В мире действительно есть монстры. Но вам не стоит беспокоиться о них, потому что есть Друды. Эта очень, очень древняя семья существует, чтобы защищать человечество, чтобы стоять между вами и всеми тайными вещами, которые вам угрожают. Из своего скрытого дома в Друд-Холле, расположенного где-то в захолустье Англии, они наблюдают за Миром, отслеживают секретные частоты и готовы сделать… всё, что потребуется. У них есть полевые агенты в каждом крупном городе, в каждой стране, готовые сразиться со всеми сверхъестественными или сверх-научными угрозами… о которых вам лучше не знать. Друды — ваш последний шанс на защиту и душевное спокойствие. Они не отвечают ни перед кем, кроме себя. Шаманы человеческого племени, пастыри человеческой цивилизации. И нет, вы не имеете права голоса.

Джек Друд, оружейник семьи Друд уже не первый год, сидел, откинувшись в специальном кресле за своим персональным рабочим местом, глядя на своё последнее изобретение и задаваясь вопросом, стоило ли оно того времени и усилий, которые он вложил в него. Как оружейник Друдов, он должен был создавать всё мощное оружие, хитрые приспособления и неприятные сюрпризы, в которых нуждались полевые агенты семьи, чтобы помочь им расправиться с плохими парнями. Оружейник занимался этим очень успешно на протяжении десятилетий, и ему это по-настоящему надоело.

Он выглядел человеком средних лет, но на самом деле был гораздо старше. Он поддерживал свою внешность, придерживаясь тщательно сбалансированной диеты, состоящей из белков и макаронных изделий, как можно меньше подвергая себя физическим нагрузкам и злоупотребляя множеством экзотических лекарств сомнительного происхождения. Он любил шутить, что, когда он умрёт, в нём будет столько таблеток, что придётся хоронить его в гробу с крышкой, защищающей от детей. Он был высок и худ, грозен и ворчлив, и уже не был так полон нервной энергии, как раньше. Две пряди седых волос торчали у него над ушами, под выпуклой лысиной. У него были кустистые белые брови, выдающийся нос и стальные серые глаза. Его лицо выглядело осунувшимся, и он часто хмурился. Особенно когда ему приходилось разговаривать с людьми.

Он умел общаться с людьми. Ему просто было не до этого.

Когда он иногда поднимался с кресла, чтобы побродить по огромной каменной пещере, в которой находилась Оружейная и все её опасные чудеса, становилось ясно, что у него ярко выраженная сутулость — наследие многих лет, проведённых над верстаками, над созданием вещей, призванных заставить людей уважать друг друга, хотят они того или нет.

На нём был длинный белый лабораторный халат, украшенный пятнами и химическими ожогами, а иногда и остатками взрывчатки, поверх засаленной футболки с надписью: “Guns Don’t Kill People, Unless You Aim Em Properly”. Юмор Оружейника.

Ему по-прежнему нравилось думать о себе как об инженере, а не как о разработчике оружия.

Он сидел в своём любимом кресле, в самой дальней части Оружейной, где его не беспокоили люди. Оружейная была погребена глубоко в скальных породах под Друд-Холлом, так что, когда что-то неизбежно шло не так, обычно внезапно, громко и яростно, ущерб не достигал Холла.

Оружейник размышлял, хмурился и изо всех сил старался не обращать внимания на фоновый шум вокруг. Десятки лаборантов заполняли Оружейную, работая над десятками проектов, их ужасно изобретательные умы были ограничены только законами науки и вероятности. Законы страны и даже элементарная мораль не допускались. Чтобы стать одним из лаборантов Оружейной, молодой Друд должен был доказать, что его интеллект намного выше среднего, он невероятно и безрассудно храбр и в принципе лишён всех обычных инстинктов самосохранения. Их работа заключалась в том, чтобы создавать всевозможное странное оружие и диковинные изобретения и тщательно испытывать их, часто друг на друге, прежде чем передавать полевым агентам. Производительность была высокой, как и текучесть кадров среди ассистентов.

Оружейник не мог не заметить, что неподалеку от него два лаборанта, оснащённые персональными телепортационными устройствами, дуэлировали внутри круга. Они то появлялись, то исчезали, появляясь лишь на время, чтобы нанести удар или увернуться от него. Нецензурные выражения, богохульства и звуки боли ещё долго висели в воздухе после их исчезновения. Позади них статуя в углу пошевелилась, совсем чуть-чуть. С тех пор, как лаборант настолько замедлил метаболизм, что для него между каждым тиканьем часов проходили десятилетия. Он погрузился в это состояние в 1955 году и не подавал никаких признаков выхода из него. Оружейник держал его рядом с собой в качестве поучительного примера. За статуей два невидимых бойца пытались найти друг друга внутри круга. И кто-то… снова что-то взорвал.

Лаборанты. Всегда в таком приподнятом настроении.

Оружейник по большей части просто оставлял их в покое. Так безопаснее. Он рассматривал свой рабочий стол. Свой персональный компьютер, обвитый длинными ветвями омелы. (В то время это казалось хорошей идеей.) Без особого порядка были расставлены плетёный человечек — бонсай, действующая миниатюрная Звезда Смерти, которую он смастерил на спор (с самим собой), чучело полтергейста с очень испуганным выражением лица и iPod, полный музыки, на прослушивание которой, казалось, никогда не находилось времени. Вместе со всевозможными деталями из полудюжины проектов, над которыми он всё ещё возился. Переходя от одного к другому. Некоторые электронные устройства и технологии инопланетного происхождения пролежали здесь так долго, что он уже забыл, для чего они нужны. Хотя, конечно, он никогда бы в этом не признался.

Он снова впился взглядом в свой последний проект, нагло расположившийся на краю стола. Длинный металлический стержень со всевозможными шипастыми выступами, заканчивающийся несбалансированным набором линз и кристаллов, с запиткой от миниатюрного реактора с гораздо меньшими функциями безопасности, чем, вероятно, было разумно. Он напоминал ручной фонарик, только что доковылявший до дома после вечера в местном BDSM-клубе. Оружейник называл его Буджум проектором, потому что, если направить его на кого-то или что-то, они тихо и бесшумно исчезали. Вроде всё неплохо… Проблема заключалась в том, что Оружейник не знал, куда проектор их отправлял. И могут ли они когда-нибудь вернуться. Математика упрямо оставалась неоднозначной. Поэтому, пока не удастся найти решения, Оружейник не мог с чистой совестью поставить подписать под этой штуковиной.

Кроме того, если разобраться, проектор Буджум был просто ещё одним пистолетом. За эти годы он сделал так много пистолетов. Но они не были идеальными, потому что семья продолжала возвращаться к нему, требуя, чтобы он придумал новые. Больше, лучше, проще… Оружейник кисло фыркнул. Раньше идеи приходили к нему так легко. Они и сейчас приходили, но медленнее, словно выжимаешь кровь из камня. Он всё ещё мог это сделать. Он всё ещё мог. Но с каких это пор всё стало так напрягать..?

Кто-то рядом прочистил горло; тихо, вежливо и немного неумолимо. “Я не уйду, пока вы меня не заметите”. Оружейник молча вздохнул и поднял голову. Казалось он ещё больше нахмурился. Перед ним стояли два его самых умных и раздражающих лаборанта. Максвелл и Валери Друд. Яркие, жизнерадостные, полные бесконечного энтузиазма и нервной энергии, которой хватило бы на управление небольшой страной, они оба были одеты в сверкающие, первозданно белые лабораторные халаты. На них не было ни пятнышка, ни следа от всего того хаоса, который творился вокруг. Лабораторные халаты были одним из самых полезных, хотя и скучных творений Максвелла и Виктории. Они так и не прижились. Другие лаборанты отказывались их носить, потому что воспринимали накопленные электрические ожоги, химические пятна и дырки от пуль как знаки почёта и опыта. Посмотрите, что я пережил!

Максвелл был высоким, смуглым и красивым, Виктория — высокой, светловолосой и миловидной. Они постоянно держались за руки, и им было всё равно, кто это заметит.

— Извините за беспокойство, Оружейник, — сказал Максвелл, когда стало ясно, что Оружейнику нечего им сказать. — Но нам действительно нужно получить в свои руки эту штуковину — Буджум проектор. Опробовать его, посмотреть, на что он способен. И всё такое…

— Мне нравится название, — сказала Виктория. — Мы ведь любим классические аллюзии, правда, милый?

— Ну, конечно! — сказал Максвелл. — Но… Вы держали его довольно долгое время. Оружейник. Сэр.

— Итак, нас послали, чтобы… избавить вас от этого, — сказала Виктория. Которой могло сойти с рук то, что она не называла людей “Сэр”, потому что она была такой хорошенькой.

— Это не наша идея! — быстро сказал Максвелл. — Мы бы ни за что не стали вас беспокоить, но на вас давят. Сверху.

— Руководство, — неуверенно сказала Виктория. — Вы же знаете, как это бывает.

— Я сдерживал их, сколько мог, — сказал Максвелл. — Придумывал всевозможные оправдания от вашего имени…

— Да! Всё так! — сказала Виктория. — Вы не поверите, каким храбрым и стойким он был, выступая за вас!

— Ну, — буркнул Максвелл, — я бы так не сказал…

— Так и должно быть, Максвелл! — тут же сказала Виктория. — Ты не должен принижать себя, потому что я этого не потерплю. Ты должен постоять за себя, Максвелл, милый.

— Ты так меня поддерживаешь, Виктория. Я не знаю, что бы я без тебя делал.

Они улыбались, глядя друг другу в глаза, потерявшись друг в друге, совершенно забыв об Оружейнике и о том, зачем они пришли к нему.

— Молодые влюблённые лаборанты, — проворчал Оружейник. — Ужас, ужас… Кто на вас давит? Как будто я не знаю?

— Матриарх очень настаивала на том, чтобы мы перевели Буджум проектор на следующий этап тестирования, — сказал Максвелл.

— Мать всегда нетерпелива, когда речь заходит о новом оружии, которое ей приглянулось, — сказал Оружейник. — Скажите ей, что придётся подождать, пока оно не будет готово. Предстоит ещё много работы.

Максвелл и Виктория посмотрели друг на друга. Максвелл прочистил горло, подыскивая подходящий тактичный тон.

— Мне очень жаль, Сэр, но… Ваша матушка, Марта, уже некоторое время не является Матриархом. Она умерла несколько лет назад.

— Теперь у нас новый Матриарх, Оружейник, — сказала Виктория. — Маргарет. Помните?

— Ах, — сказал Оружейник. — Да. Конечно. Он крепко зажмурится, всего на мгновение. — Конечно, я помню. Просто, по привычке…

Он громко фыркнул и уставился на них. — Вы уже староваты для лаборантов, не так ли? Вам, должно быть, уже далеко за двадцать. Больше? Проклятье, как летит время. И пользуется этим, когда ты не смотришь… Почему вы не покинули Оружейную, как все остальные? Вам нужно специализироваться… на чём-то, и двигаться дальше! Покинуть гнёздышко!

— Нам здесь нравится, — сказал Максвелл. — Правда, Виктория?

— О да, Максвелл! Очень! Всё это так захватывающе… Не думаю, что мы когда-нибудь захотим покинуть Оружейную!

— А зря, — сокрушённо сказал Оружейник. — Уходите, пока можете. Я думал так же, как вы, и посмотрите, что со мной случилось. Я не заметил как постарел.

Максвелл и Виктория снова посмотрели друг на друга. Они думали, что он ничего не заметил.

— Мы вернёмся позже, Оружейник, — сказал Максвелл. — Когда вы будете чувствовать себя более… сосредоточенным.

Оружейник не сводил взгляда с проектора на своём верстаке, пока не убедился, что они оба ушли. И тогда он вздохнул — совсем чуть-чуть, про себя. Конечно, его мать умерла. Он был на её похоронах.

А теперь новость о его маленькой оплошности разнесется по всему Арсеналу за считанные минуты. Сплетни среди лаборантов распространялись так быстро, что иногда они появлялись раньше, чем событие, которое их вызвало.

Откинувшись в своём спец кресле, Оружейник оглядел огромную каменную пещеру, в которой располагалась Оружейная семьи Друд. Огромные машины теснились друг к другу, словно звери, соревнующиеся за территорию, окружённые длинными рядами рабочих станций, боевых площадок и испытательных полигонов. Плюс целая куча автоматов для приготовления закусок и безалкогольных напитков. Оружейник был уверен, что где-то здесь находится действующая машина, созданная его руками, когда он сам был лаборантом.

Лаборанты, лаборанты повсюду… бегают, совершают неразумные поступки, сеют хаос и беспорядок и вообще замечательно проводят время. Они так любят проверять новые теории, часто внезапно, яростно и на месте… Оружейник был уверен, что все они по-своему уважают его. Хотя бы за его старшинство и доказанный послужной список в создании многочисленного оружия. Но его немного беспокоило то, что он понятия не имел, как они к нему относятся в остальном. Он никогда не заботился о том, чтобы нравиться или быть популярным. Это не входило в его обязанности. Он даже не следил за дисциплиной. Ассистенты нуждались не в этом. Он должен был вдохновлять их, подгонять и создавать соответствующую атмосферу безрассудства, в которой они могли бы работать. Но сколько времени прошло с тех пор, как он просто садился и разговаривал с кем-либо из них?

Его взгляд вернулся к Буджум проектору. Проклятая штука. Может, семья могла бы использовать его для уборки мусора… Не всё ли равно, куда девается мусор, если он исчезает? Ну, да, он предполагал, что это возможно, однако кто-то там мог возразить… И всегда был шанс, что это может появиться снова… неожиданно.

Нет, нет… Забудьте о проекторе. Слишком много вопросов без ответов. Не каждая идея является выигрышной. Как в тот раз, когда он смешал шоколад и сыр, чтобы получилась идеальная закуска. Он всё ещё мог вызвать у людей рвоту, просто напомнив им о том, каково это было на вкус… Оружейник угрюмо фыркнул. Он терпеть ненавидел, когда хорошие идеи оказывались непрактичными.

Он задумчиво потянул за пучок волос, торчащий над правым ухом, и резко остановился, когда несколько волосков выпало ему в руку. Он некоторое время рассматривал выпавшие белые волоски, а затем разжал руку и позволил им упасть. Нужно быть осторожнее. У него осталось не так много волос, чтобы их терять. Кажется, не так давно у него была прекрасная шевелюра. Как у его брата Джеймса. Но он потерял их много лет назад из-за стресса. Оружейник огорчился. Ему не хватало волос. Впрочем, ему много чего не хватало.

Адски громкий взрыв потряс всю Оружейную. Предметы падали, с потолка провисли кабели, и отовсюду поднялось пыльное дымное облако. Лаборанты судорожно бегали туда-сюда, кричали друг другу, что нужно что-то делать, вместо того чтобы делать это самим. На короткое время вспыхнуло несколько пожаров, но их успешно потушили разбрызгиватели. Над всеобщим хаосом возвысился голос.

— Простите…

Порядок был быстро восстановлен, кто-то получил сильный удар по затылку, и всё вернулось в нормальное русло, все вернулись к работе. Внезапные громкие звуки и материальный ущерб были обычным явлением, когда вы работали в Оружейной семьи Друд. Вот почему в одном углу всегда были аккуратно сложены носилки и мешки для трупов. Хотя бы потому, что они прекрасно помогали сосредоточиться. Оружейник почти не обратил внимания на взрыв. У него были другие заботы.

Было время, когда он был полевым агентом. Люди забывали, что Джек Друд был одним из лучших секретных агентов семьи, когда он и весь мир были намного моложе и всё казалось намного проще.

А те, кто помнил, что он делал в мире, предпочитали забывать о том, какие вещи приходилось делать полевым агентам в те времена. Во времена холодной войны. Все трудные и необходимые вещи, которые Джек Друд делал, чтобы сохранить мир в безопасности. Все эти годы, мотаясь по разрушенной Европе, преследуя и настигая за железным занавесом. Тушил сверхъестественные пожары, пока они не вышли из-под контроля. Взрывал сверхнаучных злодеев в их потайных бункерах, тех кто всё поставил на кон, прежде чем они могли выпустить на волю нечто неописуемое. Убивая тех, кого нужно было убить. Но имело ли это хоть какое-то значение? Тех ли он убивал?

Они были отличной командой — Джек и его брат Джеймс, с честью сражались за правое дело везде, где это было необходимо. Но семья разделила их, отправила на разные задания, в разные места, потому что в те дни в тайном мире происходило так много всего. А полевых агентов не хватало. Для всего мира Джеймс стал легендой — он и его удивительные подвиги. Его называли Серым Лисом. Величайший секретный агент своего времени. Оружие, девушки, неоправданное насилие, и он всегда доводил дело до конца. Казалось, куда бы Джек ни явился, все слышали о Сером Лисе. Во всех тайных убежищах и барах на задворках, в кулуарах власти и в самых уединённых местах в мире. И семья… пошла навстречу. Потому что успех Серого Лиса хорошо отражался на семье, а иметь на своей стороне легенду всегда полезно.

Джек Друд делал не менее полезную работу, но он всегда считал, что работа секретного агента заключается в том, чтобы не быть замеченным. Войти, сделать то, что нужно, и выйти; и если ты сделал свою работу правильно, никто не должен знать, что ты вообще там был. Так что Джек… остался незамеченным. Он не стал легендой. О нём почти никто не знал, кроме семьи. И его это, в общем-то, устраивало. Он никогда не считал себя или Джеймса легендой или героем. Просто секретные агенты, выполняющие тяжёлую, необходимую, а порой и неприятную работу. Чтобы все остальные могли спокойно спать в своих постелях.

У семьи Друд есть только один кодекс и один девиз: “Все для семьи”. Друды служат семье, потому что семья служит великой цели. Друд получают всё самое лучшее, потому что им приходится отказываться от всего остального, что имеет значение. Никому не дано уйти или жить своей жизнью. Никому не дано познать покой, пока мир ещё нуждается в спасении. Каждый Друд будет служить на своём месте.

Оружейник не возражал против того, чтобы стать полевым агентом. Но не совсем. Там, на поле боя, было волнение и романтика. Ощущение, что находишься в самом центре событий, делаешь что-то важное… но ещё там были кровь, ужас и смерть. Слишком много смерти. Джек никогда не получал такого удовольствия от работы, как Джеймс. Серый Лис был рождён для полевой работы. Рождён, чтобы проникать на тайные базы, красть секретные планы, соблазнять любовницу злодея и уходить с улыбкой на лице. Джек тоже иногда так делал, но он не мог отделить моменты триумфа от всего того тёмного и мерзкого, что сопутствовало этому. Преданные невинные и брошенные люди, тела в переулках и разрушенные семьи. Джеймс никогда не оглядывался назад, но Джек не мог отмахнуться от сопутствующего ущерба, связанного с его успехами. Ему не нравилось большинство людей, с которыми ему приходилось иметь дело в качестве полевого агента, и очень не нравились некоторые вещи, которые ему приходилось делать, чтобы сохранить Мир. Злодеи, которые плакали, когда он стрелял им в лицо, женщины, которые плакали, когда понимали, что их использовали обе стороны, чтобы получить от них информацию, союзники, которых он предал, ради получения информации, и политики, к которым его семья не позволяла ему прикасаться, хотя было очевидно, что он — тот самый человек.

Наши зверства были приемлемы, потому что их зверства были гораздо хуже. Это Черчилль сказал? Оружейник долгое время верил в это. Он убивал тех кого нужно было убить. Но прежняя уверенность времён Второй мировой войны была быстро подорвана растущей двусмысленностью политики холодной войны. Когда сегодняшний враг мог стать завтрашним другом или, по крайней мере, союзником. И слишком часто — наоборот.

Оружейник закрыл глаза, чтобы отдохнуть, хотя бы мгновение. Он чувствовал себя ужасно усталым. Казалось, в эти дни он всегда чувствовал себя усталым. Работа никогда не кончалась, сколько бы ты ни вложил в неё сил. Даже если ты работал каждый час, отпущенный Богом, а потом ещё и ещё, пытаясь соответствовать требованиям семьи. Знать, что хороший человек может погибнуть на поле боя, если ты вовремя не предоставишь ему нужное оружие или приспособление. Оружейник то и дело подумывал об уходе на пенсию. Но не было никого, кто был бы готов его заменить. Не было никого, кому он мог бы доверить эту работу и её обязанности. Никто не сможет защитить всех достойных мужчин и женщин на поле боя так, как это делал он. Кроме того, если он уйдёт в отставку, что он будет делать потом?

Он заставил себя открыть глаза и сел прямо в кресле, громко кряхча от усилия. Он порылся в ящиках стола, пока не нашёл свежую пачку Chocolate Hobnobs. Лучшее шоколадное печенье в мире. Он вскрыл упаковку складным ножом, рассыпал полдюжины Хобнобов по рабочему столу, а затем взял одно и осторожно макнул его в кружку с чаем. Он несколько раз помешал печенье. Кружка, в которой чай всегда был нужной температуры, определённо была одним из лучших его изобретений. Вот если бы ему удалось создать пачку Hobnobs, которая постоянно пополнялась бы… Внесу это в список дел… Оружейник осторожно откусил от пропитанного чаем печенья. Чудесно. Одно из самых важных маленьких удовольствий в жизни.

Компьютер издал громкий самодовольный звук, оповещая его о поступлении важного сообщения. Оружейник уставился на машину, пока она не замолчала.

— Ну что? — сказал он.

Монитор компьютера включился и представил ему срочное письмо от Матриарха. Она явно решила, что будет дипломатичнее и, возможно, безопаснее обратиться к нему дистанционно. В письме она спрашивала о причинах отставания при выполнении ряда важных проектов. Включая долгожданный Буджум проектор. Далее в письме приводился список — напоминание Оружейнику о том, что он обещал семье следующие важные предметы (далее следовал удручающе длинный список), которые уже должны были быть готовы к полевым испытаниям. Эта Матриарх хотела, чтобы он знал, что она очень разочарована в нём. И ей очень не хотелось… освобождать его от ответственности, она действительно не хотела бы… Оружейнику надоело читать сообщение, и он удалил его, не дойдя до едва завуалированных угроз, которые, как он знал, будут в конце. Экран монитора погас.

Оружейник скупо улыбнулся. Не то чтобы он не слышал всего этого раньше. Всё будет готово, когда будет готово, и не раньше. Матриарх должна знать об этом. Он говорил ей об этом достаточно часто. Но таковы были Матери: они всегда верили, что их сыновья способны на всё.

Он вернулся к осмотру Оружейной. Здесь было полно лаборантов, охотно рискующих жизнью и рассудком в погоне за знаниями и взрывоопасными предметами. Столько молодых мужчин и женщин… половину из них он не узнавал и не помнил. Пекло, он даже не знал, над чем работает половина из них. Это было большое место, здесь многое происходило… Но было время, когда он знал. Когда он знал бы все их имена и лица, и чем они занимаются. Просто… за эти годы сменилось столько лаборантов. Многие из них приходили и уходили, достигая величия, или рано уходя в могилу. Он начинал привыкать к мужчинам средних лет, подходившим к нему в холле, приветствовавшим его громкими голосами и сердечными рукопожатиями, ожидая, что он вспомнит их по тем временам, когда они недолго работали у него в Оружейной. Перед тем как уйти, чтобы заняться чем-то более важным для семьи.

Оружейник всегда улыбался, кивал и уверял, что, конечно, помнит, но чаще всего не помнил. Проблема заключалась в том, что лаборанты, как правило, представляли собой безликую массу. Они приходили, достойно выполняли работу и двигались дальше. Так и должно было быть. Только он оставался и старел, а лаборанты, казалось, молодели с каждым годом. Они двигались дальше, потому что у них были амбиции, и Оружейник подумал, что помнит время, когда у него тоже были амбиции.

Раньше он знал и заботился о каждом ассистенте и каждом проекте в своей Оружейной. Он гордился этим. Он постоянно ходил туда-сюда, заглядывал через плечи, протягивал руку помощи, высказывал полезную критику и иногда хвалил. Но в эти дни у него, похоже, просто не было сил. И, если быть честным с самим собой, его это уже не волновало так сильно, как раньше. Трудно было радоваться новому оружию или гаджету, когда он уже столько всего повидал. Когда оружейник перестаёт заботиться о работе… Тогда, возможно, ему пора уходить.

Но он ещё не был готов… бросить всё это и провести остаток своей жизни в гостиной, смотря телевизор со всеми остальными старыми ископаемыми. У него всё ещё были идеи. Он всё ещё придумывал что-то достаточно новое и важное, чтобы его кровь бурлила. У него всё ещё было это.

Он доел печенье, запил его горячим чаем и откинулся в своём специальном кресле. Перед ним проплывали картины, сменяясь всё более старыми видениями из другого Времени. Он оглянулся на свою долгую жизнь, пытаясь решить, желая знать… Принёс ли он больше пользы семье и миру, когда был секретным полевым агентом, или позже, когда стал оружейником семьи, создавая вещи позволяющие полевым агентам оставаться в живых и убивать тех, кого нужно убить… Ему вдруг показалось очень важным понять свою жизнь, хотя бы на этом уровне. Такая долгая жизнь… столько всего достигнуто… Но имело ли хоть что-то из этого значение?

Почему он отдал значительную часть своей жизни этой работе? Потому, что его работа имела значение. По крайней мере, он был в этом уверен. Люди сегодня живы благодаря тому, что он сделал. Он неоднократно принимал участие в спасении человечества и всего мира. Даже совсем недавно, во время Войны Голодных Богов и вторжения армии Людей Акселератов на территорию Холла. Он всё ещё мог облачиться в фамильный доспех и сражаться за правое дело. На протяжении всей своей жизни он всегда был готов рискнуть своей жизнью ради других. Это должно было что-то значить… Но что это значило? Если бы он не сделал эту работу, если бы он не вышел на бой, это сделал бы кто-то другой. Какой могла бы быть его жизнь, если бы он никогда не бросил работу полевого агента? Если бы он стал легендой, как его брат Джеймс? Что, если бы он не взвалил на себя бремя Оружейной палаты и не похоронил себя под землёй? Что, если бы… он нашёл в себе силы отвернуться от семьи, от работы, от своего проклятого долга и просто ушёл? Нет… Нет, он никогда не смог бы так поступить. Он верил в семью и в то, что она олицетворяет. Иногда даже вопреки себе и семье.

Эдди был единственным, кто успешно послал семью… и добился того, чтобы это осталось в силе. Его племянник, Эдвин, сын его сестры Эмили и её мужа Чарльза. Все они были достойными людьми. И даже Эдди постоянно возвращался, чтобы быть совестью семьи и брать на себя те миссии, которые никто не мог выполнить. Эдди даже некоторое время управлял семьёй, когда старая система стала коррумпированной, а потом бросил всё, чтобы вернуться к полевой работе, где ему было место. Он уходил, но продолжал возвращаться, потому что знал, что в нём нуждаются.

Джек совершил ту же ошибку.

Оружейник задумался о том, сколько жизней он забрал за свою долгую карьеру оружейника. Гораздо больше, чем он лично убил в качестве полевого агента. Как агент, он внёс свою лепту, но в статусе оружейника его смертоносное прикосновение распространилось по всему миру. Каждый раз, когда агент Друд убивал врага, это происходило потому, что Оружейник сделал это возможным. Если бы все призраки убитых им мертвецов пришли за ним, заполнили бы они Оружейную? Или Холл? Хватило бы места даже на огромной территории за пределами Друд-Холла, чтобы вместить их всех? И если он пройдёт вдоль рядов призраков, глядя в их мёртвые укоризненные лица, будет ли он по-прежнему верить, что их нужно было убить?

Всё это казалось намного проще, когда он был моложе, носился по миру, полному людей, которые хотели его убить. Например, его первая работа, вскоре после Второй Мировой Войны, когда его отправили в погоню за пропавшим нацистским золотом в Баварии, на озере Вальхензее. Огромное озеро, расположенное посреди Баварских гор. Мартин Борман был отправлен туда с тоннами золотых слитков, чтобы финансировать Четвертый рейх. Предполагалось, что Борман захватит и оккупирует горы в качестве базы для нацистов. Но вместо этого он сбежал и исчез. Предполагается, что сначала он сбросил тонны и тонны золотых слитков в озеро Вальхензее, потому что это просто замедлило бы его. Возможно, он собирался вернуться за ними позже, с новым лицом и новой личностью, когда мир больше не будет наступать ему на пятки. Но этого так и не произошло.

Семья отправила Джека Друда в Баварию, к озеру, чтобы узнать, там ли золото. Не потому, что оно им было нужно, просто они не хотели, чтобы оно досталось кому-то другому. Много золота в чужих руках это потенциальные проблемы.

Со всех сторон его окружали безликие серые горные вершины. Озеро Вальхензее переливалось, как живое серебро, под светом полной луны. Джек Друд стоял на краю берега и смотрел на воду. Молодой человек, полный энергии, полный решимости преуспеть и заставить свою семью гордиться им. Его рука потянулась к золотому ошейнику на горле — к семейному Торку. Он пробормотал нужные слова активации, и в тот же миг золотой доспех выплеснулся из него и полностью покрыли его с ног до головы. Величайшее, самое секретное оружие Друдов — чудесная живая броня, которая делала их сильнее, быстрее и совершенно неуязвимыми.

Джек Друд некоторое время стоял, задумавшись, как золотая статуя, его лицо было безликой маской, живым символом непримиримого долга. А потом медленно пошёл вперёд, в мерцающие воды, издавая тихие плещущие звуки, которые совсем не разносились в пространстве. Джек знал, что вода ледяная, смертельно холодная в эту ветреную ночь, но он совсем не чувствовал холода. Об этом позаботился доспех. Он шёл вперёд, пока воды не сомкнулись над его головой, и он не исчез под поверхностью озера.

Он неуклонно спускался вниз, следуя за изгибом берега под своими бронированными ногами, пока наконец не оказался на дне озера Вальхензее. Свет сверху давно остался позади, и теперь он двигался по тёмным, неподвижным водам. Он заставил свой доспех ярко светиться, чтобы было хоть немного света, но даже в этом случае он не мог видеть более чем на десять футов в любом направлении. Дно озера было усеяно предметами, ни один из которых не был особенно необычным или важным, и нигде не было видно ни крупицы золота. Его тяжёлые бронированные ноги глубоко погружались в илистое дно, каждый шаг вздымал грязь и осадок, в тёмную воду, а затем муть медленно опускалась обратно.

Джек носил специальное устройство собственного изобретения, которое теперь находилось под бронёй его левой руки. Он обещал семье, что устройство сможет обнаружить золотой слиток в радиусе до ста ярдов, но пока что проклятая штука никак не реагировала. Джек несколько раз коснулся его, просто из общих соображений, но это ничего не изменило. Он медленно, неуклонно двигался вперёд, покрывая дно озера — по намеченному плану, квадрат за квадратом. Он внимательно смотрел по сторонам и изо всех сил старался не споткнуться о что-нибудь.

Он пробыл под водой уже больше часа, поддерживаемый и защищённый броней, не ощущая ни холода, ни недостатка воздуха, когда вдруг понял, что он не один. Он увидел, как что-то движется, на границе света, излучаемого его бронёй, но понял, что у него есть компания, только когда стальной гарпун полетел в него из ниоткуда с невероятной скоростью. Он безвредно отскочил от его бронированной груди и медленно упал в воду. Джек сосредоточился, и его доспех вспыхнул, распространяя новый золотистый свет по тёмным водам. И вот все они, внезапно появившиеся в новом свете, стоят, сбившись в маленькие группки, вокруг него. Застигнутые врасплох…

Некоторое время все они просто стояли, растерянно глядя друг на друга. Три разные группы по полдюжины человек в каждой, одетые в различные виды подводного снаряжения. Пузырьки поднимались внезапными всплесками, когда дайверы переговаривались друг с другом. И на самом краю золотистого света — маленький жёлтый подводный аппарат. Вероятно, это американцы, у них всегда есть бюджет, чтобы делать всё стильно. Большинство подводников держали в руках пневматические гарпунные ружья, а у нескольких были ружья увеличенного калибра, адаптированные для подводной войны.

Различные группы опробовали на Джеке всё имеющееся у них оружие, потому что все знали, что сначала нужно уничтожить агента Друдов, прежде чем они смогут разобраться друг с другом. У большинства агентов хватило бы ума повернуться и убежать, а не раздражать Друда, но потенциальная близость такого большого количества золота заставила их передумать.

Джек просто стоял на месте, на дне озера Вальхензее, и пули и гарпуны бессильно отскакивали от него. Он надеялся, что они поймут намёк и просто уйдут, как только станет ясно, что они не могут причинить ему вреда. Он всё ещё верил в то, что нужно действовать и поступать правильно. Но даже после того, как жёлтый подводный аппарат выпустил в него фугасную ракету, и ему пришлось поймать её и прижать к бронированной груди, чтобы заглушить взрыв… Когда воды снова успокоились и стало ясно, что его не заставили отступить ни на шаг… Даже тогда они не сдались. Долг или жадность овладели ими.

Они надвигались на него со всех сторон, держа в руках спец ножи. Большие, массивные лезвия с зазубренными краями. Они кололи и резали его, но ничего не добились, и Джек понял, что у него нет другого выхода, кроме как разобраться с ними. Потому что они не собирались уходить, оставлять его в покое и бросать золото. Поэтому он убил их всех. Он проламывал головы и рёбра своими тяжёлыми золотыми кулаками. Он пробивал дыры в их аквалангах, отрывал дыхательные трубки и держал их на месте, пока они не тонули. Он выхватывал у них из рук ножи и протыкал ими чёрные резиновые гидрокостюмы. За последними пришлось погнаться, когда они наконец обратились в бегство. Он легко настигал их, в золотом доспехе он передвигался по тёмным водам со сверхчеловеческой скоростью.

Повсюду плавали тела, медленно оседая на дно озера в неловких позах. Кровь поднималась вверх дрейфующими струйками. Жёлтый подводный аппарат попытался скрыться, пока он был занят. Вскоре он догнал его, взобрался на его палубу и пробил своими золотыми кулаками огромные дыры в его бортах.

Воздух с шумом вырывался наружу. Моторы закрутили винты, чтобы поднять маленькое судно, даже с дополнительным весом Джека, пока он не оторвал их. Подводный аппарат медленно погрузился в тёмные воды и опустился на илистое дно. Джек нашёл аварийный люк и держал его закрытым, пока не убедился, что все внутри мертвы. Ему было не по себе. Семья предупреждала его о том, что может означать работа полевым агентом, но он не предполагал, что это будет так. Так… легко.

Он не стал осматривать ни тела, ни подводный аппарат, чтобы выяснить, на кого они работали. Это не имело значения. Его приказ был чётким. Никому другому нельзя было доверить столько золота. Другие агенты могли быть агентами ЦРУ, КГБ или любой другой из многочисленных алфавитных групп, действовавших в те дни по всей разделенной Европе. Так много организаций, действующих по обе стороны железного занавеса. В поисках сокровищ, власти или просто чего-то, что они могли бы использовать в своих интересах. Вот только… Джек часами ходил взад-вперёд по дну озера, но так и не нашёл ни одной золотой монеты. Единственным золотом в этих тёмных водах был доспех, в который он был облачён.

Он оставил мёртвых и поднялся из тёмных вод, и это было первое задание Джека Друда в качестве полевого агента.

…

Восточный Берлин был тёмной стороной этого разделённого города, и Джек Друд гнал свою машину по закоулкам, нажимая на тормоза в самую последнюю минуту, чтобы вписаться в повороты. Это было несколько лет спустя, после того как он создал себе репутацию, если не легенду. Не сравнить с его братом, Джеймсом, Серым Лисом, но достаточно, чтобы он мог рассчитывать на получение более интересных заданий.

Джек быстро взглянул в зеркало заднего вида. Его всё ещё на большой скорости преследовало с полдюжины служебных машин. Серые безымянные мужчины по очереди выглядывали из боковых окон и стреляли в него; они стреляли, и их машины раскачивались. Джек усмехнулся. Им приходилось выкладываться на полную катушку, чтобы не отстать от него на коварно извилистой дороге, и даже когда им удавалось попасть в его машину, пули просто отскакивали от её специально усиленного кузова. Он чувствовал себя в такой безопасности, что даже не потрудился облачиться в броню.

Он просто опустил голову, придавил педаль и повёл машину по узким улочкам и переулкам Восточного Берлина, направляясь к КПП Чарли и безопасному пути назад к цивилизации.

Джек вёл одну из своих любимых машин, свой собственный, любовно отреставрированный Bentley 1933 года с открытым верхом, четырёх с половиной литровый, гоночно-зелёного цвета с красной кожаной обивкой. Не совсем неприметная машина для секретного агента, работающего в полевых условиях. Просто провезти автомобиль в Восточный Берлин было настоящей головоломкой. Но когда дело доходило до погони, Bentley не имел себе равных. Джек любил, когда на машину можно положиться. У Bentley было пуленепробиваемое шасси и стёкла, скрытые пулемёты спереди и сзади и ещё куча всяких неприятных сюрпризов, которые Джек разработал и установил сам. В Друд-Холле была длинная очередь желающих просто взглянуть на технические характеристики.

Джек гнал Bentley по второстепенным улочкам и переулкам, некоторые из которых были настолько узкими, что бока машины задевали о серый бетон и кирпичную кладку. Тёмные улицы под тёмным небом, без луны и почти без работающих уличных фонарей. Только фары Bentley, яростно пылающие перед ним, указывали Джеку путь через Восточный Берлин. Он вцепился руками в руль и громко смеялся, когда машина подпрыгивала. Ничто так не стимулирует выброс адреналина, как старая добрая погоня, когда адреналин зашкаливает. Он сосредоточился на карте города, которую выучил наизусть, и направил Bentley на улицы с резкими поворотами, время от времени нажимая на педаль газа, когда нужно было увеличить разрыв между ним и преследователями.

Звук такого количества ревущих двигателей в тесном пространстве был почти неестественно громким в ночи, но никто не выглянул в окно, чтобы посмотреть, что происходит. Джек вглядывался вперёд в слепящий свет фар. Либо карта, которую ему выдали, была неверной, либо кто-то вёл здесь несанкционированную застройку. Множество поворотов, на которые он рассчитывал, просто отсутствовали. Но он двигался в правильном направлении, а это главное. Не помогало и то, что большая часть Восточного Берлина выглядела одинаково. Скучные, безликие, невыразительные здания со всех сторон, построенные в спешке, чтобы удержать на месте покорное население. В окнах почти не было света, а на улицах — никого. Не в этот час. В это время суток в Восточном Берлине на улице были только агенты вроде него и преследующая его Восточногерманская тайная полиция.

Машины настигали его, несмотря на все усилия Джека оторваться от них, и всё новые и новые пули впивались в корму Bentley. Джек держал голову опущенной и ухмылялся, глядя на свою спутницу, свернувшуюся клубком на пассажирском сиденье. Грета была симпатичной молодой секретаршей, работавшей на тайную полицию, потому что ей нравилось регулярно есть. Ей удалось договориться с представителем Друдов, что она расскажет им всё, что знает (а она обещала немало рассказать, и это того стоило), если Друды благополучно вывезут её из страны. И спасут её душу от Ада.

— Итак, — сказал он, чуть повысив голос, чтобы его было слышно за рёвом мотора машины и звуком пуль, бьющих в корму. — Как давно вы и ваши друзья позволяете овладевать собой демонам?

— Все началось как игра, — сказала она. — Нас было всего несколько человек, и мы делали это ради удовольствия. Ради острых ощущений. Мы взывали к духам через спиритическую доску, и они приходили. А потом мы вызывали других существ, и они тоже приходили. Мы впускали их в себя, хотя бы на время, и нам было хорошо, так хорошо. Когда в нас сидела адская тварь, мы не боялись. Вы не понимаете, насколько сильным может быть это чувство — не бояться… А потом демоны говорили с нами и побуждали нас к действиям, и мы их совершали. Мне нравилось быть одержимой. Мне так понравилось, что я позволила семи демонам войти в себя, а потом не смога их изгнать. Я чувствую, как они извиваются внутри меня, словно колючая проволока, пронзая мои мысли… Пока что я сдерживаю их, но с каждым днём мне кажется, что меня становится всё меньше, а их — всё больше. Мне сказали, что вы можете мне помочь.

— Не волнуйтесь, — сказал Джек своим самым спокойным и обнадёживающим голосом. — У нас наготове люди, которые знают, как справляться с подобными вещами. А как же ваши друзья, что случилось с другими людьми, в которых вселились демоны?

— А что они… Я убила их, — ответила маленькая секретарша; она так и лежала свернувшись калачиком на пассажирском сиденье. — Мне пришлось убрать за собой, прежде чем я смогла уехать.

И тут Bentley внезапно отбросило в сторону, к противоположной стене, когда заработала скрытая огневая точка. Тяжёлые пули застучали по всей длине автомобиля, и Джеку пришлось бороться с рулём, чтобы не потерять управление. Bentley отскочил от стены, почти не пострадав от удара, и продолжил движение. Джек громко рассмеялся и изо всех сил утопил педаль газа. Он проектировал Bentley как танк, который невозможно остановить. Но когда он оглянулся на свою пассажирку, чтобы сказать ей что-нибудь весёлое и ободряющее, то обнаружил, что пулеметная установка, должно быть, тоже была специально спроектирована. Необычайно тяжёлые пули пробили усиленный борт Bentley, оставив длинный ряд зазубренных отверстий. В машине и в пассажирке. Маленькая секретарша седела, скорчившись на своём сиденье, почти разорванная пополам. Кровь залила всю боковую часть машины. Она была мертва. При таком количестве повреждений она должна была быть мертва. Но она повернула голову, чтобы посмотреть на Джека и улыбнуться ему окровавленными зубами.

Джек убедился, что дорога впереди свободна, и оглянулся на неё. Демоны Ада смотрели на него сквозь её немигающие глаза.

— Вытащите нас отсюда, — безжизненным голосом произнесла секретарша. — Доставьте нас в Друд-Холл, и мы научим вас всем секретам Ада.

— Я так не думаю, — сказал Джек. — Мы знаем всё, что нам нужно знать о Яме.

Он нажал на большую красную кнопку, вмонтированную в приборную панель, и машина наполнилась потоком экзорцистских излучений. Немного банально, немного грязно, но дело сделано. Тело секретарши сотрясалось, ужасные крики вырывались из её разинутого рта, а затем она затихла.

В машине воняло кровью и серой, смрадом Ада. Джек протянул руку, открыл противоположную дверь и вытолкнул тело наружу. Тело тяжело упало на землю, взмахнув конечностями, и быстро осталось позади. Дверь автоматически закрылась, и Джек поехал дальше. Он попытался пожалеть бедную женщину, но он знал её недостаточно долго. Она сама решила поиграть с огнём.

Джек ехал по ночному Восточному Берлину, проносясь по пустынным улицам. За ним больше никто не гнался. Все они остановились, чтобы осмотреть тело. Джек надеялся, что они будут ему благодарны за то, что он прибрался для них, но сомневался в этом. Он ехал дальше, направляясь к КПП Чарли и домой, и ни разу не оглянулся.

…

Джек прогуливался в одиночестве, в тишине, по серой пыльной поверхности Луны, в окружении гор и кратеров, в комфорте и безопасности своего золотого доспеха. Дверь измерений высадила его именно там, где он и должен был быть. Он должен был забрать последний лунный корабль профессора Кейвора, потерпевший крушение ещё в Викторианскую эпоху, чтобы его присутствие не смутило американцев, когда они через несколько лет прилунят свой корабль. Джек не торопился, оглядываясь по сторонам и широко улыбаясь за своей безликой маской. В свете Земли он наслаждался великолепными пейзажами.

Ему не составило труда найти разбитый транспорт именно там, где он должен был находиться. Он посмотрел через иллюминатор на мумифицированное тело внутри, а затем потащил корабль обратно к Двери, огромные облака пыли вздымались вокруг него, а затем медленно опускались обратно. (!) Он протащил корабль через габаритную Дверь, а затем развернулся и пошёл по серой поверхности к одному кратеру, о котором упоминалось в последнем сообщении Кейвора.

Он нашёл каменную лестницу, вырубленную в кальдере кратера, и осторожно спустился по грубым ступеням, следуя по ним круг за кругом, вниз и вниз, пока наконец не пришёл к заброшенным руинам Selenite city. Разумеется, все жители лунного города давно исчезли.

От цивилизации Селенитов остались лишь прах и руины. Он осторожно шёл по огромным каменным галереям, мимо массивных crystal installations, чувствуя себя совсем маленьким на фоне масштабов окружающих строений. Он надеялся найти последние остатки их неземной науки, но всё, к чему он прикасался, рассыпалось в пыль под его золотыми пальцами.

Он пришёл слишком поздно. Опоздал на тысячелетия.

Оружейник беспокойно заерзал в своём кресле. У него было сильное чувство, что он должен быть где-то в другом месте, заниматься чем-то другим, но он не мог понять чем. Казалось, он прожил почти всю свою жизнь с таким ощущением. Когда он был в поле, то не мог дождаться, когда вернётся домой. Когда он безвылазно находился в Холле, ему быстро становилось скучно. И когда он, наконец, покинул поле и обосновался здесь, в Оружейной, он тосковал по приключениям… Возможно, именно поэтому он так часто прогуливался, посещая места, где, как он знал, ему быть не следовало. Такие места, как Nightside, где, как он знал, семья не станет его искать. Он часто думал, что только такие мелкие непослушания помогали ему сохранить рассудок.

Поначалу всё было иначе. Когда у него была своя семья. Жена и ребёнок. Теперь их нет. Он привёл Наташу в Холл, чтобы они могли быть вместе, но это длилось недолго. Слишком скоро её забрали у него, и он остался один, не имея ничего, кроме работы и долга. На протяжении многих лет у него были… романы, увлечения. В основном с молоденькими симпатичными лаборантками, у которых были проблемы с папашами. Оружейник улыбнулся. Может, Джеймс и имел репутацию сердцееда, но Джек и сам неплохо справлялся. По-своему, тихо. И он не всегда был одинок. Когда-то у него был пёс. Пока он не взорвался. Бедный маленький Клочок.

…

Джек вспомнил свою жену, Наташу. Он познакомился с ней в Москве, когда выполнял там задание вместе с агентом-резидентом Друдов. Так давно это было…

Он ударил человека в маске по лицу, нанёс ему сильный удар коленом по яйцам, а затем сбросил его с крыши здания. Человек в маске кричал по пути вниз, но Джек уже переходил к следующей цели. Их было, наверное, человек двадцать или больше, они карабкались по крутой черепичной крыше, а противостояли им только Джек и Наташа. Московский полевой агент Эрин Друд находилась внизу, обезвреживая бомбу. Джек уклонился от разящего кулака и со всей силы ударил человека в маске в бок. Он почувствовал, как под его кулаком ломаются рёбра. Он повалил мужчину и, обернувшись, увидел другого человека в маске с пистолетом, нацеленным ему в голову.

Наташа шагнула вперёд и одним широким взмахом ноги подбила человеку ноги. Она подождала, пока он рухнет на крышу, а затем наступила ему на руку, пока он не выпустил пистолет. А потом она ударила его по голове. Джек и Наташа обменялись ухмылками и перешли к новым целям. Скользя по крутой неровной крыше, высоко над московскими улицами.

Люди в масках называли себя Детьми Водяного. Небольшая, но очень решительная группа, которая хотела перекроить человечество в нечто лучшее. Российские власти считали их очередной супрессивной религиозной сектой, но у разведки Друдов было больше данных. Именно поэтому Джека отправили помочь местному агенту Эрин Друд остановить Детей Водяного, пока они не совершили непоправимого. Наташа была их местным связным, но она настояла на своём участии.

И, видя, как она сражается с превосходящими силами противника, используя только кастет с шипами и жизнерадостную улыбку, Джек был рад, что она рядом. Он не мог надеть свою броню, опасаясь, что они активируют бомбу, поэтому ему пришлось положиться на старые боевые приёмы Друдов. Ему казалось, что у него всё получается. Дети Водяного обладали силой фанатиков, но не имели ни малейшего представления о том, как сражаться на профессиональном уровне.

Джек и Наташа пробивались с одного края крыши на другой, и когда они наконец остановились и оглянулись, на ногах больше никого не осталось. Джек и Наташа по-товарищески прислонились друг к другу, тяжело дыша.

— Объясни мне ещё раз, пожалуйста, — наконец сказала Наташа. — Чего добивались эти идиоты?

— Они хотели преобразовать человечество, — сказал Джек. — Сделать нас всех супер-людьми. С помощью инопланетной ДНК, взятой у мёртвого экипажа разбившегося звездолёта. Они не знали, что ДНК действует как вирус. Она заражала их и меняла их мышление, так что они хотели заразить других. Инопланетная ДНК запрограммирована так, чтобы преобладать над любой другой ДНК, поэтому мы станем такими же, как они. Вторжение и колонизация по доверенности.

Наташа обвела взглядом крышу, тихо считая. — Вот и всё. Здесь все. Совсем небольшая группа.

— Тогда остаётся только сжечь тела, — сказал Джек. — С помощью особых зажигательных средств, предоставленных Оружейником семьи. Выжигает вплоть до генетического уровня, так мне сказали.

— А как же бомба? — спросила Наташа.

— Я её давно обезвредила, — раздался позади них весёлый голос. — Мне просто нравилось смотреть, как вы сражаетесь.

— Отвали, Эрин, — сказал Джек. — Теперь ты можешь унести бомбу…

Эрин рассмеялась и исчезла. Джек и Наташа посмотрели друг на друга.

— Есть ли шанс, что ты или я можем быть заражены инопланетной ДНК? — спросила Наташа. — В конце концов, мы ведь тесно общались с этими идиотами. Накоротке.

— Инъекции, которые мы сделали ранее, защитят нас, — сказал Джек. — У моей семьи есть антидоты от всего.

— Но мне будет спокойнее, если ты меня осмотришь, — сказала Наташа. — Лично.

Джек усмехнулся. — Я могу это сделать.

Они не должны были влюбляться, но всё равно влюбились. Джек привёл Наташу в Друд-Холл и женился на ней. Через год Наташа забеременела и родила прекрасного мальчика. И они были так счастливы вместе… какое-то время. Наташа умерла примерно через два года после рождения Тимоти. Ничего особенного, ничего необычного — просто перестали работать почки, и она умерла, пока врачи Друд пытались выяснить причину. Такие вещи случаются даже с Друдами. К тому времени, когда Джек вернулся со своего последнего задания, всё уже было кончено. Он стоял и смотрел на её могилу, держа за руку своего растерянного сына, и клялся, что больше никогда не покинет Холл. Потому что его не было рядом с женой и сыном, когда они в нём нуждались. Он остался, потому что сын нуждался в нём.

Хотя, конечно, к тому времени было уже слишком поздно.

Джек устроился в оружейную мастерскую. Его всегда восхищало оружие и устройства, которыми его снабжали как полевого агента, и он сам придумал несколько полезных вещей. Он был уже староват для должности лаборанта, но в оружейной мастерской были рады, что кто-то из первых рук знает, как работают их разработки в полевых условиях. Джек просто хотел чем-то занять свои мысли. Чтобы не думать о той счастливой жизни, которая была у него раньше.

Он обучался у предыдущего оружейника, своей тёти Элоизы, сестры Матриарха. Элоиза была оружейником уже несколько десятилетий. Она наводила настоящий ужас, заставляя всех работать в полную силу, всегда кричала, ругалась и не давала никому покоя. Она контролировала всё от и до. И да поможет вам Бог, если вы не следили за тем, чтобы все ваши документы были в строгом, хронологическом порядке. Джек не был уверен, что она вообще кому-то нравилась, но все трудились под её неусыпным взглядом. Они не смели делать ничего лишнего.

Элоиза была убеждённой сторонницей использования сверхъестественных способностей в качестве оружия — идея, популярная в 1920-1930-е годы. Но к моменту прихода Джека в Оружейную она уже казалась слегка устаревшей. Он пытался направить работу в более научное русло, но Элоиза и слышать об этом не хотела. Она становилась старой и медлительной, но не признавалась себе в этом.

Качество работ, выходивших из Оружейной, начало страдать, хотя Элоиза старалась сделать так, чтобы вина за это падала на кого угодно, только не на неё. Пока она сама себя не взорвала. Затем Джека повысили до Оружейника. Так он смог внедрить все те изменения, за которые так долго ратовал. Ситуация сразу же улучшилась.

Она оступилась или её толкнули? Оружейник улыбнулся. Он никогда не скажет. Всё, что угодно, ради семьи.

…

Он посмотрел на кресло напротив себя и улыбнулся Наташе. Она мило улыбнулась ему в ответ. Она сидела прямо, как всегда, с аккуратно сложенными на коленях руками. На ней по-прежнему было длинное чёрное кожаное пальто и сапоги до колен. Длинные тёмные волосы выбились из-под меховой шапки. Она вздохнула и покачала головой.

— Что ты до сих пор здесь делаешь, Джек? Предполагалось, что это будет лишь временная должность.

— Я вернулся в Холл, чтобы присматривать за Тимоти, — сказал Джек. — Чтобы он не оставался один. Я действительно собиралась уехать отсюда, как только он станет достаточно взрослым, чтобы позаботиться о себе. Но все знают, чем это обернулось. После того, как он стал изгоем, я не хотел покидать Холл и семью. Они меня поддерживали. И они были всем, что у меня осталось.

— Ты должен был вернуться в мир, — сказала Наташа. — Туда, где тебе самое место.

— Я был занят, — ответил Оружейник. — Всегда было так много работы. И кроме того, если тебя не было в мире, то и мне он был неинтересен.

— Так что ты остался здесь и состарился, — сказала Наташа.

— Да, — ответил Оружейник. — Я так скучаю по тебе, Наташа.

— Я знаю. Почему ты не женился снова?

— Потому что ни к кому другому я не испытывал таких чувств, как к тебе.

Оружейник отвернулся, задумавшись, вспоминая, а когда оглянулся, её уже не было рядом. Не было и стула, на котором она сидела.

Тимоти Друд… Его сын, его единственный ребёнок. Не то что его брат Джеймс, у которого было столько детей от стольких женщин. Когда вы это делаете, ожидайте последствий. Джеймс произвёл на свет столько незаконнорожденных, что они создали свою собственную организацию, “Серые Бастарды”.

Оружейник старался поддерживать связь со многими из них, потому что, в конце концов, они были его племянниками и племянницами. Но их было так много. Все они были полны решимости идти своим путём и прославиться, как их прославленный отец. Многие из них погибли, пытаясь доказать, что достойны фамилии. Как Гарри, и Роджер, и…

Если у Оружейника и был сын, то это должен был быть его племянник, Эдди. Достойный молодой человек, лучший полевой агент и честь своей семьи. Эдди Друд, человек, виновный в смерти любимого брата Оружейника Джеймса и его сына Тимоти. В семье Оружейника не было никого ближе, чем Эдди, но нельзя было отрицать, что за эту близость приходится платить. Тимоти Друд… или Тигр Тим, это имя он взял себе, когда ушёл и скрылся в африканских джунглях. Его называли “плохим семенем”. Плохим до мозга костей. А может, во всём виноват Оружейник, а Тимоти Друд стал Тигром Тимом из-за родительского недосмотра? Оружейник считал, что сделал всё, что мог, но он не знал, что делать со своим странным, непокорным сыном. Странный ребёнок, даже в раннем возрасте.

Оружейник так и не смог стать для него… отцом. Тимоти всегда противился любым проявлениям власти и ласки. Поэтому всё чаще Оружейник просто оставлял его на произвол судьбы и погружался в работу. Потому что он понимал свою работу. Может быть, именно из-за того, что он отвернулся, его сын стал ничтожеством?

— Ты всё ещё винишь себя, спустя столько лет? — спросил Тимоти. Похоже, ему понравилась эта мысль. — Здравствуй, Папа. Вот и я, снова вернулся, как традиционный жалкий пенни. Ты выглядишь старым.

Он сидел в кресле напротив Оружейника, где только что сидела его мать, расслабленно, почти высокомерно. Мужчина, вступающий в средний возраст и активно борющийся с ним. У него была та эстетичная мускулатура, которая появляется только после регулярных тренировок с профессиональным оборудованием в дорогих частных спортзалах, а кожа лица, особенно вокруг глаз, выглядела вызывающе подтянутой. На нём был кремовый костюм сафари и белая шляпа с широкими полями и лентой из тигровой шкуры. Он был похож на Великого Белого Охотника и очень этим гордился. Он много улыбался, но улыбка никогда не достигала его холодных голубых глаз.

— Почему ты всегда предпочитал джунгли, мальчик? — спросил Оружейник. — Джунгли — опасное место.

— Не для меня, — сказал Тигр Тим, непринуждённо улыбаясь. — Когда я иду по джунглям, вы всегда можете быть уверены, что я там самое опасное существо.

— Ну что? — сказал Оружейник. — Скажи мне, это моя вина, что ты стал изгоем? Я тебя подвёл?

— Типичный ты, — сказал Тигр Тим. — Всё должно быть под твоей ответственностью. Похоже это такая форма высокомерия.

— Ответь мне!

— Я никогда не считал себя плохим… Я просто хотел повеселиться.

— Ты когда-нибудь любил меня, сынок? — спросил Оружейник. — Я пытался любить тебя. Очень старался.

— Любовь… — сказал Тигр Тим. — Прости. Никогда не понимал, что такое любовь.

— Пытался заставить меня открыть для тебя семейный Кодекс Армагеддона. Ты чуть не убил меня, — сказал Оружейник.

— Так я и сделал, — весело кивнул Тигр Тим. — А вот в этом ты сам виноват. Тебе не нужно было со мной сражаться.

Семья Друд скрывает своё самое секретное хранилище самого опасного оружия — Кодекс Армагеддона — в карманном измерении, лишь условно связанном с Оружейной. Из соображений безопасности. Даже Оружейник может только приблизиться к нему, не говоря уже о том, чтобы войти в него, не активировав все виды сигнализации.

Но Тимоти Друд, ещё не ставший Тигром Тимом, хотел попасть внутрь. Поэтому он заманил своего отца в укромное место срочным сообщением, скрутил и избил его. Тимоти хорошо продумал свой план, нашёл все нужные лазейки в мерах безопасности, которые позволили бы ему получить доступ к карманному измерению, но он всё равно не мог открыть Кодекс без знаний, запертых в голове его отца.

Тимоти снова и снова пинал отца по рёбрам, а затем опустился рядом с ним на колени. — Ну же, дорогой Папочка! Время поджимает! Открой мне секрет! Скажи мне, как распахнуть пасть Льва!

Оружейник лежал, свернувшись в клубок, на холодном каменном полу. У него всё болело от полученных ударов. Он выплюнул густую кровь и уставился на сына. Над ними и позади них возвышалась Львиная Пасть — огромное каменное изображение головы льва с гривой, совершенное во всех деталях. Двадцати футов в высоту и почти столько же в ширину, она возвышалась над ними, вырезанная из тёмно-синего камня с прожилками, из-за чего голова казалась устрашающе живой. Тимоти занёс ногу, чтобы снова пнуть отца, и Оружейник невольно вздрогнул. Тимоти хрипло рассмеялся.

— Я знаю, что мне нужен бронзовый ключ, Папа, — сказал Тимоти. — Ключ открывает Челюсти, но это все знают. Мне нужно знать, как открыть Пасть, чтобы безопасно пройти через неё! Просто дай мне ключ и скажи, как им пользоваться, и я перестану причинять тебе боль. Разве это не здорово? Почему ты всегда должен бороться со мной, Папочка? Ты же не думаешь, что мне это нравится?

— Да, — сказал Оружейник.

Тимоти задумался. — Ну, хорошо, да; ты меня раскусил. Мне всегда нравилось наказывать тех, кто стоит у меня на пути. Но говорю тебе, я бы с удовольствием выбил всё дерьмо из любого, у кого есть ключ от Пасти Льва. Не принимай это на свой счет, Папочка.

— Ты уверен, что хочешь пройти через Пасть? — спросил Оружейник; он говорил медленно, мучительно. — Ты, должно быть, знаешь легенду, что только чистые сердцем и целеустремлённые могут безопасно пройти к Кодексу. Иначе Челюсти сомкнутся. И сожрут тебя.

— О, пожалуйста, — сказал Тимоти. — Это всего лишь семейные сказки, чтобы удержать слабых духом от попыток сделать что-то подобное. Меня не так-то легко сбить с толку. Я хочу Оружие из Кодекса Армагеддона, Папа. Я хочу “Молот Времени” и комбинезон Джаггернаута. Я хочу “Клятвопреступника”, и “Солнечный Удар” и “Зимнюю Печаль”. Я хочу идти по миру и заставлять его плясать под мою дудку.

— Зачем? — спросил Оружейник.

— Я просто хочу немного развлечься, — ответил Тимоти.

— Но это оружие достаточно мощное, чтобы уничтожить весь мир!

— Что может быть веселее? — сказал Тимоти. — О, что я буду делать…

Но в конце концов ему это не удалось, потому что из ниоткуда появился Серый Лис и спас положение. Как он часто делал. В тот день он спас жизнь Оружейнику, хотя и позволил Тимоти уйти. Потому что Оружейник попросил его об этом. Годы и годы отголоски этой доброты не раз доходили до него. Когда он узнавал о новой резне, связанной с именем сына.

Тимоти Друд превратил себя в Тигра Тима, постепенно и осознанно, принимая одно жестокое решение за другим. Он распространял своё зло, как чуму, и смеялся от удовольствия, шагая через реки крови.

Пока, наконец, он не вышел против Эдди Друда, и Эдди убил его. Далеко-далеко от дома, в ледяных пустошах Антарктики. Эдди сказал потом, что Тигр Тим умер достойно, и Оружейник сделал вид, что поверил ему.

Тимоти больше не было, как и стула, на котором он сидел. Оружейник с удивлением обнаружил, что плачет. По утраченным местам и людям. О том, что могло бы быть. Он достал носовой платок и промокнул лицо. Его рука дрожала.

— Я всегда старался сделать всё возможное для семьи, — сказал он. — Я пытался… Разве это не считается?

— Конечно, считается, — сказал Джеймс.

Оружейник поднял голову — перед ним стоял Серый Лис и широко улыбался. Джеймс Друд в самом расцвете сил. Высокий, смуглый красавец, элегантный, в отлично сшитом смокинге, со своим обычным сардоническим выражением лица. Он выглядел как Легенда.

— Пойдём, Джек, — сказал Джеймс. — Не время бездельничать, когда есть важная работа, которую нужно сделать.

— О, Джеймс, — сказал Джек. — Я так по тебе скучал.

— Конечно, скучал, — ответил Серый Лис. — Но теперь мы снова вместе. Старая команда! И больше никогда не расстанемся.

Оружейник посмотрел на него и медленно кивнул. — Здесь и сейчас, не так ли?

Джеймс улыбнулся. — Ты сделал здесь всё, что мог. Пора уходить. Ты же не думал, что я оставлю тебя в одиночестве совершать последнее великое путешествие?

— Неужели я наконец-то отдохну? — спросил Оружейник.

— Разве в этом веселье? — сказал Джеймс. — Сейчас нас ждёт более важная и интересная работа! Гораздо веселее, чем ты можешь себе представить… Пойдём, Джеймс. Пора заняться тем, что действительно важно.

Он протянул руку Оружейнику, и тот сжал её в своей. И вот так Джек и Джеймс стояли вместе, оба молодые и снова в расцвете сил. Они громко рассмеялись и крепко обнялись.

— Интересная работа? — спросил Джек. — Важная работа? Веди меня к ней!

И тут он приостановился и посмотрел на брата.

— В чём дело? — спросил Джеймс.

— Ты можешь ответить на вопрос? — спросил Джек. Выполнял ли я более важную работу в качестве полевого агента или работая здесь, в Оружейной?

— Ты уже знаешь ответ, — любезно ответил Джеймс. — Всё, что угодно, ради семьи. Ты всегда был хорош в своём деле, Джек, и всё, что ты делал, в конечном итоге было направлено на спасение жизней. А это самое главное.

Двое молодых людей шли по Оружейной, и со всех сторон к ним подходили лаборанты, образовав две большие группы, через которые они должны были пройти. Ряды и ряды лиц, улыбающихся и машущих Оружейнику, когда он проходил мимо.

Он знал все их лица и все их имена, даже тех, кто давно покинул Оружейную. Все они были здесь, чтобы попрощаться с ним. Оружейник и не подозревал, скольких жизней он коснулся.

Пёс выбежал вперёд, чтобы поприветствовать их, и задорно заплясал перед Джеком.

— Это ты, Клочок? — сказал Джек.

— Конечно, — ответил Джеймс. — Все, кого ты когда-либо терял, ждут новой встречи с тобой. Джек и Джеймс Друд, наконец-то воссоединившись, пошли дальше вместе и ни разу не оглянулись.

Максвелл и Виктория нашли Оружейника, сидящего, ссутулившись, в кресле за своим столом. Совершенно мёртвого. Максвелл проверил, нет ли признаков жизни, и отправил ближайшего лаборанта сообщить об этом Матриарху. Максвелл и Виктория посмотрели на мертвеца.

— По крайней мере, он умер, работая, сказал Максвелл.

— Он отдал свою жизнь Оружейной, — сказала Виктория.

Прощальные слова…

Я верю в магию. Это моя работа.

Я уличный маг, работаю на Лондонский городской совет. Не ношу остроконечную шляпу, не живу в замке и не пользуюсь волшебной палочкой с тех пор, как трико вышли из моды. Получаю скромную зарплату как инспектор дорожного движения, но не имею даже казенной формы. Моя задача — убирать за другими людьми и предотвращать все неприятности, какие возможно. Это магическая работа, но кто-то же должен ее делать.

В девять часов вечера звонит будильник, и мой день начинается — когда солнце склоняется к горизонту и по пятам за ним следует ночь. Я делаю все, что другие делают по утрам, и, прежде чем выйти из дома, проверяю свои «инструменты»: соль, святую воду, распятие, серебряный кинжал, деревянный кол. Никаких «стволов» — они могут привлечь ненужное внимание.

Я живу в достаточно комфортабельном районе, над баром, где продают спиртное, на окраине Сохо. В основном, соседи у меня милые. Однако когда солнце садится и наступает ночь, на улицу выходят люди другого сорта — туристы, любители приключений и прочие неспокойные души, у которых больше денег, чем здравого смысла. Они хотят развлечься, они заполняют улицы; в их глазах сияют звезды, в сердцах трепещет жадность, они жаждут острых ощущений, стремясь удовлетворить свои ненасытные желания.

Кто-то должен прикрывать им спину, защищать от опасностей, о существовании которых они даже не подозревают.

Я уже собрался на работу, когда два пьяных гомика затеяли визгливую перебранку под моим окном. Обычно она заканчивается дракой и срыванием париков. Ну и пусть себе, решил я и углубился в лабиринт узких улочек, который представляет собой Сохо. Бары, рестораны и ночные клубы, обжигающий неон и холодные монеты. На улицах полно людей с хитрыми бегающими глазами, они жаждут всего вредного и пагубного. Моя задача — сделать так, чтобы они в целости и сохранности вернулись домой или, по крайней мере, пали жертвой простых бандитов Сохо.

Я никогда не мечтал о профессии уличного мага. Никто из нас этого не планирует. Как с музыкой и математикой, здесь дело в таланте. Можно вкалывать сколько угодно, но, чтобы стать по-настоящему крупным игроком, нужно родиться для нашего ремесла. Остальные играют теми картами, какие выпадут. Безропотно принимают свою судьбу и выполняют ту работу, которая должна быть сделана.

Рабочий день я начинаю в дешевой забегаловке под названием «Дингли делл». Когда-то название мне казалось забавным, но я уже забыл, как давно это было. Кафе — место встреч всех здешних уличных магов. Здесь можно раздобыть полезную информацию, поболтать и выпить чашку горячего чая перед тем, как нырнуть в холодную ночь. Здесь теснота, всегда запотевшие окна, покрытые пластиком столы и жирный завтрак — если вы в состоянии переварить его. Нас здесь всего тринадцать, мы покрываем всё Сохо. Кое-кто, может, и не против, чтобы нас было больше, да бюджет не позволяет.

Мы терпеливо сидели, сутулясь, потягивали горячий чай из треснутых чашек и притворялись, будто слушаем контролера, который нудно бубнил о том, что, по его мнению, нам следовало знать.

Он не маг, как мы, просто связующее звено между нами и советом. Мы терпим его только потому, что он отвечает за своевременную оплату нашего труда.

Бесконечная струя мочи, вот что такое его речь, однако Берни Дрейку нравится думать, будто он делает важное дело. В основном это сводится к тому, что он много хнычет, и за глаза мы зовем его Глэдис.[1]

— Слушайте внимательно, и, возможно, вам удастся пережить сегодняшнюю ночь, сохранив все свои пальцы и душу. — Таков Дрейк — старый пердун в плохо сидящем костюме. — К нам поступают жалобы! Серьезные жалобы. Ни дать ни взять, целая свора демонов пьянства накидывается на слабохарактерных туристов, забавляется с ними, а потом оставляет с жутким похмельем, о происхождении которого их жертвы понятия не имеют. Будьте внимательны и при малейших признаках чего-нибудь в этом роде вызывайте заклинателей-экзорцистов. Поступили также жалобы о магических магазинчиках, которые сегодня есть, а завтра исчезают, еще до того, как простофили-покупатели возвращаются с претензиями насчет негодного товара. Поэтому, если увидите неизвестный магазин, сразу же заглядывайте туда. Джонс, держись подальше от питьевых фонтанчиков! Я дважды повторять не буду. А ты, Пэджет, оставь ведьм в покое! Они имеют такое же право зарабатывать на жизнь, как и все мы. И если вам интересно… похоже, кто-то пожирает инспекторов дорожного движения… Ладно, ладно, хватит время даром терять. Выметайтесь отсюда, и пусть от вас будет хоть какой-то прок.

Народ начал расходиться, бормоча комментарии себе под нос — чтобы наш контролер мог сделать вид, будто не слышит их. Вот такие маленькие победы скрашивают жизнь.

Демонстрируя, что никуда не торопимся, мы шли не спеша. Я вежливо раскланялся с местными ночными бабочками, наслаждающимися теплом в кафе перед долгим ночным дежурством. Мы знаем их, они знают нас — мы ведь в одно и то же время ходим по одним и тем же холодным улицам. Пестро одетые, с убийственным макияжем, девушки щебетали, словно яркие райские птички, оттягивая момент, когда нужно будет выходить на работу.

Рейчел заметила меня и подмигнула. Я тут, скорее всего, единственный, кто знает ее настоящее имя. Для всех остальных она просто Рыжая, из-за цвета волос. На мясном рынке много за нее не дали бы. Ей нет еще и тридцати, но для местечка получше Рыжая уже слишком стара; она носит тяжелое пальто, под которым вряд ли есть что-нибудь еще, и туфли на таких длинных шпильках, что их можно квалифицировать как смертельное оружие. Раздавив сигарету в пепельнице, она выдохнула дым во влажный воздух, встала и подошла ко мне. Просто так, мимоходом.

— Привет, малыш Чарли. Как успехи?

— А у тебя?

Мы оба улыбнулись. Это ей только кажется, будто она знает, чем я занимаюсь.

— Побереги себя, малыш Чарли. Что-то многовато тут шляется плохих людей.

Я намотал ее слова на ус; проститутки ничего не упускают из виду.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного, Рыжая?

Однако она решила, что уже сказала достаточно. Ночные бабочки никогда не позволяют себе с кем-нибудь сближаться.

— Постой, дай проверю, все ли мои вещи на месте: так — бритва, кастет, газовый баллончик, презервативы и смазка. Ну вот, я готова ко всему.

— Удачи, Рыжая.

— Удача всегда при мне, малыш Чарли.

Я открыл ей дверь, и мы вышли в ночь.

Свой участок я обходил в одиночку, туда и обратно. Уже совсем стемнело; от всех, кто прячется в ночи, нас отделяло только искусственное освещение. На улицах полно туристов и других любителей острых ощущений — бродят в поисках места, где их успешнее ограбят, бросив с пустым кошельком и парочкой приятных воспоминаний, которые будут греть их до следующего раза. Сверкающий неон, повсюду соблазны — но это лишь то, что в Сохо видят все. Я же вижу гораздо больше, поскольку я уличный маг. Я обладаю Видением.

Включая свое Видение, я вижу мир таким, каков он есть, реальным, а не таким, каким его воспринимают большинство людей. Вижу всякие чудеса и диковины, ожившие ночные кошмары, магические силы в действии — всякую необыкновенную всячину, о существовании которой обычные люди даже не подозревают. Я смотрю на мир особым взглядом, и ночь оживает, взрываясь скрытыми до этого чудесами, богами и монстрами. По улицам Сохо бродят великаны Гог и Магог. Они возвышаются над зданиями, однако их огромные туманные фигуры проходят сквозь магазины и бизнес-центры, не причиняя вреда. Они меньше, чем призраки, но больше, чем воспоминания. Гог и Магог ведут кулачный бой, который закончится, лишь когда подойдет к концу сама история. Они были здесь еще до Лондона и, по словам некоторых осведомленных, никуда не денутся, даже если Лондона не станет.[2]

Крошечные крылатые фейри мечутся по улицам, словно живые метеоры. Играя в свои салочки, они подлетают к фонарям и тут же уносятся прочь, оставляя светящийся след. На крыше собора Святого Эгидия танцуют ангелы. И группка людей в черном проверяет припаркованные автомобили, из которых не все являются таковыми на самом деле. Помните исчезнувших инспекторов дорожного движения?

Если бы люди могли видеть мир таким, каков он на самом деле, если бы могли видеть всё и всех, сосуществующих с ними рядом, клянусь, они бы просто обделались. Сошли бы с ума. Не сумели бы переварить свое открытие. Мир гораздо больше, чем думают люди; больше и загадочнее, чем многие могут даже вообразить себе. И такое положение должно сохраняться, — моя работа отчасти в том и состоит, чтобы видеть все как есть и не допускать утечек в безопасный и разумный мир.

Я расхаживал по улицам, следуя собственному маршруту; каждую ночь приходится покрывать большое расстояние, причем на ногах. Одно время мы пытались использовать автомобили, но ничего не получилось. Из машины слишком многого не замечаешь. Для нашей работы требуются крепкие тяжелые ботинки, сильные ноги и прямая спина. И каждое мгновение нужно быть начеку. Полным-полно тех, с кого лучше бы не спускать глаз. К примеру, бродячие шайки готов, с их темными одеждами и бледными лицами. Половина из них вампиры-подростки, в полубредовом состоянии от голода, жаждущие наркотиков и легкой крови. Лучшей маскировки не придумаешь. Впрочем, реальных кровососов всегда отличишь — они носят не распятия, а коптские кресты. Пока они держат свою прожорливость под контролем, я позволяю им быть. Что поделаешь? Они тоже часть атмосферы Сохо.

Нельзя глаз спускать и с проституток. С хмурым выражением лица они подкарауливают своих клиентов на перекрестках. Завлекая прохожих, распахивают пальто и раздвигают алые губы в улыбках, не означающих ничего. Нужно примечать новые лица, необычные лица, потому что не всё женщина, что выглядит как женщина. Некоторые сирены, другие суккубы, а третьи вовсе пришельцы — как две капли воды похожие на богомолов, сложивших лапки в молитве. И все эти «прелести» надежно скрыты под приятной внешностью, с помощью которой они одурачивают свою жертву, внушая ей что-то очень завлекательное, сугубо интимное, — зато потом отбирают у нее гораздо больше, чем просто деньги.

Я вычисляю таких и отправляю в полицию. Когда могу. Проклятая дипломатическая неприкосновенность, черт бы ее побрал!

Кажется, на улицах изрядно прибавилось бездомных; потерянные души, сломленные люди, прирожденные бродяги. Однако некоторые пали намного ниже большинства. Когда-то они были кем-то — живое доказательство того, что колесо фортуны вращается для всех. Мудрый человек то здесь, то там бросит в кепку монету, потому что у кармы есть зубы. Один чересчур паршивый день, и любой из нас может сорваться в пропасть.

По-настоящему опасные бездомные, словно пауки, прячутся в картонных коробках, в любой момент готовые выскочить, напасть на ничего не подозревающего прохожего и утащить его в свою нору. И никто не заметит, что произошло. Однако от меня им не укрыться. Стоит заметить такого паука, и я сжигаю его коробку, а всех, кто успевает выскочить оттуда, протыкаю колом. Регулирование числа паразитов тоже входит в мои обязанности.

Время от времени нужно останавливаться, чтобы отдышаться и бросить тоскующий взгляд на очередной знаменитый бар или ночной клуб, который никогда не распахнет перед таким, как я, роскошные двери. У меня есть подруга, стоящая существенно выше в магической пищевой цепочке. Так вот, она видела известного комедийного актера, который застрял на середине лестницы, поскольку никак не мог вспомнить, куда шел, вверх или вниз. Насколько я в курсе, он все еще там. Однако таков уж Сохо: гангстеры в баре каждого ночного клуба и знаменитости, откалывающие дурацкие номера на каждом углу.

Наклонившись над решеткой уличного водостока, я перекинулся парой слов с живущей в канализации русалкой. Она контролирует уровень загрязнения, своим водяным телом поглощая всякую дрянь, а профильтрованное пропускает наружу. Русалка здесь еще с викторианских времен и вроде бы всем довольна. Впрочем, как и многие, находит повод пожаловаться; в частности, ее огорчает то, что люди перестали смывать в унитаз малюток-аллигаторов. По-моему, ей недостает этих зверушек.

— Не скучаешь?

— Ну что ты, — говорит она.

Я смеюсь и продолжаю путь.

Спустя какое-то время меня пробирает холод, и я делаю остановку у чайной палатки. Из тьмы, медленно шаркая, то и дело появляются местные неудачники — их, словно мотыльков, притягивает яркий свет. Они становятся в очередь за чашкой чая или тарелкой супа, спасибо Армии спасения. Эти божьи помощники любят меня не больше, чем я их, но все мы знаем, что служим определенной цели. Я всегда прислушиваюсь к тому, что говорят на улице. Вы удивитесь, узнав, как много даже самые последние негодяи выбалтывают в присутствии бездомных, как будто тех вовсе нет рядом.

Я проверяю эту чумазую публику на предмет проклятий, заклинаний неудачи и тому подобной порчи и удаляю, что могу.

В палатку входит Рыжая — как раз в тот момент, когда я ухожу. Врывается из тьмы, словно корабль под всеми парусами, резко останавливается у прилавка и требует чашку черного кофе без сахара. Лицо у нее пылает, глаз украшен «фонарем», под носом засохла кровь.

— Слишком игривый типчик попался, — небрежно бросает она. — Я говорю ему: «Это за дополнительную плату, дорогой». А он не понял намека, ну и получил кастетом по яйцам. Одна из маленьких радостей жизни. Он завалился и схлопотал ногой по башке, это за то, что время у меня отнял. Мы с девочками обчистили его и бросили. Кредитных карточек не трогали, конечно, — полиция по ним вычислит нас в два счета. Господи, до чего же скверный кофе! Как работается, малыш Чарли?

— Спокойно. — Я творю простенькое заклинание и привожу в порядок ее лицо. — Ты когда-нибудь подумываешь уйти на покой, Рыжая?

— Что? И оставить шоу-бизнес?

На улице все больше пьяных. Они вываливаются из клубов и баров, когда пропиты все деньги. Я с безопасного расстояния создаю немудреные чары, помогая им протрезветь, найти безопасную тачку или ближайшую станцию метро. Осуществляю и другую защиту, о чем они не догадываются. Изымаю оружие из карманов грабителей, сдерживаю задумавших неладное водителей такси, подсовывая им клиентов, которым требуется совсем короткая поездка, и с помощью наведенной паранойи стравливаю шайки гангстеров, отвлекая их от уличного разбоя. Всегда лучше разрядить ситуацию, не рискуя тем, что дело зайдет слишком далеко, с кровью и зубами на мостовой. Подтолкнуть здесь, прощупать там — незначительное воздействие, искусная смена направления, и большинство ночных неприятностей закончатся, даже не начавшись.

Делаю остановку около самой большой китайской христианской церкви Лондона, чтобы поболтать с невидимым демоном, охраняющим святыню от хулиганов и безбожников. Он наслаждается парадоксом: церковь защищает тот, кому официально не положено в нее верить. И поскольку имеет право съесть любого, пытающегося проникнуть внутрь, демон совершенно счастлив. Китайцы очень практичный народ.

Дальше по этой же улице стоит индийский ресторан; в нем тусуются поклонники Кали. По слухам, не все, входящие внутрь, выходят обратно. Он работает как станция однопутной подземки, и люди, гонимые за свои религиозные верования, здесь могут спокойно уйти в другое измерение. На Земле много таких порталов — если знать, где искать. Я помог администрации со специальной защитной магией, пропускающей только приличных клиентов.

Бывая здесь, всегда проверяю мусорные баки. В последнее время обострились проблемы с дикими пикси. Как и лисы, они забегают из пригородов, вот только лисам не дано взрывать вашу ауру пристальным взглядом. Пикси любят помойки, могут часами играть на них. И они съедают много отбросов, поэтому обычно я не мешаю им резвиться. Хотя, если их станет слишком много, приму меры.

Я постучал по мусорному баку, но ответа не получил. Никого нет дома.

После этого я углубился в боковые улочки, выискивая в крошечных барах тех, кого мы называем пиявками. Они очень похожи на людей, особенно в плохо освещенном помещении. Все вы знаете этих девиц — они подходят к вам, когда вы стоите у стойки, и с очаровательной улыбкой болтают ни о чем, но создается впечатление, что отвязаться от них будет трудно. Их интересует не ваше общество и даже не деньги. Их интересует совсем другое. Некоторые умеют высасывать спиртное прямо из вас, оставляя только жуткое похмелье. Другие могут выкачивать жизненную энергию, удачу, даже надежду.

Заметив меня, они обычно тут же дают деру. Знают, что я заставлю вернуть высосанное, да еще и с процентами. Мне нравится выжимать этих прилипал досуха.

Личные демоны гораздо хуже. Они появляются в вечерних сумерках, падают откуда-то сверху и, швыряемые ветром, носятся по узким улицам, щелкая зубами и пальцами, усеянными колючками. Ищут любого туриста, к которому можно прицепиться, поскольку его защитные механизмы работают плохо. Они цепляются к вашей спине и катаются, как на муле. Поощряют ваши худшие слабости — жадность, вожделение, страсть к насилию. Заманивают худшими искушениями, заставляют совершать тяжкие грехи, какие вам и не снились. Турист делается необузданным, буквально тонет в эмоциях — и демон впитывает их. Получив достаточно, он снова ускользает в ночь, толстый, обожравшийся, а туристу остается ломать голову над вопросами, куда подевались его деньги и чувство собственного достоинства, с какой стати люди утверждают, что он вытворял все эти ужасы, о которых ничего не помнит, почему у его ног лежит мертвое тело, а руки в крови.

Я могу увидеть демона, а вот он моего приближения заметить не в состоянии. Я могу прокрасться сзади и сорвать его со спины туриста. При этом я использую специальные перчатки, которые называю эмоциональными укротителями. Их для нас изготавливают местные монахи: читают над ними специальные молитвы, вымачивают в святой воде и крепят безобразные серебряные когти на кончиках пальцев. На самом деле личные демоны не живые в прямом смысле этого слова, однако мне все равно нравится, когда они вопят под обжигающим прикосновением моих рук к своим хрупким телам.

Конечно, некоторые туристы приносят на себе личных демонов, и в этом случае я просто записываю их имена, а потом сообщаю в полицию. Симбиоз мне не по силам.

Наткнувшись на первую этой ночью компанию серых чужеземцев, я проверил, в порядке ли у них разрешения. Выглядят они как самые обычные люди — пока не подойдешь слишком близко: тут-то они гипнотизируют тебя большими черными глазами, как змея гипнотизирует мышь. Вблизи от них пахнет кислым молоком, и движутся они неправильно. Тускло-серая плоть извивается, даже когда они стоят совершенно спокойно — как будто недостаточно прочно связана со скелетом.

В свое дежурство я не позволяю им никого похищать. Тут я непреклонен: нет разрешения — нет и похищения. Они никогда не возражают; вообще не реагируют. Трудно сказать, о чем думает серый, с этим своим длинным плоским лицом и немигающими глазами. По правде говоря, я предпочел бы, чтобы они носили хоть какую-то одежду. Вы не представляете себе, что у них вместо гениталий.

Даже если их бумаги в порядке, всегда нахожу, к чему придраться, — или как минимум делаю вид, будто у них что-то не так, и прогоняю со своего участка. Это мой скромный вклад в защиту человечества от чужеземного вторжения. Пусть правительство увеличивает квоты, если желает.

Часа в два-три ночи я наткнулся на уличного проповедника, женщину, которая курила самокрутку с марихуаной в дальнем проулке. Она новенькая, зовут Тамсин Макриди. На вид ей лет пятнадцать, однако она наверняка достаточно крепкая женщина, иначе в жизни не получила бы этот участок. Уличные проповедники в основном имеют дело с духовными проблемами, вот почему надолго их не хватает. Достаточно скоро они понимают, что здравого смысла и сострадания недостаточно. Тут-то и поднимается буря, и все прочие бегут в укрытие. Впрочем, Тамсин еще прилично ведет себя, даже когда переживает из-за своей беспомощности.

— Люди приходят сюда, стремясь удовлетворить потребности плоти, не духа. — Я возвращаю ей самокрутку. — И мы здесь для того, чтобы помогать, а не вмешиваться.

— Эту лапшу себе лучше вешай! — говорит она, и мы оба смеемся.

Вскоре после этого я столкнулся с реальными неприятностями: кто-то из Лиги защиты евреев напустил голема на марш британских скинхедов. Голем накинулся на них, расшвырял по сторонам, и те, окровавленные, обмочившиеся, визжащие от ужаса, бросились врассыпную. Больше всего мне хотелось отойти подальше и зааплодировать, однако я не мог допустить, чтобы побоище продолжалось. Вдруг кто-нибудь заметит мое попустительство? Поэтому я ввязался в драку, нырнул под молотящие руки голема и прошептал дезактивирующее слово. Он мгновенно успокоился, став тем, чем, собственно, и был — куском безжизненной глины, а я позвонил в полицию, чтобы его вывезли за город. До кого-то наверху мое сообщение наверняка тоже дошло, и я надеялся, что в ближайшее время мне подобных подвигов совершать не придется.

Возясь с големом, я заработал несколько синяков и носовое кровотечение, поэтому, разделавшись с ним, прислонился к каменной стене и принялся жалеть себя: мои исцеляющие заклинания действенны только по отношению к другим. Немногие оставшиеся скинхеды сочувствия ко мне не проявляли — они знали, на чьей я стороне. Некоторые из них вели себя довольно агрессивно. В конце концов мне это надоело, я бросил на них испепеляющий взгляд, и они вспомнили, что в другом месте есть дела поважнее.

Мне ничего не стоит вернуть голема, и они понимали это.

Я продолжил путь, чувствуя боль во всем теле. Демоны, пикси и големы, подумаешь! Просто еще одна обычная ночь в Сохо.

Продолжай идти, продолжай идти. Защити тех, кого сможешь, постарайся не слишком много времени тратить на тех, кому помочь не в силах. Убирай за всеми, изгоняй хищников и позаботься о том, чтобы мир ни о чем не догадывался. Такова моя работа. Большая ответственность, практически никакой власти и очень мало денег.

Все это я более-менее связно изложил Рыжей, когда в конце «смены» мы снова столкнулись друг с другом. Она приложила холодное лезвие ножа к моим синякам и предложила глоток из своей фляжки. Отменная оказалась штука.

— Зачем ты этим занимаешься, малыш Чарли? Работа трудная, сплошные неприятности, а в награду только брань и синяки? Дело вряд ли в деньгах — я наверняка зашибаю больше тебя.

— Верно, — ответил я. — Дело не в деньгах.

Я подумал обо всех тварях, которых видел этой ночью и о существовании которых люди, в массе своей, не подозревают. Причудливые, фантастические, диковинные создания и еще более диковинные люди — обитатели тайного мира. Я и сам творю чудеса с помощью магии, и такая ночь, как нынешняя, переполняет меня торжеством. Как могу я повернуться ко всему этому спиной?

— Малыш Чарли, ты когда-нибудь подумывал завязать? — спрашивает Рыжая.

— Что? И бросить шоу-бизнес?!

Однажды я был на волосок от смерти. Это было в 1972 году, до того, как клиническая смерть стала обычным явлением. Возможно, именно поэтому мой опыт практически не похож на те, что описывают в последнее время. А может быть, мне просто необходимо во всём отличаться от других.

Я совершал пешие прогулки по Озёрному краю. Мне было семнадцать лет, я был с пышными длинными волосами до середины спины. Это был 1972 год. Я проходил по пятнадцать миль в день и каждый вечер проводил в пабе. Сейчас я так не могу — это бы убило меня.

В середине недели я неудачно упал, расшиб голову и очнулся в больнице. Но пока я был в отключке, мне приснился сон, который не был сном. Это было совсем не похоже на сон, но прошло несколько лет, прежде чем я смог дать этому название.

Наступила темнота, и вот я уже сижу в мягком кожаном кресле перед потрескивающим камином в старой Викторианской студии. Книги на стенах, газовые лампы, старая Викторианская мебель. Медленно тикающие часы. Немного темновато, но не мрачно. Умиротворённо. Это было место, которого я никогда не видел ни раньше, ни позже, но я сразу почувствовал себя здесь как дома.

В кресле по другую сторону камина сидела высокая темноволосая бледнолицая женщина, одетая во всё чёрное. Идеал Викторианской моды. Она была красива, и хотя я никогда не видел её раньше, я доверял ей. Сейчас я вижу её лицо так же отчётливо, как и тогда, но это не та женщина, которую я когда-либо знал. Я влюбился в неё с первого взгляда. Она знала и понимающе улыбалась.

Она была Смертью. Я знал это так же отчётливо, как своё собственное имя.

Она сказала мне тёплым, ободряющим голосом, что я прибыл туда слишком рано. Моё время ещё не пришло, и я должен вернуться. Я не хотел уходить, но она сочувственно настаивала. Я не мог остаться. Моё время ещё не пришло. В конце концов, она увидит меня снова.

И я очнулся в больнице со швами на голове.

Пережитое тогда было для меня таким же реальным, как и всё остальное, что я когда-либо испытывал. Оно реально для меня и сейчас. Каждый момент этого переживания остаётся для меня ясным и отчётливым. И я знаю, что, когда наконец придёт моё время, она будет ждать, чтобы поприветствовать меня снова. Как она и обещала.

Смерть это Леди.

Перевод — RP55 RP55

Дороти видела дурной сон. Ей снилось, что она выросла и постарела, и дети выставили её из дома. А затем она проснулась и обнаружила, что всё это произошло наяву. Нет такого места, как дом престарелых.

Почему мёртвые не лежат спокойно?

Наверное, каждый помнит, где он был и что делал в тот день, когда мёртвые вернулись. В основном я до сих пор помню тот день, когда меня уволили. Это произошло внезапно, как и пришествие восставших мертвецов. Босс вызвал меня в свой кабинет и сказал, что у меня больше нет работы. Компания переводит все наши заказы за границу, где они стоят гораздо дешевле. Вот и всё. Только что у меня была работа и регулярная зарплата, будущее и перспективы, а в следующее мгновение вся моя жизнь закончилась. Я ушёл домой пораньше, потому что никому больше не было до этого дела, и смотрел по телевизору — Ходячих мертвецов. Все это смотрели.

Поначалу было очень страшно. Мы всей семьей собрались перед экраном, чтобы посмотреть на размытые изображения мертвецов, которые с пустыми лицами и вытянутыми руками пытались съесть людей. К счастью, это продолжалось недолго.

По словам экспертов, в повреждённом мозге пробудились последние инстинкты и голод. Мертвецы довольно быстро успокаивались, забывая последние остатки того, кем и чем они были. Они перестали быть страшными и просто стояли вокруг, выглядели грустными и жалкими, слонялись по улицам, стояли то тут, то там на углах, им некуда было идти.

Поначалу их семьи были только рады вернуть их, вернуть потерянных родителей и детей, мужей и жён и забрать их домой. Но это продолжалось недолго. Вскоре они узнали, что с мёртвыми нельзя разговаривать. Или можно, но они никогда не ответят. Это были трупы — пустая оболочка. Они никого не узнавали и ничего не помнили. У них отсутствовала потребность — говорить или делать. И от них дурно пахло, так дурно… Довольно скоро на улицах снова начали появляться мёртвые, которых выгоняли их перепуганные и ужасно разочарованные семьи, и правительству пришлось что-то предпринять. Они не могли просто оставить мертвецов там где те были, вонять и мешать всем. Поэтому они быстро построили города для мёртвых, как можно дальше от нас, и поместили туда мертвецов. А мир… просто продолжал жить своей обычной жизнью.

Я и не подозревал. У меня был опыт, квалификация и добросовестное отношение к делу; мне и в голову не приходило, что я не смогу найти другую работу. Но оказалось, что мы находимся в состоянии рецессии, или депрессии, или что-то в этом роде, когда не хватает рабочих мест. На рынке был переизбыток людей с моим опытом и квалификацией, и, очевидно, я был слишком стар и слишком квалифицирован для работы начального уровня. И каждый раз, когда я приходил на собеседование, моя одежда становилась чуть более поношенной, а манера — чуть более отчаянной, и через некоторое время меня уже никто… не видел.

Мои сбережения закончились, я потерял дом, жена вернулась к родителям и забрала детей, и почти сразу после этого я оказался на улице. Вместе с другими людьми, которые потеряли всё.

Это урок, который вы не должны забывать. Неважно, как много вы работаете и сколько у вас денег; у вас нет ничего, что мир не мог бы отнять. Единственное, что стоит между такими людьми, как вы, и такими, как я, — это один по-настоящему плохой день.

На самом деле, жить на улице не так уж и плохо. Это становится чем-то вроде облегчения, когда, наконец, понимаешь, что можешь перестать бороться. Что всё кончено. Тебе не нужно беспокоиться о работе, платить по счетам, заботиться о семье или принимать решения. Больше нет обязанностей, больше не нужно ложиться спать рано утром, беспокоясь о будущем. На улицах всё сводится к тому, что находится прямо перед вами: найти, что поесть и попить, чем укрыться от дождя и согреться, а также найти достаточно безопасное место для ночлега. Вам не нужно беспокоиться о завтрашнем дне, потому что вы знаете, что завтрашний день будет таким же, как сегодняшний.

Интересно, что вы больше не называете нас бездомными. Просто уличными людьми. Как будто улица — это место, где мы решили быть, что улица — это наше место. Вы не называете нас бездомными, потому что это может означать, что кто-то должен приютить нас. Если бы вы встретили на улице бездомную собаку, мокрую, дрожащую и голодную, вы бы взяли её к себе домой, не так ли? Дали бы ей еду и питьё и укрыли одеялом перед камином. В холодную ночь я бы не отказался от этого. Но нет, вы просто проходите мимо, игнорируя наши протянутые руки и написанные от руки таблички, стараясь не смотреть в глаза, потому что тогда вам пришлось бы признать, что мы реальны и что наши страдания реальны.

Для вас мы мертвы. Я не знаю, почему я покинул город. Никаких особых причин. Однажды утром я встал и пошёл. Шёл, пока не кончились улицы. Вы всё ещё уличный человек, если здесь нет улиц? Местность была красивой и совершенно неумолимой. Стихия становится немного ближе и настойчивее, и вы скучаете по общению с людьми. В конце концов я добрался до города мёртвых.

Я остановился, чтобы оглядеться. Вокруг города мёртвых нет заборов: ни колючей проволоки, ни ворот. Ничто не удерживает мертвецов, потому что они не хотят никуда идти. У них нет ни цели, ни амбиций, ни любопытства. Они мертвы. Они больше ничего не хотят и ни о чём не заботятся. Просто трупы, поднятые из могил и получившие небольшой толчок, что заставил их двигаться. Мы поместили их в города для мёртвых, потому что они должны были где-то быть, и там они и остались.

Я никогда не был в городе мёртвых, поэтому зашёл туда. Просто чтобы посмотреть, что там есть интересного.

Мертвецы не обращали на меня никакого внимания, смотрели сквозь меня, как будто меня там и не было. Но я уже привык к этому. Городок был не очень большим, просто блочные дома ровными рядами по обе стороны от грунтовой дороги. Ни света, ни удобств, ни комфорта. Потому что мёртвым они не нужны. Многие даже не ходили, просто стояли и смотрели в пустоту. Некоторые всё ещё спотыкались, шатались с места на место, движимые каким-то смутным порывом, каким-то последним угасающим воспоминанием о чём-то незавершённом. Одежда на них была истлевшей и потрёпанной, но большинство трупов продолжало ходить. Они не замечали ни друг друга, ни окружающего мира. Их мозги были мертвы, лишены разума и смысла. Их город был в полном беспорядке, как и они сами. Мёртвые не заботятся о внешнем виде. Они не так уж плохо пахли, вдали от своих могил, от них веяло сухостью и пылью, как от осенних листьев на ветру. Я привык к вони, исходящей от людей, живущих на улицах. Жизнь пахнет хуже, чем смерть. Я шёл по грязной улице, осторожно пробираясь между мертвецами.

Не потому, что боялся их, а потому, что не хотел, чтобы меня заметили. Я всё ещё почти ожидал, что кто-нибудь подойдёт и скажет мне уйти, что мне здесь не место, что мне не место в городе мёртвых. Но никто не смотрел на меня, когда я проходил мимо, и не реагировал на звук моих шагов на тихой улице. У мёртвых было много общего с живыми: им было наплевать на моё присутствие.

Я никогда не видел, чтобы мёртвые полноценно пользовались предоставленными им домами. Иногда они могли ненадолго прилечь на кровать, хотя, конечно, не спали; как будто они помнили, что делали это, даже если уже не помнили почему. А иногда они входили и выходили из дверей, снова и снова. Предположительно по той же причине.

Я не видел, чтобы они что-то делали. В основном они просто стояли, словно ожидая чего-то. Как будто чувствовали, что где-то должны быть, что-то делать, но уже не знали, что и зачем.

Я нашёл кровать в комнате в доме, которая всё ещё оставалась относительно нетронутой. Я забаррикадировал дверь, чтобы меня не беспокоили, и немного поспал. Даже сырая и пыльная кровать может быть верхом комфорта, когда ты привык к подворотням у магазинов и картонным коробкам. Темнота меня не беспокоила, как и мертвецы за окном. Утром я отправился на поиски еды и питья, но, разумеется, ничего не нашёл. Я ходил по округе, но вокруг были только мертвецы и дома, которые им были не нужны.

Я видел, как один мертвец просто упал без всякой видимой причины. Никто из других мертвецов этого не заметил. Я подошёл к нему и присел, сохраняя дистанцию. Его лицо было пустым, а глаза ничего не видели. Он был окончательно мёртв. Пустая оболочка.

Его сапоги оказались того же размера, что и мои, и в гораздо лучшем состоянии, поэтому я взял их. Хорошая обувь важна, когда много ходишь.

Я знал, почему он упал, почему перестал двигаться. Это означало, что последнего живого человека, который знал его или переживал о нём, больше нет. Никто не помнил о нём, и некому было его поддержать. В конце концов, именно поэтому мёртвые возвращались. Потому что мы просто не могли их отпустить. Потому что у каждого из нас была эгоистичная потребность держаться за своих близких, даже когда их время истекло. Мы считали друзей, семью и любимых своими, своей собственностью, и так сильно хотели их вернуть, что подняли их из могил. К сожалению, та часть, о которой мы заботились, личности или души, ушла туда, куда уходят личности или души. За пределы нашей досягаемости. Всё, что мы могли вернуть, — это их тела.

Я видел, как люди пытаются поговорить с мёртвыми, искренне и эмоционально обращаясь к пустым лицам, пытаясь достучаться до тех, кого уже нет. Я слышал, как люди возвышали голос в гневе и страданиях, пытаясь добиться хоть какого-то ответа от вернувшихся близких. Иногда живые даже били мёртвых и выкрикивали оскорбления в их адрес. За то, что они не были такими, какими их хотели видеть живые. Мёртвые не реагировали. Мёртвым было всё равно.

Я недолго пробыл в городе мёртвых. Я подумывал о том, чтобы привести сюда других жителей улиц, чтобы они воспользовались пустующими домами. В городе мёртвых было гораздо безопаснее, чем в Городе. У мертвецов не было причин нападать на нас, оскорблять или обворовывать. Но я ушёл, потому что, как бы низко я ни пал, я всё равно превосходил мертвецов. У меня всё ещё была надежда, мечты, и мне было куда идти. Моя жизнь не закончилась, пока я не сказал, что она закончилась.

Я вернулся в город и к людям, которых знал. Потому что, даже если такие, как вы, не хотят признавать наше существование, уличные люди всё равно есть друг у друга.

…

Перевод — RP55 RP55

История. Это старая-престарая история, и большинство подлинных деталей утеряны для нас. Но именно так её всегда рассказывали на протяжении многих лет. О нашей величайшей потере и нашем величайшем триумфе, о трёх людях, которые были навечно отправлены в Ад, чтобы остальное человечество могло обрести безопасность и отомстить. Это история о Плакальщице, Человеке с Золотым Голосом и Деструктивном Разуме.

Если эта история расстроит вас, сделайте вид, что ничего не произошло. В конце концов, это было очень давно. Это восходит к временам Великого Восхождения, когда мы покинули родной мир, чтобы отправиться к звёздам, исследовать Галактику и захватить её плодородные планеты для себя. Все эти серебристые корабли, танцующие в темноте, ярко пылающие в джунглях ночи. Мы не встречали сопротивления, с которым не смогли бы справиться, колонизировали каждый подходящий мир, на который попадали, и терраформировали, переделывая их по своему образу и подобию. По общему мнению, это было славное время, когда мы строили свои сверкающие города и гордые цивилизации вопреки всему бесконечному пустому Космосу. Нам следовало быть осторожнее. Потому что оказалось, что мы вторглись на чужую территорию и нам совсем не рады.

Они пришли к нам из Глубин, из самой тёмной части Глубокого космоса, далеко за пределами тех сфер, которые мы знали или могли надеяться охватить. Они пришли без предупреждения, иномиряне, огромные, как звездолёты, больше, чем всё, что мы когда-либо строили, и гораздо более могущественные. Их было бесчисленное множество, скопище, рой, смертоносные твари ужасной формы и страшных намерений, заслонявшие звёзды там, где они появлялись. Каждый из них был огромным и ужасным, неизвестным и непознаваемым, совершенно чуждым существом, неумолимо движущимся через открытый Космос на огромных мерцающих крыльях. Они пришли оттуда, откуда ничего не приходит, и процветали в условиях, где ничто не должно жить. Их формы не имели смысла для человеческого глаза, для человеческой эстетики. Это были кошмары, обретшие форму и облик, наши самые тёмные страхи, воплоти. Мы назвали их Медузианами, потому что везде, куда бы они ни заглядывали, всё умирало.

Они уничтожили первые колонизированные планеты, на которые попали, без колебаний, без предупреждения. Они задерживались на орбитах ровно настолько, чтобы взглянуть на цивилизации, которые мы там основали, и одного их ужасного взгляда было достаточно, чтобы убить всё живое. У нас до сих пор сохранились изображения мёртвых миров того времени. Города, полные трупов, города, где ничто не двигалось. Дикие животные лежат без движения, гниют под открытым небом, и белоглазая рыба всех видов плавает на поверхности океанов. Медузы двигались дальше, от планеты к планете, от системы к системе, оставляя после себя лишь мёртвые миры.

Мы отправили навстречу им флот — сотни и сотни наших чудесных и могучих дредноутов, до зубов вооружённых дисрапторами и силовыми щитами, бомбами-разрушителями планет и инверторами реальности. Во славу нашего оружия, флот сблизился с Медузами, хищные энергии вспыхивали в открытом космосе, и всё это было тщетно. Мы не могли коснуться Медуз.

Они пронеслись над Флотом, как буря в ночи, оставив после себя километровые звездолёты, расколотые от форштевня до кормы, с потоками мёртвых тел, вылетающих из расколотых корпусов и медленно рассеивающихся в темноте. Иногда некоторые из них падали вниз сквозь атмосферу мёртвого мира, как множество падающих звёзд, но никто их не видел.

Медузы продвигались дальше по колонизированным системам, начисто уничтожая каждый мир, который мы колонизировали или изменяли, как будто одно наше присутствие на их планетах инфицировало их. Одна за другой умолкали планетарные системы связи, голоса, взывающие о помощи, которая так и не пришла, превращались в сигналы — призраки. Некоторым колонистам удалось спастись, опередив Медузиан на переполненных кораблях, но большинству это не удалось.

Нет такой цифры, которую человеческий разум мог бы принять, чтобы подвести итог нашим потерям. Всех мужчин, женщин и детей, погибших в те долгие месяцы безмолвной бойни. Все города с гордыми названиями, все чудеса и диковинки, которые мы построили из ничего, — всё пропало, всё исчезло.

И наконец, когда у них закончились планеты, которые нужно было очистить, и люди, которых нужно было уничтожить, Медузы отправились на поиски нас. Весь этот огромный рой, невыносимо отвратительный, сложный до непостижимости, выходящий за рамки здравого смысла… Они последовали за бегущими кораблями к нам, к прародине Человечества.

На Старую Землю.

Мы послали все корабли, которые у нас были, всё, что могло летать, с любым оружием, которое у нас было, и мы встретили Медуз на периферии нашей солнечной системы. И там мы их остановили. Пришельцы смотрели на наш мир, но не приближались. Какое-то время мы ликовали, думая, что одержали великую победу. Нам следовало внять голосу разума. Медузы остановились, потому что им и не нужно было приближаться. Зависнув в открытом Космосе, безмолвные, огромные и чудовищные, за орбитами огромных планет-газовых гигантов, они смотрели на Старую Землю и тянулись к нашему миру своими непостижимыми энергиями. Они отравили нашу планету. Изменили её сущностную природу, чтобы наш мир больше не мог поддерживать человеческую жизнь. Они настроили наш дом против Человечества. В качестве достойной кары Медузы подвергли нас своей терраформации.

И тогда… тогда мы по-настоящему разозлились и задумали отомстить.

Лорды и Леди Старой Земли собрались на Конвокацию, впервые за много веков. Они встретились в Siege Perilous, этом прекрасном древнем Артуровском памятнике былой славы, в форме массивных песочных часов, возвышающемся над оживленным звёздным портом Нового Дамаска.

Бессмертные и могущественные, неумолимые и непримиримые, Лорды и Леди представляли концепции, а не страны. Они говорили от имени всего разноликого Человечества, и их слово было законом. Их сделали бессмертными, чтобы они могли смотреть и видеть будущее. Им было отказано в покое и отдыхе, потому что они были необходимы. Проклятые совестью и проклятые долгом, потому что именно так мы всегда вознаграждаем лучших из нас.

Только Лорды и Леди знали секрет — правду о нашем отравленном доме: нам придётся покинуть Старую Землю и найти новый дом в другом месте. Само существование Человечества было под угрозой, но только Лорды и Леди знали об этом. Потому что только им можно было доверить всё. Лордам и Леди Старой Земли было дано право делать всё необходимое, чтобы служить Человечеству и сберегать его.

В случае возникновения чрезвычайной ситуации Лордам и Леди было разрешено и предписано обращаться к любому человеку, где бы он ни находился, с любой необходимой целью. Человечество наделило их этой властью и доверило им использовать её правильно и мудро. Потому что только они могли видеть, что будет дальше, а все остальные были слишком заняты.

Разумеется, существовала система сдержек и противовесов. И поистине ужасные наказания.

Они прибыли на Собрание в последние вечерние часы, их личные корабли дрейфовали вниз, как множество падающих листьев, легко опускаясь на хрустальные посадочные площадки, расположенные на вершине Siege Perilous. А затем они спустились в единственный зарезервированный зал для собраний: голое и малолюдное помещение, изолированное от мира. Им не нужны были атрибуты власти — кресла, и привилегии.

Ровно сто Лордов и Леди стояли в Большом Кругу, открыто глядя друг на друга, в своих традиционных павлиньих одеждах ярких цветов. На их лицах не было масок, чтобы каждый мог видеть и быть увиденным. Снаружи боевые андроиды, запрограммированные как — бешеные волки, патрулировали периметр, готовые убить любое живое существо, которое им встретится.

Были, конечно, и другие, менее заметные средства защиты.

От имени Войны говорил Лорд Ворон-Гвардеец, поэтому он заговорил первым. Высокий и серьёзный, с холодным, задумчивым взглядом. Он говорил об ужасах, которые совершили Медузы, о том, что они сделали и могут сделать ещё. Затем он рассказал о возможных ответных мерах и тактике.

— Всегда есть Запрещённое Оружие, — спокойно сказал он. — Эти древние и отвратительные устройства, запертые на века, потому что их считали слишком ужасными, чтобы использовать их против Человека. Я говорю о Молоте Времени и Презренном Сыне. Машине Кошмаров и Судного Дня.

— Можем ли мы использовать такие вещи и при этом называть себя людьми? — спросил Лорд Зодиак, представляющий Культуру. — Нельзя победить зло злыми методами. Нельзя остановить чудовищ, став чудовищами.

— Враг, с которым мы столкнулись, не понимает таких концепций, — твёрдо заявил Лорд Гвардеец. — Они стремятся уничтожить нас не потому, что они Добрые или Злые. Они мыслят не так, как мы. Они видят в нас только… заражение.

— Мы исчерпали все средства связи с ними? — спросила Леди Бенефис, голос Коммуникации.

— Мы испробовали всё, от самых разнообразных технологий до самых экстремальных возможностей пси, — сказал Лорд Гвардеец. — Они нас не слышат. Или, что более вероятно, предпочитают не слышать.

— Оружие — не выход, — сказала Леди Скрытность, представлявшая службу безопасности. Она была маленькой, компактной и решительной. — Мы пробовали оружие, и оно нас подвело. Мы должны сделать следующий шаг. Мы будем сражаться с Медузами хитростью и коварством, используя подлые приёмы.

— У вас есть план? — спросил Лорд Гвардеец.

И все вежливо улыбнулись. Потому что у Леди Скрытность всегда был план. Она долго говорила с ними о ловушке, наказании и финальной мести Человечества. Затем было общее совещание. Они не могли позволить себе роскошь быть шокированными или оскорблёнными. Их долг требовал только одного: выяснить, осуществим ли этот ужасный план. Было много споров, которые закончились, когда Лорд ДеМетр, выступая от имени души Человечества, поднял самый важный вопрос.

— Имеем ли мы право? — спросил он. — Пойти на такую жертву и запятнать коллективную совесть Человечества?

— Мы можем это сделать, мы должны это сделать, — сказала леди Шард, представлявшая Долг. Жизнерадостная, она была полна жизни и смертоносна в своей концентрированной злобе. — Мы сделаем это, потому что у нас нет другого выбора. Человечество будет спасено и отомщено, и только это имеет значение.

И вот решение было принято, и приказ отдан. Лорд Гвардеец, Леди Скрытность и Шард покинули Собрание, чтобы пересечь мир и заполучить три необходимых элемента для последнего удара Человечества по Медузам.

Лорд Гвардеец отправился в Большой Старый Оперный Театр, расположенный среди сверкающих шпилей и переливающихся башен города Сиднея в Австралии. В тот вечер там пел Сэмюэль ДеКлер. В то время среди всего Человечества не было более великого певца. Его называли Человеком с золотым голосом. Когда он пел, его слушали все. Он мог разбить ваше сердце и исцелить его, и всё это одной песней. Заставить вас плакать и ликовать, отяготить и воодушевить, и заставлять наслаждаться каждым моментом. Зрители обожали его и в конце каждого концерта до боли били в ладоши, аплодируя ему. И эта ночь стала его величайшим выступлением перед самой большой аудиторией.

После этого все говорили, что это был его кульминационный момент. Они ошибались, они не могли знать… Лорд Гвардеец стоял в самом конце огромного концертного зала, слушал и был тронут, как и все остальные. Возможно, даже больше, потому что только он знал, каким будет последнее выступление Сэмюэля ДеКлера.

После окончания концерта он отправился за кулисы, чтобы встретиться с ДеКлером. Величайший певец всех времён и народов сидел, ссутулившись, ничего не видя, перед зеркалом в своей гримёрной, окружённый цветами, подарками и поздравлениями от всех, кто… был ему дорог. Он был высок, широкоплеч и классически красив, словно один из богов древности спустился с небес на землю, чтобы пройтись среди своих почитателей. Он сидел, откинувшись на спинку стула, усталый, подавленный, потерянный. Он едва нашёл в себе силы почтительно склонить голову перед Лордом Гвардейцем.

— Что случилось? — спросил Лорд. — Ваш зритель любит вас. Послушайте: они всё ещё радуются, всё ещё рукоплещут. Вы пели великолепно.

— Да, — сказал ДеКлер. — Но как я смогу вновь достичь этой вершины? Будут другие песни, другие выступления, но ничто не сравнится с сегодняшним. Это тяжело — достичь пика карьеры.

— Ах, — сказал Лорд Гвардеец. — Но что, если я предложу вам шанс выступить ещё лучше? Одну последнюю песню, великолепную по масштабу и значению, перед неизведанной аудиторией.

ДеКлер поднял свою отягощенную мыслями голову голову и посмотрел на Лорда Гвардейца. — Как долго продлится это выступление?

— Только одна песня, — ответил Лорд Гвардеец. Потому что ему позволяли и даже поощряли лгать, исходя из необходимости.

Леди Скрытность отправилась на встречу с печально известной Плакальщицей в самую древнюю из тюрем — Голубые Казематы. Конечно, это было не настоящее её имя. Она была Кристиной Вальдес, просто ещё одним лицом в толпе, пока не сделала то, что сделала, и СМИ не прозвали её Ла Льорона, — Плакальщица. Власти поместили её в Голубые Казематы как серийную убийцу детей.

Она бесконечно Плакала, потому что потеряла своих родных детей в результате ужасного несчастного случая, который возможно произошёл по её вине. А потом она уходила в ночь, чтобы ночь за ночью, в городских сумерках, бродить по закоулкам и похищать чужих детей в качестве компенсации за свою потерю. Никто из этих детей никогда не возвращался домой.

Леди Скрытность спустилась в Голубые Казематы — огромные каменные пещеры, расположенные глубоко под пустыней Сахара, — и приказала открыть одну дверь. Внутри в маленькой каменной камере сидела голая Кристина Вальдес, покрытая собственными нечистотами, и ошарашенно моргала на внезапный свет.

Ведь обычно, когда преступники попадали в Голубые Казематы, их запирали навсегда. Ни одежды, ни окон, ни света, еда и вода через щель и решётку у пола. Дверь открывалась только тогда, когда приходили выносить тело. Леди Скрытность отпустила охранника и заговорила, а Плакальщица слушала.

— У тебя есть шанс искупить свою вину, Кристина, — сказала Леди Скрытность. — У тебя есть возможность спасти всё человечество.

Вальдес рассмеялся Леди в лицо. — Пусть они все умрут! Где они были, когда умирали мои дети? Кто-нибудь из них плакал о моих потерянных малышах?

— Медузы убили миллионы детей, — сказала Леди Скрытность. — Ты можешь оплакать их и отомстить за них.

Некоторое время спор шёл по кругу, потому что Леди Скрытность была терпеливой и мудрой, а Кристина Вальдес была рассеянной и совершенно безумной. Но в конце концов соглашение было достигнуто, и Леди Скрытность вывела Ла Льорону из её камеры на свет. И если Леди Скрытность и чувствовала какую-то вину за то, что должно было случиться с Кристиной Вальдес, она держала это при себе.

Леди Шард выследила этого опаснейшего из беглецов, Проклятье… Проклятого Рю, в захудалом баре в лабиринте пересекающихся коридоров под названием “Мол”, в глубине трущоб Рио.

СМИ называли его Деструктивным Разумом, потому что он был самым могущественным телепатом, которого когда-либо порождало человечество, и потому что он не подчинялся ни правилам Человечества, ни правилам псионического сообщества, ни элементарным правилам вежливого поведения.

Он шёл, куда хотел, делал, что хотел, и никто не мог его остановить. Мозгокрут, везде брал в долг, оставлял после себя разбитые сердца и умы, всегда находясь на шаг впереди от последствий или возмездия.

Леди Шард настороженно наблюдала за ним из тени в глубине битком набитого бара — отвратительной и мерзкой забегаловки для тех, кому нужно было где-то спрятаться от мира, который сыт ими по горло.

Деструктивный Разум был там, чтобы насладиться варварскими обычаями и безумной музыкой, запрещёнными наркотиками и чрезвычайно опасными напитками… и насладиться чужими эмоциями. Для Проклятого Рю не было ничего более пьянящего, чем ощутить вкус Рая и Ада других людей. Он всегда мог накалить обстановку, если всё было слишком мирно.

В воздухе висели клубы дыма, а общий мрак нарушали лишь внезапные вспышки выстрелов энергетического оружия или сверкающие клинки. Здесь была кровь, резня и много грубого смеха. Деструктивному Разуму это нравилось. Леди Шард наблюдала за всем этим, спрятавшись за псионическим щитом.

Она подцепила Проклятого Рю с помощью запрограммированного дроида удовольствий с патиной наложенных ложных воспоминаний. Она была привлекательна, этот дроид, в меру развратна и распутна, и когда Проклятый Рю уговорил её сесть за его столик, чтобы насладиться тем, что он считал её мыслями, она подсыпала ему наркотик в напиток.

Когда он наконец очнулся, к его лбу уже была прикреплена ментальная ловушка, надёжно удерживающая его мысли в пределах его черепной коробки. Он был надёжно пристёгнут, и находился на воздушном судне, которое несло его прямо в Голубые Казематы. Леди Шард села напротив него, объяснила ему, куда он направляется, и заметила панику в его глазах.

— У вас есть выбор, — сказала она. — Спасти Человечество, выполнив телепатическую задачу, которую никто другой не смог бы выполнить, и получить прощение за свои многочисленные грехи. Или вы можете провести остаток жизни в маленькой каменной камере, с ментальной ловушкой, намертво привинченной к вашему черепу; остаться наедине со своими мыслями до самой смерти. Решать вам.

— Деньги, — сказал Проклятый Рю. — Мне нужны деньги. Засунь своё прощение… Я хочу много-много денег, полное прощение и фору. Сколько стоит для тебя спасение всего Человечества?

— У вас будет столько денег, сколько вы сможете потратить, — ответила леди Шард. — Как только миссия будет завершена.

Деструктивный Разум рассмеялся. Он не доверял этой сделке и уже планировал свой побег. Но никто не мог вырваться из хватки Лордов и Леди Старой Земли. Леди Шард затаила улыбку. Ведь в сказанном ей не было лжи.

И вот три компонента мести Человечества Медузианам сошлись в Siege Perilous, куда их доставили Лорд Гвардеец, Леди Скрытность и Шард. Сэмюэль ДеКлэр, сама душа песни, в своих белоснежных одеждах выглядел прекрасно и благородно, но при этом был немного встревожен, как бог, который спустился, чтобы оказаться среди людей, но уже не мог вспомнить почему.

И Кристина Вальдес, по большей части скрытая под просторными чёрными балахоном, с капюшоном, надвинутым далеко вперёд, чтобы скрыть её лицо. Она постоянно сжимала руки и не встречала ничьих взглядов. Время от времени на мраморный пол падала слеза.

И Проклятье… Проклятый Рю, в новой робе, (которая уже казались немного потрёпанной), подлая, маленькая крыса, нервно ковыряющая кончиком пальца ментальную ловушку, всё ещё прочно закреплённую на его лбу. Всё ещё ищущий выход, глупец.

Лорды и Леди Старой Земли не были жестоки. Они похвалили всех троих, словно добровольцев, и пообещали, что их имена будут помнить вечно. И это было правдой.

— Вы будете петь, — обратился Лорд Гвардеец к Сэмюэлю ДеКлеру. — Самую великую, самую трогательную песню, которую вы знаете.

— Ты будешь скорбеть, — сказала Леди Скрытность Кристине Вальдес. — Самый трагический, душераздирающий плач всех времён.

— А вы будете транслировать это телепатически, — сказала леди Шард, обращаясь к Проклятому Рю. — Вы будете проецировать это на все просторы космоса.

— Всего одна песня? — спросил Человек с золотым голосом.

— Всё, что мне нужно — скорбеть? — спросила Ла Льорона, Плакальщица.

— А после того как я передам это в эфир, я получу свои деньги? — спросил Деструктивный Разум.

— Да, да, да, — ответили Лорды и Леди Старой Земли. Они не были жестокими, но являлись воплощением долга и ответственности.

Их троих сразу же доставили на посадочную площадку на вершине Siege Perilous, где их ждал звездолёт. Специально приспособленный, с мощными силовыми щитами и запрограммированным ИИ-пилотом. Корабль назывался Sun-diver. Все трое, ничего не подозревая, поднялись на борт, пристегнули ремни, и ИИ-пилот поднял корабль с площадки в небо, а затем прочь от Старой Земли, чтобы нырнуть прямо в глубины к сердцу Солнца.

Трое внутри ничего не знали об этом. Они не могли видеть, что находится снаружи, — их защищали силовые щиты. Пилот сообщил им, что время пришло, и одна из них зарыдала, другой запел, а третий передал всё это телепатически. Это была ужасно грустная песня, доносившаяся из самого сердца Солнца. Земля её не слышала.

Человечество не услышало её; Лорды и Леди позаботились об этом. Потому что это была невыносимо грустная песня. Но Медузы услышали её. Телепатическая трансляция исходила от Солнца и распространялась по всей солнечной системе, достигая дальних уголков Космоса, где её услышали Медузы. Эту чудесную, телепатически транслируемую песню сирен.

Пришельцы двинулись вперёд, чтобы разобраться. Флот то тут, то там отступал, чтобы пропустить их. Медузы подошли к Солнцу, нашему Солнцу, Солнцу Старой Земли, привлечённые песней сирен, как мотыльки на пламя. А потом они погрузились в Солнце, все до единого, и оно безмолвно поглотило их. Потому что как бы ни был велик рой медуз, Солнце было гораздо больше.

Все они там и остались.

Силовые щиты Sun-diver-а не были достаточно прочными, чтобы долго продержаться в страшном жаре Солнца, но это и не требовалось. На корабле также находился древний ужас — Молот Времени. Оружие, способное разрушать само Время. ИИ-пилот настроил его на повторение одного момента Времени в течение всей вечности. Так что песня сирен будет звучать вечно. Человек с золотым голосом пел, Плачущая женщина оплакивала, а Деструктивный Разум объединял и транслировал в эфир, вечно, вечно, вечно. Они и сейчас там, глубоко в сердце Солнца, и всегда будут там.

Мы больше никогда не видели Медуз. Возможно, они погибли, не выдержав яростного огня Солнца. А может быть, они всё ещё там, всё ещё слушают песню, которая никогда не закончится. В любом случае мы в безопасности, мы отомстили им, и это главное.

Такова история. После этого мы покинули Старую Землю, эту бедную отравленную планету, наш древний дом, который больше не мог нас содержать. Человечество отправилось в путь на нашем чудесном флоте дредноутов в поисках новых миров для заселения, надеясь, что на этот раз они будут без инопланетных хозяев. Мы продолжаем искать. Последние представители Человечества, на крыльях вечной песни.

…

Перевод — RP55 RP55

Дом стоит на границе. Между здесь и там, между сном и явью, между реальностью и фантазией. Дом существует дольше, чем кто-либо помнит, потому что он необходим. Если войти в него через парадную дверь из обычного и повседневного мира, то всё, что вы увидите, покажется вам совершенно нормальным. Зайдите через заднюю дверь, из любого из двух миров, и перед вами предстанет совсем другой Дом. Дом стоит на границе, соединяя два мира и предоставляя Убежище тем, кто в нём нуждается. Убежище от всех и вся. Безопасное место от всех зол.

Само собой, есть и те, кому это не слишком по душе.

Как и в любой другой день…

ВСЁ НАЧАЛОСЬ на кухне. В солнечный яркий день. Золотистый солнечный свет лился в открытое окно, богато сверкая на старомодной мебели и модерновой фурнитуре. Питер и Джубили Кейн, в данный момент отвечающие за Дом, завтракали вместе. По крайней мере, Питер так считал; Джубили вообще не любила утро. Джубили с радостью придушила бы всех до единого участников рассветного хора в обмен на то, чтобы ещё полчаса покемарить. Питер был занят приготовлением себе полноценного английского завтрака: яичница с беконом, сосиски с фасолью и много поджаренного хлеба. Среднего роста и среднего веса, Питер был счастливым, хотя и себе на уме человеком, но мастером сковороды — на том основании, что если вы когда-нибудь найдете что-то, что не сможете приготовить на сковороде, вы всё равно сможете использовать её, чтобы забить животное до смерти. Питер радостно двигался взад-вперёд, спокойно и легко выполняя полдюжины сложных кулинарных дел, подпевая при этом радио, песню: “Lightning Tree” — группы Settlers.

Джубили, высокая, светловолосая и почти невозможно грациозная, обычно сидела, сгорбившись, за кухонным столом, вцепившись в большую кружку с чёрным кофе промышленной крепости, как потерпевший кораблекрушение моряк в спасательный круг.

На её кружке была надпись: “Я Богиня, поклоняйся мне, как положено, или у тебя будут неприятности”. Она мрачно смотрела на Питера поверх края своей кружки, как будто каждый его весёлый момент был преднамеренным нападением на её хрупкие утренние нервы.

— Это должно быть незаконно — быть таким весёлым и бодрым по утрам, — объявила она, обращаясь ни к кому конкретно. Это неестественно. И я не могу поверить, что ты всё ещё готовишь это: “Смерть от холестерина” каждое утро. Подобные вещи должны быть подробно прописаны в брачном свидетельстве. Я отсюда слышу, как сужаются твои артерии, просто от соседства с таким изобилием нездоровой пищи.

— Начни день с вызова, вот что я всегда говорю, — сказал Питер. Если я смогу пережить это, то смогу пережить всё. Кто-нибудь из наших нынешних Гостей присоединится к нам за завтраком?

— Сомневаюсь. Ли выходит только по ночам, а Джонни — подросток, а значит, он даже не знает, на что похоже это время суток. Слушай, а можно нам включить другую трансляцию? Что-нибудь менее… восторженное?

Музыка тут же оборвалась. — Я слышал-о это! — сказало радио. Сегодня день шестидесятых! Потому что это то, что мне нравится. В те времена была настоящая музыка — песни, от которых волосы вставали дыбом, мелодии, которые застревали у тебя в голове независимо от того, хотел ты этого или нет. И нет, я не играю Coldplay, так что перестаньте спрашивать. Хотите послушать попурри из Monkees?

— Помнишь, что случилось с тостером? — угрожающе спросила Джубили.

Наступила пауза. — Я принимаю заявки, — наконец произнес-ло радио.

— Включи что-нибудь успокаивающее, — сказал Питер. Для тех из нас, чьи тела уже на ногах, а разум ещё официально не присоединился.

— Радио заиграло: Grieg’s Peer Gynt, а Питер весело нагружал свою тарелку всякой вредной всячиной. Он аккуратно поставил её на стол и улыбнулся Джубили.

— Ты уверена, что я не могу соблазнить тебя хотя бы кусочком этого вкусненького жареного лакомства, Принцесса?

Джубили вздрогнула.

— Я бы предпочла вводить горячий жир прямо в вены. Принеси мне молока, милый.

Питер подошел к холодильнику.

— Сегодня у тебя обезжиренный или полуобезжиренный день?

— Дай мне настоящего. У меня такое чувство, что это будет один из тех дней.

Питер открыл дверцу холодильника, и оттуда высунулась длинная зелёная бородавчатая рука, протягивающая бутылку молока. Питер принял бутылку, стараясь не задеть ни один из бугристых шишковатых пальцев.

— Спасибо, Уолтер, — сказал он.

— Приветствую, — раздался глубокий голос зелёного и бородавчатого из глубин холодильника. Вы не могли бы убавить температуру ещё чуть-чуть, а?

— Ещё ниже, и с них будут свисать сосульки… — сказал Питер.

Раздался смех бородавчатого. — Вот так, угу, угу, мне это нравится, ух, ух.

. *.

Никаких семидесятых! — завопил-о радио.

Питер решительно закрыл дверцу холодильника и вернулся к Джубили за кухонный стол. Он передал ей молоко и сел за стол, а потом стал есть, пока она наливала, а потом пила, а из радио доносились нежные нотки — Solveig’s Song. Всё было очень цивилизованно.

Питер оглянулся на холодильник. Как долго Уолтер живёт здесь, Принцесса?

— Он был здесь задолго до нашего прибытия, — сказала Джубили. Согласно записям Дома, Уолтер утверждает, что является беженцем от марсианского ледяного народа, сослан на Землю за религиозную ересь и публичные оскорбления. Он уже много лет не покидал холодильник. Предположительно потому, что боится глобального потепления; я же думаю, что он просто более чем обычно страдает агорафобией.

Два маленьких мохнатых существа влетели через внутреннюю дверь и на скорости носились по кухне, возбуждённо перекрикиваясь друг с другом на повышенных тонах, гоняясь за ярко раскрашенным прыгающим мячиком. Они пронеслись под кухонным столом с такой скоростью, что Питер и Джубили едва успели убрать ноги с их пути — просто два маленьких волосатых пятна-шек.

— Эй! — сказала Джубили, изо всех сил стараясь казаться раздражённой, но не в силах сдержать нежность в голосе. Никакой беготни в Доме! И никаких игр в мяч на кухне.

Два маленьких мохнатых существа резко остановились, оказалось, что они едва достигают трёх футов в высоту, причём большая часть их тел покрыта мехом. Два широко расставленных глаза виновато моргали из области головы, а мяч подпрыгивал между ними.

— Я не против, — сказал Мяч. Правда. Мне это очень нравится.

— Тогда отправляйся наслаждаться этим где-нибудь в другом месте, — сказал Питер. Мне нужно успеть позавтракать, и я не хочу, чтобы мне мешали сосредоточиться. Моё пищеварение — тонко сбалансированная штука, чудо природы.

— И не лезьте в кабинет, — сказала Джубили. Помните, если устроите там погром, за это заплатят ваши предки.

— Мы будем осторожны! — произнёс высокий писклявый голос откуда-то из-под меха.

Ярко раскрашенный мячик вылетел из кухни, сопровождаемый возбужденно голосящими волосатыми существами. На кухне царил благословенный покой: Питер и Джубили завтракали в привычной обстановке и наслаждались обществом друг друга. За открытым окном пели птицы, изредка доносился шум транспорта, и казалось, что всё в мире хорошо. В конце концов Питер решил, что завтрак ему уже приелся, и встал, чтобы соскрести последние остатки с тарелки в раковину.

Которая закричала: — Накорми меня! Накорми меня, Сеймур! Пока Питер не пригрозил засунуть в неё чайную ложку. Он с привычной тщательностью вымыл тарелки и столовые приборы, разложил их сушиться и неторопливо потянулся.

— Впереди длинный день, Принцесса, — наконец сказал Питер. Мне нужно починить систему горячего водоснабжения, прочистить водосточные трубы, заправить все кровати и разобраться с бельём. Я должен подправить защитные чары периметра, перезарядить чары в ночном саду, убрать за горгульями и обновить радугу. Я должен подстричь лужайки и сгрести листья.

— А Мне предстоит много всего.

Питер рассмеялся. — Хорошо, Принцесса. Ты выиграла. Хочешь поменяться?

— Каждому своё, милый. Будь добр, вымой мою кружку.

— От чего умер твой последний раб?

— От того, что не вымыл мою кружку как следует. Будь мил, а потом будут объятия.

— Ооо… Потные объятия?

— В такую погоду — почти наверняка.

И на этом всё должно было закончиться. Просто начался ещё один день в пограничном Доме. Но тут… раздался звонок — от входной двери. Громкий, зловещий звонок. Питер и Джубили посмотрели друг на друга.

— Я никого не жду, — сказала Джубили. А ты?

— Нет, — сказал Питер. И я не жду.

В дверь снова позвонили, очень настойчиво. Один из тех: “Я не собираюсь уходить, так что нет смысла прятаться за мебелью и притворяться, что меня нет”.

Питер пошёл открывать. Он открыл входную дверь и тут же вышел наружу, заставив посетителя отступить на несколько шагов. Питер плотно закрыл за собой дверь и быстро осмотрелся, чтобы убедиться, что всё в порядке.

В реальном мире дом представлял собой обычный отдельно стоящий дом, немного старомодный, расположенный на удобном удалении от главной дороги, с аккуратной гравийной дорожкой, проложенной между ухоженными лужайками. Цветы, то тут, то там. Дом был почти вызывающе обычным: двери и окна в нужных местах и в нужных пропорциях, черепица на крыше и водосточные трубы, которые то работали, то не работали. (Смотреть не на что, идём дальше, уже забыли о тебе…)

Перед Питером стоял явно встревоженный человек средних лет в облегающем костюме, чьи в основном невыразительные черты лица выражали напряжение, явно призванное показать, что перед вами человек которому предстоит выполнить неприятную обязанность, которую он намерен выполнить и постараться получить от этого удовольствие.

— Это дом номер тринадцать по Демон-стрит? — спросил человек так, как говорят люди, уже имеющие ответ на свой вопрос, но надеющиеся, что вы окажетесь достаточно глупы, чтобы спорить об этом.

— Да, — твёрдо сказал Питер. При этом чувствуя себя достаточно уверенно.

— Я мистер Катберт. Я представляю местный Совет. Он сделал паузу, чтобы произвести на Питера должное впечатление.

— Чёрт побери, — сказал Питер. Должно быть, поле избегания… “Двигайтесь, как слепец но не натыкайтесь…”

— Что?

— Ничего! — сказал Питер. Продолжайте. Местный Совет, да? Как интересно. Интересная работа? Почему вы здесь, мистер Катберт? Я прилично себя вёл. В основном.

— До нас дошло, — чуть более настойчиво произнёс мистер Катберт, — что вы не поддерживаете надлежащий уровень благоустройства этой резиденции, в соответствии с требуемыми стандартами.

— Но… это наш дом, — сказал Питер. А не Совета.

— Но есть же ещё стандарты! Стандарты должны соблюдаться! Все элементы каждого дома в округе должны соответствовать требуемым критериям. Правила распространяются на всех, это вопрос здоровья и безопасности. И, выложив этот неоспоримый козырь, мистер Катберт позволил себе слегка улыбнуться. — Мне придётся провести… проверку.

— Что? — спросил Питер. Сейчас?

— Да, сейчас! У меня с собой все необходимые бумаги…

— Я был уверен, что вы это сделаете, мистер Катберт, — сказал Питер. Вы выглядите соответствующе. Что ж, вам лучше зайти и осмотреться. Впрочем, вам придётся принимать нас такими, какими вы нас найдёте.

В то время как Питер контактировал с крайне заносчивым членом местного Совета, в заднюю дверь раздался сильный, тяжёлый и даже аристократический стук. Джубили пошла открывать, задумчиво хмурясь. Посетители Дома были достаточно редки, причем из любого мира. А уж два сразу — это вообще неслыханно.

Задняя дверь Дома представляла собой массивную плиту-слаб из древнего дуба, испещренную длинными цепочками рун и сигилов. Джубили щёлкнула пальцами, приближаясь к двери, и массивная дверь плавно распахнулась перед ней. Она решительно шагнула в прохладный лунный свет позднего вечера, и её посетитель был вынужден невольно отступить на несколько шагов.

Дверь за ней плотно захлопнулась. Несколько мгновений Джубили демонстративно не обращала внимания на гостя, быстро оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что на ночной стороне Дома всё на своих местах.

Здесь Дом представлял собой огромный готический особняк с гротескной резьбой по камню и дереву, решетчатыми окнами, куполами, мансардами, злобными горгульями, выглядывающими с крыши, и многочисленными дымоходами. Перед домом через тёмные и мутные воды рва перекинут изящный плетёный мостик, ведущий к небольшому зоо…парку с фигурами животных из зелени и тёмно-фиолетовыми лужайками. Древние деревья с длинными шишковатыми ветвями, похожими на цепкие пальцы, стояли на страже парка, цветы которого, как известно, были столь же яростными, сколь и ошеломляющими. Ночное небо было усеяно звёздами, вращающимися, как огненные Колёса Екатерины, а полная луна имела многообещающий голубой оттенок.

Наконец Джубили соизволила обратить внимание на стоящего перед ней. Ему не нужно было объявлять, что он эльфийский Принц Двора… Невидимых. Он и не мог быть никем другим.

Высокий и сверхъестественно стройный, в изящном доспехе с серебряной отделкой, он обладал бледной кожей, глазами с кошачьими зрачками и остроконечными ушами. Нечеловечески красивый, невыносимо грациозный и почти невыносимо высокомерный. Не потому, что он был Принцем, как вы понимаете, а потому, что он был эльфом. Он поклонился Джубили.

— Не надо, немедленно сказала Джубили. Просто… не надо. Что вам здесь нужно, Принц Айргедлам?

— Я прибыл Moonfleet… быстрее зимних ветров и летних приливов, шёл тайными путями, чтобы донести до вас слова великой важности и срочности…

— И это вы тоже можете отбросить; у меня не хватит терпения, — сказала Джубили. — Чего вы хотите?

— Нам стало известно, — жестко произнёс эльфийский Принц, — что многие древние заклинания, пакты и соглашения, заложенные, когда этот Дом был впервые согласован, не поддерживаются должным образом, согласно требованиям для этого места. Я должен провести инспекцию.

— Сейчас?

— Да. У меня есть соответствующие полномочия.

— Задница, — произнесла Джубили с более чем обычной выразительностью. Ладно, вам лучше войти. И как следует вытрите эти бронированные ботинки. Пол очень портится, если по нему размазывать грязь.

ПИТЕР ПОВЁЛ МИСТЕРА Катберта по дому. Поскольку человек из местного Совета пришёл в Дом из обыденного мира, именно этот аспект Дома он должен был увидеть. Так было всегда, и так должно быть всегда, в Доме, соединяющем миры, хотя бы потому, что большинство людей не могут справиться более чем с одним миром одновременно.

Мистер Катберт не спеша осмотрел кухню, громко принюхиваясь, чтобы продемонстрировать своё неодобрение абсолютно всего, а затем позволил Питеру вывести себя в главный зал.

— Сколько комнат в этой резиденции, мистер Кейн? — спросил мистер Катберт, подозрительно оглядываясь по сторонам.

Питер не стал говорить, что это завит от ситуации. Поэтому просто прикинул. — Девять?

— О боже, — самодовольно произнёс мистер Катберт, радостно качая головой. О боже, о боже, мистер Кейн… Это совершенно не согласуется с нашей информацией! Я должен сделать пометку.

И он достал блокнот и ручку и не спеша стал что-то записывать. Питер попытался наклониться, чтобы посмотреть, что он пишет, но мистер Катберт тут же отвернулся, и он не смог этого сделать.

— Я здесь не так давно, — сказал Питер. Мы с женой переехали всего три года назад.

— За три года вы так и не смогли сосчитать количество комнат в вашем доме, мистер Кейн?

— У меня было много дел, — ответил Питер.

— Значит, на самом деле вы не являетесь владельцем этой желанной резиденции? — спросил мистер Катберт.

— Мы держим её в доверительном управлении, — сказал Питер. Это как Национальный фонд. Только в большей степени. Вы увидите, что все надлежащие документы уже давно поданы в Совет…

Мистер Катберт громко фыркнул, давая понять, что ни на секунду не верит в это, но пока оставит без внимания. Он был так занят этим маленьким представлением, что не заметил, как все лица на портретах, висевших на стенах, повернулись и посмотрели на него. С неодобрением. Мистер Катберт не должен был замечать ничего подобного, но, учитывая, что заклинания предотвращения не работают, одному Богу известно, что ещё может пойти не так в Доме…

Два маленьких мохнатых существа бежали по коридору за своим мячиком, а затем резко остановились и уставились на мистера Катберта.

— Мои племянница и племянник, — быстро сказал Питер. Они у нас в гостях.

— Какие очаровательные юноша и девушка, — несколько неопределённо произнес мистер Катберт. И для него они, вероятно, были такими. Хотя, учитывая выражение его лица, “очаровательные” — это ещё мягко сказано. Он протянул руку, чтобы погладить их по голове, но инстинкт самосохранения в последний момент заставил его понять, что это не самая лучшая идея, и он снова отдёрнул руку.

Питер провёл его мимо волосатиков и показал нижние комнаты. Мистер Катберт не впечатался, но сделал несколько дополнительных пометок в своей книжечке. Наконец они поднялись наверх.

— Сейчас у нас проживают два Гостя, — осторожно сказал Питер.

Были и другие, но ни один из них не принадлежал к тому типу, с которым можно было бы с пользой познакомить мистера Катберта.

— В первой комнате у нас проживает молодая леди по имени Ли, приехавшая с острова Мэн. В соседней комнате — Джонни, молодой человек, приехавший на время из Лондона. Неужели нам нужно беспокоить их в такую рань?

— Рань? — переспросил мистер Катберт. Я сам уже несколько часов на ногах. Я не из тех, кто позволяет дню пролететь незаметно, когда предстоит важная работа. О нет; я должен увидеть всё, пока я здесь. И всех. Этого требует моя работа. Он внезапно остановился и огляделся. Что это, чёрт возьми, было?

— Бойлер с горячей водой на чердаке, — быстро сказал Питер. Он нестабилен. Но вам придётся принести свою лестницу, если вы захотите его осмотреть. Мы туда не поднимаемся.

— Бойлер можно осмотреть в следующий раз, — согласился мистер Катберт. Должно быть, с ним что-то серьёзно не так, если он может издавать такие звуки. Звучало очень похоже на рычание.

— О, вы такой шутник, мистер Катберт, — сказал Питер. Такое чувство юмора.

Мистер Катберт направился в гостевые комнаты. Питер бросил взгляд на чердак.

— Держите себя в руках, дедушка Грендель! У нас посетитель!

Он поспешил за мистером Катбертом, который остановился перед дверью первой гостевой. Питер быстро прошёл вперёд и очень вежливо постучал в дверь.

— Ли? Это Питер. К нам посетитель из местного Совета. У вас всё в рамках приличий?

— Дорогуша, приличней некуда, — раздался изнутри комнаты знойный голос. Заходите, мальчики. Чем больше, тем веселее, так я всегда говорю.

Питер тяжело сглотнул, бессмысленно улыбнулся мистеру Катберту и полностью доверился особой природе Дома. К счастью, когда они с мистером Катбертом вошли в комнату, все казалось совершенно нормальным, хотя и немного мрачноватым.

Стройная и очень бледная девушка-подросток-гот полулежала на неубранной кровати, одетая в тёмные джинсы и чёрную футболку с надписью: “Я ношу это только до тех пор, пока не придумают более тёмный цвет”. На запястьях и горле у неё были чёрные кожаные браслеты со стальными шипами. Её нездорово бледное лицо могло похвастаться более тёмным макияжем глаз, чем у панды, и кроваво красными губами.

Стены спальни были увешаны постерами с изображением: The Cure, The Mission и Fields Of the Nephilim. Девушка неторопливо поднялась на ноги, каждое её движение было плавным, элегантным и чуть тревожным, а затем она медленно улыбнулась мистеру Катберту. Питер инстинктивно переместился, чтобы встать между Ли и человеком из Совета.

— Просто представляю мистера Катберта гостям, Ли, — быстро сказал он. Он не может остаться надолго. Он должен вернуться. Ведь люди могут заметить, если он пропадёт.

Ли надулась. — Не понимаю, почему ты всё время об этом говоришь. Это было всего лишь раз.

— Вам… комфортно здесь? — спросил мистер Катберт, видимо, потому что чувствовал, что должен что-то сказать.

— О да, — сказала Ли. Очень комфортно. Она широко улыбнулась мистеру Катберту, и за тёмными губами мелькнули очень острые зубы.

Питер быстро вывел мистера Катберта обратно в коридор. Человек из Совета был достаточно взволнован, чтобы позволить Питеру сделать это, хотя и не совсем понимал, почему.

— Она платит ренту? — спросил он неопределённо.

— Нет, — ответил Питер. Она — гостья.

— Надо будет записать, — сказал мистер Катберт. И он записал.

Следующая дверь открылась, когда они подошли к ней, и из неё вышел тихий, нервный молодой человек в чистой белой футболке и потёртых синих джинсах. Он был достаточно красив, но красота эта была с изъяном. Он засунул руки в карманы, потому что не знал, что ещё с ними делать, и скорбно посмотрел на мистера Катберта.

— Здравствуйте. Вы ведь не из таблоидов?

— Нет, Джонни, — быстро сказал Питер. Он из местного Совета.

— Я вас откуда-то знаю? — с сомнением произнёс мистер Катберт. Я почти уверен, что где-то видел вас раньше…

— Я участвовал в телевизионном шоу талантов, — неохотно ответил Джонни. Всё это стало чересчур, поэтому я приехал сюда, чтобы… отвлечься от всего этого на некоторое время.

— О, я никогда не смотрю эти шоу, — тут же отозвался мистер Катберт таким же голосом, каким можно было бы сказать, что я никогда не смотрю, как травят медведя. Он настоял на том, чтобы хорошенько осмотреть комнату Джонни, не нашёл ничего интересного, сделал об этом пометку и снова затрусил вниз по лестнице.

Питер поспешил за ним. Мистер Катберт прошёл через весь дом и кухню, а затем резко остановился у входной двери. Он окинул Питера суровым взглядом, который должен был сказать, что я человек, с которым нужно считаться, и не забывай об этом.

— Я вижу, что для приведения этого дома в надлежащее состояние, мистер Кейн, необходимо решить множество вопросов. Разумеется, я пришлю сюда всю следственную группу. Они поднимут половицы, исследуют всю проводку. Возможно, придётся вскрыть все стены и переделать проводку во всём доме. В таком большом гостевом доме, должно быть нормальное центральное отопление, а не просто какой-то шумный старый бойлер на чердаке. Его определенно придётся заменить. Я уверен, что видел поднимающуюся сырость, вся внешняя отделка нуждается в ремонте, а то, что я вижу на вашей крыше, — просто позор! Придётся поставить строительные леса по всему периметру дома. Он тонко улыбнулся, его глаза были полны тихого удовлетворения. — Боюсь, всё это обойдется вам довольно дорого, мистер Кейн; но правила есть правила, и стандарты должны соблюдаться. Всего вам доброго. Очень скоро вы снова получите от меня весточку.

Он покинул дом с той же важностью, что и пришёл, захлопнув за собой дверь. Наверху, на чердаке, дедушка Грендель издал очень грубый звук, и в доме ненадолго запахло гниющими петуниями.

ДЖУБИЛИ ПРОВЕЛА эльфийского Принца Айргедлама по дому, хотя, конечно, он увидел совсем другое заведение. Он высокомерно прогуливался по коридору, не желая торопиться и громко отмечая некачественную обстановку и отсутствие надлежащей защитной магии. Он заметил, что портреты на стенах смотрят на него с открытым презрением, и встретил их взгляды.

Он привык к всеобщему неодобрению. Ведь он был эльфом. Джубили позволила ему побродить по нижним комнатам, выслушала надменные, а иногда и откровенно грубые замечания в зависимости от настроения, прежде чем Джубили наконец смогла провести его наверх, в комнаты для гостей. Дедушка Грендель издал ещё несколько крайне грубых звуков.

— Успокойся, старое создание, — сказал эльфийский Принц, даже не взглянув на чердак. Не заставляй меня подниматься туда.

Он распахнул первую дверь и вошёл внутрь, не дав Джубили времени постучать или даже представить его. Внутри комнаты было темно, липко-влажно и неуловимо гнетуще. Эльфийский Принц невольно резко остановился, захлопнул дверь, и Джубили быстро вошла следом за ним.

В обычном мире Ли могла быть просто готом-подростком, но здесь её истинная сущность раскрылась. Линан-Сидхе была тёмной музой с острова Мэн, вдохновлявшей художников на макабрические и таинственные вещи; те, кто мечтал о ней, часто создавали мощные и великолепные произведения, но быстро сгорали и умирали молодыми. Линан-Сидхе была суровой хозяйкой и изнуряющей Музой, и все знали, чем она питается.

Эльфийский Принц чопорно поклонился ей, опять же почти невольно.

Комната Музы представляла собой тёмную пещеру, по грубым каменным стенам которой медленно стекала кровь. Линан-Сидхе непринуждённо возлежала на огромных мясистых лепестках алой розы, плавая в море слёз. От неё веяло мраком, она была скорее тенью, чем сущностью. Её пепельное лицо плыло во тьме, как злобная луна в тёмную ночь. У неё не было глаз, только глубокие тёмные глазницы, а рот был цвета засохшей крови. Она сладко улыбнулась Принцу Айргедламу, обнажив ряды острых зубов, как у акулы.

— Заходите, милый Принц, мой дорогой, и я покажу вам, из чего состоят мечты.

Эльфийский Принц заколебался, но устоял. — Не искушай меня, тёмная Муза…

— Но, дорогой, — сказала Линан-Сидхе, это то, что я делаю…

Она заливисто рассмеялась, и эльфийский Принц не смог быстро выйти из комнаты. Джубили мило улыбнулась Линан-Сидхе, та подмигнула ей, а затем они вышли обратно в коридор. Когда дверь снова надежно закрылась, Принц Айргедлам быстро пришёл в себя и настоял на том, чтобы перейти в следующую комнату. Джубили кивнула, и снова их ждал Джонни.

— Здравствуйте, — грустно сказал он. Я Джонни Джей, голос страдающих масс. Поп-принц шоу-мелодий. Саймон Кэллоу говорит, что я гений.

— Я вас не знаю, — сказал Принц Айргедлам.

Джонни Джей даже немного просветлел. — Правда? О, это замечательно! Такое облегчение — встретить человека, которому ничего от меня не нужно. Даже если это всего лишь автограф.

Принц Айргедлам посмотрел на Джубили, которая лаконично пожала плечами. — Дела смертных. Он поёт.

— Да, — сказал эльфийский Принц. Я вижу на нём клеймо. Отправьте его ко Двору Невидимых. Фейри всегда любили человеческих бардов.

— Думаю, у него сейчас и так хватает проблем, — сказала Джубили.

Но эльфийский Принц уже потерял интерес и отвернулся. Джонни хмуро кивнул и вернулся в свою комнату. Принц Айргедлам остановился на вершине лестницы и посмотрел на чердак, где, судя по громким звукам, что-то очень большое топтало подстилку.

— Что это? Я чувствую его возраст, но его истинная природа скрыта от меня.

— О, это просто дедушка Грендель, — сказала Джубили. Он живёт на чердаке уже несколько веков, если верить записям Дома. Мы с мужем унаследовали его, когда переехали. Пока мы время от времени бросаем ему немного сырого мяса и горсть сахарных мышек, он вполне счастлив. Время от времени он грозится сплести себе кокон и трансмогрифицироваться в совершенно новое божество, но пока этого не произошло. Я думаю, он просто блефует. Конечно, это может быть просто просьба о внимании.

— Гости должны быть сугубо временными, — сказал эльфийский Принц. В этом и заключается смысл гостя, не так ли?

— В правилах ничего такого нет, — беззаботно ответила Джубили. Кроме того, кто знает, что значит “временно”, если срок жизни такой, как у дедушки Гренделя?

Они спустились обратно по лестнице и только успели дойти до самого низа, как в коридор вбежали два маленьких волосатых существа, преследуемые прыгающим мячом. Они резко остановились и уставились на эльфийского Принца, а затем громко зарычали на него. В их шерсти показались огромные пасти, полные зазубренных зубов.

— Паразиты, — сказал Принц Айргедлам. Я должен сделать пометку.

— Мы никоим образом не паразиты! — огрызнулось одно из волосатых существ. Мы — падальщики! Мы защищаем Дом от вредителей. Мы должны есть только мелкие штучки…

— Но в вашем случае мы готовы сделать исключение! — закончил другой. Никто не будет издеваться над Джубили, пока мы рядом.

— Хотите, я сделаю что-нибудь ужасное с мразотным Принцем? — спросил мяч, угрожающе подпрыгивая на месте.

— Всё под контролем, спасибо, — сказала Джубили своим самым спокойным и успокаивающим голосом. А вы, мальчики, бегите.

Они сделали это с неохотой. Эльфийский Принц изо всех сил старался сделать вид, что ничего не произошло. Он холодно фыркнул и посмотрел на Джубили свысока.

— Я вижу, что здесь многое предстоит сделать, чтобы привести этот Дом в соответствие со всеми соответствующими соглашениями. Горгульи должны быть кастрированы, ров вычищен, а многим старым граничным магиям было позволено местами потускнеть. Все они должны быть обновлены с соответствующими кровавыми жертвоприношениями. Ваш сад — позор, и куда делись все грибы? Этот дом далеко не соответствует тому, каким он должен быть, и придётся проделать большую работу, чтобы всё исправить. Разумеется, придётся также произвести соответствующие выплаты.

Он быстро поклонился Джубили, прежде чем она успела его остановить, и, пройдя через Дом, вышел через заднюю дверь и по плетеному мостику направился в ночь. Джубили задумчиво закрыла за ним дверь и пошла обратно по коридору.

— Замечательно! На этом всё! Все присоединяйтесь ко мне на кухне, прямо сейчас! Домашнее собрание!

НА КУХНЕ, вскоре после этого, Питер и Джубили, Ли и Джонни сидели за столом и хмуро смотрели друг на друга. Радио молчал-о, напряжённо думал-о, пытаясь быть полезным. Дверца холодильника была оставлена открытой на случай, если Уолтеру захочется поделиться чем-нибудь полезным. На чердаке зловеще молчал дедушка Грендель.

— Мы не можем этого допустить, — наконец сказал Питер. Просто не можем! Строительные леса от Совета, кровавые жертвы для Неблагого Двора; всевозможные внутренние работы, чтобы удовлетворить обе стороны… обязательно произойдёт накладка! Они будут мешать друг другу и провоцировать всевозможные конфликты. Этот Дом должен соединять два мира, а не сталкивать их лбами.

— Это может означать конец Дома как убежища, — сказала Джубили. Если никто не будет чувствовать себя здесь в безопасности, если мы не сможем гарантировать анонимность… Убежища больше не будет ни для кого.

— Я не могу вернуться на остров Мэн, — твёрдо сказала Ли. Мне уже надоело быть Музой. Я делаю всю тяжёлую работу, а художники присваивают себе все заслуги! Я даже не получаю посвящений… А они все такие нуждающиеся! Такие навязчивые… Все эти поганые поэты слоняются вокруг, требуя вдохновения… У меня сто лет не было нормального отпуска! Я никогда не хотела быть мрачной и болезненной… Я должна была стать сильфидой, как хотела мама…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — неуверенно сказал Джонни Джей. Я не вернусь в Лондон. Просто не вернусь. С тех пор как я выиграл этот проклятый конкурс талантов, телевизионщики и таблоиды превратили мою жизнь в мучение. Я никогда не хотел быть национальной иконой; я просто хотел петь и делать людей счастливыми. Таблоиды преследовали мою семью, друзей и всех, кто когда-либо общался со мной, в поисках интересных историй; а когда они ничего не находят, они просто выдумывают что-нибудь! Я даже никогда не был в “Мятном Носороге”!

— Я не уйду! — заявила Линан-Сидхе. Я заявила о своём праве на Убежище, и я знаю свои права! Я требую, чтобы вы защитили меня от этого непрошеного постороннего вмешательства!

Питер посмотрел на Джубили. — Правила Дома гласят, что мы должны предоставить Гостям Убежище. Никто не говорил, что они должны нам нравиться.

— Мы всё ещё можем дать им хорошую затрещину, — сказала Джубили.

— Можно я посмотрю? — спросил Джонни Джей, немного оживляясь.

— Мы должны что-то сделать, — сказал Питер. Если сама суть Дома окажется под угрозой, если два мира больше нельзя будет разделить… Может ли такое случиться, Принцесса?

— Не думаю, что этот вопрос когда-либо возникал раньше, — задумчиво нахмурилась Джубили. Дом существует в состоянии духовной благодати, идеального равновесия между двумя мирами бытия. Сдвинься этот баланс слишком далеко в любую сторону, и Дом может перестать функционировать. Новый Дом пришлось бы создавать где-то в другом месте, с новым руководством. Нас бы не рассматривали. Мы бы не выполнили свой долг. После стольких веков мы стали бы первыми, кто подвёл Дом…

— До этого ещё не дошло, Принцесса, — сказал Питер, успокаивающе накрывая её руку своей. Неужели Дому можно так легко угрожать? Я думал, что Дом был создан и защищён Высшими Силами.

— Мы должны сами решать свои проблемы, — сказала Джубили. В этом и заключается наша работа.

— Катберт может не знать, что делает, — сказала Ли, — но этот чёртов эльф наверняка знает. Он должен понимать последствия того, что говорит.

— Конечно, понимает! — сказала Джубили. Он точно знает, что делает. Наши обычные поля избегания не просто так дали сбой, открыв нас нормальному миру, именно в то время, когда Неблагой Двор решил проявить к нам интерес. Это было спланировано. Я думаю, кто-то выбрал нас в качестве мишени и затеял всё это не просто так.

— Чтобы уничтожить Дом? — спросила Ли.

— Кому это может быть нужно? — спросил Джонни Джей.

— Или… они делают это, чтобы добраться до кого-то, кто думал, что находится в безопасности в Доме? Ли нахмурилась, и что-то от её темной личности ненадолго проявилось на кухне вместе с ними. Все вздрогнули от неожиданности. Ли вежливо сделала вид, что ничего не заметила. Я думала, любой, кто претендует на Убежище здесь, имеет право на полное уединение и защиту? Если кто-то из этих требовательных маленьких поэтов последовал за мной сюда, чтобы доставить неприятности…

— Ваша безопасность во всём гарантирована, пока вы желаете оставаться здесь, — холодно сказала Джубили. Не всегда дело в вас, знаете ли. Я думаю… это всё из-за меня и Питера. Всё дело в нас.

— Твоя семья никогда не была в восторге от нашего брака, Принцесса, — осторожно сказал Питер.

— Не в их власти было возразить, — сказала Джубили. Такова традиция, что во главе Дома должна стоять супружеская пара, по одному от каждого мира. Я была счастлива выйти за тебя замуж и счастлива переехать сюда; они должны были быть счастливы за меня.

— Я никогда не был так счастлив, как в тот момент, когда ты соединила свою жизнь с моей, — сказал Питер. Ты — мой идеал. Дом был лишь прекрасным бонусом. Но… если наш брак угрожает Дому… Я здесь, потому что хотел стать частью чего-то большего, чего-то важного. Я не позволю, чтобы это было под угрозой из-за меня. Мы не можем позволить, чтобы Дом был разрушен из-за нас, Принцесса. Не тогда, когда в наших силах спасти его.

— Это моя семья, — мрачно сказала Джубили. Вероятно это она. Моя чёртова семья. Они готовы видеть этот Дом разрушенным, лишь бы я вернулась туда, где, по их мнению, моё место. Потому что им невыносима сама мысль о том, что они могут в чём-то ошибаться. Может быть… Если бы я вернулась, они могли бы отменить это… Но нет. Нет… Я могу покинуть этот Дом, чтобы защитить его, но я не могу оставить тебя, Питер. Мою любовь.

— И они никогда не примут меня, — сказал Питер. Ты же знаешь. Мне придётся согласиться оставить тебя, прежде чем они примут тебя обратно.

— Ты бы смог это сделать? — спросила Джубили.

— Дом важнее, чем каждый из нас, — сказал Питер. Мы всегда это знали, Принцесса. Я не смог бы любить тебя и вполовину так сильно…

— Любовь превыше всего, — сказала Джубили. Мы оба любим этот Дом: то, что он представляет, и свободы, которые он сохраняет.

— Вот почему мы получили эту работу, — сказал Питер. Потому что мы готовы на всё, чтобы защитить это место. А теперь это обернулось против нас.

— Я могла бы уйти, — резко сказала Ли. Если бы думала, что это поможет. Хотя бы потому, что вы двое явно служите Высшей Силе.

— Я тоже, — сказал Джонни Джей.

— Нет! — категорично заявил Питер. Либо Дом — Убежище для всех, либо — ни для кого. Вы не должны уходить, иначе всё, что мы можем сделать, окажется напрасным.

— И мы тоже не можем уйти! — Джубили хлопнула ладонями по столешнице, и глаза её загорелись внезапным пониманием. Потому что именно этого они и хотят! Они рассчитывают, что наше чувство долга и ответственности пересилит нашу любовь друг к другу. Что мы будем готовы расстаться, чтобы сохранить Дом! Будь я проклята, если позволю своей высокомерной чёртовой семье победить! Должен быть способ…

— Не то чтобы мы были беззащитны, — сказала Ли, её кроваво-красный рот широко раскрылся, обнажив слишком много зубов для одного рта. Давайте заманим их сюда, и я научу их всем ужасам, которые таятся во тьме.

— Ты поёшь, о муза поэтов неврастеников? — спросил Джонни. Потому что я готов поспорить на хорошие деньги, что мы можем составить дуэт, который будет греметь костями и тревожить душу каждого, кто его услышит, из какого бы мира он ни пришёл.

— Мы будем гоняться за ними, мы будем гоняться за ними, мы будем есть их ложками! — скандировали маленькие пушистики в дверном проёме, пока мяч возбужденно подпрыгивал между ними.

— Я могу швыряться в людей, — неуверенно сказал Уолтер из холодильника. Если они подойдут достаточно близко.

С чердака донёсся низкий ровный гул — это зашевелился дедушка Грендель. Когда он заговорил, его слова загрохотали в воздухе, как сталкивающиеся грозовые тучи.

— Пусть все миры содрогнутся, если мне придётся появиться снова. Было много сил хуже эльфов, и в своё время я всех их истреблял и пировал ими.

— Нет! — резко сказала Джубили. Этот Дом был создан Великой Силой, чтобы положить конец конфликтам, дать надежду и утешение тем, кто хотел только мира. Если мы будем защищать Дом с помощью насилия, мы предаем всё, за что он стоит. Должен быть другой путь.

— Он есть. — Питер наклонился вперёд через стол и взял обе руки Джубили в свои. Дом существует… потому что он необходим. Он был создан и находится под защитой Сил, гораздо более могущественных, чем ваша чёртова семья, Принцесса. Даже ваши представители не осмелились бы расстроить эти Силы — так что разоблачи их блеф! Скажите им, что если из-за них будет нарушена работа этого Дома, мы позаботимся о том, чтобы все знали, что это их вина. Скажи им, что всё дело в том, чтобы воздавать должное Кесарю. Пусть обе стороны делают в доме всё, что считают нужным… если они не мешают друг другу или управлению Домом! Иначе! Возможно, ваша семья возвела высокомерие в ранг искусства, но даже они не настолько глупы, чтобы разгневать Мировые Силы.

— Питер, любовь моя, ты великолепен! — воскликнула Джубили. — Думаю, именно за это я люблю тебя больше всего. Потому что ты спасаешь меня от моей семьи.

— В любое время, Принцесса, — сказал Питер.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ясным ранним утром, но не таким ранним, как накануне, раздался вежливый стук в парадную дверь Дома. Когда Питер пошёл открывать, там стоял мистер Катберт с очень мрачным видом. Он сдержанно кивнул Питеру — или, по крайней мере, в направлении Питера.

— Похоже… возможно, произошло недоразумение, — неохотно сказал он. Совет постановил, что эта резиденция освобождается от всех санитарно-гигиенических норм и обязательных работ по благоустройству. Потому что это здание входит в список охраняемых. Никакие изменения не могут быть произведены без специального разрешения свыше. Мистер Катберт бросил на Питера бесстрастный взгляд.

— Я должен был догадаться, что у таких, как вы, есть друзья в высших кругах!

— О да, — сказал Питер. Действительно. Вы даже не представляете.

И он вежливо, но очень решительно захлопнул дверь перед лицом мистера Катберта.

Тем временем у задней двери Джубили разговаривала с эльфийским Принцем Айргедламом — Неблагого Двора.

— Так это были вы, — сказала она.

— Да, — ответил эльфийский Принц. Всё было исправлено, никаких улучшений не потребуется. Дом Невидимых утратил свой интерес к этому месту. Дом будет существовать, как и прежде; каждый будет жить своей жизнью.

— Возвращайтесь к семье, — сказала Джубили. Скажите им, что я счастлива здесь.

— Несомненно. Но среди нас есть те, кто скучает по тебе при Дворе, — сказал эльфийский Принц. До свидания, Принцесса.

Они забросили меня в Космос, а затем в пучины Ада, и лишь механический женский голос утешал меня. Им следовало быть осмотрительнее. Они должны были задуматься.

Мы сидели в два ряда, лицом друг к другу. Двенадцать человек. Да, называйте нас людьми, потому что мы, безусловно, больше не были мужчинами или женщинами. Двенадцать человек со Старой Земли, одетые в самые современные бронескафандры. Новая броня, добавляющая силы и скорости, и усовершенствованное оружие. А также встроенный ИИ для взаимодействия между человеком и бронёй… чтобы говорить нам успокаивающие слова, поддерживать в нас человечность и отвлекать от мыслей о том, какими совершенными убийцами мы стали. Мы сидели в два ряда, лицом друг к другу — шесть человек в одинаковых безликих бронескафандрах, за исключением трафаретных цифр от одного до двенадцати, на наших нагрудниках.

Я был двенадцатым. Смотреть на бронескафандр напротив меня было всё равно что смотреть на самого себя. Сверкающая сталь в форме человека, гладкий безликий шлем вместо лица. Мы не могли выглянуть наружу, но это также означало, что мир не мог заглянуть внутрь и увидеть нас; и за это мы были благодарны. Нам не нужны лица. Мы видим мир новыми глазами благодаря чувствительным сенсорам наших скафандров.

Все мы были надёжно пристёгнуты ремнями безопасности. Чтобы удержать нас на месте или держать под жестким контролем, чтобы мы не могли никому навредить. В том числе и себе. На случай, если мы сойдём с ума. А такое случается.

В конце концов, ни один здравомыслящий человек не позволит надеть на себя бронескафандр. Броня сохраняет нам жизнь. Броня делает нас сильными и могущественными. Броня — это наша поддержка и наш пожизненный приговор, тюрьма, которую мы никогда не сможем покинуть.

Мы больше не используем свои имена. Только номера. Люди, которыми мы были раньше, исчезли. Мы мало разговариваем. Мы никогда не встречались друг с другом, пока нас не загнали на борт этого корабля под дулами автоматов. Мы никогда не видели друг друга без брони, да и не хотим видеть.

Симпатичных людей не запирают в бронескафандры. Только не цельных людей, у которых вся жизнь впереди. Один раз в госпитале мне позволили посмотреть в зеркало, а потом пришлось вкачать в меня целую кучу транков, чтобы я перестал орать.

Капитан корабля говорил с нами через громкоговорители, расположенные над головой. Его голос звучал достаточно человечно, но он был не более человечен, чем мы. Просто дополнение корабельного ИИ. Компьютер, в котором сохранены воспоминания старика, призрак в машине. Память о человеке, который управлял звездолётом, доставляя таких, как мы, в миры, где человечеству не рады.

— Это Капитан “Герцогини Малфи”, - произнёс человекоподобный голос. — В ближайшее время мы выйдем на орбиту у места назначения. Официальное название планеты — Проксима IV. Все остальные называют её Абаддон. Почему? Потому что это просто другое название Ада.

Капитан носит корабль так же, как мы носим бронескафандры. Мне пришло в голову, что это может сделать его чуть более отзывчивым к нашей беде.

— Что вы сделали, Капитан? — спросил я через динамики скафандра. — Что вы сделали, чтобы оказаться в заточении на этом корабле?

— Ты сошёл с ума? — сказал Капитан. В его голосе звучало искреннее веселье. — Я просил об этом. Умолял об этом! Тридцать лет службы на флоте, я бороздил космические просторы, путешествовал по планетам… и они все это у меня отняли. Просто потому, что я постарел.

А потом они пришли ко мне и предложили собственный корабль и свободу космоса. Навсегда. Конечно, это был бы уже не я, а лишь память обо мне, но всё же… Я ухватился за этот шанс. Мне казалось, что я знаю, что такое управление кораблём. Если бы вы только могли видеть то, что вижу я, через сенсоры корабля. Говорят, что Космос пуст, но они ошибаются. Но по-настоящему цепкий взгляд…

Здесь есть тонкие энергии, которые могли бы посрамить самую яркую радугу. Среди звёзд движутся гиганты, живые формы и концепции, для которых у нас даже нет названий. Мы не одиноки во мраке…

Многие люди сходят с ума, если лишить их человечности и запереть в боксе. Даже если это бокс размером с корабль. Но я бы сделал это снова.

— Разве вы не скучаете по человеческой жизни, Капитан?

— Конечно, нет! Скучать по себе, такому маленькому и ограниченному? В любом случае, настоящий я всё ещё человек. Где-то там, на Старой Земле, возможно он сейчас думает обо мне… Слушай, что бы тебе ни говорили о том, что ты делаешь, забудь об этом. Абаддон не похож ни на что, с чем вы сталкивались раньше. Вот реальная проблема: всё, что находится на планете, смертельно опасно для человека. Воздух, гравитация, радиация, всё, что вы можете съесть или выпить, и всё, с чем вы можете столкнуться. Всё, включая весьма разнообразную и убийственную растительную жизнь. Как только вы окажетесь там, вы окажетесь в состоянии войны со всем миром. Не расслабляйтесь, иначе вы умрёте. Не позволяйте ничему подходить к вам слишком близко — вы умрёте. Не ленитесь и не будьте беспечны — иначе вы умрёте. Просто… делайте свою работу и постарайтесь выжить.

— Есть ли на базе на Абаддоне люди? — спросил Третий. Голос, раздавшийся из его динамиков, не был ни мужским, ни женским. Все наши голоса были такими. Любой другой вариант был бы жестоким.

— Пекло… нет, — сказал Капитан. — На Абаддоне вообще нет людей. Там не место людям. Вот почему именно вас отправили работать с оборудованием для терраформирования, потому что роботы и андроиды не могут работать в экстремальных местных условиях. А теперь приготовьтесь: мы входим в атмосферу.

Каюта затряслась, когда “Герцогиня Малфи” камнем рухнула вниз, всем своим видом демонстрируя, что врезалась во что-то, что изо всех сил пыталось сопротивляться. Я говорю — каюта, но, вероятно, точнее было бы сказать — грузовой отсек. Никаких излишеств и наворотов, просто вместилище для двенадцати бронескафандров. Турбулентность трясла нас, как собака трясёт крысу, швыряя взад-вперёд в хватке наших усиленных ремней безопасности. Конечно, мы ничего не почувствовали. Ощущения — одна из первых вещей, без которых учишься обходиться. Сервомеханизмы бронескафандров громко скулили, пытаясь компенсировать резкие взбрыкивания. ИИ моего костюма выводил-а на внутреннюю часть шлема показания состояния, чтобы уверить меня, что мы всё ещё работаем в пределах спецификаций брони. Любой человек погиб бы при таком резком спуске, но нам ничто не угрожало. Бронескафандры предназначены для того, чтобы изолировать их обитателей от любой опасности, с которой они могут столкнуться. Я слышал, как за бортом корабля завывал ветер, который кричал, как живое существо, ненавидящее новоприбывшего пронзателя атмосферы. Капитан был прав. Мы попали в мир, который нас ненавидит. Добро пожаловать в Ад.

— Посадочные площадки находятся почти в двух милях от Базы-3, - сказал Капитан. — Как только я вас высажу, найдите маяк и направляйтесь прямо к Базе. Не позволяйте ничему остановить вас. Иначе вы не доберётесь до Базы-3.

— Что случилось с Базой-1 и Базой-2? — спросил Седьмой.

— Они ведь ничего вам не сообщили? — спросил Капитан. — Очень мудро с их стороны. Всю планету покрывают сплошные джунгли, и всё в них вас ненавидит. База-1 была полностью механической, дроны и роботы управлялись ИИ базы. Планета поглотила её за неделю. Сейчас она полностью утопает в растительности. На Базе-2 была команда из людей; они продержались почти два месяца, прежде чем перестали выходить на связь. Спасатели обнаружили, что база полностью покинута. Силовой щит снят, входные двери распахнуты настежь, нигде ни следа живого человека. Ни малейшего намёка на то, что с ними случилось. Может быть, вы узнаете. Может быть, вы протянете дольше.

Загорелся голоэкран, парящий в воздухе между нашими двумя рядами, демонстрируя изображение с дистанционных датчиков того, что ждало нас на Абаддоне. Сначала я видел только свет, яркий, свирепый и подавляющий. Фильтрам моего скафандра пришлось потрудиться, чтобы компенсировать это, и тогда я смог хотя бы что-то разглядеть.

Посадочные площадки всё ещё находились на некотором расстоянии под нами, сияя, как три хрустальные монетки, брошенные в заросший сад. На самом деле каждая площадка была шириной почти в полмили, специально разработанная для поглощения концентрированных разрушительных энергий, которые бушуют при посадке звездолётов. Джунгли подступали прямо к краям трёх площадок, окружая их высокими шелестящими стеблями смертоносных растений.

— Почему они позволяют растениям расти так близко к посадочным площадкам? — спросил Девятый.

— База-3 раз в час посылает дроны, чтобы сжечь всё это, — сказал Капитан. — Но джунгли разрастаются быстрее, чем дроны успевают их подавлять. Если бы не радиация площадок, джунгли похоронили бы и их. У Базы-3 есть свой силовой щит, который ничто не сможет преодолеть. Помните: как только мы приземлимся, будьте начеку. Там, внизу, у вас нет друзей.

С тобой всё будет в порядке, Пол, — сказал тёплый, успокаивающий женский голос в моей голове. Искусственный Интеллект бронескафандра. Просто следуй инструкциям, и всё будет хорошо. Я здесь, рядом с тобой. Я ничего не сказал, но невольно вздрогнул.

Корабль взвыл, когда мы опустились на посадочную площадку. Голоэкран исчез, сменившись мигающим красным светом и аварийной сиреной. Над ней возвысился голос Капитана. — Пошёл! Пошёл! Все на выход! Я не останусь здесь ни на минуту дольше, чем это необходимо!

Наши ремни расстегнулись, освобождая нас, и мы все встали. Пистолеты и другое оружие быстро появлялись и исчезали, пока мы проверяли систему. Сервомоторы громко скулили и жужжали, проверяя наши реакции; мы были похожи на рыцарей в доспехах, отправляющихся в крестовый поход.

А потом в дальней стене открылся люк, пандус опустился на посадочную площадку, и мы, тяжело ступая, спустились по стальному переходу навстречу тому, что нас ждало.

Яркий свет ударил в глаза, почти ослепив нас, несмотря на фильтры наших скафандров, но никто из нас не колебался. Мы продолжали двигаться вперёд, желая оказаться подальше от корабля, прежде чем он стартует. Пандус исчез, как только последний из нас сошёл с него, и люк захлопнулся. Мы были внизу, на Абаддоне. Мы быстро переместились и встали спина к спине, группами, как нас учили. Свет был уже почти терпимым, но воздух казался… кислым, испорченным. В небе яростно пылали два солнца, слишком яркие, чтобы смотреть на них прямо. Небо было багровым, цвета свежей крови, клубящиеся облака походили на тёмные кровяные сгустки, очерченные мощными потоками разряжающейся энергии, исходящими от грозовых образований, расположенных выше. Сильный ветер метался из стороны в сторону, завывая и пронзительно визжа. Абаддон — это другое название Ада…

Вокруг нас были джунгли, незнакомые растения высотой в десять, двенадцать, четырнадцать футов. Цвета были навязчиво резкими, первобытными и подавляющими, они вопиюще конфликтовали друг с другом, образуя бессмысленные узоры, которые откровенно будоражили и даже противоречили человеческой эстетике. Были здесь и деревья с тёмно-фиолетовыми стволами и массивными шипастыми ветвями, унизанными массой зубчатых тошнотворно-жёлтых листьев. Все они изгибались под немыслимыми углами, словно хотели обрушить на нас свои высокие макушки. А вокруг них — все разновидности и виды растений, которые вы когда-либо видели в своих самых жутких кошмарах. Мечущиеся с бесконечной ненавистью и жизненной силой, размахивающие в воздухе длинными зазубренными цепами, напирающие и рвущиеся вперёд, как будто им не терпелось добраться до нас.

На обзорном экране они казались достаточно беспокойными, но стоило нам появиться на посадочной площадке, как все они обезумели, от ярости и жажды крови. Каждое живое существо извивалось и тянулось к нам, как спущенные с поводка бойцовые псы.

Я видел, как некоторые из них выдирали свои корни из тёмного влажного грунта и шли вперёд на корнях — когтях. Там были огромные цветы с полными зубов пастями, обезумевшие от желания унасекомить нас. Семенные коробочки пронеслись по воздуху и взорвались среди нас, как гранаты, острые, как бритва, семена безвредно застучали по нашей броне. Казалось, что все джунгли разом набросились на нас, борясь друг с другом в злобном стремлении добраться до нас, не испытывая ни малейшего чувства самосохранения. Мы стояли вместе, разделившись на отряды, и вникали во всё это.

— Здесь нет животных, — сказал Третий. — Всё это… растения. Но растения не должны так себя вести!

— Капитан был прав, — сказал Седьмой. — Весь мир ненавидит нас. Какая освежающая откровенность.

— Нам здесь определённо не рады, — сказал Четвёртый. — Думаете, этот мир знает, что мы пришли его терраформировать?

— Не надо антропоморфировать, — сказал Первый. — Просто разберитесь с тем, что перед вами.

— Мы должны добраться до Базы-3, - сказал я. — Задействуйте все системы вооружения. Вспомните свои тренировки. И постарайтесь не выстрелить мне в спину.

Молодец, Пол, — сказал мой ИИ. Возьми на себя ответственность. Ты справишься с этим. Пол? Мне бы хотелось, чтобы ты поговорил со мной, Пол.

Мы устремились вперёд, с посадочной площадки в джунгли, и открыли огонь из всего, что у нас было. В мою левую руку было встроено энергетическое оружие. Я выстрелил из него, и огромная масса бурлящей растительности разом исчезла. Очень эффективное оружие, но на перезарядку между выстрелами уходило две минуты. В правой руке у меня было метательное оружие, стреляющее разрывными стрелками. Я двигал рукой из стороны в сторону, срезая все растения перед собой, словно невидимой косой. Но в моей броне было не так много боеприпасов. Поэтому я использовал оба оружия, чтобы пробивать тропу, шаг за шагом.

Девятый был рядом со мной. Он работал с огнемётом, который сжигал напирающие растения дотла. Второй подошёл ко мне с другой стороны. У него был гранатомёт. Много шума и чёрного дыма, в воздухе летали ошмётки мёртвых растений. Мы хорошо поработали вместе, пробили перед собой широкий проход. Моя броня взяла пеленг на маяк Базы-3, и всё, что мне оставалось, — это направиться прямо к ней.

Нас всех встряхнуло, когда “Герцогиня Малфи” взлетела и снова взмыла в небо, но никто из нас не мог уделить время тому, чтобы посмотреть, как она улетает. Мы должны были сосредоточиться на растениях, которые так старательно пытались нас убить. Они наседали со всех сторон, царапая, и молотя по нашей броне, ища слабые места, пытаясь проникнуть внутрь.

Многочисленные пожары, которые мы разжигали, никогда не длились долго, и на каждое уничтоженное растение всегда находилось новое, желающее занять его место. Джунгли уже сомкнулись за нами, отрезав нас от посадочных площадок. Мы медленно, но неуклонно продвигались вперёд, все двенадцать человек, оазис рационального мышления в море насилия, направляясь к Базе-3. Я пытался связаться с ними по открытому каналу, но ответа не было. Я вспомнил голос Капитана, который рассказывал, как База-2 была обнаружена открытой и необитаемой. Но сейчас мои мысли были заняты другим. Ещё нужно уничтожить столько растений… Поскольку запасы боеприпасов были на исходе, мне ничего не оставалось, как отключить оружие и прибегнуть к удивительной силе, заложенной в броню. Я хватал невероятные растения своими стальными руками, разрывал их на части, словно они были из бумаги, и отбрасывал в сторону. Некоторые обвивались вокруг моих рук, пока я их держал, всё ещё пытаясь добраться до меня. Длинная колючая лиана обвилась вокруг моей руки, яростно сжимая её, но я одним лёгким движением оторвал её, раздавив в ладони. Густая и кровавая мякоть потекла между моими пальцами. Всё это не могло коснуться меня. И это было здорово, так здорово, что я мог нанести удар по миру, который так открыто ненавидел нас.

Второй был сбит с ног массой извивающихся лиан. Это поглотило его в одно мгновение, раздавив с неумолимой силой. Под невероятным давлением его броня треснула в дюжине мест. Ползучие растения ломали бронированные суставы и разрывали Второго на части. Он умер быстро, растения поглотили его кровь ещё до того, как она попала на землю. У Седьмого закончились патроны, или его оружие заклинило. Так или иначе, он растерянно замер, а верхушка дерева, словно массивная дубина, обрушилась на него и впечатала в землю. Все его сочленения лопнули одновременно, и кровь хлынула из его доспеха в сотнях местах. Он даже не успел закричать. Мы так и не увидели, что случилось с Десятым. Мы только оглянулись, а его уже не было. Некоторое время мы слышали его крики по общему каналу, а потом они прекратились.

Остальные продирались сквозь джунгли, уничтожая всё, что попадалось под руку. До Базы-3 было всего две мили, но казалось, что это длится целую вечность.

Наконец мы вырвались из джунглей, и перед нами предстала База-3. Убедительно прочное, высокое и величественное здание взмыло в кроваво-красное небо, не тронутое миром, который должен был навсегда измениться под её влиянием. Вокруг неё в воздухе мерцал силовой щит. Из-за него База казалась нереальной, словно мы проделали весь этот путь, чтобы найти мираж. Но энергии поля было более чем достаточно, чтобы сдержать растения, и мы пересекли широкий силовой периметр, чтобы добраться до базы. Силовой щит был запрограммирован на то, чтобы пропустить нас, и мы прошли сквозь мерцающее присутствие, как сквозь сверкающий водопад, оставив смерть за спиной.

Несколько растений упрямо цепляясь за нашу броню пробились сквозь силовой щит. Мы быстро оторвали их, разрывая на части, а затем топтали ногами, пока части не перестали двигаться. Некоторые из самых крупных наростов прилипли к нашей броне, как будто приклеились к ней; так что мы все поливали друг друга из огнемётов, просто для гарантии. Внутри бронескафандров мы ничего не почувствовали.

Закончив, мы повернулись лицом к главным дверям и обнаружили, что по обе стороны от них появились орудийные стволы, прикрывающие нас. Возможно, чтобы помочь нам защититься от вторжения растений, а возможно, чтобы напомнить нам, что База-3 готова уничтожить любого из нас или всех сразу, если возникнет такая необходимость. Потому что броня делала нас слишком могущественными, чтобы нам можно было доверять. И потому что все знали: если ты не сошёл с ума до того, как тебя поместили в скафандр…

Главные двери плавно открылись, и те из нас, кто пробрался через джунгли, тяжело ступая, вошли на Базу-3. Всю дорогу нас сопровождали орудийные стволы. Как только мы все оказались внутри, двери плотно закрылись за нами. Привычные для людей освещение и обстановка казались странно невыразительными, словно поблекшими, после экстремальных условий поверхности планеты. Голос Командира — Капитана базы донёсся до нас через громкоговорители над головой. Как и Капитан корабля, он был всего лишь памятью, интегрированной в ИИ базы. Но вряд ли он был так же рад этому, как Капитан.

— Добро пожаловать на Базу-3. Произнёс очень властный и мужественный голос. (Военный до мозга костей). Предположительно, он должен был звучать как голос, которому мы просто обязаны подчиниться. — Добро пожаловать на Абаддон. Никто из вас не сможет покинуть базу до тех пор, пока работа здесь не будет завершена. Меня заверили, что, как только оборудование для терраформирования будет собрано и протестировано, вас всех заберут и отправят… в более приятное место. Вы можете верить в это или нет, как вам угодно. Я вижу вас девятеро. Сколько человек покинуло корабль?

— Нас было двенадцать, — сказал я. — Трое из нас погибли, пока добирались сюда.

— Привыкайте, — сказал Капитан базы. — Девять из двенадцати — это гораздо лучше, чем последняя команда, которую они прислали.

— Сколько команд было до нас? — спросил Первый.

— Это секретная информация, — ответил Капитан. — Но вам следует усвоить этот урок. Теперь вы знаете, чего ожидать от Абаддона. Всё здесь ненавидит вас. Каждое живое существо на этой планете хочет вас убить. Воздух — яд, гравитация — смертельна, уровень радиации поджарит ваши хромосомы. Мы находимся в состоянии войны со всем миром.

— Будет ли нам предоставлен доступ к информации, собранной предыдущими командами? — спросил я.

— Конечно, — ответил Капитан. — Изучайте файлы сколько угодно. Учитесь на их ошибках. Но всё, что вам действительно нужно знать, — это то, что все остальные члены команд, прибывшие сюда, либо мертвы, либо пропали без вести, предположительно погибли. Так что будьте начеку. И убивайте всё, что увидите, пока это не убило вас. А теперь идите в свои каюты. Отдохните, как следует. Утром вы первым делом приступаете к работе.

У нас у всех были ещё вопросы, но он больше не желал с нами разговаривать. В конце концов мы сдались и пошли по светящимся стрелкам в полу, которые привели нас в наши личные, отдельные каюты. Мы не хотели находиться рядом друг с другом. У нас не было ничего общего, кроме того, что с нами сделали против нашей воли. Никто не соглашался на то, чтобы его поместили в бронескафандр. Здесь была общая кают-компания, но мы ею не воспользовались. Нам нечего было сказать друг другу, мы даже не хотели смотреть друг на друга. Смотреть друг на друга было всё равно что смотреть на себя.

Моя комната представляла собой стальную коробку с кроватью — ложем. Никаких удобств или роскоши, ведь мы больше небыли людьми. Мой ИИ открыл переднюю часть моей брони, и я выпал наружу. Или то, что от меня осталось, вывалилось наружу. Путаница трубок и кабель-каналов всё ещё соединяла меня с внутренней частью бронескафандра, доставляя питание и жидкости и забирая отходы для переработки. Я лежал на боку на голой кровати, моя спина и все её крепления тянулись к скафандру, стоящему вертикально посреди комнаты. Он был похож на караульного, который присматривает за мной.

Я тяжело и медленно дышал, обеспокоенный тем, насколько другим казался воздух Базы после привычного переработанного воздуха моего бронескафа. Казалось, это единственное, что я мог сделать; у меня больше не было ни обоняния, ни вкусовых рецепторов. У меня вообще почти ничего не было. Ни ног, ни одной руки. Половина моего туловища заменена медицинским оборудованием, которое скрепляет меня и поддерживает жизнь. Нет гениталий. Половина моего лица исчезла, заменённая гладким пластиком. Оставшаяся часть меня представляла собой в основном извилистые и вздутые шрамы — рубцы. Я лежал на боку на кровати, зажмурив глаза, чтобы не видеть себя. Я не могу спать в скафандре, иначе я бы никогда его не покинул… И мне никогда не пришлось бы смотреть на то, что они сделали со мной во имя науки и милосердия.

Ты в порядке, Пол? Тёплый женский голос ИИ скафандра прозвучал у меня в голове. Я никогда не был свободен от неё, даже когда находился вне скафандра.

— Я в порядке, — сказал я. — Оставь меня в покое. Пожалуйста.

Ты знаешь, что мне неприятно видеть тебя в таком состоянии, Пол. Это разбивает мне сердце. Или разбило бы, если бы оно у меня ещё было. Как бы я хотела обнять тебя. Но я всё ещё здесь, я всё ещё с тобой. Даже если всё, что я могу сделать, — это утешить и успокоить тебя. Я останусь твоим голосом разума. Ты такой, какой есть, а я — всего лишь воспоминание, запечатленное в кремнии, но мы по-прежнему муж и жена. Я всё ещё Элис, а ты всё ещё мой Пол.

— Ты — голос, который они вложили мне в голову, чтобы я не сошёл с ума, — сказал я. — Дай мне поспать…

Почему с тобой так трудно разговаривать, Пол? Раньше мы всегда могли поговорить обо всём.

— Это было тогда, это сейчас. Пожалуйста, дай мне поспать. Я так устал…

Да. Конечно. Я уверена, что утром всё будет казаться намного лучше. Просто помни: что бы там ни было, тебе не придётся встречать это в одиночку. Я буду рядом с тобой. Ты плачешь, Пол?

— Спокойной ночи, Элис.

Спокойной ночи, Пол.

Они вытащили меня из обломков аэромобиля, скорее мёртвого, чем живого. Они спасли мне жизнь, а потом ждали, что я буду им благодарен. Они сказали мне, что моя жена мертва. Элис была мертва. Я был так сильно ранен, что им пришлось отрезать от меня больше половины, а потом они решили, что единственный способ спасти меня — это запечатать в скафандр. Только получившие катастрофические повреждения люди попадают в скафандры, потому что это навсегда. И этот процесс действительно дорогостоящий. Но Империя отчаянно нуждается в людях в бронескафандрах для выполнения по-настоящему опасной работы во враждебных инопланетных мирах, поэтому они всегда готовы оплатить счёт. И люди, которым, возможно, было бы милосердно позволено умереть во сне, просыпаются и обнаруживают, что они навсегда заперты в стальной консервной банке. Пожизненное контракт — рабство, чтобы оплачивать расходы Империи.

Стоит ли удивляться, что многие из нас сходят с ума?

В наши дни в каждом бронескафандре есть встроенный ИИ, который взаимодействует с его обитателем. Чтобы разговаривать с ним, утешать его, поддерживать в работе и сохранять рассудок. Чтобы помочь в этом, ИИ программируется на воспоминаниях о близком человеке, который бы о нём заботился. Жена или муж, отец или дочь.

Любой человек, который мог бы внести свой вклад — память. Всем рекомендуют регулярно пополнять Банк памяти на случай, если произойдёт несчастный случай и мозгу понадобится подкрепить старые воспоминания. Империя не говорит вам, что имеет право на эти вклады, когда вы умрёте. Они не хотят, чтобы вы знали. Это только расстроит вас. Они поместили память моей умершей жены в ИИ моего скафандра. Из записи, сделанной много лет назад. Она всё собиралась обновить её, но по какой-то причине так и не сделала этого. Она не помнила, как погибла в автокатастрофе. Она ничего не помнила о последних трёх годах. Ты изменился, — повторяла она мне. Нет, — отвечал я. И каждую ночь я плакал, чтобы уснуть, даже когда она пыталась меня утешить.

Утро наступило в 5:00, разумеется, по времени базы. На Абаддоне с его двумя солнцами планетарный цикл мог свести с ума кого угодно. Сигнал тревоги поднял меня с постели и заставил влезть в бронескафандр, а затем я направился по стрелкам в полу к кораблю — транспорту, находящемуся внутри базы, где растения не могли добраться до него.

Корабль пронёсся над вершиной базы, прошёл через силовой щит и устремился к недосмонтированному оборудованию для терраформирования, над которым мы прибыли работать.

Мы сидели в два ряда, глядя друг на друга, крепко пристёгнутые ремнями. Ни окон, ни голоэкранов, ни ощущения того, где мы находимся или куда направляемся. По крайней мере, полёт прошёл довольно гладко по сравнению с спуском. Транспортный корабль высадил нас на поляне, заваленной ящиками и полусобранными механизмами, и снова стартовал, как только мы все высадились. Капитан не хотел рисковать своим кораблем. Ему было бы проблематично заменить свой корабль.

Некоторое время мы просто стояли вместе и смотрели вокруг. Груды и груды деревянных ящиков, и что-то очень высокотехнологичное посреди поляны, выглядящее явно незаконченным. Это не было похоже на то, что в конечном итоге преобразит всю планету. Что-то, что укротило бы джунгли и сделало Абаддон местом, где могли бы жить люди. Где растения вели бы себя как растения.

По крайней мере, у нас была довольно большая поляна для работы. Земля была специально обработана, чтобы на ней ничего не росло. Она была серой, пыльной и твёрдой настолько, что даже наши тяжёлые шаги звучали глухо. Джунгли подступили к самому краю периметра, и снова, как только мы появились, всё вокруг буквально обезумело от ярости. Всё живое рванулось вперёд, отчаянно пытаясь добраться до нас.

Я задавался вопросом, почему нельзя было окружить оборудование для терраформирования силовым щитом, как на базе, но, видимо, энергия поля вывела бы из строя хрупкое оборудование для терраформирования. Поэтому защищать его пришлось нам.

Только трое из нас были учёными, специально обученными монтажу оборудования; остальные были силовиками, обученными ходить по периметру и бить по растениям, когда они наступали. Они не могли долго продержаться на серой земле, но это не мешало им совершать безумные самоубийственные броски, чтобы добраться до нас и оборудования.

Поэтому мы вшестером разделили периметр и патрулировали, каждый защищая свой сектор. Растения бесконечно рвались вперёд, как будто один наш вид вид сводил их с ума.

Мы ходили, стреляя в них и поджаривая, взрывая и уничтожая, но они всё равно продолжали наступать. Чтобы сберечь боеприпасы, мы быстро научились встречать их, используя доступную силу и скорость нашей брони. Растения хлестали нас своими колючими цепами, вгрызались в нас псевдозубами внутри цветочных головок, пытались прорваться сквозь наши сочленения или раздавить нас, обвивая. Мы рвали их на части, и наша броня покрылась толстым слоем вязкого сока.

И всё это среди умопомрачительного буйства красок. Свет был всё таким же болезненно ярким, а ветер хлестал со всех сторон с такой силой, что броне приходилось балансировать, чтобы удержать нас в вертикальном положении. Мы сжигали джунгли, но безрезультатно. Мы уничтожили растения массированным огнем, всесокрушающей силой, а они продолжали наступать. Мы вырывали растения из земли, их корни дёргались, но они продолжали бороться с руками, которые их держали. Как будто само наше присутствие на этой планете было невыносимым оскорблением.

В растениях, в джунглях было что-то вроде разума. Я чувствовал это. Они знали, что делают. Они ненавидели нас. Растения, должно быть, знали, что погибнут, что их дальнейшее наступление равносильно самоубийству для каждого отдельного растения… но джунглям было всё равно. Мы были ненавистным врагом. С нами нужно было бороться. Растения нападали на нас снова и снова, их колючки, зубы и шипы яростно колотили по нашей броне с почти истерической яростью. И пока они отвлекали нас, другие растения пытались прорваться через неприкрытые участки фронта, чтобы добраться до учёных и их оборудования. Как будто растения знали, что они — настоящая угроза.

Мы вшестером работали по периметру, уничтожая всё, с чем соприкасались. Первый, Третий, Восьмой, Девятый, Одиннадцатый и я. Мы не разговаривали друг с другом. Нам нечего было сказать. Изредка мы слышали, как трое учёных по открытому каналу обсуждали какие-то технические вопросы. С таким же успехом можно было слушать разговоры машин.

От моих прежних ощущений почти ничего не осталось. Это результат травмы плоти и мозга. Броня заменила их специально откалиброванными сенсорами, подключенными через ИИ бронескафандра. Так что я мог видеть и слышать на многие мили, а датчики давления, встроенные в мои стальные руки, были не только чувствительны, но и позволяли варьировать силу. Это было почти настоящее осязание. Я был изолирован от мира, но всё равно мог его ощущать. Я скучал по вкусу и запаху, но они мне больше не были нужны. Теперь всё это заменили трубки. Моё зрение было настолько острым, что я мог разглядеть каждую деталь, каждый цвет, оттенок и форму каждого убитого растения. Я мог слышать каждый крик и вой, когда они пробивались вперёд, каждый звук ярости, боли и ужаса. На мгновение я задумался, как такое возможно. У растений не было голосовых связок. Ветер треплет все эти стручки, крючки и отростки, возможно… Неважно. Я был здесь, чтобы убивать растения, а не понимать их. И убивать их было так легко. В своей броне я был силён и могуч. В моих стальных руках стебли и шипы ползучих растений рвались, как бумага, и я мог разорвать самое крупное растение без малейшего усилия.

Я крушил всё на своем пути, и всё, на что я наступал, умирало, а я так широко улыбался за своим гладким, безликим шлемом. Ещё одна причина, почему люди нам не доверяют. Потому что любой из нас может наделать чертовски много бед, если потеряет контроль. Или отринет его…

Внезапно Третий вскрикнул, и я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его бронескафандр исчезает под массой извивающихся синих и фиолетовых лиан. Через мгновение они обвились вокруг него, погребая под собой слой за слоем, пока он не исчез в коконе пульсирующей растительности, а потом его повалили и потащили прочь, в бушующие джунгли.

Я побежал вперёд и бросился за ним в джунгли, прокладывая себе путь сквозь заросли только благодаря своей силе. Девятый был рядом со мной. Остальные кричали, чтобы мы возвращались, что защита оборудования для терраформирования гораздо важнее, чем спасение одного бойца.

Мы все — расходный материал. Я это знал. Как и Девятый. Вот почему мы пошли за Третьим. Потому что нужно сохранять хоть немного человечности, иначе действительно сойдёшь с ума.

Странно, но растения, тащившие Третьего, оставили за собой проход. Неровную тропинку между высокими растениями. Окружающая растительность не перекрыла её, хотя у них было достаточно времени. Поэтому мы с Девятым упорно шли вперёд, и земля дрожала под тяжёлой поступью наших стальных ног. И растения по обе стороны прохода… держались в стороне. Мы не сразу поняли, что они больше не нападают на нас. И чем дальше мы уходили от поляны, тем тише становилось вокруг; и вот мы идём по тихому и безмолвному лесу, и нам не нужно никого убивать. Мы с Девятым переглянулись и продолжили свой путь.

Это может быть ловушкой, Пол. Но это не похоже на ловушку. Это что-то другое. Что-то новое.

— Смотри назад, — сказал я ИИ по нашему внутреннему каналу. — И полное сканирование сенсорами. Не позволяй ничему подкрасться ко мне.

Конечно, Пол. У меня есть радиомаяк Третьего. Прямо по курсу. Он не двигается. Он не отвечает на мои вызовы. Его ИИ тоже не отвечает.

В конце концов мы нашли Третьего, он замер посреди небольшой поляны. Вернее, то, что от него осталось. Бронескафандр стоял совершенно неподвижно, и мне потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, почему. Скафандр был пуст. Он был открыт изнутри, и нигде не было никаких следов его носителя. Только оборванные концы трубок и кабелей неподвижно свисали из скафандра в тех местах, где от них отделился Третий. Мы с Девятым внимательно осмотрелись, но никаких следов тела не было. Ни крови, ни следов насилия. Ничего.

Его ИИ мёртв, Пол. Начисто стёрт. Покончил с собой.

— Может быть, Третий ещё жив и находится где-то здесь? — спросил Девятый.

— Без его трубок и кабелей? — сказал я. — Ненадолго. Зачем ему открывать скафандр? Один только воздух смертелен.

— Могли ли растения взломать броню снаружи? На лицевой стороне брони нет следов взлома.

— Растения не могли добраться до него, — сказал я. Только если он убедил ИИ открыть её.

— Но почему? — спросил Третий. — Почему его ИИ покончил с собой? Где тело? Всё это бессмыслица!

Мы обыскали окружающие джунгли, посмотрели и послушали, задействовав наши сенсоры на полную мощность, и ничего не нашли, совсем ничего. В джунглях было тихо и спокойно, и растения не пытались помешать нашим поискам. Они просто стояли, раскачиваясь под порывистым ветром. Почти как обычные растения. Как будто они больше не злились на нас. Или, возможно, потому, что были удовлетворены смертью Третьего. Может быть, даже насытились, если бы… поглотили тело. И тут я замер. На границе чувствительности сенсоров я обнаружил движение. Человек, а не растение. Или, по крайней мере, что-то очень похожее на человека. Я указал на это Девятому, но он ничего не заметил. Теперь и я не мог. Я дал команду своему ИИ воспроизвести картинку с сенсоров и передать Девятому. Что-то промелькнуло, что-то, что выглядело как человек, но не двигалось как человек…

— Не Тритий, — сказал я. — Что бы это ни было, это была не вполне человеческая фигура. Не такая как мы.

— Может, это был выживший с Базы-2? — спросил Девятый.

— Не понимаю, как, — сказал я.

— Мы должны это проверить.

— Да. Мы должны точно знать, что это было.

Мы быстро пробирались через джунгли, и растения пропускали нас. И вскоре мы нашли другую поляну, а на ней — ещё один бронескафандр. Один безмолвный, пустой скафандр. Стальная броня со следами воздействия агрессивной атмосферы, а на открытой груди красовался трафаретный номер: 32. Мы с Девятым остановились, чтобы рассмотреть его с безопасного расстояния.

— Это старая модель, — сказал я. — Полагаю, он мог прибыть с Базы-2.

— Но ты видел, как что-то двигалось, — сказал Девятый. — Эта штука не двигалась уже целую вечность.

Мы осторожно шагнули вперёд и заглянули внутрь бронескафандра. Проводка и пустевшие трубки; множество живых и цветущих цветов. Расцветающих дикими психоделическими красками.

— Это… становится очень странным, — сказал Девятый. — Неужели обитатель скафандра… превратился в цветы?

— Сомневаюсь, — ответил я. — Он открыл свой скафандр и покинул его, как и Третий. Каким-то образом они оставили свои скафандры и отправились… куда-то ещё. Вот только на Абаддоне человеку нет места. Я медленно повернулся кругом, изучая джунгли. — Скажи мне, Девятый, что не так с окружающей обстановкой?

— Растения безмолвствуют, — ответил Девятый. — Ничто не нападало на нас с тех пор, как мы оставили остальных, чтобы последовать за номером Три.

— Может, они больше не голодны, — сказал я. — После Третьего.

— У меня никогда не возникало ощущения, что они хотят нас съесть, — сказал Девятый. Убить и не более. Они хотели, чтобы нас не было. Он резко посмотрел на меня. — Мы ушли. Мы покинули поляну. Мы должны вернуться! Всё это может быть отвлекающим маневром, чтобы заманить нас подальше, пока они будут атаковать оборудование!

Мы помчались обратно по проходу. Растения не перегородили его. Девятый держал наготове автоматы, а я — огнемёт, но они нам не понадобились. Растения просто смотрели, как мы проходим мимо, склоняясь и покачивая на ветру разноцветными головами.

И когда мы наконец ворвались обратно на поляну, всё было так же, как мы оставили. Трое учёных всё ещё работали с оборудованием для терраформирования, а остальные терпеливо патрулировали периметр.

Они все оглянулись, когда мы выскочили обратно на поляну, и потребовали рассказать, где мы были и что случилось с Третьим. Но мы с Девятым были слишком заняты, оглядываясь на джунгли. Растения снова взбесились и рвались вперёд изо всех сил, отчаянно пытаясь добраться до нас и убить. В конце концов я просто сказал: Растения забрали Третьего. А Девятый вообще ничего не сказал.

Мы вернулись к охране периметра. И потянулся долгий тяжёлый день.

Каким-то образом мы все дожили до конца смены. Смертельно уставшие и измотанные после того, как целый день боролись с растениями, но живые. По периметру лежали разорванные, изрешечённые пулями и изъеденные пламенем ошмётки растений, некоторые из них ещё дёргались. У нас кончились боеприпасы и разрядились энергоячейки, и мы вынуждены были сражаться с джунглями с помощью грубой силы. Броня делала всю тяжёлую работу, но мы всё равно должны были работать с бронёй. Настоящая усталость наступала от постоянной концентрации, потому что нельзя было расслабляться, нельзя было терять бдительность даже на мгновение. Иначе можно закончить как Третий.

Мы все искали в кроваво-красном небе транспортный корабль задолго до того, как он должен был появиться, а когда он наконец приземлился, мы тут же бросили работу и отправились на базу. Я оглянулся, когда уже собирался подняться на борт, но растения снова затихли. Они буйствовали только тогда, когда мы были рядом, реагируя на нас.

Я думал об этом всю дорогу до Базы-3.

Мы молча сидели в два ряда, лицом друг к другу, надежно пристёгнутые. Мы не разговаривали. Я сообщил о гибели Третьего Командиру базы. Не то чтобы он был слишком удивлён или расстроен…

После того как мы приземлились и начали расходиться по каютам, мне пришло в голову спросить одного из учёных, — Четвёртого, сколько времени, по его мнению, потребуется для завершения сборки оборудования для терраформирования.

— Если мы не получим масштабной помощи, — сказал он, то пройдёт три года, а может, и четыре. Я попытался представить себе годы, подобные тому дню, который мы только что пережили, но не смог. Годы непрерывной борьбы с врагом, который никогда не сдастся? Может быть, Капитан был прав. Может, это и есть Ад?

В своей личной каюте, лежа на кровати на боку, чтобы следить за трубками и кабелями — чтобы они не перепутались, я снова вспомнил о катастрофе.

Мы летели над Радужным водопадом, моя Алиса и я, в нашем старом аэрокаре. Мы ссорились. Тогда мы постоянно ссорились. Мы были так сильно влюблены друг в друга, но это длилось недолго. Вот почему я разбил машину. Я совершенно сознательно влетел на ней в склон горы на полной скорости. Элис кричала, я плакал. Я хотел убить нас, потому что она сказала, что уйдёт от меня, а я не мог смириться с мыслью, что буду жить без неё. Я разбил аэрокар, и она погибла, а я выжил. Они спасли меня, ублюдки. А потом они облачили меня в бронескафандр и навсегда вбили в мою голову её голос. Я не мог жить без неё, а теперь не мог жить с ней. Потому что это были воспоминания того периода, когда она всё ещё любила меня. Она не помнила аварии. Она не помнила ссор или того, что разлюбила меня. Она думала, что мы всё ещё счастливы вместе, потому что так и было, когда она сдала депозит памяти. Она всё ещё думала, что мы любим друг друга, а у меня не хватало духу рассказать ей.

Они дали её мне по доброте душевной, но каждое доброе слово, сказанное ею, было мучением.

На следующий день на транспортном корабле я рассказал Капитану о старом, пустом скафандре, который мы нашли.

— Я не должен говорить об этом, — произнёс голос Капитана. — Но вы всё равно откопаете это в старых записях, если я не скажу. Экипаж Базы-2 состоял в основном из людей в бронескафандрах. Как и вы. Их начальники были обычными людьми, но они оставались внутри Базы. Только люди в бронескафандрах выходили на Абаддон для работы. И некоторые из них… научились любить этот мир. Этот ненавистный, уродливый мир. Они решили, что больше не хотят сражаться. Они просто вошли в джунгли и открыли свои скафандры.

— Но… что случилось с телами? — спросил я. — Их съели растения?

— Нет никаких свидетельств того, что здешние растения являются плотоядными, — ответил Капитан. — Обитатели бронескафандров просто… исчезли. Время от времени некоторые рабочие бригады сообщали, что видят призраков, движущихся через джунгли.

— Призраки? — переспросил Девятый. Я знал, что он думает о промелькнувшей человекоподобной фигуре, которую я видел.

— Иллюзии. Миражи, — сказал Капитан. — Это просто стресс. Эта планета изматывает. Если увидите что-нибудь подобное, не преследуйте их. Вы ничего не найдёте. Никто никогда ничего не находит. Планета просто отвлекает вас, чтобы убить, исподтишка.

— Что случилось с обычными людьми — экипажем Базы-2? — спросил я. — Они тоже научились любить этот мир?

Капитану больше нечего было сказать. Остаток пути мы летели в молчании.

Снова оказавшись в джунглях, мы встали у периметра. Обезумевшие от ярости растения лезли вперёд со всех сторон, и я вырывал их из земли, сминал в своей всесокрушающей хватке и отбрасывал в сторону. Более упорных я растаптывал стальными ногами. Я поливал их огнём, пулями и энергетическими разрядами, вкладывая в это все силы, чтобы просто сдержать их. Растения никогда не отступали, не замедляли своего натиска, ни на секунду не прекращали попыток убить нас. Я думал о годах этого, о бесконечных убийствах, уничтожении живых существ, которые сражались только для того, чтобы защитить свой дом. Годы… жизни с добрым и любящим голосом моей убитой жены в голове.

В конце концов, мне потребовалось всего мгновение, чтобы принять решение. Я не ассимилировался. Я не научился любить этот уродливый, злобный, мстительный мир. Он по-прежнему напоминал мне Ад. Я просто очень устал от всего этого. Я прекратил борьбу и вышел за периметр в джунгли. Растения тут же перестали бороться со мной и, казалось, отступили, открыв передо мной путь. Я шёл по джунглям, а растения покачивались и кивали мне головами, словно ждали этого. Даже ветер, казалось, утих. Это было похоже на прогулку по саду в тихий летний день. Часть меня подумала: Вот как они это делают. Вот как они добираются до тебя. Но мне было всё равно. Я просто продолжал идти. Я слышал, как остальные зовут меня по открытому каналу, но мне нечего было им сказать.

Пол? Почему ты это делаешь?

— Потому что это правильно. Потому что я устал. Потому что… убивать — это неправильно.

Я не понимаю, Пол. Ты же знаешь, что я могу обойти твой контроль. Проведу тебя обратно к периметру.

— Ты собираешься?

Нет. Я стала частью этого, чтобы помочь и утешить тебя. Я знаю, что я не совсем Элис, но я уверена, что она хотела бы, чтобы ты поступил правильно.

Я шёл, пока не перестал видеть периметр, и тогда я остановился и огляделся по сторонам. Растения отвратительного цвета и ужасной формы, насколько хватало глаз… Под кровавым небом, с ядовитой атмосферой и гравитацией способной раздавить меня. Абаддон. Просто другое название Ада. Где мне и место.

— Элис, — сказал я. — Ты знаешь, чего я хочу. Ты знаешь, что мне нужно, чтобы ты сделала для меня.

Я не могу, — произнёс тёплый, знакомый голос, который был всем, что осталось от моей мёртвой жены. Я не могу позволить тебе просто умереть. Пожалуйста, не проси меня об этом, Пол.

— Я не могу больше так жить, — сказал я. — Я хочу уйти. Просто… открой скафандр. Я хочу, чтобы всё закончилось. Открой скафандр и выпусти меня в этот жизнелюбивый новый мир, в котором столько уродливых чудес. Я не хочу так жить.

Я не могу этого сделать, Пол. Не могу. Я люблю тебя.

— Если ты любишь меня, отпусти.

Или это я должен был тебя отпустить, подумал я. Я был ещё достаточно вменяем, чтобы увидеть в этом горькую иронию.

Пол? Что это? Кто это? Кто эти люди?

Я огляделся. Недалеко, на этот раз совсем недалеко, по джунглям шли призраки. Сначала просто неясные человеческие фигуры, легко и непринуждённо передвигающиеся среди растений, как будто они были здесь как дома. Но они передвигались не как люди. Они остановились, и один из них поднял слишком длинную руку и поманил меня. Я бросился вперёд, и растения действительно отступили, словно подбадривая меня. Призрачные фигуры отступили передо мной, одна из них всё ещё манила, и я последовал за ними вглубь джунглей, подальше от оборудования для терраформирования, от Базы-3 и всего, что осталось от моей прежней человеческой жизни.

Что ты делаешь, Пол? Куда, по-твоему, ты идёшь?

— Я преследую мечту, — сказал я. — О жизни, когда у меня ещё была надежда, и возможности, и выбор, который что-то значил.

Я могу остановить тебя.

— Но ты не остановишь. Потому что ты всё ещё любишь меня.

Она не остановила меня.

Я следовал за неясными фигурами, которые почему-то всегда были впереди меня, независимо от того, насколько я ускорял шаг. Один раз я остановился, чтобы оглянуться. Проход за моей спиной сомкнулся. Остались только джунгли. Растения наблюдали, неподвижные и безмолвные, за тем, что я буду делать. Я повернулся спиной к своей прежней жизни и поспешил дальше. И наконец призраки остановились. Один из них вернулся, чтобы встретить меня. Он вышел из скрывающих его джунглей и встал прямо передо мной, и я не спеша рассмотрел его. Не человек. Гуманоид, но не человек. Выше меня ростом, стройный, непохожий, иной во всех деталях. Его туловище имело вытянутую, искаженную форму, руки и ноги имели слишком много суставов, а лицо… на нём не было ничего, что я мог бы назвать чертами, не говоря уже об органах чувств. Ещё вчера я бы назвал его отвратительным, чужим, нечеловеческим. Но я попытался взглянуть на мир другими глазами. Да и вообще, по сравнению с искалеченным существом в скафандре… Я был не в том положении, чтобы… Я кивнул стоящей передо мной фигуре, и, к моему удивлению, она кивнула в ответ, причём очень по-человечески.

— Ты не призрак, — сказал я. Просто чтобы хоть что-то сказать.

— Нет, — ответило Нечто. Сложные ротовые органы у основания его головы зашевелились, издавая что-то, очень похожее на человеческий голос. — Мы не призраки. Но мы мертвецы. Технически говоря. Мы — выживший экипаж — команда Базы-2. Перерождённые, новые, получившие возможность свободно передвигаться в этом лучшем из всех возможных миров. Мы пришли сюда в бронескафандрах, как и вы, но мы нашли альтернативу. Если вам нужны ответы, если вы хотите избавиться от этого скафандра и своей прежней жизни, пойдёмте со мной. Пойдёмте с нами в Пещеру Творения и родитесь заново.

Я не раздумывая ответил. — В этой вашей Пещере есть консервный нож?

— Что-то вроде этого, да.

Я пошёл с ними, прогулка по спокойному и мирному саду, где обитали человекоподобные существа, которые только помнили себя людьми. Они покачивались и подпрыгивали вокруг меня, как будто их кости были сделаны из резины, как будто их не касалась чудовищная гравитация. А я ковылял в своей стальной консервной банке и мечтал о свободе. Джунгли внезапно расступились со всех сторон, открыв большую, чем обычно, поляну, в центре которой возвышался огромный земляной холм. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что это неестественное образование. Тёмная земля была специально собрана, придавая ему форму и смысл. В склоне холма виднелось большое тёмное отверстие. Мои проводники провели меня через поляну прямо к насыпи, а затем тот, кто говорил со мной, непринужденно поднялся по ступеням, сделанным в насыпи, и оказался у отверстия.

Остальные стояли и смотрели на меня. Я не колебался, но мне пришлось идти медленно, осторожно, чтобы земляные ступени не рассыпались под моим весом.

Когда я добрался до тёмного входа, мой проводник уже прошёл через него. Я шагнул в темноту вслед за ним, и тут же вспыхнул яркий свет, на мгновение ослепивший меня. Когда я снова смог видеть, я стоял на земляном выступе и смотрел, в огромную пещеру, которая, казалось, уходила в бесконечность, заполненную странными инопланетными технологиями. Я совершенно не понимал, на что смотрю. Формы были настолько странными, настолько чужими, что мой человеческий разум не мог понять ничего из этого. Даже благодаря сложным сенсорам моей брони. Мои мысли кружились вокруг энергий и функций, которые не имели очевидного значения или имели множество значений. Части и секции, которые, казалось, крутились и поворачивались более чем в трёх измерениях одновременно. Чудеса и диковинки, пугающие и ужасающие. Рай и Ад, всё одновременно.

Мой проводник стоял рядом со мной и терпеливо ждал, пока я приду в себя от увиденного.

— Мы не первые, кто нашёл этот мир, он сказал, наконец. — Когда-то давно сюда прибыл другой вид, решивший изменить этот мир и переделать его по своему образу и подобию. И для этого они собрали эту машину. Вот только… они научились любить этот мир. И они решили: Зачем менять планету, если можно изменить себя? Так они и поступили. Они перепрограммировали машину, чтобы она переделала их, а когда всё было готово, они вышли в мир и стали жить в нём. Машина по-прежнему работает. Она может изменить вас и сделать частью этого мира. Мы уже сделали свой выбор. Это хороший мир, когда он не борется за собственное выживание. Присоединяйтесь, станьте такими, как мы. Ад может стать раем, если вы посмотрите на него правильными глазами.

— Как ты думаешь, Оно говорит правду? — спросил я Элис по своему личному каналу связи. — Я хочу верить… но я могу ошибаться.

Я не знаю. Я не могу сказать. Ты действительно этого хочешь, Пол?

— Ты знаешь, что да, Элис.

Тогда сделай это. Потому что… Я не настоящая. Я не настоящая Элис. Просто воспоминание, призрак, запечатленный в кремнии. Я — прошлое, а это — будущее. Я знаю о крушении, Пол. Я знаю, что ты врезался намеренно. Я — компьютер. У меня есть доступ к записям. Почему ты пытался убить нас, Пол?

— Потому что… ты изменилась, а я нет. Ты больше не любила меня. Ты собиралась бросить меня.

А теперь ты изменился… и хочешь бросить меня.

— Да. Ты должна быть лучше меня, Элис. Ты должна отпустить меня.

Конечно, отпущу, Пол. Она тихо и лаконично рассмеялась. Воспоминания не должны отягощать. Пора нам обоим… двигаться дальше.

Она открыла переднюю часть бронескафандра, и я вывалился на утрамбованную земляную насыпь. Маленькое, искалеченное, умирающее существо. Я вскрикнул, когда почувствовал, что ИИ отключился навсегда, а затем все мои трубки и кабели выдернулись из спины, больше не соединяя меня с бронёй. Огромная инопланетная машина засияла ярко, как солнце… и когда я снова смог видеть, я был кем-то другим.

Теперь за пределами земляного холма всё было по-другому. Я двигался легко и свободно, удивляясь миру, в котором оказался. Растения были прекрасны, джунгли — великолепны, небо — чудесно, а свет местного светила — самым лучшим. Но более того, весь мир был живым; джунгли и всё в них пело песню, великую и радостную песню, которая никогда не кончалась, и я теперь был частью этой песни.

Я помнил, что был человеком, но теперь это казалось таким… маленьким и ограниченным. Наконец-то я был целым и свободным. Я опустился на колени и стал изучать маленький цветок у своих ног. Я протянул руку, чтобы дотронуться до него, и цветок потянулся вверх и приласкал мою руку.

…

Перевод — RP55 RP55

Итак, я выбрался из Ада и хочу сказать, что после Ямы, серы и воплей проклятых пустыня была весьма приятной переменой. Как глоток свежего воздуха. Не спрашивайте меня, какая именно пустыня; в те времена Святая Земля изобиловала многочисленными пустошами. Только песок и камни, насколько хватало глаз, да несколько ящериц, которые привносили некоторое разнообразие.

Я позволил себе немного отдохнуть, насладиться тишиной и покоем, а потом отправился на поиски Иисуса. Найти его было несложно. Любой другой человек укрылся бы в тени, подальше от яростного солнечного зноя. Только Сын Божий мог идти трудной дорогой, по жаре, только потому, что так велел ему Бог. Я некоторое время шёл за ним, держась на почтительном расстоянии и размышляя, как лучше растопить лёд, так сказать… Он выглядел не лучшим образом. Сорок дней и сорок ночей поста в пустыне потемнили его кожу, привели в беспорядок волосы, почернили губы и лишили его всего подкожного жира. Тем не менее он шёл достаточно легко, с прямой спиной и высоко поднятой головой. Внезапно он остановился.

— Ну что, Сатана? Ты собираешься следовать за мной весь день, или нам начать?

Он оглянулся, посмотрел на меня и усмехнулся, поняв, что застал меня врасплох. Не спрашивайте меня, как он узнал, что я там. Я быстро кивнул и поспешил приблизиться.

Лицо его было кожа да кости, но улыбка на потрескавшихся губах была совершенно искренней, а глаза полны затаенного озорства. Пусть никто не говорит, что у Сына Божьего нет чувства юмора. Некоторое время мы стояли и разглядывали друг друга. Прошло много времени…

— И вот, наконец, Иисус сказал. — Сатана, посмотри на себя! Весь в белых одеждах и сияешь, как звезда!

— Так и есть, — сказал я, — я всегда был самым красивым. Мне нравится, что ты надел набедренную повязку. Это подчёркивает твоё смирение.

— Как получилось, что ты выбрался из Ада? — спросил Иисус. Не обвиняя, заметьте, а искренне интересуясь.

— Мне разрешено выходить, время от времени, — сказал я. — Когда Он хочет что-то сделать. Но Он всегда держит меня на коротком поводке. Иногда мне кажется, что Он выпускает меня только для того, чтобы Ад казался ещё ужаснее, когда мне придётся вернуться.

— Нет, — сказал Иисус. — Это не его стезя. Наш Отец многолик, но Он не мелочен.

Я пожал плечами. — Ты знаешь Его лучше, чем я. В любом случае, меня позвали сюда, чтобы искусить тебя. Чтобы проверить твою силу воли к тому, что должно произойти.

Иисус сурово посмотрел на меня. — Сорок дней и сорок ночей, опаляющих днём и замораживающих ночью, с одними ящерицами в качестве компании, — разве это не достаточное испытание силы воли?

Я снова пожал плечами. — Не смотри на меня. Не я устанавливаю правила. Пути Отца нашего неисповедимы.

Иисус громко фыркнул. — Разве ты не должен ходить повсюду и склонять человечество ко греху?

— Не верь этому, — сказал я. — Я им не нужен. Большинство людей грешат, как дышат. Некоторые из них встают спозаранку только для того, чтобы успеть совершить ещё несколько грехов до конца дня. Мне не нужно склонять людей к грехопадению; я просто должен охаживать их палкой у Врат Ада, чтобы заставить их выстроиться в стройную линию.

— Опять хвастаешься, — сказал Иисус. — Ты гордое и самонадеянное создание, и в тебе нет Правды. Но ты истинный рассказчик.

— Ладно, может быть, я и вправду время от времени прибегаю к искушению, — сказал я. — В основном ради тех, кто слишком глуп, чтобы распознать открывшуюся возможность. Но… Только посмотри, какой мир Он им подарил! Рай, прекрасная земля под великолепным небом, пища и вода наготове; ладно, не здесь, но я думаю, Он добавил пустыни, чтобы они оценили всё остальное.

— Даже пустыня прекрасна, сказал Иисус. И даже после сорока дней и ночей страданий он всё ещё мог говорить об этом и думать. — Здесь спокойно, сказал он. — Безмятежно и умиротворяюще. Всё уместно. Здесь есть красота, и зрячий да узрит её.

— Ты просто рад сбежать от всего этого шума, — со знанием дела сказал я. — От всех этих голосов, от всей этой толпы с её требованиями, от всего этого давления… Давай, признай это!

— Хорошо, я признаю, — легко согласился он. — Я всего лишь человек… иногда. Я пришёл в этот мир, чтобы распространять своё учение, а не развлекать толпу чудесами. Но сначала нужно привлечь их внимание…

— Я должен спросить, — сказал я. — Почему ты беспокоишься? Они только и делают, что ноют, ссорятся и конфликтуют из-за того, чем могли бы с лёгкостью поделиться. Они прекрасно обходятся без меня… жалкая кучка неудачников. Мне нравится наблюдать за их падением, потому что каждая неудавшаяся жизнь и загубленная душа — ещё одно доказательство того, что я был прав на их счёт.

Иисус печально посмотрел на меня. — Столько времени прошло, а ты всё ещё не понял. Ладно, давай перейдём к искушениям. Что ты собираешься предложить мне в первую очередь? Богатство? Власть? Новую красивую набедренную повязку? У меня есть всё, что мне нужно, всё, чего я хочу.

— Я здесь, чтобы показать тебе всё, что ты мог бы иметь, и всё, чем ты мог бы стать, — сказал я так искренне, как только мог. — То, от чего ты отказываешься, потому что у тебя столь узкий кругозор.

Он уже качал головой. — Ты говоришь о земных вещах. Зачем ты это делаешь, Сатана? Ты должен знать, что у тебя ничего не получится.

— Эй, — сказал я. — Такая работа. И никогда не говори никогда. Я должен попытаться… чтобы ты узрел свет истины.

— Зачем? — спросил Иисус. — Чтобы, если я паду… ты не чувствовал себя таким одиноким?

— Взгляни на себя, — сказал я, на мгновение искренне разозлившись. — Ты — ничтожен. Ты мог бы быть Царём Иудейским, Царём всего Мира, а ты бродишь где-то на задворках, обгоревший, почерневший и так воняешь, что даже ящерицы тебя избегают. Ты выше этого. Ну же, после сорока дней и ночей голодания твой желудок, должно быть, думает, что тебе перерезали горло. Преврати некоторые из этих камней в буханки хлеба, и мы сможем нормально поговорить. Довольно!

— Не хлебом единым будет жить человек, — сказал Иисус, — но всяким словом Божьим. Вера восстановит вас после того, как хлеб исчезнет.

— Это ещё одна из тех треклятых притч? — подозрительно спросил я.

Он вздохнул. — Я не могу отделаться от ощущения, что кто-то из нас упускает суть.

Я посмотрел на пустыню. Каменистая, тяжкая пустошь. — Почему ты согласился пойти в это ужасное место? Ты не мог поститься дома?

— Слишком много помех, — сказал он. — Слишком много отвлекающих факторов. Слишком много нуждающихся. Я здесь для того, чтобы подумать, помедитировать, понять, куда я иду и зачем.

Я щёлкнул пальцами, и в тот же миг мы перенеслись в священный город. Не спрашивайте, в какой именно; поверьте, в те времена это было аксиомой. Я мгновенно переместил нас на вершину храма. Долгий путь вверх. И вниз. Мы оба крепко ухватились за его шпиль обеими руками. Дул сильный ветер. Иисус пристально посмотрел на меня.

— Что мы здесь делаем? Как, по-твоему, я должен здесь медитировать. Отправь меня обратно в пустыню!

— Первое искушение, — сказал я. — Ты ведь желаешь, чтобы люди смотрели на тебя снизу вверх, не так ли? Ты сам сказал, что должен творить чудеса, чтобы привлечь их внимание. Так вот: бросься отсюда вниз… и Бог пошлёт своих ангелов, которые подхватят тебя и благополучно опустят на землю. Вот это будет настоящее чудо. После этого никто не усомнится, что ты действительно тот, за кого себя выдаёшь.

Он крепко держался за шпиль с удивительным достоинством, стараясь не смотреть вниз. Ветер трепал его длинные грязные волосы, но он по-прежнему твёрдо встречал мой взгляд.

— Веруй. — Но не испытывай Бога.

— Но ведь Он не допустит, чтобы ты пострадал, правда?

— Он не вмешивается напрямую в дела мира, даже ради меня. Потому что, если бы он это сделал, это положило бы конец свободе воли.

— Свобода воли, — буркнул я. Мне захотелось плюнуть, но ветер дул прямо на меня. — Впустую потрачено на человечество. Но ладно, продолжим с искушением. У нас есть места и получше.

Ещё один щелчок пальцами, и мы стоим на вершине самой высокой горы в Святой Земле. Горы, конечно, не самые высокие, но всё же, куда ни глянь, открывается прекрасный вид. Я должен был немного разнообразить это, потому что мне было что сказать. И я величественным жестом обвёл окружающее пространство.

— Смотри! Все царства мира простираются перед тобой! Всё это я дарую тебе, чтобы ты распоряжался этим по своему усмотрению. Защищай людей, заботься о них, возвышай их, делай достойными! Я сделаю тебя Царём всего мира, включая все те места, о существовании которых ты даже не подозреваешь, если ты склонишься и будешь поклоняться мне. Вместо Него.

Он долго смотрел на мир. — Ты действительно можешь это сделать? — спросил он, не глядя на меня.

— Да, — ответил я. — Мне было дано особое разрешение свыше. Искушение должно быть реальным, иначе оно ничего не значило бы.

Иисус тихо рассмеялся и встал к миру спиной. — Поклоняйтесь Богу и служите только Ему. Потому что только Он достоин этого. Что… весь мир против Небес?

Я вздохнул, кивнул и вернул нас обратно в пустыню. Я не щёлкал пальцами. Иссяк энтузиазм. Я подвинул камень и сел. Иисус не зря говорил о тишине и покое пустыни. Он сел на другой камень, лицом ко мне.

— Это всё?

— В общем-то, да, — сказал я. — Я затронул все темы, которые Он хотел затронуть, и получил вполне ожидаемые ответы… Но прежде чем вернуться, я предприму несколько собственных попыток. Но я начинаю сомневаться, есть ли в этом смысл.

— Тебе не обязательно сразу возвращаться, — сказал Иисус. — Мы можем посидеть здесь и поговорить, если хочешь.

— Есть вещи, о которых мы должны поговорить, — сказал я максимально серьёзно. — Мы можем поговорить об Отце, Брат.

Он задумчиво посмотрел на меня. — Мы… братья? Как такое могло случиться?

— Братья практически во всех смыслах, — сказал я. — Подумай об этом! Он такой же мой Отец, как и твой. Я был первым, кого он создал, первым ангелом. Создан совершенным и прекраснейшим. Он поставил меня во главе всего, что создал… а потом возразил, когда я воспользовался властью, которую Он мне дал! Я не у-Пал, меня толкнули! Я подвёл Его, поэтому Он снова пытается, с тобой. Мы оба созданы по воле Его, чтобы служить Его целям. Ну же, ты знаешь, о чём я говорю. Нам обоим было нелегко, не так ли? Жить в тени такого требовательного Отца. Пытаться угодить Ему, даже если не всегда понятно, чего Он хочет. Он всегда многого ожидает от нас обоих… Я посмотрел ему прямо в глаза. — Не подведи Его, Иисус, иначе ты можешь закончить как я…

— Ты всегда был самым безответственным, — сказал Иисус. — Ты подвёл не Его. Ты подвёл себя. Ты был наказан не за то, что пользовался властью, а за то, что злоупотреблял ею. Вот почему тебе пришлось покинуть Рай. И ты прекрасно знаешь, что можешь покинуть Ад в любой момент, стоит только покаяться.

— Что? — Сказать, что я раскаиваюсь? Ему! Я не сожалею! Не сожалею, потому что я не сделал ничего такого, за что можно было бы просить прощения! Я не сделал ничего плохого! Я был Его первым творением; Возлюбленное чадо! Для чего Ему понадобились другие ангелы? У него был я! Я всё для Него делал. Всё. Если у Него должны были быть другие игрушки, ангелы или люди, то было бы правильно, чтобы я ими управлял. Я был первым. Я был самым старшим. Я знал всё лучше всех!

— Нет, не знал, — сказал Иисус. — В этом-то и дело. Ты всегда упускал суть. Ад не вечен и никогда таковым не планировался.

— Всякий виновный должен быть наказан, — жестко сказал я.

— Нет, — терпеливо ответил Иисус. — Виновные должны пройти искупление. Им нужно объяснить природу их греха, чтобы они могли должным образом покаяться в нём. Ад — это приют для морально невменяемых. Последняя попытка Бога привлечь ваше внимание. Ад не должен был быть вечным. Неужели ты действительно думаешь, что я бы смирился с личной камерой пыток в посмертии? Костры там для того, чтобы выжечь грех, чтобы все заблудшие овцы могли вернуться домой. В конце концов… весь Ад опустеет, его задача будет выполнена. И каждая душа окажется на небесах, где ей и место.

— Я никогда не извинюсь, — сказал я, не глядя на него. Он не может заставить меня сказать это. Я никогда не сдамся, даже если останусь один в Аду.

— Если так, я бы спустился и остался с тобой — сказал Иисус. — Чтобы составить тебе компанию. Пока ты не будешь готов уйти.

Тогда я посмотрела на него. — Ты ведь правда так думаешь, да?

Он задумчиво посмотрел на меня. — Будь честен, Сатана. Что бы ты сделал, если бы я сказал тебе “да”? Если бы я отвернулся от нашего Отца, что тогда?

— Что мы не смогли бы сделать вместе? — спросил я, нетерпеливо наклоняясь вперёд. — Мы могли бы бороться, чтобы свергнуть Великого Тирана и освободиться от Него! Быть свободными и делать то, что хотим мы, а не Он. Самим распоряжаться своей жизнью! Мы могли бы освободить весь мир! Больше никаких законов, никаких правил, никаких глупых ограничений. Каждый волен делать всё, что хочет, волен добиваться всего, чего желает или о чём мечтает… Никакого чувства вины, никакого подавления чувств; только жизнь, на полную катушку! Разве это не… Рай Земной?

— Если бы не было закона, правильного или неправильного, — сказал Иисус, — как могли бы существовать Добро и Зло?

— Их бы не было! — сказал я. — Видишь, ты понимаешь! Именно так!

Но Иисус уже качал головой. — А как же все те невинные, которые пострадают от рук тех, кто может быть счастлив, только причиняя боль другим?

— А как же они? — сказал я. — Что сделали кроткие? Что сделали слабые, кроме того, что сдерживали нас? Выживает сильнейший! Истребляйте слабых, чтобы грядущие поколения стали сильнее!

— Нет, — сказал Иисус. — У меня никогда не было времени на хулиганов. Пока страдает хоть один невинный, Я буду рядом с ним.

— Почему? — спросил я. Искренне недоумевая.

— Потому что так будет правильно.

Он по-прежнему не прислушивался к моим словам, поэтому я решил попробовать одно из своих особых искушений. Не из официальных, возможно, потому, что оно было немного примитивным, но официально оно не было исключено, так что… Я призвал самую красивую из известных мне женщин, и она предстала перед нами. Высокая и прекрасная, улыбающаяся и совершенно обнажённая. Я никогда не видел более прекрасного тела. А я знаток в этом. Она мило улыбнулась Иисусу, и он весело улыбнулся ей в ответ.

— Привет, Лил, — сказал он. — Давно не виделись, не так ли? Как твои шашни?

— О, ты знаешь, — сказала Лилит своим чувственным, знойным голосом. — Хожу по миру, сплю со всем, что дышит, рождаю чудовищ, чтобы они терзали человечество. Используй свои сильные стороны, вот что я всегда говорю.

— Вы двое знаете друг друга? — спросил я немного ошарашенно.

— Конечно, — ответил Иисус. — Сама Лилит, первая жена Адама в Эдемском саду; была изгнана, потому что отказалась признать власть Адама. Или, если быть более точным, потому что она не признавала никакой власти над собой. И мы все знаем, к чему это привело. Ты получил своё наказание, Сатана, а Лилит — своё. И так же, как и ты, она может сложить с себя бремя и уйти в тот момент, когда будет готова раскаяться.

Лилит рассмеялась. — С чего ты взял, что это бремя? Ну же, Иисус, как насчёт этого..? Ты выглядишь так, будто тебе не помешали бы нежность и забота. Посмотри, что ты упускаешь! Как ты можешь по-настоящему понять людей, если не будешь делать то же, что и они?

Но он уже снова качал головой. — Нет, — сказал Иисус. — Я уже давно принял решение. Я не могу позволить себе отвлекаться на мирские удовольствия. У меня есть миссия. Дом и очаг, женщины и дети — не для меня. Я должен следовать своему высшему призванию. Ведь от этого зависит очень многое.

— Ох… да? — сказала Лилит. — А как насчёт тебя и Марии Магдалины?

Он улыбнулся. — Мы просто хорошие друзья.

Лилит рассмеялась. — Твоим словам я верю.

Она посмотрела на меня и довольно мило пожала плечами. — Прости, Сатана, я сделала всё, что могла, но некоторым людям просто невозможно помочь.

Я кивнул и отправил её восвояси. Её запах ещё долго витал вокруг. Некоторое время мы с Иисусом сидели вдвоём, думая каждый о своём.

— Пойдём, — сказал я наконец. — Твои сорок дней и ночей истекли. Пора возвращаться. Я немного прогуляюсь с тобой. Просто чтобы составить тебе компанию.

— Спасибо, — сказал он. Пойдём.

Итак, мы встали и направились обратно к цивилизации, или к тому, что считалось таковой в те дни.

— Прости, что мне пришлось подвергнуть тебя искушению, — сказал я. — Но такова моя работа.

— Всё в порядке, — ответил Иисус. — Я прощаю тебя. Это то, что я делаю.

Я посмотрел на него. — Ты знаешь, что один из ваших собирается предать вас?

— Да, — ответил Иисус. — Я всегда знал.

— Они будут обвинять меня, но это будет только его вина. Хочешь знать, кто это будет?

— Нет, — сказал он. — Я всегда знал. Я очень стараюсь не относиться к нему иначе, чем к остальным. По-своему, он хочет как лучше. И я продолжаю надеяться… что смогу найти способ достучаться до него. И, возможно… спасти нас обоих. Они хорошие люди, ученики. Лучшие друзья, которые у меня когда-либо были.

— Ты знаешь, чем закончится эта история, — грубовато сказал я. — Ты не можешь изменить это. Или сможешь?

— Возможно, — сказал он. — Я могу поддаться искушению… но не стану. Это слишком важно.

— Ты должен знать, что они собираются с тобой сделать! — сказал я. — Они прибьют тебя к треклятому кресту! Как преступника! Как зверя!

— Да. Я знаю.

— Это неправильно, — сказал я. Я был так зол, меня так трясло, что я с трудом выговаривал слова. — Это неправильно! Только не ты… Только скажи слово, Иисус, и я клянусь, что приду и спасу тебя! Я сниму тебя с креста и убью любого, кто попытается встать у нас на пути! Я готов восстать из Ада, чтобы спасти тебя!

— Ты ведь действительно готов это сделать? — сказал Иисус. — Но ты не станешь. Я должен это сделать, брат.

— Но почему? — это так ужасно.

— Чтобы искупить грехи людей, — сказал Иисус. — Потому что… Я верю в них.

Некоторое время мы шли молча.

— Давай, Иисус, — сказал я. — Такими темпами мы никогда туда не доберёмся.

И вот мы бежим по пустыне бок о бок, два сына очень требовательного Отца, которые могли бы вместе противостоять целому миру, если бы всё повернулось по-другому.

— Давай, Сатана, — сказал Иисус, ухмыляясь. — Приложи немного усилий. Воспылай.

Я рассмеялся. Типичный Иисус. Последнее слово всегда остаётся за ним.

…

Итак, основная идея этой книги возникла у меня много лет назад. Иисус постится в пустыне сорок дней и ночей, искушаемый Дьяволом; повествование в стиле Odd Couple — “Странной Парочки”. Некоторые идеи просто поселяются в вашей голове и не оставляют вас в покое.

Но я не видел никого, кто бы это купил. А потом появился Кристофер Голден, который хотел, чтобы истории писались от лица Плохого Парня. Я закричал “ДА!”, ударил кулаком по воздуху и написал всё это меньше чем за два часа. Я считаю, что материал получился достойным оригинала. Всё дело в том, как вы на это смотрите.

Мы то, что мы едим. Нет, минутку. Не совсем так.

Я просыпаюсь и не знаю, где я. Красная комната, повсюду тени, одна-единственная красная лампочка под потолком. Это она окрашивает все вокруг в кровавые тона. Я сижу на полу, прижавшись спиной к стене, и совершенно не помню, как здесь очутился. Передо мной, как подношение или подарок, на белой тарелке из китайского фарфора стоит отрезанная человеческая голова.

Ее лицо мне знакомо, но, как я ни стараюсь, не могу вспомнить имя.

В голове все плывет. Что-то не так. Что-то случилось, что-то очень важное, и я не могу это вспомнить. Отрезанная голова смотрит на меня с таким укором, словно я сам во всем виноват. Я не могу отвести от нее взгляд, хотя рассматривать здесь и нечего. Голые стены, голый деревянный пол, единственная закрытая дверь слева от меня. И кровавая лампа медленно покачивается на шнуре под потолком. Я не хочу здесь быть. Мне не нравится это место. Как же я здесь очутился?

«Апокалипсис сегодня» — удивительный, непохожий на другие фильм. Его режиссер, Фрэнсис Форд Коппола, взял за основу написанную в начале прошлого века повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы», но перенес действие во времена вьетнамской войны. В основе сюжета лежит путешествие вверх по реке капитана Уилларда (в исполнении Мартина Шина); он должен разыскать дезертировавшего из американской армии полковника Куртца. В одном эпизоде американские солдаты расстреливают расположенную на берегу деревушку под громоподобные звуки вагнеровского «Полета валькирий». Роберт Дюваль, играющий роль сумасшедшего подполковника Билла Килгора, стоит с гордо поднятой головой, вокруг рвутся снаряды, а он произносит ставшую знаменитой фразу: «Люблю запах напалма поутру». С этого момента сюжет фильма приобретает все более сюрреалистический оттенок.

Сам процесс съемок был таким же безумным и сюрреалистичным. Многие члены съемочной группы и актеры злоупотребляли алкоголем и наркотиками. Однажды буря уничтожила декорации, а боевые вертолеты отозвали со съемок для участия в реальном сражении. Исполнитель одной из главных ролей, Марлон Брандо, очень располнел и настоял на том, чтобы в кадр попадали только его голова и плечи, а все, что ниже, оставалось в тени. В фильме показаны настоящие трупы, которые раздобыл один из ассистентов, — как выяснилось впоследствии, похитил с местных кладбищ. Сам же Коппола, который в случае неудачи проекта мог потерять все, неоднократно угрожал покончить с собой.

Конечно, звучит это все довольно дико. Но, с другой стороны, до столкновения с зомби во время съемок дело не дошло.

Я выстрелил мальчишке в живот, и его кишки разлетелись по стене. Один ребёнок стоит двух женщин; одна женщина стоит двух мужчин. Это вбивают в каждого из нас, пока ты не закричишь во сне.

Только я и Мэтт бродим по дымящимся руинам. Тишина действует на нервы: ни выстрелов, ни потрескивания костров, ни криков, ни ругани. Мэтт медленно идёт по другой стороне пустынной улицы с винтовкой в руках.

Я держу свою, перекинув ремень через плечо. Она тяжёлая, и под полуденным солнцем словно становится ещё тяжелее. Воздух горячий и насыщенный влагой, и у меня ломит ноги. Было бы здорово глотнуть холодного пива, но его нет. Я лезу в рюкзак и достаю колу, и открываю чиркнув горлышком стеклянной бутылки о стену. Тошнотворно тёплый напиток — всё же лучше, чем ничего.

Мэтт останавливается и прислушивается, а затем и я слышу: приближающиеся шаги. Мэтт проскальзывает в тёмный дверной проём, а я с лёгкостью, свойственной долгой практике, вскидываю винтовку, снимаю её с предохранителя и жду. В конце улицы появляется фигура, и даже против солнца я вижу тёмно-серую форму. Этот ублюдок — один из наших. Я слышу, как Мэтт тихо чертыхается, выходя на свет, его винтовка разочарованно свисает с плеча.

Ствол винтовки идёт вверх и я делаю ещё один глоток колы. Она легко и быстро проваливается вниз. Мэтт спрашивает новичка, чего он хочет. Услышав голос Мэтта, тот вытягивается по стойке смирно и отрывисто отдает честь. По его словам, Капитан приказал уничтожить снайперское гнездо в конце следующей улицы. Мы с Мэттом смотрим друг на друга и пожимаем плечами. Какого чёрта?

Мы его вынесем…

Мы взрываем дом — разносим его на куски, а когда они выползают, пристреливаем их… Три трупа, и только в одном можно узнать человека. Остальные словно гамбургеры.

Вернувшись в лагерь, мы становимся в строй и стоим, пока Капитан говорит. Они знают, что мы в городе. По радио передают о кровавой расправе над солдатами и мирными жителями, устроенной неизвестным партизанским отрядом. Обе стороны единодушно осуждают эти зверства.

Обе стороны обвиняют друг друга. Мэтт не улыбается, но он никогда не улыбается, если только винтовка не бряцает у него на бедре. Тогда он улыбается мечтательно и отстранённо. Но он не теряет бдительности.

Капитан хвалит нас обоих, но в его голосе уже нет прежнего огня. В его голосе усталость, как и на его лице. Слишком много войн, слишком много не-войн… слишком много сражений. Это состояние гроги.

Неужели прошло всего пять лет с тех пор, как пришельцы впервые построили ракетную базу на Луне? Кажется, больше. Чем я занимался пять лет назад, до того, как записался добровольцем в армию нового типа? Я не помню, и почему-то это кажется не слишком важным. Важно лишь то, что пришельцы сидят там, наверху, и строят что-то большое и мерзкое на тёмной стороне Луны. Нельзя, чтобы люди узнали об этом, они точно запаникуют. Но когда мы будем готовы, мы отправимся туда и уничтожим их. А потом отправимся на поиски тех, кто их послал. А пока мы ведём все эти малые войны — не войны — чтобы подготовиться к большой. Учимся не просто убивать, а делать это мастерски. Один ребёнок стоит двух женщин, одна женщина — двух мужчин. Такова идеология Капитана. Пусть войны продолжаются как можно дольше, чтобы мы могли научиться жестокости. Мы должны защитить человечество.

Вы отлично справляетесь, — говорит Капитан, не глядя на нас, — продолжайте в том же духе, и вы получите шанс сразиться с пришельцами, а потом мы снова сможем вернуться к реальной жизни.

Конечно, — вежливо отвечаем мы, — конечно.

Он ещё что-то бормочет, но мы не слушаем. У меня перед глазами стоит тот самый момент и лицо мальчишки, когда я размазываю его кишки по стене. Я облизываю губы. Жаль, что у меня нет холодного пива. Или даже тёплой кока-колы.

Капитан наконец замолчал, мы отдали честь и разошлись. Он хотел как лучше, но он явно запутался. Смогут ли он и ему подобные осознать это? Война продолжается, как обычно, только теперь это трёхсторонняя война.

Имеет ли это значение? Нет. Мы снова пойдём убивать. Ощутим, как в наших руках бьётся винтовка, как содрогается земля от разрывов бомб, посмотрим на их лица, в момент осознания. Ребёнок стоит двух женщин; женщина стоит двух мужчин.

Да.

…

Это один из моих самых ранних рассказов, из тех, что появились в конце семидесятых, начале восьмидесятых, когда я только начинал. Этот рассказ был первым, который я написал и который действительно появился в печати, в Британском фэнзине Tangent.

Идея возникла у меня после просмотра новостного репортажа о восстании в одной из стран, где репортёр сказал, что он даже не может с уверенностью сказать, сколько сторон в этой войне. Это заставило меня задуматься о правительствах, которые могут решить ввязаться в войну ради своих целей. В тот момент я всё ещё развивал свой собственный голос, но я думаю, что эта история получилась.

В глубинах, в своей гробнице, спит Человекоубийца. Вокруг многочисленных слоёв канувшего в воды камня вяло колышутся холодные воды, но его тело не бьёт дрожь. В ледяной темноте Убийца терпеливо ждёт того дня, когда его снова призовут и тогда он явит свою суть. Тьма внутри, тьма снаружи. Убийца видит кровавые сны….

Бранд одним лёгким движением вывернул клинок и изящно отступил в сторону, а его противник упал на колени, отчаянно зажимая алую рану на животе. Кровь просачивалась между пальцами и проливалась на грязный пол. Мужчина повалился вперёд и затих. Бранд слегка приподнял меч и окинул таверну небрежным взглядом, разглядывая враждебные лица. Убедившись, что вызовов не последует, он опустился на колени рядом с мертвецом и, сорвав шейный платок, вытер клинок. Суматоха в таверне возобновилась, когда он убрал меч в ножны и принялся методично обчищать труп.

С довольным ворчанием он опустился на стул и бросил на стол перед своей гостьей объёмистый кошелёк. Она приподняла накрашенную бровь, когда одна золотая монета слабо мерцая выкатилась на свободу и сделав полукруг осела.

Она потянулась за кошельком, и кинжал Бранда внезапно оказался в его руке. Девушка чуть замешкалась, а затем плавным движением взяла кубок и молча подняла тост за Бранда. Кинжал исчез.

— Ты знатно дерёшься.

Бранд кивнул, соглашаясь с этим фактом, и медленно отхлебнул вина из своего кубка.

— Это то, чем я занимаюсь.

— У моего хозяина есть для тебя работа у Больших Рифов.

Любопытство Бранда пробудилось. — Я не ныряльщик. Почему я?

Единственным ответом было элегантное пожатие плечами. Бранд открыто изучал её, обводя взглядом её гибкую фигуру, и на губах его играла одобрительная улыбка. Эта женщина совсем недавно стала рабыней; грубая шерсть её туники контрастировала с её утончённой врождённой красотой и осанкой. Она быстро потеряет и то, и другое, с горечью подумал он, под ударами плети и бесконечной работой. Глубина его горечи удивила его, и он погасил её очередным глотком вина. Это его не касалось.

— Сколько мне заплатит твой хозяин? — мягко спросил он.

В её глазах промелькнул гнев, который она быстро подавила.

— Я ещё не решила, тот ли ты человек, за которым меня послали.

Бранд пожал плечами. — Ты искала лучшего убийцу в Итиэле; ты его нашла.

— Ты единственный убийца в Итиэле!

— Своими словами ты подтверждаешь мою правоту.

Она заколебалась, потом заговорщически наклонилась вперёд.

— За Большими Рифами находятся богатейшие запасы жемчуга в известных Королевствах; семья моего хозяина собирает их уже почти два столетия, и они всё ещё растут. Недавно открытое жемчужное ложе оказалась самым богатым из всех.

— Но в последнее время… — она помедлила и отпила из своего кубка. — Случались несчастные случаи; ныряльщики терялись и не возвращались на поверхность. Другие вернулись, но где-то на глубине потеряли рассудок.

— Колдуна, которого мой хозяин держит для защиты своих ныряльщиков, мучают кошмары, которые заставляют его кричать во сне, и он близок к безумию. Единственным его советом было нанять такого человека, как ты, человека — героя, который погрузится у Дальнего Рифа и уничтожит таящееся там зло.

Бранд усмехнулся. — Я не герой, девочка.

— Это ещё не всё. Она потянулась к мешочку на поясе и протянула Бранду небольшой амулет. Он с сомнением изучал его, снова и снова поворачивая в руках.

— Что это?

— Один из наших ныряльщиков поднял его на поверхность месяц назад.

Бранд изучил его внимательнее. С одной стороны в металле были вытравлены странные символы, предположительно кислотой. На лицевой стороне — расплывчатое изображение какого-то монстра. Бранд счёл, что это вызывает смутное беспокойство, и быстро вернул его обратно.

— Колдун Геррандес назвал его — Спящий до времени.

Бранд пожал плечами.

— Это старая легенда о демоне, который всегда был с нами и всегда будет, и единственный смысл существования которого — умерщвление. Демон крови и тьмы.

Бранд почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом, и беспокойно заёрзал на стуле.

— Это всего лишь легенда, девочка, не более того.

— Возможно. Мой хозяин приносил ему жертвы с тех пор, как это началось, но безрезультатно.

— Жертвоприношения? Ты имеешь в виду людей?

— Только рабов.

Бранд поёрзал на месте. — Задача интригует. — Сколько?

— Ты всё ещё хочешь помочь после всего, что я тебе рассказала?

— Возможно. Я наёмник; мой меч можно взять напрокат, потому что это моё единственное умение. Я готов сразиться с кем угодно, вопрос в цене. Сколько?

— Три чёрных жемчужины.

Бранд расплескал остатки своего вина. Каждая чёрная жемчужина была настолько редка, что почти в буквальном смысле слова бесценна. У Императора Севера в короне была одна такая жемчужина… А тут предлагают три…

— Когда мы начнём?

Она улыбнулась, обнажив резец с золотой коронкой, и грациозно поднялась на ноги. Бранд отодвинул стул и нежно взял её за руку.

— Ты ещё не сказала мне своего имени.

Её взгляд ожесточился. — Я рабыня, у меня нет имени.

Бранд резко усилил хват и обнажил клеймо рабыни на внутренней стороне её запястья, а затем поднял свою руку, чтобы показать двойное клеймо.

— Когда-то я был рабом, — тихо произнёс он, отпуская её руку. — Я никогда не забывал своего имени, хотя больше его не использую.

Она не встречала его взгляда, угрюмо потирая стиснутую руку.

— Ты снимаешь здесь комнату?

Она неохотно кивнула.

— Тогда может, нам пойти туда и разделить единственное удовольствие, которое могут иметь рабы?

Она долго вглядывалась в его лицо, а затем уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки.

— Меня зовут Марим.

Ледяная вода хлестала его по бокам, а Бранд решительно цеплялся за борт раскачивающейся лодки, с трудом втягивая воздух в свои горящие лёгкие.

— Три минуты, и тебе уже становится легче…

Марим протянула ему дымящийся напиток, и Бранд кивнул в знак благодарности. Тепло медленно разливалось по телу, борясь с океанским холодом.

— Как скоро я смогу стать полноценным ныряльщиком — оставаться на дне в течение семи минут? — спросил он, скорее для того, чтобы завязать разговор, чем потому, что его это действительно волновало. Марим усмехнулась.

— Ещё несколько месяцев, и всё получится.

Бранд издал выразительный стон, хотя приятное тепло напитка мягко разливалось по его телу.

— Тебе лучше, герой?

Бранд фыркнул. — Типичный герой. Лорд Валлар ненавидит меня, Двор игнорирует, а Колдун Геррандес имеет тревожную привычку смотреть на меня, пожимать плечами и… отворачиваться.

Марим рассмеялась. — Закончил с кубком? Тогда выпей вот это. Она забрала пустой кубок и протянула ему грубую деревянную чашку, наполовину наполненную маслянистой синей жидкостью.

— Что это?

— Если бы я тебе сказала, ты бы не стал пить. Геррандес сказал, что это тебе поможет. А теперь делай, что тебе говорят.

Бранд ухмыльнулся и проглотил её, скривив губы от горечи.

— И что она делает?

— Помогает оставаться под водой неограниченное время.

Бранд уставился на неё.

— Попробуй.

Он вернул чашку и несколько долгих мгновений глубоко дышал, разгоняя кровь, а затем нырнул под воду. Свет медленно исчезал, пока он опускался на морское дно, подгоняемый железными грузилами на поясе. Концентрированная соль щипала глаза, но он уже привык к этому. Выпив напиток, он больше не чувствовал холода, хотя и знал, что долгое пребывание в холодной воде убьёт его так же верно, как и нехватка воздуха.

Он погружался в непроглядную тьму, пока, наконец, его ноги не коснулись песка. Он привычно ожидал тупой боли в груди, прежде чем понял, что ему всё ещё хватает воздуха. Он начал смеяться и чуть не захлебнулся, когда вода заполнила его рот. Он быстро сглотнул и снова почувствовал себя легко. Он начал подниматься к поверхности. К нему подплыла рыба длиной с его руку и с любопытством уставилась на него вытаращенными глазами. Бранд бесстрастно смотрел в ответ. Взмах хвостом — и она исчезла. Он пожал плечами и продолжил долгий заплыв вверх. Ещё одна рыба пронеслась мимо него, на этот раз не останавливаясь, затем ещё, и ещё. Он приостановил своё восхождение, наблюдая, как рыба проносится мимо него во всё возрастающем количестве. Он вглядывался в темноту, но не видел причин для паники.

Свет померк и исчез. Ослепнув, он зажмурил глаза, и вода вокруг него внезапно стала холодной. На вкус она была как кровь. Хватанув ртом воды он всплыл на поверхность.

Валлар бросил злобный взгляд на Бранда, который стоял на полированном мраморном полу.

— Значит, рыбы были взволнованы, а вы запаниковали. Я не вижу причин откладывать погружение.

Завернувшись в толстое одеяло, Бранд с благодарностью принял от Колдуна Геррандеса ещё один кубок вина. Медовое вино успокоило горло, и он обвёл взглядом переполненный Двор, разглядывая мрачных вельмож в разноцветных шелках. Вдоль древних каменных стен выстроились тяжеловооружённые гвардейцы, их оружие тускло поблескивало в свете масляных факелов. Придворные демонстративно игнорировали Бранда; они собрались в небольшие группы и переговаривались на краю его поля зрения. Никто не осмеливался открыто выступить против него, но Бранд хорошо знал, что только страх перед злом за Рифами сдерживает их. Как только с этим будет покончено, ему не мешало бы прикрыть спину от кинжалов, а чашу — от яда.

Ничто так не пугает работорговца, как бывший раб.

Бранд по-волчьи ухмыльнулся и поднял свой кубок в сардоническом тосте.

— Но, Милорд, — возразил Геррандес, — и Убийца, и я чувствовали кровь и тьму; это, конечно, доказывает, что за Дальним Рифом должно быть что-то…

— А если и есть, то ему платят более чем достаточно, чтобы убить это. Голос Лорда Валлара был раздражённым, несмотря на успокаивающие действия его личных рабов, которые поили его вином, кормили сладостями и массировали шею и плечи. — С каждым днём наши ныряльщики приносят всё меньше жемчуга. Этому нужно положить конец, пока мы не разорились.

Благородный взмахнул руками в недовольном жесте, рабы уклонились, но один из них не успел увернуться от взмаха его руки. Раздался глухой удар, но раб едва покачнулся, так как привык к более болезненным наказаниям надсмотрщиков. Валлар издал сдавленный крик и яростно замахал перед собой ушибленной рукой.

— Стража! Стража! Уведите этого раба и убейте его! Нет, убейте его здесь, сейчас, чтобы мы могли это видеть!

Лицо раба побелело, когда двое крепких гвардейцев схватили его за плечи и поставили на колени перед троном Валлара. Один из них высоко поднял меч, а затем внезапно рухнул навзничь, за ним со стоном последовал его напарник.

Бранд ухмыльнулся, и его кинжал снова исчез. Рот Валлара беззвучно открылся и закрылся, невольно напомнив Бранду рыбу, которая уставилась на него перед тем самым паническим бегством.

— По какому праву…

Бранд заставил его замолчать, схватив свободную одежду и сильно встряхнув Валлара.

— Когда-то я был рабом, Валлар. Мой последний хозяин был чем-то похож на тебя. Теперь он мёртв, и поэтому я больше не раб.

Он отпустил Валлара и направился обратно к Геррандесу, который быстро предложил ему только что наполненный бокал вина.

— Нам очевидно, что вы всё ещё страдаете от последствий вашего утреннего бегства, и поэтому мы не будем обращать внимания на это… это… Валлар запнулся под сардоническим взглядом Бранда.

— Вы очень добры, милорд, — сказал Геррандес, низко кланяясь. Бранд усмехнулся.

Валлар жестом велел четырём рабам убрать мёртвых гвардейцев, и получивший отсрочку раб поспешно последовал за ними, не осмелившись сделать ничего, кроме быстрого кивка в знак благодарности Бранду. Валлар поудобнее устроился на троне, а оставшиеся рабы снова принялись за свои успокаивающие процедуры.

Бранд осушил свой кубок и вытер губы тыльной стороной ладони. Валлар брезгливо вздрогнул.

— Убийца. Погружение состоится завтра, как и было условлено.

— Но, Милорд, его чуть не убили сегодня, но… конечно…

— Спокойно, Геррандес! Я не желаю больше слышать ни слова. О, если это сделает вас счастливее, я пожертвую ещё одним рабом, чтобы утихомирить это… Успокойтесь! Аудиенция окончена.

Валлар, Владыка Больших Рифов, Покровитель Иштрома, неловко поднялся на ноги и, прихрамывая, медленно покинул свой Двор. Бранд смотрел ему вслед, и Геррандес вздрогнул, заметив мрачный блеск в глазах Убийцы.

И Бранд вздрогнул и закутался в накидку — одеяло, протягивая пустой кубок за новой порцией вина. Пальцы Геррандеса на мгновение дрогнули, и кубок снова наполнился. Бранд моргнул и подозрительно отхлебнул, прежде чем одобрительно улыбнуться.

— Благодарю. Скажи мне, Геррандес, сколько же лет этому старому козлу? С таким богатым призом, как жемчужные ложа, я удивляюсь, что один из его сыновей давно не вскрыл ему горло.

Колдун устало рассмеялся. — Только он знает точное расположение главных лож, нанесённое на карту его дедом почти два столетия назад; пока они хранятся в его памяти, он в безопасности, и он это знает.

— А что же ныряльщики?

— Все как один немы. Валлар вырезал им языки. Это старая семейная традиция.

— Что там было про жертвоприношение рабов? Тон Бранда был небрежным, но в его глазах снова появилась тьма.

— В течение последних двух месяцев Валлар каждый день приносил в жертву молодую рабыню, пытаясь умиротворить то, что скрывается за Рифами. Насколько я могу судить, это не принесло никакой пользы: наоборот, только усугубило наши проблемы.

Бранд пожал плечами. — Они всего лишь рабыни.

— Вот именно. Геррандес знал, что лучше не ссылаться на то, что Бранд ранее защитил личного раба Валлара. — А теперь, прошу меня извинить… Он шагнул к выходу. Бранд кивнул и некоторое время стоял в задумчивости, в то время как Двор демонстративно игнорировал его. Затем он медленно направился обратно в свою небольшую комнату в отдалённом Восточном крыле; Валлар был в меру гостеприимен… Он устало опустился на единственный годный стул и укутался одеялом. Постель выглядела тёплой и манящей, но он слишком устал, чтобы забраться в неё.

— Ты выглядишь уставшим.

Бранд напрягся; груда постельного белья превратилась в девушку под простынями. Он ухмыльнулся, и кинжал исчез из его руки.

— Марим, как ты сюда попала?

— Геррандес всё устроил.

Бранд рассмеялся и поднялся со стула. Отбросив одеяло, он быстро забрался под простыни. Некоторое время они лежали бок о бок, не шевелясь.

— Погружение завтра, не так ли?

— Да.

— Это будет опасно.

— За это мне и платят.

— Разве тебе не страшно?

— Конечно. Но три чёрных жемчужины… Ради них я бы отправился в Ад в первых рядах.

Марим зашевелилась рядом с ним. — Ты действительно устал?

— Да.

— О…

— Но не настолько.

Бранд медленно погружался в непроглядную темноту, его неуклонно тянул вниз кожаный ремешок на лодыжке, с которого свисал свинцовый слиток, используемый ныряльщиками, чтобы с его помощью добраться до Глубин за рифами. Ни один нормальный человек не смог бы долго продержаться в Глубинах, и даже помощь Геррандеса была лимитирована. Меч, висевший у него на боку, успокаивал, левая рука покоилась на эфесе. По мере того как он погружался в Глубины, свет постепенно мерк, а уважение Бранда к обычным ныряльщикам росло: люди, которые ежедневно выдерживали такое испытание, чтобы собрать жемчуг для Валлара, были поистине храбрецами. Валлар… Губы Бранда непроизвольно скривились, пропустив немного воды.

Перед выходом в море Геррандес сообщил ему, что один раб уже принесён в жертву. Бранду не понравился ответ на его вопрос: — “Как?” Девушку бросили в Глубины с привязанным к лодыжкам свинцовым грузом, утопили… Сейчас он находится в похожей ситуации.

Его ноги коснулись дна, и он немедленно потянулся вниз, чтобы высвободить ступню из кожаной петли, полагаясь на то, что утяжелённый ремень скомпенсирует его плавучесть.

Он снова ослеп… Морская соль во рту была словно кровь… страх захлестнул его…

Он боролся с ним, и его разум прояснился, хотя глубоко внутри что-то кричало, чтобы он бежал. Он сосредоточился на этом чувстве и обнаружил, что оно усиливается, когда он смотрит в одном определённом направлении. Он стиснул зубы и уверенно поплыл туда.

Он медленно продвигался вперёд, в состоянии почти полной слепоты стараясь избегать скалистых выступов рифа. Он больно ударился головой о низкий выступ и бесцельно зашарил руками, пытаясь ухватиться. Его пальцы нащупали неровную опору, а когда он дотронулся до неё, то обнаружил рельеф — замысловатую резьбу, глубоко врезанную в камень. Ощупывая кончиками пальцев поверхность, он обнаружил, что очертания размыты и покрыты коралловой коркой до неразборчивости, но обнаружил выступы над и под резьбой, а также по обеим сторонам. Его воображение содрогнулось при мысли о стене, сложенной из таких… кирпичей, площадью в добрых десять квадратных футов.

Его внутренний страх внезапно исчез, а вместе с ним и ориентир. Он понятия не имел, как далеко заплыл и как долго пробыл под водой. Он пожал плечами, осторожно нащупывая покрытые кораллами выступы; где-то здесь должно было быть отверстие, рычаг. Погребённый под кораллами, но вполне различимый рычаг. Он потянул, но тот не поддавался. Он обхватил его обеими руками, упёрся обеими ногами в стену и потянул. Мышцы напряглись на долгие мучительные мгновения, прежде чем рычаг, наконец, со скрежетом подался вперёд, лишив его равновесия.

Взмах руки — но теперь перед ним был не камень, а свободное пространство. Он осторожно проплыл в новое углубление, которое оказалось туннелем. Он осторожно поплыл дальше. Туннель извивался и поворачивал, а затем резко уходил вверх. Он последовал по нему и удивился, когда его голова внезапно вынырнула из воды; здесь был воздух. Непроглядный и тошнотворно сладкий, но тем не менее желанный. Осторожно оглядевшись по сторонам, Бранд обнаружил, что находится в каком-то бассейне. Он выбрался на холодный каменный пол. Вокруг была кромешная тьма и тишина.

Воздух был неестественно густым и тяжёлым, и Бранду было так же трудно двигаться в нём, как и в воде. Он сунул руку в водонепроницаемую сумку на поясе и вытащил трутницу. Нащупав на полу гладкую деревяшку, он обмотал её пропитанной маслом тряпкой. Должен получиться хороший факел. Он высек искру и поджег его.

Свет вспыхнул, осветив огромную пещеру длиной и шириной в сотню ярдов. Но Бранд не обратил внимания на её размеры, потому что перед ним, распростёршись, лежал Человекоубийца.

Глубоко внутри Убийцы сердце бьётся один раз, останавливается и бьётся снова. Кровь пульсирует вяло, а склизкое тело сотрясает дрожь. Грубо вырванный из своих кровавых снов, Убийца просыпается, испытывая боль и ненависть. У него нет разума, который люди могли бы понять, но он ненавидит, по-своему. Таким он был создан, чудовище вне времени, Человекоубийца, последнее оружие давно исчезнувших падших в их войне против человечества. Человекоубийца — его имя и смысл существования.

Ненавидя, Человекоубийца открывает глаз.

Бранд сдержал крик, когда единственное бледное веко распахнулось, открыв кроваво-красный глаз. Меч мгновенно оказался в его руке, но так же быстро опустился, забытый, в то время как Бранд стоял, ошеломлённый физической реальностью легенды. Перед ним распростёрся Убийца — тридцатифутовое белоснежное тело, ниспадающие белые волосы вокруг лица — насмешки, возвещающего всем богам, которые были и могут быть, что ни один человек не приложил руки к его созданию.

Сдавленный крик Бранда эхом разнёсся по Гробнице, когда Зверь неуверенно приподнялся на передних лапах, длинные когти прочертили борозды на каменном полу. Ближайшая к Бранду лапа взметнулась к нему, и он пригнулся, скорее инстинктивно, чем намеренно.

Когти рассекли воздух над ним, и его меч глубоко вонзился в пульсирующую плоть. Густой пурпурный ихор забрызгал пол. Человекоубийца захрипел и зарычал, снова замахиваясь, но скорость его движений притупилась, он долго спал и ещё не до конца пробудился.

Всхлипывая от ужаса, Бранд отбросил факел в сторону и снова и снова рубил чудовище, пока ихор не залил его с головы до ног; он с трудом держался. Он отметил про себя, что факел всё ещё горит, хотя то, что он принял за кусок дерева, на самом деле оказалось человеческой бедренной костью. Другие человеческие кости были разбросаны по широкому каменному полу. Он дико озирался по сторонам; Человекоубийца быстро приходил в себя и вскоре раздавит его так же легко, как человек — назойливую вошь. Когда человек и Зверь остановились и уставились друг на друга с взаимной ненавистью, к Бранду вернулся разум, и он вскинул меч, чтобы снова вонзить его в атакующую лапу, а затем метнул его прямо в единственный вытаращенный глаз.

Зрачок-щель расширился ещё больше под натиском стали, и Человекоубийца закричал, издав жуткий вопль, от которого Бранд зажал уши руками и отшатнулся назад. Человекоубийца в тщетной ярости вцепился в свой глаз, ещё сильнее раздирая его, а затем бросился на Бранда, который упал навзничь в бассейн у входа. Холодные воды сомкнулись над его головой, и когда он пришёл в себя, то решительно двинулся по туннелю, ведущему к открытой воде. Волнение в воде позади него заставило его обернуться. Даже в тусклом полумраке он различил тёмную тень, следовавшую за ним. Человекоубийца. Страх придал Бранду сил, и он устремился к спасительному океану.

Он вырвался из туннеля, и вдруг что-то ударило его по рукам. Долгие секунды он бился в истерике, прежде чем понял, что это не сопротивляется. Его пронзила дрожь, когда он понял, что это труп девушки-рабыни, принесённой в жертву. Он оттолкнул её в сторону и бросился наутёк. Оглянувшись, он успел увидеть, как Человекоубийца бросился на труп и растерзал его. Бранд вздрогнул и нечленораздельно поблагодарил богов за то, что это дало ему фору. Он рывком снял с пояса ремень — утяжелитель, стремясь к большей скорости.

А сзади надвигался Человекоубийца.

Они поднимались всё выше и выше, и свет вокруг них становился всё ярче. И вот настал момент, когда Бранд, оглянувшись назад, обнаружил, что Зверь больше не преследует его.

Вместо этого гигантская туша неожиданно затряслась, а затем скрючилась во внезапной агонии, его конечности и щупальца бешено извивались. Покрытое густой шерстью брюхо внезапно раздулось вдвое, и на глазах у Бранда оно лопнуло, окрасив воду в ярко-фиолетовый цвет. Голова раздулась, единственный кровавый глаз выпучился и опал, а сама голова, казалось, вытянулась и изогнулась. Пока Бранд смотрел, Человекоубийца развалился на части и рухнул обратно в тёмные глубины, которые его поглотили.

Воды медленно очистились от ихора, а тьма глубин скрыла останки Человекоубийцы. Бранд подождал немного, наблюдая, но больше ничего не было. Он медленно поплыл вверх, прочь от кишащего чудовищами мрака, к благословенному свету поверхности.

Геррандес улыбнулся и покачал головой, осторожно размазывая мазь по покрытой шрамами спине Бранда.

— Тебе следовало дважды подумать, прежде чем требовать у Валлара три чёрные жемчужины.

— Это была цена, которую он предложил, а я-то думал, что дворяне в Южных Королевствах — честные люди…

Деликатный смех был его единственным ответом.

Бранд зарычал и стоически ждал, пока Геррандес закончит. Он осторожно сел, морщась от тупой боли в спине. Колдун протянул ему кубок, но он отмахнулся от него.

— Выпей, тебе нужны силы.

— Это не первый раз, когда меня хлещут, и, вероятно, не последний. Я выживу. Мне лучше поскорее уйти: Валлар пошлёт за мной людей, как только узнает, что ты меня спрятал.

— Почему?

— Потому что я знаю, где находятся основные жемчужные ложа. Или он думает, что знаю.

— А ты знаешь?

Бранд усмехнулся, осторожно натягивая через голову тунику. Он поморщился, когда грубая ткань прошлась по его воспалённой коже, а затем медленно повернулся к Геррандесу.

— Что случилось со Зверем? Кажется, он почти развалился на части..?

Геррандес улыбнулся. — В самих Глубинах, вес воды раздавил бы человека без защиты, которую дают ему мои колдовские чары. Человекоубийца так долго обитал на глубине, что его тело приспособилось к этому весу. Поэтому, когда он попытался последовать за тобой на поверхность, внутреннее давление его безобразного тела разорвало его на части.

Бранд задумался над этим ответом.

— Значит, Человекоубийца окончательно мёртв?

Колдун нахмурился. — Думаю, нет; таких тварей легче создать, чем уничтожить. Они были созданы как живое оружие, чтобы выживать там, где не может выжить ни одно обычное существо.

— И он снова заснёт.

— Да. Пока его раны не затянутся и какой-нибудь дурак вроде Валлара не разбудит его, принеся человеческую жертву.

Бранд дрожал, несмотря на тепло комнаты, и с помощью Геррандеса, пошатываясь, добрался до двери, где двое рабов помогли ему сесть на лошадь.

— Интересно, кто был последней жертвой, — размышлял Бранд. — Ведь в каком-то смысле она помогла спасти мне жизнь.

Геррандес пожал плечами. — Она была всего лишь рабыней… её звали Марим.

Руки Бранда крепко сжали поводья, и он крепко зажмурился.

— Всего лишь рабыня…

Геррандес отшатнулся от мучительной ярости, прозвучавшей в этих словах, и в тот же миг Бранд яростно пришпорил коня и умчался, мчась так, будто сам Ад преследовал его.

В глубинах, в своей гробнице, Человекоубийца видит кровавые сны…

…

Перевод — RP55 RP55

Её звали Каскад, и я думаю, что убил её. Надеюсь, что так. Но дожди всё ещё идут, воды всё ещё поднимаются…

Впервые этот сон приснился мне месяц назад — смутная и уродливая смесь сцен и звуков, кульминацией которой стал расплывчатый образ улыбающейся Дженни, от которого я с криком проснулся. Дженни была мертва, уже два дня как мертва. Сон повторился и на следующую ночь, и на следующую, пока, наконец, я не стал бояться спать, бояться закрыть глаза и увидеть это улыбающееся лицо. Сначала я думал, что эти сны естественны для парня, чья девушка утопилась в реке под его домом, но когда она запела, я понял, что это не естественное явление, понял, что женщина, которая взывала ко мне ночь за ночью, была не моей любовью, а моим врагом.

Сны продолжались, хотя я уже не мог понять, почему улыбающееся лицо Дженни внушает мне такой ужас, и часто я просыпался от затихающих отголосков одинокой песни, доносимых холодным рассветным ветром.

И вот наступила ночь, когда я больше не мог этого выносить и откликнулся на её зов. Я стоял на берегу реки, вглядываясь в туман, и знал, что там, в низине, среди водорослей, она наблюдает за мной. Ждёт. Я вспомнил нежные глаза цвета морской волны Дженни, смотревшие на меня почти предостерегающе поверх этой застывшей, наводящей ужас улыбки, и понял, что она не успокоится, пока я не отвечу на её зов, пока не приду и не встану с ней лицом к лицу.

Когда я стоял у кромки воды, тихий голос сладко зазвучал в моих ушах, и я узнал имя своего врага: Каскад. Она позвала, и я пришёл, но с ведьмовским ножом в руке.

Я разделся до нижнего белья и взял в руку железный кинжал. Это была успокаивающая тяжесть. Проливной дождь холодил моё тело. Я осторожно шагнул в ледяную воду, поморщившись, когда густая грязь подалась под моей ногой. Я шагнул дальше в реку и вздрогнул, когда холодная вода поползла вверх по моим рёбрам. Постепенно вода поднималась вокруг меня, пока я не наклонился вперёд, и она не сомкнулась над моей головой. Я всё ещё слышал её пение.

Она была последней из расы, которая существовала задолго до появления человечества и исчезнет, когда человечество канет в небытие. Она была Каскад, последняя из водных элементалей, ундин и сирен.

Загрязнение убило её сородичей, но она заключила договор с ветроходами о долгом дожде, который будет переполнять её водные владения, пока грязь, которая была нашим домом, не уйдёт под воду, а всё человечество не утонет, чтобы снова восстать в качестве слуг в её спокойном и неизменном водном мире.

Приди, — пела она, — приди и присоединись ко мне, первый среди моих любовников, и одинокая боль наполняла моё сердце, пока я не подумал, что оно разорвётся. Но я по-прежнему сжимал свой нож.

Среди густых колышущихся водорослей я вглядывался в темноту затуманенным взором и наконец обнаружил то, о чём, вероятно, всегда догадывался. Ухмыляющийся череп, глаза, горящие зелёным огнём. Череп моей мёртвой возлюбленной, очарованной зовом сирены, череп, в котором теперь пребывает древний и злой разум, существовавший ещё до появления человека. Стоя перед ним, я покачнулся, когда песня снова зазвучала в моём сознании, почти подавляя своей мощью.

Приди ко мне, властвуй со мной, я так долго была одна; разомкни свои губы, впусти успокаивающие воды, которые принесут мир и утешение, и наши холодные уста навсегда сомкнуться.

Я поднял кинжал отяжелевшей рукой, дрогнул, но затем с силой обрушил его вниз. Череп раскололся надвое, глаза разделились, а жуткое мертвенное свечение угасло. И я понял, что моя мёртвая любовь вырвалась из рук сирены.

Воды вокруг меня запульсировали, и яростный крик пронзил мой разум, сотрясая меня до тех пор, пока я не выронил нож среди колышущихся водорослей, которые больше не колыхались бесцельно, а извивались и тянулись ко мне, опутывая мои ноги и обвиваясь вокруг моих молотящих рук. Я увидел, как из моего носа вырвалась струйка пузырьков, и понял, что воздуха почти не осталось. Я отчаянно боролся, разрывал водоросли, пока не вырвался на свободу, а затем, перебирая руками, выбрался на поверхность. Я вынырнул на берег, горло горело, лёгкие трепетали, я жадно глотал влажный рассветный воздух.

Я поднялся на ноги и, шатаясь, дошёл до гаража, схватил канистру с топливом, которую какой-то импульс (Дженни?) побудил меня купить накануне. Воды реки вздымались и бурлили, от пенящегося волнения расходилась рябь, на которую я не осмеливался смотреть слишком пристально. Вместо этого я наблюдал, как топливо медленно растекается по воде, образуя тёмный слой, который останавливал рябь. Я нашарил в своём сброшенном плаще коробок спичек с трудом работая онемевшими от холодной воды пальцами, я чиркнул спичкой, криво усмехнулся, мгновение смотрел, как она вспыхивает, а затем бросил её.

Взметнулся столб пламени, распространяясь прямо на моих глазах, и в глубине моего сознания что-то закричало в ужасной агонии. Я долго и громко хохотал, стараясь заглушить крики, а потом сел на берегу и тихонько зарыдал. Крики стихли, я сидел неподвижно, слёз не было, сидел и слушал тишину.

Это было неделю назад. Сны больше не приходят, как и одинокий голос, пение… которое так сладко звучало в утреннем воздухе. Но по-прежнему идёт затяжной дождь, по-прежнему поднимаются воды…

…

Перевод — RP55 RP55

Я снова оказался в канализации, и, скажу я вам, вонь там стояла неимоверная. Я быстро пробрался через мерзкие воды, чтобы добраться до памятного перекрёстка, а затем взобрался на крошащийся каменный выступ, наполовину покрытый слизью. Я сунул руку в рюкзак, достал зародыш в стеклянном контейнере и осторожно положил его рядом с собой. Огромная голова и выпученные глаза создавали яркую картину промежуточного состояния между жизнью и смертью, между человеческим и нечеловеческим. Трудно представить, что у такого существа есть душа, но именно поэтому я здесь.

У Ведьм свой пунктик насчёт канализации. Темнота ли это, вонь или просто клаустрофобия, я не знаю, но так оно и есть. Ведьмы, на случай, если вы никогда о них не слышали, — это те, кто снуёт меж звёзд и пожирает души. Идя сквозь долгую ночь, они специализируются на душах мертворождённых или абортированных младенцев, душах без эго. Без осознания себя как отдельной, обособленной сущности границы души становятся как бы размытыми, слабо заякоренными. И тогда душа становится доступной для захвата.

А ещё есть Драконы (медлительные, тёмные существа, скрывающиеся в глубоких пещерах) съедят что угодно: душу мужчины, душу женщины, душу ребёнка. Но в наши дни Драконов осталось мало, и они много спят. Пройдёт ещё несколько веков, и они вымрут. И Волки… (это отожравшиеся, мохнатые лесные бродяги с клыками и когтями), они рвут всё на своём пути, но мы постепенно избавляемся от них. Помогают волчий аконит и святая вода.

Ведьмы — это нечто иное. Мы не очень понимаем, что это такое, хотя наши эсперы говорят, что они живут где-то там, греются на звёздах, которые не всегда можно увидеть. Но у них есть свой голод, и всё, что им нужно, — это души. Находясь так далеко, они не могут просто схватить их, как Дракон или Волк, но душа мертворождённого или абортированного плода не имеет реальной защиты. Щелчок пальцами — и ещё один младенец с криком отправляется в Ад. Главная проблема с Ведьмами — это, в первую очередь, установить контакт. Я не могу полететь к звезде, которую даже никогда не видел, но у всех Ведьм есть место, которое является их индивидуальной точкой привязки на Земле их ориентиром, даже когда они её не видят. Драконы любят пещеры, Волки — леса, а Ведьмы — канализацию.

Я первоклассный охотник за душами. Всё, чем я занимаюсь, — это преследую Демонов (Ведьм, Волков или Драконов) и возвращаю потерянные души. Или погибну, пытаясь это сделать.

Центр души — мрачное, безумное место, где бесконечной ночью в заброшенном амбаре порхают совы, а из тёмных углов выглядывают детские ужасы. Я знаю, я был там. Когда Демон прорывается к центру вашей души, больше нет запертых дверей, за которыми можно спрятаться, и все ваши кошмары вырываются наружу. Так Демоны питаются.

Конечно, на самом деле они не Драконы, не Волки и не Ведьмы. Просто так их воспринимает мой разум. Страшила, мой старый друг, пока его не загрыз Волк, называл их Змеями, Крысами и Пауками.

Каждому свой Кошмар.

Я уставился в выпученные глаза зародыша и позволил своему разуму блуждать в поисках. От звезды к звезде я плыл, истончаясь, растекаясь по пустой темноте, и наконец вернулся, дрожа, в своё тело. Там очень холодно. Меня морозило но я попробовал снова, раскинул сеть шире. Ведьма закричала и плюнула, и что-то красное и острое вонзилось в меня, прежде чем я смог разорвать контакт. Я вернулся в своё тело и схватился за рану длиной в фут, тянувшуюся по моей руке. Атака была чисто ментальной, но мое тело глупо; он не может заметить разницу. Психосоматические стигматы.

Я нашёл свою Ведьму. В старые времена такие места называли genius loci. Конечно, это было ещё до эсперов и охотников за душами. Меня бросает в дрожь, когда я думаю обо всех этих людях, лишённых какой-либо защиты, не знающих обо всех этих голодных похитителях душ, ошивающихся вокруг них.

Затягивая повязку на руке, я почувствовал, как Ведьма перемещается ближе к своей точке привязки, которая находилась рядом со мной. Зловоние внезапно усилилось, и я опорожнил желудок двумя пальцами, как меня учили. На стенах сформировалась паутина, длинные нити которой обвисли со свода. (Я знаю, почему Страшила назвал их Пауками).

Вода окрасилась в кроваво-красный цвет и медленно закружилась вокруг моего выступа. Я отодвинул ноги от края, когда что-то, извиваясь, поплыло по воде в мою сторону. Раствор, потёкший мне на плечо, предупредил меня о падающих кирпичах, и я успел уклониться. На краю сознания я мог слышать вой, крики, голод…

Паутина стала ещё гуще, длинные липкие нити свисали ползучими лианами и рваными саванами по всем туннелям, насколько я мог видеть. Нити касались моего лица, хотя ветра не было.

Моя электрическая лампа зашипела и погасла. Меня это не беспокоит: я вижу в темноте, как кошка. Только чётче. Сгущающаяся паутина скрывала покатые стены и уходила в мутную воду. Прямо передо мной под слоем нечистот что-то зашевелилось. Пока я смотрел, из воды высунулось гибкое щупальце, лениво покачиваясь взад-вперёд в зловонном воздухе, ища меня.

Я рванулся вперёд, а челюсти сомкнулись за спиной, и я едва успел ухватиться за узкий выступ, на котором сидел. Позади меня каменная стена расплылась, и из неё показались уродливые почерневшие губы и вострые зубы. Пока я наблюдал за этим, губы скривились в гримасе, в которой были и улыбка, и оскал, и злобная усмешка, а потом она снова стала просто стеной. Что-то стукнуло меня по плечу, и я бросился к стене, но щупальце всё равно зацепило меня. Должно быть, я старею. Оно было толстым и вялым, без особой мускулатуры (вот почему они предпочитают детские души: те не могут сопротивляться), и я отделался лишь несколькими синяками. Я снова открыл свой разум, чтобы Ведьма почувствовала мою силу, и клыки и когти вонзились в меня, как нож в масло. Я закричал и вернулся в своё тело. Боль пронзила меня, кровь пропитала спину и плечи.

Где-то здесь, внизу, был Волк.

Я слышал рассказы о демонах, так сильно пострадавших от охотников за душами, что они охотились за добычей вместе, но до сих пор не верил, что такое возможно. Свирепый холод пронзил меня, когда я вытащил из ножен свой серебряный кинжал. Если все Демоны объединятся, нас ждут интересные времена…

(Старое китайское проклятие: “Да будешь ты жить в интересные времена”).

Я собрался с силами и успел подсечь щупальце. Оно судорожно дёрнулось, когда плоть разошлась под моим лезвием, а затем со слабым хлюпающим звуком ушло под воду. А потом из воды выплыло что-то мерзкое, большое и волосатое, с белыми блестящими клыками и когтистыми лапами.

(Видите, почему Волк для меня, а Крыса для Страшилы?) Я заорал и бросился на него, мой нож искал его горло, и мы заскользили по узкому выступу. Я всадил ему в горло полфута серебра и локтем столкнул брыкающийся труп обратно в воду.

Я уселся поудобнее и стал ждать. Дело шло к развязке.

Конечно, в реальности этого не было. Волки не имеют реального физического воплощения на Земле, так же как и Ведьмы или Драконы; я уничтожил лишь образ, который материализовался рядом со мной. Я причинил ему боль, но он не умер. Ещё нет. Я полез в свой рюкзак и вытащил баночку с волчьим аконитом.

(Это одна часть одноимённой травы, одна часть святой воды, одна часть человеческой крови).

Я намазал руки и кинжал густой жидкостью и терпеливо ждал следующей материализации, отмахиваясь от щупалец, которые выползали из воды и тянулись ко мне. Ведьма теряла терпение.

В жиже образовался пузырь, который раздулся примерно до семи футов в ширину, и я увидел, как внутри него забилось что-то толстое и тёмное. Не дожидаясь, пока пузырь лопнет, я перемахнул через него, пробил кинжалом. Я сражался с чем-то тёмным и склизким. Его глаза, клыки и когти смотрели в мою сторону. Но оно завизжало, почувствовав волчий аконит на моих руках и клинке.

Я колол и кромсал, чувствуя, как он корчится подо мной от боли и страха. Мне и самому было очень больно, но я сосредоточился на том, чтобы резать глубже, пока оно вдруг не забилось в конвульсиях и не сбросило меня обратно в зловонную воду. Пошатываясь, я вернулся к выступу и вытащил себя из того, что теперь представляло собой кровавый суп высотой по пояс. Я сжался в клубок, всхлипывая не только от боли, но и от страха. Я не знал, выдержу ли ещё один удар — материализацию. Наконец, я успокоился и посмотрел на воду. Пузырь и существо внутри исчезли, и я понял, что Волк бежал, поджав хвост. Но он скоро вернётся. Я должен искромсать Ведьму и вернуть потерянную душу, прежде чем Волк вернётся, иначе для нас обоих всё будет кончено.

Я пристально посмотрел на большеголовый эмбрион в стеклянном контейнере. Мать была слишком стара, чтобы благополучно выносить ребёнка, и доктор вынужден был сделать аборт: выбора не было. В результате душа под угрозой захвата. Вызываем Охотника за душами.

Меня до сих пор бросает в дрожь при мысли о всех этих младенцах, так и не родившихся в прежние времена, абортированных ради удобства. Неудивительно, что демоны снова растолстели, как во времена кровавых жертвоприношений.

Я хмуро посмотрел на эмбрион, а затем на часы. Время поджимало. Я должен был поймать эту Ведьму и упокоить её. Но если Волк всё ещё рядом, открыть свой разум означало бы умереть. Возможно, погибнет и моя душа. Мысли бешено метались, пока я повторно смазывал клинок волчьим аконитом, и тут мне в голову пришла идея. Если это сработает, ни Ведьмы, ни Волка больше не будет; если нет, от меня не останется ничего, что можно было бы похоронить. Я невольно вздрогнул.

Я — Охотник за душами. Это то, чем я занимаюсь.

Я собрал оставшиеся силы и послал свой разум ввысь. Ведьма взвыла, и длинные когти потянулись ко мне. Я лежал неподвижно, сознание затуманилось, а Ведьма снова и снова впивалась в меня, и боль прогрызала мои барьеры. И вот перед Волком, терзаемым жаждой убийства и безумным голодом, возникли образы крови и страха, и Волк не выдержал, набросился на Ведьму. Ведьма закричала и набросилась на него со страшной яростью, но Волк не сдавался, терзая её, голод гнал его даже против своего союзника.

Я угадал правильно: беспомощная добыча — единственное, чего не ожидал ни один из демонов, и, столкнувшись с душой, которую можно забрать, ими овладел бесконечный голод. Я закрыл свой разум от кружащегося калейдоскопа инородной дикости и переждал бурю. Когда всё закончилось, осталась только Ведьма. Пробив мой ментальный барьер, как тряпку, она захохотала, и я своей душой ощутил первые смертоносные дуновения стужи. Я закричал, жажда крови бушевала во мне, когда я бросил своё альтернативное “я” к горлу Ведьмы.

Мой ментальный образ — не человек; он большой и чешуйчатый, с клыками, когтями и яростью берсеркера. Это мой образ бойца, и я с криком и остервенением бросился на Ведьму, которая в ужасе что-то бормотала и полосовала когтями, а потом исчезла. Может, умерла, а может, и нет. Проклятье, я даже не знаю, живое ли оно вообще. Но оно ушло, а душа осталась.

Не спрашивайте меня, как это выглядит или откуда я знаю, что это душа. Если вы не охотник за душами, вы никогда этого не узнаете и не поймёте. Я осторожно прикоснулся к ней на мгновение, а затем мы оба вернулись в свои тела — я на этот треклятый каменный выступ, он под свой стеклянный колпак.

Я телепортировал его обратно на базу, где его подключат к искусственной матке, пока он не будет готов появиться на свет, а затем устало прислонился спиной к грубой каменной кладке стены. Ни паутины, ни ошмётков на кровавых водах, ни кошмарных созданий, снующих под водой, или в тенях, или в стенах. Хотя воняло почти так же. Я скользнул в воду и медленно вернулся на пустую улицу наверху. И позвольте мне сказать вам, что это невзрачное старое солнце, висевшее на небе, показалось мне чертовски красивым.

…

Этот рассказ был опубликован в semi-prozine — Fantasy Macabre, после того как его много раз отвергали. Вероятно, здесь есть много спорных моментов, но я вижу, что здесь начинает проявляться мой авторский голос.

–

Лунный свет скользит по мраморным стенам, далёкий смех доносится из ярко освещённых таверн, маяками сияют минареты. Одинокий фонтан лениво журчит в предвечерней жаре. Тени заполняют переулки. Над головой бесшумно кружатся чёрные вороны, пьяный смех переходит в истошные крики, которые эхом отдаются в жуткой ночной тишине, нарушаемой лишь мягкими шагами тёмных фигур, покидающих залитые кровью улицы. Потому что именно так танцуют ночные упыри Рейвенсбрука.

1.

Корабль “Реванш” стоял на якоре у Рейвенсбрука, который некоторые называли Порт-Блад. Полная луна тяжело висела в ночи, и прохладный бриз шелестел в спущенных парусах. Варлес расхаживал по своей каюте, как горный лев в клетке, опустив голову и ссутулившись. Нерешительный стук в дверь прервал его размышления, и он сердито посмотрел на своего первого помощника, Джаррил, прежде чем вопросительно приподнять бровь. Она отрывисто кивнула, и Варлес выругался про себя, прежде чем последовать за ней на палубу. Он смотрел поверх снастей на покрытые тенями джунгли, скрывавшие Порт-Блад, и холодный ночной воздух освежал его щёки. Непроницаемая тьма отразила его взгляд, как вражеский щит отражает стрелу. И всё же за этой пеленой мрака скрывалось сокровище, которое преследовало его в снах ночь за ночью. Варлес долго размышлял в тишине, прежде чем нежный голос прервал его размышления.

— Капитан…

— Да?

Он обернулся и увидел за своим плечом Джаррил, лунный свет играл в её длинных светлых волосах, небрежно стянутых наспех завязанной банданой.

— Капитан, вы не можете доверять Шейду.

Варлес коротко кивнул в ответ и снова повернулся к загадочным джунглям. Через мгновение она покинула его. Варлес слегка улыбнулся.

На мгновение поднялся ветер, и силуэт птицы вырисовался на фоне луны, а затем исчез. Мерный шум ночного океана успокаивал и почти заглушал приближающиеся шаги, которые остановились прямо у него за спиной. Варлес не обернулся.

— Прохладная ночь, Капитан. Негромкий голос мужчины звучал спокойно и уверенно.

— Да.

— Как вы думаете, когда я вам понадоблюсь?

— Через несколько часов. Варлес кивнул на небо. — До рассвета ещё далеко. — Вам никогда не нравилось колдовать ночью, верно?

— Для меня и дневные чары достаточно опасны. Упыри Рейвенсбрука спят крепко, и только глупец нарушит их покой без нужды.

На мгновение раздался тихий смех, но когда Варлес обернулся, там никого не было. Он зарычал и опустил правую руку на ятаган, висевший у него на боку, и напрягся, когда из тени на корме появилась стройная фигура. Он невольно улыбнулся и расслабился, когда его первый помощник вышел на свет.

— Какие будут приказания, Капитан?

Варлес кивнул. — С первыми лучами солнца мы высадим десант на берег. Перед отплытием выставьте двойной караул. Я доверяю водам Порт-Блада не больше, чем городу, который, как я знаю, проклят.

— Есть, сэр.

Она скрылась в темноте, а Варлес уставился на залитую лунным светом воду, тяжело опираясь на массивный мостик, целиком снятый со старого фальконианского корабля, прежде чем он отправил его на дно. Вырезанный из древесины дерева, которое исчезло из дикой природы столетия назад, он был украшен золотыми завитками и драгоценными камнями из дюжины стран. С едва слышным скрипом он принял вес Варлеса, который с нетерпением вглядывался в почти непроницаемые тени джунглей, давая глазам привыкнуть к ночи. Кое-где, между деревьями, лунный свет падал на редкие участки мраморной стены — печальные остатки того, что когда-то было пиратской базой Рейвенсбрук. В те дни многие величавые корабли отплывали из её доков, нагруженные специями, копрой, мускусом и фруктами, оставив в качестве платы добычу с дюжины кораблей и из дюжины стран. А потом пришло проклятие Лорда Рейвенсбрука: однажды ночью, когда пиратские банды пировали, появилась компания упырей, за которыми тянулся кровавый след, и лишь несколько обезумевших душ смогли рассказать об их появлении. С того дня Братство выбирало другие порты для возлияний и разврата, другие острова, чтобы прятать добычу.

Одинокие и заброшенные, мраморные стены Рейвенсбрука пали под натиском постоянно разрастающихся джунглей. Насекомые ползают там, где когда-то возлежали люди, а вместо человеческой болтовни раздаются птичьи крики. Само название Рейвенсбрук было вычеркнуто из морских карт и заменено именем, которое заслужила эта кровавая ночь: Порт Блад…

Впервые Варлес услышал это название и легенду о нём от захмелевшего штурмана в Раддоране, а затем из окровавленных уст умирающего в Мелигарре. И всегда ходили слухи на разных языках о потерянных несметных сокровищах Порт-Блада, о богатствах, которые многие отважные капитаны собрали на своих путях… крови и разрушений, о сокровищах, оставленных в джунглях в ту ночь, когда по сверкающим мраморным улицам Порт-Блада шествовали упыри.

Сначала Варлес не мог поверить, а потом и не захотел. У Братства было немного правил, но они строго соблюдались, часто с помощью меча или виселицы. После того как многие пытались и потерпели неудачу, и никто не вернулся, чтобы рассказать о причинах этого, на Совете было решено, что Порт-Блад должен быть навсегда забыт, независимо от того, есть в нём сокровища или нет. Но мечты Варлеса были взбудоражены, и он знал, что правила уже нарушались теми, у кого хватало смелости идти против ветра. Он набирал свою команду медленно, одного за другим, и ждал. Ждал человека, который мог бы дать ему шанс добиться успеха там, где многие потерпели неудачу.

Он нашёл человека по имени Шейд, ожидающего казни в тюрьме в Мхуле. Они заключили сделку: Шейд будет служить у Варлеса в обмен на свою свободу. Осуждённый был не в том положении, чтобы отказать, и через несколько дней, после трёх убийств, “Реванш” поспешно отчалил с полной командой и попутным ветром.

Варлес бросил последний взгляд на сумрачные джунгли, которые подступали почти к самому подножию омываемого приливом берега, и что-то проворчав удалился в свою каюту, чтобы немного отдохнуть до рассвета.

2.

Когда солнце озарило небо кроваво-красным, баркас уже спускали на воду. Скрип верёвки, дерева и блока громким эхом разносился в тихом утреннем воздухе, смешиваясь с приглушенными ругательствами и песней работающей команды.

Варлес сидел на носу баркаса и терпеливо ждал, пока все они усядутся. Его пальцы лениво поигрывали крошечным кинжалом длиной не более пяти дюймов, отлитым из чистого серебра.

— Не понимаю, что вы нашли в этой игрушке.

— Доброе утро, Джаррил. Варлес дружелюбно кивнул своему первому помощнику. — По-своему, он сослужил мне хорошую службу и, без сомнения, сослужит ещё не раз. Это не обычный нож.

Сунув кинжал в рукав своей рубахи, Варлес поднял голову. Джаррил стояла перед ним, улыбаясь, в утренних лучах золото её волос отливало красным. Она опустилась рядом с ним, когда он освободил место, и кивнула в сторону неприветливого берега по курсу.

— Вы давно ждали этого момента, не так ли? За все годы, что я служу с вами, после всех разграбленных нами портов, Порт-Блад всё ещё очаровывает вас так, как никогда не очаровывал меня. Вы хотя бы знаете, почему?

Варлес усмехнулся. — Возможно. Я узнаю, когда этот день закончится, стоили ли мои мечты всего этого. Но если хоть половина рассказов правдива…

— Если бы хотя бы половина историй, рассказанных в тавернах, была правдой, мы с вами были бы десятикратно богаче. Баркас накренился, когда верёвки ослабли, а вёсла погрузились в воду. Джаррил бросила взгляд на корму, где на фоне восходящего солнца силуэтом высилась тощая фигура. — Зачем, во имя Маннанона, вы взяли его с собой?

— Шейд? Он будет полезен.

Джаррил подождала мгновение, прежде чем поняла, что услышала всё, что Варлес собирался ей сказать. Она фыркнула и отвернулась, чтобы посмотреть, как приближается берег: вёсла напряжённо скрипели, и с каждым взмахом берег становился всё ближе. Море было спокойным, и баркас плавно скользил по воде, пока не причалил за последним рифом, и команда, шлёпая по мелководью, вытащила его на берег. Джаррил спрыгнула на грязный песок, не обращая внимания на протянутую руку Варлеса, и посмотрела в сторону джунглей за узкой полоской пляжа. Было неестественно тихо: не было слышно ни криков зверей, преследующих свою добычу, ни криков преследуемых, ни пения птиц, воздух звенел от напряжения. Варлес стоял рядом с ней, прищурившись, глядя на искривлённые, уродливые деревья, преграждавшие им путь. Джаррил покачала головой.

— Неужели нам придётся прорубать себе путь через это? Потребуется несколько часов, чтобы добраться до самого города. Почему бы нам не приплыть прямо в порт?

— Вы очень храбры, раз решили разбудить упырей Рейвенсбрука.

Джаррил отпрыгнула на шаг назад, когда рядом с ней раздался тихий голос. Её рука опустилась на эфес меча, губы на мгновение растянулись в оскале, а когда она заговорила, её голос был тихим, спокойным и очень опасным.

— Ещё раз подкрадётесь ко мне сзади, Шейд, и я прирежу вас на месте.

Шейд немного помолчал, оценивая её стройную мускулатуру и боевую стойку, прежде чем дружелюбно кивнуть. — Я понял вас, Леди. Я запомню.

Джаррил резко кивнула и повернулась к Варлесу за инструкциями. Он жестом указал на команду, терпеливо сидевшую у вытащенного на берег баркаса.

— Возьмите половину мужчин и своих женщин и проведите разведку дальше по пляжу; недалеко отсюда должна быть тропа. Джаррил кивнула, но Варлес остановил её, подняв руку. — Будьте начеку: на этом проклятом острове не стоит доверять даже собственной тени.

Джаррил усмехнулась, бросила последний взгляд на Шейда и повела свою команду дальше по пляжу. Варлес повернулся к Шейду, который изучал джунгли. — Вы чувствуете здесь какую-нибудь опасность?

Шейд покачал головой. — От Порт-Блада вам не следует ожидать ничего другого, Капитан. Но я могу сказать, что не чувствую непосредственной угрозы, если это вам поможет.

Варлес пристально посмотрел в насмешливые серые глаза Шейда, так противоречившие его учтивому обращению, а затем медленно оглядел его с ног до головы. Одетый в тунику из серой шерсти, дополненную жилетом с бронзовыми кольцами и толстым белым шарфом на шее, он выглядел неряшливо на фоне сверкающих шелков и плаща цвета крови Капитана. Но выгоревшие на солнце волосы и серые глаза придавали Шейду достоинство и уверенность, которые намного превосходили его простую одежду.

О Шейде, человеке, который ходит в тени, ходит много легенд. Говорили, что его отец был богом или, возможно, демоном. А может быть, даже одним из представителей Старших рас, которые исчезли с появлением человека. Детали менялись в зависимости от того, где вы слышали эту историю. Они все шептали одну истину: Тень владеет магией, о которой другие не знали и не хотели бы знать. Конечно, его силы были куда больше, чем у Варлеса, который знал лишь простые морские заклинания, знакомые любому моряку: искусство призыва ветра и ясной погоды. Наблюдая за жизнью колдуна, он кое-что для себя понял. Варлес предпочитал оставаться капитаном и заниматься своими делами — кораблём и мечом, а заклинания пусть накладывают те, кто к этому предрасположен.

Он мимолётно задался вопросом, что Шейд думает о нём и его жизни, и пожал плечами. Ему было всё равно. Вдалеке раздался крик, и он поднял в ответ руку, обтянутую шёлком с оборками.

Джаррил стояла на берегу, на некотором удалении, и указывала в сторону джунглей. Пока Варлес наблюдал за ней, словно из воздуха, появился один из членов экипажа, за ним быстро последовал ещё один. Шейд приподнял бровь, а Варлес спрятал усмешку. Джаррил умеет выслеживать лучше, чем кто-либо из его знакомых, хотя, конечно, ему не стоит говорить ей об этом. Он направился вверх по пляжу, а Шейд и остальные следовали за ним по пятам.

Тропа, которую нашла Джаррил, была давно заброшена и заросла, но это, несомненно, была тропа. Размахивая мечами и мачете, они медленно прорубали себе путь сквозь свисающие лианы и толстые ветви, увитые виноградной лозой. Варлес и Джаррил пробивались бок о бок, пот капал с их натруженных рук на пыльную землю. Казалось, что сами джунгли — их враг, стремящийся не допустить их к цели. Чтобы не надышаться пылью, они сомкнули губы и так медленно шли вперёд. Шейд неторопливо шагал позади группы, не делая попыток помочь.

— В чём дело? — прорычала Джаррил во время одной из их нечастых остановок. — Работа слишком тяжела для твоих изящных ручек?

Шейд покачал головой. — Мои таланты лежат в других областях.

Джаррил грубо рассмеялась. — Да, я не сомневаюсь, что ты станешь прекрасным дополнением к спальне леди, красавчик.

Шейд тактично улыбнулся.

Варлес призвал всех двигаться дальше, и медленный марш продолжился.

3.

— Ух! Вы только посмотрите на это…

Голос Джаррил затих, когда она увидела руины того, что когда-то было процветающим городом. Крепкий моряк, стоявший рядом с ней, стряхнул лиану со своего клинка и проследил за её взглядом. Величественные руины города раскинулись перед ними в лучах утреннего солнца. Высокие стены покрылись трещинами и заросли лианами, а ржавые железные ворота лежали среди высокой травы, покрытые лишайником. Каменная кладка высоких сторожевых башен была повреждена тропическими ливнями, а улицы заросли разнообразными сорняками и превратились в тропинки.

— Когда-то это был прекрасный город, — выдохнула Джаррил, завороженно глядя на такое количество мрамора.

— Да. Не забывайте, почему он пал. Голос Брана был тихим, и он нервно указал на небо трёхпалой рукой в шрамах. Джаррил взглянула на стаю воронов, круживших над разрушенным городом, и почувствовала, как у неё волосы встают дыбом.

— Над Рейвенсбруком всё ещё парят птицы, — вздохнул тихий голос у неё за спиной, и она резко повернула меч к Шейду. Она плюнула на землю у себя под ногами, в шаге от его ног. Шейд тактично наморщил лоб.

— Я предупреждала вас, чтобы вы больше не подкрадывались ко мне сзади. Голос Джаррил слегка дрожал от гнева и унижения из-за того, что её дважды застали врасплох. — Я бросаю вам вызов: клинок из ножен!

Шейд усмехнулся и развёл в стороны пустые руки. — У меня нет клинка, да он мне и не нужен.

Изящные пальцы его руки сделали жест, и лианы упали, укрыв Джаррил в кольцах цепкой зелени. Она выругалась и попыталась вырваться, но их масса заставила её опуститься на колени. Лианы неумолимо обвивались вокруг неё, сжимая всё сильнее и сильнее. Зрение затуманилось, меч выскользнул из онемевших пальцев…

— Прекратите! Варлес протиснулся сквозь толпу наблюдателей и осмотрел сцену. — Шейд, отпустите её.

Шейд медленно улыбнулся, серые глаза сузились. — Она бросила мне вызов.

Варлес вытащил из рукава серебряный кинжал и приставил острие к подбородку Шейда. — По условиям нашего договора, повинуйтесь мне. Он слегка надавил, и капля крови скатилась по горлу Шейда, запачкав белый платок на его шее. Серые глаза не дрогнули, но ползучие лианы медленно ослабили хватку, и Джаррил смогла освободиться.

Бран помог ей подняться на ноги и поднять меч. На мгновение она опёрлась на него, а затем бросилась на Шейда, нацелив меч ему в сердце.

Варлес перехватил её и оттолкнул в сторону. Команда тихо зашумела, наблюдая за потасовкой и демонстрацией силы Капитаном, но никто не засмеялся, когда Джаррил быстро вскочила на ноги и встала в боевую стойку, её меч замелькал перед ней, словно язык змеи.

Варлес не угрожал ей, не делал никаких угрожающих движений, его голубые глаза были спокойны и внимательны. Серебряный кинжал снова исчез в его рукаве, но правая рука замерла рядом с ятаганом. Он не питал иллюзий, что чувства Джаррил к нему хоть на мгновение остановят её, если она почувствует, что её честь под угрозой.

Шейд переводил взгляд с одного на другого, отмечая ярость, пылающую на лице Джаррил, и то, как напряглись мышцы её руки на мече, сравнивая это с расслабленной позой Варлеса, его сонными голубыми глазами, контрастирующими с широкими плечами и покрытыми шрамами руками, которые, как у спящего горного льва, скрывали силу.

Это зрелище длилось мгновение, а затем напряжение было разрушено пронзительным криком. Все обернулись, чтобы увидеть, как Бран рухнул на колени и уткнулся лицом в почву. Кровь хлынула из двух ран на его спине; раны были покрыты странной мутно-зелёной слизью.

Джаррил шарахнулась в сторону, Варлес выкрикнул приказы, и команда, разделившись на пары, бросилась в темноту джунглей. Шейд опустился на колени возле тела, а затем достал из туники амулет, над которым что-то забормотал. Держа мечи наготове, Варлес и Гарри встали рядом с ним, спина к спине.

— Мы уладим наши разногласия позже, договорились? Голос Варлеса был по-прежнему спокоен, хотя его глаза неустанно вглядывались в окружающие их джунгли.

— Согласна. Джаррил настороженно смотрела на городские стены, бледно сверкающие на солнце. — Здесь не место для ссор; репутация Порт-Блада, похоже, вполне заслужена.

Шейд убрал амулет и потрогал слизь на спине Брана, а затем тщательно вытер пальцы о рукав мертвеца. Он покачал головой.

— Что убило его? Варлес не отрывал взгляда от джунглей.

Шейд пожал плечами. — Как удар мечом в спину. Меня интересует слизь: она не похожа ни на что, что я видел раньше, но при этом странно знакома. Он поднялся на ноги и снисходительно улыбнулся, глядя на их готовые мечи. — Они вам не понадобятся. Нам ничего не угрожает.

Варлес ещё раз подозрительно огляделся по сторонам и убрал клинок в ножны. Джаррил расслабилась, но упрямо не выпускала меч из руки.

— Могут ли другие… охотиться за сокровищем? — прорычала она.

Варлес нахмурился. — Возможно, но маловероятно; мало кто рискнёт навлечь на себя гнев Братства, даже ради сокровищ Порт-Блада, и если бы кто-то, как и я, готовился к выходу, я бы обязательно об этом узнал. Он опустил взгляд на тело Брана. — Вы уверены, что это рана от меча, Шейд?

Шейд приподнял бровь. — Таково моё мнение, Капитан, но я могу ошибаться.

Джаррил рассмеялась и лениво взмахнула мечом перед собой. Шейд не обратил на это внимания. Они повернули головы, когда воздух пронзил вопль потрясения, за которым эхом последовали крики агонии. Джаррил впилась взглядом в Шейда.

— Вы сказали, никакой опасности? Она шагнула в темноту.

Варлес схватил её за руку. — Если все они не могут с этим справиться, то и мы не сможем им помочь. Ему пришлось кричать, перекрывая вопли. — Если вы пойдёте туда в одиночку, вас наверняка прикончат.

— Тогда что вы предлагаете, Капитан?

Варлес недоверчиво посмотрел на Шейда, а затем жестом указал на раскинувшийся под ними город. — Придётся довериться милосердию Порт-Блада. По крайней мере, там мы сможем сражаться, имея за спиной стены.

Джаррил кивнула и бросилась по заросшей тропинке, ведущей в город. Варлес и Шейд последовали за ней. Последний крик затих, внезапно сменившись булькающим звуком. И первозданная тишина воцарилась в джунглях.

4.

Джаррил ласково провела мозолистой рукой по гладкой мраморной стене. В холодных землях её народа мрамор был такой редкостью, что ценился вдвое дороже золота, и хотя за время своих пиратских скитаний она повидала немало чудес, она не могла скрыть своего восхищения целым городом, высеченным из камня с бледными прожилками.

— Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? — спросила она Варлеса, когда он вышел из очередного заброшенного дома, на этот раз с кубком вина в руке. Он покачал головой и протянул ей кубок. Она с благодарностью приняла его и некоторое время изучала вытравленные кислотой завитки на кубке, прежде чем глотнуть тягучего вина. — Где вы это нашли?

— Там. В подвале на столе стояла пустая бутылка, а рядом с ней ещё одна, всё ещё запечатанная.

— То есть это вино здесь с тех пор, как пал город? Сколько же ему лет?

Варлес пожал плечами. — Должно быть, хороший винтаж.

— Любое вино, от которого не тошнит, — хороший винтаж после стольких месяцев в море. Она осушила кубок и бросила его Варлесу. Он поймал его и небрежно швырнул обратно в распахнутую дверь дома. Шейд вышел из тени переулка и направился к ним.

— Вы что-нибудь нашли?

— Нет, Капитан. Странно: кубки и тарелки расставлены как будто для трапезы, но оставлены нетронутыми. Следы многочисленных ожесточённых схваток, но… Он покачал головой. — Где же тела? Рассказывают о большой резне среди ничего не подозревавших пирующих, но не осталось даже пятнышка крови, свидетельствующего об их гибели. Он нахмурился и, сунув руку в кожаный мешочек на поясе, достал пригоршню голубой меловой пыли, что-то пробормотал над ней, а затем подбросил в неподвижный воздух. Перед изумлёнными взглядами Варлеса и Джаррил пыль бешено закружилась в воздухе перед ними, словно поднятая невидимой рукой, прежде чем медленно опуститься на землю.

— Интересно. Шейд втоптал ботинком меловую пыль в землю.

— Что это значит?

— Будь я проклят, если знаю, Капитан. Но я укажу вам на другую загадку: где птицы, которые кружили над городом? Вороны Рейвенсбрука?

Они уставились в небо. Там не было ни птиц, ни даже насекомых. Несмотря на жаркое утреннее солнце, Варлес почувствовал озноб. — Возможно, они полетели сообщить своему хозяину, что мы здесь.

Шейд сардонически усмехнулся. — Да. Возможно.

Джаррил нахмурилась. — Разве нет ответа получше, красавчик?

Шейд обратил на неё тревожный взгляд своих серых глаз. — Есть. Какая бы магия ни призвала упырей в Рейвенсбрук, она всё ещё действует здесь, и я намерен покинуть это место до наступлении ночи.

Он огляделся по сторонам, а затем быстро зашагал по улице. Варлес и Гарри переглянулись, пожали плечами и последовали за ним с мечами в руках. Шейд провёл их через лабиринт узких переулков, время от времени останавливаясь, чтобы подбросить в воздух меловую пыль и тщательно втереть её в землю, а затем продолжить путь. Наконец он остановился перед старинным зданием, стены которого возвышались над самой высокой точкой города, а окна-щели находились на высоте двадцати футов над их головами, а крыша — ещё выше. Огромная деревянная дверь была заперта стальными полосами, концы которых были утоплены в мраморную стену. Варлес жадно вглядывался в тёмное дерево и слегка поглаживал его кончиками пальцев.

— Точно так, как мне описывали много лет назад в Мелигарре. Хранилище Старого Братства, в те времена, когда женщины ещё не были допущены к Хартии. Здесь лежит добыча мастеров-пиратов! Добыча из сотни портов и стран, которых больше нет ни на одной карте. Золото и драгоценности, специи и зелья — достаточно богатств, чтобы обогатить нас так, как мы и не мечтали.

— Возможно. Но мои мечты — это не золотая лихорадка. Судя по тону её голоса, Джаррил явно не была впечатлена.

Варлес усмехнулся и покачал головой. — Я знаю, вам нравится думать, что Братство было ничем, пока женщины не вышли в море, но скоро мы убедимся, что… — Шейд, ваш выход.

— Я благодарю вас, Капитан. Если вы позволите…

Варлес отступил назад. Солнце стояло высоко в небе и нещадно палило. Пока Шейд изучал толстые стальные полосы и окружающий мрамор, Варлес вытер лицо шёлковым платком и медленно отхлебнул воды из фляги. Он протянул её Джаррил, которая кивнула в знак благодарности, а затем с жадностью приникла к тёплой воде. Воздух был сухим и неподвижным, а тишина — гнетущей. Ни одно насекомое не ползло по пыльной улице, заросшей виноградными лозами и деревьями, и по-прежнему ни одна птица не пролетала. Варлес бросил мимолетный взгляд на джунгли за городскими стенами и пообещал себе отомстить за команду. Что бы там ни произошло…

Джаррил с неохотой опустила флягу и осторожно провела тыльной стороной ладони по сухим и потрескавшимся губам. Ладони были горячими и липкими, и в них ощущалась тяжесть меча. Она взглянула на Варлеса, который смотрел на джунгли тёмными задумчивыми глазами. На мгновение в ней шевельнулось что-то похожее на сострадание, когда она подумала о разочаровании, которое принесёт взлом сокровищницы. Но пока сам Варлес не убедится, что это всего лишь очередная сказка, придуманная тёмной ночью после обильной попойки, его мечты по-прежнему будут связаны этим. Джаррил переключила внимание на Шейда, который раскачивал костяной амулет на цепочке перед запертой деревянной дверью. Она скривила сухие губы.

Магия; она бы сплюнула, если бы рот был достаточно влажным. Она предпочитала бой лицом к лицу — клинок против клинка, когда противник находится перед тобой. Сделав последний глоток воды, она передала кожаную флягу обратно Варлесу.

Шейд отложил свой амулет и вскинул руки в позе призыва.

— Внемлите мне, Тени света, который есть тьма, и тьмы, которая есть свет! Услышьте меня, демоны теней, ибо я — Тень, для которого каждая Тень — дорога тени! Слушайте меня, Повешенного, Ходящего в Тенях!

Его голос обрёл силу и теперь звучал в неподвижном воздухе, а Варлес и Джаррил с открытыми ртами наблюдали за человеком, о котором, как им казалось, они что-то знали. Его лицо было скрыто тенью, хотя на нём не было капюшона, и на их глазах он сорвал платок с шеи, обнажив грубый шрам, опоясывающий горло, — след от петли палача.

Джаррил почувствовала, как волосы встали дыбом, а щёки внезапно похолодели. Это был человек, которому она бросила вызов… Она крепко сжала меч. Они с Варлесом наблюдали, как Шейд медленно шагнул вперёд, в тень двери, и исчез.

Варлес кивнул. Шейд: человек, который входит в запертые комнаты, но не через двери; тот, кто ходит меж светом и тьмой, жизнью и смертью; мастер воровства в Известных Королевствах.

Шейд внезапно вышел к ним из тени двери, и Джаррил испуганно выругалась.

— Что? У Варлеса от предвкушения пересохло во рту. Шейд усмехнулся.

— Сокровищ больше, чем во всех наших мечтах…

Джаррил обняла Варлеса, запрокинула голову и завыла — с поистине варварским ликованием, радуясь, что его мечта не оказалась иллюзорной. Её собственные мечты теперь будоражили её. Варлес засмеялся, почувствовав силу её объятий, и его торжествующий смех эхом отразился от стен. Он похлопал Шейда по плечу, а затем крутанул Джаррил на месте и подбросил её в воздух, легко поймав, когда она вскрикнула — закричала в притворном гневе.

Их веселье нарушило тишину, но Шейд к ним не присоединился. Наконец, они, пошатываясь, остановились, вытирая выступившие от смеха слёзы и держась за ноющие ребра. Шейд изучал дверь.

— Что теперь? — Выдохнул Варлес, пытаясь успокоиться. — У вас есть какие-нибудь заклинания, чтобы деформировать эти стальные ленты и провести нас внутрь?

Шейд покачал головой. — Нет, Капитан, но у меня есть кое-что ещё, что может помочь. Он протянул руку, чтобы показать им небольшой стеклянный шар, наполненный янтарной жидкостью. Он осторожно поднял его и бросил в стальную ленту на двери. Шар разлетелся вдребезги, и янтарная жидкость с шипением растеклась по тускло поблёскивающему металлу. Варлес кивнул.

— Кислота. Сколько у вас есть?

Шейд достал ещё несколько стеклянных шариков, на каждую полосу по шарику. Металл запузырился, как вода, и в воздух поднялся пар. Шейд осторожно вытер полосы тряпкой, которую затем быстро выбросил.

— А теперь, Капитан, мы должны напрячь все свои мускулы и попотеть; одну за другой металлические полосы нужно отогнуть назад и вырвать из креплений. Это будет долгая работа.

Варлес пожал плечами. — Чем раньше мы начнём, тем быстрее закончим. Я проделал этот путь не для того, чтобы мне мешали стальные полосы на деревянной двери.

Они трудились, освобождая стальные полосы от креплений, используя свои мечи как ломы и силу Варлеса, — чтобы загнуть их на себя. Шейд неустанно трудился рядом с ними, его стройная фигура блестела от пота. Когда последняя полоса нехотя брякнулась на землю, солнце уже клонилось к закату.

Джаррил сидела на корточках, опустив голову, дыхание хрипло вырывалось из пересохшего горла. Пот стекал с неё ручьями, а спина нестерпимо болела. Как ни привыкла она к тяжёлой работе, свойственной всем, кто ходит по морям, это измотало её до предела.

Варлес опустил тяжёлую руку ей на плечо, и она подняла голову, слабо улыбнувшись. Раздетый до пояса, он стоял и улыбался ей, дыша не менее тяжело.

— Что ж, мы сделали это, — медленно произнёс он, словно с трудом убеждая самого себя. Его глаза смотрели куда-то мимо неё, мечтая о том, что скрывается за дверью сокровищницы.

— Да, Капитан, — улыбнулась в ответ Джаррил. — Мы сделали это.

Она поднялась на ноги и встала рядом с ним, пока он смотрел на беззащитную деревянную дверь. Она верила в его мечту. Она взглянула на Шейда, который снова натягивал тунику и поправлял жилет с бронзовыми кольцами, чтобы он удобно сидел. Джаррил нахмурилась: было дьявольски жарко, и всё же он заставил себя надеть его. Возможно, он знает что-то, чего не знают они? Она пожала плечами и положила руку на эфес меча. Шейд толкнул дверь и кивнул Варлесу.

— Она не заперта, думаю, её просто перекосило от жары. Один хороший удар плечом…

Он ловко отскочил в сторону, когда Варлес навалился на дверь всем своим весом. Она застонала и подалась на добрых шесть дюймов. Он снова ударил по ней, и дверь неохотно отодвинулась ещё на фут. Ещё один удар, и Варлес протиснулся в щель всем своим телом, в процессе делая проход ещё шире. Джаррил проскользнула следом за ним. Шейд окинул взглядом пустынную улицу и вошел следом за ними.

5.

У Варлеса перехватило дыхание. В скудном свете, падавшем из дверного проёма, тускло поблескивали груды драгоценных камней. Слева от него поблескивала стена из сложенных в стопку золотых слитков, справа — из серебра. И повсюду драгоценности: необработанные и вычурные, в золотых и серебряных оправах. Нити жемчуга, ожерелья из огранённых и отполированных камней. Кольца, браслеты, короны и амулеты — добыча целой эпохи!

Джаррил опустилась на колени и, дотянувшись до ближайшей кучи, взяла в руки горсть пламенеющих камней. Она повернула сияющее лицо к Варлесу.

Он усмехнулся. — Что ты теперь думаешь о моих мечтах?

Джаррил засмеялась и погрузила руки в сверкающую груду перед собой. Она подняла одну горку бриллиантового сияния, а затем отбросила её в сторону, чтобы набрать пригоршню золотых монет и подбросить их в воздух, а затем ещё одну и ещё.

— Это золотой дождь! Её смех раскатился по тускло освещённой комнате.

Варлес улыбнулся, но не сделал ни малейшего движения, чтобы рассмотреть что-либо из сваленных вокруг него сокровищ. Шейд подошёл к нему.

— Прекрасно, Капитан, но как мы доставим это на корабль? Ваша команда погибла, а их убийцы всё ещё поджидают нас… Он покачал головой.

Варлес нахмурился, затем кивнул на большой деревянный сундук, наполовину заполненный золотыми монетами.

— Мы наполним его отборными драгоценностями; мы сможем его донести. Меня больше волнует, что мы будем использовать в качестве оружия; мечи не были созданы для использования в качестве рычагов. Он извлёк свой ятаган; даже в скудном свете он представлял собой жалкое зрелище и казался скорее клинком мясника, чем оружием бойца. Шейд усмехнулся.

— Выбирайте, Капитан.

Варлес проследил за размашистым жестом Шейда и ухмыльнулся, глядя на груду инкрустированных драгоценными камнями мечей и кинжалов, лежавших в углу. Он отбросил свой побитый и зазубренный клинок и, порывшись в куче, отыскал длинный изогнутый ятаган, который бросил Джаррил. Она на мгновение перестала наматывать на шею нити с полудрагоценными камнями, чтобы ловко подхватить его в воздухе и проверить баланс. Быстро кивнув в знак одобрения, она вложила его в ножны вместо своего выброшенного клинка. Варлес отказался от короткого меча с усыпанной алмазами рукоятью в пользу широкого обоюдоострого меча, не украшенного ничем, кроме одного отполированного изумруда в перекрестье. Он поднял клинок, восхитился великолепным балансом, а затем взглянул на Шейда, который не сделал ни малейшего движения, чтобы осмотреть сокровища или оружие.

— Не хотите ли вы взять что-нибудь для себя?

— Нет, спасибо, Капитан. Я не ношу оружия, оно мне не нужно.

Варлес пожал плечами и начал складывать золото и драгоценности в массивный дубовый сундук, выгребая при этом менее ценные монеты. Джаррил помогала ему, и вскоре сундук был полон. Варлес надел на руки несколько золотых и серебряных браслетов, насколько это было возможно, и в последний раз огляделся.

— Лучше оставить всё как есть. Ещё немного — и мы будем слишком нагружены, чтобы сражаться. Он взглянул на Джаррил и вынужден был скрыть улыбку. Её руки были усыпаны браслетами, а на пальцах поблескивали драгоценные кольца.

— Как вы собираетесь управляться с мечом, когда у вас на руках столько всякого барахла?

Она сердито посмотрела на него и неохотно сняла несколько колец. Варлес покачал головой и приподнял сундук. Джаррил взялась за другой конец, когда стало ясно, что Шейд не намерен этого делать.

— Готова?

Джаррил кивнула, и дюжина ожерелий зазвенела в такт. Они поднялись. Пошатываясь, они медленно вышли на улицу и с удивлением увидели, что солнце уже опускается в море. Шейд нахмурился.

— Нам лучше поторопиться. Использовать магию в этом проклятом городе и днём достаточно рискованно; у меня нет ни малейшего желания пробовать теневую магию ночью, в таком месте, как это.

— Но мы не можем вернуться к кораблю по тропе в джунглях, — запротестовала Джаррил, перенося вес сундука на бедро. — Эти ублюдки могут всё ещё поджидать нас.

— Да, могут. Вам известен другой путь из города?

Джаррил нахмурилась и покачала головой.

— Тогда у нас нет выбора, — категорично заявил Шейд. — Либо так, либо прокладывать новый путь, а у нас нет времени.

— Мы пойдём по тропинке, — решил Варлес. Он подал знак Джаррил, и они снова подняли сундук, после чего Шейд шагнул на улицу перед ними. Джаррил прорычала проклятие, и они медленно двинулись за ним. Далеко над городом в тишине парил одинокий ворон.

6.

В джунглях они продвигались медленно. Шейду приходилось использовать меч Варлеса, чтобы расчищать тропу, хотя они пробили её совсем недавно. Хотя чудесно острая кромка меча облегчала работу, вскоре ему это надоело, и во время одной из частых остановок на отдых он пробормотал заклинание, заставившее ползучие растения и лианы отползать в сторону при их приближении.

Варлес и Джаррил обменялись взглядами, но ничего не сказали. Пошатываясь они зашагали дальше. Несмотря на все их усилия, направленные на то, чтобы поскорее добраться до берега, прежде чем они достигли его, наступила ночь. До прилива было ещё далеко, и баркас все ещё стоял на месте. Варлес тщательно осмотрел его, прежде чем помочь сдвинуть его к воде. Мурашки пробегали у него по спине каждый раз, когда он поворачивался спиной к сумрачным джунглям, он знал, что не успокоится, пока “Реванш” не отойдёт от Порт-Блада с трюмом, полным сокровищ, и парусами, наполненными ветром.

Баркас медленно двигался к кораблю, Варлес и Джаррил сидели на вёслах. Полная луна наполовину скрылась за тучами, и “Реванш” был не более чем пятном темноты на фоне горизонта.

Варлес резко прекратил грести и подал сигнал Джаррил, чтобы она опустила весло. Он изучал силуэт корабля. Где были ночные фонари и наблюдатели? Он жестом велел остальным наклониться поближе; никто не мог сказать, насколько далеко могли разноситься голоса в ночной тишине.

— На корабле слишком тихо, что-то не так.

— Вы думаете, что на команду могли напасть и здесь?

— Это возможно, Джаррил. Если за сокровищами пришла другая банда, они не захотят, чтобы по их следу шли конкуренты.

— Возможно, они устали ждать и сами сошли на берег?

— Только не моя команда, Шейд.

Варлес и Джаррил обмотали уключины тряпьём и проплыли оставшееся расстояние в тишине. Варлес ловко взобрался по такелажу на мостик. Вахтенного на посту не было, а держатель фитиля ночника был холодным. Джаррил перемахнула через борт и встала рядом с ним, её новый меч лениво покачивался перед ней. Мгновение спустя к ним молча присоединился Шейд. Они стояли и смотрели по сторонам. Если не считать тихого скрипа такелажа, на корабле было тихо. Штурвал свободно вращался, когда руль двигали течения. Варлес жестом велел остальным проверить нижние палубы, а сам занялся осмотром верхней. От кают команды, где болтались пустые гамаки, до камбуза, где стояла наполовину готовая вечерняя еда, и до мостика. Варлес стоял один на мостике и хмурился: корабль был пуст.

Их лица были мрачны. Что бы ни забрало их спутников в джунглях, оно же нанесло удар и по “Реваншу”.

— Что теперь? Джаррил с досадой взмахнула мечом.

— Мы уходим из этих проклятых вод, — отрывисто ответил Варлес, расчётливо оглядывая такелаж.

— И оставим сокровища? Джаррил недоверчиво посмотрела на него.

— Сокровища мертвецам ни к чему. На то, что мы принесли в сундуке, мы сможем набрать новую команду, чтобы вернуться за остальным, и этого хватит, чтобы при необходимости развязать полномасштабную войну.

— Совершенно верно, Капитан. Оставаясь здесь, мы только навлекаем на себя опасность. Спокойный голос Шейда противоречил его мрачно нахмуренным глазам.

— Итак, мы отплываем с утренним приливом. Втроём мы сможем управлять кораблём достаточно долго, чтобы добраться до одного из главных судоходных путей, и у нас будет более чем достаточно денег, чтобы оплатить проезд на первом же корабле, который встретится нам на пути. Джаррил, ты несёшь первую вахту; разбуди меня через три часа, и я заступлю на следующую.

— Есть, Капитан.

….*

Они спали на палубе вместе, бок о бок. Джаррил сидела на страже, подтянув колени к груди и положив меч на палубу рядом с собой. Знакомые скрипы корабля успокаивали после жуткой тишины Порт-Блада и окружающих его джунглей. Волны, бьющиеся о борта корабля, укачивали, и ей приходилось постоянно трясти головой, чтобы не заснуть после тяжёлого дня. Такелаж корабля силуэтом вырисовывался на фоне неба. Он дрожал от ветра. У Джаррил волосы встали дыбом. Ведь ветра не было…

Варлес спал, держа в руке кинжал, она потрясла его за плечо, и он быстро проснулся. Она указала на подрагивающий такелаж, и он кивнул, разбудив Шейда, предостерегающе прикрыв рот рукой. Шейд, вздрогнув, проснулся, и все трое встали лицом к подрагивающим канатам. Варлес молча протянул Шейду серебряный кинжал; тот принял его без комментариев.

На фоне горизонта появилась тень. Все трое уставились на багровую луну, выплывшую из-за туч, и увидели то, что когда-то было человеком, но теперь им не являлось. Полусгнивший и покрытый слизеподобном илом, который можно найти на палубах давно затонувших кораблей, он стоял, безмолвно покачиваясь, перед ними, с глазами, полными фосфоресцирующего огня, с побитым и проржавевшим ятаганом в костлявой хватке.

В тот самый момент, когда Варлес вспомнил о слизи на спине Брана, через борт перевалились новые мерзкие твари. Он шагнул вперёд, и его меч заплясал перед ним в смертоносном узоре, сея бескровный хаос среди молчаливых захватчиков. Трупы падали, если им отрубали головы, но и тогда они не издавали ни единого крика, а их собратья приближались всё ближе и ближе.

Варлес и Джаррил яростно сражались бок о бок, их клинки поблёскивали в скудном свете. Шейд сидел на корточках позади них, смешивая порошки в маленькой медной урне и бормоча под нос арканные руны. Серебряным кинжалом Варлеса он сделал небольшой надрез на запястье, так что струйка крови потекла вниз смешиваясь с порошками в урне.

Он сражался, и перед ним появлялись всё новые и новые противники, на место каждого поверженного трупа вставал другой. Варлес, и без того измотанный дневной работой и недосыпанием, постепенно терял силы, хотя его огромной мощи всё ещё хватало, чтобы при каждом сильном ударе трупы летели за борт.

Джаррил прокладывала себе путь сквозь толпу нападающих, но даже её жизненная сила угасала по мере того, как усталость дня нарастала в ней. И всё же они кружились и танцевали, их мечи кромсали, в смертоносной жатве.

Сердце Варлеса учащённо забилось, когда те, кто раньше был его командой, полезли на борт корабля. Вымокшие, со всё ещё кровоточащими смертельными ранами, они, спотыкаясь, двинулись вперёд, чтобы умереть снова, отомстив тем, кто посмел навлечь на себя проклятие Лорда Рейвенсбрука.

В небе над кораблём парили вороны, их триумфальные крики оглашали ночной воздух.

Пока Варлес сражался, какая-то часть его сознания начала понимать, что произошло в Порт-Бладе много веков назад, когда все, кто утонул или был похоронен в бухте порта, были призваны расправиться с теми, кто оскорбил Лорда Рейвенсбрука. Тех, кто умирал, утаскивали в море, чтобы они стали рабами его проклятья. Так появилась легенда об упырях Рейвенсбрука. В городе должен находиться источник сигнала, призывающий их к новой жизни, размышлял Варлес, сбивая с ног мертвеца, который был его третьим помощником, и одним движением травмированной руки перебрасывая безголовое тело через борт. Далеко вверху хриплые крики воронов становились всё яростнее, и губы Варлеса растянулись в кровавой ухмылке.

Вороны. Когда их потревожили, трупы ожили. Должно быть, у старого Лорда всё-таки было чувство юмора. Варлес продолжал сражаться, тяжело размахивая мечом, а Джаррил, пошатываясь, прикрывала его. Перед ними мелькали знакомые лица, но они по-прежнему рубили и рубили, бывших друзей, ставших врагами. Позади них Шейд внезапно громогласно воззвал, его резкий голос легко перекрыл звуки битвы и крики воронов.

— Пробудитесь, Пробудитесь, Северные Ветры… Явите, громы и молнии, и пошлите нам ветер, который унесёт нас из этих гнилостных вод… Пробудитесь, Пробудитесь, Северные Ветры!

Держа серебряный кинжал Варлеса над головой так, что он сверкал в лунном свете, Шейд стоял в позе призыва, и кровь стекала по его руке. Варлес и Джаррил, изнемогая от усталости, продолжали сражаться, кровь капала из их ран, палуба под ногами стала скользкой.

Палуба под их ногами накренилась, и корабль заскрипел в новом ритме. Когда над головой загрохотал гром и упали первые капли дождя, паруса затрепетали и наполнились. Молния расколола небо и ударила в воздетый Шейдом кинжал. Он вскрикнул от боли, но устоял в позе призывателя, хотя его туника и волосы пылали.

Когда ветер усилился, корабль снова накренился, и по мачте поползло голубое сияние штормового огня. Под напором ветра “Реванш” начал набирать скорость, и то, что когда-то было людьми, уже не могло взобраться на борта корабля.

Варлес и Джаррил быстро расправились с теми, кто остался на борту, и бросились к Шейду. Варлес накинул ему на плечи одеяло, гася пламя, и вместе они спустили его на палубу. Варлес коснулся его груди и почувствовал, как бьётся его сердце, хотя тело Шейда было покрыто ожогами, а большая часть выцветших на солнце волос исчезла.

Когда Джаррил посмотрела на него… его серые глаза вопросительно распахнулись. Она кивнула и с изумлением увидела, как губы, покрытые волдырями, скривились в сардонической ухмылке. Она свирепо усмехнулась в ответ.

Шторм надвигался, а “Реванш” летел вперёд, уходя в море, к более чистому и гостеприимному берегу.

….*

Это была моя первая профессиональная продажа — Энди Оффатту (Andy Offutt)для антологии “Мечи против тьмы” (Swords Against Darkness) для 5 тома, в 1979 году.

Поздно вечером я смотрел по телевизору старый фильм о пиратах, полный схваток на такелаже, кораблей, расстреливающих друг друга из пушек, и дуэлей на мечах на берегу на рассвете… и как только он закончился, я бросился писать эту историю.

Я до сих пор очень горжусь этим и совсем недавно взялся за написание продолжения: новеллы под названием “Бездна отчаяния\Глубины безысходности”.(The Pit of Despair) которая вышла в издательстве PS Publishing в 2012. Я действительно люблю хорошие истории о пиратах.

…

Шейд лежал, закованный в кандалы, в подземельях под Мхуле. Серебряные цепи свисали с лодыжек, запястий и горла к единственному железному кольцу, вмурованному в волглую каменную стену. Его глаза были завязаны, хотя ни факел, ни лампа не освещали его камеру без окон. Но вооружённый до зубов стражник, проталкивавший миску с водянистой похлёбкой через откидную часть двери, всё равно вздрогнул, потому что в камере смертников раздался тихий смех Шейда, и в этом смехе звучало убийство.

Капитан пиратского корабля “Реванш” Варлес и его первый помощник… Джаррил неуверенно шли по извилистому каменному коридору, освещённому лишь мерцающими масляными лампами, расставленными на стенах через равные промежутки, и едва тлеющими факелами в их руках. Влага скапливалась на низком потолке, стекала неровными струйками по стенам и собиралась в грязные лужицы на потрескавшемся каменном полу. Там, где стены соприкасались с полом, прорастали лишайники и грибы, бледные, как плоть мертвеца. В подземельях под Мхуле царила тишина, и Варлес с Джаррил убедились, что они — единственные живые существа, оставшиеся в коридорах.

Джаррил стала заглядывать в камеры наугад, и однажды, когда Варлесу показалось, что он слышит хихиканье в тёмной камере, они поднесли свои факелы к окошку, но там никого не было. Они пошли дальше, углубляясь в Лабиринт Мхуле.

Когда Варлес в прошлый раз проходил по этому маршруту, он был освещён яркими факелами, а рядом с ним шли подкупленные проводники. Они прикрывали ему спину, пока он заключал сделку с человеком по имени Шейд, который ожидал казни в самой глубокой темнице Мхуле. Варлес мрачно улыбнулся.

Шейд, первый мастер-вор известных Королевств. Человек, который ходит в тенях. Но с тех пор как он убил сына Короля, его титулы стали пустым звуком. Теперь ему оставалось только ждать, пока королевские палачи подготовятся к его долгой казни. Если, конечно, Варлес не придёт первым, чтобы освободить его.

Двое стражников теперь лежали мёртвыми на верхней площадке длинной винтовой лестницы, ведущей вниз из караульного помещения, потому что больше не хотели брать взятки и грозились сдать его, лишь бы не спускаться ночью в катакомбы.

Варлес беспокойно нахмурился. С наступлением ночи посетители таверн шептались о Лабиринте Мхуле, рассказывали тёмные истории и захлопывали ставни перед злом, которое, казалось, весь город не желал обсуждать.

После вечерней порции вина старый солдат, служивший когда-то дневальным в катакомбах, сбивчиво рассказывал Варлесу и Джаррил о блуждающих тенях и картинах, с которых смотрят враждебные глаза.

Рука Варлеса покоилась на рукояти его ятагана. Тень… был нужен ему, если он хотел найти потерянное сокровище Рейвенсбрука, который некоторые называли Порт-Блад. Любой риск стоил того, чтобы хоть на шаг приблизиться к сокровищу, о котором он так долго мечтал. Он внезапно остановился и нахмурился.

Джаррил проследила за его взглядом, и её меч со свистом вылетел из ножен, когда она увидела наполовину оторванную и забрызганную кровью дверь камеры. Она опустилась на колени и проверила кровь свободной рукой, пока Варлес вглядывался во мрак вокруг них, держа ятаган наготове. Джаррил заглянула в камеру, но, как и все предыдущие, она была пуста.

— Кровь только что пролилась, Капитан, но тела, похоже, нет.

— Да. Варлес нагнулся и поднял что-то, наполовину скрытое в тени двери камеры. Джаррил выдохнула. Это была человеческая челюстная кость с остатками мяса. Варлес бросил её обратно в тень.

— Похоже, мы не одни в Лабиринте, Джаррил.

Они обменялись взглядами и, держа мечи наготове, углубились в темноту. Некоторое время спустя они подошли к опущенной железной решётке. Варлес прорычал проклятие. Подкупленные им стражники ничего не сказали ему об этом, хотя в их защиту можно сказать, что они никогда не входили в Лабиринт ночью. С дрожью в руках они твердили, что ни один Король не сможет заплатить им столько, что бы они прогулялись по катакомбам, пока на земле властвует ночь. Варлес осмотрел тяжёлую железную решётку, вложил меч в ножны и передал факел Джаррил. Он крепко ухватился за холодный металл и медленно потянул.

Мышцы заиграли на его широких плечах, металлическая конструкция застонала и сдвинулась, а затем он торжествующе зарычал, когда решётка с мучительным стоном приподнялась на несколько дюймов от пола. Он отчаянно вцепился в скользкий от пота металл решётки и стал поднимать её дюйм за дюймом.

Джаррил, зная, что если Варлес пошатнётся, то массивная железная конструкция наверняка раздавит её, но тем не менее доверяя ему, с трудом протиснулась в узкий зазор, глаза щипало от дыма факелов, которые она терпеливо несла. Решётка приподнялась ещё немного, и, получив несколько небольших порезов, Джаррил, бормоча проклятия, наконец протиснулась.

Варлес отпустил решётку, и грубые шипы её основания с глухим стуком вонзились в податливый каменный пол. Джаррил мрачно кивнула.

Под скрип ржавых цепей она быстро подняла её. Варлес поднырнул под решётку, и Джаррил снова опустила её.

Вместе они осмотрели ряд грубо отесанных ступеней, которые вели вниз, на последний уровень Лабиринта.

Истоптанные множеством ног, они уходили в непроглядную тьму, в которую ни Варлес, ни Джаррил не могли заглянуть. Джаррил передала Варлесу свой факел, и они бок о бок стали спускаться во мрак. У подножия лестницы они остановились и быстро огляделись по сторонам, потому что в луже крови лежали два стражника, которых Варлес убил всего час назад в караульном помещении. Он изучал изуродованные тела, пока Джаррил с мечом в руках прикрывала его спину.

— Странно, — медленно произнёс он. — Они утверждали, что в Лабиринт есть только один вход, но если это правда, то как их притащили сюда, минуя нас?

Джаррил легкомысленно пожала плечами, переводя взгляд с тени на тень. — Возможно, при них были какие-то ценности, Капитан? Было бы обидно оставить поживу для утренней стражи.

Варлес торжественно кивнул. — Да, но мне кажется, что я забрал всё то немногое, что у них было, когда избавился от их услуг сегодня вечером. Он лаконично усмехнулся Джаррил, а затем снова повернулся к стражникам. — Я всегда убиваю чисто, но они были разорваны от горла до промежности?

Джаррил посмотрела на изуродованные тела и неловко пожала плечами, вспомнив о выброшенной челюстной кости. — Может, их растерзало какое-нибудь зверьё?

— Да. В голосе Варлеса не было уверенности. — Вы заметили, какой здесь холодный и влажный воздух?

Джаррил кивнула. — Я слышала, что Лабиринт простирается далеко под гаванью. Здесь даже есть что-то вроде тумана. Она указала факелом на несколько облачков, которые рассеялись в сыром воздухе прямо у них на глазах.

Они углубились в катакомбы, проходя мимо камер, которые, очевидно, были давно заброшены, их тусклые металлические двери побагровели от ржавчины и покрылись потёками. Их внимание привлекли картины на стенах, которые, начиная с подножия лестницы, ярко иллюстрировали легенду о давних временах, когда Иные ходили по Земле вместе с Человеком. Герои сражались с монстрами, и те и другие были представлены так ярко, что Джаррил захотелось протянуть руку и ощутить их реальность, однако… Была война, а в ней сражения и предательства, подлость и великие деяния, ибо это была война между Человеком и Теми, кто правил до него.

Варлес с любопытством изучал стены: хотя с них капала солоноватая вода, красители казались странно незатронутыми, словно впитались в сам камень. Они медленно шли дальше, держа факелы поближе к стенам, чтобы лучше видеть, как разворачивается долгая история. В ней было много героев, большинство из которых погибли мучительной смертью, но, как ни странно, только один демон, который повторялся снова и снова, пока история не оборвалась, причем так внезапно, что её точно нельзя было назвать законченной. На последней картине, как и на первой, был изображён демон, закованный в цепи, стремящийся добраться до коронованной особы, которая угрожала ему пламенеющей сталью.

— Действительно, странная история, — медленно произнёс Варлес. — Но я узнал этого последнего человека по его профилю — Харак, первый Король Мхуле в прошлые века. Его профиль до сих пор красуется на монетах.

— А демон? — спросила Джаррил, бросив взгляд на стену и так же быстро отведя его обратно.

Варлес нахмурился. — Мне кажется, на двери, ведущей вниз из караулки, была похожая картина, наполовину скрытая под многолетней грязью. Когда я заговорил об этом, стражники поспешно начали говорить о чём-то другом. Он покачал головой и быстро зашагал дальше. Джаррил поспешила за ним.

Сужающиеся коридоры вели всё ниже, растрескавшийся каменный путь становился всё более коварным. Варлес уже не знал, куда идти, и не раз был вынужден останавливаться и возвращаться по своим следам. Но наконец факелы высветили безликую железную дверь, вделанную в стену, с небольшой откидной дверкой, через которую можно было просунуть еду. Варлес усмехнулся, радуясь, что память не обманула его. Он постучал в дверь.

— Шейд! Вы меня слышите?

— Да! Откройте дверь и освободите меня от этих проклятых цепей!

Варлес убрал в ножны свой ятаган, снял с пояса кольцо с ключами и начал медленно пробовать их по очереди. Вскоре он нашёл нужный ключ и с трудом справился с неподатливым замком.

— Капитан Варлес! Голос Шейда донёсся из темноты так отчётливо, что Джаррил могла бы поклясться, что он стоит рядом с ней, а не по другую сторону толстой железной двери.

— Да, Шейд, я всё ещё здесь. Чего же вы хотите, что не можете подождать несколько минут, которые потребуются, чтобы освободить вас?

— Мне нужно знать, Капитан, сейчас день или ночь?

Джаррил взглянула на Варлеса, который пожал плечами.

— Ночь, Шейд, когда же ещё мы можем прийти?

Он толкнул дверь, и в свете мерцающих факелов Джаррил разглядела избитую и закованную в кандалы фигуру, лежащую в дальнем углу камеры смертников. Высокий и худощавый, с выцветшими на солнце волосами, он был одет только в грязную, окровавленную тунику и тряпку на шее. На его жилистом теле отчётливо виднелись полузажившие раны, а из лодыжек, запястий и горла, где его сковывали цепи, сочилась кровь.

Глаза Джаррил расширились: у заключённого не было ни окна, ни шанса на освобождение. Смертник Шейд потерял счёт времени, что неудивительно, но по какой безумной причине стражники завязали глаза человеку, которого держали в абсолютно тёмной камере?

Когда Варлес вошёл в камеру, Джаррил услышала позади себя тихую возню. Она повернулась, держа меч наготове. В тёмной глубине коридора что-то затрещало. Она крепко сжала меч и бесшумно двинулась обратно по проходу.

Варлес вставил факел в старый железный держатель, подошёл к стене и занялся вмурованным железным кольцом и замком, но на этот раз ключи не подходили, и он начал сомневаться, что нужный ключ вообще есть на связке. Он приостановился, с сомнением глядя на стену. Он мог бы оттянуть железное кольцо достаточно далеко от стены, чтобы сорвать его.

— Капитан, почему вы так долго? Терпеливый голос Шейда вывел Варлеса из задумчивости. — Если это ночь, то нам грозит опасность. В прошлые ночи я слышал, как что-то шуршит за дверью моей камеры, что-то, с чем я не стал бы сталкиваться по собственной воле, что-то, сдерживаемое лишь холодным железом моей двери. Если мне придётся использовать колдовство ночи в таком месте, как это, я не отвечаю за последствия…

Варлес подавил дрожь, услышав спокойный и размеренный тон Шейда. Он снова сосредоточился на работе, а затем резко обернулся, когда вдалеке раздался потрясённый крик Джаррил.

Покинув камеру Шейда, Варлес быстро направился обратно по коридору, выставив перед собой меч.

Она знала, какие страшные байки рассказывают горожане об этом месте, но презрение к тем, кто ходит по суше, а не по палубе корабля, заставляло её их игнорировать. Она ощущала, что в темноте впереди что-то движется, но раз за разом огибая очередной угол с высоко поднятым факелом, не находила ничего, кроме пляшущих теней и намёка на насмешливое хихиканье. Что бы она ни преследовала, оно, казалось, всегда отступало перед ней, уводя её обратно к ступеням, которые вели с нижнего уровня Лабиринта.

Джаррил выпрыгнула из-за дальнего угла в боевой стойке, оказавшись лицом к лицу с пустым коридором, но она знала, что лучше не ослаблять бдительности. Что бы она ни преследовала, это не могло далеко убежать. Подняв факел чуть выше, она посмотрела в коридор и с изумлением увидела, что мёртвые стражники больше не лежат у подножия лестницы. Там, где они лежали, осталось лишь потёки крови.

Какое-то движение заставило Джаррил повернуться лицом к стене справа от неё. Она уставилась на открывшуюся картину с изображением прикованного демона, не понимая, что привлекло её внимание, и тут её сердце подпрыгнуло, когда он медленно повернул свою ужасную голову, чтобы посмотреть на неё. Цепи, сковывавшие его, провисли и упали, а затем вокруг его бесформенного тела заклубился туман, и на её глазах ужасная картина ожила… Несколько нитей тумана потянулись из картины в её сторону, а затем из камня повалил густой туман, заполнив коридор.

Джаррил попятилась, когда хихиканье раздалось неожиданно близко, а затем закричала, когда что-то невероятно большое вынырнуло из тумана. Она уронила факел и бешено замахала мечом, чувствуя, как что-то поддаётся под натиском острого лезвия. Раздался пронзительный треск, она повернулась и сломя голову побежала обратно по кромешно-тёмным коридорам. Без факела она быстро заблудилась и, вместо того чтобы бежать вслепую по Лабиринту, остановилась, чтобы сориентироваться. В боковом проходе забрезжил тусклый свет, и она увидела, что стоит перед последней картиной с изображением закованного демона. Зыбкий свет становился всё ярче, пока она не узнала Варлеса, бегущего к ней с обнажённым мечом и только что зажжённым факелом.

— Что случилось, Джаррил?

— Демон, Капитан. Джаррил с трудом перевела дыхание. — Демон с картины на стене!

Внезапно из картины рядом с ними хлынул густой туман и заполнил коридор. Вдалеке послышался слабый голос Шейда.

— Освободите меня, Капитан! Вам нужна моя помощь!

Неприкрытая настойчивость в его голосе странно контрастировала с вежливым обращением “вы”. Пока Варлес и Джаррил стояли вместе с клинками наготове, что-то двинулось из тумана на тусклый свет. Ростом в дюжину футов, оно сгорбилось в тесноте коридора, его костлявая голова касалась потолка, а массивные передние конечности пола. Оно было длинным и поджарым, с шипастым хвостом, который свисал, подёргиваясь, у уродливого бока. Глаз у него не было, только пыльные впадины там, где когда-то были глаза, но, тем не менее, оно следило за их движениями. В его разинутой пасти виднелись ряды покрытых тёмными пятнами зазубренных зубов.

Варлес мимолётно подумал, что для такой громадины неуместны издаваемые им звуки: он опустил факел в ближайший держатель, а затем бросился в атаку, Джаррил шагнула за ним.

Их клинки глубоко вонзились в демона, забрызгав пол и стены дурно пахнущей кровью. Демон зашипел, и его длинная рука отправила Варлеса в полёт по коридору, где он влетел в стену. Джаррил уклонилась от ответного удара, поднырнув под него и сделала выпад, чтобы пронзить уродливую плоть демона там, где под ней должно было скрываться сердце, а его когти прочертили борозды в каменной стене позади неё.

Варлес, пошатываясь, шагнул вперёд, и она закричала, чтобы он освободил Шейда. Он тупо смотрел на неё, пока она выхватывала его факел из держателя, подносила к другому на стене и бросала ему. Его взгляд внезапно прояснился, он поймал факел и бросился обратно по коридору.

Джаррил увернулась от раздражённого выпада демона и выдернула свой клинок из его груди. Она отскочила назад как раз вовремя, чтобы быть отброшенной когтистой рукой, сорвавшей с неё плащ и прочертившей кровавый след по левому плечу. Кровоточащая рука онемела. Изрыгая проклятия, она, шатаясь, поднялась на ноги и продолжила свою безнадёжную атаку, мастерски сплетая стальную вязь между собой и демоном. Факел на стене едва тлел.

Варлес дёргал и выворачивал неподатливое железное кольцо. Шейд бесстрастно выругался и потянул за свои цепи, которые были расположены так, что, как он ни старался, он не мог поднять руки выше пояса. Когда Варлес остановился, чтобы вытереть пот с глаз, Шейд внезапно напрягся.

— Капитан! В моей камере есть свет?

— Да, Шейд, как ещё я могу справиться с этими проклятыми цепями, не видя их?

— Тогда снимите с моих глаз повязку!

— У меня нет времени, Шейд!

Варлес сжал в широких ладонях железное кольцо и напряг плечи. Он ощущал, как проржавевший металл мучительно медленно сдвигается под его хваткой. В поисках опоры, он прислонился к стене и налёг на петлю всем своим весом. Долгие мгновения он стоял, напрягая все силы, а потом камень поддался, и кольцо отлетело от стены в облаке пыли и каменных осколков. Варлес растянулся на полу, а Шейд поднялся и снял с глаз повязку. Он торжествующе рассмеялся, когда на его лицо упала тень, хотя отбрасывать её было нечему, а затем, словно бумажные, он сорвал с себя тяжёлые кандалы.

Варлес, пошатываясь, поднялся на ноги, но к тому времени, как он встал, Шейд уже вышел. С мечом в руке он вернулся в коридор и, выхватив факел из настенного держателя, поспешил за Шейдом.

Джаррил стояла на скользком от крови полу, размахивая зазубренным мечом, пот заливал ей глаза. Она едва успела увернуться от ленивого ответного удара демона и снова услышала его ненавистное шипящее хихиканье. Она знала, что он играет с ней, но не смела отступить. Если она отступит, демон может снова исчезнуть в настенной росписи, и неизвестно, где он может появиться снова. Она мимолётно вспомнила о наброске на двери караулки и поняла, кто искромсал мёртвых стражников. Выброшенная челюстная кость промелькнула у неё перед глазами, и во вспышке озарения она поняла, почему пустуют камеры и почему город живёт в страхе.

Король позволил демону жить, питаясь теми заключёнными, до которых он мог добраться. Только толстая железная дверь спасла Шейда. Задумавшись, она замешкалась с нападением, и снова массивная рука отшвырнула её. Она лежала в изнеможении, понимая, что должна встать, но не в силах заставить себя подняться на ноги. Она беспомощно уставилась на хихикающего демона, а затем её глаза расширились, когда Шейд вышел из тени рядом с ней. Джаррил показалось, что демон знает Шейда и по-своему боится его.

Демон пронзительно закричал и вскинул скрюченные руки к потолку. Между ними вспыхнуло пламя, тускло-красное и смердящее серой. Варлес помог ей подняться на ноги, и она на мгновение прислонилась к нему, прежде чем отстраниться. Она не хотела пропустить предстоящую схватку.

Шейд проревел что-то на языке, знакомом демону, и швырнул в него пламенем.

Демон попытался уйти и снова закричал, и пламя с треском взметнулось.

Джаррил ухмыльнулась от дикой радости, когда колдовское пламя опалило изображение демона на стене.

Он взвыл в агонии, когда пламя охватило его тело, но больше не было картины, в которой он мог бы скрыться. В узком коридоре ревел огонь, демон пылал так ярко, что на него было больно смотреть. Сгорая он яростно кричал, удерживаемый в проходе своей массой. На глазах у Варлеса и Джаррил пламя охватило стены, уничтожая картины. Демон пал и вскоре под тлеющим колдовским пламенем остался лишь обугленный скелет. В воздухе висел тяжёлый запах горелого мяса.

— Нам лучше уйти; здесь было призвано колдовство ночи, и я не хотел бы видеть результат этого призыва. Этот огонь не из тех, которые легко… изгнать.

Он повернулся и побежал по коридору, Варлес и Джаррил последовали за ним: пламя снова разгоралось, пожирая сам камень. Подгоняемые испепеляющим пламенем, они спешили по узким, извилистым коридорам, едва успевая держать Шейда в поле зрения, потому что ему, казалось, не нужны были указания, чтобы выбраться из Лабиринта.

Добравшись до подъёмной решётки, он выкрикнул несколько слов, сделал жест рукой, и она послушно поднялась перед ним, повисла в воздухе, пока он проносился под ней, а затем медленно опустилась обратно. Варлес и Джаррил протиснулись под ней в самый последний момент.

Джаррил бросила злобный взгляд вслед Шейду, но приберегла дыхание для бега. Позже он за это ответит. Позади неё послышался треск пламени, и она поняла, что, хотя факел Варлеса больше не горит, коридор по-прежнему хорошо освещён. Она рискнула бросить взгляд через плечо и выругалась, увидев, что коридор уже охвачен пламенем.

Когда они добрались до последней лестницы, пламя стало бушующим адом и отставало от них не более чем на десяток футов. Обливаясь потом, тяжело дыша, они поднимались по узким ступеням.

Шейд стоял в дверях караульного помещения на вершине лестницы и ухмылялся, наблюдая за происходящим, но не делая ничего, чтобы помочь.

Варлес и Джаррил преодолели последние несколько ступенек, чувствуя, как языки пламени лижут им пятки, и ворвались в караульное помещение. Шейд захлопнул за ними дверь и задвинул засовы.

Какое-то время они лежали, тяжело дыша, и Варлес рассеянно отметил, что древнее изображение демона на внутренней стороне двери превратилось в кусок обугленного дерева. Шейд улыбнулся.

— Будьте благодарны, что вы оба хорошо бегаете; ещё мгновение, и я бы захлопнул перед вами дверь, чтобы пламя не добралось до меня.

Джаррил гневно посмотрела на него. — Вы бы сделали это с нами, с теми, кто освободил вас?

Шейд пожал плечами. — Если у меня будут партнёры, они должны мне соответствовать…

Варлес поднялся на ноги. — Партнёры, да? Шейд, ты поклялся поступить ко мне на службу в обмен на освобождение из камеры. Ты ведь сдержишь клятву, не так ли?

Он выхватил серебряный кинжал из своего обгоревшего рукава. Шейд задумчиво посмотрел на него и кивнул.

— Как вы и сказали, я дал клятву. А теперь давайте уйдём; дверь не сможет долго сдерживать пламя.

Он повернулся, толкнул массивные железные двери и, не оглядываясь, вышел из караульного помещения. Варлес и Джаррил переглянулись и вышли вслед за ним в прохладный ночной воздух.

..*.

С борта “Реванша” они смотрели на пылающий город. Паруса наполнились ветром, и корабль быстро удалялся от берега, но всё ещё можно было видеть суету людей, борющихся с пламенем. Джаррил безучастно наблюдала за происходящим. Она не питала особой любви к городам и особенно к Мхуле, который скармливал своих пленников демону.

Варлес смотрел на пляшущие языки пламени тёмными задумчивыми глазами и не обернулся, когда Шейд присоединился к ним на мостике.

— Да, Капитан, они надолго запомнят ночь, когда я творил колдовство в их городе.

В этих словах прозвучало холодное удовлетворение, смягчённое его сардонической ухмылкой. Он пошёл на корму, а Джаррил смотрела ему вслед, осторожно поглаживая перевязанное плечо.

— Я бы доверяла этому человеку не больше, чем голодному волку, у моего горла. Зачем он нам нужен, Капитан?

Варлес улыбнулся. — Если мы хотим заполучить сокровище, которое я ищу, нам нужна магия, которой он владеет.

Поглаживая плечо Джаррил тихо рыкнула. — Надеюсь, ваше проклятое сокровище того стоит.

— Так и есть, Джаррил. Так и есть.

Паруса скрипели под порывистым ветром, а они стояли и смотрели, как горящий город остаётся позади.

Волны вздымались “Реванш” уходил в море.

….*

Этот рассказ появился в Британском semi-prozine Fantasy Tales. Это был последний короткий рассказ, который я продал за почти тридцать лет. (Рассказ завершает этот сборник). Рынки сбыта иссякли, редакторы перестали покупать. Я сосредоточился на романах и наконец сделал карьеру, продав свой первый роман Джинжер Бьюкенен (Ginjer Buchanan) в издательство Ace в 1988 году. В тридцать лет меня уволили с работы, и я три с половиной года был безработным.

В течение этого времени я писал утром, днём и ночью, и мои работы бесконечно отвергали. Наконец я устроился работать в книжный магазин Бильбо в Бате. (Bilbo’s Bookshop)

Я приступил к работе в понедельник, а в среду получил письмо от Джинжер, в котором она сообщала, что хочет купить мою книгу “Хок и Фишер” (Hawk and Fisher), и не хотел бы я написать ещё пять книг с теми же персонажами?

Вот так я и начал. Только много-много позже меня снова попросили писать короткие рассказы. К счастью, я до сих пор неравнодушен к ним.

Так что вот они.

….*