный» эмгэушный диплом, а результат все равно равен нулю. Потому что ваш диплом — это единица, которую нужно умножить на коэффициент. А коэффициента-то как раз и нет. Ноль. При умножении на ноль сами знаете, что получается.

Вообще, Россия — это Горбачев и Перестройка, это Сибирь и много медведей. Один тип сказал мне как-то, что Россия — это страна, где потребляют в пищу жареных ежей. Откуда он это вычитал — не помнит. Я обругал его, но он не обиделся и с готовностью признал свою некомпетентность. И ни одному прохожему вам не удастся внушить, что в «стране сибирских медведей» имеется хотя бы один университет.

Если же говорить совсем начистоту, то наше домотканое образование не имеет шансов быть сравнимым даже с эквадорским. Ибо сказано в одной советской книжонке, в некой инструкции по высшей школе, что главная задача студента — это отнюдь не освоение специальных знаний и тому подобное, а, напротив, постижение и осознание всех премудростей марксистско-ленинской теории. Я бывал во многих местных компаниях, но нигде специалисты по «основополагающей» теории как-то не требовались.

Вы скажете, что времена, мол, изменились, что Реформы, Рынок, Ельцин, Приватизация. Хорошие слова, согласен. Но загляните-ка в учебники вузов, полистайте, почитайте на досуге. Думаю, вы будете удивлены. Более чем в половине случаев учебники-то советские. И все, что сказано о совковых студентах, оказывается приложимо и к так называемому российскому студенту, который от совкового отличается лишь тем, что его не пошлют в советский Узбекистан или в очень советский Киргизстан. Там теперь буква «Ы» после буквы «К». Это, конечно, большое различие между тем, что было, и тем, что стало.

Но вернемся в Эквадор. Здешние папочки и мамочки, у которых есть деньги, тоже не дураки. Они не прочь, в общем-то, чтобы их чада поваляли дурака в китийском университете годков эдак пять. Обязательного призыва в армию тут не наблюдается, все больше контрактники, так почему бы и не посидеть в родных аудиториях? И сидят студентики. А между делом копят денежки и связи, пробивают документы. И в один прекрасный день, провожаемый большой и заплаканной семьей, пересидок-абитуриент покидает любимые просторы провинции Пичинча, глотает с жадностью горный воздух вперемежку с обожаемым пивом «Пильзнер» и втискивается в самолет Кито — Майами. А там, на перекладных, до Бостона. Или в Техас. Но нередко и до Нью-Йорка добирается неизмеримо счастливый будущий студент. И начинает посещать лекции.

Очень мне странно разговаривать с людьми, прожившими в Штатах шесть или даже семь лет, но с трудом способными связать английские слова во фразы. Не ясно, как им удавалось сдавать сессии (то есть проходить тесты), как вообще они пробивались сквозь тернии лекционной тарабарщины. Это чудо какое-то, скажу я вам.

Среди моих знакомых в Кито есть и один американский преподаватель, техасец. И когда, беседуя со мной, он увлекается, слегка подзабывает место своего пребывания (рассеянный немножко) и переходит на родное наречие, то из его скороговорки не поймешь ничего, кроме вскрикиваний. Воображаю, как туго давалась история (он историк) его подопечным, даже если они тоже были техасцами. И не могу представить ни одного китийца, который смог хотя бы уловить, о чем, собственно, говорится в полуторачасовой лекции этого профессора.

Но чудо или нет, однако все (подчеркнуть жирной чертой!), все эквадорские студенты, сполна оплатившие и до конца досидевшие американский университетский курс, возвращаются домой с дипломами, неотличимыми ни от техасских, ни от бостонских.

И начинается новое чудо — устройство на работу. Совершенно вне зависимости от того, насколько подготовлен обладатель диплома и говорит ли он вообще по-английски, все равно он получит одно из лучших мест в любой фирме, в любой компании. Даже если она никак не соответствует профилю диплома.

Например, я знаю одного парня, который окончил нечто стопроцентно филологическое, но проработал три года в Кито в большой компьютерной корпорации, где успешно мешал менеджерам делать закупки и снижал показатели оборота, но остался недоволен оплатой своего тяжкого труда и перешел в аптечный центр. Легко догадаться, какой из него получился таблеточный специалист. Однако диплом с вытесненным на коже белогрудым орлом не позволяет начальникам усомниться в компетенции. Формула проста: «В Америке дуракам дипломы не дают». И как все простые формулы — ошибочна. Дают, еще как дают, целыми пачками дают!

Правда, перед непробиваемой стеной народных суеверий бессильна любая логика, и мамочки с папочками делают все возможное, чтоб их отпрыски образовывались в Америке. Пусть хоть на рыботехнологическом отделении, не важно. Был бы орел на корочках, говорят папочки и мамочки, а там мы сыночка устроим как-нибудь. И неплохо устраивают. Вот какие чудеса…

Кстати, в Эквадоре слово «Америка» — предмет ревностной борьбы. Как известно, гражданин любого европейского государства, равно как и азиатского, под «Америкой» однозначно понимает Ю-эс-эй, и ничего больше. Но недаром же существует не только Северная, но и Южная Америка? (Центральную все давно уже приписали к Южной.)

Эквадорцы, и не только они, серьезно считают, что штатники нагло украли название целого континента (двух!) и всячески борются с этой несправедливостью. Именно поэтому вы найдете так много эквадорских компаний, в название которых тщательно вплетено слово «Америка». Чтобы однозначно отделить себя от Штатов (а заодно и принизить их хотя бы на слух), употребляются комбинации типа «всеамериканская», «сверхамериканская», «суперамериканская», «полноамериканская» и тому подобное. С экрана телевизора под тем или иным предлогом вам вещают каждый день, что вы находитесь в Америке, а не в какой-то «южной ее части». Здесь не любят дробления континентов. Вам не раз напомнят, что великий, прекрасный и неотразимый Кристобаль Колон открыл отнюдь не штаты полосатые, а как раз Южную Америку. Ну, или почти Южную. Уж во всяком случае, никакую не Северную.

Значимость Северной Америки здесь многократно переоценивается, что и вызывает глубокий психологический комплекс, выражающийся в гипертрофированном патриотизме. Насьональпатриотико — зловещее словцо, одурманивающее даже крепкие умы. Однако, как ни парадоксально, профашистские и националистические партии в народе не в чести. Орать-то можно что угодно, а желудок требует стабильного питания.

Поверить на часок-другой господину Патриотическому-Обещалкину из популистской партии — это можно. А крикуны-югоборцы — нет, неинтересны. Они, не дай бог, действительно обидят гринго (янки), и те, надувшись, сдуру не дадут очередных кредитов. Вот тогда желудок и запротестует, да будет поздно. Эквадорцы научены горьким опытом и хорошо знают, что значит дергать льва за усы. Или, точнее, орла за клюв. И не дергают. Но при этом никак не могут удержаться от удовольствия уколоть Штаты хотя бы лишним упоминанием имени Колумба.

И еще Эквадор — центр земли. Я уже говорил об этом, но не все. Нужно добавить, что Эквадор — центр не только всей планеты, и даже не центр Солнечной системы, и даже (не смейтесь!) не центр Вселенной. О нет! Этого мало. Эквадор — пункт контактов! Каких контактов? Разумеется, внеземных! Какие могут быть сомнения?

Летающие тарелки, как известно, появляются в небесах тем чаще, чем меньше на обеденном столе простого гражданина витаминов и белков. Как только нация вынужденно переходит к вегетарианству (то есть к жареной картошке или отварному рису, в зависимости от исторических предпочтений), так сразу же в окне мелькают тарелки.

Кстати, никому еще не приходила мысль, что само понятие «тарелка» — чистейшее фрейдистское следствие? Достаточно сытые, но проживающие в измученной аппетитом стране ученые смогли увидеть только тарелку. Не гайку, не шайбу, не кассетный магнитофон и даже не лампочку Эдисона, а именно тарелку. И наверняка с гусиной поджаркой.

В Эквадоре экономические прыжки непредсказуемы так же, как и местная погода. Демократия, опирающаяся на малообразованное народное большинство, способна породить если не чудовищ, то уродов несомненно. И как только возникает прямая угроза наполняемости тарелки фарфоровой, так моментально прилетают сонмы тарелок дюралевых. Или космопластиковых, как вам угодно. Газеты (не все, конечно, а только желтые) наводняются соответствующими фотографиями, статьями, интервью и прогнозами апокалипсиса.

Но, в отличие от российского космобреда, его эквадорский вариант чрезвычайно патриотичен. Шизофрения обыкновенного типа возводится в куб шизофренией патриотической, центромировой. И вот вам результат: Эквадор есть не что иное, как пункт общегалактических контактов различных цивилизаций.

Представьте себе: милые пятиноги с Тау-Кита и дружественно настроенные двоеглавы с альфа Псов перезваниваются в пятницу вечерком на предмет выпить пива и вылетают на своих звездолетах, позвякивая мелочью, чтобы встретиться в эквадорском небе. Или в парке. Тут им пива хоть залейся, дружеские беседы, поддерживаемые холодненьким «Пильзнером», затягиваются до полтретьего. Идиллия. Да и где ж им еще встречаться, в самом-то деле, как не в центре мира? Глупый вопрос.

Оговорюсь лишь, что в этот бред почти никто не верит до конца, но по чуть-чуть верят все. Это примерно так же, как вы, дорогой читатель, верите в выигрыш, покупая лотерейный билет. Разумеется, вы не верите до конца, ибо слишком ничтожен шанс, но чуть-чуть вы все-таки верите. Иначе зачем бы вы его покупали?

Прошло две недели. За это время мы изъездили Кито вдоль и поперек, а наш район изучили до мельчайших подробностей и окончательно вошли в ритм города. А главное — я закончил изготовление витрины. Два десятка фотографий-образцов размером двадцать на тридцать, толстые, тяжелые и лаковые. Но что важнее всего — пестрые. На фотографиях — девицы, содранные сканером из модного французского журнала, все как одна — топ-модели. Это, конечно, незаконно, однако я же не для публикации и не выгоды для, а токмо ради пославшей мя жены.

Надменные французские девицы, подставляя восхитительно одетые телеса под объективы парижских фотомастеров, и не подозревали, что какой-то вновь прибывший китийский фотограф переселит их из уютной студии прямиком в дикие амазонские джунгли или вообще в Сибирь. Уму непостижимо, как только они у меня не скомпонованы! Одна рисуется рядышком с двухметровым мишкой-гризли, другую обнюхивают волки, третья уселась на снегу, а ей на платье наступил леопард. Так же вольно девицы обходятся с тиграми, белыми медведями, попугаями и прочими.

Есть и детские монтажи. Например, болтушка Барби расселась на диванчике, а рядом с ней — моя Маша. Они нечаянно касаются коленками и умильно улыбаются, глядя друг другу в синие очи. И еще одна Барби, да к тому же с Кеном. Кен за рулем розового автомобильчика, справа от него — какая-то девчушка лет восьми, взятая мной из того же журнала, а позади нее веселится Барби в развевающемся шарфике и пляжном костюмчике. На следующей фотографии другая девчушка, почему-то босиком, строит глазки Микки Маусу, несмотря на присутствие его подружки Минни. А две близняшки в белых свитерочках что-то рассказывают Винни-Пуху и Пятачку. И так далее, в том же духе. Половина композиций — для взрослых, половина — для малышей.

— Я не ожидала, что получится так хорошо, — признается Валентина. — Думала, ну, принтерная печать, ничего особенного. Но такого, нет, не ожидала.

В каждой моей композиции обязательно есть маленькая деталь, фокус виртуального мира, невыполнимый в реальности фотостудии. Например, на одной фотографии французская красавица сидит в цветах (в оригинале она сидела на складках парчи на фоне шкафа), позади — холмы, какой-то дворец, а за холмами — море. Чуть поближе — две рыже-огненные лисы что-то вынюхивают в траве. А рядом, прямо под рукой — лисенок. Ушастый, смешной, хитромордый. И вот эта самая его морда оказывается на красавице, то есть впереди нее, а не просто рядом. Один из виртуальных объектов всегда впереди реального, он прикрывает собой часть клиента, помещая таким образом реального человека как бы внутрь монтажного пространства. Это — основное различие между съемкой «на фоне» и съемкой «в монтаж».

В целом я доволен. Мало того, что мои фотографии выглядят цветистее, резче, контрастнее и чище обычных, они к тому же практически неуничтожимы, залиты с обеих сторон сплошной пластиковой пленкой.

Я даже немного поэкспериментировал с тропическим солнцем — оставил одну фотографию на крыше на целый день, прикрыв половину изображения куском какой-то фанерки. Если сделать то же самое с обыкновенным цветным снимком, то открытая его часть значительно выцветет и либо пожелтеет, либо посинеет, в зависимости от примененных красителей. Короче говоря, испортится. На моей же фотографии мы, как ни приглядывались, не смогли отыскать часть, закрытую фанеркой.

— Она даже не линяет, — восторгаюсь я. — Нужно внести это в рекламу.

Итак, технология отточена, проверена, готова к рынку. Студия — тоже. Мы делаем кое-какие последние приготовления и принимаемся за наклейку витрины. Принтеры на столе, компьютер шелестит, экран матово отсвечивает снежной белизной, вспышки подсоединены — три вверху, две по бокам, одна на полу и одна на камере.

У администратора я взял разрешение на ночные работы, и всю ночь до самого рассвета мы клеим, переклеиваем, нервничаем и поругиваемся. Мое видение витрины не совпадает с Валентининым. Однако в конце концов витрина занимает всю поверхность огромного окна, примерно шесть квадратных метров. Поверху я пустил надписи, красивый номер локаля, эмблему (пока еще не зарегистрированный торговый знак) моей компании — зеленый треугольник с красной точкой на вершине, в треугольник вписано слово «Машук». Чуть пониже и сбоку — расценки с форматными образцами, все остальное — фотографии с тиграми, красавицами и Микки Маусами.

К шести утра все закончено. Мы убираем мусор и обрезки бумаги и скотча, распрямляем спины, трем уставшие глаза. Валентина выходит из локаля, долго стоит перед витриной, потом осеняет ее размашистым троеперстным крестом:

— Благослови, Господи!

И мы уходим. Сегодня открываться не будем. Пусть поглазеют на витрину, пусть поговорят, посудачат. Сегодня я отосплюсь, а в полночь выйду с пачкой объявлений и бутылочкой клея. А завтра — в газету, давать рекламу.

«Столбовые» объявления не приветствуются ни в одном цивилизованном городе. В Кито есть даже бригада спецов, ловко смывающих картинки и плакаты с остановок, заборов и откуда угодно. Правда, бригада смывателей-антирекламщиков активна в основном после выборных кампаний, когда город прямо-таки облеплен наглядной агитацией: куда ни глянь, отовсюду на тебя таращится какой-нибудь «лучший кандидат от народа» с тщательно пририсованными кем-то усами, рогами и козлиной бородой. А так как до выборов еще далеко, я рискую украсить эквадорскую столицу цветными (заметьте, цветными!) объявлениями частнопредпринимательского характера. Не много, так штук пятьсот всего лишь.

Отоспаться, конечно, не пришлось. Работа всегда поджидает за поворотом. Но план есть план (выполнить его — обязанность, а перевыполнить?). И вот мы с Машей выходим в ночь, в туман и сырость. На поясе — мой любимый бандитский нож, но улицы так пусты и неподвижны, что эта предосторожность кажется нелепой.

— Здесь, как в деревне, на закате все ложатся спать, — неодобрительно высказывается Маша. — В Москве народ гуляет до часу ночи.

— Гуляет, — соглашаюсь я. — А утром на работу опаздывает.

В Москве, ясно, свои крайности. Народ у нас шумный, веселье не знает границ, в том числе и границ времени. И нашим наплевать, что в полвосьмого подъем, — до двух утра от их неуемных торжеств трясутся все двенадцать этажей. В Кито народ веселится не меньше, но обычно к десяти предпочитает стихать. Не то чтобы уж очень они дисциплинированные, просто никто и мысли не допускает о возможном опоздании на работу, а слово «прогул» в их языке отсутствует напрочь.

По дороге к центру мне вспомнился один московский случай, очень показательный, как кажется.

Мы тогда жили в Медведкове, окна выходили во двор, а двор был огромный, со всех сторон окруженный двадцатидвухэтажными стенами. Эхо гуляет, как в Дарьяльском ущелье: выйдешь на балкон, хлопнешь в ладоши, а через пять секунд «хлоп!» — это твой шлепок прилетел от дальнего дома, вернулся в целости и даже окреп как будто.

И вот повадились в наш двор три добрых молодца. Приезжали на «Жигулях» где-то в полвторого, тормозили на волейбольной площадке и начинали закусывать. При этом врубали магнитофон на всю катушку. От каких таких трудов праведных такое кажнонощное веселье — одному Создателю известно. Однако очень хотелось спать. И хоть бы музыка была приятная, так нет же, сплошная попса, да еще на русском языке, что, согласитесь, невыносимо. Я лежал и думал: «Елки-палки, да неужели ж во всех этих домах, где народу десять тысяч, нет никого, кто с властью и у кого голова болит? Или пусть не с властью, а с авторитетом, из крутых. Так-таки и никого?» Не таков этот город, чтоб из десяти тысяч народу — ни единого мафиози и ни одного депутата.

Лежал, ждал. К сожалению, сам я в мафию не вхож и, к счастью, к власти не имею совершенно никакого отношения. Что оставалось? Ждать, конечно. Ночь ждал, вторую. Третья наступила — снова приехали. И что поразительно — у них была одна-единственная кассета — та самая.

А мафия все не идет, молчит и терпит. И тогда я не выдержал.

Разумеется, нет у меня никакого «калашника» и даже М-16 нет. Но воздушка со смешным калибром четыре и два нашлась. Мы с этой воздушкой в лес ходили по консервным банкам стрелять. И вот приоткрыл я окно и, не зажигая света, прицелился. А как раз позади одного из пирующих был небольшой железный барабан на подшипниках. Днем по нему дети бегают, от чего он крутится и грохочет. Не знаю, дает ли этот грохот хоть что-нибудь детям в смысле физического развития, не уверен, но зато барабан пустотелый, вот что важно. Я взял его «под яблочко» и мягко придавил спуск. «Дзвянь-ь-ь!» — зазвенел барабан. Пирующие резко вздрогнули, хотя стаканов из рук не выпустили. Тот, что поближе к барабану стоял, говорит:

— Это по нам кто-то стреляет.

Двое других и без него сообразили, что к чему. Но вида не подали. Не привыкли вот так убегать, праздновать труса. И громкость магнитофона не уменьшают. А сами рыщут глазками по темным окнам. Они для меня — мишень, а я для них — одно окно из трех сотен. Поди найди, откуда пуля вылетит. И стало им как-то не по себе, и захотелось смыться. Они медленно, с высоко поднятыми носами, уложили недоеденную колбасу, закрутили пробочки и еще медленнее сели в машину. А через минуту исчезли из нашего двора и больше никогда уже там не появились. А вы говорите, у нас нет мафии. Это с какой стороны посмотреть…

Ночная роса выпала неожиданно и обильно. Клей не держит, не сохнет, листки объявлений липнут к пальцам, но отказываются держаться на столбах. Мы с Машей изнервничались. Тем более что по неопытности мы остерегаемся прохожих, которых мало, и охранников, которых, наоборот, много. Заслышав гулкие наши шаги, охранники высовывают головы из своих фанерных берложек, равнодушно и лениво встречают нас сонными взглядами и так же провожают, вероятно ни разу не моргнув, пока мы скрываемся за поворотом. Правда, уже через час мы расхрабрились и стали наклеивать при охранниках. Тем плевать — не их территория.

Но расклеить все за одну ночь невозможно.

— Шабаш, — предлагаю я. — Поворот на сто восемьдесят градусов.

Поворачиваем и берем курс на север. И наталкиваемся на попойку. О, это попойка по-китийски: пять или шесть парней и две девчонки. Они живописно расселись на мраморных ступенях какого-то учреждения, сонный охранник не обращает на кутеж никакого внимания. Не о чем ему беспокоиться — пьяных не будет. На всю компанию — две плоские бутылки анисовой водки, по четыреста граммов в каждой. И всего один стаканчик, никогда за все его существование не наливавшийся до краев. Этих двух пузырьков хватает на всех (умножить на пять часов). Никто не бежит за добавкой, только болтают, болтают.

Но уже слишком поздно, о-очень поздно, холодно, сыро, все высказано, уже посмеялись над всем, над чем только возможно. Однако осталось еще полбутылочки. Для любого нормального нашего мужика один незаметный глоток — и нет проблем, но так нельзя, примут за алкоголика. Надо разделить все по капелькам и пустить стаканчик по кругу. Каждый очередной получатель стаканчика минут по пять держит его в руке, боясь показаться пристрастившимся к выпивке. Все сидят, медлят и мерзнут. Спрашивается, зачем же тогда пить? Спали бы давно в своих кроватках.

Но это молодежь, студенчество. Мужики постарше пьют быстрее. И все же, конечно, не как у нас. Они берут ту же анисовку, но уже одну на двоих. В ней, правда, всего тридцать градусов, ее здесь называют «секо», то есть «сухая». Это несколько расходится с русской терминологией, но что не крепкая она — это точно. Капелька аниса, растворенная в водке, чудесным образом заменяет закуску. Впрочем, здесь, как и почти везде на этой планете, никогда не закусывают. Мол, напиток есть напиток.

И вот мужики собираются парами (а не привычными нам тройками), скидываются по две тысячи и берут плоские пузырьки. Пьют из горла, на ходу, прямо на тротуаре. И зверски пьянеют. Хоть я и не особо крепок здоровьем, но для меня не составит труда выпить такую бутылочку и практически не опьянеть. Так, зашумит немножко в голове, станет чуточку веселее, и все. Говори со мной о чем хочешь, иди со мной куда хочешь, я не споткнусь, не скажу ничего обидного, не полезу в драку. А китийцы слабы, болезненно слабы. Одна анисовка на двоих прижимает их к асфальту, туго вяжет их языки, затуманивает глаза.

Наблюдал я как-то за распитием в кафе. Там баловались текилой. Ну, текила, конечно, не в пример никакой водке. То есть водкам до нее далеко. И коньякам тоже. Есть текилы шестидесятиградусные, я пробовал. Впечатление потрясающее, особенно если все по правилам, если текила подогрета до самой противной теплоты и хорошо посолена. А на закуску — крошечный стаканчик ананасового сока, чтоб только губы смочить после соли. Вот тогда вполне можно сползти и на асфальт — текила побеждает всех, сопротивление бесполезно. И решительно невозможно вспомнить, чем вчера все кончилось. Правда, голова наутро чиста, будто мозги натерли полировальной пастой. Хотя ноги до самого вечера не желают ходить правильно.

Так вот, пил я в кафе текилу и наблюдал за окружением. И веселился. Со стороны кафе было похоже на поле боя, но без выстрелов — головы падали на столы одна за другой, пьяный в дым бармен едва успевал рассчитывать клиентов. Кажется, он никого не обсчитывал вне зависимости от состояния засыпающего текильщика, но объяснить невменяемому гражданину, в венах которого течет текила, что счет еще не оплачен и что заведение скоро закрывается, практически невозможно. Я помню, как тяжко вздыхал измученный бармен, и помню, осталось только три или четыре все еще поднятых над скатертями головы, остальные дрыхли. Больше ничего не помню…

Ночь, мы идем пешком. По темным улицам шныряют такси. Завидев нас, притормаживают. Некоторые, не надеясь, видимо, на нашу сообразительность, пипикают клаксоном. Но я не хочу в такси. Ночной город — тоже по-своему аттракцион. Так ли я часто брожу по спящим столицам? А Маша? Что Маша, в ее-то годы спать или не спать — все едино, по себе знаю. Она, конечно, другая, в тринадцать лет я был неисправимым, отпетым мечтателем, не от мира, как говорят. И с неопределенным поведением. Так тоже говорили. Учительница биологии откровенно считала меня врожденным кретином, а учительница русского-литературы гладила меня по голове на переменках, глубоко заглядывала в глаза и молчала. Впрочем, учительница по биологии считала учительницу по русскому-литературе врожденной кретинкой. А Маша слишком уж нормальна, слишком приближена к реальности, что ли. Наверное, так теперь нужно.

И все же она не отказывается прогуляться пешком. Мы топаем, переговариваемся, хрустим песочком парковых дорожек, срезаем углы по мокрой траве. И добираемся домой где-то в три тридцать ночи. Не чувствуя ног и засыпая на ходу, я валюсь в постель и вижу какие-то водопады. Почему-то они желтые и липкие. Постепенно я узнаю эту липкость — клей. Водопады превращаются в реки клея, реки — в моря. Я плыву на клеевых волнах и глотаю клеевую соль. Ветер срывает брызги клея с клеевых барханов.

В одиннадцать утра я сижу на черном кожзаменительном креслице в редакции «Комерсио», в отделе по приему частных объявлений. В руках у меня идеально отпечатанный оригинал моей рекламки. А во внутреннем кармане — еще такой же, на всякий случай. Еврейская девушка медленно вытаскивает листок из моих пальцев, долго водит над ним карандашом, слегка кивая курчавой головой над каждым знаком препинания.

— Это наш размер, точно? — спрашивает она.

Пожимаю плечами. Конечно, точно, глупая! Сколько раз выверял и подгонял. Даже сделал минус полмиллиметра по периметру. Тоже, разумеется, на всякий случай. Но еврейская девушка полна сомнений. Она прикладывает мой образец к газете, думает. Наконец кивает:

— Хорошо, двадцать пять.

— На два дня, — поправляю я.

— Хорошо, пятьдесят.

— И на воскресенье.

Девушка (кто знает, может, вовсе и не еврейская, а южноиспанская; отличи попробуй) вскидывает черные колкие глаза:

— Наш воскресный тариф, сеньор…

— Я знаю, знаю, — спешу я уверить эти глаза.

— Сто, — выстреливает девушка.

Расчет на месте, квитанция на месте, еще один пронзающий взгляд — тоже на месте. Девушка тянется к факсу, копирует мой оригинал на хрупкую тонкую бумагу. Интересуюсь зачем. На всякий случай, отвечает. Снова на всякий случай. Сколько же у вас всяких случаев?

«Никакая ты не южноиспанка», — теперь уже уверенно думаю я, улыбаясь. Моя улыбка не понята, девушка отворачивается, роется в бумажках. Я выхожу из редакции.

Наступил новый день, премьерный день студии. Я при полном параде, Валентина и Маша — тут же, сидят в пластиковых креслах, дожидаются первого клиента. Никакого напряжения и тем более страха я не ощущаю. Так, знобит немножко. Все-таки впервые в этой стране предлагается такое фото. Как на него отреагирует местная публика? Бог весть.

Но первыми оказались вовсе не клиенты, а собратья по торговле и услугам. Целая делегация набралась, продавцы из соседних локалей. Впрочем, не только из соседних — сбежались с разных этажей. Бродят по студии, всюду суют пальцы, задают глупые вопросы. Я вынужден отвечать и кланяться. Они ведь тоже кланяются, предельно вежливы, как на светском рауте. Но между тем на темном паласе изрядно натоптали, а посреди фонового экрана кто-то успел оставить отпечаток жирного пальца. Скорей бы уж насмотрелись да отчаливали!

Больше всего раздражают вопросы и непонимание формата. Да, именно формата. Я им объясняю: вот это двадцать сантиметров, а это — тридцать. А пополам, спрашивают. Нет, пополам не делаю, технология рассчитана только на двадцать на тридцать. Пожимают плечами, отходят, но через минуту возвращаются к внутренней витрине, снова тычут пальцами и переспрашивают насчет формата.

Но самый блестящий вопрос задал какой-то полотер, мужичок лет шестидесяти. Он крутился, рыскал по студии, внимательно изучал образцы, заглядывал в монитор, а потом подошел ко мне и с видом крайнего изумления спросил:

— А тигры-то где?

И смех и горе. Пришлось объяснять, что тигры, равно как и пантеры и прочая живность, сидят в компьютере, обитают за стеклом дисплея. Я говорю это, а сам ловлю себя на мысли, что ведь не только этот полотер, но и большинство присутствующих тоже искали тигров. Где тигры, вдруг они спрятаны в кладовке?

Один самый умный из моих гостей ухмыльнулся, дружески хлопнул меня по плечу, подмигнул и сказал радостно:

— Фондо! Понимаю!

Фондо — значит фон. Я показал ему на фон — белая, ярко, до рези в глазах, освещенная поверхность два на два метра, восемь ламп со всех сторон по двести ватт каждая. Показал и на вспышки, подвешенные к потолку.

— Фондо? — говорю я.

— Не понимаю! — пораженно отвечает самый умный.

Еще один мужичок удивил меня: подкрадывается сзади, толкает локтем. Я оборачиваюсь, и он шепотом спрашивает:

— Откуда эти девочки?

— Из Франции, — отвечаю.

Брови у мужичка полезли на лоб: «Да неужели ж из самой Франции? Быть не может!»

— Из французского журнала, — добавляю.

Брови медленно возвращаются на место. Качает головой. Ясно, мол, из журнала… А жаль.

Однако зря я так переживал: гости поболтали, пожелали мне удачи и разошлись. На все про все ушло минут двадцать, не больше. Я протер палас влажной щеткой, еще раз пересмотрел оборудование, проверил зарядку вспышек и встал в дверном проеме с пачкой рекламок. Флаер — так это называют в Америке. Летун. Планер. Нет, скорее падающий лист. Я осыпаю гуляющих по «Эспирали» зевак падающими листиками моих флаеров, каждому — по одному, не пропускаю ни детишек, ни стариков. Все с интересом читают. Некоторые останавливаются как вкопанные, чем создают затор и возбуждают интерес окружающих. Мне того и надо. В конце концов то один, то другой начинают приставать ко мне с вопросами. Причем спрашивают они всегда именно то, что написано и прекрасно объяснено в рекламе.

Это — всеобщая эквадорская черта: не верить написанному. То есть прямо противоположно русской привычке. Для нас в России испокон веку было так: говори что хочешь — грош цена твоим словам, если они не подкреплены бумажкой. Бумажка, само собой, должна быть с печатями. Или, на худой конец, с подписями. А в наше время — с телефонами и торговым знаком фирмы. Слова — что? Ветер, колебания воздуха. А бумажку можно прикнопить к делу, отнести куда следует и сотворить с ее помощью что угодно.

Здесь же, в Латинской Америке, все наоборот. Разумеется, адвокаты, бухгалтеры и прочий канцелярский люд молятся на бумажку и служат ей верой и правдой. Но человек улицы плевать на нее хотел. Человек улицы любит, чтобы ему лично, лоб в лоб, пересказали то, что написано на бумажке. «А вдруг там не все написано? — думает человек улицы. — А если имеется в виду что-нибудь другое, не то, что в тексте?» И всегда переспрашивает.

Я отвечаю с радостью, точнее, с готовностью. Говорю, конечно, отрывочно, непонятно, сам иногда заглядываю в рекламку или просто декламирую строку за строкой. Но слушатели довольны. Им, как оказалось, многое нравится, особенно название моей фирмы. «Масюк, Масюк», — повторяют они. И фотографии тоже нравятся. И про тигров спрашивает каждый третий, а каждый пятый утверждает, что это фон. Я ненавязчиво объясняю, приглашаю взглянуть, какой у меня фон, какое оборудование. Говорю, что это запатентованная технология.

— Технология какой страны? — интересуется самый дотошный.

— Конечно, Японии! — уверенно отвечаю я.

— Да, Япония, Масюк, — кивают все.

Но сниматься прямо сейчас, не сходя с места, никто не желает.

— О, это делается не так, — говорит мне одна полная дама. — Нужно сменить одежду, нужно сделать прическу.

— Я приду с внуком, — обещает пожилой мужчина. — У вас много фонов для детей?

— Композиций, — поправляю я. — Десять базовых композиций для детей, но скоро будет больше.

— Сколько дней ждать заказ?

— Один день. Если съемка сегодня, то завтра утром — готовые фотографии.

— О, не нужно так быстро, это не срочно.

— Я не беру за срочность. Просто у нас такая быстрая технология.

Многократно уточняется цена. Я напоминаю, что столько же стоит обычная фотография, но вдвое меньшего размера, и без композиций, и без пленки с обеих сторон. Говорю, что моя фотография хранится вечно, сто лет, это гарантировано патентованной технологией компании «Машук». Для убедительности раздаю всем квадратики — белая эпсоновская бумага для фотопечати, накатанная ламинатором. Щупают, гнут, хвалят. И уходят. На всякий случай я снабжаю каждого, кто проявил интерес, своей визитной карточкой и еще одним флаером-рекламкой.

Первым клиентом оказалась продавщица. Молодая энергичная баба, шустрая до нервозности, прилетела, едва не сбила штатив с камерой и с размаху ткнула ногтем в образец на витрине:

— Это!

Хороший образец, ничего не скажешь. На невысоком сугробе сидит журнальная красавица, длинное платье и туфельки припорошены снегом. Слева от нее, в полуметре, остановился и принюхивается гигантский белый мишка. А еще двое таких же мишек играют чуть поодаль, скользя на синеватом льду. Арктика во всей красе.

— Это!

— Хорошо, замечательно, — улыбаюсь я.

Усаживаю продавщицу на табурет, вполоборота. Рука опущена, лицо в три четверти. Она неожиданно вскакивает и уносится как комета. Но тут же возвращается с большущей щеткой для волос и начинает немилосердно драть их перед зеркалом. Выдирает волосы и поглядывает на образец — хочет быть похожей на француженку. Я не спешу, клиент, как говорится, всегда прав.

Снова усаживаю ее вполоборота, рука опущена.

— Мне улыбаться? — спрашивает.

— Конечно.

— Нет, я не хочу улыбаться. Мне улыбка не идет.

— Тогда не улыбайтесь.

— Нет, я буду выглядеть скучной.

— Улыбайтесь, но не сильно. Чуть-чуть улыбайтесь.

— Вот так? — скалит зубы.

— Да, примерно.

— Или лучше смотреть на медведя? Где будет медведь, там или тут, с какой стороны?

— С этой.

— Нет, боком мне тоже не идет. Я хочу как там, — показывает на витрину.

— Конечно, будет точно как там.

Мой ответ ее успокаивает. Но ненадолго.

— Ой, не спешите, я еще не настроилась!

И все снова-здорово. Однако даже у съемки бывает конец. Через десять минут мой первый клиент уходит.

— Запомни день и час, — говорю я Валентине. — В следующем году в это же время откроем шампанское, будем праздновать годовщину бизнеса.

Но первый день оказался неудачным. Больше так никто и не пришел. Мы просидели, протосковали и вернулись домой в довольно плохом настроении. Даже не хотелось праздновать. Но нельзя же не обмыть такое дело? Обмыли дорогим красным вином — испанский виноград, Севилья, лето семьдесят восьмого года. Кислятина изрядная, как раз кстати в такой скучный день.

— Ничего, — успокаивает меня Валентина. — Раскачается. Завтра выйдет реклама в газете, и все потихоньку пойдет.

— Пойдет, — соглашаюсь я, — как не пойти.

— И еще нужно сделать композиции на эквадорскую тему. Это многим понравится.

— Ты думаешь?

— Конечно! Они же ищут на фотографиях эквадорский флаг, я же вижу.

«А ведь правда, — думаю я, — тигры тиграми, а местную тематику нужно развивать».

И решаю в первый же выходной погулять с камерой по историческому центру, поискать натуру. Тем более что южные районы мне еще плохо известны, а хочется знать все.

— И я с тобой, — просит Маша.

— Договорились.

Исторический центр, а точнее, исторический район, выдуман исключительно для привлечения американцев. Но так как большинство из них историей не интересуется — они приезжают в Эквадор ради Галапагосов и Амазонской сельвы, — то в историческом районе американцев не так уж много.

Однако это вовсе не означает, что там нечего посмотреть. Есть чего, хватит на несколько часов видеосъемки и полтысячи фотографий. Для какого-нибудь рафинированного советского человека самой притягательной частью столичного юга является, несомненно, вещевой рынок. Это — монстр китайского (не китийского) ширпотреба, гигант мелкой торговли. В своей жизни мне никогда не приходилось сталкиваться со столь объемным выбором тряпья и с такими смешными ценами.

Имея желание и сто «зеленых», мы втроем, Валентина, Маша и я, могли бы явиться на этот рынок нагишом и запросто одеться с ног до головы. Вполне нормально одеться. При том условии, разумеется, что мы не слишком требовательны к качеству и моде.

Мода в Китае понимается по-своему, с точки зрения доходности пошива, и никак иначе. В Эквадоре простые люди вообще не имеют понятия, что такое мода. Взгляд на красоту у них формируется от природы, от основ, а не от Парижа, поэтому китийская южная барахолка живет и процветает, переполняется товаром и покупателями и, как масляное пятно на воде, непрерывно расползается во все стороны. Трудно сказать, сколько кварталов, сколько улиц, переулков, площадок и тупичков уже захвачено прилавками, стеллажами и вешалками. Если я скажу десять кварталов — это мало что прояснит. Если сказать «квадратный километр» — тем более туманно. Лучше сказать так: три часа осмотра. Да, если не отвлекаться на призывы торгашей, не останавливаться перед развалами швейно-скорняжных достижений китайского народного хозяйства, не увлекаться примерками и верчением перед зеркалами, то три часа, возможно, хватит, чтобы побывать во всех уголках этой толкучки. Но только не в воскресенье. По воскресеньям сюда стекается столько «коммерсантов» и потенциальных купцов, что не пробиться. Да и площадь рынка увеличивается как минимум на треть.

К моему великому счастью, мы пока еще не нуждались в обновках, поскольку привезли из Москвы целые груды одежд. Естественно, Валентина думает иначе. Она готова купить вот это, и это, и еще вон то.

— Ты ничего не понимаешь, — говорит она и смотрит на меня с добрым сочувствием, как на безнадежно больного. — Если купить вот это, и это, и вон ту юбку, а к ней вон те сапоги, то я сэкономлю огромные деньги!

Я действительно не понимаю, как можно сэкономить огромные деньги путем выбрасывания на ветер значительных сумм тех же самых денег. Нет, я не жмот, если уж очень хочется, то почему бы не купить. Но может, не сегодня, может, чуть позже, а? Кроме того, Валентина никак не привыкнет к отсутствию смены времен года, ей все кажется, что еще чуть-чуть, и грянут холода, «заосенит», как она выражается. А потом, соответственно, заметелит. И всякий раз, увидев что-нибудь меховое или кожаное с толстой подкладкой, она порывается примерить и желает немедленно купить. Мне стоит значительных трудов убедить ее, что похолодание до двенадцати градусов тепла — это тот минимум температуры, ниже которого здесь не бывало со времен Великого Инки.

Короче говоря, ходить с женой по барахолке — гиблое дело, нервное и морально изматывающее. Мой главный козырь в спорах звучит так: «У нас еще нет прибыли». На три или четыре минуты эта фраза охлаждает пыл моей супруги, но вскоре незаметно выветривается из ее головы, и чуть я замешкаюсь где-нибудь, как, обернувшись, вижу Валентину на табуреточке: сидит, натягивает ужаснейший (с моей точки зрения) сапог на высоченном каблуке и советуется с Машей. К моей радости, Маша, как и я, ничего в сапогах не понимает и всегда отвечает однотипно: «Не нравится мне, что-то не то».

— Да? Не то? — переспрашивает Валентина, уже скептически осматривая только что восхищавший ее сапог. — Не то. И жмет вот здесь.

Все, сапог отброшен. Но разве надолго? До следующего ларька.

Как, вероятно, догадывается читатель, Валентина победила меня в этой схватке, и сотня-другая долларов переползла в тот день в широкие карманы базарных дельцов. Но что стоит сотня при виде этого шмоточного пиршества? Тут нужны тысячи, много тысяч. И грузовик с прицепом. Короче, Валентина осталась недовольна и мной, и рынком, и конечно же купленными товарами.

Несмотря на это, я все же советовал бы вам, дорогой читатель, буде вы посетите Эквадор, зайдите на барахолку, что на китийском юге начинается от площади Санто-Доминго и заканчивается невесть где, в туманных высях. Зайдите, не пожалеете. Если уж и не приобретете ничего, то получите столько впечатлений, что смело сможете считать себя знатоком эквадорского народа. За исключением, конечно, его богатых прослоек. Богачи презирают Южный рынок и никогда там не показываются. Разве что в маскировочных одеждах, но я не уверен. И не бойтесь быть ограбленным, не держитесь обеими руками за все карманы.

Во-первых, местные вас непременно примут за американца, а всему свету известно, что у американца наличности нет, так, двадцатка в лучшем случае. Стоит ли рисковать ради двадцатки? А во-вторых, эквадорцы не настолько опытны и мудры, чтобы взрастить свой клан профессиональных карманников. Европа на протяжении двух тысяч лет упражнялась в отрезании кошельков и подрезании карманов. Здесь этого не было. Индейцу кошелек не нужен. Все его богатство — хороший лук и старый ножик, снятый с трупа испанского охотника. Да, это было давно, хотя что значит двести лет для нации? Миг, пустяк. Этого мига недостаточно, чтобы вор стал наследным профи, грозой прохожих и квартир. Конечно, воруют, как не воровать, но о карманниках что-то не слышно. Это искусство тонкое, без высокой многовековой культуры не рождающееся.

На юге, не на рынке, а дальше, много южнее, куда в поисках фотонатуры нас понесла неспокойная судьба, живет и процветает культ черной свиньи. Вислоухая гуинэя-пиг здесь такой же символ жизни, каким когда-то в дореволюционной России была корова. Что такое свинья для русского человека? Ну мясо, ну сало. И все. Шашлык свиной, конечно, припоминается, с лучком и водочкой. Это, безусловно, прелести, но в Эквадоре свинья потребляется так многообразно, в таких неожиданных и экзотических формах, что наши сало-шашлыки кажутся просто зряшной порчей хорошего продукта.

Прежде всего, из свиньи можно делать чипсы. Хотя я не присутствовал при их изготовлении, но подозреваю, что дело не обходится без адски нагретой огромной духовки. Целую выпотрошенную хрюшку нагревают до такого дикого градуса, что сало ее кипит прямо на мясе и, пенясь, застывает желтыми хрустящими пузырями. Туша свиньи превращается в полутораметровый суперчипс. От него отламывают по кусочку и хрустят себе на здоровье. Разумеется, я не пробовал (зрелище целиком вскипевшей в собственном сале свиньи производит настолько отвратительное впечатление, что дотронуться до нее нет никакой возможности), но я видел, с каким удовольствием хрустят индейцы и метисы. Вообще-то свиночипсы — явно индейское блюдо, и сколько-нибудь светлые метисы открыто его не потребляют. Едят ли они это блюдо дома, за плотно закрытыми шторами — не знаю, но вполне возможно.

Второе и не менее обожаемое блюдо можно назвать «Серые хвостики». Как-то я уже упоминал о них. Хвостики — куда ни шло. У меня, например, был дядя Коля, он однажды помогал другу резать свинью и так нарезался, что огнедышащей паяльной лампой едва не спалил весь двор, после чего отхватил у приконченной свиньи хвост, тут же поджарил его на бензиновом пламени и съел вполне без соли. Правда, наутро он никак не мог в это поверить, но мы-то видели. Так что хвостом лично меня уже не удивишь.

Если говорить о сером цвете, то нельзя не упомянуть и «Серые кишочки». Из анатомии знаю, что кишки бывают красные и синие. Не уверен, в чем там разница. Но серых не бывает, это точно. А индейцы предпочитают именно серые, чистой цементной расцветки. Обычно кишочки медленно варятся, томятся в большом круглом чане. От них исходит густой запах, как от большой дохлой собаки. Проходя мимо такого чана, опытная Маша заранее набирает полную грудь воздуха, обеими руками зажимает нос и рот и пригибается к земле. И правильно делает. Если хорошо перекусить где-нибудь в гамбургерной и, прогуливаясь после сытного обеда, нечаянно наткнуться на улице на эти кипящие кишочки, то… Но не будем о плохом.

Серенькими бывают и корочки. Точнее, шкурки. Впервые довелось их увидеть опять же на вещевом рынке. Мимо меня проскочила старушка в черном балахоне и с ведерком в руке. Я вдохнул воздух и едва удержался на ногах — такой вонищи я не припомню даже на птице-захоронении под Ставрополем, куда меня однажды затащили друзья поохотиться на голодных лисиц. Я обернулся и нашел глазами эту бабушку. Несмотря на тошнотворные ароматы, я решил разобраться, что к чему. И разобрался. Все дело в ведерке. Там, на дне, лежат и тлеют древесные угли. Над ними устроена сеточка, а на сеточке — квадратики свиной шкуры. С них медленно каплет жир и (осторожно, дорогой читатель!) концентрат свиных потовых желез, все это успешно сгорает на угольках и в виде благовоний распространяется на многие метры вокруг.

Я поглядел на публику — ничего, никакой реакции. Мое перекошенное лицо они, видимо, приняли за обыкновенную маску американского снобизма, к которой давно притерпелись. Я пожал плечами и пошел дальше. Но назойливая мысль сверлила мое сознание: «Как можно это есть? Кто может это есть?» Позже, конечно, я узнал кто. Да кто угодно, любой прохожий! Весь секрет в привычке.

Не буду описывать все свиные блюда. Их много, но в основном они так же аппетитны, как шкурки и кишочки. Правда, хочется рассказать о шашлыке, раз уж мы затронули индокулинарную тему.

Я — человек Северного Кавказа. Когда в Москве я увидел, как московский шашлычник накалывает на шампуры красное мясо, причем даже не мясо, а какие-то подкостные обрезки, а между ними зачем-то всовывает целиком очищенные лучины и все это называет шашлыками — удивлению моему не было предела. Разве это шашлыки? Да ел ли он, этот несчастный дымоглотатель, настоящие шашлыки, настоенные в виноградном уксусе и приправленные коньяком? Знает ли он, откуда можно вырезать мясо, а откуда нет, и какого оно должно быть цвета, и когда его солить? Ничего он не знает. Но, пожив в Москве, я успокоился. Бог с ними, думаю, пусть портят мясо на радость наивным москвичам. И привык окончательно, до такой степени привык, что сам стал покупать этот «шашлык». Но шашлык в Кито — это нечто, к чему привыкнуть не дано. Нужно быть трижды китийцем, чтобы откусить кусочек и, не выплюнув, проглотить его.

Что удивительно, в качестве сырья местные шашлычники используют вполне доброкачественную свинину, говядину, колбасу и сардельки. Правда, они с удовольствием нанизывают на деревянный коротенький шампур еще и овощи, какие угодно, все, что есть под рукой. Но и к овощам можно в конце концов притерпеться, было бы желание. А вот к чему не притерпишься ни за какие сокровища мира, так это к подливке.

Если я напишу, что это отвратительно, то передам лишь десять процентов того ощущения, которое вызывает подливка. Впрочем, описать, конечно, можно, но тогда придется прибегнуть к свободному уличному варианту русского языка, а мне как-то не хочется этого делать.

Подливка применяется в течение всего времени жарки. У шашлычника, как правило, имеется петушиное перо, которое он то и дело макает в емкость с подливой и уже пером обмазывает шампуры с мясом и овощами. Эта жидкость капает на угли (как и в случае со шкурками), шипит, горит и источает. Что источает? Нет слов. Смрад, кошмар, ужас, ад — все вместе. Однако именно этот запах и есть рекламный агент шашлычника. У вечерних прохожих от этого запаха, согласно великому Павлову, выделяются слюнки. Но китийцы стойко выдерживают газовую провокацию и шагают мимо. Ибо, как я узнал от старожилов, шашлык этот — обман желудка. Так, червячка заморить. Китиец же любит покушать плотно, тяжело и много. Так что местный шашлык покупают только самые слабонервные и невыдержанные.

И наконец, о желтом цвете, очень коротко. Достаточно зайти в любой европейский продуктовый магазин, даже в ларек, чтобы, взглянув на упаковки, убедиться: продукты воспринимаются нами в ассоциации с цветом. Те, кто делают коробочки и пакетики, далеко не дураки. Сочетание красного и белого отдается в каком-то вечно голодающем центре нашего мозга и вызывает хотя и слабые, но вполне регистрируемые исследованиями подкорковые процессы. Много белого на коробке — скорее всего, что-то полуфабрикатное, возможно, мучное. Залито красной краской — намек на высокую калорийность (то есть на мясо). Голубая краска — вода, минеральные напитки. Впрочем, вам эта палитра хорошо известна. Готовые блюда в ресторанах, в кафе и, естественно, в рекламных роликах, тоже в основном красные или с элементами алого колера.

Так в Европе. Так в Азии. Так в Африке и Австралии. Но не так в Латинской Америке. Цвет вкуса, цвет сытости и калорийности здесь — желтый. Представьте, в приличном кафе вы заказываете что-нибудь местное. Не хвостики, не шкурки, но… В общем, официант не идиот, он понимает, что вам нужно. Ор-рихиналь! И на стол опускаются блюда, обильно залитые густой едко-желтой массой (не горчичного цвета, заметьте, и не лимонного а, извините великодушно, в точности — цвета детской неожиданности). Не спорю, возможно, это и вкусно, однако не есть же с закрытыми глазами? Да это и не поможет — вам-то уже известно, как ОНО выглядит. Ладно, желтые супы и желтые салаты — не беда. Но вторые блюда, твердые, а тем более, так сказать, тягучие… О, лучше не вдаваться в подробности!

Но не только в ресторанах вас могут обрадовать подобным образом. По всему городу, от края до края, день-деньской орудует несметная армия бабушек-кормилиц. Это, в подавляющем большинстве, индианки лет шестидесяти, в руках у них по две-три корзины, аккуратно накрытые тряпочками и марлечками. Все в общем-то вполне в рамках санитарии, большинство бабушек чистенькие, ухоженные — этого требует бизнес. Но стоит ей раскрыть свои корзинки, приподнять марлечки, как вы сразу же отпрыгнете в сторону. В корзинках — вареные бобы всех сортов, иногда — по-особому жаренная картошка, почти всегда — свиные «деликатесы» и тому подобное. И обязательно — желтая подлива. Соседство даже «приемлемых» продуктов с желтым неизвестно чем плюс хвостики и кишочки не позволит вам узнать вкус этих блюд.

Впрочем, все крайне дешево и оперативно. За считанные секунды и за пару тысяч сукров бабуся щедро угостит вас тепленькими бобами и всем прочим, сдобрив желтой подливой и положив это в желтый полиэтиленовый пакетик.

Между прочим, я не раз наблюдал, как пакетики с бобовой смесью покупали не только школьники и уличные рабочие, но и притормозившие свои лимузины совершенно порядочные на вид люди. Им это привычно, эквадорцы не комплексуют по поводу еды, нужно отдать им должное. Как бы дорого и модно ни был одет человек, какой бы многотонный восьмиместный джип он ни имел, все равно в любой момент он может притормозить и купить прямо на тротуаре все, что угодно, в том числе и «хвостики», и пресный продымленный банан. Жадность? Отнюдь. Просто безразличие. После индейского банана этот джиповладелец (а их в Кито многие десятки тысяч) запросто сидит в фудцентре, где за итальянский супчик выкладывает чуть не десять долларов. Питаться на улице считается обыкновенным делом, причем питаться всем, что только можно как-то разжевать и проглотить.

Те же бабушки-кормилицы не ограничиваются разносом корзин с бобами, у некоторых имеются и столики, и тарелочки. В тарелочку наливают картофельный суп с рубленой свиной шкурой, и, уж поверьте, суп этот расходится весьма хорошо. А «пищевики» покрепче обзаводятся целыми кухнями на колесиках, все кипит и шипит в такой кухне и манит прохожих обольстительными (невыносимыми) запахами. Удивительно, но китийцам вкусен и хвостиковый суп, и классически выполненные техасские гамбургеры. Такие единодушие и вкусовой плюрализм я наблюдал в Сингапуре, где тоже потребляют практически все, и все всем вкусно, будь то филиппинский нерожденный цыпленок, или желудок змеи, или медузоподобная тварь из морского ресторанчика, или вполне русские пельмени — всему рады.

Но довольно о еде. Поговорим о снеге. В тот день произошла театрализованная имитация зимы, неожиданная, красивая, эффектная.

Сначала шел теплый грибной дождик, на который никто не обращал внимания. Потом как-то внезапно похолодало градусов, наверное, на десять, поднялся тугой ветер. Запотели окна, с перекрестков исчезли мальчишки, прохожие поднимали воротники, будто и впрямь на улице мороз. Низкое серое облако висело, как пенопластовый потолок. И вдруг зашелестели по асфальту крупные белые шарики, миллионы пористых кусочков. Это был град. Но Кито — высокогорный город, две восемьсот. Градовая туча наползла на длинную долину и рожала градины всего в сотне метров от земли. Шарики не сформировались как следует, не отвердели и не разогнались до скорости пули. Мягкий град не был в состоянии сбить даже пожелтевшую листву с тополей. Но зато он был обилен, как настоящий снегопад.

Мы ехали в такси, застряли в пробке и любовались этим монументальным явлением природы — горным тропическим градом. В считанные минуты градины покрыли все горизонтальные поверхности города слоем в двенадцать сантиметров, ветер кружил и швырял ледяные россыпи, строил подобия сугробов и творил метель, вьюгу. Вьюжная Америка. Вырвался на волю уголок солнца, белизна колола глаза. Зима, почти зима. Но без мороза, без предупреждения, сразу, посреди весны.

Так же внезапно градовая туча прекратила свою забаву и ушла с китийского плато. Кончился ветер, потеплело градусов до восемнадцати, снова солнечный день. И весь город «в снегу».

А дальше мы увидели совсем уж необычное — индейцы играли в снежки. Они лепили из размякших градин тяжелые мокрые шары и легонько, боясь пришибить, бросали их друг в друга. Мальчишки вылетели отовсюду и мгновенно заразились снежками. А некоторые норовили сунуть горсть ледышек кому-нибудь за шиворот. Веселится и ликует весь народ. Я подумал, что если бы град пролежал хотя бы до вечера, то мальчишки додумались бы и налепили снежных баб. Возможно, мы с Машей тоже не удержались бы. Но по всему видно — и часа не пройдет, как от белизны останется только сырость. А пока все очень довольны.

Кроме таксистов, конечно. По правде говоря, таксисты довольны больше других — счетчик-то щелкает себе: чем дольше пробка, тем лучше. Но надо же как-то поддержать нервничающего клиента. И таксист незлобно, выбирая выражения помягче, ругает на чем свет стоит изменчивую китийскую погоду и тупых водителей частных автомобилей. Все водители, кроме таксистов, грузовозов и автобусников, с точки зрения таксистов же, грузовозов и автобусников, — непроходимые тупицы, не умеющие ездить и не знающие правил.

— Кэ кьерэс, анималь? — негромко кричит наш таксист сквозь поднятое стекло, обращаясь к мужику в машине напротив. У того тоже поднято стекло, и он, разумеется, ничего не слышит, но, разумеется, все понимает.

— Анималь! — убежденно повторяет наш таксист и жмет клаксон.

Анималь — это животное. Если обозвать таким словом кого-нибудь на Тверской, это может кончиться печально. Здесь же, в Кито, «анималь» хоть и оскорбление, недопустимое между шоферами. Оно больше склоняется к значению «тупица», «недотепа». Что, конечно, тоже не комплимент.

Пока мы добираемся до дома, «снег» успевает растаять. Лишь сероватые горки бывших «сугробов» торчат кое-где у забора. Я набираю полную горсть неровных ледяных шариков. Приятно все-таки, пахнут зимой, концом февраля.

Несмотря на довольно активную рекламу, клиенты в нашу студию заглядывали не часто. В среднем выходило всего две съемки в день, что едва окупало аренду и материалы и не давало никакой прибыли. Разумеется, я нервничал, предпринимал всяческие необдуманные действия, дабы как-то расшевелить бизнес. Первое, что я сделал, — это снизил цены. Фото тридцать на сорок за пять долларов (вместо ранее объявленных семи). Второе — вынужденно ввел половинчатый формат, то есть двадцать на пятнадцать. Три доллара за штуку. Вместе с продолжающейся рекламой эти меры дали нам третьего клиента в день, но из-за сниженной цены и уменьшенного формата реальный доход значительно упал.

Я не спал ночами, изводил себя, изобретая все новые и новые способы улучшить положение. Но практически ничего уже сделать было нельзя. Это стало окончательно ясно после того, как я вывел на откровенный разговор одного старого фотомастера в историческом центре. Там я узнал, что фантастически высокая цена обыкновенной павильонной фотографии обусловлена отнюдь не любовью местных жителей к собственным изображениям, а надеждой, что редкий клиент оставит хоть какой-то доход фотографу.

Иначе говоря, фотографы привыкли драть три шкуры потому, что драть было почти не с кого. Основная масса снимающихся граждан предпочитает заказывать снимки размером три на четыре и два на три, для личных регистрационных карточек и прочих документов. На этих заказах не разживешься, расценки чисто символические, жалкие несколько сотен сукров прибыли с человека.

Не трудно догадаться, в каком состоянии ушел я от фотографа, вылившего на мою голову эту информацию. Я был оглушен и подавлен. Выходило, что месяц каторжных трудов по ремонту студии и огромные для моего кошелька затраты — все зря.

На следующий день я на работу не вышел. Был в коме. К вечеру, однако, взял себя в руки, оделся, нырнул в такси, а через полчаса на стекле моей витрины красовалась удвоенная цена — десять долларов за отпечаток. И никаких половинок! Я понимал, что столь наглая расценка, возможно, отпугнет даже тех немногих, кто уже подумывает прийти и сфотографироваться. Но таков местный метод борьбы за выживание. А в чужой монастырь со своим уставом не лезь.

Будь что будет, решил я. Один клиент в день? Хорошо, его деньгами я оплачу аренду, удержусь на нуле, а сам начну расширять услуги.

Я составил список услуг. Ни в коем случае не отказываясь от монтажей, можно было заняться и непосредственной фотографией, особенно детской. Без компьютера, снимая на обычную камеру и отпечатывая в «Кодак-центре» за сто метров от «Эспирали». И почему бы не предложить документальную фотографию тоже? Всего-то требуется купить четырехглазый «Полароид». А кроме того, выкроить из шестидневки один день для выездов. Самый гиблый день в Кито — среда (так сложилось исторически). Активность — минус девяносто процентов.

Последняя идея — выезды — особенно понравилась. В этом деле я спец, мне знакомы и туристы, и школьная работа, и садики с яслями. Не один сезон я оттачивал свой опыт выездной детской фотографии. Не хватало кое-какого оборудования. И на следующий день, махнув рукой на возможных клиентов, я снова не пошел на работу, а поехал с Машей на юг, покупать цветные ткани для фонов, большую мощную вспышку на аккумуляторах, легкий штатив и прочие мелочи. Мелочи эти съели еще два дня. После чего я сидел в полутьме студии, со злобой глядел на медленно проползающих мимо витрины прохожих и нетерпеливо ждал среды.

К среде план выезда был готов, оборудование тоже. Я снял Машу на образцы, которые вышли удивительно хорошо. Мое фотожелезо позволяло превратить любой угол любого помещения в настоящий съемочный павильон буквально за три минуты. Разъезды не терпят медлительных. В больших российских детских садиках я наловчился тратить на одного ребенка не больше тридцати секунд, включая время на зарядку вспышки. И при этом фотографии детей выглядели так, будто с малышом провозились полчаса, тщательно усаживая его, успокаивая, расчесывая и распрямляя складочки на одежде. Правда, после двухсотого карапуза я уставал настолько, что забывал свое имя и тем более место, где нахожусь. Съемки в ускоренном темпе, когда заведующая на все про все дает полтора часа, — это ад на земле. Но ад хорошо оплачиваемый, можно было и потерпеть.

Однако затея с садиками провалилась не начавшись. Садиков в Кито попросту нет. То, что есть, — это крошечные заведения с десятком, от силы двумя десятками детишек, чьи родители настолько не обеспечены, что не могут позволить себе наемную нянечку. Бедные же родители фотографию не любят — за нее нужно платить деньги. Я побывал в нескольких подобных учреждениях, и везде мне говорили, что мои услуги не требуются, а в одном месте сказали по секрету, что у них снимает одна мамаша, но фотографии раздает даром. Вот и все. Остались школы и высшие учебные заведения.

В России школы — неудачный выбор. Маленького ребенка еще хоть как-то любят, на него еще тратят какие-то деньги, но стоит ему подрасти и пойти в первый класс — все, любовь забыта, затраты на внеучебные дела резко сокращаются. Так, если в ясельных группах детских садов снимались практически сто процентов детей и почти никогда не было возврата фотографий, то в средних группах — две трети, в подготовительных — половина, а в первых классах желающие составляли стойкое меньшинство, процентов, наверное, двадцать.

Что же до старшеклассников, то индивидуальная съемка у них — из ряда вон выходящее событие. Девочки считают себя (всегда!) в десять раз красивее, чем они есть на самом деле, а мальчики — и красивее, и старше, и умнее, и мужественнее, и так далее. Мальчики переходного возраста настолько капризны, что лучше и не соваться к ним с фотографией, все равно не купят. И оставалось только одно проверенное средство заработать в школе хоть какие-то деньги — группа, съемка всем классом с «любимым» учителем в первом ряду.

Чтобы не наступать на те же грабли, я сразу решил отказаться от портретов и предложить именно группу. Но так как я еще и хомо компьютерос, то, подумав, я добавил к фотографии компьютерную виньетку, цветную, с надписью — название школы, дата, прочая ерунда — с микрокартинками, изображавшими книги, тетради, линейки и другие школьные принадлежности. Я старался делать так, чтобы мои образцы понравились самым старым и консервативным учителям. И конечно же директору. Как ни странно, образцы получились — хоть на выставку посылай. За основу была взята фотография Машиного пятого класса медведковской московской школы, физматкласс, розоволикие очкарики-вундеркинды.

В среду я поехал в Санголки, добрался до пригородного автовокзала в Ла-Марин, вошел в маленький черный автобусик и поехал.

По пути в Санголки случилось незначительное происшествие, которое, как позже выяснилось, было прелюдией к сильной, странной и непонятной болезни, которая ежегодно поражает Кито и всю страну. Имя этому заболеванию — Карнаваль дель аква. Его основной симптом — водяные шары.

Делается это на удивление просто: вы покупаете три десятка маленьких резиновых шариков и «надуваете» их водой из крана, чтобы каждый получился размером с небольшую дыньку или крупное яблоко. Все, бомба готова. Теперь остается дождаться первых, самых отважных бомбометателей. Дело в том, что водяной испанский праздник вообще-то рассчитан всего на один день. Ну, пообливались водой, намочили друг друга, посмеялись, и баста. Но не таковы латиноамериканцы. Чтобы праздник общенационального масштаба продолжался один день? Ни за что! А месяц не хотите? Месяц до указанного дня и месяц после. Два мокрых месяца, вот это действительно карнаваль.

Шарики летят отовсюду. Принято считать, что чем более вас намочат, тем более вы должны радоваться. Впервые такой летящий шарик я увидел как раз из автобуса в Санголки: один малец запустил им в нашего кондуктора. Шарик громко шлепнулся о приоткрытую дверь, и водяной веер окатил всех сидевших на первых местах. И кондуктора, разумеется, тоже. Но обижаться, протестовать, ругаться — что вы! — никто не смеет. Хочешь получить удовольствие от своих, извините, мокрых штанов — намочи штаны другому. С помощью водяного шарика, конечно. А вы что подумали?

Правда, одними шариками дело не ограничивается. В ход идут водометы всех систем, от детских водяных пистолетиков до садовых опрыскивателей со снятыми распылителями. В руках у особо увлеченных персон можно видеть суперсовременные водяные пулеметы, которые с удивительной точностью стреляют метров на тридцать, так что избежать ледяного потока за шиворот никак не возможно. В тот самый день, возвращаясь из Санголков, я застал тех мальчишек на крыше дома напротив нашей квартиры. Так как до праздника было еще слишком далеко, недели четыре, то пацаны обливали не всех прохожих подряд, а только девчонок и молодых женщин, целясь водяными струями в соответствующие пацанячьим интересам места.

Через три недели обливание дошло до уровня всенародного помешательства. Все лили воду на всех. Появились целые грузовики, наполненные веселыми бездельниками всех возрастов, вооруженными водометательными приспособлениями всех видов. Ясно, что главным объектом метания были именно молодые женщины, девушки и девочки. Как-то Маша пришла в локаль абсолютно мокрая; по ее словам, за три минуты, пока она бежала вдоль улицы Объединенных Наций, в нее из автомобилей и окон домов было брошено не меньше полусотни шариков и «выстрельнуто» около двадцати струй холодной воды. Это сумасшествие продолжалось пару ужасных недель, пока и «бросатели», и «намокатели» не устали друг от друга окончательно, однако мальчишки еще целый месяц то тут то там сидели в засадах и бомбардировали ничего не подозревающих барышень.

Нельзя сказать, что такое положение вещей нравится всем. Представьте себе хорошо одетую даму, выходящую из парикмахерской, где ей пришлось просидеть с укладкой битых два часа. И буквально на пороге салона эта дама получает прямо по укладке литровым шаром. Последствия так печальны, что не хочется и говорить.

Но не только прически дам страдали в эти мокрые недели. Страдали и солидные клерки, проклинавшие все на свете и вытряхивавшие воду из конвертов с ценными бумагами, страдали и старики, склонные к простуде и хроническим болезням, связанным с переохлаждением. (Это совсем не смешно. Один из моих клиентов говорил, что всегда попадает в больницу, если на улице ему намочат голову. В тот год он тоже попал, как раз на две самые мокрые недели. Счастливчик.)

Много бед наделали водобросатели торговцам сладостями, газетчикам и даже таксистам. Я сам видел, как таксист гонял пацанов. Дело в том, что такси на улицах Кито очень много, всегда есть выбор, и как-то неохота садиться в грязное или мокрое. А у пацанов есть «прикол» — налить пару литров воды на сиденья.

Впрочем, гораздо чаще я наблюдал картины дивного терпения мокрых китийцев. Например, одна девушка ехала на велосипеде, а параллельно с ней — толпа юнцов на «мерсе», с велосипедной же скоростью. И сколько она ехала, столько ее и обливали. С нее уже ручьем текло. Я представил себе нашу москвичку, представил, что бы она сотворила с этими нахалами. Скорее всего, разбила бы их «мерс» своим велосипедом. И суд, несомненно, оправдал бы ее. Но китийская девушка бесконечно терпелива. И не только девушка, но и большинство облитых мужчин тоже.

Каюсь, хоть в меня и не очень-то бросали водяные бомбы, но в один прекрасный день я разозлился настолько, что подобрал целый кирпич и ходил по своим делам с этим кирпичом в руке, недвусмысленно показывая его всякому, кто намеревался пульнуть в меня из водомета или швырнуть шарик. Кирпич действовал безотказно. Меня облили всего четыре раза, да и то с проезжавших машин — просто не разглядели, что за штуку я несу в руке. Да и Валентина не очень от меня отставала. Она пользовалась наполовину раскрытым зонтиком, который играл двоякую роль: с одной стороны, это был зонтик, которым можно прикрыться от водометов, а с другой стороны — боевой меч, коим она воинственно потрясала, угрожая обидчикам.

Вот такие еще встречаются сложности жизни в этих в общем-то благословенных местах. Но вернемся ненадолго в Санголки.

Санголки — это большой поселок, почти городок, он расположен внизу, в долине, в пятнадцати километрах от Кито. Я вышел из автобуса, вдохнул воздух долины и понял — вот они, тропики, вот оно где, вечное лето. Там, наверху, на уступах Анд, — апрель, а чуть выше — март. Санголки утонули в августе и никогда не покидают его…

Да, снова романтика. Глупо, конечно, согласен. При чем здесь романтика, если я приехал искать работу? Я захожу в кафе, беру ледяную баночку пива и вперед, навстречу неизвестности, в ближайшую учительскую!

Ближайшая учительская оказалась буквально за углом, в здании, похожем на горное грузинское городище, — десятки уступов и неопределимых с первого взгляда этажей. Впоследствии выяснилось, что этажей всего четыре, но тогда мне показалось, что их не меньше восьми.

Директор, пожилой седовласый испанец определенно древней, профессорской, алхимической закалки, встречал на своем веку немало проходимцев всех калибров. По крайней мере, белый иностранец, едва умеющий выстраивать испанские фразы длиной в четыре слова и при этом нагло предъявляющий какие-то лаковые удостоверения и сующий в нос пачку фотографий, нисколько его не удивил. Более того, уже через минуту почтенный сеньор директор без усилий разобрался в причинах моей назойливости. Не замолкая ни на мгновение, коверкая прекрасный (если правильно на нем изъясняться) язык, я наобещал директору все, что обычно обещают загнанные разъездные фотографы заведующей огромного детсада где-нибудь в Подмосковье, а именно: великолепное качество работ, поразительную скорость исполнения, минимально возможные в этом мире цены, кучу бесплатных фотографий для детей сотрудников, для самих сотрудников, как по отдельности, так и группой, и конечно же «режимные моменты», то есть какой угодно стенд типа «Как мы окапываем елочки» или просто «Как хорошо мы ведем себя на переменках».

Умудренный несчетными годами службы директор не проявил восторга — не подпрыгивал на стуле, не лез целоваться, он даже не оторвался от своих бумаг, а только сказал «буэно» и добавил, что мне бы, мол, нужно поговорить с учителями, и если они не против, то… Это называется, «пустили козла в капусту». Или, если хотите, «заочное благословение». Хоть я и так не стар, как сеньор директор, но кое-какой опыт имею тоже.

Я благодарю, раскланиваюсь, выхожу из кабинета и спокойно жду звонка. Спустя двадцать секунд после оного я уже нападаю на первую попавшуюся учительницу. От меня она узнает о постигшей ее школу великой радости: господин директор распорядился (это слово достойно жирного шрифта и повторения), распорядился фотографировать всех (снова жирный шрифт) школьников, причем завтра же. Вот так будут выглядеть фотографии, вот так группой, а вот так по одному, если кто захочет отдельно. Учителям все бесплатно и тэ дэ и тэ пэ. Что? Цена? О, это совершенный пустяк, цена так низка, что не стоит о ней и говорить. Но если вам интересно, я скажу, что наши ор-р-ригинальные, пр-р-рекрасные фотографии мы отдаем буквально вдвое дешевле обычного, исключительно из уважения к вашей великолепной школе. Я называю цену. И, не позволяя училке задуматься, тараторю дальше. И чем больше я разгораюсь, тем меньше делаю грамматических ошибок.

Но перемена коротка. Едва объяснив первой жертве причину моего визита, я набрасываюсь на вторую. Затем захожу еще в три класса. Звонок. Что ж, теперь пора в учительскую, штурмовать безурочных учителей.

Короче говоря, школа в Санголках в полной мере испытала на себе всю мощь профессионально выстроенной атаки стеноломного снаряда, которым я стал волею обстоятельств. Так что после второй перемены я вновь вошел к директору, который так и не переменил позу за два истекших часа и сидел, не отрывая носа от стола. Я вошел и обрадовал его, заявив, что все, буквально все учителя до единого горячо поддерживают идею массового фотографирования и это событие произойдет завтра с утра и до обеда.

— Но не больше пяти минут на каждый класс, — без всякой строгости в голосе говорит директор и поясняет: — Дети не должны терять ритма занятий.

— О да, конечно, разумеется, три минуты на класс, три минуты достаточно, сеньор, спасибо, грасияс, мучас грасияс, аста маньяна.

После этого, согласно схеме захвата школ, необходимо как можно скорее исчезнуть и удалиться на недосягаемое расстояние, ибо нередко тугодумные директора задают убийственные вопросы, когда вы уже возле калитки и наивно уверены, что осада крепости удалась. Я исчезаю в три секунды.

Напротив школы, за густыми посадками, — большая лужайка, шумная речка, двухметрового диаметра пни. Я отдыхаю, анализирую, выискиваю ошибки сыгранного спектакля. Да, ошибки были. И подзабыл кое-что, и эквадорцы, конечно, не русские, не все понимают правильно, не на все реагируют так, как хотелось бы. Особенно им непонятно слово «даром». Когда я кричу «Гратис! Гратис!», они вытягивают лица и чего-то ждут. Очевидно, какой-нибудь гадости. Если что-то даром, значит, что-то другое — втридорога или не для всех.

«Ладно, — думаю я, — не нравится даром, в другой школе буду говорить, что это премия за работу».

Чтобы не утомлять вас моими фотографическими похождениями, скажу, что со всей школы я в конце концов получил не больше сотни долларов чистой прибыли, причем на сбор денег ушел месяц и килограмм живых нервов. Я постиг одну важнейшую местную премудрость — деньги нужно брать исключительно вперед. Вы спросите: что же тут нового? В России, мол, все так делают. Ну, если честно, то не все. И потом, это же Россия, ее, как известно, умом не понять. А вот в других странах, где мне посчастливилось пожить, вперед берут только окончательно сгорающие компании. Процветающие же изобретают тысячи способов, чтобы всучить вам товар или услугу и ничего при этом не взять. Разумеется, вы за все заплатите, но позже, значительно позже.

Что же касается Эквадора, то, с точки зрения обыкновенного индейца, метиса и даже белого, равно как и черного, если деньги не берут сразу, можно их не давать совсем. Я-то в конце концов выбил из них свои кровные, но даже не хочется вспоминать, каким путем. Горькое воспоминание, скажу я вам.

Кроме упомянутой школы, в том же месяце мне удалось снять еще несколько колледжей. И хотя я уже брал деньги вперед, или, точнее, где как придется, но результат все равно был печален — меньше сотни со школы. Учитывая исключительную тяжесть этой работы и столь же исключительную мизерность доходов, я был вынужден отказаться от разъездов.

Дальше, если совсем уж коротко, я временно закрыл и саму студию, решив переоборудовать ее с монтажей на обычный фотопавильон. Но передумал. Принялся перестраивать на детский. Потом случайно забрел в такой же, поговорил с хозяином и обнаружил там лишь тоску простоев и море долгов.

Итак, все мои фотографические планы рухнули. Полная катастрофа, гора на ветер выброшенных денег и никаких новых идей в голове. Студию я в том же месяце вернул владельцу. Как было жалко и грустно покидать мною же созданный павильон! Но еще горше было отрезать от себя кусок надежды. Что нас ждет, что мы будем делать в этой стране, как мы выкрутимся и выкрутимся ли вообще — неизвестно.

— Я голодать не буду, — говорит Валентина. — Если до этого дойдет, подам в наше посольство просьбу о помощи. Пусть дают билеты до Москвы, в долг.

Конечно, это ерунда. Никто нам никаких билетов не даст, ни в долг, ни в рассрочку. Но если ей так легче, что ж, пусть считает, что из крайней ситуации у нас есть такой крайний выход, как обращение в посольство. Но на самом деле нужно искать что-то более реальное.

Какое-то время мы ничего не делаем. Я жду озарения, мне не с кем посоветоваться (итальянец не в счет, он балагур и ничего не понимает в русской душе, то есть я не смогу ему объяснить мою дремучую глупость и мое поразительное неумение вести дела, это невозможно, он и за триста лет не поймет). Но судьбе было угодно еще раз улыбнуться — озарение пришло с неожиданной стороны: пересматривая привезенные из Москвы компактные диски с компьютерными программами, я задержал взгляд на коробочке с диском «Сто один шэавэа». Идея, как синяя молния, поразила меня — компьютерные игры!!!

В Кито полным-полно офисных компьютеров, а парк домашних персоналок хоть и мал, но растет как на дрожжах. И при этом совсем нет рынка компьютерных игр. Прикладные программы баснословно дороги, их покупают очень редко и только по крайней нужде. Об играх говорить не приходится. Нормальный небогатый китиец, возможно, приобретет пару-тройку игрушек по полтиннику «зеленых» за штуку, но это все, это максимум. Однако есть другой путь — шэавэа.

Кто не знает, поясню в двух словах. Шэавэа — это игра или программа, фирменная, работающая, но не полная и потому принципиально бесплатная. Вы берете шэавэа совершенно даром. Вы платите только за дискету (если она на дискете) и, возможно, совсем чуть-чуть за услугу копирования, то есть как бы за время копирования и труд копировщика, но очень мало, и программа ваша. Точно так же вы можете вытащить шэавэа из Интернета. В этом случае вы платите только за время работы в сети. Даже если игра оценена в триста долларов — она достается вам практически даром. Но программа шэавэа всегда не полная, в ней чего-то недостает. И если она вам нравится и действительно нужна, вот тогда (и только тогда) вы оплачиваете всю ее стоимость и получаете недостающие части или, как правило, новую, полную версию.

Современные компьютерные игры длинны и сложны, их полные версии многосерийны, как телесериалы. А шэавэа-версии коротки, процентов двадцать пять или тридцать от полных. Но что важно — в шэавэа игры тоже можно играть! И если у вас нет никаких игр вообще и не очень свободно с деньгами, то на первых порах, скажем год или два, вы будете довольны и шэавэа.

Вот такая идея свалилась мне на голову. И что же вы думаете? Не прошло и месяца, как я имел в кармане целых два договора с американскими программными фирмами. Я стал официальным распространителем шэавэа, что мне обошлось в общей сложности всего в семьдесят долларов. А очень скоро я арендовал недурной локаль на улице Объединенных Наций и был отмечен как первый в Кито торговец компьютерными играми-шэавэа. Вне зависимости от игры, я определил ее цену (стоимость копирования плюс стоимость пустой дискеты) ровно в один доллар. И с первых же дней мой локаль был полон народу. Мы были спасены…

В Кито идут религиозные празднества. Из храмов выносят деревянные статуи Богоматери. Крестный ход, как сказали бы у нас в России.

Я заметил, что все эквадорцы, от мала до велика, крайне суеверны. Не могу применить здесь слово «религиозны» — нет, именно суеверны. Источников их суеверия два. С одной стороны — это индейское шаманство. С другой — римский католицизм. Шаманы — частые гости на телевидении, о них снято множество маленьких фильмов. Нередко можно видеть шамана, вещающего на страну в качестве лица политического, религиозно-общинного.

Что такое индейский шаман? Их три вида. Первый — лесной. Это просто дикарь, аттракцион для туристов. Он ничего не знает и ничего не умеет, не говорит по-испански и толку с него, как с козла молока. Второй — иная крайность — шаман урбанизированный. Этот типчик живет в хорошей квартире, пользуется теплым туалетом, но на несколько часов в день обряжается в клоунские тряпки и паклю, мажет рожу гримом и «принимает» страждущих. По-нашему он — типичный шарлатан-целитель. Его задача — деньги, его жизнь — непрерывный обман легковерных дураков.

И наконец, шаман наиболее яркий — это возвращенец в прокультуру. Разумеется, возвращенцы тоже по-своему клоуны. Большинство из них — хорошо образованные люди, говорят не только на испанском. И квартиры, и счета в банках, и джипы — все у них имеется в достаточном количестве. Но в один прекрасный день такой шаман переселяется в лес (впрочем, недалеко от удобной трассы), в индейскую деревеньку (жить отшельником он не желает, он привык к прислуге), делает стрижку а-ля ночной горшок, густо обмазывается растительными соками (не гримом, что вы, здесь все должно быть естественно, от природы ни на шаг, таковы правила игры) и обзаводится дымящими котелками, дымящими же палочками, а также косточками, меховыми хвостиками, колючками, листиками и прочим лесным мусором. Далее тем или иным способом шаман рекламирует себя и свои волшебные возможности.

Он целитель, но не только. Он и предсказатель судеб, он же раскроет вам тайны далекого прошлого, он же запросто поговорит с духом кого угодно, хоть с духом коровы или вашей давно почившей собаки. А главное — он раздает советы. Вот за советами-то и едут к нему репортеры. Советы — бесплатно, и часто — оригинально, с пением, прыжками, плевками, пуканьем (пардон) и далее по теме.

Народ глядит на эти мерзости спокойно, народ приучен воспринимать их как неотъемлемую часть национальной культуры. А кто поглупее, тот верит почти каждому слову шамана (если он достаточно знаменит, конечно).

Казалось бы, Римско-Католическая Церковь, на девяносто процентов контролирующая религию Эквадора, просто обязана бороться с шаманством и вообще лесным язычеством. Но не тут-то было. Официальное святейшество в Латинской Америке тише воды, ниже травы. Очевидно, отцы боятся, что при малейшем неосторожном движении им тут же начнут бросать в лицо напоминания о кровавом испанском мессианстве, сводившемся, как известно, к примитивному истреблению всех попадавшихся на глаза индейцев. И хотя прошли столетия, но обида — ее тень — все еще остается. И святые отцы вынуждены закрывать глаза на шаманство, а кто почестнее, тот все же противодействует, но не прямыми, а весьма окольными путями.

Мало того, католицизм и сам страдает языческой хворью. Достаточно поглядеть на шествия с Пречистой Девой, чтобы понять это.

Я пошел смотреть. Все равно в такие дни никакого бизнеса быть не может, народ занят иными делами.

С трудом добравшись до Ратушной площади, я вливаюсь в толпу, или, точнее, толпа накрывает меня шумной потной волной, но, к счастью, эта же волна нечаянно выносит меня в партер, в первые ряды. И как раз кстати.

Несколько юношей в белых кружевных накидках несут на плечах покачивающиеся носилки, заваленные парчой и цветами. На возвышении в центре крепко стоит метровая деревянная кукла, изображающая молодую женщину. Пропорции тела этой женщины таковы, что вряд ли она смогла бы прожить хоть минуту, будь она из плоти и крови. Что ж, искусство не обязано слепо влачиться за природой. Кукла разодета в немыслимые накидки с золотым шитьем и украшена огромной, как арбуз, короной. Все блестит и сияет, стеклянные «бриллианты» и фарфоровые «жемчуга» стреляют острыми лучами.

Но главное действующее лицо шествия — не кукла, а толпа. Я смотрю на лица, и, признаюсь, мне становится страшно. Плотной монолитной массой меня окружают фанаты, готовые на все (абсолютно на все) ради этой деревянной куклы. Почти все они плачут, бормочут и выкрикивают всякий бессвязный вздор — расширенные зрачки, налитые кровью белки, иногда — пена в углах ртов. Они молят куклу. Нет для них никакой Девы Марии, плевать им на истинную Деву Марию! Они верят, что вот это неуклюже обработанное ореховое полено и есть Дева Мария. Они верят искренне и потому страшно, сатанински, греховно.

Впрочем, выбравшись из толпы и отдышавшись, успокоившись, я понял, что зря сгущаю краски. Нет, это не сатанизм. Скажи кто-нибудь в этой толпе: «Слава Сатане!» — его разорвали бы на мелкие куски, не сомневаюсь. Их вера — не сатанинская, но и не христианская. С моей европейской позиции — это чистой воды язычество, идолопоклонство, а если и сатанизм, то неосознанный, ненаправленный, нечаянный, это несомненный грех, но всего лишь грех ребенка, не знающего о том, что он грешит. Поэтому я скажу так: суеверия эквадорцев столь же глубоки, сколь не опасны.

Эквадор — не Центральная Африка, здесь все по-доброму. Любовь к деревянным куклам? Ну что ж, я ведь тоже, когда мне было четыре года, любил тряпичного медведя Гришу, но разве в нем сидел Сатана? Ничего подобного. Уже в пять лет я твердо знал, что, кроме вонючих опилок, в медвежьей голове нет ничего, даже мозгов.

Возвращаясь домой пешком, размышляя о философских материях, я настолько удалился от реальности, что почти попал под машину. Почти — это значит, что меня все-таки сбили, но не сильно. Я свалился на обочину и немного вывихнул ногу, растянул сухожилие. Вина была моя, не отрицаю, и, слава богу, полиции рядом не оказалось. Водитель белого «шевроле», сероглазый серобородый старик, напугался до икоты, но я встал и, как мог, успокоил его. Он порывался отвезти меня в госпиталь. Какой еще госпиталь? Ерунда, мне бы лучше щетку — брюки почистить. Вы не поверите — щетка нашлась. Не совсем одежная, но чистая. Приведя себя в порядок и кое-как отделавшись от старика, я захромал дальше, но метров через сто остановился — нога распухла, идти невозможно. Пришлось взять такси, а дома, чтобы не выглядеть идиотом, я свалил вину на привычку китийцев игнорировать правила проезда перекрестков. Отчасти так оно и было. Меня никак не сбили бы, если б старик ехал по всем правилам. По этим правилам старика вообще бы там не было, он проехал бы в другом ряду.

В Кито не любят сигнал поворота. Доходит до смешного — водители тяжелых грузовиков вытягивают из окна левую руку и показывают поворот по-мотоциклистски. А чаще всего никто вообще ничего не показывает. Все просто сворачивают, когда хотят и куда хотят, без подготовки и без предупреждения, к ужасу едущих позади и к удивлению едущих навстречу. Вот так, из крайнего левого ряда какой-нибудь таксист вдруг выворачивает в правый переулок, даже не коснувшись переключателя поворотов.

Сначала мы были несколько шокированы и ожидали, что подобные вольности на дорогах неизбежно должны приводить к массовым авариям. Но нет, аварии в Кито — большая редкость. Оказалось, что все попросту привыкли к тому, что каждый водитель волен ехать туда, куда пожелает, не обращая внимания на другие машины. Почему так? От незнания правил? Глупости, все они знают. Это из гордости. Мол, не желаю отчитываться перед другими, как хочу, так и езжу, мое дело!

Китийский водитель считает унизительным предупреждать о своих намерениях. Даже в сложных дорожных ситуациях сигналы поворота никогда не используются. Рука? Да, рукой показывать допустимо. Потому что взмахи рукой — это как бы приказы, которые водитель посылает окружающим водителям. Я, мол, приказываю вам притормозить, мое, мол, величество желает поворачивать. И машут. Но очень редко. А скромная мигающая лампочка — это не приказ, это просьба, а значит, унижение.

Вот такие здесь встречаются странности. Так что, очутившись в Кито, будьте предельно осторожны на перекрестках. Это не шутка, это совершенно серьезно.

Все эти месяцы мы оторваны от мира, от европейских новостей и от наших друзей. Конечно, я написал несколько писем и уже получил ответы, и снова написал, но почта — это так медленно! Нужен Интернет. Нужен он и для работы — теперь мне можно «качать» шэавэрные игры и программы и предлагать их клиентам.

Волею судеб лучший в Кито (с моей точки зрения) Интернет провайдер «Экванет» оказался буквально в двухстах шагах от моего локаля. На улице Объединенных Наций легко найти большой черный куб Тихоокеанского банка. Напротив него, дверь в дверь, в узком восьмиэтажном и тоже черном доме располагается офис «Экванет». Как-то Маша принесла их уличную рекламку, флаер. Сорок девять долларов за неограниченное месячное подключение, цифровая линия, гарантированная скорость тридцать один и два. После прежних сумасшедших московских цен сорок девять «зеленых» показались мне сущей мелочью, дармовщиной.

Я иду в «Экванет». Прихожу и говорю, что, мол, желаю подключиться. Заполняю какой-то формуляр, и тут выясняется, что наличную оплату они не берут ни в какой форме, ни в какой валюте. Только через счет. У меня, конечно, счет имеется, даже два — один на компанию, второй личный. В банке «Дэ Продусьон», или, как его здесь называют, «Продубанко». Кстати сказать, прекрасный банк, лучший из всех, что я когда-либо видел. Например, начисление процентов по вкладу производится ежедневно, снять или положить любую сумму в любой валюте можно в течение пяти, максимум десяти минут. И вообще, в банке, в его северном отделении на Амазонас и Объединенных Наций, всегда уютно, тихо, прохладно — придешь, и уходить не хочется.

Но в «Экванете» говорят, что мои счета как бы накопительные и для некоторых межбанковских расчетов непригодны. Однако есть будто бы в Кито один банк, накопительные счета которого как-то хитро обрабатываются и расчеты по ним все же возможны. Это «Банко дэ Прогресо», на той же Амазонас, всего триста метров от «Продубанко». Так как документы и деньги у меня с собой, я выбегаю из «Экванета» с обещанием вскоре вернуться и спешу в «Прогресо».

Оба мои счета были открыты адвокатом. Как это делается, я не имел ни малейшего понятия, не приходилось до тех пор самому обзаводиться банковскими книжицами. Но надо же когда-то начинать.

В «Банко дэ Прогресо» толпа, хвостатая очередь, ряды касс, человек десять охранников в залихватской десантной форме. Всюду мрамор, скользко, беготня, шум. Нет, неуютно. Но что делать. Наконец я нахожу окошко открытия новых счетов, даже три окошка. Очередь есть, но, как ни странно, движется быстро. А пока она движется, в трех экземплярах заполняю заявление. Но заявление пересыпано множеством непонятных мне вопросов, так что три четверти остается незаполненным.

Вот я у окошка.

— Буэнос диас, сеньор! Вы хотели бы открыть счет?

— Да, сеньора… э-э… сеньорита… вот… как-то…

— Документы, пожалуйста.

Подаю.

— А заявления?

Тоже подаю. Она вздыхает: мол, какой нынче тупой клиент пошел, простого заявления и то заполнить не умеет.

— Не умею, — честно сознаюсь я.

— Так, буэно. — Сеньорита привычно включает хорошо натренированное терпение. — Вот здесь пишите место рождения.

— Москва, Россия. Пойдет? — Я нагло вру, но какое им дело?

— Хорошо. Работа. Менеджер? Буэно. Адрес работы. А, это вы уже написали, буэно. Сколько вы зарабатываете?

Я поднимаю брови: обычно таких вопросов приличным людям не задают.

— Я должна внести это в компьютер, — оправдывается приемщица-учетчица. — Хотя бы приблизительно. К какой категории доходности вы относитесь?

«Уж лучше прибедниться», — резонно думаю я и говорю:

— Четыреста долларов.

— Вот и прекрасно! — У приемщицы как гора с плеч, вместе со мной она радуется моей маленькой зарплате. Очевидно, и сама она сидит в той же категории доходности. — Так и пишите, но лучше в сукрах.

В сукрах числа выходят покрасивее. Так и пишем: полтора миллиона.

— Все?

— Нет, у вас подписи один образец, а нам нужно три.

Беда мне с подписями. Это мой тайный порок — все мои подписи не похожи одна на другую. Как я ни бился когда-то, еще в допаспортную мою юность, но так и не исправил руку. А тут требуют подписать целых три раза. Ну, первые два я еще куда ни шло нацарапал, загогулины вроде бы отдаленно напоминали друг друга, особенно завитушками. Но третья подкачала, рука дернулась и выдала нервные изгибы, график энцефалограммы.

— Нет, это плохо, — качает головой сеньорита. — Попробуйте еще раз.

И заново, все три подписи. Не знаю уж, каким чудом, каким сверхъестественным напряжением ума и духа мне удалось приемлемо расписаться. И вот я выбегаю из «Прогресо» с пахнущей столярным лаком золотистой книжечкой, на книжечке всего сто тысяч сукров, но больше пока и не требуется. Гляжу на часы и глазам своим не верю — прошло каких-то тридцать пять минут с того мгновения, как я выскочил из «Экванета», пообещав вернуться. А еще через пять минут — я снова у них на шестом этаже.

Мягко шлепаю банковскую книжку на стол, они разворачивают ее, вытягивают лица, смотрят на меня вытаращенными глазами. Да, удивил я их. В Кито, как известно, сплошное транкилидад, и на операцию по открытию счета у любого из них ушло бы дней пять. Иначе нельзя — нужно подумать, посоветоваться с родственниками, то да се. Ну, пусть не пять дней, пусть три или даже два. Но сорок минут… Нет, это уже за гранью воображения.

И, как бы заразившись от меня болезнью высоких скоростей, экванетцы оформляют мое подключение к Интернету за считанные минуты. Они тоже хотят удивить меня, еще чуть-чуть, и им бы это удалось, но… Осечка! Техника-то нету, сегодня у него выходной, умаялся бедняга. Придет, если изволит, только завтра, да и то к обеду. А уж успеет ли он подключить меня за оставшееся от обеда время или нет — это пока только Всевышнему известно.

— Позвоните нам завтра после четырех, хорошо? — говорят экванетцы, а сами стыдливо отводят глаза в сторону.

— Ладно уж, позвоню, — отвечаю я и торжествующе выхожу из офиса.

Жаль, очень жаль. Так хотелось поплавать на интернетовских волнах, забросать друзей имейлами, в Россию влезть, наши газеты почитать и вообще поглядеть, что происходит в этом мире. Ну, ничего, терпел три месяца, еще два дня потерплю как-нибудь. Хотя обидно, конечно. Что ж они такие медленные? Подключение же не требует никакой отвертки — внеси нового клиента, его пароль и код доступа, и готово. Вот вам и хваленое транкилидад. Спокойствие и стабильность — вещи замечательные, но даже у таких хороших вещей есть темные стороны. Впрочем, спокойствие, безусловно, дороже.

Итак, я сижу теперь в моем довольно просторном локале с десяти утра до шести вечера, перерыв — полчаса. На деле я, конечно, задерживаюсь до восьми. Как я работаю? Очень просто. Всем зашедшим ко мне я раздаю длинные (четыре страницы мелким шрифтом) списки имеющихся у меня игр и программ. Все стены увешаны рекламами игр, а на огромном столе, метров семь квадратных, аккуратно разложены яркие разноцветные прямоугольнички, каждый размером с дискету HD. На прямоугольничках изображены заставочные кадры игр.

Все строго рассортировано по категориям: здесь приключения, здесь стрелялки, тут леталки, там обучалки, а вот это стратегии. Эти — типа Нинтендо, а те — трехмерные. И так далее. Люди подходят, глазеют, постепенно втягиваются в атмосферу. Если я не очень устал, то подхожу и начинаю рассказывать. Мой испанский за несколько недель развился невероятно. Конечно, пока я знаю мало, но на часовую лекцию о компьютерных играх слов хватает.

Любую игру или программу я тут же, по желанию клиента, демонстрирую со всех сторон на моем компьютере (который, кстати, считается здесь крутым; у большинства клиентов машины послабее). Многие, особенно те, кому за тридцать, наблюдая за демонстрацией игры, осторожно спрашивают:

— Син компромисо?

Это значит, они опасаются, что за просмотр придется платить. Но вскоре эти вопросы уходят в прошлое. Слух обо мне быстро разносится по компьютерному мирку Кито. Все знают теперь, что у меня не только демонстрация бесплатно, но и любого рода консультации, помощь и словом и делом. Ко мне тащат компьютеры, которые не «запускаются», ко мне приходят с жалобами и на «мои», и на «чужие» программы и игрушки:

— Но вале (не идет)!

— Но фунсьона (не действует)!

— Но ланса (не запускается)!

А через несколько минут, разумеется, все вале, все фунсьона, все ланса. Я никогда не стану распространять непроверенную программу. Иное дело, что большинство компьютерных пользователей в Кито дремуче невежественны. Некоторых это злит, они косятся на меня, не доверяют, а поняв, что я действительно легко справляюсь с их «проблемами», откровенно недолюбливают меня. Бог с ними, это не мои клиенты.

Мой клиент любопытен, он вслушивается в каждое мое слово и сыплет на меня вопросы. Мой клиент стремится получить от меня как можно больше информации, и я щедро даю ему ее. Бесплатно? Да, без денег, но не бесплатно. Клиент платит тем, что обязательно возвращается ко мне, пусть через неделю, через месяц, но он приходит вновь и покупает вновь, он несет свои деньги, свои копеечки (не забывайте, у меня ведь очень дешево, только стоимость пустой дискеты плюс услуга копирования, а если клиент пришел со своей дискетой, то еще дешевле), и из этих копеечек складывается мой прожиточный уровень. Средненький, конечно, уровень, но отнюдь не бедный. Впрочем, эти понятия уж слишком относительные.

Интересно ли мне с ними, с клиентами? В общем, да, очень интересно. В основном они наивны, но добры, доверчивы и незлобивы. Ясно, что не бывает стада без черной овцы. Так, один шустрик всунул мне фальшивую двадцатку. Но пострадал он сам, а не я. Потерянная двадцатка — обидная вещь, но не миллион же. Я наклеил ее на стенку среди реклам. А вот шустрик этот, между прочим отчаянный игрок, лишил себя возможности приходить ко мне за новыми играми. Кому стало хуже? Ему, конечно.

Были случаи непонимания. Так, однажды зачастил ко мне интеллигентного вида пацан лет пятнадцати. Все бы хорошо, покупает по нескольку игр сразу, да всякий раз у него почему-то нестандартно отформатированы дискеты. Переформатировать каждую — дополнительное время. Мне не нужны его деньги за форматирование, это все даром, но мне нужны минуты, которые я теряю, — у меня ведь многолюдно, клиенты ждут, поджимают, я нервничаю. И вот на четвертый или на пятый раз я говорю этому пацану, так, не в упрек, как бы с намеком:

— Послушай, а ты сам-то не мог бы форматировать дискеты дома? Ты же понимаешь, что мы теряем время.

И все, больше ничего не сказал. Тогда он улыбнулся, схватил с пола свою сумку, произнес: «Не беспокойтесь» — и ушел. Больше я никогда его не видел — он обиделся.

А я переживал. И не только из-за того, что потерял хорошего клиента. Я все думал, насколько далеки понятия грубости у эквадорца и у русского человека. Не мне вам объяснять, что такое наша исконная сермяжная грубость, наши «куда прешь», наши «каво» и «какого черта». В Москве я был покупателем товаров и услуг, как и вы, дорогой читатель, и на протяжении многих лет пытался вычислить формулу, по которой можно было бы определить потенциальную грубость продавца. Не удалось. При покупке двух слоеных булочек я получал нередко столько же хамства, сколько при покупке телевизора или кожаного пальто. Ни тип товара, ни сумма, которую я выкладываю за него, в Москве не берутся во внимание. Все зависит, видимо, от такого фактора, как «рожа не понравилась», или скорее от того, что у продавца судьба не сложилась. Так или иначе, но слова типа «вернитесь в примерочную кабину и принесите вешалку» я еще очень долго не считал грубостью. Подобная же фраза, произнесенная продавцом где-нибудь в торговом центре Кито, произведет маленький шок, после которого клиент уже никогда ни за какие коврижки не вернется в этот магазин.

Но в целом мое обучение торговле и обслуживанию в пресыщенной капиталистической среде шло вполне успешно. Валентина и Маша часто помогали мне, особенно Валентина. Она нередко просиживала по полдня в локале, старалась освободиться от домашних дел и поспеть к часу пик, к вечеру, когда у меня не то что сесть, но иногда и встать-то негде. Причем половина народу приходит с проблемами, часть — за новинками, а остальные — просто посмотреть и поспрашивать.

Маша тоже быстро схватила испанский и с множественными, но простительными ошибками тараторит у меня за спиной, «работает» с клиентами. Главное — не оставить клиента без внимания. Даже если выстроилась очередь из семи человек, а пришел восьмой, я обязательно нахожу для него хотя бы тридцать секунд, здороваюсь, прошу подождать, даю последний список программ, предлагаю присесть, если есть место. После этого я знаю — он не уйдет, дождется.

И снова на свет божий появляются флаеры. Валентина и Маша размножают их на ксероксе (он за стеной, у владелицы книжного магазина), обрезают великанским резаком и выбегают с ними на перекресток. За пару часов потогонной работы им нередко удается раздать по триста штук флаеров. Уже через неделю поток клиентов заметно подрастает — флаеры начинают работать.

А сегодня ко мне пристает Маша, спрашивает:

— Я раздавала рекламки?

— Раздавала, — подтверждаю я.

— С клиентами разговаривала?

— Разговаривала.

— Ну вот, а теперь мне нужен котенок.

Я как-то уже и позабыл давнее желание Маши. А она, оказывается, помнила, ждала удобного случая. Бизнес у нас вроде бы наладился, быт тоже. С бумажками полный порядок. Так почему бы не завести и котенка?

— Ну ладно, уговорила. Когда пойдем?

— Завтра! В воскресенье!

Зоомагазинов в Кито штук семь или восемь. По крайней мере тех, которые я знаю. И расположены они так неудачно, что без машины никак не выкрутишься. И автобусы не подходят. То так, то эдак намечая маршрут, мы с Машей все же вынуждены остановиться на полупешем варианте: едем на «Крайний Север» и оттуда бодро шагаем в южную сторону, петляя и переходя с Амазонас на Агосто, с Агосто на Америку, с Америки возвращаясь аж на Шестое декабря и далее в том же темпе.

Наверное, что-то случилось в природе, какой-то кошачий недород. Невозможно в это поверить, но нигде котят не было. Щенки? Море! Хомячки? Тучные стада хомячков! Рыбки, птички, черепашки и даже тритончики. Да что там тритончики! В одном магазине нам предложили мышей, серых кругленьких мышей чистокровной сельско-городской породы. Но мы отказались. Мы сказали, что мыши — это очень мило, но нам позарез нужно что-нибудь наоборот. А этого «наоборот» как раз и не было.

Маша скисала на ходу, я терял силы и терпение. Мой единственный выходной после кошмарно трудной недели прямо на глазах превращался в каторжный марафонский забег. Ни остановки в кафе, ни краткие «прыжки» на случайных автобусах, ничто не могло улучшить нашего незавидного положения. Только хорошее пиво — вот что давало надежду на спасение, пиво «Белый медведь», старая нерушимая любовь, которую я пронес из Малайзии через Польшу до благословенного дня, когда оно наконец-то впервые появилось в Москве и далее везде, вплоть до Эквадора, где баночные и бутылочные медведи всех цветов, естественно, бродят стаями.

— Маша, — говорю я, несколько оживший после очередной холодненькой баночки, — зачем пробираться от магазина к магазину? Давай поедем сразу к последнему. Так часто бывает: ищешь что-то, какую-то фразу, перероешь трехтомник, тысяча двести страниц, а фраза на последнем листе. Поехали в «Эль Рэкрэо»!

«Эль Рэкрэо» — это новый торговый центр, большой и шикарный, но на самом отдаленном юге. Нужно сесть на тролль, устроиться поудобнее и ехать, ехать, ехать. Очень долго ехать. Сначала через оставшийся север, потом через туристическую зону, потом въехать в историческую часть, дальше — мимо автовокзала, где попадаешь в неизвестно какой район, но старый и некрасивый. Правда, еще дальше картина постепенно выравнивается, и так она выравнивается до самой конечной станции, именно станции, а не остановки. Конечные станции троллей — это целые вокзалы, с кафетериями, храмоподобными прозрачными навесами, огромными телевизорами, креслами и прочими удобствами. И вот этот самый Южный вокзал троллей и есть «Эль Рэкрэо». А напротив него — одноименный торговый центр. В этом центре, на первом этаже, устроился симпатичный собаче-кошачий магазин.

Мы поехали и приехали, но магазин оказался исключительно собачий: целый выводок баснословно дорогих далматинцев визжал и вилял крысиными хвостиками. А кошек не было.

Трудно измерить грусть и печаль, трудно вычислить силу падения рухнувших надежд. Маша была разбита и подавлена. Все ждало котенка: уговорен папа, уговорена мама, уговорены хозяева квартиры, есть деньги и даже (даже!) заранее куплены корзинка и перинка — предполагаемый домик для усатого малыша. Но малыша нигде не найти.

Мы молча сидим в тролле, едем домой. Я уже сказал, конечно, Маше, что на следующей неделе котенок разыщется обязательно, но что слова? Да, словами горю не поможешь.

Не знаю, что заставило нас выйти из тролля на пересечении с улицей Объединенных Наций. Мне почему-то очень захотелось зайти в хозяйственный магазин (гигантский хозтоварный рай), что в «Ки Сэнтро». А Маше было все равно. Мы не спешили, собственно. По пути посетили Кей-эф-си, плотно перекусили цыпленком в сухарях, посидели, поговорили ни о чем и только тогда отправились в «Ки Сэнтро». И вдруг я вспомнил:

— Маша! — кричу я. — В этом «Ки Сэнтро» ведь тоже есть зоомагазин!

И мы почти бежим. Откуда только берутся силы?! Но самое смешное, что зоомагазинов там сразу два. Первый, который побольше, — абсолютно псовое царство. Там продают только высокопородистые экземпляры с королевско-герцогскими родословными. Даже самый маленький заморыш в этом отделе и тот тянет на пятьсот долларов. А которые почище — далеко за тысячу. В рассрочку, конечно. Великий принцип банковского кредита распространяется и на живых тварей.

Мы пробегаем мимо. Аллея, поворот, фонтан, еще аллея, поворот, и… Я мгновенно понял, что кот там есть. У витрины стояла кучка пацанов, пацаны смеялись. Мы подлетели — ура! — за стеклом, в свете ярких лампочек, полосатый (сибирский) котенок величиной с кулачок гонялся за своим хвостиком. Каждый неловкий кульбит мальчишки встречали восторженным смехом.

— Иди, иди! — подталкиваю я Машу. — Спроси, сколько он стоит. Вдруг тоже пятьсот долларов.

Маша ныряет в дверь и тут же выныривает. Но где уныние, где печали? Улыбка до кончиков ушей!

— Девятнадцать! Девятнадцать тысяч сукров!

«Невероятно, — думаю я. — Такой замечательный котенок, и всего за четыре доллара. Да он тут съел уже на все восемь!»

— Прекрасно. Вот тебе двадцать тысяч, иди и бери. А я тут постою. Это же твой котенок, вот ты и должна купить его сама. Подойди и скажи: «Кьеро эль гатито» (хочу котенка).

Маша снова ныряет. И снова выныривает, но как-то нерешительно.

— Это не «эль», — говорит она. — Это «элья».

— Элья? Кошка? Не может быть!

— Да! И поэтому ее никто не покупает. Все хотят гатито, а это гатита.

— Слушай, — я отвожу Машу в сторонку, — нам же еще и лучше. Кошки умнее и спокойнее и не бродяжничают. Чистоплотные… и вообще. А кроме того, мы же с тобой обошли все магазины. Значит, это судьба, понимаешь? Бери ее! Иди и забирай свою гатиту.

Маша только этого и ждала. Убегает в магазин. А мальчишки все смеются — котенок как заводной вертится и скачет по клетке. Но вот продавщица открывает дверцу и вытаскивает кошечку. Мальчишки издают звук недовольства, примерно так: «Ввууу!» И выходит Маша. В руке у нее — белый портфельчик из тонкой фанеры, с дырочками, на портфельчике нарисованы кошки и бабочки (за один такой портфельчик у нас в Москве содрали бы пять «зеленых»). Мальчишки смотрят на Машу и очень ее не любят — она лишила их веселого развлечения. А мы уходим.

Мы идем по тротуару, котенок кричит и царапает фанеру, рвется на свободу, прохожие оборачиваются (некоторые останавливаются и долго смотрят нам вслед). Мы берем такси.

Десять минут — и мы дома, открываем «кошкин дом», котенок стрелой вылетает наружу и без остановки залетает под диван.

— Что это вы принесли? Я и разглядеть не успела. — Валентина пожимает плечами.

Вот так у нас появилась Пуша, наша любимая сибирско-эквадорская Пуша, Пушинка, Пушка, а иногда просто Пуш. И нас стало уже четверо.

А между прочим, на носу уже Новый год. Странно встречать этот праздник в тропиках, хотя бы и в горных — снега нет. Я уже знаю, что такое тропическая новогодняя ночь, как-то получил это удовольствие в Сингапуре. Но там другое, там морозы и не требовались. Город просто утопал в елках, в украшениях, в Санта-Клаусах. Искусственный снег был навален где только возможно, в три слоя, всюду, тысяча тонн. Атмосфера сингапурского Нового года была правильная, новогодняя, разве что с привкусом Китая, но тут уж ничего не поделаешь.

В Кито, конечно, тоже кое-где украсили елки, все рекламы покрылись снежинками, краснощекие Деды Морозы смотрели на нас со всех витрин, но чего-то не хватало. Только что отшумевшее Рождество, казалось, унесло у города все силы, хотя на Рождество ничего особенного не происходило — мир, покой и транкилидад.

Но одну штуковину китийцы все же приготовили, неожиданную и весьма впечатляющую.

В Латинской Америке есть обычай — сжигать под Новый год всех, кто вам не нравится. Чтобы не видеть их в году наступающем. Допустим, вы недовольны министром экономики — нет проблем: вытащите его на улицу часов эдак в семь вечера тридцать первого декабря, достаньте газовую зажигалку и палите. Вскоре он хорошенько разгорится и задымит, и на душе у вас станет намного легче. Сожгите также и соседа, почему бы нет? И директора банка, который отказался выдать вам кредит в счет ваших пяти невыплаченных долгов. Но проще и милее всего жечь, конечно, господина президента. Да это и дешевле — массовый товар, большой спрос…

Сорри? Нет, что вы! Разумеется, речь идет о куклах. Большие тряпичные куклы, уродливые, карикатурные, с опилками внутри, но зато тяжелые, как живые прототипы, в натуральную величину и очень вонючие. Это — самое главное. Чем более противен вам человек, чью куклу вы предаете огню, тем больше от него должно быть вони. Гарь и смрад в данном случае — прямые доказательства, что символически сжигаемая персона действительно, мягко выражаясь, поганая и жалеть ее не стоит.

В Кито — целые базарчики, торгующие уже готовыми куклами. На первом месте по количеству копий, естественно, господин президент, далее — вниз по рангу весь кабинет, а также лидеры некоторых партий. Есть и просто знаменитости, не всегда политические, найдутся и иностранцы, тот же Клинтон, например. Сжечь куклу Клинтона — это, я думаю, доставит удовольствие не только в Кито, но и в Нью-Йорке.

Бросается в глаза, что все куклы выраженно карикатурны, похожи на своих героев только при некоторой работе воображения. Иногда трудно разобраться, кого изображают некоторые чучела. Надписей нет, мол, догадайся сам.

Хорошо понятна причина такой осторожности. Конечно, обычай этот древний, языческий, а теперь — не более чем шутка, но кто знает, какие среди элиты могут обнаружиться головотяпы? Вдруг возьмет и потянет в суд за оскорбление, осквернение и тому подобное. И приходится изготовителям намеренно искажать лики «родных» властителей. Поди-ка придерись теперь! Анатомическое сходство есть? Нету. Ну, и шагайте, господа судебные исполнители, дальше. А народ — он не всегда такой уж и дурак, как некоторым кажется, народ, он знает, кого жгут, безошибочно определяет, по запаху.

Да, вот как раз с запахами большая проблема. Дыму полный город. Не желают китийцы тащить с собой в новый год всяких проходимцев. Хотя, конечно, сами же их и выбирали, демократическим, разумеется, путем. Выбирали, да передумали. Снять и переизбрать — дело сложное, а вот сжечь, отвести душу — это легко. И жгут, жгут, сладостно вдыхают мерзкие ароматы гнилых смердящих тряпок: гори огнем весь этот мусор!

Мы не жжем кукол, мы вышли посмотреть, откуда столько дыма и вони, и, разобравшись, в чем дело, просто смотрим на обугливающихся президентов и спикеров и в общем-то сочувствуем не им, а поджигателям. Потому что нельзя же в самом деле сочувствовать вонючим, набитым опилками куклам…

Русские в Эквадоре. Я уже упоминал русских проституток, которых видел на улице в первый же месяц после приезда. Но, конечно, проникновение московитов по планете отнюдь не ограничивается проститутками.

В Кито русских хотя и не много, но условно их можно разделить на три категории: резиденты, «долговременные» дельцы и «краткосрочные» — опять же дельцы или туристы. Тех, кто получил длительные или постоянные визы, по словам одного работника нашего посольства, примерно семьсот человек. Негусто, но уже напоминает маленькую колонию. Однако настоящей этнической колонии что-то не получилось. Я слышал о двух попытках всерусского объединения.

Первая попытка — открытие ресторана «Пушкин». Какое-то время в «Пушкине» собиралась русскоязычная публика, но, по словам рассказчика, ничего, кроме обдираловки, там, собственно, не было. Да, щи-пельмени, разумеется, присутствовали. И «Русская» с «Московской» тоже. Но не сложился ток-клуб, не та атмосфера. И как следствие, «Пушкин» разорился и вскоре был переоборудован под местную кафешку.

Вторую попытку создать ассоциацию китийских русских предпринял некий любитель советского кино. Дело в том, что советские фильмы, как известно, пишутся на видео в стандарте СЕКАМ ди-кей. А Южная Америка, как и Северная, — исключительно территория американского ПАЛ (кроме Бразилии, конечно; там всегда что-нибудь не как у соседей). И вот один из наших обзавелся транскодером и переписывал присылаемые ему из Москвы фильмы в большом количестве. Появился стабильный спрос, народ стал собираться в офисе транскодировщика. Вполне возможно, что на этой почве мог зародиться и русский клуб, так уже бывало. Искусство объединяет людей, это неоспоримый факт. Но транскодировщик, как водится, обнаглел и постепенно задрал цену на свои кассеты аж до тридцати долларов. Дело не в деньгах, но просто кому охота лишний раз ходить к грабителю? Ходить перестали, зародыш русского клуба благополучно отдал концы, а сам транскодировщик, естественно, разорился — согласно пословице, по которой жадность фраера губит.

И теперь китийские русские если и объединены, то в маленькие, полусемейные группки. А многие живут в одиночку и вообще не желают входить в контакты с соотечественниками.

«Долговременные» русские — это те, кто не потерял советского гражданства, не имеет статуса постоянного жителя Эквадора и чья виза более чем годовая, но менее чем пятилетняя. Таких тут немало. Они в свою очередь разделяются на три группы: цветочники, бананщики и креветочники. Вероятно, есть и другие микрогруппы, но уж слишком они микро, не видно их и не слышно.

Цветочники либо имеют собственные или кооперативные теплицы, либо просто перекупают гвоздики и летают на заваленных коробками самолетах. Многие работают парами и тройками, и тогда один или двое летают, а двое других почти постоянно живут в Эквадоре.

Время от времени в Кито организуется цветочная выставка-ярмарка. Вот там вы можете увидеть практически всех русских цветочников. Как правило, это люди основательные, зажиточные. Но есть и мелкий бизнес. Насколько я знаю, десятка коробок с гвоздикой достаточно, чтобы с головой окупить все затраты на эквадорскую поездку и поиметь тепленькую прибыль. Местных цветоводов по долинам — видимо-невидимо. Если поехать в район Флореста, подняться на гребень холма и с ошеломительной высоты поглядеть на огромную синеватую долину, то и без бинокля можно увидеть множество блестящих квадратиков — тепличных хозяйств. Практически все они — цветочные. Ну а с биноклем вы обнаружите, что кроме ферм есть внизу еще и домашние теплички, производящие в общей сложности тоже немало сотен тонн гвоздик, тюльпанов, калл и прочей изящной растительности.

Что касается бананщиков, то это бизнес крупных и тяжелых компаний и корпораций. Тащить через Атлантический океан полтонны бананов не будет ни один сумасшедший. Сотню тонн — другое дело. А лучше тысячу. Эквадор производит ежегодно такое количество бананов, что их кожурой можно было бы застелить почти всю его территорию. Бананэро — уважаемая профессия, всячески поддерживаемая любым эквадорским правительством, вне зависимости от политической ориентации. И конечно же любой иностранец, приехавший по банановому делу, опекается и уважается ничуть не меньше.

Если говорить о ценах, то я не очень ошибусь, если скажу, что при оптовой (многотоннажной) закупке бананов каждый их килограмм обойдется покупателю как минимум в десять раз дешевле, чем москвичу, который купит этот килограмм ровно через три недели у метро «Новослободская». Иначе говоря, дорогой читатель, если у вас как-то случайно завалялись тысяч двести долларов, то почему бы вам не проветриться с ними в Эквадор и не подрастить их до миллиона?

Впрочем, это шутка. Хотя Эквадор действительно ломится от бананов и на первый взгляд не знает, как от них избавиться, на самом же деле каждый банан заранее «приписан» к тому или иному оптовику. Конкурировать с корпорациями — себе дороже.

А теперь два слова о креветочниках. Креветка, известно, продукт не дешевый. И потому, в конечном итоге, прибыльный. Если, конечно, дело поставлено верно. Наши люди ставят это дело неплохо. В основном креветочники обитают на севере страны, на тихоокеанском побережье. Креветку там выращивают как огурцы, только не в теплицах, а в бетонных бассейнах, заполненных морской водой. Труд в бассейнах грязен и тяжел, креветка капризна, а технология ее выращивания имеет множество неудобных фаз, связанных с физическими работами. Эти работы выполняют, как правило, батраки. Причем среди батраков вы без труда найдете и наших. Многие из них просто подрабатывают, чтобы открыть такое же дело, то есть арендовать бассейн, запустить своих креветок и уж тогда разжиться. Но не у всех это получается. Батрачество нередко заканчивается эмиграцией в другие страны типа Уругвая, в поисках менее тяжкой работы и несколько больших денег.

Кроме того, на креветочных брегах процветают грабежи и бандитизм. Местные банды без разбору нападают на бассейны и вытаскивают креветок. Вероятно, это звучит смешно: бандит, вместо того чтобы требовать кошелек или шарить по дому в поисках тайного сейфа, засучивает рукава и длинным сачком выгребает розовых трепещущих креветок в грязные ведра. Но с точки зрения фермеров, ничего смешного в этом нет. За креветок могут и зарезать, а уж начистить физиономию — обязательно.

Правда, банд не так уж и много, и часто фермеры отбиваются от них собственными силами (полиция никогда не вмешивается в эти дела и негласно стоит на стороне грабителей по вполне понятным причинам). И как ни странно, но многим креветочникам удается сколотить неплохие состояния.

«Краткосрочные» русские дельцы в Эквадоре — это либо цветочники, либо даже бананщики, но не имеющие тесных связей с местными, действующие по принципу пришел — увидел — закупил. А туристы — они и в Африке туристы. Хотя отличить нашего от какого-нибудь голландца можно без труда в течение десяти секунд. Наш обязательно выглядит устало, изношенно (даже если он подшофе и полон веселья), и у нашего туриста всегда скучающе-умные глаза. Но в целом русский турист, в отличие от часто встречаемых в литературе штампов, тактичен, вежлив, тих и вообще джентльмен. Те же, например, американцы держат себя куда более шумно и развязно.

…В один прекрасный день в моем локале появились два парня лет шестнадцати — семнадцати. Один рыжеватый, с веснушками, длинноносый, другой темный, худосочный, с маленькими острыми глазами. Оба высокие и не по-туристски одетые.

— Сколько имеете игрушки вы здесь какие? — Если перевести дословно, то веснушчатый спросил примерно так.

Я начал было рассказывать, рекламировать мои программы, как вдруг тот, что потемнее, говорит своему товарищу по-русски (если перевести с его языка на приемлемый):

— Да фиг у него это есть, блин!

Я удивился, но тут же ответил:

— Почему же нет, у меня много чего есть, блин!

Теперь удивились они, но не больше, чем на секунду. Мы разговорились. Оказалось, что парни приехали с родителями, оба из Питера, принципиальные эмигранты, хотя пока что обходятся трехмесячными (туристическими) визами. Но Эквадор им нравится, и возвращаться они не намерены.

— Мой отец ищет какое-нибудь маленькое кафе, хочет купить готовый бизнес, — рассказывал веснушчатый, которого звали Женя. — А мать затормозилась в России, у нее проблемки с документами. Но скоро приедет.

— И моя мать еще сидит в Петербурге, нашу вторую квартиру никак не продаст, — сказал темноволосый, которого звали Николай.

— А вы давно в Кито? — спросил Женя.

Я рассказал о моем житье-бытье. Не все, конечно, но достаточно.

— О, тогда мы к вам как к консультанту будем заходить. Мы тут еще ничего не знаем.

Из рассказа парней я понял, что их родители — сектанты, секта называется вроде бы «протестантская», но не берусь утверждать, в детали я не вдавался. В секте якобы человек двадцать русских, так что парни и их родители приехали не совсем на пустое место, им немного помогли с дешевым жильем и тому подобным. Но секта бедна, и на серьезную материальную поддержку рассчитывать не приходится. Правда, Женя тут же устроился бесплатно (за счет секты) в частную школу, где посещает только два урока в день — испанский язык и испанскую же литературу. А Николай — свободный студент, шатается без дела, пока друг корпит за партой.

Я показал свой бизнес, и они сказали, что им и в голову бы не пришло, что на шэавэа можно жить.

— В Москве или Питере за шэавэрную игру не дадут и копейки.

Это так, не спорю. Но Кито — далеко не Москва, Эквадор — не Россия. Компьютеры здесь только начинают свое победное шествие. Здесь, как и в большинстве стран мира, никогда не было периода самодельных персоналок, домотканых мониторов, сляпанных из телевизора «Электрон», неведомы здесь и домашний взлом программ, и совмещение несовместимых цифровых компонентов.

Компьютер в Москве сумел пройти все этапы эволюции и потому был привычен и ясен для многих тысяч людей. В Кито компьютеры привезли из Штатов, и сразу из таких фирм, как IBM и «Compaq», и сразу по цене маленького автомобиля. Поэтому основные компьютерщики в Кито — это, например, работники компаний, купивших готовенькие машины. Такие компьютерщики абсолютно неграмотны (в компьютерном смысле) и не имеют представления не только о программировании, но и о том, что же там шумит внутри корпуса. Есть и профессионалы, получившие соответствующую подготовку опять-таки в Штатах. Но таких людей очень немного.

Иными словами, в отличие от России, здесь почти полностью отсутствует классическое любительство, здесь нет и не может быть бедных, но увлеченных компьютером энтузиастов. Отсюда проистекает огромная разница в подходах к программам и самим компьютерам. Так или иначе, но парни были правы — жить в Москве на шэавэрных программках и игрушках было бы совершенно немыслимо.

Мой ассортимент игр вызывал у них улыбку.

— Что, неужели «Дум-1» все еще кто-то покупает? И даже не полную версию?

— Не только покупают, но и нарадоваться не могут. Здесь почти никто и не слышал про «Дум». И про «Дьюка Нукема», и про «Дюну-2». Здесь любят «Марио», потому что в него легко играть. Ну, еще «Лотос».

— Какой «Лотос»?

— А вот, смотрите.

Я запустил старую примитивную автомобильную игру. Парни, как увидели, едва не свалились со стульев.

— В это они играют?! Не может быть!

— Еще как может. Ко мне приходят и хвалятся, что у них тоже есть куча игр. Я спрашиваю каких. Да вот, отвечают, «Мины», «Солитер» и еще что-то.

— Из комплекта «Windows»!

— Да, представь себе, эти штуки из комплекта «Windows» здесь тоже считаются играми.

— Ну и болваны! — возмущается Николай.

— Вовсе нет. Просто у них никогда не было нормального программного рынка.

— А пиратского? Неужели у них не ходят пиратские софты? — удивляется Женя.

— Как не ходить? Ходят понемножку. Но в основном старое, морально давно прокисшее. Все равно они ко мне забегают.

— У вас же шэавэа, зачем им?

— Поиграть, конечно. Ты не представляешь, как они играют. До предела! Даже если игра скучная, даже если противно и тупо — не важно: пройдут все уровни и наберут максимум очков. Они же упрямые! А шэавэа? Ну и что, что шэавэа? Если играть все подряд, то и шэавэа тоже можно погонять, тем более что почти даром.

— Да, цены у них тут бешеные, — соглашается Николай. — Мы смотрели в одном месте, все раза в три дороже, чем у нас.

— Не в три, — поправляет Женя. — Но очень дорого.

Появляются клиенты, Женя и Николай уступают им места у компьютера, отходят в сторону и внимательно наблюдают, как я работаю. Мы еще не наговорились, я не успел спросить даже, как там в России, что с политикой и вообще, цены, инфляция, настроения, но клиенты будто сговорились, валят валом, как пассажиры с прибывшего корабля. Женя и Николай простояли минут двадцать.

— Нам пора, — сказал наконец Женя. — Мы к вам завтра зайдем, если вы не против.

— Конечно, заходите! Лучше с утра. По вечерам у меня всегда вот так. — Я показал глазами на толпу.

Они ушли.

А назавтра явились уже втроем, с Жениным отцом, которого тоже звали Женя. Правда, Николай называл его дядя Жека. Этот Жека — высокий, русый, жилистый, лет сорока пяти, разговаривал громко, размахивая руками, но в то же время лицо было как-то ненормально спокойно, будто он знал что-то, что не известно никому. Он считал себя глубоко верующим человеком. Мне все равно, хотя я и не понимаю смысла в сектантстве.

— У нас там хороший молельный дом, — рассказывал он. — Светлый, высокий. Акустика тоже неплохая. Пастор выступает без микрофона.

— А на каком языке он проповедует?

— На английском, конечно. — Жека удивился: мол, разве бывают пасторы, говорящие на других языках? Хотя сам он по-английски говорил плохо, в рамках каких-то курсов, которые посещал от его же секты еще в Питере. — Приходи к нам, послушаешь. У нас собираются хорошие люди. — Он произнес это тихо, невыразительно.

В то время я был занят — делал рекламку на новую игру, но и без того я знал — не приду. Нечего мне делать у сектантов. Я как-то привык в одиночку, точнее, с семьей. Нас трое (простите, с Пушей уже четверо), и пять лет назад было трое, и десять лет назад, и я думаю, что и через двадцать лет, наверное, тоже будет трое. Не знаю почему, но мне так кажется.

Разговор с Жекой не клеился. Осталось тайной, что заставило этого человека, имевшего питерскую прописку, недурную работу, нормальную квартиру, уехать так далеко от России. По его же словам, никто особенно не преследовал его секту, потому что называют они себя «протестантами» и в бумагах причисляют свою организацию к одной из ветвей английской церкви, то есть как бы официалы, а вовсе не секта. Да и не показался мне Жека особенно религиозным.

В общем, мы, конечно, тепло и как добрые знакомые попрощались, но я поймал себя на том, что очень хочу, чтобы ни Жека, ни эти парни больше ко мне в локаль не заходили. Со временем так оно и получилось: появлялись они все реже, пока через несколько недель не заявили, что не устраивает их Эквадор по многим параметрам и что нужно, мол, перебираться в Аргентину.

— Незаконно? — спросил я.

— Сначала виза на две недели, — равнодушно ответил Жека. — А там, наверное, устроюсь таксистом. Деньги есть, по справке можно сделать рабочую визу на год или два. Устроимся как-нибудь.

В конце концов они так и сделали, уехали в Аргентину. На автобусе. Оказывается, существует такой супермаршрут Кито — Буэнос-Айрес. Вообразите, целых четверо суток, и день и ночь, карабкается маленький автобус по высокогорным серпантинам, ныряет в джунгли, а после снова взбирается на Анды, и так до умопомрачения. Четверо суток, сто часов! Когда я узнал об этом, то спросил:

— Разве не лучше долететь самолетом? Это же кошмар — так долго трястись на узком сиденье!

— Самолетом вчетверо дороже.

— Да вы съедите в дороге всю эту разницу в цене!

Жека пожал плечами:

— А куда нам спешить? Жена еще не прилетела, встретимся с ней в Аргентине. А пока ее нет, будем устраиваться. У нас много времени.

— И там тоже с помощью… э-э… церкви? — Я не сказал «секты», зачем обижать человека?

— Конечно! — Жека оживился. — Там наших много!

И они уехали. «Скатертью дорога», — подумал я. Сам не могу понять, почему они мне так не понравились. Неприятные люди, и все. Хотя ни внешне, ни словами никакого зла вроде бы никому не делают.

Но за те недели, что они провели в Кито перед отъездом, приключилась с ними одна забавная история. Не могу удержаться, чтобы не рассказать.

В секте они познакомились с неким господином Повольцевым Геннадием Сергеевичем. Этот Повольцев, пенсионного возраста мужичок, — настоящий рабовладелец. В провинции Эсмеральдас, что в самом северном углу Эквадора, где живут преимущественно негры, потомки кофейных рабов, этот мужичок развил бурную деятельность, в результате которой стал полным владельцем дюжины креветочных ферм. Правда, уже давно Повольцев переселился в столицу, оставив «на месте» менеджеров, точнее, учетчика и нескольких надсмотрщиков, которые исполняли роль сторожей, охранников и бичевателей. Бичевать (не кнутом, так долларом) было кого. На фермы нанималось человек сорок — пятьдесят стороннего люда. Батраки, а проще говоря, рабы. И вот этот самый Повольцев предложил Жеке и его компании поработать у него.

— Сначала поработайте. Больших денег не обещаю, — говорил Повольцев обычные для вербовщика слова, — но позже без тысячи баксов в месяц оставаться не будешь.

Тысяча «зелени» — солидная зарплата для Эквадора (и не только для Эквадора, конечно). Тем более их трое — значит, уже три тысячи. Объединившись в бригаду, можно сделать и на все четыре. Короче говоря, размечтались. А заразившись бесплотными мечтами, снялись с места и поехали в этот Эсмеральдас.

Дальше произошло вот что. Сразу же по приезде выяснилось, что «сначала поработайте» означает расчистку и ремонт трех полуразрушенных бассейнов. Работа истинно каторжная, малярийная, сдохнуть на ней (в прямом смысле) в условиях огненных тропиков и гниющего ила ничего не стоит. А кроме того, слово «позже» никак не совмещалось с обещанием получать тысячу баксов. Рабам платили вдвое, а то и втрое меньше. И далеко не каждый месяц, а лишь в путину, в те несколько недель ада, когда над бассейнами, кипящими креветкой, нельзя и глаз сомкнуть, как над инсультным больным.

Короче говоря, все оказалось ложью и наглой дезинформацией. Но пока Жека и парни еще не подписали контракта, хозяин и его холуи-менеджеры относились к ним ласково, разместили, правда, не в отеле, а в бунгало на одной из ферм. Со спартанским, но все же комфортом. Мол, осмотритесь, подумайте и так далее. И те думали.

Как на грех, по Эсмеральдас в те дни прокатывал мутными волнами месячник борьбы с преступностью (такие месячники — отнюдь не советское изобретение, и не эквадорское). И налетела на креветчиков орава проверяющих.

«Шухер!» — завопили креветчики, но было поздно. Проверяющие — негритянская полиция, мордовороты все как на подбор, рожи лоснятся, будто начищенные ботинки, — не долго думая, пересажали всех в тюрьму. Без суда и следствия, согласно устоявшимся в этой провинции традициям.

Жека и парни с ужасом в глазах повествовали мне об их заключении.

— Тюрьма — никакая не тюрьма, бетонный сарай, — рассказывал Жека. — Нас втолкнули в конуру, там по щиколотки вонючей воды, а в углу сидят два негра. На следующий день перевели в общую камеру — сесть негде! Одни негры! Человек тридцать!

— Били? — спрашиваю.

— Нет, не били, но есть не давали.

— Как не давали?

— Да просто не давали, и все. Им приносят кастрюли, они садятся вокруг них и жрут. А мы стоим и смотрим. И так два дня. Спали по очереди.

— Почему?

— Сторожили друг друга. Негры все время шепчутся о чем-то. От них можно ожидать чего угодно.

Я думаю, что в конце концов это «что угодно» обязательно бы произошло в эсмеральдийской тюрьме. Но к великому счастью Жеки, его сына и Николая, месячник кончился на четвертый день после их задержания. Им, конечно, потрепали нервы. Один официал, например, заявил, что все паспорта у них ненастоящие, и уже собирался отослать документы на экспертизу. Это означало бы, что Жеку и компанию вернули бы в камеру как ожидающих решения, а ожидать пришлось бы минимум недели три. Но, видимо, полицейские изрядно подустали за время месячника, так что незадачливых русских невольников просто вытолкнули за ворота, в шею. Разумеется, без сукра денег. Но зато живых и даже с документами.

— Вам крупно повезло, — говорю я.

— Господь проявил великую милость, — ответил богобоязненный Жека, но не перекрестился (кстати, нательного креста на нем тоже нет, сам сказал).

После отсидки с неграми убеждение, что нужно ехать в Аргентину, окрепло в моих знакомых до состояния бетона. Я так и не увидел отца Николая, но знал, что и он, хотя и не сидевший в Эсмеральдас, без колебаний согласился ехать. Никакого кафе или другого бизнеса он так и не купил, и вскоре четверо авантюристов отчалили от китийского автовокзала. Больше никакой информации от них я не получил. Предполагаю, что и Аргентина им тоже не понравилась. Я не очень удивлюсь, если когда-нибудь, гуляя по Невскому, встречу Жеку, Николая или Женю. По моим расчетам, они вернутся через несколько лет. Впрочем, Петербург может оказаться им уже не по зубам. Ну, да бог с ними. Продолжим об Эквадоре.

А в Эквадоре начались очередные национальные празднества. На этот раз их присоединили к выходным и получился микроотпуск в четыре дня плюс несколько часов. Четыре дня без бизнеса, без дохода, без дела. Одни затраты.

Неожиданно мне в голову пришла идея, и я поспешил поделиться ею с домашними.

— Послушайте! Мы же давно хотели посмотреть побережье, курорты. Давайте поедем на океан!

Честно говоря, Валентину пришлось долго уговаривать. Но «купил» я ее на ту мысль, что нам не помешало бы прозондировать какой-нибудь зажиточный курорт на предмет его компьютеризации. Кто знает, быть может, мы могли бы успешно торговать там компьютерным железом, программами, сервисом, обучением, всем чем угодно в компьютерной области. Быть может, там у нас вообще не будет конкурентов и весь рынок окажется в наших руках.

Валентина любит исключительно столичные города, это понятно, однако если речь идет о заработках, причем неплохих, то какое-то время можно перебиться и в провинции. Итак, решено, мы поедем и посмотрим. Наш выбор невелик — Манта и Бахия-де-Каракас. Выбираем Манту, потому что это ближе к Гаякилу, где как раз было бы удобно покупать компьютерные комплектующие. Завтра — в дорогу. Кошку оставляем хозяйке. Сборы? Какие могут быть сборы? Пара кофточек, пара рубашек, и все!

Собирались до трех ночи. Едва не передумали ехать вообще. Но наутро встали неожиданно бодренькие и помчались на автовокзал.

Автовокзал в Кито… Эквадор — не богатая, но очень автомобилизированная страна, пара машинок на семью — норма. Все, кто обитает в Кито, от его центра до самых оконечных северных границ, считают своим долгом иметь легковушку. На юге машин меньше, но лишь по сравнению с севером.

Приобрести хороший автомобиль в Эквадоре легко, это отнюдь не привилегия зажиточных граждан. Достаточно иметь стабильную работу и небольшую сумму для «входа» (для начального взноса, который здесь называют «энтрада», то есть «вход»), и все, вы уже автовладелец. Водительская карточка тоже не великая проблема. В результате население оказывается поставленным на частные колеса. Отсюда некоторое пренебрежение к автовокзалу — междугородними автобусами обычно пользуются люди с достатком ниже среднего, а чаще — просто бедняки.

Поэтому автовокзал давно не ремонтируется и не слишком уж хорошо содержится. И сами автобусы преимущественно маленькие, кругленькие, мест на двадцать пять, не больше. Но рынок есть рынок, без выбора в капитализме нельзя, и если уж вам захотелось попутешествовать на автобусе, но ваши финансы не столь ограничены — пожалуйста, пользуйтесь услугами маленьких частных вокзальчиков, таких, например, какой вы найдете на улице Королевы Виктории. Там и автобусы огромные, и цены на билеты в пять раз выше. Зато в пути вас угостят напитками и будут забавлять видеофильмами, и воздух очищен и кондиционирован.

Но мы приехали на «вокзал для всех», так сказать, народный вокзал (о частных мы пока не знаем) и носимся из угла в угол в поисках автобуса на Манту. Здесь нет никаких табло или расписаний и даже нету справочных. Есть только кассы, великое множество окошечек, и каждое окошечко обслуживает исключительно свою автобусную компанию, а компаний этих — как лягушек в амазонском болоте. У каждой компании — свои расценки, свои расписания и вообще свои законы.

Однако даже в такой путанице я вскоре обнаруживаю следы порядка: дело в том, что автобусы, уходящие на север страны, отчаливают от северного угла вокзала, автобусы южные, как вы уже догадались, — от южного угла, а которые к побережью — толпятся ближе к центру. Город Манта расположен на юге, в стороне Перу, но в то же время на побережье. И мантийские автобусы паркуются на автовокзале соответственно — у центра здания, но поближе к южному крылу.

До Манты километров четыреста, за билет просят шесть долларов.

— Что-то дешево, — сомневаюсь я. — Какой-нибудь крестьянский автобус подадут, колымагу.

— Разве это дешево? — жадничает Валентина. — Шесть долларов — тридцать килограммов бананов! Ничего себе, дешево!

Ладно, берем билеты. У нас пара сумок: одна, что побольше, — для меня, вторая, маленькая, — у Валентины, да еще крошечный рюкзачок у Маши, но он не в счет — она с ним не расстается и потерять его невозможно. Я хотел было сдать свою сумку в багаж, но не тут-то было. Когда автобус подошел на загрузку (круглорылое, приземистое чудо бразильской техники), выяснилось, что все багажные места, как в брюхе автобуса, так и на крыше, закупил какой-то торговец тряпками, автобус забит картонными коробками с надписью «Канадиан джинс». Видимо, такие перевозки — дело привычное. Никто из пассажиров не удивился, все вошли и принялись молча втискивать сумки и чемоданы во все щели и пространственные емкости салона. Как ни странно, минуты через три-четыре пассажиры устроились не без комфорта и успокоились.

Подошло время отправления, но автобус простоял еще десять минут — ждали водителя-сменщика. Он опаздывал. А когда шофер наконец приехал, я поразился его молодости и, честно говоря, начал уже жалеть, что затеял эту поездку. Нашему водителю на вид было лет семнадцать, мальчишка-метис, и на лице написано — шалопай. Смеется, доволен жизнью, доволен автобусом, доволен своим мягким скрипучим креслом — всем на свете доволен.

И вот мы тронулись. Долго петляли по Кито, то и дело останавливаясь и подбирая народ. Оказывается, вокзал — далеко не единственное место посадки. Многие люди вообще никогда на вокзал не ходят, они «голосуют» на нескольких всем известных перекрестках — небрежно приподнимают руки, и автобусы послушно притормаживают. Такие «дополнительные» пассажиры платят чуть меньше официальной цены билетов, но все эти деньги идут, разумеется, водителю, мимо кассы. Хотя вряд ли только одному водителю — о «левых» деньгах знают буквально все, кто хоть раз прикасался к междугородному автобусу.

Целый час мы выбираемся из города. Его южная часть в несколько раз больше северной. К тому же множество поселочков плотно срослись со столицей и тянутся без конца и края. И самое удивительное — мы лезем вверх. Правда, недолго. Автобус выскакивает на прямую и широкую автостраду, в конце которой, как я теперь знаю, начинается спуск в великие долины Ла-Коста.

Нужно отдать должное эквадорским дорогам — в сравнении с российскими они идеальны. Нет ни трещин, ни выбоин, ни гармошек. Автобус плывет, скользит как по маслу, без надрыва, без вибраций, ровно и неестественно.

В Кито я узнал, что такое ремонт дороги и что такое асфальт. Ремонт — это когда срывают не только собственно асфальт, но и песочно-галечную «подушку» и перестилают все заново, с нуля. Асфальт по-китийски — это сорок сантиметров первоклассного асфальтобетона, уложенного на метр засыпки. Такая дорога служит без проблем тридцать лет, после чего ее снова полностью перестилают. Если разделить затраты на тридцать, то они минимальны, а удобства для водителей и пассажиров, наоборот, максимальны. Но и это не предел. В странах побогаче, в Малайзии например, асфальт, соответственно, потолще — не сорок, а уже шестьдесят сантиметров. На такой асфальт можно сажать самолеты средней тоннажности.

В капиталистических странах асфальтовый закон прост, как сам асфальт: чем реже ты ремонтируешь дорогу, тем больше ты на ней зарабатываешь. Ибо зарабатываешь ты либо тем, что сдаешь свою дорогу в исключительную аренду государству, либо тем, что берешь деньги с водителей. А ремонт, естественно, зачисляется в непроизводительные убытки владельца дороги. В России, как известно, все наоборот. В России дороги государственные. Это значит, что чем хуже они сделаны, чем отвратительнее их ремонтируют, чем чаще они выходят из строя, тем выгоднее, тем больше денег отгребают ремонтники. И потому все без исключения дорожные фирмы и организации России кровно заинтересованы в ужасных дорогах. И не прав был классик: плохие российские дороги — вовсе не национальная беда, а испокон века запланированный, неиссякаемый источник огромного дохода для отнюдь не дураков…

Автобус мчит по трассе, а мы наивно подсчитываем время в пути. Я говорю:

— С такой скоростью можно добраться до Манты часов за пять. Даже за четыре с половиной.

— Тогда почему они говорят, что приедем вечером, к семи?

— Ну, наверное, стоянки длинные, обеды и прочее.

Отчасти я прав, обед, конечно, не минуешь, но это лишь отчасти. Восемь часов пути на четыреста километров при скорости на трассе до ста двадцати километров в час — это уравнение приводится к равенству не одним лишь обедом. Главный коэффициент замедления в ней — спуск. Коротенькое словечко, которое в данном случае синонимично таким понятиям, как кошмар, ужас или лучше «прощай, мама».

Лишь только мы съехали с автострады и повернули на серпантин, нас сразу же поглотило плотное море тумана. Стало пасмурно, почти темно, и пошел мелкий дождь, отчего туман не развеялся, вопреки нашим российским приметам. Начался аттракцион «Слепые повороты».

Наш водитель явно спешил, он не очень-то притормаживал и не желал плестись в хвосте колонны тяжелых грузовиков. Помигав светом, он вырывался из ряда, надрывая воющий дизель, и высовывался на встречную полосу, где дальше сорока шагов вообще ничего не видно — туман. Но мне как раз хватало этих сорока шагов, чтобы разглядеть пропасти. Заполненные белым колыхающимся молоком, провалы и ущелья казались конечно же бездонными. Временами туман лопался на куски, и тогда сквозь прозрачные дыры в плывущих под нами облаках я видел, что не так уж я далек от истины. Километровые щели для обыкновенного человека — настоящая бездонность.

Автобус между тем ревел, скулил, летел от поворота к повороту, виляя задом, как расшалившийся слоненок. А мы в его утробе немели от ожидания неминуемой, как нам казалось, гибели. Нет, это не трусость, это просто уверенность, что погибаем, что конец неотвратим и близок. А тут еще какой-то индеец подсел к пацану-водителю и давай трепаться. Пацан смеялся на весь салон, то и дело бросал руль, чтобы размахивать руками, жестами помогая выражению своих радостных чувств. Я даже не смог разобрать, над чем они там смеются.

Маша и Валентина вцепились руками в подлокотники, чтобы на поворотах не сползать с сидений. Центробежная сила таскала нас туда-сюда, и до моего сознания никак не доходил тот физический закон, согласно которому наш автобус удерживается на полоске мокрого асфальта.

Пассажиры в основном были спокойны или делали вид, что им на все плевать. Правда, нашлась одна истеричка: толстая девица лет двадцати, хватаясь за все, за что только можно ухватиться, поползла между креслами к водителю и заявила протест против такого стиля езды, попросив остановиться хотя бы на три минуты. Пацан оглядел ее удивленно (при этом мы едва не врезались в лесовоз) и решительно отказал, мотивируя тем, что через тридцать километров — первая остановка, там ты, мол, и прогуляешься, жирная дура. Нет, последние два слова он не произнес, но я уверен, что именно так он и подумал. Толстой девице не осталось ничего другого, как ползти обратно.

Между прочим, в хвосте нашего маленького автобусика имелся туалет. Дверца, разумеется, на замке. Ключ? Ключ потерялся, и вообще все поломано. Именно так ответил пацан-водила на просьбу одной мамаши — ее малыш захотел, видите ли, сделать пи-пи. Короче, пацан взял на себя роль не просто водителя, но и короля, царя автобусного пространства, властителя наших душ и тел. И мы, признавая его превосходство, учились терпению: кто терпел пи-пи, кто страдал от укачивания, кому-то страшно ломило уши от перепада высот, а кое-кто (это мы) старался удержаться на предательски уползающих сиденьях и не смотреть в окно.

Скажу сразу: три с половиной часа бесконечного серпантина не имели для нас никаких последствий, если не считать легкого нервного срыва. Автобус ни разу не занесло, мы никого не сбили и не поцарапали ни один борт. Бог миловал.

Спустившись в долину, мы свернули с маршрута и вскоре оказались на большой пыльной стоянке, заполненной автобусами всех мастей, и, кажется, не только эквадорскими. Рядом со стоянкой был устроен фруктовый базар, а за базаром — большая столовая. Не кафе, а именно столовая, в строгом советском стиле, с алюминиевыми столами, с красными ободранными стульями из трубок и обрывков дерматина.

Мы побродили вдоль прилавков и нашли, что блюда там как на подбор тяжелые, совсем не дорожные. Всюду жирные куски свинины. Есть не хотелось, спуск с Великих Анд надолго отбил аппетит. Разве что мандарины? За полдоллара мы купили два килограмма краснокорых мандаринов, кроме того, Маша набрала кучу дешевых чилийских жвачек, на всякий случай мы захватили бутылку пепси и пошли на прогулку, разбрасывая мандариновые корки во все стороны.

И тут мы увидели чудо перемещения объектов: к столовой подъехал дед на большом трехколесном велосипеде, у которого вместо руля — железный столик, а на столике закреплена ручная машинка для натирки льда. Древнее приспособление, позволяющее изготавливать ледяное мороженое. Я взглянул на деда и остолбенел: я видел этого дедушку в Сингапуре, на пляже Пазир-Рис, с этим же самым велосипедом, с таким же мутным куском льда, зажатым в машинке, с этими же баночками разноцветных сиропов.

— Стоп! — воскликнул я, выходя из остолбенения. — А колокольчик-то где?

Действительно, пазиррисовский дедуля звенел колокольчиком на весь пляж, созывая любителей охладиться сладким ледком. А у эквадорского деда колокольчика не было.

«Не он», — подумал я и успокоился. Наваждение исчезло. Что же до Маши и Валентины, то они не обратили на мороженщика никакого внимания. Их интересовало только одно — скоро ли поедем дальше.

Не скоро. Еще минут двадцать продолжались путевые закуски, а когда все уже собрались, нашего шофера позвали водители из других автобусов. И мы просидели без малого четверть часа, наблюдая за веселой беседой королей баранки и диктаторов пневматических дверей. И только после этого мы наконец-то продолжили наш изнурительный путь на юг.

Впрочем, после прогулки мы чувствовали себя достаточно сносно. Пепси, а в особенности мандарины, обогатили нас аскорбиновой кислотой, и к нам вернулось наше обыкновенное состояние перманентного любопытства. Я сделал несколько снимков прямо сквозь окно — банановые плантации. Я видел их и раньше, но такие двухпудовые золотистые грозди, как на этих хилых на вид пальмочках, — только в кино.

Дорога шла по высокой насыпи (в долине часты разливы множества рек, одна из самых больших низинных провинций в Эквадоре так и называется — Реки), а справа и слева — сплошное сельское хозяйство. В отличие от Колумбии, коровы здесь не в чести. Больше как-то предпочитаются те же бананы и рис. Болотного вида рисовые чеки — это пейзаж на многие часы езды.

Было несколько остановок, некоторые долгие, томительные, но чаще двухминутные. Проехали мы через еврейский городок, очень забавный: индейские евреи — уникальная экзотика. Но, кроме их мудрых ликов и не первой свежести черных одежд, других впечатлений мы почти не получили — слишком быстро проехали. А больше ничего особенного до самой Манты, собственно, и не произошло.

В Манте автовокзал и вокзалом-то назвать нельзя. Так, длинный дом с парой касс и несколько стоянок автобусов. Вокруг грязновато и бедновато. Но экскурсии и осмотр достопримечательностей мы решили оставить на завтра. Вечерело, и первым делом требовалось найти подходящий ночлег. В Манте отелей, хостелей и постоялых дворов раз в пять больше, чем требуется. Мы вышли на улицу, показавшуюся нам центральной или вроде того, и обнаружили, что чуть ли не каждый третий дом — гостиница. Я зашел в первую попавшуюся — за трехместный номер запросили двадцать долларов.

— С ума сошли, — спокойно сказала Валентина. — Мы в Кито жили за двадцать пять.

— Да уж, — согласился я. — Хоть и недорого, но провинция все-таки, могли бы и сбавить немного.

И вот так, сквалыжнически рассуждая о дороговизне, мы перешли улицу и удостоили своим посещением еще пару отелей. А потом еще парочку. И еще один. Диапазон цен был от тридцати пяти долларов (это шик-отель с коврами и люстрами) до восьми (это грозящий обрушиться дом с мокрыми полами и скользкими стенами). Мы выбрали за пятнадцать. Нет, вовсе мы не помешаны на экономии, время от времени мы выбрасываем на ветер столько денег, что хватило бы на… на о-го-го что хватило бы! Но как-то неохота переплачивать.

За пятнадцать мы получили вполне удобоваримый номерок с тремя кроватками и необходимой мелочью, причем на последнем этаже, куда нас по практически отвесной лесенке отвела портье.

— Здесь хороший вид, — сказала портье (она сама себя так назвала — «портие»).

Но над городом висела смоляная ночь, так что оценить местные виды не было никакой возможности.

Устроившись, мы спустились в кафе и плотно поужинали. От усталости, сладкой жирной ухи и пива меня потянуло ко сну. Моих тоже. Мы с трудом вскарабкались в номер, покачиваясь и постанывая, разделись, повалились в постели и рухнули в глубины сновидений. Как я и предполагал, до самого утра мне снились мокрые асфальтовые повороты и наш автобус, летящий в пропасть, а в конце полета — удар, и мою голову отрывает куском обшивки, кровь, огонь и так далее.

Утром я проснулся первым, взглянул в зеркало и обомлел — весь я, с головы до пят, был усыпан красными точками, как при сильно запущенной кори. Комары! Да, я их слышал сквозь сон, но не мог предположить, что их много!

Самое обидное, комариное племя кушало только меня. Ни у Маши, ни у Валентины — ни единого укуса. Они как увидели меня, так и покатились со смеху.

— Как леопард! — хохотала Маша.

Но в этом эпизоде я нашел и положительные черты. А именно: почему комары кусали одного меня? Потому, очевидно, что я им понравился больше других, значит, моя кровь вкуснее. Комары, может быть, и дураки, но губа-то ни у кого не дура.

— Глупости, — сказала Валентина. — Комары, которые тебя ели, все самки, ты же знаешь. Их притянул твой запах мужика, вот и весь секрет.

Но я остался при своем мнении — пусть я искусан, но все же моя кровь вкуснее. Кстати, мантинские комары разительно отличаются от московских — следы укусов полностью сошли за несколько часов, да и чесотки тоже не было никакой. Однако гостиницу следовало поменять. Ну ее к лешему, такую экономию. Так мы и поступили, выписались, перешли улицу и заняли номер за двадцать пять, с ковриками и, как показалось, без комариков.

— За две ночи в среднем получается по двадцать, — подсчитала Валентина. — Не так уж и дорого.

Мы гуляем по Манте. Первые же пятнадцать минут полностью проясняют обстановку — в Манте компьютерной каши не сваришь. Этот город, немножко курортный и немножко портовый, благодаря хорошей бухте, и немножко рыбачий — просто благодаря Тихому океану. В центре Манты нашелся магазинчик, торгующий всякой всячиной, но с компьютерным отделом. Одного взгляда на отдел было достаточно, чтобы определить уровень компьютеризации этого города. Биолог сказал бы о нем, что он находится в ранней стадии эмбрионального развития.

— Бизнеса тут не будет, — говорю я.

Валентина и Маша молчат, они и без меня это видят.

— Ничего, зато мы страну посмотрели, — попытался я как-то оправдать неудачную поездку.

Но не только страну мы посмотрели. Нас ожидали еще две маленькие радости. Первая — это мантинские рыбные кафе. С виду кафе как кафе, предлагаются все те же дезаюно и алмуэрзо, но только рыбные. А рыба — прямо с сети, свежайшая, чистейшая, отборнейшая. И готовить ее здесь умеют, столетия рыбачьей жизни выработали особую кухню, в основе испанскую, но на океанический манер. Блюда показались нам удивительно вкусными и какими-то особенно здоровыми. Я подумал, что если бы пожить на таком питании с месяц, то вполне можно помолодеть на год-другой и заодно избавиться от всех несмертельных болезней. Да и соленый, пропитанный бромом и морской капустой ветер наполнял наши легкие оздоровительным духом. Одна беда — солнце. Жжет удивительно едко, пробивает мою плотную белую рубашку, как прозрачное стекло. Наши лица сразу же покраснели, и я забеспокоился, не облезут ли носы.

Манта сплошь и целиком состоит из старинных зданий. Впечатление такое, будто я в историческом центре Кито, вокруг та же самая испаноподражающая архитектура, но только улицы длиннее, прямее, уходят до горизонта. И нет холмов — плоско, как на жаровне.

Мы обратили внимание на характер местных жителей, который легче всего выразить словом «спокойствие». Не транкилидад, а обыкновенное, уверенное и глубоко консервативное спокойствие. Люди не прочь поговорить и о политике, но для них она где-то там, на другой планете. Каждый мантинец тайно убежден, что никакие столичные потрясения, если таковые случатся, до Манты дойти не смогут. Во-первых, слишком далеко (что вы, ужасно далеко — четыреста километров!), а во-вторых, уклад жизни территории Ла-Коста перемалывал и не такие камни, превращая их в мелкую, никому не причиняющую беспокойства щебенку.

Честно скажу, в глубине души я немного позавидовал мантинцам. И в ту минуту, наверное, согласился бы переехать из Кито, даже несмотря на весьма слабые перспективы компьютерного дела. Но чуть позже я присмотрелся повнимательнее и увидел, что местные жители этнически все как один половинчатые метисы. Очень трудно встретить здесь чистого индейца или «светлого» метиса. Такая этническая ситуация в Латинской Америке не просто подозрительна, она говорит о многом.

Прежде всего о том, что общество здесь прочно и очень давно устоялось, оно выработало свою особую национальность, у которой обязательно есть и свои неписаные законы, часто очень сложные и малопонятные, но всегда строгие. И чужак, будь он белым, будь он черным, каким угодно, вряд ли когда-либо станет своим. Возможно, ему не будут мешать, но и помогать тоже не будут. Вокруг чужака в таких местах создается невидимая, но в то же время непроницаемая оболочка отчуждения.

Это, конечно, отнюдь не уникальное эквадорское явление. Например, на севере России я отчетливо наблюдал то же самое, и даже в более грубой, неприкрытой форме. С такой же картиной столкнулся и в Польше. И сделал вывод — живи только в интернациональных городах. Приезжайте и посмотрите вокруг: если вы видите разноцветных и даже разноязыких прохожих, одинаково хорошо одетых и одинаково свободно себя ведущих, если в кафе и в ресторанах за столиками рядом сидят опять же разноцветные люди — смело оставайтесь и живите в этом городе, в нем и для вас найдется место. Но если «темный» всегда с иголочки, а «светлый» — в потертых босоножках (или наоборот), или если в зеркально-мраморный ресторан заходят, например, только мужчины в меховых шапках, а в обшарпанную забегаловку — только мужики в холщовых кепках, или если, услышав речь на одном языке, люди, говорящие на другом языке, спешно стараются скрыться в тени, или вы заметите хоть что-нибудь в этом роде — бегите оттуда и никогда не возвращайтесь.

В Манте никакого открытого давления, а тем более «апартеида», разумеется, нет и в помине, но тем не менее ощущение чужеродности приезжий человек испытывает достаточно остро.

Нагулявшись и нажарившись на солнце до степени средней печености, объевшись океанскими деликатесами и насмотревшись на старинную архитектуру, мы вернулись в отель и уже не выходили из него до самого вечера. И только когда я высунулся в окно и мне показалось, что ночной воздух будто бы тянет морской прохладой, я уговорил Машу пойти прогуляться. Валентина, как и предполагалось, мое предложение решительно отвергла, зарылась под одеяло и притворилась, что засыпает.

Но на улице стояла духота, ветер лениво ползал где-то над крышами, а от накаленного за день асфальта исходил нефтяной жар. Побродив по плохо освещенным переулкам и купив у случайного, возвращавшегося с базара торговца дюжину яблок, мы вернулись в номер и развлекались яблоками и какой-то довоенной испанской комедией на одиннадцатом канале.

Рано утром я проснулся, разбуженный новой идеей, быстро оделся, сбежал вниз и заранее, чтобы не задерживаться, выписался из отеля. Выскочил на уже успевшую накалиться утренним солнцем улицу и поспешил к автовокзалу. Автобусов на Кито было много, отходили примерно по два или три каждый час. Я взял три билета на шестнадцать с минутами и пошел назад. Когда вернулся, мои еще спали, но я осторожно и вместе с тем настойчиво принялся будить их. Минут через тридцать они вынуждены были одеться. И тогда я изложил свой простой, но гениальный план: вещи оставить внизу у администратора, позавтракать и пойти на пляж, где арендовать пляжный бусс — фанерно-тряпичный домик, которых там множество (о них нам рассказали в одном кафе). В таком буссе можно смело оставлять одежду и даже ценности — владельцы буссов строго следят за порядком. Еще бы, бусс их кормит, портить себе репутацию буссовладельцы никому не позволят.

Пляжей в Манте несколько, но мы пошли на ближайший, в черте города, совсем недалеко и от центра, и от автовокзала. Был отлив, песок оголился, вода отдала земле лишнюю сотню метров береговой полосы. Слева, в трех километрах, виднелись цеха рыбного завода, справа — только берег, слегка изогнутая песчаная дуга. Облачно. С океана, без порывов, как из аэродинамической трубы, несся предштормовой ветер, гнал двухметровые волны. Купающихся было немало. Правда, в основном они предпочитали плескаться у самого берега, по пояс. Но кто-то далеко заплыл на надувном матрасе.

Мне не нравится цвет воды, грязная какая-то. И песок на ощупь будто бы с илом, не шуршит. Но отступать нельзя — сам же предложил искупаться. Недалеко от воды, на возвышении — длинный ряд пестрых палаток и домиков. Это и есть буссы. Я подошел к тетушке, дремлющей на парусиновом стуле.

— Сколько?

— Ох! — вздрогнула тетушка. — Десять. Дьез миль. Десять тысяч.

— В час?

— Нет, вообще десять тысяч.

Понятно. Свободная аренда. Хочешь, возьми бусс и посиди в нем четверть часа, отдохни от жары, погляди на море. А хочешь, торчи в нем до ночи. Все равно десять тысяч, удобно, спокойно, нет нужды смотреть на часы.

И вот я влетаю в волны, за мной — Маша. А Валентина, естественно, отказывается, ходит по песочку, не переодевшись.

— Представляешь, мы почти год не купались в море, — сказал я Маше.

Она не слышит меня, плывет, пускает пузыри. Все никак не научится хорошо плавать. Высокая волна неожиданно появляется откуда-то ниоткуда и топит Машу, та вскакивает, фыркает, как жеребенок, и объявляет, что проглотила пол-литра противной воды. Я отплываю метров на сорок, погружаюсь, долго опускаюсь, но дна не достаю. Вокруг — мутная, зеленоватая чернота и тонкий звон работающего двигателя. Выныриваю — до горизонта ни одного судна (шторма боятся?). Но кто же тогда звенит? Наверное, сам океан.

Маша сказала, что волны тащат ее в глубину. Сначала я этого не заметил, но, вертикально остановившись на глубине «по шею», почувствовал — точно, тащат, да еще как! Тут показалась Маша, она боролась с притяжением океана, пока успешно. На всякий случай я взял ее за руку и оттащил на мелкое место.

За этой сценкой наблюдает смотритель пляжа, принесла его нелегкая. Он с повязкой, долго стоит неподвижно, но вскоре не выдерживает и начинает что-то громко кричать и махать руками. Смотрит на меня. Я показываю пальцем на свою грудь, кручу головой, мол, меня, что ли, зовешь? Кивает — тебя, мол. Что ж, разберемся.

Я выхожу на берег.

— Господин, — сдержанно начинает смотритель, — господин, это опасно.

— Что опасно?

Он качает головой, будто в печали.

— Здесь легко утонуть, здесь в прошлом году утонули два ребенка. Вы смотрите за вашим ребенком внимательно. Дети легко тонут.

Я оглядываюсь на Машу, она плавает на мели.

— Хорошо. Спасибо за предупреждение. Мы не утонем, не беспокойтесь.

— Очень легко утонуть.

— Хорошо, я понял, спасибо.

Возвращаюсь в воду.

— Чего ему надо? — спрашивает Маша.

— Ничего, просто говорит, что ты слишком быстро плаваешь, пугаешь народ.

Смеется. Ныряет. Ей кажется, что она нырнула очень глубоко, но я шлепаю ее по одному месту пониже спины.

Между тем волны все растут. На их гребнях кипит пена, небо сереет и опускается. И вдруг появляется альбатрос. Он рядом с нами, пролетает в десяти шагах, но мы ему неинтересны, он на охоте. Я никогда не видел такой охоты и не представлял, что такое бывает: альбатрос ставит крылья под острым двойным углом, как фантастический самолет из будущего, и парит над гребнями кипящих волн. Он прекрасно знает нрав волны, он ни на сантиметр не отпускает ее, скользит, сохраняя не более чем двухдюймовый зазор между своей грудью и взрывающейся пеной. И смотрит во все глаза вниз, в воду. Солнце просвечивает живые зеленые стены насквозь. Шррах! Альбатрос неожиданно ударяет крыльями по воде, отскакивает от нее и взмывает в небо. Но я успел увидеть: в его клюве бешено бьется зеркальная рыбка.

Не успели мы оглянуться, как над волнами заскользили два других альбатроса, а потом еще один, и еще два. Целая стая. И никто из них не остался без улова. Это было замечательное представление, но только мы трое были его зрителями — мантинцам давно наскучили цирковые трюки альбатросов.

До отправления автобуса еще четыре часа. Нет, всего четыре часа, так мало! И тогда я решил провести это время с толком. Я вошел в воду и взбесился, я прыгал на волны и под волны, я взбирался на серые холмы и с гиком скатывался в серые пропасти, и брызги фонтаном летели от меня во все стороны. К этому занятию с удовольствием подключилась Маша — брызг, прыжков и криков стало в полтора раза больше. И тут не усидели местные. Они тоже начали, то один, то другой, прыгать на волны, нырять, подбрасывать друг друга, как я Машу, фонтанировать брызгами и кричать. Это сумасшествие продолжалось не меньше часа, пока я не устал. Впрочем, местные были еще полны сил, и, когда я выходил на песок отлежаться, десятка два купальщиков прыгали на волны. Валентина сказала:

— Ты научил их, что нужно делать с морем.

— Да? Ты думаешь?

— Конечно, сам посмотри. Они сидели у воды и кисли, не знали, чем заняться. А теперь они от счастья орут как сумасшедшие.

Не знаю, пошла ли моя «наука» на пользу мантинцам, но, когда вы будете в Манте на центральном пляже и увидите купальщиков, самозабвенно прыгающих на высокие волны, знайте — в этом есть и моя заслуга.

После пляжа мы снова на автовокзале. Дальше ничего уже не могло случиться и не случилось. Разве что я едва не отстал от автобуса — побежал за напитками, понадеявшись на объявление по радио, которого в Манте отродясь не бывало, и на расписание, которое в Манте отродясь не соблюдается. Но Валентина подняла визг, автобус притормозил, и я, гремя бутылками, ввалился внутрь. Шофер был невозмутим, как мумия: от этих гринго, мол, всего можно ждать. Дикие, мол, люди.

А уже подъезжая к Кито, мы попали на развлечение иного рода: туман на перевале усилился настолько, что не видно было даже столбиков ограждения. Ночь, морось, сливочный смог, узкая, как ремень, трасса, бездонные пропасти, сотни спешащих грузовиков. И очень несдержанный водитель. Он не пропускал ни одного обгоняющего, а если и пропускал, то крыл его своими «анималями» до тех пор, пока тот не скрывался из виду. И практически постоянно сигналил.

Туман настолько уплотнился, что везти пассажиров было нельзя, это ясно. Однако и водитель, и все мы желали только одного — скорее добраться до Кито. Не ночевать же на уступе скалы, в самом деле? И тогда водила сделал нечто из ряда вон выходящее: он открыл свою дверцу и вылез на ходу, упершись ногой в подножку. И так, левой рукой держась за дверь, правой за руль, высунувшись в туман, вел автобус. Ему было легче разглядеть дорогу не через стекло, а напрямую, в открытой атмосфере. И только встречные грузовики заставляли его вползать в кабину на несколько секунд. Думаю, шофер наш здорово продрог, промок до нитки, но он не сдался, так и простоял на подножке, пока мы не выбрались из облака.

Вернувшись домой, мы первым делом забрали от хозяйки нашу Пушу. Бедная Пуша не узнала нас, распушила хвост и пыталась спрятаться подальше, но Маша достала ее из-под кровати, погладила, успокоила. Потом всю ночь Пуша ходила по нашим спящим телам и нюхала наши носы — мы это или не мы. К утру она убедилась, что это мы, и уснула на шее у Маши — там ее любимое место отдыха.

— Чиклес! Чиклес! — кричат чумазые пацаны, вбегая в мою студию и гремя картонными коробками.

«Чиклес» — это результат совместной предприимчивости одной большой американской компании жвачек, развернувшей в Эквадоре небывалую рекламу, и уличных индейских мальчишек. Правда, американская компания и не подозревает о своих неумытых партнерах, но это уже, как говорится, ее проблемы.

По правде говоря, «чиклес» — далеко не исключение. В среде местных нелегальных торговцев всегда находится какой-нибудь маленький гений, который изобретает относительно новый способ подработать. Так, одно время Кито буквально захлестнула эпидемия пластмассовых монетодержателей. Их предлагали на каждом углу в огромном количестве. Надо отметить, что по крайней мере половина китийских таксистов поддались напору и купили-таки эти никому не нужные держатели. Затем волна схлынула так же внезапно, как и появилась.

Несколько меньшие, но тоже впечатляющие уличные тайфуны, прокатившиеся по всем асфальтовым поверхностям города, были связаны с проволочными вешалками для платьев (не менее полумиллиона таких вешалок нагнули из цветной проволоки южнокитийские умельцы) и с перьевыми метелками для стирания пыли с мебели. Некоторые перекрестки так расцвели этими разноперыми метелками, что издалека толпу продавцов можно было принять за карнавальное шествие.

Нетрудно заметить, что новый «всекитийский» уличный товар появляется с периодичностью в два месяца — первую пару недель бум нарастает, потом три недели держится и три недели спадает до нулевого уровня. А к тому времени готова уже свежая приманка. То какой-нибудь «хитрый» блокнотик, то какие-то неземной формы подставки для посуды, а то и просто домотканые коврики для машин.

Но есть в городе одно странное местечко, перекресток улицы Гаспар-дэ-Вилльяроэль и авеню Ширис, где каждый интересующийся может посетить что-то вроде музея прежних уличных коммерческих бумов. Причем это действующий, торгующий музей. Туда стекаются те самые товары, которые уже прошли все стадии своей судьбы на других перекрестках. Здесь есть и монетодержатели, и метелки, и блокноты, и вешалки всех видов, и даже то, чем торговали, возможно, год или два назад. Человек тридцать торговцев, в основном пацаны, пристают ко всем останавливающимся на светофоре машинам. И в общем-то неплохо торгуют. Расчет строится на том факте, что не все горожане успели приобрести то, что предлагалось во времена ушедших бумов. Такой расчет большей частью вполне оправдывается.

А вечером грянул футбол. «Барселона» встречала и нещадно била какую-то университетскую команду из Квэнки. Сама «Барселона» тоже отнюдь не из Испании, она типичная эквадорианка, и тоже университетская, но в дни футбольных сражений ее полосатые, как морские тельняшки, бело-синие знамена смело вытесняют национальный флаг на всей территории Кито. Главный стадион расположен на севере, это очень неудобно, так как основная масса тифоззи все-таки с юга. Автобусы два часа идут в одном направлении, а поздно ночью — в обратном. Нарушается не только работа транспортной сети, но даже звук и запах города становятся другими. Рев, вопли, надрывные визги труб и горнов, грохот барабанов — все это наполняет ночное небо. Холмы и склоны Пичинчи способствуют усилению акустики — восторги болельщиков хорошо слышны в радиусе не менее десяти километров. А в случае гола — двадцати.

Мне нет сна в такие футбольные ночи. Когда в безумном реве взрывается многотысячная толпа, я всякий раз просыпаюсь и полчаса таращу глаза в темноту. При этом иногда мне вспоминается другая ночь, которую я называю «Всекитийский кастрюльный концерт».

Это случилось через два месяца после выбора нового президента. Крикливая выборная кампания привела к власти чрезвычайно шумного, реактивно энергичного человека. Оказалось, что хороший эквадорский президент обязан уметь не только надрывно орать в микрофон по четыре часа без передышки (в народе живет неколебимая традиция — всякое политическое выступление должно произноситься исключительно криком), но и танцевать как румбу, так и испанские танцы, петь, причем петь красиво, жалостливо и протяжно, играть любительские спектакли и даже участвовать в шаловливых водевилях.

Именно такой президент и был избран, на радость всему простому люду. Но радости почему-то хватило всего на пару месяцев. А потом танцы, как обычно, закончились взлетом цен на нефть и продукты питания. Взлет, правда, по российским масштабам ничтожный, процентов этак шесть или того меньше, но зато покачнулась система гарантированного государственного страхования, а таких дел эквадорский народ терпеть не научен. И начались митинги и прочие знакомые протесты. Обычное дело. Но апогеем всеобщего недовольства явился ночной кастрюльный концерт.

Где-то к полуночи хозяйка нашей квартиры постучала в дверь. Я открыл. На ее пожилом уже лице — наивное детское счастье, будто она только что нашла давно потерянную куклу.

— Пойдемте стучать! — радостно восклицает она.

Тут только я замечаю, что в руках у нее три кастрюльки и половники. Разумеется, я ничего не понял и пожал плечами, не зная, как реагировать на подобные предложения, но хозяйка решила, что я просто не умею стучать, и показала это на деле — принялась греметь половником по днищам кастрюль. Ей и в голову не могло прийти, что мы в России в качестве предмета национальных протестов можем использовать что-либо другое, а не кастрюли («Калашников», например).

Короче говоря, хозяйка, Валентина и я вскоре оказались на крыше, где принялись любоваться превосходным видом ночного города и ждать времени «Ч». Ждали недолго. Хозяйка первая услышала отдаленные позвякивания и закричала:

— Стучите! Стучите!

И вот мы с Валентиной, переглядываясь и едва сдерживая смех, стучим в кастрюли, как какие-нибудь легкосдвинутые в психлечебнице. Но стучит и весь город. Это нужно видеть. То есть слышать. Практически на каждой крыше — толпа народу с кастрюлями. Говорят, стук обычно начинается от площади Санто-Доминго, на которой расположен президентский дворец, а уже оттуда стук разрастается по всему Кито.

Грохот стоял изрядный, что доказывало слабость президентской коалиции и силу народного единства. Ни выстрелов, ни баррикад, ни даже шествий со знаменами. Впрочем, шествия в те дни бывали, и не раз, но в основном шагали школьники. Красиво шагали, под барабанный бой. Однако именно кастрюльный бой предрешил судьбу энергичного президента — вскоре он был отрешен от власти.

И теперь, просыпаясь от грохота литавр, раздающегося над городом во время футбольных дружеских встреч, я нередко прислушиваюсь к шумам на крыше — не звенят ли кастрюли, не свергают ли очередного президента? Этого мне не хотелось бы, честно говоря. Прошлое свержение полностью остановило бизнес на целых две недели.

Кроме шума, лязга и массовых воплей, футбольная ночь (днем здесь играть не любят) пропитывает Кито острым запахом тех самых «ароматных» шашлыков, о которых я рассказывал выше. Крикуны, как известно, теряют много сил и потому часто бегают к мангалам подкрепиться. Шашлыки жарятся в это время повсюду — и вокруг стадиона, и даже на самом стадионе. Работы хватает для всех. Особенно, конечно, много дел у мусорщиков: болельщики не слишком чистоплотны, им не до урн, когда кипят такие страсти. Горы бумажек, флагов и картонных шапок — привычное утреннее украшение стадиона после матча.

Кстати, весь городской бизнес попадает в полную зависимость от исхода футбольной схватки. Если «наши» продули — весь город мрачен и неприветлив. В такой день китийцы на любые вопросы отвечают односложно, ничьих просьб не выполняют и вообще намекают, что, мол, шли бы вы отсюда. Люди, в том числе и вовсе не фанаты футбола, ничего не покупают, да им ничего и не предлагают. Необъявленный государственный траур.

Но уж зато после победы все совсем иначе. С самого рассвета город оглашается гудками автомобилей — то дудят счастливые «победители». Сотни машин надрывают клаксоны. Этого мало: то и дело пролетают по улицам украшенные знаменами грузовички и пикапчики, на некоторых установлены динамики, в них кто-то кричит сквозь румбу непонятно что. Такую агитмашину, естественно, встречают бурей звуковых сигналов. Но чаще фанаты просто выпрастывают знамена команды из окон своих легковушек и размахивают ими, как на параде. Кто-то ритмично свистит в полицейский свисток, некоторые танцуют прямо на тротуаре.

Но главное — в такой день китийцы крайне расточительны и щедры, они покупают все подряд, и даже то, что им совершенно не нужно. По крайней мере, убедить одинокого китийца приобрести третий телевизор можно без труда именно в такой день.

Вероятно, мы тоже слегка заразились праздником, хотя, разумеется, мы такие же фанаты футбола, как и борьбы нанайских мальчиков. Мне нет дела, кто там выиграл, кто проиграл, но настроение города передается и нам, и хочется как-то продлить краткую жизнь этого духа беззаботности. А тут, как по заказу, приехал то ли чилийский, то ли венесуэльский Луна-парк. Решено, завтра выходной, едем в Луна-парк!

Так получилось, что последний раз я был в Луна-парке лет двадцать назад, в Кисловодске. И Луна-парк был чешский. Запомнились чистенькие пестренькие домики, тир, полный игрушек «на приз», до смешного маленькие «американские горки» и лабиринт из прозрачных стеклянных панелей. В какую-то игру я выиграл синий пластмассовый стаканчик — единственный мой выигрыш во всех подобных мероприятиях.

Луна-парк в Кито — нечто абсолютно иное. Он захватил одну из площадей южного города и загромоздил ее огромными стальными конструкциями. Никакой тематической или иной связи между этими конструкциями не было, даже касса у каждого аттракциона своя собственная.

Длинные долгие очереди, толкотня, непроходимые человеческие заторы, один туалет на пять тысяч человек. На все это можно было бы махнуть рукой, тем более что парк не настоящий, временный, но карусели неприятно поразили нас больше всего. Они были старые. То есть изношенные донельзя. Их даже не пытались обновить, хотя бы подкрасив. Я смотрел на неистово вращающиеся колеса, рамы, диски и думал, что от веселья до реанимации здесь один шаг.

— Начнем с чего-нибудь попроще, — сказал я, имея в виду более медленные механизмы.

Но, покатавшись на «медленном», мы убедились, что наши страхи напрасны. Да, карусели не новы, давно не крашены, но конструктивно они сделаны с огромным запасом прочности. Людская масса для большинства из них вообще незаметна. И тогда мы пересели на «быстрые», например, в шестиколесную вращалку, которая швыряла нас с Машей так резко, что мы прикусывали языки, но фальшиво улыбались ожидающей нас внизу Валентине — чтобы она не запретила Маше следующее катание.

Самая большая толпа собралась у трясущегося круга. К нему простаивали по часу, лишь бы потрястись. Принцип аттракциона прост: подвешенный на пружинах семиметровый диск со скамейками раскачивался во все стороны эксцентрически закрепленным валом, и разместившаяся на скамьях (а кто и на полу) публика сначала медленно, а потом все быстрее вибрировала, амплитуда вибраций росла, и уже через минуту многие слетали со скамеек и валились друг на друга. Вскоре на диске образовывалась каша, где чьи ноги, где чьи руки — невозможно понять. А крику! Будто их режут свиными ножиками. Один орет от страха, другой едва жив от смеха. Вдруг все останавливается, и слабо держащаяся на ногах группа измятых индивидов сходит вниз под завистливые реплики стоящих в очереди.

Но туда мы не пошли — слишком долго ждать. Зато Маша втянула меня в «Ротор». Да, на его круглых бортах честно написано — психам и сердечникам вход запрещен. Но кто ходит в Луна-парк с медицинскими справками? Я подумал, какой черт сердечник, разве я сердечник или тем более псих? Разве может быть опасной дурацкая детская каруселька? И купил билеты.

В «Роторе» разместилось человек пятнадцать, все встали спиной к резиновой стеночке. Закрылась дверь, и стеночка, вместе с полом, начала вращаться. Очень скоро всех нас придавило к стене с такой дурной силой, что не поднять руки. И вдруг пол начал уходить вниз. А мы остались висеть, как мухи на липучей бумаге. И в таких же мушиных позах. Но ротор стал замедляться, и мы медленно поползли вниз, к полу. Однако пол уже шел нам навстречу, ротор ускорился, железный пол грозил сломать наши ноги, испуганные человечки бешено затрепыхались, убегая от него, и, как только убежали, пол снова утонул в глубину, а мы снова превратились в приклеенных мух. Это издевательство с уезжающим полом повторилось пять или семь раз, я не считал. Я только посматривал на синеющего толстого парня напротив, который жадно хватал воздух рыбьим ртом и был готов впасть в предсмертную кому. Когда нас наконец-то выпустили (из жалости, наверное), мы были похожи не на мух, а на слегка придавленных пальцем тараканов. Все, кроме Маши, конечно.

— Это самая лучшая карусель, на которой я каталась, — заявила она.

Да уж, чтобы спорить о вкусах, прежде всего нужно иметь крепкое здоровье.

Но в целом нам понравилось. Правда, мне так и не удалось уломать Валентину прокатиться хотя бы вместе с малышней. Бесполезно, ее инстинкт самосохранения оказался на недосягаемой высоте.

— Чтобы за мои деньги меня же и угробили? — возмутилась она.

Что ж, в этом тоже есть своя логика.

Мы нашли нечто вроде переносного кафе и немного посидели в тени под душераздирающие звуки популярнейших на юге местных мелодий. Хотя об эквадорской музыке, точнее, о песнях, можно говорить часами, скажу главное. В основе этих песен — извечный романс. Вольный перевод стихов последних двухсот шлягеров может звучать примерно так:

Ты меня не любишь, А я тебя люблю. Ты на меня не смотришь, А я на тебя смотрю. Припев: Но вот ты меня полюбила, И я танцую с тобой. О, как мы любим друг друга, О, как люблю я тебя.

Однако это перевод именно вольный. Дословно же получится примерно то же самое, но в каждую строчку местные поэты умудряются вставить слово «корасон», что по-русски — просто «сердце». Если честно, то никакая, даже самая красивая, самая по-народному звучащая, самая искусно исполненная песня ни за что не пойдет в Эквадоре, если в ней хотя бы пять или шесть раз не повторяется слово «корасон». Доходит до смешного. Мы с Машей слушаем очередную песенку. Маша говорит:

— Какая чушь!

— Что ты! — возражаю я. — Это замечательная песня! Потянет на первую премию, вот увидишь. В ней не меньше десяти корасонов.

— Нет, штук семь, наверное, будет.

— Спорим?

Маша спорит. Мы начинаем считать. Раз, два… пять… восемь… четырнадцать!

— Ну что? Кто был прав?

— Да, целых четырнадцать — это, конечно, премия. — Маше некуда отступать, она проиграла вчистую. Но и я не выиграл. Следующая песня побила все рекорды: ее хитрые создатели приклеили к припеву целых три строки сплошных корасонов.

Все другие авторы были посрамлены, и эта песенка завоевала все, что только можно завоевать, плюс беззаветную народную любовь.

Вот и теперь мы сидим в кафешке и прямо в наши уши из отчаянно потертых динамиков валом валят тонны корасонов, на все лады, всеми голосами, от детских тенорков до пропито-прокуренных басов. Эквадор — страна музыкальных корасонов, это нужно иметь в виду. Нервных просят выйти из зала.

Что же до Луна-парка, то кроме каруселей меня интересуют и люди, на них катающиеся. Китийцев вообще-то никак не назовешь сорвиголовами, не скажешь о них, что они безрассудны и отчаянны. Они не козыряют фальшивой смелостью: если страшно, китиец так вам и скажет: «Страшно!» — и не ощутит никакого стыда или неловкости. Зачем, в самом деле, скрывать очевидное? Но в луна-парке я увидел и другую сторону этой медали: китийцы и, вероятно, почти все эквадорцы очень любят, когда их пугают. Им очень страшно, до коликов и мороза по спине, но именно от этого они получают огромное наслаждение. И жутко, и весело, и смешно, и интересно. Чем страшнее, тем больше хочется попробовать еще раз. Авантюризм? Несомненно, но в самом простом, в самом наивном его выражении.

Впрочем, возможно, я усложняю. Люди пришли повеселиться и за свои деньги хотят получить как можно больше удовольствий.

Еще я понял в Луна-парке, что «омовение головы» — массовая привычка. Ранее мне уже встречались индейцы с мокрыми головами. Обычно где-нибудь у раковины общественного туалета, перед зеркалом, они старательно смачивают пальцы и укладывают волосы. Ничего особенного. Но это лишь имитация омовения. На юге не просто укладывают волосы — их обильно орошают обеими руками. Черные волосы становятся лаковыми. За этим действием стоят не только суеверия, но и процедура обливания святой водой в храмах (не окропления, а именно обливания). Выходит, и здесь нашелся перепев между язычеством и католичеством. Так или иначе, но в углу Луна-парка стоял большой железный бочонок, к которому тоже выстроилась очередь, и найти молодого индейца или «темного» метиса с «неподмоченной» головой было практически невозможно во всем парке.

А еще мы съели по яблоку с глазурью, миль сукров штука. Слегка печеное яблоко насаживается на палочку, как эскимо, и обливается горячей густой глазурью алого или пурпурного цвета. Таких яблок на юге ежедневно съедают, наверное, тысяч сто.

И, только перекатавшись на всем, кроме совсем уж детских устройств и того вибрирующего диска, к которому не подойти, мы ушли из Луна-парка. Все остались довольны, и хотя вряд ли это можно было назвать праздником, но для нормального выходного дня развлечение получилось вполне сносным.

Сегодня приходил хозяин локаля, который я арендую, со всей семьей приходил. Честно говоря, мне так и не удалось разобраться, чего они, собственно, хотели: в мой магазинчик ввалились господа Рэстрэпос всех возрастов и давай целоваться с Машей.

О, это еще один очень странный и в то же время лукавый обычай здешних мест — целоваться с девушками под видом приветствия. Ясно, что ни испанцы, ни тем более индейцы не являются изобретателями таких привет-поцелуев. Это вполне интернационально. Например, практически весь юг России так целуется. Целуются и в Европе, и в Америке. Но с одной оговоркой — целуются мужчины, приветствующие мужчин, и дамы, приветствующие дам. В этом нет, конечно, ничего аморального, разве что немного негигиенично. А вот чтобы парни целовали девок, вот тут увольте, такого я что-то нигде не встречал, только в Эквадоре.

Я давно предупредил Машу, что, мол, мы не местные и потому негоже нам подставлять свои щечки. Если уж никак не избежать поцелуя, то позволь, бог с ними, но сделай это с явной тенью отвращения, сморщь брезгливо носик — китийцы крайне горды, запомнят такую гримасу навсегда и больше лобызаться не сунутся.

Но как откажешь господам Рэстрэпос, их чисто детскому счастью быть знакомыми с кем бы вы думали? Нет, не может быть! С русскими? Вы шутите! Да-да, с русскими, из самой России! Семейство это живо напомнило мне чеховских персонажей и вообще конец девятнадцатого века, закат патриархальности, слезливую сентиментальность позднего российского ренессанса (как это неприятно читать в книгах того времени: «…он опустился на колено и горько зарыдал…»).

Возможно, господа Рэстрэпос — очень хорошие люди и весьма ценные в смысле общественной стабильности и прочее, но выдержать их счастье более сорока минут — пытка. Но в Эквадоре среди зажиточных семейств таких «рэстрэпос» наберется немало.

А вообще у меня очень интересная работа. Ко мне приходят люди, разговаривают, смотрят игры, а я смотрю на них. Привыкнув к моему присутствию, они быстро сбрасывают маски типа «я потомок великого инки» (а у многих такой маски и вовсе нет) и становятся обыкновенными людьми, которые, однако, так не похожи на русских. Не лицом, лицо — это не важно. Они не похожи всем, каждой своей клеткой и каждой своей мыслью. И тем более мне интересно следить за ними, изучать их.

Вот, например, повадились как-то два парня, составляющие (и не скрывающие этого) влюбленную пару. Мне-то что? Я с ними никаких дел не имею, но мне интересно, почему они не комплексуют? Я-то жду, что они будут «нагло гордиться» своим сомнительным статусом или же, наоборот, затирать его, стесняться. Но нет ни того, ни другого. Им до лампочки любое мнение окружающих, что положительное, что отрицательное, их интересуют только они двое и ничто больше. Нет, вру, игры их тоже очень интересуют, компьютерные (у меня-то других нет), и все больше спортивные. За пару недель они взяли все, что хоть как-то намекало на спорт.

Интересен мне и немец Шеленберг (громкое имечко, но этот — всего лишь банальный однофамилец). Рыжий и конопатый до невозможности. Очень хочет казаться умным. Ну, еще бы — у него аж два американских диплома, по-английски говорит бегло, а уж по-немецки… Хотя он родился в Эквадоре, но его испанский слабоват, местные обыкновенно не верят, что он их соотечественник. Шеленберг увлекается «стратегиями» или любыми другими, но очень сложными, «непроходимыми» играми — всякий раз он пытается доказать своему компьютеру, что умнее всяких там железяк от IBM.

Есть немало и дам, клиенток, пекущихся о чадах своих. Эти взволнованно рассказывают, сколь необычайных успехов достигли их, как правило, дошкольного возраста вундеркинды, и берут у меня исключительно игры и программы, описываемые в местном компьютерном фольклоре словом «дидактико». «Дидактико» понимается как любое развивающее явление или предмет, все, что относится к образованию. Этого добра у меня хоть отбавляй. Нередко попадаются и шедевры — хочешь не хочешь, а обучишься-таки хотя бы счету на английском языке, даже если тебе всего пять лет. Одна дама нахватала целую стопку дискет для своего частного детского садика. Я по-доброму позавидовал ее подопечным. В моем детском садике было вечно орущее радио, да и то его то ли пропил, то ли просто разбил садиковый сторож-слесарь-электрик.

Примерно раз в месяц появляется в моем локале негр, черный, как… даже не стану ни с чем сравнивать… как самый черный негр на свете. Но видели бы вы его костюмы! Каждый потянет долларов на семьсот. А перстень с алмазом… О-о! Я не спрашиваю, кем он работает, мне достаточно, что он компьютерный фэн. Он, наверное, купил бы все, что у меня есть, вместе со столами, и вряд ли это сильно урезало бы его деньги на карманные расходы, но он приходит поболтать, а не купить. И болтает. Правда, и покупает иногда. Однако главное для него — встречи с такими же фэнами, как и он сам. И знаете, всякий раз уже через пять минут «цифрового» трепа он мне кажется белым. Я просто не замечаю его черноты, как переставал замечать узкие глаза моих сингапурских друзей и знакомых. Интересный, увлеченный человек не имеет ни нации, ни расы.

Но основу моего бизнеса составляют, разумеется, не «умненькие интеллигенты», а обыкновенные школьники. Естественно, они никогда не будут посылать деньги в программную компанию, чтобы получить оттуда полную версию игры. Для них и почти бесплатные шэавэа недешевы, часто они покупают в складчину. Зато таких школьников много, очень много. И что характерно — их дискеты обязательно поражены вирусами.

Дискету мне приносят на следующий день после покупки, если игра «не едет» по каким-то причинам (не по моей вине, причины обычно являются следствиями компьютерной неграмотности игроков). Прежде чем разбираться с проблемой, я тестирую дискету, и почти всякий раз мои тесты вызывают веселый восторг — снова вирус!

Какими только способами не борются с вирусами учителя информатики в школах! Безрезультатно. «Вылеченные» школьные компьютеры заражаются на следующем же уроке. Приходит, например, некий обормот Маурисио Буэниссимо и сует дискетку, полученную от дружка-соседа. И нате вам, готов компьютер! Возись теперь с ним, форматируй, конфигурируй, проклинай все на свете. А с ученичков — как с гуся вода, взятки гладки. Интересно, что иногда на ученических дискетах мирно уживаются по четыре-пять различных типов вирусов, одна и та же программа может оказаться зараженной несколько раз, инфекции наложены одна на другую.

Дискетки мы лечим, разбираем «проблему». В течение этого процесса все замирают, слушают каждое мое слово. Если бы хоть раз мне не удалось справиться с не запускающейся игрой, я уверен, что все присутствующие молча повернулись бы и ушли из моего локаля навсегда. Ошибок они прощать не умеют, да и не желают. Ушли бы без насмешек, спокойно. Потому что если «сеньор не понимает», то зачем же терять время и зря к нему ходить? Логично. Но я никогда не ошибаюсь. То, что им кажется сложным и нередко непостижимым, для меня настолько давно пройдено, что я часто сажаю за компьютер Машу — пусть она объяснит. Между прочим, Маше ошибаться можно. Маша — не «сеньор специалист», с нее и спрос невелик.

Кстати, первое время Маша была предметом удивлений и обсуждений. Девчонка, так бегло стукающая по клавишам, так запросто разбирающаяся в «Windows-NT» и так легко решающая загадку «дэль диско проблематико» (проблемной дискеты), — это что-то невиданное, экзотическое и ненормальное. Но прошли недели, месяцы, и все привыкли. Хотя смущение из-за своей «мужской слабости» перед девчонкой все еще отчетливо читается на лицах пацанов.

Мои заработки невелики, но нам уже удается неплохо откладывать. Раз в неделю я бегу в «Продубанко» и сдаю «монету». За вычетом налогов и прочих расходов прибыль не опускается ниже семисот долларов.

— Не густо, но в Москве ты бы так не заработал, — резонно замечает Валентина.

Господи, разве я спорю! Для Москвы мои бизнесменские таланты слишком ничтожны, меня бы скушали мафия и местная власть. А скорее всего, мне никто не позволил бы открыть лавочку. Москва — особое место, о ней и разговор особый, и люди там выживают особые, не то что я.

Недавно прочел в Интернете отличную статью о причинах Перестройки. Согласен почти со всеми пунктами. Но резанула одна фраза. Автор пишет: «Никто не мог и представить в то время, что Россия с ее могущественных высот докатится до уровня латиноамериканских стран…» С этим согласиться не могу, и не в силу каких-то политических убеждений (таковых вообще не имею, не верю я в политику), а по факту. Россия никогда не докатывалась до уровня латиноамериканских стран, потому что катиться можно только вниз, под гору, а не наверх. Уровень свободы, сознания, доброты и морали в латиноамериканских странах пока остается недосягаемым для России, это нужно откровенно признать. Россия лишь начинает восхождение к этим вершинам. А экономика — она лишь падчерица морали, это теперь понимают даже в России.

Но я — русский человек. Да, мать у меня полька, отец украинец, а я русский. Они тоже были русскими. Русскость — это наднациональное свойство, своеобразие души. Спросите меня, верю ли я в возрождение России, и я вам отвечу: для России нет нужды возрождаться, ибо она никогда не умирала. Реинкарнация не требуется живым. Россия живет, и все, что было, что есть и что будет, — это жизнь государства, жизнь многонациональной русской нации, жизнь, ни на мгновение не прекращавшаяся ни в десятые, ни в тридцатые, ни в семидесятые годы, никогда. Оздоровление — более верное слово. Полностью здоровых государств, как и полностью здоровых людей, в природе не бывает. Можно быть более здоровым или менее здоровым. Вот о здоровье России придется позаботиться всем, кто ее любит.

Любим Россию и мы, живущие в Эквадоре. Нас трое, обыкновенная семья, крошечная пылинка, занесенная пока еще теплыми ветрами на край Земли Инков. Разве это удивительно? Разве сын, который уехал и живет далеко за морем, уже не любит свою мать, оставшуюся в родном доме? Любит, помнит, жалеет, ждет от нее весточек и надеется, что здорова она, что не хворает.

Нас не мучает ностальгия. С другой стороны, нас не отторгает и наш новый мир. Конечно, мы никогда не станем эквадорцами в полной мере. Да и кому это нужно? Но тосковать о Родине — это слишком по-детски. Она всегда рядом, мы читаем ее газеты, смотрим ее клипы через Интернет, иногда участвуем в полемике на электронных страницах, слушаем радио, крутим диски с Высоцким и «Наутилусом». Русскую водку тоже хотя и редко, но пьем. И так ли уж велико расстояние, отделяющее нас от Москвы? Восемнадцать часов. Даже смешно. Это ровно, час в час, вдвое меньше, чем поездом от Москвы до моего родного Пятигорска. Значит, мы вдвое ближе к Москве, чем пятигорчане. Вот такая у нас здесь арифметика.

Мы любим Сингапур и Малайзию, Польшу и Колумбию, Россию и Эквадор. Но каждую страну — своей любовью. Нельзя любить деда, сестру и мать одинаково. Можно любить их одинаково сильно, но не одинаково в принципе. А еще никто и никогда не запрещал любить весь шарик целиком. Кто сказал, что разумно дробить Землю на двести частей, когда, как выяснилось, она и без того такая маленькая? Кито — Москва — это восемнадцать часов. Будем делить их на двести? Глупо. Не проще ли попробовать научиться любить все эти части и вообще не считать их частями, а полюбить Землю, всю, от полюса до полюса, от Гринвича, через Линию Перемены Дат, и далее снова до самого Гринвича…

Вот что приходит на ум, когда я сижу с Машей на аккуратной маленькой лавочке и с высокого холма Каролина, висящего над трассой имени Альфаро, смотрю вдаль, в глубокую долину, за которой начинается бесконечная буря гигантских каменных волн — Великие Анды. Сегодня чисто и ясно в слегка фиолетовом небе. Если молчать и не шевелиться, то кружащие в выси черные орлы приземляются и рассаживаются на заборе, всего в тридцати метрах от нас. Они тоже смотрят на Анды, на тяжелые белые головы вулканов. Мы сидим на вершине скалы и будто летим над долиной, как только что парили эти орлы.

— Так ты говоришь, не жалеешь, что приехала в Эквадор? — спрашиваю я.

— Нет, — Маша трясет русыми локонами, — не жалею. Здесь красиво.

Я думаю: «Какая простая формула, она состоит всего из одного слова — красиво. Если красиво, значит, не может быть плохо».

Мы остаемся в Эквадоре. Надолго? Не знаю. Возможно, лет на пять, а может быть, на сорок. Но с той же вероятностью мы можем оказаться на московских улицах уже через год или два. Так ли это важно? В Кито, в Москве. В Москве ведь тоже красиво. А значит, хорошо. На нашей планете — красиво.