В конце марта 1918 года а Петрограде около Невского проспекта на Екатерининской улице отчаянные злоумышленники забрались ночью в здание бывшего Министерства внутренних дел. В апартаментах, еще не утративших имперской роскоши, они ограбили кабинет председателя 6-й Петроградской уголовно-следственной комиссии при Народном комиссариате юстиции РСФСР Бронислава Ивановича Орлинского.

Совсем недавно, в начале марта, «Красная газета» победно заявляла о значительном снижении количества вооруженных нападений и грабежей после того, как в конце февраля Комитет революционной охраны Петрограда постановил расстреливать на месте грабителей и погромщиков. За сутки 26 февраля — в течение дня и ночи — без промедления к стенке поставили двадцать преступников. Это был ответ на вал разбоя, бушевавшего в городе, когда ежедневно совершалось более двухсот особо опасных правонарушений.

В январе, например, среди бела дня сняли шубу с едущего на извозчике в Таврический дворец заседать на Третьем Всероссийском съезде Советов комиссара Урицкого. В феврале в гостиницу «Медведь» под видом чекистов явилась группа вооруженных лиц с фальшивым ордером на обыск и отняла у постояльцев и ресторанных посетителей десятки тысяч рублей. К концу того же месяца к городскому ломбарду на Васильевском острове подкатили на двух автомобилях налетчики. Они разоружили сторожей и заявили, что являются анархо-коммунистами и грабят только богатых. Прихватив здесь ценностей на сотни тысяч рублей, новоявленные экспроприаторы благополучно скрылись.

Из самых дерзких оказался тогда налет на теперь уже многострадальный Комиссариат юстиции. 22 февраля трое его сотрудников получили в казначействе деньги для зарплаты коллегам. Когда они подъехали на пролетке к дверям комиссариата, туда же следом подлетела легковая машина. Из нее выскочила троица с револьверами в руках, выхватила упаковки денег у комиссариатских служащих и была такова.

В городе правили бал отчаянные «птенцы Керенского» — около двадцати тысяч уголовников, освобожденных из тюрем по амнистии Временного правительства, а также около шестидесяти тысяч дезертиров, ставших преступным элементом с середины прошлого года, когда они бросили русско-германский фронт. В связи со всем этим буквально на днях, 21 марта, председатель Петрочеки Урицкий выпустил постановление с требованием к населению в трехдневный срок сдать незарегистрированное оружие, которое скопилось у гражданских лиц в огромном количестве…

С утра вместе с негодующими подчиненными комиссар Орлинский — стройный, широкоплечий человек лет тридцати пяти, коротко стриженный, в офицерской гимнастерке с белоснежным подворотничком, в галифе и отлично начищенных сапогах, — осматривал разоренное помещение. Сквозь круглые очки в тонкой золотой оправе он перечитывал оставленную налетчиками надпись мелом на его письменном столе: «Будешь помнить Колодина, сволочь!«…Антон Евлампиевич Колодин и до этого проявлял себя своеобразно.

Когда на незаконной перепродаже партии шинельного сукна Антон Евлампиевич попался чекистам впервые, те решили проследить за масштабами его спекулянтских операций и предложили освободить за миллион советских рублей. То была изряднейшая сумма — средняя заработная плата составляла несколько тысяч рублей. Хотя, впрочем, на рынке коробок спичек стоил около восьмидесяти целковых, свеча — около пятисот, фунт керосина — приблизительно восемьсот.

Колодин же сходу заплатил миллион и на воле под негласным надзором Чеки неделю занимался своим прежним промыслом. Вскоре чекисты снова подловили перекупщика и поместили за решетку, потребовав с него уже двухмиллионный выкуп. Антон Евлампиевич с легкостью выложил такие деньги. Чекисты решили: успел нажить целое состояние, — продолжив наблюдение за колодинскими махинациями.

Когда они взяли Колодина в третий раз, то заломили отступного уже в пять «лимончиков» рублей. Впервые барышник задумался и попросил на сборы требуемой суммы пару дней. Принес ее в срок до копеечки!

Выйдя на свободу, Колодину следовало бы хоть на время затаиться, прекратить сделки на черном рынке и выкупы у чрезвычайки. Однако гайка слаба у азартного человека на такое — попался чекистам и в очередной раз.

— Сколько, господин товарищ? — привычно спросил у дознавателя на допросе пожилой, но энергичнейший Антон Евлампиевич.

— Десять миллионов.

У Колодина дернулась толстая щека.

— Столько мне не осилить.

Чекист лениво поправил на боку маузер в деревянной кобуре.

— Или деньги, или к стенке.

Спекулянт уточни:

— Сколь времени даете на сбор суммы?

— Пять дней.

Задержанный замотал лысой головой.

— Надобно не меньше двух недель!

— Неделю, ни дня больше, — отрезал чекист.

Ровно через неделю прибыл Колодин в Петроградскую ЧеКа на Гороховую улицу, 2, с огромным свертком под мышкой, за ним двое помощников волокли в мешке что-то тяжелое.

Антон Евлампиевич извинился, разворачивая сверток, и объяснил:

— Здесь семь миллионов. Никак не мог больше, времени в обрез… Остальное можете допечатать сами, станок я захватил.

Колодин кивнул подручным, те извлекли из мешка машину для изготовления отличных совзнаков.

Деньги советского Госбанка выглядели более или менее внушительно в море купюр, выплеснувшемся по бывшей Российской Империи; не то что армавирские «груши», «кузнецы» правительства Центро-Сибири, «шпалы» Северней области, амурские «мухины», украинские «яичницы» и «аэропланы», которые, бывало, печатались только с одной стороны листа и мало отличались от бутылочных этикеток.

Одним словом, выдающиеся деловые люди послереволюционного Петрограда типа Колодина по поводу денег особо не расстраивались у каждого был свой печатный станок!

Ничего не подозревавший о взаимоотношениях Антона Евлампиевича с ЧеКа начальник входившего в Комиссариат юстиции Петроградского уголовного розыска А. А. Кирпичников арестовал Колодина за спекуляцию окончательно. Он не стал церемониться с арестантом и когда узнал о фокусах с ним чрезвычайки, потому что являлся бывшим начальником питерской сыскной полиции и ни во что не ставил как былую, так и нынешнюю охранку. Правда, чекисты, уже выяснившие колодинские связи, все равно потеряли интерес к Антону Евлампиевичу.

Поэтому дело Колод ина оказалось в ведении председателя комиссии Наркомюста Орлинского, начавшего готовить его к ревтрибуналу, суд которого неминуемо заканчивался для таких, как Антон Евлам-пиевич, расстрелом. И вот за три дня до трибунальского заседания Колодин бежал из петроградской тюрьмы «Кресты», а теперь отомстил при помощи налетчиков Орлинскому, чуть не пустившему ловкача в расход…

На кабинетном окне снаружи была перепилена решетка, выставлено стекло, внутри взломали стол и венской работы секретер красного дерева, отделанный бронзой. Ящики вычищены до последней бумажки, стол и пол сплошь усеяны обрывками бумаги, папки с делами исчезли. Из вещей пропали дорогой сафьяновый портфель, пресс-папье, расписная лаковая шкатулка с канцелярскими принадлежностями.

В комнату заглянул председатель соседней 5-й уголовно-следственной комиссии Мирон Прохорович Турков, ровесник Орлинского. Рыжий от природы, он имел такого же цвета кустистые брови, припудривал после бритья лицо и вдобавок обладал золотыми пломбами в передних зубах.

— Шнифферы потрудились, — назвал Турков взломщиков мелкого пошиба, в отличие от «медвежатников», «музыкантов», работавших только по сейфам, и присовокупил любимую поговорку: — Плохо не клади, вора в грех не вводи!

Первым обнаружил взлом привратник Иван Мо-кеевич Колотиков, стороживший здание еще при императорских чиновниках. Когда рассвело, он из бокового крыла увидел на фасаде первого этажа развороченное окно кабинета Орлинского.

Находившийся сейчас здесь Иван Мокеевич не особенно переживал, потому как элодеи влезли снаружи, за что больше должны отвечать уличные патрули Комитета революционной охраны. Но старик внезапно переменился в лице, когда Орлинский заметил в бумажном ворохе на столе совершенно посторонний ему, некурящему, предмет: металлический портсигар с гравировкой, изображавшей сцену из военной жизни.

Обратились в уголовный розыск по соседству, и сразу же два его сотрудника явились в кабинет с собаками-ищейками. Те обнюхали портсигар и мгновенно взяли след, который почему-то вел не через окно на улицу, откуда пришли и куда должны были уйти воры, а внутрь здания. Псы понеслись прямо в привратницкую Колотикова, огласив ее радостным лаем.

Дело в том, что и старичок не курил. Поэтому он, хотя прежде всех и заходил в обворованный кабинет, не мог оставить там никакого портсигара. Что за нужда была хозяину этой вещицы побывать и в привратницкой? Не наводчик ли ночной кражи сам Иван Мокеевич?

С меловым лицом стоял привратник под прицелом взглядов собравшейся кучки служащих.

Кто-то проговорил со вздохом:

— Эх, Мокеич, несчастье ты маринованное…

Тем не менее комиссар Орлинский почему-то не стал в этот день допрашивать старика.

Сегодня Бронислав Иванович не засиделся до ночи, как обычно. Когда начало смеркаться, он собрал вновь заведенные папки, поглядел через уже вставленное оконное стекло и чему-то улыбнулся. Поднялся из-за резного письменного стола елизаветинского рококо с капризно изогнутыми завитками, надел офицерскую шинель с ало-черными артиллерийскими петлицами и защитного цвета фуражку, отчего стал походить на породистого батарейца — высоколобый, сероглазый, с русыми усами и бородкой на удлиненном лице.

От подъезда комиссариата Орлинский зашагал к Невскому проспекту, любуясь архитектурным парадом на прилегающей Александрийской площади со сквером, где в центре высился памятник Екатерине Великой. В глубине впечатлял длинный фасад Публичной библиотеки, на котором между восемнадцатью колоннами были установлены статуи ученых и поэтов античного мира. Величавой торжественностью как бы звучал Александрийский театр, выделяясь своей шестиколонной лоджией под колесницей Аполлона, во многом напоминающей квадригу над Большим театром в Москве.

Ансамбль Аничкова дворца, где проводил детство Государь Император Николай Второй, отделялся от площади великолепным узорочьем чугунной решетки. Теперь в Аничкове расположился «Райпродукт», ведавший сельскохозяйственным инвентарем и машинами, текстилем, табаком и папиросами, кожей, обувью и галошами, стеклом, спичками и провизией… А дворцовые липы, сирень, вязы, помнящие царей, будоражили смолистым запахом набухающих почек так же, как и тогда, когда между ними по весенним аллеям скользили фрейлины, подбирая и приподнимая шлейфы платьев, прохаживались флигель-адъютанты в аксельбантах.

С угла Екатерининской и Невского Орлинский направился к Елисеевскому гастроному, остановился и оглядел его зал через огромные окна в стиле модерн, украшенные барельефами фигур и ваз. Там антоны колодины могли покупать из провизии все, чего душа пожелает.

На тротуаре рядом с Орлинским остановились и вытянули шеи к витрине две бывшие курсистки в поношенных коричневых пелеринах и зеленых платках-тальмах, приспущенных на плечи.

Та, у которой глаза ярче горели голодным блеском, пожаловалась подруге:

— Лика, а отчего последний раз по карточкам дали только полфунта хлеба, и очень скверного качества?

Лика ответила с мудростью, какую никогда не приобретали ни смолянки, ни бестужевки:

— Дай Бог, голубчик, чтобы и такой не заменяли этой гадкой крупой, и еще хуже — овощными, а то и фруктовыми консервами.

Самым доступным для петроградцев был суп из воблы и пшена. Даже картофельная шелуха, кофейная гуща переделывались в лепешки. Девушки при распределении хлебных карточек попали в самую, неудачную, «буржуйскую» 4-ю категорию, которой «наместник Петрограда», председатель Совнаркома Петроградской трудовой коммуны Зиновьев грозился выдавать по осьмушке на два дня, усмехаясь: «Чтобы запаха хлеба не забыли».

Минувшая зима выдалась ранней и суровой, в ноябре 1917 года начались обильные снегопады, продолжившиеся в декабре с метелями. Мостовые и тротуары покрылись толстым слоем снега и наледи. На Невском намело такие сугробы, что можно было прикуривать от огня тогда еще действовавших газовых фонарей. Совнарком принял декрет о введении всеобщей повинности по очистке от снега улиц, в который Ленин лично внес уточнение о привлечении к ней в первую очередь нетрудовых элементов. Курсисткам вместе с пианистками и скрипачками из консерватории надлежало чистить тротуары, а накануне революционных дат в числе петроградских «буржуев» — убирать в казармах отхожие места и в конюшнях навоз.

У витрины Елисеевского прибавилось народу, остановились поглазеть еще две дамочки из «нетрудовых». Одна — в приличном пальто и «котах» из войлока, другая — в жакетке, обутая в соломенные туфли с полотняными оборками.

Их разговор, как и у девушек, свелся к короткому обмену фразами:

— Вот вам и советская власть. Сами того хотели…

— Обманули нас большевики.

— Ленин говорит, что через десять лет все хорошо будет.

— Нам-то что до этого? Умрем до той поры с голоду или от тифа.

Эпидемия сыпного тифа свирепствовала в городе с февраля, безжалостно кося и так стремительно тающее население. Если в 1916 году в Петрограде жило около двух с половиной миллионов человек, то к 1920 году останется чуть больше семисот тысяч.

Орлинский зашагал по Невскому к Аничкову мосту над Фонтанкой в надвигающейся темноте по слабо освещенному городу. Из-за нехватки топлива с ноября на электростанциях начались перебои, ток подавался в дома, учреждения по 6 часов в сутки. После переезда в середине марта в Москву советского правительства подача электроэнергии даже на важные объекты или прекращалась на несколько дней, или ее хватало лишь на 2–3 часа вечером. Жилые дома в основном освещались свечами и керосиновыми лампами, но на уличные фонари керосина не было.

Иностранцы, побывавшие здесь в эту пору, писали в зарубежной прессе:

«Улицы едва освещены, в домах почти не видно света в окнах. Я ощущал себя призраком, посетившим давно умерший город. Молчание и пустота на улицах…». «Широкие прямые артерии, мосты, перекинутые через Неву, река, казалось, принадлежали покинутому городу. Время от времени худой солдат в серой шинели, женщина, закутанная в шаль, проходили вдалеке, похожие на призраков в этом молчаливом забытье…»

Мимо Орлинского прогрохотал трамвай с пассажирами, висевшими на подножках. В такой давке однажды зимой у дамы вырезали полотнище каракулевой шубы во всю спину, и это она выяснила, лишь выйдя из вагона. Иностранцы сравнивали немногочисленные петроградские трамваи с двигающимися пчелиными ульями.

Ддя автомобилей не хватало бензина и запасных частей, чтобы их ремонтировать. Тем не менее в опустившейся на город тьме бойко шныряли грузовики с солдатами, спешившими на обыски «буржуазных» квартир в поисках «сокрытых запасов продовольствия*. Заодно экспроприировались мебель, домашняя утварь, одежда, постельные принадлежности и так далее. С Гороховой то и дело выкатывали чекистские легковушки, направлявшиеся за арестантами.

Напоминая жирных грифов, пролетали шикарные автомобили — «хамовозы». развозившие красных вельмож. Эти-то, на ночь глядя, торопились куда? А, напримрр. на «комиссарские обеды». лукулловские даже по меркам мирного времени, они давались в Смольном по личному распоряжению Зиновьева. В Мариинском театре для бонз были зарезервированы специальные места. Ложа «С». числящаяся за президиумом Петросовета, закрывалась на особый ключ, во время спектакля ее дверь безотлучно сторожил капельдинер. Определенные ложи и кресла были закреплены за Смольным, высшими чинами наркоматов.

Санкт-Петербург, святой град Петров, стал Петроградской трудовой коммуной, поименованный теперь так в память Парижской Коммуны.

Комиссар Орлинский, не вынимая правой руки из кармана шинели. где сжимал рукоять офицерского кольта. перешел Аничков мост. Он добрался по глуховатым кварталам между Фонтанкой и Литейным проспектом до синематографа «Версаль». давно не работавшего из-за нехватки электричества. В его подвальном помещении пыталось выжить одноименное кабаре. набравшее свой штат из остатков блестящей ресторанной обслуги и эстрады Петрограда.

Бронислав Иванович быстро сбежал вниз по лестнице. переложил кольт в карман галифе и условленным стуком завсегдатая побарабанил в дверь. Она приоткрылась; вышибала. приветливо улыбающийся старому знакомцу, распахнул ее перед ним. У стойки гардероба швейцар в фуражке с полинялым галуном почтительно принял от Орлинского сброшенную шинель.

Оживившийся. засиявший глазами председатель наркоматовской комиссии стал самим собой: потомком старинного русского дворянского рода с Рязанщины — Виктором Глебовичем Орловским! На самом-то деле комиссар Орлинский являлся бывшим артиллерийским офицером, судебным следователем по особо важным политическим преступлениям, военным следователем по особо важным делам при штабе Верховного Главнокомандующего Русской армией, статским советником, а нынче — белым резидентом антибольшевистского разведывательного центра Орга: сокращенно от слова «организация». Никто в «Версале», конечно, этого ничего не знал о коммунисте с большим дореволюционным стажем Орлинском.

Господин Орловский прошел в зал, где с эстрады бархатным баритоном «со слезой» грек по происхождению, черноволосый, черноглазый красавец, любимец Петербурга Юрий Морфесси выводил:

Государь считал Морфесси лучшим в России исполнителем романсов и народных песен, даже приглашал к себе петь, чего не удостаивался и Шаляпин. Теперь за обласканными царем артистами, особенно Императорских театров, разъяренная чернь иногда гонялась с револьверами.

В «Версале», куда случайные и незваные гости почти не забредали, таких неприятностей пока не происходило. Кухней ведал бывший повар фешенебельного ресторана, обличьем больше напоминающий чванливого дворянского предводителя.

Круглолицый, с окладистой бородкой, он за порогом кухни носил прекрасно сшитые на заказ драповое пальто, темные брюки, серый пиджак и касторовый котелок, любил приговаривать:

— За мой обед жену можно бросить и всякие удовольствия забыть!

Белая колоннада, отделяющая зал от бельэтажа с кабинетами, придавала заведению некоторый шик. За его столиками перемешались бывшие купчишки и нынешние столоначальники, содержанки и кокотки, спекулянты и «фартовые», как прозывались воры, в общем — всевозможные прожигатели столь дешевой по нынешним временам жизни. Один револьверный выстрел, и тебя нет! Между тем, чтобы поддержать жизнь, следовало обладать немалыми средствами.

Здесь смешались самые разные моды. Дамы с прелестным бюстом были в платьях, декольтированных еп со еиг — «под сердце»; обладательницы красивой шеи, но плоской груди — с «круглым» декольте; а те, кого природа наградила отличной спиной, предпочитали корсаж с мысообраэным вырезом сзади и спереди. Белое, голубое, светло-коричневое…

Впечатляли одеяния с разрезом от бедра, в котором мелькало трико телесного цвета. Царили и новомодные блузки с так называемым «верхним просветом». Через эту прозрачную вставку виднелась стягивающая лифчик пестрая шелковая лента, так же призывно просвечивали кокетливые кружева тонкой нижней батистовой рубашки.

Орловский, поправив очки, которые вынужден был носить после контузий на русско-японской войне и покушения при расследовании, покосился на угловой столик, где загулявшего советского начальника во френче обнимал жирный франт в смокинге. Напротив их набеленная, с ярко накрашенными губами дама курила папиросу, жеманно пуская дым «товарищу» в лицо. С другой стороны от него сидел юркий человечек с бумагами в руках, видимо, уже приготовленными на подпись.

Здесь Орловский, на которого работали в Петрограде десятки агентов, проникшие во многие советские учреждения, встречался со своими основными разведчиками. Он поднялся в бельэтаж в обычно резервируемый для него кабинет, удобный на случай опасности ближним выходом через кухню на улицу. Едва опустился на плюшевый диванчик перед столом, как в арке, у входа, тотчас вырос немолодой официант по имени Яша.

Когда-то подавальщик в приличных заведениях обязан был носить фрак или смокинг, на худой конец — белые рубаху и брюки. По нынешним же временам Яшка обслуживал в темном пиджачке поверх алой косоворотки, но «салфет» у «трактирного монаха» со старорежимной незыблемостью лежал на левом плече, как и положено при приеме заказа. В ожидании его Яша в лучших традициях, слегка согнувшись будто для поклона, серьезно смотрел широко расставленными глазами на морщинистом лице.

Улыбаясь, Орловский заметил:

— Пополамные расстегаи из стерляди и налимьих печенок не будем.

— Глядите-с, Бронислав Иванович. А может, котлеты из рябчиков с трюфелями? — не понял иронии официант.

У резидента дальней разведки небольшой Добровольческой армии, с кровопролитными боями пробивавшейся сейчас к Екатеринодару, постоянно не хватало средств на расходы по добыванию информации и уж тем более он не имел права на шикарные ужины для себя.

Орловский распорядился:

— Принеси пока пиво, да чтоб было настоящее.

— Как же-с, пиво не пиво, коли заячьей мочой не пахнет. Покорнейше вас благодарю да неоставле-ние во внимании! — Яшка помялся и предложил, указывая в зал: — Барышню позвать можно. Вот, извольте приглядеть сегодня — Надин, та, в шляпке с букетом. Солидная в себе, на содержанье жила, недавно гуляет и по любви-характеру ищет. Желаете, приглашу Таню Черную или Гуню, дородную девушку… А может, Анну Сергевну — худящую брюнетку?

— Это Анну Сергеевну кличут Брошкой? — спросил привыкший знать все о посетителях кабаре аген-турщик Орловский о кокотке лет двадцати пяти, обладательнице крупного бюста и почти девичьей фигурки.

— Именно-с, Бронислав Иваныч, потому Аня весьма неравнодушна к драгоценным камушкам всяким.

— Барышню не надо, Яша, я приятеля жду.

Вот-вот должен был появиться самый солидный агент Орловского — левый эсер, председатель следственной комиссии при петроградской тюрьме «Кресты» Самуил Ефимович Могель. В нью-йоркской эмиграции он вынужден был торговать газетами, а после Февральской революции вернулся в Петроград, где активно начал новую жизнь, вознесшись с октябрьским переворотом на теперешний пост. Этого рослого толстяка со смоляной проволокой волос на голове не любили ни начальники, ни подчиненные, потому что он действовал под личиной зануды, службиста и сухаря. Работая рука об руку с ЧеКа, товарищ Могель больше любого сотрудника из агентуры Орловского доставлял ему копий рабочих документов. Иногда — даже больше, чем просил резидент.

Мотель был самым дорогостоящим помощником Орловского, всегда выколачивая из него максимальные гонорары. Но Самуилу Ефимовичу постоянно было мало денег, и он наладил в «Крестах» платное освобождение богатых арестантов. Словно не забывая, что состоит членом партии социалистов-революционеров, помогал он и неимущим сидельцам, если кто-то из них осмеливался обратиться за таким содействием к начальнику тюремных следователей.

Самуил Ефимович разыскивал на воле заинтересованных в этом вопросе лиц: родственников или друзей заключенного, — и напрямик спрашивал:

— Сколько можете заплатить?

Мотель брал, сколько мог выжать, молниеносно выполняя оплаченные услуги.

Орловский задумчиво пил пиво, когда малиновая портьера на двери кабинета шелохнулась, и Самуил Ефимович, несмотря на свои габариты, ловко скользнул внутрь. Он стащил с себя комиссарскую кожаную тужурку, пролетарскую кепочку, повесил их на вешалку, оставшись в пиджаке поверх несвежей белой рубашки. По привычке бдительно вслушиваясь в звуки за дверью, цепко окидывая помещение выпуклыми глазами, Мотель пригладил жесткую шевелюру.

— Пожалуйте, — гостеприимно пригласил его к столу резидент, — сегодня есть за что выпить, дорогой Самуил Ефимович).

В дверях снова появился Яша. Яства, которые Орловский с ним до этого упоминали, не подходили для угощения такого любителя пожрать, как Мотель. Впрочем, произошла переоценка и у гурманов: гастрономическим тонкостям стали предпочитать блюда посытнее, попроще, на них и цены повысились по сравнению с деликатесами.

— Неси-ка любезный, гостю салат «оливье» и бифштекс, а мне — соленых грибков, — велел Орловский официанту, называя блюда из привычного меню, не раскошеливаясь. однако, себе на мясное. да и к тому же шел Великий пост, — а также водки графин и еще пива.

Яшка исчез, и только тогда опытнейший конспиратор Могель, развалившись на диванчике, осведомился:

— Какие ж? ваши более подробные впечатления от нашей кражи со взломом, Бронислав Иванович?

— Отменно вами организована и выполнена операция — воскликнул агентурщик. — Однако собачки-ищейки почему-то привели в привратницкую.

Инсценировку ограбления кабинета комиссара Орлинского предыдущей ночью проводил сам Могель с двумя подручными. Орловскому это было необходимо, чтобы не вызвало подозрения исчезновение у него бланков документов и других бумаг, необходимых для переправки императорских офицеров за границу и других акций по спасению «бывших» людей от ЧеКа и советских судов. Орловский заполнял вымышленными фамилиями чистые бланки, командировочные удостоверения, уже снабженные нужными подписями и печатями. С ними переодетые офицеры, пробирающиеся в Добровольческую армию, катили в пункт назначения согласно «командировке для выявления контрабандистов», а точнее, на первую зарубежную станцию после советско-финской границы, до которой от Петрограда всего пара часов езды.

Появившийся с подносом Яшка-«стрела», или, как еще называли официантов, кого «мать бегом родила», мгновенно накрыл стол и ушел. Орловский и Могель торжественно подняли хрустальные рюмки с водкой, едва ли не по-гусарски чокнулись и выпили.

Самуил Ефимович, уплетая «оливье», будто не допросы вершил в «Крестах», а сидел там на нарах и пухнул с голоду, проговори:

— При чем привратницкая? Мы туда не заходили.

— Портсигар с гравировкой батальной сцены никто из ваших у меня на столе не забыл?

— Как можно, Бронислав Иванович? — пробурчал Могель набитым ртом. — Я аховых ребят взял в дело, они только брать умеют. Этого сорта публику среди фартовых забирохами, шнифферами и называют. Единственное, что мы по вашему приказу оставили, — надпись от Колодина. О-о, как икается Антону Бваемпиевичу!

Могель с удовольствием шутил теперь насчет Колодина, потому что три дня назад лично организовал ему побег из «Крестов». Только взял с того расчет не бумажными миллионами, какими довольствовались до него чекисты, а царскими золотыми червонцами, называемыми на воровском жаргоне «рыжиками».

— Надо, Самуил Ефимович, чтобы не всплыли у барышников через ваших эабирох взятые в кабинете портфель, пресс-папье и шкатулка. Ненужные бумаги уничтожили? Нужные отложили? — уточнял резидент, отсчитывая Мотелю деньги.

— Все выполнил, Бронислав Иванович, и о вещах побеспокоюсь — заверил с жаром Мотель полячишку-комиссара, совершенно не подозревая о его действительной биографии, зная лишь, что тот подпольно работает против большевиков.

Яша подал огненно-сочный бифштекс, Самуил Ефимович стал его есть, попивая с Орловским в полном соответствии с призывами несравненного Мор-фесси, доносившимися с эстрады:

Налей бокал — в нем нет вина, Коль нет вина, так нет и песен. В вине — и страсть, и глубина, В разгуле мир нам будет тесен…

Оставив догуливать Мотеля за оплаченный из резидентского кармана счет, Орловский выбрался наружу ближе к полуночи. На продутой сырым ветром улице он снова проделал привычную манипуляцию, перекладывая кольт в шинель, чтобы при неожиданности палить сразу. Предпочитал это оружие системы американца Сэмюэла Кольта в противовес револьверам бельгийца Нагана, потому что их взяла на вооружение Красная армия.

Орловский вышел на Литейный, двинулся по пустынному проспекту к своей квартире на Сергиевской улице. Мглистое небо без звезд давило так же, как и глухой мрак обступавших окрестных кварталов, где время от времени стреляли или кричали.

На Сергиевской, названной в честь преподобного Сергия Радонежского, было не столь темно благодаря пятнам света из окон домов. Вдали чернели кущи Таврического сада, куда упиралась улица. Здесь, неподалеку от Таврического дворца, где заседала при императоре Государственная Дума, и Смольного монастыря-института «Воспитательного общества благородных девиц», — предпочитали когда-то жить Трубецкие, Панины, другая имперская элита. Теперь более или менее повезло графине Клейнмихель, которая в своем доме № 33, после того как его разграбили солдаты, смогла занять две комнаты, так как в остальной части жилища поселились революционно настроенные студенты.

При новых хозяевах, превративших Смольный в оплот Советов и большевизма, Сергиевскую улицу также облюбовал левоэсеровский ЦК, тут выделили брошенные квартиры начальникам советских учреждений, в том числе и председателю наркоматовской комиссии товарищу Орлинскому.

Господин Орловский подошел к дому, где квартировал. Парадный вход его давно был заперт, разведчик прошел во двор и поднялся по черному ходу на третий этаж к своей квартире, состоявшей из гостиной, столовой и двух спален. На случай засады Виктор Глебович тихо отомкнул дверь, так же неслышно ступил в прихожую и сразу уловил чье-то присутствие!

Выхватив кольт, резидент двинулся по коридору к столовой. Там в красном углу перед иконами теплилась лампада, ее отсвет через открытую дверь виднелся издалека. Оттуда доносились звуки то ли какого-то движения, то ли бормотание. Орловский взвел курок револьвера, заглянул в комнату, приготовившись стрелять… и увидел стоявшего перед образами на коленях, молящегося священника в черном подряснике.

«Ох, — Виктор Глебович перевел дух, — отец Феопемт во время Великого поста пожаловал, не случайно ж его имечко означает по-русски — Богом посланный!»

Иеромонах Феопемт, давно знавший Виктора Глебовича и то, чем он занимается в роли комиссара. имел свой ключ от его квартиры и появлялся всегда неожиданно.

Отец Феопемт был активистом по созданию приходских Смюиов для защиты храмов и церковного имущества, куда уже вступило около шестидесяти тысяч православных. священником часовни Алексан-дро-Сйирского монастыря на Разъезжей улице. В феврале на вечернюю службу туда ворвались несколько человек в солдатских шинелях и стали орать, чтобы батюшка прекратил всенощную и закрыл храм. Отец Феопемт продолжал богослужение. тогда часть беснующихся непрошеных гостей набросилась на него и стала стаскивать облачение, другие в это время тушили свечи и вырывали их из подсвечников, втыкая в них окурки папирос. Надругавшись, они ушли, но принялись караулить для расправы батюшку Феопемта возле дома, где он жил. После этого иеромонах стал ночевать по разным адресам у прихожан.

— Спаси Христос, отец Феопемт! — приветствовал гостя Орловский, снимая фуражку и шинель.

Священник полуобернулся, поклонился, поправил на груди наперсный крест, вновь обратился к иконам и продолжил молебен. Виктор Глебович подошел, опустился с ним рядом на колени, осенил себя крестным знамением. Он начал слушать распевно произносимые батюшкой Феопемтом стихиры, обращенные к святому преподобному Александру Свирскому.

Причисленный к лику святых в 1545 году преподобный Александр родился в 1448 году и в 26 лет принял монашеский постриг в Спасо-Преображе некой обители на острове Валаам на Ладожском озере. Потом несколько лет жил в уединении в семи верстах от Валаамского монастыря в пещере на острове, названном позже из-за его подвижничества здесь Святым. Затем отче Александр перебрался на ближние пустынные земли к реке Свирь по направлению к селению Лодейное Поле на территории теперешней Олонецкой губернии. Получив глас с неба, что там им будет основан новый монастырь, преподобный Александр построил хижину. Позже на ее месте вырос каменный храм во имя Святой Троицы, превратившийся после смерти угодника Божия в знаменитый Александро-Свирский монастырь.

Коленопреклоненный Орловский вслушивался в стихиры, рассказывающие о самых важных событиях в жизни святого. Об удалении преподобного в пустыню, начале его подвига на месте устроения будущего монастыря. Об его непрестанном молитвенном стоянии и примере в том прочим инокам… Голос отца Феопемта вдруг прервался, он закрыл глаза и упал набок.

Орловский склонился над потерявшим сознание иеромонахом, нащупав на его запястье слабый пульс. Перевел взгляд на сапоги, обнажившиеся из-под полы подрясника. Один из них был вымазан словно ржавой краской. Виктор Глебович стащил сапог и увидел, что портянка и брючина пропитаны кровью.

Он вскочил, зажег керосиновую лампу. Поднял подрясник Феопемта и спустил ему брюки. На ноге обнаружились две пулевые раны, кое-как перевязанные: одна пуля попала в мякоть бедра, другая прошла над коленом…

«Как же он мог на коленях стоять? — пронеслось у Орловского в голове. — Упал в обморок от сильной кровопотери».

Быстро подхватив отца Феопемта под мышки, он подволок к кушетке и уложил на нее раненого. Потом достал из аптечки марганцовку для дезинфекции, бинты. Стал тщательно обрабатывать и перевязывать раны, чему наловчился, воюя на передовой фронтов русско-японской и Мировой войн.

Когда Орловский заканчивал, отец Феопемт застонал и открыл синие глаза, на заросшем черной бородой лице выступил пот.

— Виктор Глебович, — прошептал он, — спаси вас Господи. Не достоял я службы-то…

— Где уж тут достоять, отец Феопемт! Как-никак, две раны. А пуль я не нащупал внутри.

— Нету их. Одна над коленкой вскользь прошла, а вторая в бедре близко засела. Покуда отлеживался я в леске на Лодейном Поле, т$к ее сам ножиком выколупнул.

Он говорил о местности, где стоял Александро-Свирский монастырь, и Орловский тревожно спросил:

— Там в монастыре что-то произошло, батюшка?

— Да, дорогой мой. Меня туда Бог привел, стало быть-, от нашего Союза защиты храмов и часовен. Нагрянули чекисты с красногвардейцами и силой отбирали ценности из монастырской ризницы. По-сдирали с образов серебряные и золотые оклады, похватали священнические облачения, шитые золотой нитью, ризы. И вот беда: поволокли раку с мощами преподобного Александра… Она ж чистого серебра. Вы ведь знаете?

— Как не знать, отец Феопемт! Сей серебряный саркофаг с фигурами и чеканкой изготовлен выдающимися мастерами-ювелирами.

— Да-да. Мы от Союза защиты и кое-кто из монахов, священников обители воспротивились злу. Встало против супостатов человек пятнадцать. Окружили чекисты нас и повели расстреливать. Выстроили как раз на том месте, где отшельником преподобный отче Александр сначала подвизался в посте и молитве… Возможно, из-за святости той земли и не убили меня. Дали залп, все попадали. Проверять и добивать им было некогда. Я до ночи вместе с новопреставленными пролежал, потом подался на Ло-дейное Поле.

— Спаси Христос, — проговорил Орловский, крестясь. — Отдыхайте, отец Феопемт. В моей квартире вам будет надежно.

— Я, Виктор Глебович, вас не для этого побеспокоил, — озабоченно приподнялся священник. — Необходимо раку с мощами святого преподобного Александра Свирского отыскать в Петрограде. Чекисты ее сюда увезли.

Орловский недоуменно взглянул на него.

— С мощами? Неужели чекисты не выбросили их?

— Слава Богу, пока им не удалось. Мы, видите ли, ожидая нападения, мощи преподобного в секретное отделение раки сокрыли, а на виду оставили совсем другие косточки. Святые мощи спрятаны там надежно, да горе, если задумают аспиды пустить серебряную раку в переплавку. Ведь такое может произойти?

— Увы, отец Феопемт. После январского декрета о национализации церковного имущества все возможно. Например, якобы из-за угрозы на фронтах в феврале эвакуировали из Москвы ценности ризниц кремлевских храмов, Оружейной палаты и Сервизной кладовой в вологодские крепости и склады. Но от лежащего под спудом добра нет дохода, необходимого большевикам для поддержания власти, и в Совнаркоме постоянно говорят о «промышленной переработке» части эвакуированных драгоценных металлов, то есть их переплавке.

Отец Феопемт взволнованно посмотрел на него и спросил:

— Вы хорошо знаете, что такое мощи святого? — И сам ответил: — Это не просто нетленные человеческие останки. Преподобный Александр особую милость соизволил оказать верующим, сделал так, чтобы после смерти тело его противостояло полному разрушению и превратилось в мощи. Этим он оставил возможность не только мысленного, духовного общения с собой. Мощи отче Александра были случайно открыты спустя двенадцать лет после его кончины.

Орловский проговорил:

— Я, батюшка, все отлично понимаю. У меня сотни лет в роду были монахи, священники, профессора духовных академий, и отец закончил Вологодскую бурсу, хотя потом и оказался в университете, а позже служил офицером… Я найду раку преподобного Александра Свирского для спасения его святых мощей!

Утром Виктор Глебович встал невыспавшимся, однако в любом состоянии он, мастер французского бокса сават — боя ногами, начинал день с упражнений.

Удары в английском боксе, наносимые кулаками в шаге от противника, он уподоблял действиям в бою пехоты. Атака же в савате, когда она начинается за несколько шагов от врага, сравнима разве что с артиллерийскими залпами, а артиллерию Орловский боготворил, выслужив в ней поручика на войнах, куда всегда уходил добровольцем.

Разведчик тренировался в манере школы «Шос-сон» по плану профессора Шарлемона-старшего. Сегодня у Виктора Глебовича на очереди была отработка любимого удара шассе-круазе с прыжком. Он наносится пяткой и если попадает, например, в голень противника, то ломает ее, а угодив немного выше колена, обеспечивает вывих ноги.

Орловский в спальне в борцовском трико взлетал, прижимая к груди левую руку, правую отбрасывая назад для равновесия. Правая нога при этом подавалась чуть вперед, а левая, согнутая в колене, резко выпрямившись, наносила удар!

Так он трудился до тех пор, пока от двери не раздался удивленный возглас проснувшегося и прихро-мавшего из спальни отца Феопемта, который был моложе Орловского на несколько лет:

— Этак мне никогда не сподобиться и после выздоровления!

Они встали на утреннее молитвенное правило, в котором особо помолились за Государя и Августейшую Семью, заточенных в Тобольске. Потом пили чай с лепешками из жесткой кукурузной муки.

Через окна столовой виднелся купол Таврического дворца, над которым по-весеннему отливало лазурью небо.

Отец Феопемт поглядел туда и сказал:

— Сколь славно начинать великопостный день на улице во имя отче Сергия Радонежского.

У батюшки просветлело лицо, он задумался на мгновение, потом с сияющими глазами благословил собравшегося уже на службу Виктора Глебовича, будто вчера и не валялся вовсе на окровавленном лесном валежнике, стиснув зубы, выковыривая ножом пулю из бедра. Его высокородие статский советник Орловский, что соответствовало армейскому чину полковника, целуя руку священника после того, как отец Феопемт перекрестил его, прикрыл глаза и почувствовал себя почти благостно.

От столь привычного осенения крестным знамением батюшки Виктору Глебовичу почудилось, будто Таврический дворец, вознесшийся над весенним садом, все еще был дворцом Светлейшего князя По-темкина-Таврического, а не пристанищем недавнего седьмого съезда коммунистической партии под руководством Ленина.

Господин Орловский, удостоенный в Мировую войну орденов Святой Анны, Святого Станислава, Святой Анны и Святого Владимира с мечами и с бантом за вклад в дело борьбы с неприятельским шпионажем, шагал по оживившемуся утром Литейному к Невскому проспекту. Он думал о приказе генерала Алексеева.

Бывший Верховный главнокомандующий Русской армии, генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества генерал от инфантерии М. В. Алексеев в декабре 1917 года в Новочеркасске возглавил в качестве Верховного руководителя Добровольческую армию вместе с ее Командующим генералом Л. Г. Корниловым. В ноябре, за несколько дней до отъезда Алексеева на Дон, он встретился в Петрограде с прибывшим из могилевской Ставки Орловским и приказал ему организовать здесь антибольшевистскую разведку.

Михаил Васильевич, шевеля клочкастыми бровями над очками на худощавом лице с подкрученными седыми усами, на прощание сказал мягко:

— Попытайтесь разузнавать для нас в Петрограде все, что сможете, дорогой Виктор Глебович.

Генерал приятельствовал с отцом Орловского со школьной скамьи и не раз встречался с ним на фронтах русско-турецкой войны. Воодушевлять его сына не требовалось, Орловский-младший видел, как революционные матросы убили в Ставке последнего Верховного главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта Генштаба Н. Н. Духонина.

9 ноября 1917 года Верховным главнокомандующим и наркомом по военным делам Советской республики назначили бывшего прапорщика, председателя солдатского комитета 11-й армии Юго-Западного фронта большевика Николая Крыленко. До этого был он известен как товарищ Абрам, активно проявивший себя в революционных событиях 1905–1907 годов, к тому же являлся членом военной организации при Петербургском комитете РСДРП. Учился Крыленко на историко-филологическом факультете Петербургского университета, затем на юридическом — Харьковского. Работал в Люблине школьным учителем и, будучи сыном мелкого чиновника и политического ссыльного, крещеного еврея, отличался пренебрежительным обращением с еврейскими детьми из бедных семей.

В конце ноября 1917 года большевистский главковерх прибыл с эшелоном матросов в Могилев, в бывшую Ставку императора, потом — Временного правительства.

На предложение своих подчиненных скрыться до их появления смоленский дворянин генерал Духонин ответил, как капитан разбитого и тонущего под Андреевским флагом корабля:

— Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, даже расстреляет. Но это смерть солдата.

Он ошибся, рассчитывая на легкую смерть. Когда прибывшая в Могилев красная матросня конвоировала Духонина из его штаба на вокзал к Крыленко, она накинулась на генерала, исколов его штыками. Труп бросили на железнодорожные пути перед вагоном Крыленко.

Бывший военный следователь по особо важным делам при штабе Верховного главнокомандующего Орловский, служивший заместителем начальника контрразведки действующей армии у Духонина, узнав об этом, прибыл туда, чтобы исполнить свой долг чести по отношению к погибшему. Он прошел к пульмановскому вагону, в дверях которого стоял Крыленко и улыбался мертвенно-бледным лицом с бегающими глазками.

Не обращая на него внимания, Виктор Глебович склонился над истерзанным генералом, перекрестился, успев насчитать у него не менее двадцати штыковых ран, и накрыл тело валявшейся неподалеку солдатской шинелью. Ее тут же сорвали обступившие матросы.

— Что тебе здесь надо, гад? — мрачно спросили из толпы.

Орловский выпрямился и отрекомендовался:

— Я следователь, служивший при штабе Верховного главнокомандующего.

Матросы зловеще захохотали, и Орловский отчеканил:

— Прошу не мешать мне в исполнении моих обязанностей по расследованию произошедшего!

— Па-ашел отсюда! Или ляжешь вместе с этим… Едва сдерживаясь, Орловский попытался задавать вопросы об обстоятельствах происшествия, но после шквала насмешек и угроз ему пришлось удалиться.

На следующее утро следователь опять появился перед вагоном наркома — еще более изуродованное тело Духонина лежало на том же месте. И снова Виктор Глебович начал задавать вопросы охранникам и конвоирам Крыленко, пытаясь провести расследование. Его так оскорбляли, что, казалось, лучше бы избили или прикончили, а сам Крыленко вел себя таким образом, словно о самосуде над Духониным ему ничего не известно.

Однако и на третьи сутки, и наутро четвертого дня после гибели его главковерха Орловский появлялся около уже начавшего разлагаться тела Духонина, взывая к благоразумию и пытаясь добиться хоть какого-то подобия законности. Слава Богу, вечером труп генерала его близкие наконец-то похитили и вывезли из города…

Отправляясь в феврале 1918 года в первый Кубанский, Ледяной поход Добровольческой армии, генерал Алексеев в прощальном письме родным написал:

«Мы уходим в степи. Можем вернуться, только если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

В дни, когда Алексеев с Корниловым из Ростова-на-Дону повели три тысячи белых воинов в атаки, совершая бросок на красный Екатеринодар, Орловский, разворачивая Оргу в петроградском подполье, неотступно думал о своем уникальном архиве. До Мировой войны он в Королевстве Польском трудился судебным следователем по особо важным политическим преступлениям, бился над раскрытием дел об измене и шпионаже в Российской империи, в том числе вел громкое дело о предательстве жандармского полковника Мясоедова. Будучи контрразведчиком, членом знаменитой следственной комиссии генерала –. С. Батюшина, Орловский разоблачал бывшего военного министра Сухомлинова, а также немецкого шпиона ротмистра Бенсена, двойных агентов разведотдела штаба 9-й армии Сентокоралли, Затойс-кого, Михель, австрийскую шпионку Леонтину Карпюк, перебежчика к австрийцам штабс-капитана Янсена. В итоге у Виктора Глебовича сложилась ценнейшая картотека на политических преступников и подозреваемых в шпионаже лиц.

Она представляла собой тематически обобщенное собрание газетных вырезок, подлинников и копий различных документов, фотографий. Общемировой гигантский размах тайных операций в начале XX века требовал накопления документов, систематизации и анализа разрозненных сведений об иностранных разведках, о широко раскинутых по всему миру их тайных сетях, о конкретных личностях резидентов и секретных сотрудников.

Господин Орловский, один из первых талантливейших архивистов русской военной контрразведки, основанной в 1903 году, отдавался созданию своей картотеки с пламенной страстью. Поэтому, получив задание генерала Алексеева, он изводил себя размышлениями над тем, как перебросить сокровище, оставшееся в могилевской Ставке, к новому пункту назначения — в Петроград. В конце концов доверил наиболее важную часть бумаг преданным людям, пробиравшимся туда из Могилева всевозможными окольными путями. Документы путешествовали в вещмешках двадцати его друзей-офицеров, наряженных в солдатские шинелишки, двигавшихся в столицу со всеми предосторожностями — поодиночке и разными маршрутами.

Теперь к доставленной без ущерба в Петроград и надежно спрятанной в одном из заброшенных подвалов картотеке у Орловского добавилось пополнение из нескольких тысяч досье с фотографиями коммунистических агитаторов, политиков, чекистов, советских агентов за рубежом. По каждому излагались дотошные сведения: национальность, профессия, когда и сколько пребывал за границей, наличие родственников и связей за рубежом, знание иностранных языков, маршруты и даже виды документов, используемых во время поездок.

Самая ценная информация была зашифрована любимым кодом Орловского — главой из Евангелия от Иоанна и переписана симпатическими чернилами из рисовой муки, разведенной в воде. Но для того, чтоб проявить эти записи, подержав листки в парах йода, и раскодировать имея шифр-блокнот, надо еще суметь их разыскать в другом тайнике.

Еще одна нелегкая задача стояла перед господином Орловским: не попасться на глаза Крыленко в обличии наркомюстовского начальника, ведь тот весной стал в Наркомате юстиции главным организатором новых судов, прокуратуры, трибуналов, являясь вдобавок ревтрибунальским обвинителем на процес-х в Петрограде и Москве.

На службе Орловского ждал новый переполох — в минувшую ночь ограбили кабинет председателя 5-й уголовно-следственной комиссии Туркова!

К Мирону Прохоровичу пробрались уже не через окно, а открыв дверь его кабинета, вероятнее всего, ключом, неизвестно откуда взявшимся у преступников. Впрочем, рыжий Турков, долго не раздумывая, постановил, что опять грабителям помогал привратник Иван Мокеевич, давеча заподозренный в пособничестве ограбившим кабинет Орловского, и с утра пораньше сдал старика в ЧеКа.

Орловский, со вчерашнего дня мучающийся нелепой историей с портсигаром и Мокеевичем, не имевшей никакого отношения к инсценировке ограбления его комнаты, в чем его уверил Могель, совсем расстроился.

— Зачем же Колотикова столь срочно потребовалось препровождать в чрезвычайку? — осведомился он у Туркова, изучавшего свой обчищенный стальной сейф. — Ведь у вас и сейф открыли. Разве и от него ключ был у Ивана Мокеевича?

Турков повел кустистыми огненными бровями.

— Ну сейф, похоже, превосходные медвежатники брали-с, — соскакивал он на «ёрс», когда волновался. — А вот кабинетную дверь, скорее всего, отомкнули дубликатом моего ключа. Он- имелся лишь в привратницкой.

— Что по этому поводу сказал Колотиков?

— Пусть он попробует Чеке это объяснить! А я и слушать его не стал! — проорал Турков.

Понял по его бешенству Орловский, что на распыл сопроводил рыжий Ивана Мокеевича и надо срочно выручать привратника.

Похитили из турковского сейфа ценнейшее во всех смыслах вещественное доказательство — серьги с огромными изумрудами, принадлежавшие Екатерине Великой. Откуда они там взялись?

Серьги в турецком походе добыл и привез государыне в подарок ее фаворит князь Г. А. Потемкин-Таврический. Изумруды были так крупны, что носить серьги было весьма затруднительно из-за их тяжести. Императрица и подарила их своей фрейлине Перекусихиной. За последние сто с лишним лет серьги сменили разных владельцев, пока не оказались на почетном месте в императорском Эрмитаже и в каталогах государственных коллекций.

Еще Временное правительство отдало в сентябре 1917 года приказ о вывозе петроградских музейных сокровищ из-за приближавшихся немецких войск, а чуть спустя в Москву отправили два поезда с художественными ценностями. При Советах в ответ на германское наступление на Петроград в феврале 1918 года было опубликовано воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», после которого из города начался массовый вывоз художественных и материальных ценностей. В дальнейшем из-за переезда правительства в Москву нарком имуществ республики Карелин и комиссар Флаксерман развили бурную деятельность по переброске туда питерских сокровищ, чтобы еще позже «начать разгрузку ценностей Москвы» и переправку их, например, в вологодские бастионы, о чем рассказывал Орловский отцу Феопемту.

«Разгружали» ценности и беспартийные. На один из эшелонов с вещами из Эрмитажа налетела действующая в Петрограде и его окрестностях банда Гаврилы, того самого, о котором долго еще потом пели на «малинах»:

Кличка Гаврилы запечатлена и в воровском жаргоне: тонкие веревки-удавки, прозванные «гаврилками», члены этой шайки, тоже, кстати, «гаврилки», набрасывали жертвам сзади на шею, чтобы их прикончить. В те палаческие годы людей частенько отправляли на виселицу, вот веревка с петлей на перекладине у фартовых стала «гаврилой», а еще позже и галстук называли «гаврилкой».

О вожаке Гавриле ничего не было известно. А бандиты-гаврилки отличались тем, что ежели вершили «погромку» со стрельбой, непременно вешали после боя трупы противника.

Эшелон с добром из Эрмитажа, остановившийся на переезде недалеко от Колпина, гаврилки брали с шумом. Началось с того, что один из них, в кожанке и картузе со звездочкой, появился около паровоза и затряс мандатом перед охраной, выглядывавшей из будки машиниста. В это же время по всему перрону напротив вагонных площадок с другими часовыми выросли как из-под земли такие же «кожаные» ребята, как бы выполняя приказ своего начальника, распоряжавшегося у паровоза.

Командир выхватил маузер и двумя выстрелами свалил охранника в будке. Гаврилки уложили остальных солдат на площадках, потом разбили вагоны и быстро перегрузили эрмитажные сокровища на подъехавшие грузовики.

Среди похищенных штучных вещей самыми ценными были екатерининские серьги с чудо-изумрудами, а также числящаяся во всех каталогах мира удивительная редкость под названием «Сапфир-крестовик», так как внутри самоцвета ясно просматривался крест. Сапфир принадлежал когда-то одной из Великих княгинь, влюбившейся в модного тенора и подарившей ему камень. Тот проигрался в Английском клубе и продал подарок хозяину петербургской газеты. Когда газетчик умер, его сын спустил «Сапфир-крестовик» ювелиру, у которого драгоценность приобрел Эрмитаж.

Добыча, как и бывает в таких случаях, после ограбления поезда в Коллине будто в воду канула, но недавно серьги с изумрудами от Екатерины Великой барышники попытались сбыть на петроградском Сенном рынке за 50 тысяч рублей золотом. Уголовный розыск Комиссариата юстиции отрядил на поиски серег опытнейшего бывшего полицейского сыщика Алексанова. Тот, как и многие «бывшие», лишь для видимости трудился на новую власть за хлебную карточку категорией повыше. Серьги он быстро нашел и отнял у скупщиков краденого — «ямников» для того, чтобы самому их продать какому-нибудь иностранцу за надежные заморские деньги.

Тут Алексанова засекли коллеги-большевики и взяли вместе со знаменитыми сережками. Дело попало к Туркову, который почему-то затянул его решение, между тем в ожидании суда Алексанов сам отправился на тот свет — в камере «Крестов» повесился. Сам ли? Чтобы закаленный сыщик полиции, православный человек взял на душу тяжелейший грех да и наложил на себя руки?! А теперь вот такая досада — кража серег из сейфа начальствующего чина наркомюста…

Так размышлял Орловский, шагая выручать привратника Колотикова в ПетроЧеКа на углу Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы, в доме № 2, где пока бывать ему не приходилось. Это здание на второй день после создания ВЧК, 22 декабря 1917 года, занял ее председатель Дзержинский с подчиненными. После недавнего переезда советского правительства в Москву здесь преемницей дзержинцев обосновалась ПетроЧеКа.

«Еще одна хамская демонстрация! — подумал Орловский. — Ведь всегда этим домом ведали уважаемые городские учреждения, вплоть до большевистских времен».

В конце XV века здание построил Кваренги для Медицинской коллегии, потом в нем работали губернская Казна и Управление Санкт-Петербургского градоначальника и полиции. После февральской революции здесь располагалось Общественное градоначальство. Октябрьский переворот привел сюда Чрезвычайную комиссию по охране города во главе с комиссаром Ворошиловым. «Красный градоначальник», как его, наверное, в пику Зиновьеву величали некоторые, предпочитал входить в здание с более величественного Адмиралтейского проспекта.

Иван Мокеевич сидел без соседей в одной из подвальных камер, куда Орловского провели по его служебному удостоверению.

При появлении Орловского старик слетел с топчана и упал перед ним на колени с воплем:

— Бронислав Иваныч! Отец родной, не погубите! Мирошка Турков в расход отдал меня сюда. Спасите Христа ради!

Орловский поднял его с пола, усадил рядом с собой на топчан, снял фуражку.

— Иван Мокеевич, ты по порядку расскажи, как дело произошло, — успокаивающе сказал он.

— Явились налетчики под утро и открыли парадную дверь министерства, тьфу… комиссариата своим ключом. Так тихонько вошли, что я тех гаврилок почуял, лишь когда они наставили на меня наганы в привратницкой. — Старик перекрестился и огладил седые усищи, бороду.

— Гаврилки? Позволь, откуда ты взял, что это была банда Гаврилы?

— Как же, батюшка! Связали меня, а как дело обделали и уходить наладились, один на меня глянул и говорит: «Давай на память за ноги подвесим!» Товарищ его отвечает: «Вниз башкой старик вполне может концы отдать. Не приказано Гаврилой его кончать».

— Так что же, Иван Мокеевич, ты живой им был нужен, чтобы свалить наводку ограбления на тебя?

— Выходит эдак, — тяжело вздохнул Колоти-ков. — Все было подстроено! Меня когда Турков сюда поволок, я успел нашу парадную дверь осмотреть: чисто открыта была, не «фомкой». Так же и в кабинет Мирошки они зашли. Видно, сняли дубликаты со всех ключей заранее. Каким образом? Возможно, конечно, попользовались моими ключиками. Я, грешный, иной раз оставлял связку ключей на столе в привратницкой. А и нужно-то отцепить для хорошего дубликатчика те ключи на полчаса-час. Однако в последнее время я таких оплошностей не допускал, поверьте мне.

— Думаешь, гаврилок кто-то из наших наводил, помогал им?

— Обязательно, Бронислав Иваныч. Скумекали сразу вслед за ограблением вашего кабинета, что можно еще одно под ту же сурдинку провернуть, и так подстроили, что комар носа не подточит. Это чтобы на меня списать, потому как я остался в компрометации из-за того портсигара.

Орловский пристально взглянул на старика.

— Так чей же портсигар был?

Привратник снова вздохнул с тяжестью, отчего закашлялся, потом раскаянно проговорил:

— Сына моего Андрейки! Он в ту ночь ко мне в привратницкую ночевать пришел, потому как на Невском по пьяному делу оказался и домой добираться далеко было. Я утром начал оглядывать разор в вашем кабинете, а Андрейка уж встал и крутился возле меня. Покуривал, портсигар-то и забыл на вашем столе. Что я, Андрейкиного портсигара не знаю — товар антикварный, предмет базарный…

Достал Орловский злосчастный портсигар, который со вчерашних событий носил с собой, прикрыл рукой.

— Давай, Иван Мокеевич, проверим. Опиши изображение на крышке.

— Извольте! Сцена с театра русско-турецкой войны. Турки наступают тремя линиями: спаги по бокам, янычары в центре, — извольте рассмотреть форму. На них из засады с двух флангов ударили русские гусары и казаки — тоже по мундирам видать… Одновременно бьют наши батареи. Часть турков уже смешалась и бежит, уничтожаемая огнем и штыками.

Орловский протянул ему портсигар.

— Отменно описал, верни сыну.

Колотиков с жаром осенил себя крестным знамением.

— Слава Богу, вы мне поверили!

— Сначала проверил.

Иван Мокеевич забасил:

— Весь к вашим услугам.

— Какое ты имеешь мнение о Туркове?

— Нечисть безбожная! Своими ушами слыхал, что Мирошка отвечал дворнику, который по безработице пришел просить места у него. Говорит: «Места нету, а дам тебе два ордера на обыск, можешь отлично поживиться».

— Не мог ли он организовать ограбление своего кабинета, чтобы, например, присвоить серьги с изумрудами? — напрямую спросил Орловский.

Привратник задумался, собрав рукой в горсть конец бороды, потом проговорил:

— Не за того Мирошка себя выдает, кем был. Утверждает он, что в пролетариях состоял, едва ль не у Путилова на заводе обретался. Однако для рабочего держится Мирошка с большим фасоном. Пломбы у него золотые и морда пудреная… Такой — на все способный. — Он, пронзительно взглянув на Орловского, добавил: — Ас чего, например, его подследственный господин Алексанов, которого я с прежнего времени молодцом знавал, вдруг повесился? Нельзя ли это проверить, раз вы Мирошкой заинтересовались?

— Постараюсь все выяснить. Жди, пойду тебя выручать.

Орловский, надевая фуражку, встал и вышел из камеры, которую тут же замкнул за ним надзиратель.

Орловский шел по сводчатым коридорам славного здания, уже оскверненного пытками и расстрелами ЧеКа и размышлял о том, с кем ему надлежало поговорить о Колотикове, — о начальнике комиссаров и разведчиков ПетроЧеКа Якове Леонидовиче Целлере. К нему Турков отправил утром арестованного Колотикова.

Прошлое Целлера было непроницаемо, потому что он изощренно путал в нем факты и обстоятельства при любой возможности. Но походило на правду, что политикой Яков занялся в молодости среди бундовцев в Вильно, будущем Вильнюсе, где родился в семье частного поверенного.

Потом в ссылке Целлер познакомился с видным эсдеком Рыковым, который якобы стал его наставником. Безусловным фактом было то, что при Временном правительстве Целлера взяли комиссаром в милицию. В то время он франтил в офицерской форме и выдавал себя за эсера, причем террориста, утверждал, что контрреволюционеры дважды приговаривали его к смерти. Близко сошелся с Моисеем Урицким и пользовался его протекцией.

Орловский остановился перед кабинетом Целлера, окончательно собираясь с мыслями, когда сзади его вежливо окликнули:

— Товарищ Орлинский, пожалуйте к Якову Леонидовичу. Он знает, что вы здесь, и ждет вас.

Орловский оглянулся. Почти вплотную к нему стоял один из комиссаров ЧеКа, подчиненных Целлеру, Густавсон — мягчайший на вид товарищ небольшого роста с аккуратно зачесанными височками, одетый в черную старорежимную тройку, из выреза жилетки которой виднелся ровнехонько завязанный галстук. Выходя от Колотикова, Орловский заметил в темном вестибюле перед камерами мелькнувшую фигурку этого коротышки, которого, как и его начальника, встречал на общегородских совещаниях. Он не придал этому значения, а сейчас подумал, что Густавсон, очевидно, был направлен Целлером приглядеть за ним, как только Орловский сообщил на проходной о цели своего визита. И Густавсон, значит, терпеливо ожидал его у дверей камеры Колотикова, а потом незаметно передвигался за визитером по зданию.

Неотлучно и мягко стелили Орловскому подручные Урицкого в их логове, а это у палачей дурной знак.

— Благодарю вас, товарищ Густавсон, — откликнулся Орловский и с полупоклоном зашел в любезно открытую тем перед ним дверь.

Целлер с добродушной улыбкой поднялся из-за стола, встретил на середине кабинета и пожал Орловскому руку двумя ладонями, заросшими по тыльной стороне завитками волос.

— Взволновались за старика из вашего комиссариата, Бронислав Иванович? — приветливо щурился Целлер. — А мы тут ни при чем. Ваш же Турков его направил, обещал завтра на него представить доказательные материалы по полной форме.

Он снова уселся за стол, указывая Орловскому на глубокое кресло перед ним и кивая Густавсону, что тот может идти.

Орловский отрицательно покачал головой.

— В этом уже нет никакой необходимости. Только что я убедился в непричастности Ивана Мокее-вича к ограблениям у меня в комнате и в кабинете Туркова.

Орловский подробно изложил историю с портсигаром сына Колотикова, а Целлер, весело насупив брови, глядел на него почти ласково.

Когда гость замолчал, он небрежно заметил:

— И я в непричастности Колотикова убедился, как только его допросил и узнал о портсигаре, Андрейке и так далее.

Орловский опешил, ничем, однако, не выказывая изумление: «Зачем же Иван Мокеевич его допрос самим Целлером от меня скрыл? И в то же время мне как «отцу родному» доказывал, помочь заклинал как единственного надежного… Туркова нечистью называл, а о чекистском допросчике Целлере ни гугу».

Он вежливо склонил голову.

— Всегда был уверен в вашей проницательности, Яков Леонидович. Можно получить мандат на освобождение Колотикова из-под стражи?

— А он уже готов, — дружески подмигнул Целлер и пододвинул Орловскому заверенную подписями и печатями бумагу. — Я его подготовил, как только узнал о вашем прибытии.

— Вы не волокитчики, — одобрительно проговорил Орловский, забирая документ.

— Да! В чем угодно, но в проволочках нас никто не сможет упрекнуть, — многозначительно ответил чекист, и белый агентурщик увидел, что его глаза на вдруг утратившем оживленность лице на самом деле как были, так и остались холодными и пустыми. — Что же у вас за эдакие отчаянные грабители объявились? Бог с ними, с пропавшими побрякушками у Туркова, но у вас воры почему-то забрали важные документы.

Замечание Целлера било в самую точку замысла Орловского по спектаклю с ограблением своего кабинета. Да и все здесь, лишь переступил резидент порог зловещего учреждения, работало, как оказывалось, против него, вплоть до двурушничества богобоязненного вроде привратника Колотикова.

«Едва ль не вправду, что ли, чекисты запугивают слабодушных, что на три метра под землей видят! Господи, спаси и сохрани», — крепился Орловский, которого Целлер словно разоблачил упоминанием о странных шнифферах, польстившихся на папки с документами.

Однако весьма непрост был и «особо важный» следователь Его Императорского Величества, Закинув легким движением одну ногу на другую, Орловский лениво уточнил:

— Яков Леонидович, ежели вам подробно об ограблении у меня доложили, припомните, пожалуйста, что это в общем и не криминальные обстоятельства. Ограбили в отместку по наущению моего бывшего подследственного Колодина. Главное-то им было у меня набезобразить, они и натешились на том, что под руку попало. Что-то на месте уничтожили, кое-что, папки с бумагами, например, не успели и унесли, чтобы потом сжечь. Взяты и стоящие вещи: портфель из сафьяна, лаковая шкатулка с росписью, ажурное пресс-папье французской работы…

Целлер, внимательно слушавший его, перебил вопросом:

— Что же из пропавших документов наиболее ценное?

— На все — служебная тайна, как вы, товарищ Целлер, должны знать лучше меня, наркомюстовца. Упомяну лишь о бумагах, восстановление коих будет непосредственно связано с ПетроЧеКа. Это, например, бланки выездных паспортов и командировочных удостоверений, подписанные и вашими представителями, — так же резко парировал резидент.

Яков Леонидович усмехнулся, смерил оценивающим взглядом наркомюстовского комиссара, сидевшего по-офицерски с выпрямленной спиной. На сегодня эта то ли дуэль, то ли разведка боем начальника чекистских комиссаров и разведчиков с ним была закончена. Он поднялся, с модным пролетарским жаром пожал на прощание руку Орловского, ответившего ему такой же хваткой человека, умеющего что по головке погладить, что двумя пальцами задушить.

Когда Орловский вывел бледного от переживаний Ивана Мокеевича на улицу, спросил его будто о пустяке:

— Что же ты не сказал о допросе Целлера?

Колотиков ударил себя в грудь и покаянно склонил седую голову.

Прости Христа ради, Бронислав Иваныч! Я ж поддиску Целлеру дал.

— Какую?

— О неразглашении того, о чем спрашивали на допросе, и о самом его факте.

— Бог простит, Иван Мокеевич!

Тем не менее условились, что привратник больше не появится на службе, съедет со старой квартиры, дабы Турков не приставал к нему снова.

Устроился Орловский на свою комиссарскую должность по протекции советских сановников.

В Петрограде он решил обратиться к Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу, бывшему генералу, с которым Виктор Глебович был в приятельских отношениях с времен первой Мировой, когда служил главным военным прокурором при штабе войск Западного фронта. В то время генерал-лейтенант Генштаба Бонч-Бруевич руководил военной разведкой и контрразведкой Северо-Западного фронта. После октябрьского переворота он стал сотрудничать с большевиками и был теперь у них военным руководителем Высшего военного совета.

При встрече на квартире у Бонч-Бруевича Орловский рискнул начистоту изложить цель своего приезда в Петроград.

Тот ответил:

— Милый Орловский, послушайте человека, знающего, что происходит, и понимающего, как использовать ситуацию к собственной выгоде. Выбросьте из головы ваши прожекты с генералом Алексеевым по свержению Советов, работайте пока на них, вредите при любой возможности. В будущем вы, я и многие другие сможем задушить их.

В намерения Орловского вовсе не входило делиться с генералом своими планами, посему он высказался не без хитрецы:

— Может быть, вы и правы. Надо будет связаться с генералом и еще раз посоветоваться… А пока, Михаил Дмитриевич, вы не смогли бы помочь мне?

— Охотно! Но как? — с готовностью отозвался красный военспец.

— Не соблаговолите ли дать мне письменную рекомендацию на имя польского коммуниста Бронислава Ивановича Орлинского относительно моей благонадежности? Буду признателен, ежели адресуете это человеку, облеченному властью, чтобы я мог получить работу, подобную моей прежней следовательской.

Михаил Дмитриевич тут же написал ему рекомендательное письмо своему младшему брату — истинному ленинцу, управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу.

Бывший землемер, добродушный на вид, бородатый Владимир Дмитриевич, носивший простые очоч-ки, был тем человеком, который организовал и устроил жуткое помещение для пыток и расстрелов — комнату № 75 в Смольном. Он прочитал послание, доставленное ему Орловским на дом. Вслед за старшим братом написал свою рекомендацию уже для наркома юстиции, одного из основателей Латышской коммунистической партии П. И. Стучки, не подозревая, что у просителя фальшивый паспорт на имя Б. И. Орлинского.

Бывший адвокат Стучка обрадовался, узнав, что польский революционер, его коллега Орлинский якобы когда-то был секретарем мирового судьи. Он назначил его председателем 6-й комиссии, призванной заниматься взяточничеством и другими преступлениями должностных лиц, а также ворами, разными уголовниками, убийцами и фальшивомонетчиками. В середине марта с правительством, переехавшим в Москву, отбыл и нарком Стучка, на его месте теперь оказался товарищ Крестинский, который и решал кадровые вопросы.

На следующее утро в комиссариате Орловский сразу направился в кабинет своего начальника Николая Николаевича Крестинского — комиссара юстиции Петроградской трудовой коммуны и Союза коммунистов Северной области, чтобы предварить возможные претензии Туркова и замять возможный скандал по поводу отпущенного привратника.

Когда Орловский зашел в кабинет комиссара, постоянно сгорбленный за огромнейшим письменным столом Крестинский, похожий на нахохлившуюся ворону, собирался отдаться своей страсти и готовился к трапезе. Странно, что этот интеллигентный человек, выпускник юридического факультета Петербургского университета, бывший присяжный поверенный, точно заправский мастер пыточных дел, мог поглощать еду в это голодное время на глазах у других.

Орловский же далеко не всегда мог пригласить агента в «Версаль», как недавно Могеля, чтобы отметить удачную операцию, случалось, он и сам находился на грани голодного обморока. Денежные средства поступали с перебоями, да и негусто, в основном из союзнической французской разведки и только на разведработу. Больше белому резиденту рассчитывать было не на кого. У пробивающейся в это время штыками на Кубань Добрармии денег имелось всего 6 миллионов кредитными билетами и казначейскими обязательствами, которые в Ледяном походе держал в обшарпанном чемодане, сам генерал Алексеев и хранили под мундирами несколько офицеро в-«деньгонош».

Выносить беседы со смачно жующим начальником было для Орловского сущей экзекуцией. Вот и. сейчас перед Крестинским лежал толстобрюхий портфель, который он притащил из доставившей его машины. Комиссар, щелкнув замками, извлек из кожаных недр огромный сверток, отчего портфель сразу опал. Затем развернул бумагу, явил на свет бутерброды с ветчиной, сыром, колбасой и принялся закусывать.

Орловский, который обычно обходился по утрам стаканом чая с парой кукурузных лепешек, отвел глаза и стал докладывать:

— Вчера, как вы, Николай Николаевич, очевидно, уже знаете, вслед за моим ограбили кабинет товарища Туркова. Он посчитал, что и в первом, и во втором случаях наводчиком грабителей являлся привратник Колотиков. Подозрение пало на Ивана Мо-кеевича, так как при расследовании взлома у меня в кабинете собаки обнюхали оставленный кем-то на месте преступления портсигар и привели к приврат-ницкой.

— Хороший портсигар? — коротко поинтересовался Крестинский, так как рот был занят.

— Ничего особенного. Вчера я выяснил, что он принадлежит сыну Колотикова, который случайно зашел в мой ограбленный кабинет и оставил его там. Таким образом, подозрение отпало, и я счел нужным освободить Ивана Мокеевича из-под стражи в чрезвычайке, куда его отправил Турков.

Комиссар, прекратив жевать, воскликнул:

— А почему оттуда? У нас следственное отделение в «Крестах»!

— Это вы можете уточнить у Мирона Прохоровича. Я тоже не совсем понял: дело-то не политическое. Скорее всего, товарищ Турков захотел обвинить подвернувшегося под руку человека. Это не первый пример его неразборчивости в средствах, — намекнул Орловский на подозрительную роль Туркова в деле следователей-взяточников.

История же была следующая. Турков вел следствие о получении взятки тремя петроградскими следователями. не являвшимися большевиками. На суде давшая ее гражданка утверждала, что она вручила деньги посреднику, который и передал их обвиняемым следователям. Но вызванный адвокатом на процесс свидетель Уфимов стал настаивать: дескать, взятка была поделена не между обвиняемыми, а среди совсем других лиц — следователей 5-й наркомюс-товской комиссии, в числе которых был и сам Турков.

Суд постановил направить дело на доследование для точного установления фактов. Защитник обвиняемых попросил не поручать это Туркову, так как, возможно, тот являлся одним из участников получения взятки.

Не успел адвокат закончить, как Турков вскочил с криком:

— Я не позволю защитнику меня оскорблять!

Мирон Прохорович вылил на него ушат помоев, напирая прежде всего на беспартийность адвоката и его подзащитных. Немедленно председатель суда, большевик, вынес решение: «Ввиду того, что товарищ Турков известен суду как честный коммунист, поручить ему доследование этого дела». Все же затем Крестинский перепоручил завершение этого дела Орловскому.

Крестинский поинтересовался:

— Кстати, как у вас с доследованием?

— Сбой. Исчез свидетель Уфимов, утверждавший, что и Турков взяточник.

— Куда исчез?

— Отсутствует человек по месту жительства. Его семья в недоумении: вышел из дома с утра на службу и пропал без вести. Заметьте, Николай Николаевич, в делах, какие ведет Турков, или которые с ним связаны, свидетели и обвиняемые нередко исчезают или гибнут. Например, подследственный по делу о серьгах Екатерины Второй Алексанов был обнаружен в камере повешенным. А теперь при ограблении кабинета Туркова и сами серьги пропали.

— Вы к чему клоните, Бронислав Иванович? — спросил Крестинский, доверявший Орловскому до такой степени, что подписывал приносимые им документы почти не глядя.

— Хорошо бы дела об ограблении моего и тур-ковского кабинетов объединить в одно и отдать в мое ведение, раз я первый подвергся краже со взломом, — резюмировал председатель 6-й комиссии.

— Пожалуйста! Что у вас еще?

— На сегодня все. Спасибо, Николай Николаевич. Орловский с облегчением оторвал взгляд от физиономии, которую беспрестанно жующей видел даже во сне. Он порадовался, что успешно добился прикрытия по двум направлениям. Оправдал освобождение привратника и, получив расследование по ограблениям кабинетов, перехватил дело о екатерининских сережках у Туркова. А это дало возможность господину Орловскому продолжать с полным правом обращаться в ЧеКа, так как сыск поживившейся этими драгоценностями из наркомюстовско-го сейфа банды Гаврилы, грабившей эшелоны, подведомственные чекистам, был и на ответственности Гороховой, 2. Пристальный интерес Целлера к пропавшим документам комиссара Орлинского заставлял резидента искать прямой выход на ЧеКа для своих контрразведывательных действий.

Поздно вечером вернувшись домой, Виктор Глебович не обнаружил в квартире отца Феопемта. Как всегда, тот уходил столь же неожиданно, как и появлялся. Орловский поужинал, нагрел на примусе воду и принял ванну, потом встал на вечернюю молитву.

Ему оставалось лишь разобрать постель и улечься, как вдруг на Сергиевской россыпью ударили выстрелы! Орловский бросился к окну, отодвинул гардину и приник к стеклу.

По улице, держась у домов, отступала стройная дама в длинной юбке и в темном жакете, отстреливаясь из двух револьверов и приближаясь к его дому. К ней бежали трое красногвардейцев, ночной патруль, лихорадочно паля из винтовок. Дама, не пригибая головы в шляпке пирожком, ловко уворачивалась, делая шаги в стороны и не переставая стрелять. Выстрел в сторону солдат — и один из них, будто споткнувшись, рухнул на брусчатку.

Двое оставшихся дико закричали и стали палить еще беспорядочнее. Еще выстрел из револьвера — упал второй патрульный. Третий растерянно озирался, неуверенно передергивая затвор. Дамочка остановилась на мгновение, чтобы вернее прицелиться. Хлопок — и третий преследователь полетел на мостовую.

Орловский узнал женщину: встречал ее еще во время Мировой войны и, случайно увидев полмесяца назад в Петрограде, предложил ей помощь при любых обстоятельствах и сообщил свой адрес… Это была знаменитая госпожа Мария Викентьевна Ли-сова, блестяще повторившая подвиг кавалерист-де-вицы Надежды Андреевны Дуровой, которая прославилась в войне с Наполеоном.

Мария Лисова отменно научилась стрелять в 3-м Гусарском Елисаветградском ее императорского высочества Великой княжны Ольги Николаевны полку, в котором дралась в минувшую войну с германцами. Выпускница Смольного института благородных девиц, она в 1915 году после гибели мужа, полкового адъютанта, капитана лейб-гвардии Семеновского полка, обратилась к Великой княжне Ольге Николаевне и императрице Александре Федоровне с просьбой принять ее в полк добровольцем. Государыня попросила супруга, и он приказал военному министру сделать соответствующее распоряжение, что и было исполнено.

Мари воспитывалась в большом пензенском имении и, принадлежа к старинному дворянскому роду, рано пристрастилась к верховой езде и охоте с борзыми, благодаря чему при изумительной фигуре приобрела завидную энергичность и выносливость. Это ей очень пригодилось, когда она наравне с другими гусарами стала нести службу часового, дозорного и участвовать в разъездах разведчиков. Необыкновенной храбрости «гусарке» очень нравилось разгуливать под огнем из неприятельских окопов в сопровождении молодых офицеров, любящих щегольнуть удалью.

Однажды в разведке Мари попала под близкий ружейный обстрел вместе с драгунским офицером из соседнего полка, и он был тяжело ранен. Она вытащила его из-под огня и доставила в расположение своих, за что удостоилась Георгиевского креста 4-й степени с производством в унтер-офицеры. В другой раз Лисова ходила с командой полковых охотников снимать германский сторожевой пост. Вместе с ними она захватила пленных, и ее наградили Георгиевским крестом 3-й степени. За другие подвиги Мари получила еще и несколько Георгиевских медалей.

После октябрьского переворота Мари, узнав, что крестьяне грабят ее имение и хотят сжечь усадьбу, вернулась домой. Там она организовала из помещиков и преданных людей Союз самозащиты. На каждую кражу, увод скота, поджог отряд Лисовой отвечал набегами, жестокой расправой с грабителями, отбивал захваченные ими имущество, скот, лошадей.

Большевики стали организовывать против отряда Лисовой карательные экспедиции. Ей пришлось скрываться в Пензе, потом в Москве, где днем она пряталась, а ночами охотилась на комиссаров. После того как в Москве заговорили о «ночной гусар-ке», Мари перебралась в Петроград и продолжила отстрел красных начальников, отличить которых было нетрудно по их пристрастию к езде на «хамо-возах»…

Сделав последний выстрел, Мари огляделась, быстро вытащила из-за пазухи жакетки ридикюль и убрала в него револьверы. Потом направилась во двор дома Орловского — несомненно она шла к нему!

Виктор Глебович пробежал к черному ходу и открыл дверь. Вскоре снизу, стуча каблуками, на площадку метнулась раскрасневшаяся Мари, сверкая из-под сбившихся на лоб каштановых локонов огромными карими глазами.

Орловский молча кивнул гостье, показывая внутрь, и запер за ней дверь. Повел «гусарку» в дальнюю комнатку, где у стены стоял громадный дубовый шкаф фламандского барокко. Дернув за львиные головки с металлическими кольцами в пастях, он распахнул его двери с фризом из резного орнамента. Просунул руку между висящей здесь одеждой, оставшейся от прежних хозяев, и отодвинул заднюю стенку, за которой был вход в чулан. Мари шмыгнула туда, Орловский вернул стенку на место, закрыл шкаф, и тут как раз послышались удары в дверь черного входа.

Виктор Глебович прошагал туда, привычно доставая из кармана гимнастерки мандат своего комиссариата. Открыл дверь, сунул ломящимся в квартиру людям в кожанках документ. Старший внимательно стал его изучать.

— Пожалуйста, осмотрите помещение, товарищи, если требуется, — предложил Орловский.

Старший, у которого из-под бушлата выглядывала тельняшка, быстро проговорил:

— Извиняйте, товарищ комиссар! У вас искать не трэба. Будем шукать дале, куда заскочила та вошь в юбке, которую видели люди, как она палила в наших и про которую нам донесли.

Они двинулись по лестнице выше. Орловский долго стоял у закрытой двери, прислушиваясь, пока не убедился, что чекисты ушли, потом прошел к шкафу, открыл его и выпустил Мари.

— Я все видел. Превосходно! Вы соответствовали обстоятельствам, — улыбнулся он.

— О, что вы! — воскликнула Мари, будто ее уличили в неловкости на балу в Зимнем дворце. — Я, простите, Виктор, вспотела. Можно обмыться?

— Пожалуйте, — он указал на ванную комнату. — Там как раз осталась нагретая мной недавно вода, а полотенца я сейчас принесу.

Мари отправилась в ванную, отделанную прежними хозяевами в мавританско-турецком стиле, как любила Екатерина Великая.

Виктор Глебович отыскал чистые полотенца и подошел с ними к двери ванной, постучал. Мари не услышала стук, гремя тазами и кувшинами. Орловский приоткрыл дверь, собираясь положить полотенца на кресло, стоящее внутри рядом с входом.

Хотел проделать это, не поднимая головы, чтобы ненароком не взглянуть на начавшую, возможно, раздеваться женщину. Но в этот момент что-то упало с грохотом, и Орловский случайно вскинул глаза. Ванна стояла торцом к нему, и он увидел полураздетую Мари, наклонившуюся, чтобы поднять кувшин.

Нижняя юбка-жюпон — «первая станция на пути ж раю» — плотно облегала бедра, сквозь батист рубашки без лифчика просвечивали купола грудей с крупными пурпурными сосками.

Зрелище смутило Орловского, и он мгновенно закрыл дверь.

Стеля постель для Мари в гостевой комнате, он долго не мог отогнать недавнего видения — полуобнаженная женщина в кружевах на фоне бордового кафеля и розовой ванны…

Орловский был женихом красавицы Лизы Туха-новой, дочки фрейлины императрицы Александры Федоровны. Тухановы относились к старинной боярской фамилии, а по материнской линии невеста происходила из древнего рода маркизов де Правер-се. Лиза появилась на свет в родовом имении де Праверсе около Ревеля, будущего Таллина, воспитывалась в Великом княжестве Финляндском в гель-сингфорском семейном доме и уже подростком стала появляться при петербургском дворе — месте службы ее матушки в свите императрицы.

В январе 1917 года состоялась помолвка Виктора Орловского и Лизы Тухановой, но разразившиеся события разлучили их. Теперь Лиза жила в Гельсингфорсе, иногда передавала с оказией Орловскому весточку и так же получала от него ответы через офицеров-перебежчиков. Ему, столько пережившему за минувший год, казалось, что он все больше и больше забывал девушку, как и вообще все то, что связано с прекрасным полом. Но вот впервые за это время Виктор Глебович так близко увидел горячую, возбужденную женщину и поймал себя на страстном внимании к обнаженной женской плоти.

В очередной раз утром, сев за резной стол в своем кабинете, Орловский с особенным значением прижался спиной к медной восьмиконечной звезде мерой с локоть, вделанной в спинку его павловского кресла. Звезда, православная по количеству зубцов, как казалось ему, защищала от разгула бесовщины в этом здании, наравне с нательным крестом под гимнастеркой. Сейчас это весьма было важно, потому что предстояло выручать еще одного, возможно, «беляка», захваченного патрульными минувшей ночью с оружием.

Орловский крикнул конвойным солдатам, ожидавшим с задержанным в коридоре:

— Вводите, товарищи!

Ввели подтянутого человека лет сорока в офицерской шинели без знаков различия и защитной фуражке. По тому, как арестант немедленно вытянулся во фронт, по его фокинской фуражке можно было сказать, что это не просто кадровый офицер, а истинный гвардеец, элитарный кавалерист. В наиболее любимом гвардейцами магазине Фокина, торговавшим офицерскими вещами, среди прочего обмундирования самыми замечательными были именно эти фуражки, признававшиеся квинтэссенцией хорошего тона в гвардейской кавалерии. Их отличали маленькие тульи, достаточно мягкие, чтобы чуть придать им форму на особый манер для утонченного щегольства.

Один из конвойных положил перед Орловским сопроводительный документ, где сообщалось, что задержанный без паспорта гражданин, назвавшийся Захаровым Власом Петровичем, имел при себе заряженный револьвер системы Смит-Вессон, который и был обнаружен при уличном обыске.

Комиссар приказал солдатам:

— Ждите за дверью.

Те вышли, он кивнул доставленному на допрос гражданину, указав на стул перед столом:

— Присаживайтесь.

Арестант сел и снял знаменитую свою фуражку.

«Ну-у! — воскликнул про себя Орловский, увидев его прическу: гладко зализанный английский пробор. — Очевидно, гатчинский синий кирасир!»

Так в имперские времена называли офицеров гвардейского кирасирского полка, стоявшего в Гатчине, из-за яркой синевы полос на их парадных мундирах. Вот и нынче такой «бывший», слава Богу, угодил к Орловскому, потому что ему удалось добиться в некотором отношении почти таких же прав, что и чекистам. Все граждане, задержанные с оружием на территории, подведомственной 6-й комиссии, должны были направляться для допроса к ее председателю, а не в политический отдел комиссариата.

Орловский взял сопроводительную бумагу арестанта и стал рвать на мелкие части. Деловито вручил тому клочки со словами:

— Выбросите на улице.

Ошарашенный задержанный принял обрывки, сунул в карман и осведомился:

— Как, простите, ваша фамилия?

— Здесь, — сделал на этом слове Орловский ударение, — Орлинский Бронислав Иванович.

— Спаси Господи! — облегченно воскликнул арестант. — Вы именно тот, о котором мне рассказывал ротмистр фон Закс.

— Да-да. Ротмистра фон Закса удалось переправить через Финляндию к добровольцам.

Собеседник, склонив голову с умопомрачительным пробором, отрекомендовался:

— Лейб-гвардии кирасирского ее величества государыни императрицы Марии Феодоровны полка полковник Владимир Петрович Захарин.

Конечно, не Влас, как патрулю он назвался, и не Захаров, а Захарин — отпрыск стариннейшего боярского рода. Гвардейские кирасиры в элитарности уступали лишь Лейб-гвардии Преображенскому пехотному полку и кавалергардам, конногвардейцам. Во все эти исключительно аристократические части принимали офицеров с разбором, так как полки несли на себе отпечаток особого «шика», заключавшегося во всяком отсутствии шика, — некое рафинэ джентльменства. Мало было иметь громкую столбовую дворянскую фамилию, обладать средствами и связями при Дворе, кандидату требовалось безупречное воспитание, о его репутации и поведении полком наводились тщательные справки. Бывало, что копались в целых поколениях кандидата, добираясь до прабабушек: не затесался ли кто-нибудь, портящий низким происхождением родословец, способный передать плебейские свойства. В этом отборе никому и никакие протекции не помогали.

Офицеры кирасирского полка императрицы Марии Федоровны обычно носили черные вицмундиры с золотыми пуговицами, к ним полагались медные каски «с Гренадой». А белые парадные мундиры — колеты были обшиты на обшлагах, вороте, груди яркими желто-синими полосами. На них в конном строю надевались медные, окрашенные в черный цвет латы-кирасы, отороченные по краям красной кожей. С колетами носили позолоченные каски, увенчанные на макушке большими двуглавыми орлами с распростертыми крыльями. Как влитые сидели на кирасирах лосиные рейтузы; великолепно выглядели высоченные, с раструбами, тупоносые сапоги с большими каблуками, палаши с вызолоченным эфесом. Роскошнее же всего смотрелись краги — чуть не до локтя белые замшевые перчатки с огромными отворотами.

Орловский приветливо произнес известное острословие:

— Кирасиры ее величества не страшатся вин количества.

Захарин ответил учтивой улыбкой и спросил, кивнув на висящую у двери артиллерийскую шинель Орловского:

— В артиллерии изволили служить?

— Совершенно верно. Был вольнопером, потом прапорщиком на русско-японской войне в крепостной артиллерии, а на минувшем театре военных действий продолжил в крепости Оссовец поручиком.

Ничем не выдав извечного противостояния между кавалерией и артиллерией, Захарин напомнил, о чем до этого говорили:

— Что же, фон Закс, по-вашему, уже у Корнилова и Алексеева?

— Определенно это утверждать не могу, оттого что Добровольческая армия продолжает движение на Екатеринодар, и с похода нет известий. А финскую границу ротмистр с другими офицерами перешел без помех, чего и вам остается пожелать. Вы тоже намереваетесь к Алексееву?

— Именно так.

— С вами будет несколько сложнее, нежели с другими. Вы, Владимир Петрович, попались с револьвером, и счастье, что не чекистам. Я выпишу вам направление к врачу, который освидетельствует вас психически нездоровым, чтобы освободить из-под ареста. Это наш человек. А потом переправлю вас в Финляндию таким же образом, что и фон Закса.

— Весьма вам признателен.

Орловский тронул усы, улыбнулся.

— Я бы, господин полковник, предложил вам чаю, но в вашем положении арестованного, а теперь — больного, направляемого к эксперту, это лишнее.

Захарин весело подхватил:

— Увольте от комиссарского угощения! — Он посуровел и сказал: — Сколь печально, когда командовать некем. А ведь офицер — это командир… Я постоянно думаю об этом и пришел к мысли, что нынешняя власть большевиков — это вовсе не революция, а такая реакция, такое движение назад и порабощение народа, каких еще никогда не было в истории. Русский коммунизм — первое человеческое общество, основанное на совершенно осознанной и действенной воле к злу, небытию, разрушению.

— За время моего пребывания в комиссариате, Владимир Петрович, — отозвался Орловский, — я понял, что большевики в своей массе не обладают особыми организаторскими способностями. Завоевание ими власти объясняется общим ее параличом, при котором они не могли не взять верха, ибо в то время, когда они верили в свой коммунизм, никто, кроме них, к великому сожалению, ни во что не верил и ничего не добивался.

— Признателен за сходный взгляд на вещи!

— Не было и нет столкновения двух сил как в революции, а сошлись на бывшей арене Российской империи друг против друга два бессилия, — печально проговорил Орловский.

Захарин подхватил:

— В этом смысле смею сослаться на ярчайшую речь генерала Деникина на последнем заседании главнокомандующих фронтами и министров, собранном Керенским прошлым летом в Ставке. Самодержавие умерло, — говорил тогда Антон Иванович, — а на его месте ничего не родилось, так как страна ничем не беременела. В России были разложение и пустота. Всякое разложение создает собственных могильщиков, так и это породило большевиков-червей, поедающих труп русской государственности.

Они помолчали некоторое время. Потом Орловский вызвал конвойных солдат и отпустил их, беря Захарова-Захарина под личную опеку.

Вечером у Орловского была встреча в «Версале» с его двадцативосьмилетним красавцем агентом, дворянином Борисом Михайловичем Ревским, состоявшим секретным сотрудником ВЧК после устрашающей отсидки в советских тюрьмах в декабре 1917 года. Раньше он служил в Департаменте полиции секретным агентом, ранг которого был выше вспомогательного агента, осведомителя, «штучника», розыскного агента, а они разделялись еще на цензур-щиков, установщиков, справщиков. Ревский являлся приближенным министра внутренних дел А. Н. Хвостова, помощником директора Департамента полиции С. П. Белецкого и кроме всего прочего занимался делами Григория Распутина, его противника монаха Илиодора и даже готовил одно из покушений на старца.

Борис с юности увлекался журналистикой, в войну прославился корреспондентом на Балканах и основал в Петрограде «Клуб журналистов» — первый российский Союз журналистов. Теперь двойной агент, ловелас и кокаинист Ревский бесплатно работал на Орловского, потому что не верил в долгую власть Советов и так заручался расположением белых, выказывая на всякий случай верноподданиче-ство и красным.

С совершенно истощившимся кошельком Орловский в «Версале» на этот раз приказал Яшке принести лишь пива. Вскоре в кабинете, охорашиваясь, появился блондин Ревский, как всегда одетый по последней моде, делавший маникюр и носивший на запястье левой руки золотой браслет.

— Очень рад видеть вас, Бронислав Иванович, — сказал он, уселся и налил себе пива в высокий стакан.

Борис Михайлович отхлебнул пива и извлек из-под крахмального манжета сорочки прижатые браслетом и резинкой к запястью, сложенные в несколько раз листочки папиросной бумаги и передал их агентурщику. Помимо текущей информации, вылавливаемой Ревским через редакционные и чекистские связи, он отвечал в сети Орги за сведения по реквизируемым и расхищаемым предметам музейного искусства, художественным ценностям, антиквариату, коллекционным драгоценностям. Все это дополняло опись исчезающих имперских сокровищ в картотеке резидента.

Орловский вскользь просмотрел донесения, продолжавшие долгий перечень разграбленного и разворованного после Октября 1917 года:

Ревский достал из внутреннего кармана пиджака маленькую перламутровую табакерку, взял из нее щепоть кокаина, втянул ноздрей, и уже через несколько секунд в глазах его появился влажный блеск. Насладившись первым эффектом действия, он заметил:

— Все это теперь больше для истории. Обратите внимание на то, как сейчас налаживается большевиками грабеж ценностей и их вывоз за границу.

Он указал Орловскому на копию циркуляра, в которой тот прочел:

Орловский аккуратно спрятал бумаги и спросил:

— Не слышали ли чего об изъятых на днях ценностях в Лодейнопольском уезде Олонецкой губернии из Александро-Свирского монастыря? Меня интересует серебряный с фигурами и чеканкой саркофаг Александра Свирского. Изымала ПетроЧеКа.

— Нет, Бронислав Иванович. Однако известно, что не вчера так сегодня на Москву ушел очередной поезд с петроградскими ценностями.

— Обязательно уточните непосредственно по саркофагу, Борис. — Резидент привык начальственно обращаться к более молодому сотруднику в основном без отчества. — Ну и, представьте, продолжаются приключения с изумрудными серьгами Екатерины Великой от Потемкина.

— Что вы говорите! — воскликнул Ревский, разведывавший судьбу этой драгоценности на Сенном рынке и по заданию ЧеКа одновременно с покойным сыщиком Алексановым.

— Взломали у нас сейф, где серьги хранились, и похитили их.

— Завтра же загляну к вам в комиссариат, можно описать в газете такой случай: пусть снова взволнуются перекупщики! У кого пропало?

— У председателя пятой комиссии Туркова, который вел это дело. Теперь его перепоручили мне, поэтому, Борис, прошу вас озаботиться сережками не только в связи с вашей репортерской деятельностью.

— Рад стараться! — шутливо козырнув, отозвался Ревский. — Постойте, — тут же спохватился он, — да мы сейчас же можем исследовать этот вопрос. Если не ошибся, я в зале видел Аню Брошку, эдакое милое, но падшее создание.

Орловский подтвердил:

— Полчаса назад она сидела и скучала в одиночестве через два столика от балюстрады.

— Брошка, видите ли, у меня главная осведомительница насчет всплывающих и исчезающих у «ям-ников» драгоценностей. — Борис вздохнул и сокрушенно закончил: — Знали бы вы, чем оборачивается для меня сбор сведений через Аннет. Ведь обязательно приходится заказывать ее на ночь.

Резидент дернул за шнур звонка, появился Яша.

— Любезный, — сказал Орловский, — прошлый раз ты предлагал мне пригласить барышню, да не до того было. Вот сейчас в самый раз. Анна Сергеевна свободна?

— Как же-с, сей момент будет! И не таких дамочек приходилось мне господам доставлять. На Волге доводилось подавать в кабинет шансонеточку с гарниром. Веселый, богатый народ чего не удумает!

Официант скрылся, Ревский спросил:

— О чем это он?

Орловский ребячливо дрогнул губой под усами.

— Сейчас видно, что вы, Борис, не столь обкатаны в кутежах, как кажется. Это старинное развлечение богатых купцов в Нижнем на Макарьевской ярмарке. После ее окончания допивались в ресторане до сего экзотического «блюда». Официанты и распорядитель вносили в отдельный кабинет специально имевшийся для этого огромный поднос, где среди цветов, буфетной зелени и холодных гарниров возлежала на салфетках обнаженная женщина — согласившаяся на такое эстрадная этуаль. Под гром оркестра ставили блюдо с дамой на стол, окружающие орали «ура», пили шампанское, закусывая яствами с тела Венеры. Ее поливали вином, но и щедро осыпали кредитками.

Борис с восхищением поинтересовался:

— Во сколько же вставало эдакое угощение?

— Шансонетке — рублей пятьсот и сколько набросают, метрдотелю — пятьсот «на фрак и за уговор», официантам — сто и три тысячи хозяину. А с кого заработать, как не с первогильдийцев?

Вошла Аня Брошка в поблескивающем стеклярусом длинном черном платье без рукавов, декольтированном едва ли не до пояса. Ревский привстал и помог ей сесть на диванчик.

Она, сияя глазками под прической «андулясьон», радостно рассматривала Бориса, кокетливо трогая пунцово накрашенные губы пальчиками в нитяной черной перчатке до локтя.

— Что изволите пить и есть, Аннет? — спросил обходительный Борис.

— Ка-ак вы, Боря, похожи на поэта Есенина, — желая польстить журналисту, протянула девица.

Ревский фыркнул:

— Можно ли сравнивать дворянина с крестьянином? К тому же предпочитаю стихи К. Р. — Великого князя Константина Романова, а уж если слушать — то лишь Морфесси, в крайнем случае — господина Вертинского.

— У вас вкусы царские! — то ли шутя, то ли всерьез заметила Анна Сергеевна. — Мне, Боренька, пожалуйте лафиту и обязательно фрухтов. Не забудьте, Боречка, рассчитаться и за мое скромное угощение в зале, — деловито напомнила она и перевела взгляд на Орловского со словами: — Что это у вас на лице за f done? — обозначила она по-французски выражение презрения.

— Вы ошибаетесь! — горячо возразил Орловский.

Ревский его представил:

— Мой надежнейший во всех отношениях друг Бронислав Иванович коллекционирует красивые вещи, как я прелестных женщин.

— До коллекций ли нынче? — удивилась Брошка. — У кого не пограбили, в основном продают.

Орловский задумчиво, словно мысля вслух, ответил:

— Придут и лучшие времена. А пока важно знать, куда коллекционные вещи отправляются, где их искать, ежели потребуется.

Яшка принес вина и огромную вазу фруктов, за что, как и за столик дамочки в зале, Борис немедленно расплатился. Мужчины выпили с Аней.

Сделав несколько жадных глотков, она проговорила, поддерживая деликатную тему:

— Как вас не понять, Бронислав Иваныч! Немало сейчас людишек на аукционах заседают бесперебойно, чтобы за своими-то вещичками доглядеть, куда уходят они.

— Не все охватишь на аукционах, — повел разговор дальше с умыслом Борис, нежно взяв Анну за обнаженную часть руки, блеснув золотом своего браслета. — Например, давеча к наркомовскому следователю «белые пальчики» забрались и знаменитые серьги с изумрудами Екатерины Великой снова похитили.

Брошка прикрыла глазки частоколом густо намазанных ресниц.

— Как же, слыхали-с! Теперь милицейским придется их искать уж на Москве.

— Вот как? — встрепенулся Ревский. — Поясни, Аннеточка, отчего? Бронислава Иваныча не смущайся, я ему доверяю.

Анна Сергеевна с достоинством поддела тонкими руками литые полушария грудей, как бы взбивая их, и зло проговорила:

— Какого человека краснопузые извели — господина сыщика Алексанова, царствие ему небесное! Вот и поруха на них, сережек лишились-таки… Так что, слыхать от народца, какой находится около тех, которые любой замок двумя чайными ложками открывают, будто деловые, раз нету фарта на Питере, отправили сбагривать в Москву не только сережечки, а и «Сапфир-крестовик».

— И «крестовик» объявился? — воскликнул Борис. — Полный эрмитажный набор на Москву ушел! Возможно, Аннеточка, ты слыхала и о серебряной раке из Александро-Свирского монастыря?

Брошка медленно вытянула рюмку лафита, взяла и вяло надкусила персик из вазы, небрежно ответила:

— Поповским добром не интересуюсь… Боречка, а нам отправляться к ночному отдыху в будуарах не пора ли?

— Пора, Аннет.

Аня величаво поднялась из-за стола, склонила «андулясьонную» головку в прощальном поклоне Орловскому и шагнула за портьеру в коридор.

Орловский напоследок указал Ревскому:

— Екатерининские серьги и «Сапфир-крестовик» похищались из эрмитажного поезда бандой Гаврилы, из нашего комиссариата сережки снова гаврилки сперли. Видимо, подручные Гаврилы эти краденые драгоценности и повезли в Москву. Уточните у Дни, пожалуйста, ежели удастся, хотя бы направление петроградско-московских связей гаврилок.

— Все к утру удастся, Бронислав Иваныч, — благодушно произнес Борис, занюхивая на посошок из табакерки.

— Еще одна просьба, Борис Михайлович. На днях виделся я на Гороховой с Целлером. Человек этот, по-моему, не с двойным, а с тройным и так далее дном. Не могли бы вы узнать об этой птице поподробнее?

— И это нетрудно, мы с Целлером приятели, — с готовностью откликнулся Ревский. — Я ведь, по-старому сказать — сотрудник, а по-красному — секретный разведчик ЧеКа, непосредственно Якову Леонидовичу и подчиняюсь. Он отчего-то столь ко мне расположился, что дает читать дела ЧеКа и делать выписки. А я свой резон объясняю, помимо служебного, еще и горячим журналистским интересом.

С той ночи, когда госпожа Лисова под пулями пожаловала к Орловскому, она продолжала отсиживаться у него в квартире. После дерзкого расстрела патруля, гнавшегося за ней после покушения на проезжавшего комиссара, возвращаться на прежнее место жительства Мари было пока опасно. Кроме того, в результате перестрелки на Сергиевской, как когда-то в Москве, заговорили и в Петрограде о мстительнице, уже известной под прозвищем «ночная гусарка».

Завершив утреннюю молитву, Орловский с Мари сели за самовар и стали пить чай с лепешками из картофельных шкурок, испеченными умелыми руками способной и на это террористки.

— Что дальше намерены делать, Мария Викентьевна? — осведомился Орловский, аккуратно раскалывая щипчиками последний кусок рафинада на мелкие части.

Она усмешливо засияла карими глазами и витиевато ответила:

— Да что ж поделаешь, коли воздвигнуто на меня уже и петроградское гонение!

— Думаю, в чекистскую картотеку занесено ваше описание со всеми деталями. Теперь вам опасно появляться на улице, — предостерег Орловский, чтобы неугомонная Мари переждала здесь хотя бы некоторое время.

Лисова поняла его уловку;

— Виктор, не заставляйте меня подчиняться обстоятельствам, есть же предел джентльменству! Особенно в нашей с вами рискованной работе.

- И то правда, — согласился Орловский, — тут наша жизнь сравнима с игрой в русскую рулетку. А помните, как просто было идти в бой на войне?

— Восхитительно! — она сжала кулачки. — И как приходилось мне среди мужчин избегать всякого этикета и помпы! Командир нашего полка Александр Францевич Ярминский весьма был не прочь избавиться от такого вольнопера-гусара. Но ему подтвердили, что все сделано по личному желанию государя императора! Пришлось полковнику примириться.

— До меня доходило, что другие ваши однополчане продолжали долго проявлять неудовольствие.

— Еще как! И это несмотря на то что я сама ухаживала за своим конем, чистила оружие и снаряжение. Однако меня подвела история с корнетом Смоленского уланского полка.

— Не слыхал.

Унтер Мари потупилась, обхватив и сжав ладонями предплечья.

— Мы были в разведке с корнетом Домбровским, и я предложила перебраться через кусты поближе к неприятельским окопам. Но нас заметили и ударили ружейным залпом. Мне пуля попала в руку, а корнета убило наповал. Я получила выговор за легкомыслие, стоившее жизни отличному молодому офицеру… Наверное, поэтому солдаты не любили со мной ходить в разведку. Я слышала, как однажды кто-то сказал: «Шалая баба лезет вперед без всякого толка, а отставать от нее как-то неловко!»

Она жалобно взглянула на Виктора Глебовича, который молча попивал чай, позволяя этой отважной, однако несколько экзальтированной особе выговориться. Мастер разведки и контрразведки Орловский размышлял о диком смятении, захватившем в последнее время разум и чувства многих людей и по сути расколовшем круг его бывших фронтовых знакомых на два лагеря. С одной стороны, больше-визан генерал Бонч-Бруевич, с другой — отчаянная террористка Мари.

Он спросил вдруг женщину, прервав ход своих тяжких раздумий:

— Не собираетесь перебираться к Алексееву? Есть ли нужда в здешних не всегда плодотворных терактах в то время, когда можно сражаться с крас ными в рядах Добрармии?

Мари, строго взглянув на него, парировала:

— Личная казнь — совсем другое, нежели фронтовая атака, в которой толком не знаешь, в кого попали твои пули. Как вы этого не понимаете! Ужас, охвативший христианский мир, сейчас заключается в том, что Россией овладели не злые или глупые люди, а сущие нелюди: человекообразные, плевелы, не только русские, но и всемирные слуги маммоновы-марк-совы, гнусная помесь буржуя с пролетарием. И люди запуганы так, что уже не смеют быть людьми и спешат потерять человеческий облик свой, чтобы сделаться такими же безликими, как те, над ними царящие нелюди. Поэтому так важно показать, что есть даже женщина, которая не сдается.

Резидент, чтобы все-таки уберечь Мари от неравных ночных поединков, решил сыграть на ее добросердечии, отзывчивости:

— Ну, а помочь мне можете?

— С радостью, Виктор. Приказывайте!

Он, огладив бородку и усы, настоятельно подчеркнул:

— Но ни в коем случае нельзя будет стрелять.

— И это называется помочь? — разочарованно протянула, приподняв соболиные брови, Мари.

— Да, мне требуется делопроизводитель в Комиссариате юстиции. Вы ведь получили прекрасное образование в Смольном институте.

— Фи, хотите, чтобы я стала барышней за пишущей машинкой!

Орловский веско заметил:

— На этом «Уцдервуде» я изготовляю фальшивые документы для офицеров, пробирающихся в Белую армию.

Она попробовала сопротивляться:

— Да вы ведь, Виктор, минуту назад утверждали, что мне теперь из-за чрезвычайки и носу нельзя показывать на людях.

— У себя под носом в наркомюстовской комиссии они искать не будут. Пройдемте-ка, дорогая, — он указал на гостевую комнату, где спала Мари, и добавил, чтобы хотя бы серьезностью предприятия соблазнить рискованную женщину, информированную в общих чертах о задачах его разведцентра: — Я делаю вас своей самой доверенной помощницей в Орге.

В соседней комнате он подошел к окну, присел у подоконника и пригласил ее:

— Пожалуйте сюда.

Она опустилась на корточки совсем рядом с ним, отчего ее бедра плотно облились юбкой, а локон, ароматно пахнущий духами и кожей Мари, коснулся его щеки.

Орловский со сжавшимся сердцем, не отстраняя своей головы, открыл тайник, отодвинув дощечку, вделанную в низ пологого подоконника. Стал вынимать оттуда содержимое и раскладывать на полу: два револьвера, патроны, бомбу, разнообразные бланки документов, фальшивые паспорта, три фотоаппарата, прочее шпионское снаряжение.

— Вот прекрасная вещь, — агентурщик взял в руки кожаный мужской пояс. — Он не шитый, а видите, цельный, чтобы не могли распороть при обыске. В толще самой кожи с внутренней стороны бритвой делается разрез, куда вставляется тонкая фотопленка. Разрез заклеивается и немного затирается грязью — заметить его невозможно. Это идеальный тайник, при гибкости фотопленки его совершенно невозможно нащупать.

Мари деловито перехватила у него пояс из рук и тщательно помяла, потом стала осматривать револьверы.

— В крайнем случае вы должны будете выбросить все это в соседний двор, — сказал он.

Агентурщик взял Мари под локоть, с волнением чувствуя ее сильную руку, помог встать. Отодвинул, гардину и указал направление, Мари кивнула.

Смущен был Орловский от того, что впервые за эти дни оказался так близко от столь порывистой, столь влекущей женщины. Гельсингфорская невеста Лиза была далеко, даже за границей совдепии. Мари мило вела себя с ним, увлекала его то ли задором, то ли просто-напросто он терял голову, потому что забыл, когда помогал даме, придерживая ее за локоток.

— Так будете стрелять по большевикам из «Ундервуда»? — улыбаясь, подытожил он разговор.

— Я вся ваша, сударь, — певуче и многозначительно произнесла она.

На службе Орловский, вознамерившийся идти к Крестинскому устраивать Мари Лисову делопроизводителем под чужой фамилией, был перехвачен Мироном Прохоровичем Турковым. Тот без стука зашел в его кабинет и опустился на стул перед столом, хмуро поглядывая на хозяина, двигал ржавыми кустистыми бровями, не говоря ни слова.

Вынужденный сам начать разговор с незваным гостем, Орловский пошутил насчет недавнего ограбления его кабинета:

— Значит, плохо не клади — вора в грех не вводи? Турков огрызнулся:

— Вы хорошо знаете-с, как грабители проникли в мой кабинет. Я всегда замыкал сейф. Вам и Коло-тиков мог поподробнее обсказать.

— Зря грешите на соучастие в ограблениях Ивана Мокеевича. Я освободил его только после того, как удостоверился, во-первых, что портсигар, забытый у меня, оказался вещицей его сына Андрея. Парень по пьяному делу заночевал в ту ночь в приврат-ницкой.

— А во-вторых? — Турков сощурил глаза. — Во-вторых он не объяснил вам, почему-с у воров оказались дублики ключей от парадного входа и моего кабинета?

Орловский решил, что пора ставить на место этого рыжего, и отчеканил:

— С такой же вероятностью, милейший, можно и вас спросить: «Кому вы дали свои ключи?» А и впрямь, товарищ Турков, кто имел доступ к ключам от вашего кабинета и сейфа? Прошу отвечать мне как следователю, ведущему это дело!

Турков вдруг растерялся. Орловский никак не ожидал, что произведет такое впечатление, обрушив на него весь свой пыл, чтобы сбить апломб собеседника и предотвратить очередной наскок.

Мирон Прохорович криво заулыбался и ответил вопросом на вопрос:

— Почему же Иван Мокеевич на службе не появляется после ЧеКа?

— После ЧеКа не только привратник, служивший при старом режиме, а и партиец с дореволюционным стажем может в панике сбежать из города. Однако на мой вопрос, Мирон Прохорович, вы не ответили, — Орловский решил не давать роздыху явно занервничавшему Туркову.

— Вы серьезно спрашивали-с? Извольте. Свой кабинетный ключ я никому не доверяю-с, но его дубликат был в привратницкой. Ключи от моего сейфа существуют лишь в одном экземпляре и всегда хранятся у меня. Неужто, Бронислав Иванович, можете предположить, что я сам себя грабить возьмусь? Тогда вам надобно проверять и мое алиби, — физиономия его снова обрела обычное наглое выражение, а речь — напористость.

— Мое дело не предполагать, а расследовать, товарищ Турков, кого бы это ни касалось, хотя бы и коллег. Этому принципу я был верен и в деле Кухаркина, Полтева, Прямокобыльского, — назвал он троих следователей, обвиненных в получении взятки, соучастником чего называли и Туркова.

Злой огонек в турковских глазах не потухал.

— Да удастся ли вам довести до конца упомянутое следствие? Не много ли на себя берете-с! Опять же поиском сережек Екатерины Великой зачем-то занялись, прибрали это дело к рукам… — гнул свое Турков.

— А что остается, Мирон Прохорович? — с сарказмом парировал Орловский. — У вас какое вполне очевидное дело в руках ни очутится, так непременно распадается из-за гибели главных свидетелей. Вон Алексанов, Уфимов…

— Смерть Уфимова еще надо доказать, — необдуманно возразил Турков.

Орловский немедленно ухватился за этот его промах:

— Доказать, милейший? Вы откуда вообще знаете, что с Уфимовым нечто произошло? И даже, как вижу, имеете сведения о том, что Уфимов может быть мертв. А я-то, хотя и являюсь следователем по данному делу, знаю лишь об исчезновении свидетеля.

Оторопевший Турков не собирался, однако, сдаваться и даже перешел в наступление:

— Я такой же комиссар, председатель уголовноследственной комиссии, как и вы, товарищ Орлинс-кий. Я так же, как и вы, располагаю штатом помощников, куда входят агенты разного назначения. Даже не занимаясь каким-либо делом, я вправе получать необходимые сведения по нему. Вы все это прекрасно знаете-с, но пытаетесь давить на меня буржуйскими штучками вроде обращения «милейший»! Я как коммунист такого не потерплю!

Орловский, прекрасно усвоивший беспроигрышный в этих стенах тон общения, решил более не сдерживаться и заорал:

— Ты кому это говоришь? Ты в девятьсот пятом году где был, Турков? А меня вся рабочая Варшава знает… То вшистко мовже доказывать нэ трэба! — якобы сбился он на родной польский язык. — Как смеешь припаивать мне буржуйские штучки? Тэбэ кто по девятьсот пятому году помнит, пся крев?

Физиономия Туркова исказилась злобой, но он совладал с собой и примирительно пробурчал:

— Успокойтесь, Бронислав Иванович. Извини-те-с, мне постоянно кажется, что вы своим превосходством в грамотности хотите унизить меня. Мы, конечно, рабы, рожденные в грязи и тине… Но только и другие наши товарищи, глядючи на то, как вы из кабинета Крестинского не вылезаете, разное говорят.

— Что же именно, Мирон Прохорович? Поведайте, пожалуйста, что именно, — попросил Орловский, пытаясь уловить выражение глаз Туркова, но тот склонил голову.

Неожиданно он вздернул подбородок, блеснув «рыжевьем» изо рта, и издевательски прокричал едва ли не с хохотом:

— Говорят вон: больно он высоко крылья-то стал забирать, зашибает воздуха-то много-с!

— Ну и сравнения у вас с вашими друзьями! Вроде как у уголовных.

Глаза Туркова дерзко вспыхнули.

— А у революционера Михаила Бакунина заповедь есть: «Нам надо войти в союз со всеми ворами и разбойниками Русской земли!»

— Эка хватили, — иронически сощурился Орловский. — Вы часом не забыли, что находитесь в Комиссариате юстиции и являетесь его сотрудником, призванным бороться против воров и разбойников? Также мне непонятно, отчего большевик вдруг опирается на точку зрения анархиста?

Турков мгновенно присмирел, и Орловский деловито продолжил:

— Вы зачем у меня вообще появились?

— Так. Зашел сердце отвести.

— Мирон Прохорович, давайте начистоту, как коммунист с коммунистом. Вам прежде всего не понравилось, что отпустили из чрезвычайки направленного туда вами привратника. Верно?

— Точно так, Бронислав Иванович. Кому ж из комиссаров эдакое понравится?

— Я вам сейчас уже объяснил причину этого. Теперь не обижаетесь?

Турков утвердительно кивнул.

Орловский решил поставить точки над «Ь>:

— Не по душе вам и то, что похищенными из вашего кабинета серьгами с изумрудами теперь занимаюсь я. Но так решил сам Николай Николаевич, — смело валил он все на забывчивого Крестинского. — Есть по этому вопросу ко мне претензии?

Турков поглядел на него чуть ли не с теплотой.

— Это другой разговор, Бронислав Иванович. А то мне от товарищей стыдно, будто я обсевок какой. Ведь юридическому делу не учился, так что, конечно, по службе нередко попадаю впросак. А вы бы как более грамотный и помогли бы-с. А так получается, вы лишь дела мои перенимаете и подминаете-с меня под себя.

Пока тот говорил, Орловский думал:

«Нет, не от сердца плетет. Что-то в этом полупризнании малообразованного человека есть, но на исповедь все-таки не похоже. Отчего вдруг? Да и выражение его рыжей морды, бегающие глаза выдают неискренность. А тон, интонация! Да-да, чересчур сердечно излагает. Обычно-то он на служебные темы бУбнит, словно газету читает. Заучил свою роль в качестве комиссаришки из Наркомюста Плохо, что он начал приглядываться ко мне. Надо бы с ним поосмотрительнее, фальшивый и опасный человек!»

Когда Турков закончил, Орловский сказал:

— Я рад, Мирон Прохорович, что мы объяснились. Соседи ведь с вами. Простите меня за «милейшего»! Старорежимное словцо вырвалось. Я ведь когда-то секретарем у мирового судьи служил, привились некоторые замашки. А так во мне никакого барства нет и быть не может. Я из разночинцев, недоучившийся студент. Давайте мириться, дорогой товарищ!

Он приподнялся из-за стола и протянул Мирону Прохоровичу руку со словами:

— У вас имя теплое, такое же, как отчество у товарища Кирова Сергея Мироныча.

Турков, крепко пожимая его ладонь, с пролетарским задором ответил:

— А вы фамилией не подкачали! Орлинский очень совпадает с Крестинским, Дзержинским.

К Крестинскому Орловский из-за беседы с Турковым не попал в этот день. Он, как всегда, засиделся над документами для картотеки Орги, одним из последних покинул здание комиссариата и зашагал поздним вечером своим обычным маршрутом по Невскому домой.

За Елисеевским магазином его негромко окликнули из арки двора:

— Бронислав Иваныч!

Следователь, привычно сжав кольт в кармане, кинул туда взгляд. Это был Ревский, показавший во двор и скрывшийся там. Орловский оглянулся, проверил, нет ли «хвоста», и тоже направился в темноту под арку.

Когда резидент остановился рядом, Борис доложил: — Вынужден побеспокоить не на явке, ожидал и вел вас от здания министерства, простите, комиссариата. Имею срочное донесение по делу, которое мы вчера обсуждали. Из чекистских источников удалось установить, что изъятая серебряная рака Александ-ро-Свирского монастыря была отправлена на днях в Москву поездом с петроградскими ценностями. Помните, я о нем упоминал в «Версале»?

Они миновали проходной двор и двинулись в сторону Литейного проспекта по неосвещенным кварталам, чтобы неприметнее общаться.

Агентурщик напомнил Ревскому:

— Я вас просил еще кое-что установить через Брошку. Оправдала бедовая Анна Сергеевна ожидания?

Борис рассмеялся.

— Вполне, она ж всесторонняя мастерица! По словам Аннеты, Гаврила отрядил в новую столицу своего представителя Степку Кукушкина по кличке Кука. В Москве нынче вообще уголовным куда большее раздолье, нежели у нас. Там после октябрьского переворота уголовку сначала возглавил отменный мастер сыска, бывший помощник начальника Петербургской сыскной полиции господин Карл Петрович Маршалк, но постоянно чесались руки у комиссаров поставить его к стенке, и пришлось этому сыщику драпануть через наши края в Финляндию. Теперь правит московским уголовным сыском болыпе-вичок Розенталь, совсем неопытная и смешная фигура на данном поприще. Представьте себе, раскрываемость преступлений в Москве сейчас всего 15 процентов!

— Возможно, придется туда отправиться и, воленс-ноленс, им помогать, — задумчиво проговорил Орловский.

— Прикажете мне? — с готовностью спросил Ревский.

— Нет-нет, Борис. Вы здесь превосходно работаете и продолжайте, пожалуйста.

— Бронислав Иванович, могу доложить и о Целлере. В последнее время он увлечен обществом актрисы синематографа Кары Лоты. А это и другие амурные похождения Якова Леонидовича требуют больших средств. Похоже, что наш начальник присваивает кое-что из золотишка и драгоценностей, изъятых при обысках. Вернее, их ему преподносят как долю уже поднаторевшие в таком служебном разбое его подчиненные — комиссары Густавсон, Бенами, Коссель.

— Премного благодарен вам, Борис Михайлович, за все сведения и быстроту их сбора!

Они чопорно поклонились друг другу, будто не в закоулке Литейного, куда промозгло тянуло с Фонтанки, а на паркете Дворянского собрания. Отпрянули в стороны и растворились во мгле.

В следственной комнате окружного суда Орловский допрашивал попавшегося на разбое матроса, когда через открытую дверь заметил, как в соседний пустой зал вошли трое в шинелях. Он бы не стал обращать на них внимания, если б не один из тройки, который, начав беседовать с судьей, все время поглядывал на него.

Потом к Орловскому подошел служитель суда и сказал:

— Пожалуйста, заканчивайте допрос. Здесь председатель ВЧК Дзержинский. Он хочет поговорить с вами.

Орловский, как любой гражданин новой России, прекрасно знал эту фамилию, но удивился, что совдеповская персона номер три после Ленина и Троцкого вдруг пожелала устроить с ним аудиенцию. Он распорядился, чтобы матроса увели. А когда арестант ушел с конвоиром, из зала к Орловскому медленно направился высокий худой человек в шинели.

Резидент вгляделся — и у мастера савата, разведчика с лужеными нервами сжалось сердце, он явственно почувствовал, как отлила кровь от лица… Орловский узнал в шагающем к нему мужчине своего давнего подследственного Дзержинского! Такое не могло ему привидеться и в страшном сне: «тот» Дзержинский неминуемо должен был в минувшие годы из-за своего образа жизни или погибнуть, или сгнить на каторге…

Неторопливо направлявшийся к Орлинскому человек был невероятно похож на него самого: в круглых металлических очках, с бородкой и усами, — и он знал его настоящую фамилию! За Дзержинским сосредоточенно топали двое его спутников, так же как Орловский на улице, не вынимая правой руки из карманов таких же шинелей. Вырваться, бежать от надвигающейся троицы некуда, да и невозможно! А значит, вот-вот должно было грянуть разоблачение его высокородия статского советника Орловского.

Белый резидент встал из-за стола навстречу своей судьбе, и в его натренированной памяти промелькнула та давняя история…

Феликс Дзержинский происходил из семьи небогатого землевладельца под Минском, в восемнадцать лет влюбился в родную сестру, которую застрелил после сцены ревности. После этого бросил гимназию и перебрался в Ковно, будущий Каунас, стал профессиональным революционером. Через два года был впервые арестован, а потом неоднократно заключался под стражу и сбегал из мест отбывания наказания. Ведя нелегальный образ жизни, стараясь всегда оставаться в тени, Дзержинский благодаря своей привлекательной внешности умел очаровывать женщин.

В 1912 году судебный следователь Варшавского окружного суда по особо важным политическим преступлениям Орловский расследовал чрезвычайно секретное дело «о подстрекательстве к мятежу» по полученному полицией анонимному письму. Он произвел обыски во многих домах Варшавы, пока не оказался в квартире школьной учительницы Швен-тоховской.

У Швентоховских, неприметно наблюдая в зеркало за поведением присутствующих, Виктор Глебович заметил, что больше всех из семьи нервничает дочь учительницы Кристина. Он лично взялся за ее комнату и нашел тайник под незакрепленной половой доской. Из обнаруженных в нем бумаг установили, что Кристина является активисткой Польско-литовской социал-демократической партии. По найденным документам выяснили и другое значительное лицо в организации — подругу Кристины Швен-тоховской Галину Мисчер, которую тоже арестовали.

Из изъятых дневников, которые вели обе революционерки, всплыли фигуры двух опасных негодяев — Тадеуша Длугошевского и Феликса Дзержинского, руководителей их партии. Швентоховская была молода, а Мисчер — высохшая сорокалетняя старая дева с огромным носом, который венчало пенсне. Писательницы дневников единодушно обожали своих предводителей, выводя их на страницах настоящими богами, спустившимися на землю для героических подвигов во имя коммунистических идеалов.

Длугошевского, еще совсем нестарого, как и его 35-летний соратник Дзержинский, Орловский со своими людьми арестовал в домишке под Варшавой в непотребной обстановке. Опасный террорист валялся в объятиях своей 56-летней любовницы Леокадии Хоецкой в комнате, где, казалось, в углу находится разлагающийся труп, — так воняло от раскиданных там заплесневелых корок хлеба и куриных костей. Поймали вскоре и Дзержинского.

Таким образом оба были вскоре заключены в Варшавскую цитадель, и на долгие месяцы затянулось следствие. При близком знакомстве Орловский увидел, что это достаточно образованные и в некотором роде культурные люди. Длугошевский оказался поэтом и профессиональным психологом, Дзержинский любил музыку, немного сочинял сам, интересовался мистикой.

Многократно беседуя с преступниками на допросах, Виктор Глебович даже проникся интересом к этой парочке и стал оказывать ей всевозможные тюремные услуги: пищу узникам доставляли из крепостной столовой офицеров-артиллеристов, вдобавок регулярно обеспечивали папиросами и газетами.

На прощание Орловский сказал чрезвычайно уверенному в своих идеях Дзержинскому:

— Вы мне все же симпатичны. Надеюсь увидеться с вами при более благоприятных обстоятельствах.

Подследственный отвечал:

— С удовольствием, но не понимаю, почему вы считаете мое нынешнее положение сталь удручающим?

— На основании собранных мною для суда фактов вас ждет каторга.

Арестант усмехнулся.

— Неужели вы думаете, я там надолго задержусь? Действительно, Дзержинскому удалось бежать с каторжных работ. Орловский тогда в последний раз слышал о нем и позже думал, что это один из многих подследственных, навсегда ушедших из его жизни. Но вот любитель музыки из камеры Варшавской крепости вдруг предстал перед ним в ореоле кровавого могущества и теперь, как обычно, невозмутимо смотрел на бывшего следователя, живой и невредимый.

— Вы Орловский? — спросил Дзержинский.

— Да, — отвечал резидент, замерев и прямо глядя на председателя ВЧК.

Дзержинский вдруг протянул ему руку со словами:

— Очень хорошо, что вы на нашей стороне! Нам нужны такие опытные юристы. Если вам когда-нибудь что-то понадобится, обращайтесь прямо ко мне в Москву. А сейчас прошу извинить, очень спешу. Я только хотел убедиться, что не ошибся. До свидания.

Орловский ответил ему рукопожатием, и чекист № 1 удалился.

Виктор Глебович, выйдя из суда, шел в комиссариат по Невскому в шинели нараспашку, жадно вдыхая пряный весенний воздух. Черную вязь ветвей деревьев сквера Александрийской площади уже тронуло первым теплом, разукрасив липкой зеленью, солнце пригревало также и высящийся здесь памятник Екатерине Великой в парадном облачении со скипетром в руке.

Орловский с чувством освобожденности, размеренно дыша, уселся на лавочку напротив царицы, рассматривая украшающие ее драгоценности. Нет, подарка Потемкина — тяжеленных серег с огромными изумрудами — скульптор Чижов не использовал для изображения ее величества. Прикрыв глаза под ласковыми солнечными лучами, вольготно закинув ногу на ногу, резидент обдумывал свое положение и проблемы Орги в свете последних событий.

Ему необходимо было поехать в Москву по двум причинам. Во-первых, на встречу с представителями французской разведки для передачи через них очередной порции развединформации союзному командованию стран Антанты. Поездка нужна была и для получения от французов денег на работу Орги. Во-вторых, в новой столице оказалась рака с мощами святого Александра Свирского, вернуть реликвию Русской церкви явилось бы подвигом во имя веры православного христианина Орловского.

Удачно совпало, что дело о екатерининских серьгах, которые тоже теперь находились в Москве, перешло к нему. Под видом их сыска вкупе также с похищенным гаврилками «Сапфиром-крестовиком» можно было там, в столице, заниматься любой работой. Например, встретиться с одноклассником по гимназии Борисом Савинковым, создавшим в подполье новую антибольшевистскую организацию, и договориться о взаимодействии. Многое отныне было по плечу Орловскому после столь фантастического возобновления знакомства с Дзержинским!

В комиссариате Орловский заглянул к Крестинскому, слава Богу, не занятому жратвой. Он присел в кресло перед столом «вороньего» комиссара и стал рекомендовать на службу делопроизводителем своей комиссии Мари. Рассказал о бывшей курсистке Марусе Лысцовой, девушке не дворянских, не буржуазных корней, а некоего пролетарско-интеллигентного происхождения. Главной отличительной чертой этой Маруси якобы являлась страстная любовь к ученым трудам Маркса, а по нынешним временам — к практической деятельности Ленина. Николай Николаевич утвердил ее кандидатуру, не пожелав даже взглянуть на девицу, как обычно и бывало с другими протеже Орловского.

Потом председатель 6-й комиссии перешел к вопросу о необходимости его московской командировки как для выяснения дальнейшей судьбы екатерининских сережек, так и для решения ряда важных дел руководства Наркомата юстиции, перебравшегося в Москву, связанных с должностными преступлениями в петроградских банках. По поводу последнего соображения Крестинский отозвался уже с явным одобрением, потому что банковские дела были главным предметом его забот. С конца 1917 года он являлся членом Наркомфина РСФСР, главным комиссаром Народного банка, а с марта 1918 года, став комиссаром юстиции Петрограда, остался заместителем председателя Народного банка.

Чтобы у Крестинского все-таки не отпечаталось в памяти несколько подозрительно-пристрастная рекомендация Мари, Орловский затянул визит, пересказав начальству все, что было связано с последними выпадами Туркова. Он посетовал на разнузданное поведение, интриги озлобленного неудачника Мирона Прохоровича.

На это сын могилевского учителя Крестинский сочувственно изрек:

— Что же вы хотите, Бронислав Иванович? Мы с вами в комиссариате — единственные интеллигентные люди.

Оформив мандат на командировку в Москву, Орловский вышел из комиссариата и, попетляв на случай «хвоста» за собой, оказался перед колоннадными крыльями Казанского собора. Как всегда, с благоговением он вступил под своды храма, памятника побед российского оружия над Наполеоном, хранившего трофейные знамена, ключи от городов, взятых русской армией, жезлы пленных маршалов.

В Великий пост Орловский специально пришел сюда на всенощную, которую служил подвижник и будущий новомученик митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Его избрали главой Петроградской епархии летом 1917 года огромным большинством народа, в том числе голосами почти всех рабочих, и не разочаровались. Митрополит в простой монашеской рясе по зову бедняков отправлялся на городские окраины крестить младенцев, отпевать умирающих. У него в приемной постоянно толпилось простонародье.

Бесстрашный работник Христов владыка Вениамин 6 января 1918 года писал в Совнарком:

Председатель СНК Ленин пометил на его письме: «Очень прошу коллегию при комиссариате юстиции поспешить с разработкой Декрета об- отделении церкви от государства». Вскоре на стол Ленина лег декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах». Позже в официальных публикациях документ станет именоваться: «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».

Декрет дал властям право на ограбление Русской Православной Церкви, она перестала быть хозяйкой не только своих земель и зданий, но и находящихся в них богослужебных книг, икон, утвари. Также отныне монахов можно было выдворять из келий, священство и молящихся изгонять из храмов, стариков — из богаделен. Великий грабеж церковного имущества, достояния, пожертвованного верующими, накопленного веками, декрет назвал конфискацией.

13 января нарком государственного призрения Коллонтай распорядилась реквизировать монастырские помещения Александро-Невской лавры. Для отторжения зданий и имущества туда прибыл вооруженный отряд, но монастырские архиереи отказались подчиниться. 19 января в Лавру снова нагрянуло полтора десятка красногвардейцев и матросов, потребовавших опись помещений и имущества от ее настоятеля епископа Прокопия, который опять сказал «нет» и был арестован.

Монахи ударили в набат, им на помощь бросились верующие петроградцы и разоружили красных. Те отступили за подкреплением, а вскоре ворвались в Лавру с пулеметом, из которого ударили поверх голов ее защитников. Престарелый протоиерей Петр Скипетров с паперти Троицкого собора в епитрахили с крестом в руках стал увещевать красногвардейцев. Они застрелили его и ранили других православных.

21 января 1918 года декрет об отделении церкви от государства был опубликован. Нарком Коллонтай прекратила выдачу денег на содержание церквей и совершение религиозных обрядов, продолжалось закрытие храмов. В этот день митрополит Вениамин поднял народ на крестный ход.

Несколько сот тысяч верующих двинулись к площади Александро-Невской лавры от Казанского собора и других храмов города. Шли православные с Петроградской стороны и Васильевского острова, с окраин и из центра Питера, шагали плечом к плечу аристократы, широко крестящиеся мастеровые, набриолиненные приказчики. Русские христиане, будущие новомученики рекой лились по Невскому проспекту к Лавре с мощами святого князя-воина Невского, готовые на все, как и в первые века на смертных дорогах шли их единоверцы к римским циркам. На лаврской площади с пламенной проповедью выступил владыка Вениамин…

Орловский прошел в сумраке собора к закуту потемнее и встал на службу, глядя на митрополита с бородой, тронутой сединой, в интеллигентских круглых очках, величаво освещаемого в Царских вратах алтаря. С владыкой Вениамином, отлично знавшим, кем является комиссар Орлинский, у резидента были глубоко конспиративные отношения.

Когда служба закончилось, Орловский в очереди православных встал к владыке за благословением. Митрополит уже видел его, когда Виктор Глебович подходил за елеопомазанием.

Разведчик склонил перед ним голову и попросил:

— Благословите, иладьтко, на поездку в Москву за исполнением поручения отца Феопемта.

Иеромонах Феопемт действовал в Союзе защиты храмов и часовен в полном соответствии с призывом январского послания Патриарха Тихона:

Направлял же этого монаха-священника сам митрополит Вениамин, который уже знал об изъятии раки преподобного Александра Свирского и о кровавой дороге отца Феопемта из ограбленного и расстрелянного монастыря.

Осенив крестным знамением белого резидента, владыка благословил его на испытания в сыске святых мощей.

Москва, которую господин Орловский видел последний раз имперской, ошеломила его грязью и неустроенностью.

По утреннему Николаевскому вокзалу, куда прибывали петроградские поезда, болтались расхристанные, заросшие космами солдаты, лузгающие семечки. Они договаривались с размалеванными дешевыми проститутками, так же увлеченно грызущими подсолнухи.

На Каланчевской площади, где были еще Ярославский и Казанский вокзалы, мрачной под серым сегодня небом, стояли гвалт толпы и ругань извозчиков, неистово толклась невзрачная публика таким образом старавшаяся держаться независимо в новейшей манере «свободных граждан».

Суетливая бестолковщина была отзвуком маховика, запущенного новыми хозяевами. Незваные владетели делили Москву, отбирая у хозяев, а потом выхватывая друг у друга особняки получше для своих учреждений.

Удивило, однако, петроградца, что от самого вокзала тянулись лавки и магазины с хлебом, колбасой, сырами, другой снедью, невиданными в таких количествах в городе на Неве.

Неподалеку остановился трамвай, Орловский лихо одним из первых залетел на площадку и полез внутрь, «напирая болваном». Этот номер удачно довез его до Страстной площади, откуда было удобно добраться, спустившись по Тверской, до Наркомюс-та на Никольской улице.

Выйдя на площади с величественным Страстным монастырем и памятником Пушкину, Орловский внимательно осмотрел ее вместе со стрелой Тверского бульвара, уходящего вбок от одноименной главной московской улицы. Кое-где еще виднелись следы прошлогодних боев.

По Тверской торопились куда-то тяжелые грузовики с вооруженными красногвардейцами. Но тянулись и спокойные легковушки: «Де Дион-Бутоны», «фордики», «Панар-Левассоры», — с какими-то пожилыми штатскими, знающими себе цену. Они ехали в общем потоке, где двигались и возы ломовиков, пролетки извозчиков, никого не обгоняя. Зато издалека начальственно гудели «хамовозы», для которых милиционеры то и дело останавливали движение из проездов вдоль бульварного кольца.

На тротуаре рядом с Орловским спорили две странные собеседницы: дама в ротонде, покрасневшая от волнения, и наглая курносая баба.

Указывая на колокольню Страстного, дама, путаясь, поспешно излагала:

— Это для меня вовсе не камень. Этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…

— Мне неча стараться, — перебила баба, — для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем, видали! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и бог. Ну и молись ему сама.

Неподалеку бледный дед в генеральской папахе, очень скромный, что-то робко продавал, а рядом с ним бодрый старик с седой щетиной на щеках краснокирпичного цвета выговаривал глазеющему рабочему с папироской в щели рта:

— У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести.

— Да, не осталось, — отвечал тот.

— Вы вон уже мирных людей расстреливаете. Рабочий выплюнул окурок.

— Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали? Орловский шел к Красной площади по Тверской улице с еще уцелевшими, но линялыми, выгоревшими, искореженными торговыми вывесками детской одежды, готового платья, ружейной и шляпной продажи. Много зеркальных витрин было разбито, исчезли роскошные выставки товаров в магазинах.

За «Филипповым» на площади увидел сброшенную с пьедестала бронзовую фигуру легендарного генерала Скобелева прославившегося своим героизмом. Двое парней тыкали в нее пальцами и называли поверженного полководца «пьяным гусаром». Около Охотного ряда бродили проститутки, а дальше к Кремлю у Иверской часовни с Вратарницей-иконой покровительницы города Иверской Божией Матери молились православные.

Подошел туда Орловский, снял фуражку. Крестясь, он разглядывал молящихся, многие из них стояли на коленях.

Эти русские люди плакали, возглашали «Канон молебный ко Пресвятой Богородице», восклицая:

— Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево!

Через Воскресенские ворота резидент прошагал на Красную площадь, всю во флагах и транспарантах. По Торговым рядам тянулся самый длинный и широкий кумач с надписью: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!» Занавесили красной тряпкой над Никольскими воротами Кремля образ Николая-угодника.

Недавно переехавший из Петрограда Народный комиссариат юстиции на Никольской улице занимал часть дома, отделанного для какого-то банка, и гостиницу «Славянский базар». Орловскому пришлось помотаться по крутым лестничным пролетам и круговым коридорам, чтобы отметить командировку. Вначале он было решил, что местные служащие помогут ему разобраться с банковскими делами, которые они с Крестинским наметили на эту поездку, но скоро понял, что надежда тщетна.

Никакого порядка тут не существовало. Орловскому не удалось даже добиться, куда и к кому ему адресоваться по своим вопросам, не говоря уж о розыске нужных по делам бумаг, которые в общих кучах вывезли из Петрограда. По содержанию они должны были находиться в уголовном отделении, но следы их сначала обнаружились в гражданском и административном, после чего документы снова канули куда-то.

Многое прояснилось, когда Орловский узнал, что прибывший сюда из Петрограда начальником уголовного отделения товарищ Беляев немедленно запьянствовал, и после громкого скандала в «Славянском базаре» его уволили. Многие сотрудники и жили тут же, занимая с семьями часть гостиничных номеров, что придавало комиссариату сходство с постоя* лым двором. Складывалось впечатление, будто водворились тут горемыки-кпописухины», как по-московски на старинный лад называли мелких стряпчих, да «аблакаты из-под Иверской»: грошовые составители прошений.

Наркомат под руководством товарища Стучки, говорившего с сильным латышским акцентом и пронизывавшего собеседников ледяным взглядом маленьких глазок на продолговатом неподвижном лице, плыл по течению, занимаясь лишь теми делами, что попадали сюда волею случая. Сам Стучка пока был наиболее известен тем, что по злобе, желая уничтожить Троцкого, опубликовал в «Правде» статью, утверждающую, будто тот является немецким шпионом, а ранее был сыщиком в нижегородском охранном отделении.

Ни на что не обращали внимания совслужащие, кроме прошений, жалоб, чересчур резко изложенных и вносивших сумятицу в их и без того дерганую жизнь. Наркомюст, как и все столичные большевистские учреждения, не представлял себе в точности своих функций, не имея четко очерченного круга обязанностей и полномочий, однако считал свою роль одной из важнейших в управленческих органах. Новая богоборческая власть, еще не разразившаяся кровавым террором, не могла остановить разброд и сплотить разрозненные частности в единое целое.

У его высокородия статского советника Орловского нарастало омерзение к неряшливой, уплотненной Москве, еще покорнее Петрограда позволившей попрать ее вековые твердыни, осквернить себя людьми, с презрительной усмешкой вычеркнувшими из своей жизни святая святых, повергшими в прах все духовные и идейные ценности Белокаменной. Он думал об этом, выйдя из наркомата и вдыхая весенний воздух, пахнущий здесь, казалось, не почками, а тленом.

Свернул резидент по переулку на Карунинскую площадь со зданием Биржи, закрытой большевиками. Тем не менее биржевое кафе работало весьма оживленно, что сразу заметил через его окна подошедший к зданию Орловский. Он толкнул двери, звякнувшие колокольчиком, и вошел в галдящий зал, битком набитый бывшими биржевиками, чем-то увлеченно занимающимися за столиками, уставленными кофейными чашками.

Разведчик сел в углу, дивясь на местных официантов во френчах, — почти у всех на груди Георгиевские кресты! Один из них промаршировал к Орловскому, держа «салфет» не хуже «версальского» Яшки.

Орловский не выдержал и, потеряв свойственную ему осторожность, спросил прямо:

— Вы офицер?

— Так точно.

— Почему же лакейничаете, а не идете на Дон?

Тот невозмутимо проговорил:

— Пускай дураки башкой пули ловят, мне и здесь неплохо. На чаевые жить можно.

Орловский от невиданной в былой офицерской среде беспардонщины так смутился, что подавальщику с Георгием его стало жалко.

Он склонился к уху Орловского, зашептав:

— Вижу, вы не москвич. Советую на эдакие темы тут не говорить, сударь. Люди всякие есть и среди нас. Двое офицерами никогда и не были, а ходят, как все мы, во френчах. Из этой самой ЧеКа приставлены, не иначе.

Орловский заказал и вскоре получил чашку чуть теплой бурды вместо кофе и два недожаренных пирожка «с таком». Окинув взглядом зал, он понял, что за посетители здесь собрались: все что-то продавали-покупали, будто Биржа переместилась сюда. Правда, вместо акций ходили по рукам какие-то потертые бумаги вроде железнодорожных накладных.

Рядом с разведчиком за столиком такой делец с окладистой купеческой бородой, постоянно торгуясь с коллегой, обладателем закрученных усищ, запихивал одни бумажки в боковые пиджачные карманы, другие — во внутренние.

Орловский улучил момент, когда биржевики сдвинули котелки на затылки, закурили, и поинтересовался:

— Простите, господа, я в этих делах несведущ, но, насколько понимаю, в сделках больше фигурируют железнодорожные документы?

Те заулыбались, а бородач пробасил:

— Совсем необязательно. Но в общем-то, сами не знаем, что продаем, что покупаем. Фальшивые ли, настоящие ли бумаги, кто разберет в такой обстановке? Больше по привычке, для имитации бирже» вого процесса одни предлагают, другие покупают.

— От разных учреждений есть и ордера на приобретение вещей в больших магазинах, — пояснил обладатель усов «а ля кайзер Вильгельм». — Только купишь такой ордер и не знаешь, дадут тебе на него в магазине то, что ты хотел приобрести, или ничего не дадут, да еще и на Лубянку потянут. Ну, а туда попал — трудно выбраться! Надобно платить и платить! Да и то не всегда помогает. Директором там какой-то Дзержинский — поляк, а весь штаб у него из латышей да евреев.

Хмурым вышел Орловский из кафе и отправился по московским знакомым, чтобы остановиться на несколько дней. Ему не везло: кто-то был уже на службе, а кто-то и вовсе, как говорили соседи, уехал навсегда, и он стал искать место в гостинице. Однако и это в переполненной приезжими Москве не удалось. Поздним вечером Орловский решился позвонить «директору» Дзержинскому.

В ближайшем отделении милиции петроградскому комиссару разрешили связаться по телефону с Лубянкой, а там, когда он представился знакомым Дзержинского, соединили с ним. Тот не забыл их петроградскую встречу и предложил коллеге сейчас же заехать к нему. В ВЧК по служебному удостоверению комиссара Орлинского пропустили в здание.

Дзержинский сидел в своем кабинете, только что закончив ужинать, и пил чай из оловянной кружки. На столе около тарелки лежала оловянная ложка.

Орловский сразу показал председателю ВЧК удостоверение со своими новыми фамилией, именем, отчеством и объяснил:

— Это для того, чтобы мои старорежимные труды не подмочили авторитет советского следователя.

Д зержинский понимающе кивнул.

— Я не собираюсь подводить вас в этом.

Орловский стал рассказывать о текущей работе в своем петроградском комиссариате, о командировке в столицу и добавил:

— Несколько часов пытался найти тут пристанище на несколько дней и безуспешно. Теперь в Москве это, наверное, чрезвычайно трудно?

Собеседник показал в угол кабинета, где из-за складной ширмы виднелась походная кровать, а на вешалке висели какие-то вещи и кожаные бриджи. Потом Дзержинский достал из кармана ключ и протянул его Орловскому со словами:

— Это от моего номера в гостинице «Националь». Вы можете бывать там сколько хотите, а я постоянно живу здесь.

Орловский поблагодарил и взял ключ. Такого поворота событий он никак не ожидал, но к возможности личной встречи с председателем ВЧК тщательно подготовился еще дома.

Виктор Глебович прикладывал массу усилий, чтобы, пользуясь служебным положением, сблизиться с петроградской ЧеКа, быть в курсе ее оперативных и следственных действий. И это ему удавалось, так как в первые месяцы советской власти различных следственных органов в городе было с десяток. Работали они независимо друг от друга, часто — параллельно, без четкого разграничения своих целей и функций, поэтому ему как председателю наркомюс-товской комиссии нередко удавалось заполучить некоторые дела по линии ЧеКа в свое ведение.

Для того чтобы еще более сблизиться с чекистами, комиссар Орлинский в своих докладных записках начальству постоянно подчеркивал значимость его работы для этого ведомства. Вот и перед поездкой в Москву он составил на взятые в командировку банковские дела сопроводительный документ для руководства Наркомюста. Наиболее убедительный абзац в нем гласил:

«Производя следствие по этим спекулятивным и мошенническим делам, я все время обнаруживал систематическую утечку банковских ценностей за границу и устанавливал лиц — обычно крупных капиталистов и банкиров, кои причастны к вывозу своих капиталов. Заграничные капиталисты шли им в этом отношении широко навстречу и покупали у русских банкиров аннулированные процентные бумаги и другие банковские ценности задним числом чтобы от имени своих правительств предъявить их к оплате России. Считая, что подобного рода деяния являются преступлением государственным, а я вправе расследовать только преступления уголовные, все сведения по этого рода делам направлял по принадлежности Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией».

На вопрос Дзержинского, что непосредственно привело его в Москву, Орловский и предложил прочитать эту бумагу.

Главный чекист республики внимательно пробежал глазами по строчкам, мгновенно отметил именно этот абзац, поскольку проговорил:

— Я знаю о ваших достижениях в расследовании шпионских акций германской разведки в период военных действий царской России. Что бы вы сказали, если бы я стал поручать вам конспиративные задания в этой сфере, помимо Петроградской Чрезвычайной комиссии?

— Рад помочь.

— Хорошо. В свою очередь, мне приятно оказать вам услугу и быть уверенным в дальнейшем нашем сотрудничестве.

Готовясь к возможной встрече в Москве с Дзержинским, Орловский из-за проявленного к нему Целлером интереса уточнил через агентов Орги особенности взаимоотношений его начальника Урицкого с председателем ВЧК. Он узнал, что Дзержинский знаком с Урицким с 1902 года по пересыльной тюрьме на реке Лене и не случайно поддержал Троцкого в выдвижении Моисея Соломоновича председателем ПетроЧеКа. О противоборстве же ленинца Зиновьева с троцкистом и дзержинцем Урицким Орловский и сам хорошо знал, потому что Комиссариат юстиции был в распрях с ЧеКа.

Конфликт между людьми № 1 и № 2 красного Петрограда начался с того, что Зиновьев попытался ослабить позиции Урицкого, возглавлявшего наряду с ПЧК и Комиссариат внутренних дел. Он добился его передачи партии левых эсеров в числе нескольких комиссариатов. Те, чувствуя поддержку, стали требовать и ликвидации Петроградской Чрезвычайной комиссии.

Урицкий немедленно обратился к Дзержинскому, который принял необходимые меры и сообщил Зиновьеву:

«В газетах имеются сведения, что комиссариат юстиции пытается распустить комиссию Урицкого… Всероссийская конференция ЧК по заслушанным докладам с мест о политическом состоянии страны пришла к твердому решению о необходимости укрепления этих органов».

С учетом предложения Дзержинского быть Орловскому кем-то вроде его личного контрразведчика в противоборстве с немцами белый резидент решил продемонстрировать свою дальнейшую преданность и сразу сыграть на этом для возможного подавления Целлера, если тот продолжит им интересоваться.

— Феликс Эдмундович, наш комиссариат в лице подручного Зиновьева товарища Крестинского пытался неблаговидно вести себя по ликвидации такого действенного оружия против контрреволюции, как ПетроЧеКа. Я с самого начала отрицательно относился к этой затее, потому что без помощи чекистов не вижу возможности плодотворной работы нашего и других правовых учреждений города. Ежели негласные происки против товарища Урицкого в комиссариатских стенах будут продолжены, позвольте мне докладывать об этом лично вам или Моисею Соломоновичу.

Проницательный Дзержинский изучающе смотрел на бывшего высокопоставленного царского следователя, видимо, несколько удивленный его «само-вербовкой» в осведомители. Все-таки признательно кивнул со словами:

— По этому и любому другому вопросу можете обращаться от моего имени к Моисею Соломоновичу.

Орловский на прощание с неподдельным удовольствием пожал ему руку. Он вышел в коридор, думая, что, пожалуй, все великие инквизиторы и палачи не имели личной жизни или в пылу своих дел забывали о ней. Беспристрастно отметил бывший следователь по особо важным делам и другое. Он встречался за свою практику с сотнями революционеров и большевиков, но с такими, как Дзержинский, — всего лишь дважды или трижды. Противников такой высокой пробы нельзя было купить, в то время как остальные различались лишь ценою.

Проснувшись на следующее утро в номере «Националя» с видом на Кремль, предназначенном для человека № 3 в РСФСР, Орловский подумал о встрече с представителями разведки Франции.

В начале февраля 1-918 года он завязал связи с заместителем резидента военной разведки Генштаба французской армии в России капитаном Шарлем Фо-Па-Биде и офицером 2-го бюро, как официально называлась их служба, капитаном Эдуардом Вакье, с которыми активно обменивался информацией и получал от них субсидии на разведывательную работу.

Об этом в своей служебной записке генералу Алексееву Орловский писал так:

С телефона в своем номере Орловский позвонил через барышню-телефонистку во французское консульство. Из набора слов в телефонограмме, переданной им консульскому сотруднику на имя месье Вакье, тот должен был понять, что белый резидент ждет его в ресторане «Националя» в условленное время.

В Москве они всегда встречались в ресторанах в 20.00, и вечером Орловский с Эдуардом Вакье «случайно» оказались за одним ресторанным столиком «Националя», где не торопясь ужинали. Они обменивались на французском устной информацией, а под столом белый разведчик передал связному 2-го Бюро бумаги, а тот ему — деньги, которые Орловский убрал в принесенный баул. Эдуард, среднего роста моложавый мужчина с напомаженной шевелюрой, усиками на горбоносом подвижном лице, как всегда, беспрестанно говорил, а если затруднялся с ответом, без стеснения начинал размышлять о предмете вслух.

Покончив с делами по Орге, за десертом орловский поинтересовался у Вакье, нет ли сведений в консульстве о продаваемых большевиками за границу музейных и художественных ценностях. Эдуард объяснил ему, что тут разведка ни при чем и к этому причастны торговый атташе, а также представители французских фирм, пытающихся скупать задешево через посредников русские сокровища. Месье Вакье поинтересовался, отчего партнер затронул эту тему.

Орловский рассказал ему историю с изъятой большевиками серебряной ракой святого Александра Свирского, и француз сочувственно качал блестящей от бриолина головой.

Потом Эдуард стал анализировать ситуацию:

— Вам придется искать этот саркофаг в Москве?

— Обязательно, это святое дело.

— Прекрасно вас понимаю. Видимо, действовать будет очень непросто, раз ваша агентурная сеть находится в Петрограде. Много ли вы успеете в одиночку за несколько командировочных дней в таком огромном городе?

Резидент нахмурился.

— Что поделаешь, Эдуард… Я попытаюсь найти помощников среди знакомых подпольщиков.

— Возможно, у месье Савинкова? — угадал офицер 2-го Бюро, потому что этот российский террорист № 1 тоже получал деньги от французской военной миссии и руководил самым крупным антибольшевистским подпольем в Москве. — Но захотят ли его люди или еще чьи-то помогать вам в таком чисто православном деле? Среди савинковцев, например, много либералов, февралистов.

— Конечно, хотелось бы опереться на тех, кому я привык безоговорочно доверять, — на монархистов. Но, к сожалению, теперь среди офицерства не они задают тон, даже кадровые белые офицеры из Корниловского полка распевают марш со словами: «Царь нам не кумир».

Вакье прищурил черные глаза, пригладил усики и сказал:

— Я знаю, что вы за человек, и очень дорожу, как и месье Фо-Па, Порталь, нашим общим с вами делом. Поэтому осмелюсь кое-что подсказать, а вы сами решайте, насколько это вам нужно. У нас, как вы можете себе представлять, есть разные группы русских разведчиков, работающих против большевиков. В одной из них — бывший чиновник Министерства внутренних дел, который привлек себе в помощники еще при Временном правительстве прекрасного агента — полицейского чина при царе. Он служил в канцелярии министра-председателя Керенского и давал превосходную информацию, как у вас говорят, с пылу с жару. У бывшего чиновника в группе много прежних полицейских, специалистов по криминальным делам, причем несколько человек — москвичи и работают непосредственно здесь. Что, если я попрошу у него выделить вам в помощь такого же надежного человека, как полицейский, служивший у Керенского? Я хорошо знаю того, кого предлагаю, он глубоко православный человек, монархист.

Дошлый Орловский с ходу уловил, о каком руководителе шпионской группы идет речь, потому что сеть русских агентов французской резидентуры он изучал еще на посту контрразведчика Ставки, а потом уточнял для своей картотеки. Им являлся высочайший мастер сыскного и разведывательного дела Иван Николаевич Стояновский, зашифрованный у французов под псевдонимом «Барон». Однако своей осведомленности перед офицером 2-го Бюро Орловский не выказал так как сегодня французы были союзниками Белой армии, а завтра… Никто не мог знать, что готовила русская рулетка самим ее поро-дителям.

— Весьма благодарен, Эдуард за ваше предложение о такой помощи, — искренне произнес Орловский, — непременно воспользуюсь ею, если заставят обстоятельства. Спаси вас Христос.

Господин Орловский все же надеялся, что его однокашник Боря С линков лучше француза поможет в розыске раки с мощами, о которой молились уцелевшие русские иноки Александро-Свирского монастыря.

Самая выдающаяся в центре России подпольная организация, сумевшая поднять антибольшевистские восстания летом 1918 года в Ярославле и Рыбинске, захватить Муром и Ростов, — «Союз защиты Родины и свободы», — была создана Борисом Викторовичем Станковым в феврале этого года. Штаб-квартира «Союза», насчитывающего приблизительно пять тысяч офицеров, находилась в Москве, а его отделения располагались в 34 городах, в том числе — в Петрограде, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Рязани.

В Москве, где в боевых отрядах савинковцев было четыреста офицеров, в определенные дни даже устраивались смотры. Члены организации, опознаваемые по знаку на одежде, в назначенное время по одному проходили мимо условленного места. Действовала савинковская конспирация, благодаря которой ни один из руководителей «Союза» не был арестован, а сам Борис Викторович всегда успевал покинуть явочную квартиру за полчаса до того, как туда врывались чекисты. Рядовые члены «Союза» не могли знать больше трех-пяти соратников.

Виктор Глебович увидел Савинкова на его любимом месте встречи со своей агентурой в сквере у Большого театра, о чем незадолго до этого Орловский узнал от связного савинковца в Петрограде. Борис Викторович в расстегнутой бекеше, из-под которой виднелся полувоенный френч, сидел на лавочке, подставляя весеннему солнцу такое же большелобое лицо, как у Орловского. Пронзительными, широко расставленными глазами он издалека приметил и мгновенно узнал Виктора Глебовича.

Орловский поравнялся с его скамейкой, отрывисто бросил ему вполголоса, глядя в другую сторону:

— Нужно увидеться.

— Сегодня в семь вечера: Молочный переулок около Зачатьевского монастыря, дом два, квартира семь, — таким же манером ответил Савинков.

К Молочному переулку, находившемуся в районе Остоженки, Орловский пришел заранее. Медленно пробираясь монастырскими закоулками, держась дощатых заборов местных домов, он по привычке разведчика предварительно понаблюдал за нужным ему угловым трехэтажным зданием под номером два. Сегодня на эту явку собирались штабные «Союза», и резидент Орги узнавал некоторых из них.

Легким быстрым шагом по переулку прошли сам Савинков с секретарем, казначеем организации Клепиковым, на котором была серая шинель и фуражка, Затем от Зачатьевского показались в отлично сшитой шинели и заломленной набок офицерской папахе полковник Страдецкий, отвечавший за связь с Добровольческой армией, и шагавший рядом начальник штаба «Союза» полковник Перхуров, в кепке и порыжевшей рабочей тужурке. И невозможно было не узнать по особой офицерской стати прошагавшего вскоре за ними к подъезду дома полковника Гоппера — начальника воинских кадров савинковцев.

Последним подошел член штаба, отвечающий за разведку и контрразведку, весьма походивший, однако, на заурядного мещанина в своем поношенном драповом пальто с поднятым воротником и дешевой шапке. Это был полковник Бредис, ныне командующий одной из латышских красных частей, охранявших Кремль.

Орловский выждал до назначенного часа и тоже отправился на явку. Дверь ему открыл бывший военврач Григорьев, заведующий под фамилией доктора Аксанина этой только-только налаженной из пяти светлых просторных комнат «лечебницы для приходящих больных». В гостиной за длинным сто* лом, покрытым газетами, беседовали собравшиеся.

Сцинков, сидевший в торце, кивнул Орловскому и попроси:

— Пожалуйста, подожди, когда освобожусь.

Виктора Глебовича проводили в комнату, где были свалены матрасы и после ремонта пахло обойным клеем.

Ожидая, родившийся в Рязанской губернии Орловский вспоминал свои школьные годы в единственно русской Первой гимназии в Варшаве, куда переехала его семья и где поныне проживали родители Виктора Глебовича. С тех пор ярко проявили себя гимназисты-однокашники Орловского, среди которых самым незаурядным являлся, конечно, Боря Сцинков, хотя учились они вместе и со ставшим диктатором Польши Пилсудским, и с будущим сподвижником Савинкова по эсеровской боевой организации Каляевым, убийцей московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича.

Да, даже беззаветный Янек, как называли Ивана Каляева друзья из-за его сильного польского акцента, также прозванный Поэтом, испытывал к Савинкову «чувство глубочайшего восторга». Сцинков и Каляев были неразлучны еще и потому, что являлись полуполяками: отпрысками матерей-полек и русских отцов, людей одинаковой профессии и должности — оба были околоточными надзирателями варшавской полиции. Отсюда единодушная ненависть сыновей — ненависть выкрестов — к великорусскому православному имперскому укладу.

Став палачами высочайших государевых и полицейских чинов, Савинков и Каляев предали своих отцов. Впервые Борис попал в тюрьму за участие в беспорядках, будучи второкурсником юридического факультета Петербургского университета вместе со своим старшим братом, тоже студентом. Потом брат Бориса покончил жизнь самоубийством в сибирской ссылке. А их отец-полицейский, узнав об аресте сыновей, не перенес унижения и позора, сошел с ума и вскоре умер.

Орловский же после окончания гимназии учился юриспруденции в Варшавском университете. В студенческие годы, досрочно сдавая экзамены, он сумел съездить в Соединенные Штаты Америки, где прошел дополнительный курс по криминалистике, уголовной регистрации, постановке учета в следственной сфере.

До возобновления Орловским его нынешних связей с Савинковым последний раз он видел Бориса в Варшаве в 1906 году. Тогда Орловский, комиссованный по контузии во время русско-японской войны, служил в Польше судебным следователем, а Савинков подготавливал убийство своего товарища Татарова. Тот осмелился обвинить в провокаторстве руководителя боевой организации их эсеровской партии Евно Азефа, во что Борис Викторович не хотел верить, хотя это после расправы с Татаровым подтвердилось. О таких вещах при той случайной встрече стоящие по разные стороны баррикады однокашники, конечно, не говорили, а Орловский потом подсчитал., что гимназический друг Боря принимал участие в двадцати семи террористических актах..

Наконец после окончания собрания в комнату вошел Савинков, крепко пожал Виктору Глебовичу руку и произнес с усмешкой:

— Пока лечебница здесь не открыта, а вот начнет она работать, появятся пациенты и собираться будет небезопасно. Бог знает, какие больные станут навещать наших врачей!

Орловский рассказал о петроградской подпольной жизни, о продолжавших действовать белогвардейских организациях «Союз реальной помощи», «Черная точка», «Все для Родины», «Белый Крест» и других:

— …Имя им легион. Из-за полного безденежья этих групп, группок все их дело главным образом выражается в переправе добровольцев на Дон, Волгу и редко — к союзникам на Мурман. Работа с каждым днем усложняется, все большее число людей не доезжает до места назначения. Становится ясным, что при таком положении вещей подобная деятельность должна прекратиться, иначе новые провалы не заставят себя ждать. В декабре было разгромлено монархическое «Русское Собрание» 11уришкевича, в руки большевиков попали генералы Аничков. Сер-бинович, штабс-ротмистр барон де Боде, герцог Дмитрий Лейхтенбергский. В феврале разоблачена «Организация борьбы с большевиками и отправки войск Каледину», ее четыре тысячи подпольщиков провалил чекист, выдававший себя за бывшего офицера, в марте арестована верхушка «Союза Георгиевских кавалеров»…

Сцинков прервал скорбное перечисление поражений антибольшевистского сопротивления:

— Мне, Виктор, пришлось тут столкнуться с одним из специфических продуктов революции — специалистами по организациям, смотрящими на это дело как на ремесло, дающее хороший заработок. Имеется немало ловких молодых людей, которые ухитряются одновременно участвовать в организациях, преследующих диаметрально противоположные цели. Они получают деньги и от немцев, и от французов. Многие из них в то же время состоят на службе у большевиков, чтобы застраховать себя от всевозможных случайностей! Говорить о каких-либо убеждениях здесь не приходится. Тип этот получил очень широкое распространение. Наиболее зловредная часть этих субъектов попеременно комплектует то ЧеКа, то нашу контрразведку, пороча Белое Дело.

Орловский кивнул и добавил:

— Этот сорт людей составляет и шайки разбойников вроде пресловутого «Ордена офицеров-монархистов», в то время как в Москве существует серьезная белая организация «Орден романовцев». Однако иногда приходится переигрывать этих перевертышей, чтобы использовать их «втемную», — он имел в виду своего «бело-красного» агента Бориса Ревского.

Затем Виктор Глебович изложил историю о раке Александра Свирского, подчеркнув, что при розыске саркофага в Москве пока может рассчитывать лишь на собственные силы.

Савинков не обратил на это внимание, промямлив в ответ что-то невразумительное и скоро свернул беседу.

Так что прав был Эдуард Вакье, убеждавший Виктора Глебовича что нужными помощниками для розыска святых мощей не разжиться ему у Сшшнкова.

На следующий день пришлось Орловскому отправиться за помощью в Московский уголовный розыск.

Его начальника Розенталя застать не удалось, так как тот был на очередном совещании в высоких комиссарских кругах. Принял петроградского председателя 6-й уголовно-следственной комиссии заместитель начальника Флегонт Спиридонович Ахалыкин. Сразу распознавался в нем старый заводской рабочий по рукам с узловатыми пальцами, с черноватыми ногтями, в которые въелась металлическая пыль.

Ахалыкин, дымя зловонным самосадом, нацелился глазом в удостоверение Орловского, затем привстал из-за стола и крепко стиснул протянутую руку гостя с возгласом:

— Пламенный привет от московской рабоче-крестьянской милиции!

Виктор Глебович уселся напротив него в кресло с витыми ножками и округленной спинкой, обитой кожей, наверняка из кабинета высокого имперского лица. Ахалыкин протянул посетителю бумагу, которую только что читал.

— Гляди, товарищ Орлинский, в какой обстановке приходится выполнять задание партии.

Это был протокол, составленный мужиками подмосковного села:

Далее шел перечень некоего уложения о наказаниях, выработанного уже оболыпевиченпым деревенским «обществом»:

В бумаге имелось и описание поимки с поличным двух воров, которых немедленно «лишили жизни». Первому разбили голову безменом, пропороли бок вилами, потом мертвого раздели догола и выбросили на проезжую дорогу. С не меньшей изобретательностью расправились и со вторым.

— У нас трудящиеся тоже чего только не выдумывают. — в тон ему проговорил Орловский. — Как у вас дела идут с товарищем Розенталем?

Флегонт Спиродонович немного замялся, но бодро ответствовал:

— Во-первых, весь личный состав подразделили на группы: инспекторы, субинспекторы, агенты, то ись рядовые сотрудники. Уделили большое внимание оценке их труда. Каждый сыщик обязан иметь не менее пятнадцати процентов раскрываемости, иначе подлежит увольнению. Сотрудники, имеющие более семидесяти пяти процентов раскрываемости, поощряются пайком.

— И много таких?

Ахалыкин разгладил торчащие снопами, желтые от табака усы и сплюнул под стол.

— Да ни одного! Юнцов ведь понабрали, их режут как поросят. Опытных-то сыскных повыгоняли всех после побега начальника уголовки Маршалка.

— Шкурой Маршалк оказался?

Лицо пролетария смягчилось.

— Не могу помянуть только плохим словом этого контрреволюционера. Он нам картотеку преступников спас. В октябре-то толпа анархистов, черногвар-дейцев то ись, да бандитов в это здание вломилась, давай папки во двор в костер таскать. Карл Петрович Маршалк поднял людей, дал отпор им, сам карточки из огня вытаскивал голыми руками.

Орловский стал описывать ему цель своей командировки, представляя ее как поиск в Москве похищенных из эшелона с изъятыми драгоценностями екатерининских серег с изумрудами и «Сапфира-крестовика», привезенных сюда членом банды Гаврилы Степкой Кукой.

Ахалыкин перебил его:

— Неужто тебя, начальника, лишь из-за сережек да камешка в Москву послали?

Разведчик не растерялся:

— Непростые это драгоценности. Не случайно их в Москву тем эшелоном везли, — он для пущей кон-спиратинности оглянулся на дверь, чтобы показалось убедительнее. — Их, понимаешь, супруга самого товарища Троцкого в Эрмитаже еще заприметила и пожелала себе к нарядам.

Глубокомысленно кивнув, Ахалыкин уважительно пробасил:

— Ну да, она же возглавляет Отдел музеев Главнауки… А почему на нашу территорию прислали искать тебя, петроградского?

— А ты найдешь со своим Розенталем и молокососами, про которых сам только что сказал? Украла банда петроградского Гаврилы, нам это из ВЧК и приказали расхлебывать. Я третьего дня, как только прибыл в Москву, по данному вопросу сразу явился к товарищу Дзержинскому на Лубянку.

— Неужто сам Феликс Эдмундович этим интересуется?

— А то! Да мы с ним старые знакомцы, я ж с ним в нашей партии на Речи Посполитой ще до девятьсот пятого года робил, — добавил он умышленно с польским акцентом.

Ахалыкин от безмерной почтительности загасил самокрутку, хлопотливо смел со стола упавшие крошки махры.

Орловский продолжил:

— Ты говоришь: сережки да камешек! О них сами товарищи Троцкий и Дзержинский думают. Чем твое учреждение может мне помочь в их сыске?

Флегонт Спиридонович развел руками.

— Только картотекой, которую Маршалк отбил. Если через Куку или еще как-то на московских жуликов выйдешь, приходи. А так чем я тебе помогу, когда сам ни ижицы не петрю в сыске? Сотрудничай же наши больше мечтают не уголовников ловить, а уцелеть от финарей при облавах на Хитровке да Сухаревке.

— Тогда, Флегонт Сшгрвдонович, давай так сделаем, чтобы и мне было хорошо, и ты разделил славу этого розыска, коли удастся. Товарищу Троцкому и товарищу Дзержинскому надобно угодить тут, в Москве, а мне требуется оправдаться и в Петрограде перед главным там товарищем Зиновьевым. Вышло так, что в Олонецкой губернии от нас неподалеку реквизировали чекисты удивительной красоты саркофаг чистого серебра святого Александра Свирепого и послали его в Москву эшелоном, на каких вывозят нынче музейное барахло из Питера. А этим именно саркофагом у нас заинтересовался товарищ Зиновьев. Вызвал меня перед командировкой и говорит: «Ты Феликсу Эдмундовичу друг. Будешь в Москве, попроси его мне этот саркофаг обратно вернуть».

У Ахалыкина, который на своей должности уж е научился всех подозревать, загорелись глаза, он привстал и ехидно проговорил:

— Здорово у тебя, дорогой товарищ, получается. Троцкий, Дзержинский, а теперь и товарищ Зиновьев… Если у тебя такие друзья, чего ж ты сидишь мелким начальником в Петрограде?

Резидент будто с обидой поглядел на него и предложил:

— Позвони-ка в «Националь» и попроси так: «Можно товарища Орлинского из номера товарища Дзержинского?»

— Чего-о?

Орловский сам поднял трубку телефонного аппарата на столе и велел телефонистке соединить с «Националем». Когда портье гостиницы откликнулся, передал трубку Ахалыкину, взял отводной наушник. чтобы вместе с ним послушать ответ.

Портье уважительно отвечал:

— Товарища Орлинского в указанном вами номере сейчас нет. Он удалился в город после завтрака. Я с удовольствием передам товарищу Орлинско-му все, что вы пожелаете.

— Спасибо, не надо, — ошалело буркнул милиционер и дал отбой.

— Так вот, Флегонт Сшфидонович, товарищу Дзержинскому при первой нашей встрече я ничего не сказал о саркофаге Александра Свирского. Почему? Потому как не знаю, куда его загнали после разгрузки эшелона в Москве. Феликсу Эдмундовичу надо дать точную наводку, как фартовые выражаются, чтобы он распорядился о возврате саркофага в Петроград. Предлагаю тебе такую комбинацию. Я своими силами ищу в Москве сережки и сапфир, а ты — след саркофага. Найду драгоценности, отрапортую начальству, что ты мне в этом активно помогал. Включишь эти операции в свой зачет, поднимешь раскрываемость.

Ахалыкин, насупившись, лихорадочно соображал, не надувает ли, не подстраивает ли провокации шельма-петроградец в деле, где замешаны первейшие комиссары республики?

Он уточнил:

— Чего ж ты Феликсу Эдмундычу за Свирского этого не сказал? Он лишь моргнул бы и враз его отыскали.

— Нехорошо было мне, Сшфидонович, так использовать дружеское расположение товарища Дзержинского. Есть тут некоторая тонкость. Саркофаг-то сами чекисты изымали; для своих нужд, возможно, в Москву перевозили, а я в их епархию за ним полезу? 1 ы ж, как и я, бок о бок с этими в кожанках работаешь, должен их знать: могут заартачиться, подвести меня под монастырь.

— А почему же товарищ Зиновьев напрямую не обратился к Феликсу Эдмундычу? — не сдавался Ахалыкин.

— Ты не слыхал? Не ладят они. У них раздор до того дошел, что Зиновьев через левых эсеров и наш комиссариат хотел в Питере ЧеКа закрыть.

О таких высочайших разногласиях Ахалыкин не смел не только что рассуждать, а и думать.

Он пошел на попятную, залепетав:

— Извиняй, извиняй, дорогой товарищ, за въедливость! Что с мастеровщины взять! Будет тебе полная информация по тому саркофьяку. На такой сыск мои инспектора только и способны. Ты мне напиши, как эта серебряная штука правильно называется, когда и откуда ее на Москву доставляли. Ну, и меня не забудешь перед начальством, я надеюсь, при завершении сыска камешков.

Орловский написал ему на листе приметы раки и ее путь из монастыря, пообещав напоследок:

— Я со Степки Куки не слезу. Мы с тобой общими усилиями поможем передовым товарищам нашей партии и свой интерес не обойдем.

Вернувшись от Ахздыкина в «Националь», Орловский позвонил Эдуарду Вакье и дал понять, что рад принять от него в помощь сыщика, о котором тот говорил.

Вечером, как условились с Эдуардом, разведчик сидел в ресторане гостиницы за тем же столиком на двоих, что и с Вакье. ожидая его посланца.

В 20.00 к Орловскому приблизился высокий, мощный господин, одетый в превосходную тройку с крахмальной сорочкой и шелковым галстуком, половину его румяного лица закрывали начавшие седеть бакенбарды.

Он с поклоном представился:

— Сила Поликарпович Затескин.

— Пожалуйте, — с удовольствием откликнулся Орловский и, любуясь статью гостя и его лицом старомосковского купеческого типа, указал на свободный стул. — Прекрасно на вас костюм сидит.

Затескин; с достоинством усаживаясь, отвечал звучным голосом:

— Костюмчик на обмыжку — носить его вприпрыжку? А ежели серьезно аттестовать, да, вещь играет. Мастера старой, оттэновской еще школы шили-с. Слыхали про московского француза Леопольда Карловича Оттона?

— Я больше в польских губерниях живал и служил.

— Мастерская Оттэна находилась на углу Тверской и Леонтьевского переулка. Знаменитый, потомственный мастер был, окончил русский университет и в парижской Академии кройки науку проходил. Талантливейшим ругателем-с прослыл. Не скажет, а кипятком ошпарит! Вот вам и француз, закусай его блохи с тараканами.

Они выпили водочки, стали неторопливо есть холодные закуски.

Силе Ноликарповичу Орловский тоже приглянулся, в чем он доверительно признался:

— Незнамо как я рад-с, что Бог привел встать на исконное свое сыскное дело под вашей рукой, Виктор Глебович, как мне господин Вакье о вас и вашей нужде рассказал. Я ж природный сыщик, при государе розыскным агентом служил. Мог бы и секретным агентом-с соответствовать, да люблю сам сыск словно легавый пес. Я же у господина Смолина с младых ногтей учился. Слыхали о сем Сухаревском губернаторе?

— О последнем начальнике московского сыска Маршалке слыхал, а об этом не довелось.

— Господин Маршалк голова был, я под его началом до переворота и служил, но Андрей Михайлович Смолин — особь статья. Настоящих сыщиков, то есть штатных розыскных агентов, и не было до восемьдесят первого года, когда образовалась сыскная полиция. До этого считались таковыми на Москве два пристава — господа Замайский и Муравьев. Помогало им мелкое ворье, за что незначительные преступления этим жуликам прощались, однако крупные дела они вместе с приставами должны были раскрывать. И вот единственным сыщиком тогда на всю Москву считался господин Смолин, находившийся на Сухаревском рынке и отвечавший за сыск по самым важным преступлениям. Жил он на Первой Мещанской в собственном двухэтажном доме со старушкой-прислугой да черепахой, какую холил и кормил из своих рук. Сам был плечистый, небольшого роста, чисто выбритый и стрижен под ноль, черное пальто, картуз с лаковым козырьком, степенный, походил на камердинера из хорошего дома. Дружил с ворами, громилами, шулерами, он их берёг, и они за него горой стояли. Лишь по приказу начальства, бывало, возьмется за какую ни то кражу, сами аховые ему виновного и выдадут-с.

Орловский усмехнулся, еще разлил по рюмкам водку.

— Странный тип, на мой взгляд бывшего императорского следователя. Чему ж у него можно было научиться? Как закон обходить?

Сила Поликарпович согласно закивал, разгладил бакенбарды.

— Для себя Смолин больше старался, но удивительным был знатоком преступной жизни и авторитетным в ее кругах-с. Идем, бывало, с ним по Сухаревскому рынку, к нему на доклад местные сбегаются. Карманник Пашка Рябчик втихую присунулся и сообщает: «Щучка здесь с марухой, — с подругой верной, по-фартовому Пашка объясняет, — проигрался Щучка в ночь, зло сейчас работает». Идем-с в самую давку рынка, издалека видим там орудующего карманника Щучку с козлиной бородой, рядом на пару его высокая баба в ковровом платке прикрывает. Увидела Смолина, шепнула дружку. Скоро уж Щучка трется около нас как незнакомый, подтверждает слова Рябчика «Сегодня до кишок меня у Васьки Темного раздели и Сашку Мосола на пять тысяч взяли». «Сашку? — Смолин переспрашивает. — Да он сослан в Сибирь!» «Какое! Всю зиму на Хитров-ке околачивался, болел. Марк Афанасьев его подкармливал. А в среду пофартило Мосолу в Гуслицах с кем-то купца пришить, оттуда и пять больших у Темного оставил — Цапля метал- Утром сунули Мосолу сотенный билет в зубы. он прямо на вокзал и в Нижний. А Цапля завтра открывает новую богатую «мельницу»… — игроцкую квартиру Рябчик имеет-с в виду. — Да вон он у палатки стоит». — показывает Щучка и опускает Смолину в карман пальто только что сработанный кошелек — отступного. чтобы дальше без забот «по ширмам стучать». Подходим-с к старому шулеру Цапле. Смолин ему; «С добычей! Когда на новоселье по овешь?» Цапля изумленно на него смотрит. «Сашку-то сегодня на пять больших слопали! — Смолин объясняет. — Когда новоселье?» Оторопел совсем Цапля. Андрей же Михайлович добивает его осведомленностью: «Хорошо хоть Мо-сола на Волгу спровадили».

— Слишком много знал! Неужели помер своей смертью Смолин?

— Представьте себе. что так! После его кончины нашли-с в спальне два ведра золотых и серебряных часов. цепочек. портсигаров. Ширмачи особенно болезновали: «Оно ведь наше добро-то было. Ежели бы знать, что умрет Андрей Михайлович. — прямо голыми руками бери!» А громилы с насмешкой Смолина вспоминали. Было раз. что украли десятипудовую медную пушку из длинного ряда этих орудий у кремлевской стены. Приказало начальство Смолину ее в три дня сыскать. Он всех воров поднял на ноги: «Чтоб пушка была! Завтра же свалите ее на Антроповых ямах в бурьян». На другой день «деловые» пушку в те ямы и спихнули. Извлекли оттуда полицейские старинное орудие и перевезли его в Кремль на прежнее место. за что Смолин от градоначальника получил благодарность. Уж после смерти Андрея Михайловича выяснилось, что пушку для него украли с другого конца кремлевской стены. а первая сворованная так и исчезла-с. Ха-ха-ха…

Они посмеялись. и Орловский стал объяснять начальную цель их розыска в Москве. передал За-тескину фотографии серег и сапфира. давно сделанные работниками Эрмитажа. Он подробно рассказал Силе Поликарповичу историю этих драгоценностей.

Затескин полюбовался изумрудами в сережках и загляделся на «Крестовик».

— Господи помилуй, Виктор Глебович, это ж истинный крест, словно православное знамение драгоценно мерцает-cl Обязательно надобно его из грязных лапищ вырвать! Но господин ВакЬе говорил мне о необходимости прежде всего спасти раку преподобного Александра Свирского. Не изволите ли рассказать-с?

— Мне пока неизвестно, где рака находится. Я решил для ее сыска воспользоваться услугами московской уголовки.

Сила Поликарпович изобразил такую безысходность на своем просторном лице, что Орловский снова рассмеялся.

— Я на них много не рассчитываю, попросил заместителя Розенталя Ахалыкина узнать точное местонахождение саркофага в обмен на то, что разыщу серьги, «Крестовик» и запишу их в помощники.

— Не погрешили эдаким-то, Виктор Глебович? С большевичьем связываться? Неужели-с мы сами не справимся?

Орловский изучающе поглядел на него.

— Вид у вас, Сила Поликарпович, бравый и бывалый, но всегда лучше подстраховаться. Наш с вами сыск не на драгоценности и злато-серебро направлен, а на то, чтобы спасти от безбожников мощи святого.

Сыщик истово перекрестился.

— Спаси, Господи. Будем, благословись, начинать. Как прикажете приступать?

— А вы как думаете?

Затескин повел плечищами, разгладил бакенбарды.

— Начну с того, что возобновлю связи со своими подручными, ищейками, озабочу их вынюхиванием насчет сережек и «Крестовика». Какие у вас людишки на примете?

— Привез ворованные драгоценности сюда член самой знаменитой в Петрограде и его предместьях банды Гаврилы Степка Кукушкин, кличка Кука.

— Так-с, отменно. Очевидно, Кука «ямникам» камушки для перепродажи предоставит. А также я думаю, сбывать их Степка станет на Хитровом рынке, закусай этого фартового блохи с тараканами.

— Почему там? — спросил Орловский и передал ему под столом завернутую в газету пачку денег на сыскные расходы.

Затескин принял сверток и незаметно сунул его в боковой карман.

— Благодарствую, — с легким наклоном головы сказал он. — Почему, спрашиваете на Хитровке Куку надобно искать? Да так-с, петроградские воры, гастролеры больше любят Хитровку, нежели Сухаревку. Может, оттого, что она ближе к Кремлю? Они ж до недавних времен были жители столичные.

Ужин заканчивался, и официант принес чай, заказанный Орловским по традиции Москвы-матушки.

Сыщик это оценил:

— Спаси, Господи, Виктор Глебович. Водохлебом был, им и останусь, чайком балуюсь, не уважаю ко-феев-то.

Они пили чай, и Орловский больше для поддержания разговора поинтересовался:

— Не подзабыли ремесло, Сила Поликарпович?

Тот поднял указательный палец и начал цитировать:

— Из инструкции розыскным отделениям: «Кличку надлежит давать краткую (из одного слова). Она должна характеризовать внешность наблюдаемого или выражать собою впечатление, которое производит данное лицо… Приметы должны быть сообщаемы в следующем порядке: лета, рост, телосложение, лицо (глаза, нос, уши, рот, лоб), растительность на голове и прочая, цвет и длина волос; одежда; особенности в походке или манерах… При посещении наблюдаемыми домов следует точно указывать, помимо улиц, еще номер владения и фамилию владельца а равно, по возможности, и квартиру (ход этаж, флигель, окна)… В донесениях не следует писать «пошел» к такому-то, а «пошел в дом» такой-то к такому-то…»

Резидент воздел ладони.

— Увольте, Христа ради! Я как судейский напичкан инструкциями самым невероятным образом. Вы и так глядитесь на «ять». Мы с вами, пожалуй, любое дело обланшируем.

— Судьба не сайка — в брюхо не спрячешь, — скромно отвечал старый сыщик Затескин.

Сила Поликарпович начал работать сразу после того, как вышел из «Националя» в вязкую московскую ночь. В свете редких уличных фонарей грязной казалась панель Тверской и сиротливыми — очертания Красной площади. Надвинув котелок поглубже, подняв воротник долгополого макинтоша, Затескин зашагал в сторону Никольской, чтобы оттуда спуститься к Солянке в страшные трущобы Хитровки, издавна наводившие ужас на москвичей.

В последние месяцы хитровская шпана так обнаглела, что ходить по Солянке, особенно женщинам с сумками, даже днем стало опасно. «Огольцы» налетали кучей, рвали ноши из рук и исчезали в Астаховском переулке, по которому тянулась главная трущоба «Кулаковка» с подземными притонами, окрещенными хитровцами «Сухим оврагом» и «Утюгом». Если ограбленные бросались вслед за шпаной, удирающей к грудам мусора, кирпичным развалинам, оттуда орава слаженно била по преследователям камнями.

Углубившись в этот переулок, Затескин вытащил руки из карманов, чтобы держать их налегке, и не ошибся. Из-за ближайшего угла вывернулись двое из нижайшей воровской касты — «портяночники», готовые сорвать хотя бы шляпу с головы прохожего.

Парни отпрянули в стороны, пропуская Затески-на, и когда оказались у него за спиной, один из них прыгнул сыщику на спину. Ожидая чего-то подобного, Сила Поликарпович обернулся и встретил того мощным коротким ударом в лицо. Второй, видя, что нарвались на человека матерого, бросился было прочь, но сыщик схватил его за шиворот.

«Портяночник», узнав вблизи Затескина, оторопело воскликнул:

— Сила Поликарпыч, вы? А сказывали, будто у белых генералов воюете!

Теперь и Затескин узнал парня и разжал руку на воротнике.

— Воробьиный Нос! Да тут я, тут, покамест в Москве воюю. Скажи-ка лучше, какие трактиры сейчас действуют?

— «Сибирь» да «Каторга». «Пересыльный» пораньше закрылся, там одного залетного задавили, — перечислил тот хитровские питейные места согласно прозвищам, выдуманным «рванью коричневой». — В «Утюге» также для знакомых людей могут завсегда поднести, сами знаете.

— Не Степку Куку, часом, с Питера пришили?

— Нет, энтот, кажись, с Вологды был. А вот кончил его за липшее слово, вроде б, петроградский какой-то аховый.

— Ничего тут не меняется, — проворчал Затес-кин, — словно и ЧеКа в городе нету.

На что Антошка Воробьиный Нос огорченно произнес:

— Что вы, Сила Поликарпыч, изволите говорить? Какая сволочь в этой Чеке! Как мы вас с огольцами вспоминаем-то. Вот времена-то были… Что фартовые, что сыскные — все относились друг к дрУжке с понятием. Всяк свое дело знал: один ловил и держал, а другой скрывался и бежал. А нонче? Чуть что — сразу к стенке ставят.

Затескин двинулся на Хитровскую площадь — центр злачной жизни, ее чрево с рынком из мрачнейших проулков-закутков в рядах, извивах покосившихся деревянных двухэтажных домишек да облупленных каменных трехэтажных корпусов ночлежек «Сухого оврага» между Яузским и Покровским бульварами. Туман от Яузы плыл и курился по этой низине будто от нечистот или смрадного дыхания кишащего здесь и грязно пирующего человекоповала.

Вот во что превратился огромный пустырь, заросший деревьями и кустами, иссеченный оврагами, в прежние времена «вольное место» для бродяг, хотя являлось оно одичавшей усадьбой генерал-майора Н. П. Хитрова Когда-то здесь на одном краю располагалась его дворня, стояли конюшни, глубоко уходили в землю погреба и подвалы, а на другом конце жил сам Николай Петрович.

Привычно топал Затескин по территории, известной ему не хуже, чем в свое время Смолину Сухаревка, примечая, куда и зачем мечутся вокруг тени. Рысили на работу «поездошники», выхватывающие на бульварных проездах, в глухих переулках, на вокзальных пятачках из верха пролеток и «моторов» баулы, узлы, чемоданы. Степенно двигались на разбой «деловые» с револьверами и фомками. А больше мельтешили по нынешнему бедному наварами времени хшровцы с чайниками да ведерками за водой к реке.

Первым делом сыщику надо было отметиться в «Каторге», трактире-низке, в доме, принадлежавшем до Советов Ярошенко, закрывающемся к полуночи, когда самые отчаянные гуляки валили гуртом допивать в «Утюг» — в лицевой дом, выходящий торцом на площадь. «Каторгой» же когда-то владел знаменитый укрыватель беглых и разбойников Марк Афанасьев, потом трактир перешел к его приказчику Кулакову, как и ряд домов между Хитровской площадью и Астаховским переулком. Этот огромный участок, где царили «волки» «Сухого оврага» и «утюги», прозывавшийся «Кулаковкой», был настолько зловещ и кровав, что полицейские в форме туда не совалась, но именно потому-то отсюда обычно и начинал свой обход Хитровки господин розыскной агент Затескин.

Красными огнями сквозь закоптелые стекла светилась «Каторга». Затескин рванул низкую дверь в полуподвал и вмиг окунулся в гам, дикие распевы и звон посуды. При появлении его богатырской фигуры на пороге сей бал воров и свадьба нищих враз смолкли.

Из глубины залитых водкой и пивом столов хрипатым голосом поприветствовали легендарного здесь сыщика, исчезнувшего из местных пенатов после отречения от престола царя:

— Со свид аньицем, Сила Поликарпович! Не чаяли уж на энтом свете свидеться с вами.

— Здорово, ребята! — гаркнул Затескин. — Не легашом от краснопузых властей я к вам прихондо-рил, а по частному своему делу.

— Садись, Сила Поликарпыч, гостем будешь, выпить купишь — хозяином будешь!

Затескин, бросив деньги на стойку, приказал буфетчику:

— Налей всем в препорцию, а мне — полштофа и пива да подай копченой рыбки.

В зале благодарственно взревели. Затескин прошел в угол и опустился на свободный стул, сняв котелок, примостился за столом.

Гульба и веселье в «Каторге», этом самом буйном хитровском притоне, бирже воров и беглых, снова обрели прежнюю силу. Сила Поликарпович стал медленно выпивать и закусывать, пристально поглядывая в направлении нужного ему здесь Аристарха Палестова, неподалеку изнывающего в тяжелом похмелье за пустым столом. Этот бывший артист, затем пьяница-сочинитель водевилей, теперь же окончательно спившийся босяк, больше известный хитровцам под прозвищем Палестинский, проживал рядом, в надворном флигеле ночлежки Ярошенко на нарах в квартире № 27, исконно называвшейся «пи-сучей» и «благородной».

Первыми жильцами ее были еще в 1880-х годах запойные супруги-дворяне под кличками Князь и Княгиня. Он был слепым стариком, умеющим безошибочно подносить стакан к губам да диктовать на французском письма к благодетелям, бывшим знакомым, хорошо известным в свете, которые писала его беззубая жена. Гонцы с посланиями Князя получали самые крупные подачки. Им страшно завидовали конкуренты из менее «аристократических» жилищ в ночлежках Орлова и Бунина: бывшие чиновники, выгнанные со службы офицеры, попы-расстриги, кропавшие и лично разносившие письма-слезницы наудачу по адресам.

Теперь принявший у них черед Палестинский верховодил в № 27 спившимися с круга оперным басом, ресторанным метрдотелем и бригадой бывших переписчиков театральных ролей. На труды этой постоянно похмельной и голодной хитровской элиты резко упал спрос, так как по нынешним временам никому не было дела до писем-слезниц. В связи с этим Сила Поликарпович рассчитывал без труда нанять Палестинского в ищейки, каковой «драматург» у него уже работал.

Затескин кивком пригласил Палестинского к столу. Тот приблизился и плюхнулся на стул, трагическим жестом провел тонкими дрожащими пальцами по сальным патлам. Сила Поликарпович молча налил ему стопку, артист судорожно выпил.

Еще стопку пришлось ему опрокинуть, чтобы обрести дар речи, которую, впрочем, сыщик быстро оборвал:

— Погодите благодарить, господин Палестов. Я вам и денег дам, ежели займетесь по моему делу-с.

Бывший артист величаво тряхнул головой, патетически продекламировав:

— Всемерно готов вам помогать в сей грозный для отечества час!

— Запомните, пожалуйста, нужную мне персону: Степка Кукушкин, Кука, громила из петроградской банды Гаврилы. Он сюда привез ворованные коллекционные драгоценности.

— Батюшки мои! Так это не сыск по нуждам Белого Де, ла и даже не монархистов? Опять уголовные? Отнюдь не квинтэссенция хорошего тона.

— Сейчас, Аристарх Матвеевич, на Москве сплошная Хитровка и все — уголовники, начиная с Ленина и Троцкого. Не извольте-с переживать! А вот что вас должно интересовать. — Он указал под стол, где раскинул на коленях фотографии сережек и сапфира.

— О-о, — глядя туда, забормотал сочинитель, — их грани играют словно в продолжительном дивертисменте с фокусниками, балеринами, акробатами и куплетистами!

— Что-с?

— Я повествую о своем впечатлении от столь отменных вещиц.

— Так беретесь, господин Палестов?

Слипшаяся прядь волос упала на лоб собеседника от резкости его кивка. Затескин неприметно сунул Палестинскому в ладонь кредитку, взял свой котелок и, уходя, указал на стол:

— Соблаговолите допить и закусить, Аристарх Матвеевич. За все уплачено-с.

Следующим пунктом затескинского маршрута стал дом Румянцева, где располагались трактиры «Пересыльный» — место сбора бездомных, нищих, барышников — и «Сибирь» уровнем повыше, облюбованная ворами и крупными скупщиками краденого. Сила Поликарпович, направляясь туда, поглядывал по сторонам и во многом не узнавал преобразившуюся за год его отсутствия Хитровку. В 1917 году после красного переворота ночлежники «Утюга» отказались платить сдатчикам квартир, их примеру немедленно последовали все хитровцы. Жаловаться арендаторам уже было некому, и они исчезали потихоньку, опасаясь получить финку в брюхо вместо платы за постой.

Первым делом революционные хитровцы разворотили каморки, где под досками пола обнаружили склады бутылок водки. Воодушевленно выпили их, а в наступившую зиму истопили в печках и сами доски, и деревянную облицовку стен. С морозами на Хитровку навалились люди из близлежащих советских учреждений и довершили разгром, растащив отсюда по своим квартирам все деревянное, вплоть до обрешетки крыш.

Весной 1918 года ютиться в домах без крыш, окон, дверей остались самые оголтелые, а каменные быв* пше ночлежки превратили в трактиры и таинственные подземные жилища. Там в глухих норах, подвалах- «занырах» как ни в чем не бывало действовали «хазы», «малины», «долушки», где головорезы и воры гулеванили, «тырбанили слам» — делили добычу, отсыпались и резвились с «марухами» от «скока» до «скока».

В эту ночь трактир «Пересыльный» после убийства «залетного», то есть немосковского вора, как и утверждал Антошка Воробьиный Нос, был закрыт. Затескин зашел в соседнюю «Сибирь» уже без шумихи, встретившей его в «Каторге», потому как по Хитровке успело распространиться, что Сила Поли-карпооич «шарится» тут по личным делам.

По сыщицкому обыкновению он выбрал в зале удобный для обзора столик в углу. Снова заказал водки и пива с копченой рыбой, сочетание чего предпочитал в здешних грязных застольях, так как другой местной выпивкой и закуской впору было получить пищевое отравление незакаленному, не проживавшему тут человеку.

Теперь Затескину потребовался Митя-монах из квартиры «странников», находившейся в доме, когда-то принадлежавшем Румянцеву. Население ее состояло из огромных молодцов, опухших от пьянства, с косматыми бородами, гривами, которым мыло и расческа были неведомы. Изображали они из себя иноков и паломников, отправившихся в святые земли, хотя имели единственный «сан» пьяницы, а дорога их пролегала от Хитровки до ближайшей церковной паперти или до домов замоскворецких купчих и обратно с выпрошенным-вымоленным подаянием на последующий пропой.

Поделившись спозаранку в кред ит, такой «странник» облекался в драный подрясник, пристраивал за плечами котомку, на голову — скуфейку, а если зимой, то иной раз припускал по снегу и босиком, чтобы больше подали. В котомке у него находился «мо-щевик» со лжемощами святых на любой вкус, а также разнообразная дребедень для обирания темных, но богатых купчих: щепочка якобы от Гроба Господня, который, как известно, каменный; кусочек лестницы, какую праотец Иаков во сне видел, и так далее.

«Паломники» эти имели обычно меж хитровцев иронические клички. Однако Митя-монах так прозывался, потому что действительно когда-то был послушником в Оптиной Пустыни, откуда его выгнали за пьянство, и занимался он теперь своим «странническим» ремеслом с неподдельным уважением к церковности. Его в «Сибири» Затескин вскоре обнаружил сиротски сидящим с краю за одним из столов в таком же жалком состоянии, что недавно и Палестинский.

Затескин позвал Митю и тот, утирая со лба холодную испарину, признательно кланяясь заросшей, давно не стриженой башкой, побрел к его столу. Приблизившись, Митя-монах перекрестился, ударил поясным поклоном и, заграбастав налитую стопку, метнул водку в пасть с выбитыми зубами. Крякнув, присел на край стула и стал, отдуваясь, поглощать предложенное пиво, буровя Затескина преданным взглядом. Поставил опорожненный стакан, вытер рукавом рот и жалобно спросил:

— Что же они с царем-батюшкой исделали?

Затескин задумчиво разгладил бакенбарды и с горечью произнес:

— Нельзя-с быть земле русской без государя. Вот проворонили освобождение из Тобольска царевой семьи, когда ее старые гвардейские унтер-офицеры охраняли, теперь там у красноармейцев труднее отнять… Одна надежда на Добровольческую армию…

Митя с сомнением покачал головой.

— А вот толкуют людишки, что иеросхимонаха старца Аристоклия со Святого Афона спросили о нашей Белой армии, а он: «Ничего не выйдет, дух не тот». И было также в начале года в усыпальнице отче Иоанна Кронштадтского. Раннюю обедню тогда отслужил прозорливый старец, протоиерей отец Михаил Прудников. Один из прихожан сказал ему: «Отец Михаил, Россия гибнет, а мы, дворяне, ничего не делаем, надо что-нибудь делать!» На это старец ответил резко: «Никто ничего поделать не может до тех пор, пока не окончится мера наказания, назначенного от Бога русскому народу за грехи».

Сила Поликарпович вздохнул удрученно.

— Как бы сами-то русские не кончились. Недаром писатель Достоевский говорил, что ежели от русского человека отнять-с Православие, то от него, в сущности, ничего не останется.

Он выпил рюмку и, завершая скорбную тему, перешел к предмету сыска:

— Надо, Митя, послужить святому делу, полные подробности которого сообщать я тебе не могу-с. Одно скажу: требуется разыскать петроградского бандита Степку Куку, который прибыл сюда с ворованными драгоценностями. Вот, гляди…

Сыщик показал ему из-под стола фотографии сережек и «Сапфира-крестовика».

Митя-монах, благоговейно глядя на сапфир, стал креститься со словами:

— Красоты несказанной дивный камень со знаком християнским, будто светит из римских катакомб, где первые християне скрывались! Я такой бесплатно тебе буду искать.

— Не горячись. Дело денежного сглазу, конечно, боится, но ежели найдешь следы «Крестовика» аль серег, хорошим угощением тебя не обижу-с.

Митя-монах тряхнул головой и взволнованно заверил с загоревшимися глазами:

— Пра-слово, Сила Поликарпыч, эти вещи нашими обязательно будут! У меня на то вроде знамения от моих предков имеется.

— Каких таких предков? — недоверчиво бросил Затескин.

— А вот в свое время узнаете!

Сила Поликарпович, оставив и этого ищейку со взятой им выпивкой и закуской в раздумьях, продолжил свой обход Хитровки. Довелось в эту ночь ему пить и в «Утюге», разговаривать в проулках с разными хитровцами-хитрованцами, дважды еще отбиваться от «портяночников».

В результате к утру Затескин был порядочно пьян, потерял кашне. В грязных пятнах оказался неоднократно падавший его котелок и нечист макинтош, но господин сыщик теперь знал наверное: как он и предполагал, Степка Кука обосновался на Хитровке.

Утром Сила Поликарпович отсыпался в собственной квартире одного из домов на Елоховской площади.

Когда далеко за полдень сыщик проснулся, прислуживавшая ему с давних пор пожилая богомольная бобылка Глаша уже почистила верхнюю одежду барина и приготовила крахмальную сорочку к свежему костюму. Жил он, как когда-то и Смолин, с единственной этой прислугой, только черепахи не держал, потому что не уважал панцирных тварей, взять хотя бы особенно ему неприятных блох и тараканов, о чем Сила Поликарпович постоянно поминал в своем присловье.

Поднявшись с кровати, Затескин помолился на почерневшие, старинного письма иконы в углу спальни. Отодвинул занавеску на окне, глянув на широкий двор, давно не убираемый без дворника: посередине ржавел старый автомобиль, в грязи валялись металлические части выброшенной кровати.

Он со вздохом перекрестился на близкий купол Елоховского собора, укорив нынешних нарушителей жизни:

— Э-эх, закусай вас блохи с тараканьи.

Потом Сила Поликарпович долго пил крепкий чай. Внимательно оглядел себя в зеркало, подбрил бакенбарды. Ближе к вечеру оделся, повязав неизменный шелковый галстук, надел серый макинтош с новым бордовым кашне и снова отбыл на Хитровку собирать у ищеек заказанные им давеча сведения.

Встреченный им Аристарх Палестинский точно отрапортовал Затескину, что заядлый бильярдист Степка Кука торчит в трактире с бильярдным залом поблизости, на Солянке. Сила Поликарпович поблагодарил агента, пожелал ему на будущее таких же успехов и двинулся на эту улицу.

Трактир на Солянке с матерыми мошенниками-бильярдистами Затескин хорошо знал. Он остановился перед входом в него и отметил лишь одно изменение уличного ландшафта: новую вывеску «Торгово-промышленный комитет» на доме поблизости. Толкнул дверь трактира, по-прежнему голосисто прозвонившую бубенчиком, и прошел через зал прямо в бильярдную с несколькими столами и толпой публики, наблюдающей за игрой, пьющей с официантских подносов, сидящей вдоль стен с сигарами в руках и просто слоняющейся туда-сюда.

Затескин разыскал Степу Куку по приметам, также подсказанным Палестинским, и, пристроившись за спинами зевак, с вниманием принялся разглядывать петроградского вора. Русоволосый, кудрявый, лет тридцати, Кука, сдвинув картуз на затылок, разгоряченный от водки и игры, а шары он гонял с утра, сидел в полосатом жилете поверх атласной розовой рубахи в кресле невдалеке от бильярда. Он отдыхал и покуривал папиросу, по-воровски держа ее огоньком к ладони. Несмотря на расслабленность, цепкими, прищуренными глазами Кука шарил по сторонам, прожигая насквозь каждого, будто ожидал нападения.

Присмотрелся Сила Поликарпович и к общей расстановке сил у этого бильярдного стола, на котором покуда играли незначительные персоны. Тут словно перед решительной атакой собрались самые отпетые проходимцы здешнего заведения. В разных точках, будто воронята, ждущие падали, толклись «припевалы»: имеющие толику из выигрыша, помогающие игроку- «туманщику» усыпить бдительность обыгрываемого «сгрюка». В их числе были первые помощники шрока — «музыканты», при необходимости запутывающие жертву в обстоятельствах игры. Весело крутил глазками-пуговками невдалеке ражий Сема-«полковник», получивший прозвище как главный распорядитель и постановщик этого спектакля. Он принимал ставки игроков и выплачивал доли выигрышей, отвечал за подачу выпивки к столу, умиротворял спорщиков, вышибал хулиганов и недовольных.

Сыщик размышлял, кого ж они собираются затянуть в игру и обчистить, не Степку же Куку, который наверняка знал подобные фокусы наизусть. Для этого стал Затескин отыскивать взглядом «барабанщиков»: подступающих к кандидату в жертвы, чтобы по возможности узнать его расположение к игре, кредитоспособность, свойства характера и так далее.

«Барабанщик» Егорка Двухрядкин крутился около осанистого гражданина в военном френче, посиживающего невдалеке от Куки в таком же фигурном кресле для уважаемых гостей. Волосы граждан-чика был аккуратно расчесаны, надменный взгляд суров, спина пряма, яловые сапоги начищены до блеска, одна нога картинно заложена на другую. Ни дать ни взять — отдыхающий от строевой службы офицер Императорской армии.

Спектакль же, очевидно, рассчитанный именно на этого бывшего или нынешнего военного, начался. К столу величаво прошагал высочайшего класса игрок Костя Громобой, знаменитый также своей способностью «туманить». К нему вмиг кинулись «припевалы», приветствуя и уважительно называя Громобоя Константином Ивановичем.

С придыханием сообщил «барабанщик» Двухряд-кин «стрюку»-военному:

— Константин Иванович Громкий пожаловали — крупнейший промышленник-с, имеет подряды с советским правительством, принят самим Лениным, помешан на бильярде.

Гигант Костя в распахнутом пиджаке поверх белоснежной сорочки ослабил узел галстука в горошек и поймал за ухо якобы пытавшегося прошмыгнуть мимо маркера Сильвестра, вскричав:

— Ах ты, мерзавец! Порядочно же вчера меня наказал! Отчего сразу не заявил, что ты маркер?

Сильвестр заверещал, извиваясь ужом:

— Помилуйте, товарищ Громкий! Пол-Москвы знает, что я от бильярда живу.

Громовой брезгливо отпустил его ухо, достал платок и вытер пальцы.

Рядом с ним вырос один из «припевал» и попросил смиренно:

— Сыграйте, пожалуйста, со мной.

Костя воззрился на него.

— Ты не маркер ли? Гляди, я люблю играть для удовольствия, не для интереса.

— Какой маркер, Константин Иваныч? Я из торговцев, да лопнуло дело под новой властью. Бедствую, хоть бы выиграть у вас на расходы, у добряка.

Стол «как раз» освободился, взялись они между собой играть. Костя мазал, его шары даже прыгали за борт. «Припевала» лихо выигрывал у него партию за партией, Громовой удивлялся его искусству. При расчете Сема-«полковник» держался поближе к военному, чтобы тот видел, как он обсчитывает товарища Громкого. У глотающего же рюмку за рюмкой водки Кости деньги между тем как бы случайно выпадали из карманов, когда он доставал портсигар.

Наконец военный вмешался:

— Эй, уважаемый, — окрикнул Сему-«полковника», — вы уверены, что правильно сдачу даете Константину Ивановичу?

— А что? — жалко улыбнулся Сема. — Неужели ошибся?

Костя широко повел рукой, «туманя»:

— Мне защитников не надо! Я от игры желаю получать одно удовольствие.

Его противник-«припевала» вмиг исчез, жался у стены и «разоблаченный» Сема.

Костя оглянулся и спросил:

— Кто желает со мной по совести сыграть?

Вызвался другой «припевала-музыкант» Антип. Костя ему предложил условие, что ежели сам проиграет, то Антип на выигранное угощает всю публику, а если выиграет, Антип полезет под бильярд. И Антип выиграл несколько раз кряду, из-за чего на деньги Громобоя-Громкого артельно выпили все вокруг стола, в том числе и военный.

Потом уставший Костя сел в услужливо поданное кресло рядом с военным и попросил Сему-«пол-ковника» подать им на пару хорошего вина, от чего сочувствующий ему «стрюк»-военный не отказался. При распитии Громовой рассказывал тому неприятные с ним истории. Про то, как в Ростове его тоже маркер обыграл, про то, что почему-то постоянно попадает на игроков со «смертельной левой»…

Подвыпивший военный совсем уже неосторожно заметил:

— А я, как и большинство, правша.

— Так давайте же сыграем просто так, для знакомства! — воскликнул Громовой. — Если вам будет угодно, то на хороший ужин.

Военный согласился. Костя проиграл ему несколько партий, горячась, что не везет ему и с правшой. Предложил в сердцах военному сразиться на деньги, тот согласился.

После этого Затескин до глубокого вечера наблюдал классику «тумана». Сначала Костя по-прежнему проигрывал, потом вдруг начал выигрывать, резко повышая ставки.

Раздосадованный военный кричал крутящемуся рядом с ним Антипу-«музыканту»:

— Каким же манером он у меня выигрывает, когда я играю лучше его?

Подскочивший к ним «барабанщик» Двухрядкин вместе с Антипом стали втолковывать, будто все дело в том, что военный «подставляет товарищу Громкому желтый шар», иначе б выигрывал. Военный попробовал «не подставлять», но в результате к полуночи оказался обыгранным на имеющиеся масличные. Под занавес он потряс присутствующих тем, что когда купюры у него все вышли, расплатился с истинно офицерским шиком царскими золотыми червонцами.

Самое интересное для Затескина начало ось. когда над обчищенным «стрюком» неожиданно взял покровительство Степа Кука, являвшийся в продолжении спектакля «туманщиков» внимательным зрителем.

Он накинул поддевку, поправил картуз, обнял военного за плечи, проговорив:

— Пойдем, дружок, выпьем на мои в трактире. Я тебе всю масть разложу.

Удрученный военный поплелся с ним, Сила По-ликарпович — им вслед. В трактирном зале он сел к соседнему столу за их спинами и слышал весь последующий разговор.

Заказав водки и закусить, Кука продолжил про местную бильярдную «масть»:

— Обыграли тебя с «туманом», друг. Противник твой киксов^.! Он и не товарищ Громкий никакой, а Костька по кликухе Громовой, мастер игры.

Военный покраснел от негодования.

— Что вы такое говорите! Его разные люди Громким называли.

— Одна шайка! То все «припевалы», артельные по «туману» людишки были. Не веришь? Митроха! — позвал Кука официанта.

Тот подскочил, Степа распорядился:

— Кликни-ка мне Антипа-«музыканта» и Двух-рядкина-«барабанщика». И скажи, что питерский Кука их зовет, — грозно заключил он.

Вскоре из бильярдной понуро к их столу подошли Антип и Двухрядкин. Ни в какую б они на это не согласились, коли б не Кука приказал, который вчера по обыкновению гаврилок задушил накинутой удавкой в близлежащем на Хитровке «Пересыльном» вора из Вологды за единственное оскорбительное в свой адрес слово.

— Садитесь, — показал Кука на стулья за своим столом и налил им водки. — Выпейте, ребята, с нами.

Они вчетвером выпили.

Степка, лихорадочно сверкнув шальными глаза* ми, спросил:

— Как вашего Кинстинтина Ивановича кличут и чем он занимается?

Сивобородый Антип и худой, кадыкастый Двух-рядкин переглянулись, но не издали ни звука.

Кука уперся глазами в нервного Двутфядкина:

— Ну!

Тот с трудом сглотнул слюну, скосил глаза и едва ли не прошептал:

— Костя Громовой.

— Как-как? Не дослышиваю, — повысил голос Кука.

Двухрядкин сплюнул и выпалил:

— Костя Громовой, игрок и «туманщик»!

Теперь лицо военного побледнело, а потом пошло пятнами, точь-в-точь кляксы красных чернил.

— То-то, — милостиво произнес Степка и налил «припевалам» еще по одной.

Они выпили, и более степенный, с бородой лопатой Антип стал объяснять, чтобы хоть как-то успокоить военного:

— Вы поймите-с, господин хороший, бильярдные игроки, взять хоть бы и Громобоя, большие труженики. Работают они не для себя собственно, а для целой толпы таких, как мы с Двухрядкиным, и для выгоды содержателей бильярдов. А те помимо барыша, получаемого от продажи напитков, пользуются еще половиной выигрыша. И лишь остальное делится уже между игроками на несколько долей.

«Барабанщик» Двухрядкин, привыкший работать артельно, хоть в ту, хоть в другую сторону, сочувственно подхватил:

— Чтоб мне сдохнуть, ежели Антип неправду сказал! Я добавлю, господин товарищ, что многие из игроков не имеют постоянных фатер и проживают прямо н бильярдных. Да и то нередко их оттудова гонят в шею! Отдохнут игроки кое-как и опять бегут по. Москве с одного краю на другой игру искать. Иной раз они совершенно пустые, ну рази что выпивши бывают всегда.

Кука сплюнул в сторону и скомандовал:

— Хватит куликать, а то мы заплачем! Наливайте, пейте и мотайте отсюдова. Костю успокойте: я у вас правду пытал не для того, чтобы из него аль Семы-«полковника» душу вынать. Просто просвещаю этого человека. Пользуйтесь, как краснопузые говорят, награбленным!

Двухрядкин стремительно плеснул себе и Анти-пу из штофа в рюмки, «припевали» дружно их опрокинули и исчезли с хоровым заклинанием:

— Прости-ите великодушно!

Военный потер ладонями лицо, приходя в себя, и спросил:

— Кто это тут полковник?

— А тот, кому деньги ты ставил. Сема такой же полковник, как я председатель Совнаркома. Одна шайка. — Кука прищурился и перешел к тому, зачем затащил сюда военного: — Жалко, должно быть, что «рыжики»-то проставил?

— Что?

— Да «рыжики» — так царские золотые десятирублевики еще называют.

И так сильно нетрезвый военный налил себе водки прямо в фужер для лимонада, выпил.

Он рассеянно цапнул, надкусил грушу из вазы и заявил:

— Сколько надо их, столько сделаем.

У Степки уважительно вытянулась круглая морда. Вор решил, что тот проболтался о своих занятиях фальшивой монетой, и для проверки уточнил:

— А стоит ли «рыжевьем» заниматься, коли крас-нюки останутся править Россией?

Военный скривился и пояснил:

— Я это в том смысле, что имею кое-какие доходы, и сегодняшний проигрыш для меня пустяк.

Кука воодушевился и, еще подливая масла в огонь, обратился к собеседнику с словами:

— Сразу видать обеспеченного человека! Нынче не часто эдакого встретишь.

— Да-с, — кивнул военный, — былые богачи нынче в Париже или на Дону. Но есть ведь возможность и сегодня делать состояния, — высокомерно уставился он на источающего дружелюбие Куку.

Тот пошел напрямую:

— Мил-друг ты мой, да я такого господина на Москве и ищу, чтобы отменный товарец предложить Не желаешь ли приобрести царскую вещь?

— Вещь? — переспросил военный. — За царскую любую вещь на руках нынче только и проживешь, что до ближайшей стенки. Я, уважаемый, предпочи* таю деньги вкладывать в единственно теперь подхо* дящую императорскую вещь — в «рыжики», как ты говоришь.

— Истинно речь ведешь. Да у меня для вклада средств получше «рыжиков» товары имеются! Глянь* ка аккуратно.

Затескин неприметно повернул голову в сторону говорящих и напрягся, готовясь на секунду приподняться, когда Степка покажет свои сокровища. Потом по сдавленному «ах!» военного Сила Поликарпович понял, что пора, и привстал, вытягивая шею. Сыщик успел за короткий миг увидеть сверкание драгоценностей, которые были запечатлены у него на фотографиях.

Военный заговорил едва ли не дрожащим голосом:

— Чудо какие вещи! Сережки беру! Есть у меня для них дамочка, она после такого подарка голову окончательно потеряет.

Кука, убрав драгоценности в платке за голенище сапога, усмехнулся.

— Из-за них сама Екатерина Великая чувств лишилась, когда Потемкин ей преподнес изумрудищи-то.

— Неужели они от Екатерины Великой?

Степка сплюнул в сторону.

— А вы полюбопытствуйте в альбомах Эрмитажа. Они там обязательно указаны.

— Во-он что, — протянул военный, поняв, откуда у молодца такая ценность.

Кука с жаром произнес:

— Ну да, вещь хош реквизированная, хош ее назови — эксприированная! А что? Краснюки все одно такое добро из дворцов растащили, а ныне ладят за границу сплавлять. Пущай хоть свои попользуются.

— В таком случае цена этих серег должна быть неполная. Сразу скидывай вполовину.

Вор расхохотался.

— Эх, неглупый ты господин! Знамо дело, скощу я против истинной их бесценной стоимости-то. Только одно тебе наперед условие — рассчитаешься одними «рыжиками». Идет? Хватит их у тебя?

— Вполне, любезный, — успокоил его военный. — Давай пройдем ко мне.

Степка рассчитался за выпитое-съеденное. Они оделись в гардеробе и вышли на улицу. За ними на глухую Солянку выскользнул Затескин.

Сыщик переживал, что ехать до пристанища военного им с Кукой, чего доброго, придется на моторе или извозчике, тогда он может упустить парочку из-за темноты и вымирающего на ночь города — улицы становились пустынными, и его могли легко заметить. Но сотоварищи двинулись к Старой площади и, не доходя, свернули в переулок, юркнув во двор. Там был двухэтажный дом, в подъезд которого протопали дружки и поднялись наверх. Вскоре на втором этаже загорелись окна, видимо, в квартире военного.

Кука пробыл там не очень долго. Когда он бодро вышел во двор, то поднял воротник полупальто, поправил лихо заломленный картуз и, напевая, двинулся назад к Хитровке.

Сила Поликарпович остался, так как Степка на территории у Яузы не мог затеряться. Затескину требовалось прежде всего убедиться, что покупатель екатерининских серег у головореза Куки после сделки жив. И вскоре он увидел двигающуюся фигуру военного на фоне освещенного окна.

После этого сыщик прошел в подъезд, поднялся к нужной ему квартире и рассмотрел ее номер. Вернувшись во двор, выйдя в переулок. Сила Поликарпович под скупо горящим фонарем записал в блокнот также номер дома, название переулка и все, что положено розыскным по инструкции, недавно цитированной им Орловскому. Только после этого с чувством отлично отработанной ночи господин Затескин устремился на родную Елоховскую площадь.

На следующее утро Затескин за чаем в буфете «Националя» докладывал Орловскому, что ему удалось сделать по розыску.

Выслушав его, резидент воскликнул:

— Примите, господин Затескин, глубочайшую благодарность!

Сила Поликарпович расправил плечи, будто в строю перед начальником Департамента полиции.

— Рад стараться!

— Итак, сыск весьма удобно для нас разделился по двум направлениям. «Сапфир-крестовик», очевидно, находится еще у Куки. Пожалуйста, занимайтесь Степкой дальше. Он, насколько понимаю, удачно сбыв серьги напрямую покупателю, сапфир вынужден будет продавать через хитровских «ямников». А серьги — в руках горе-бильярдиста, которым займусь я, — резюмировал Орловский.

Они допили чай и по очереди вышли из буфета, чтобы легче было отследить «хвост», ежели он к кому-то из них был приставлен. Орловский направился в утро к Ахалыкину.

В провонявшем махоркой ахалыкинском кабинете Орловский направился прямиком к столу хозяина и, крепко пожав его руку, поприветствовал:

— Мои пять — московской милиции от красных следователей Петрограда! — Сел на кресло, энергично продолжая: — Ну, товарищ, у меня хорошие новости, половина обещанного тебе в зачет, считай, уже в кармане. Как у тебя по саркофагу?

Ахалыкин отвечал не очень уверенно:

— Ищем и обязательно найдем. Знаешь, как с чекистами? Всё секретят, лишнего слова не скажут. Приходится вынюхивать, будто у врагов.

— Школа конспирации товарища Дзержинского, — важно заметил Орловский. — Ладно, крепко надеюсь, что не подведешь. Пока давай по моему розыску, — он положил перед Ахалыкином лист с приметами и адресом военного, купившего у Куки серьги. — Проверь-ка эту персону.

Флегонт Спиридонович взялся за телефон и, позвонив начальнику милицейского участка в районе Старой площади, выложил Орловскому все данные по жертве Кости Громобоя:

— Бывший подпоручик пехотного полка Кузьмин Родион Сергеевич, принимал участие в войне четырнадцатого года. После октября семнадцатого перешел на сторону Советов, сейчас служит военным следователем в наркомате товарища Троцкого, холост, беспартийный.

— Адрес места службы Кузьмина есть?

— Имеется, — и, заглянув в бумажку, Ахалыкин его продиктовал.

— Скучно тебе здесь, Флегонт Спиридонович? — записывая, поинтересовался Орловский.

— Еще как, — признался тот. — Но кому-то это делать надо, а, дорогой товарищ? — пролетарий словно искал сочувствия.

Выйдя на улицу, резидент двинулся к Кузьмину в его отдел около Арбатской площади.

Отдел занимал помещения в доме, где до революции размещалось военное училище, и Орловскому однажды довелось здесь побывать, когда приезжал из Ставки в Москву. Как тут все изменилось! Широкая мраморная лестница давным-давно не мыта, на коврах обрывки бумаги, окурки, шелуха от семечек. Прекрасная мебель с шелковой обивкой и искусной резьбой — в грязи. Люди, ожидавшие приема у следователя Кузьмина, сидели в креслах или лежали на полу, курили ядовитые «козьи ножки», грызли подсолнухи. Кузьмина пока не было и никто не знал, когда он появится.

Посетители не особенно унывали, хотя, как Орловский понял из подслушанных разговоров, некоторые толклись здесь безнадежно неделями. Среди разношерстной публики разведчик обратил внимание на заплаканную даму.

В темной вуалетке, черном платье, словно в трауре, она комкала в пальцах мокрый от слез кружевной платочек и не отрывала глаз от входной двери, через которую должен был пройти в свой кабинет Кузьмин. Орловский услышал, как женщина с сильным польским акцентом спросила у соседа, который час. Резидент встрепенулся, еще пристальнее вгляделся в нее, ему показалось, что он встречал эту даму в Варшаве до войны.

Такая знакомая, вдруг узнавшая бы Орловского в приемной, откуда он собирался зайти к Кузьмину как комиссар из Петрограда, могла его подвести. Поэтому, чтобы опередить возможный инцидент, разведчик прошел к даме и сел на свободный стул около нее.

На польском языке, на котором он говорил не хуже поляка, прекрасно его освоив за школьные и университетские годы в Варшаве, Виктор Глебович произнес с сочувствием:

— Нечасто видишь, что и у прекрасной пани бывают серьезные невзгоды.

Она вскинула на него голубые глаза и откликнулась на польском:

— Еще какие! Простите, не имею чести…

— Пан Бронислав Орлинский, — назвал себя он, с облегчением убедившись, что все-таки раньше не встречался с нею.

— Элжбета Могулевская, — представилась дама.

— О, вы из Могулевских? Из лодзинских фабрикантов? — упомянул резидент известных промышленников Польши, имевших в этом городе самые крупные текстильные фабрики.

— Да, я дочь Тадеуша Могулевского, — назвала она главу этого богатейшего семейства.

Орловский неподдельно удивился:

— Почему же в столь неспокойное время вы в России и так страдаете, пани Элжбета?

— Я расскажу вам, пан Бронислав, как земляку, — с подступившими слезами произнесла она, но сумела перебороть новый истерический приступ и продолжила: — Я замужем за Левоном Гегечкори, он был поручиком пехотного полка, а после переворота Левону предложили в Красной армии должность полкового командира. Я настаивала, чтобы уехать в Польшу, где мы бы жили, вы, пан Бронислав, представляете как… Но Левон — кавказский мужчина! К тому же поручик, а тут вдруг полк может стать под его команду! Он согласился, а я не могла его бросить, потому что, вы знаете, как любят польки. О-о, Матка Боска Ченстоховска… — женщина зарыдала.

В этой видавшей виды приемной на плакавшую даму и успокаивавшего ее мужчину не обращали никакого внимания, тем более, что говорили они по-польски.

Утерев глаза, Элжбета стала рассказывать дальше:

— Сначала у Левона все шло прекрасно. А потом, как сплошь и рядом бывает сейчас в этой России, его обвинили в контрреволюции и посадили в тюрьму. Вот и вся очень обычная для здешних мест история! Я плачу. пан Бронислав, потому что не сумела победить своей любовью его упрямство.

— В чем же конкретно обвинили вашего мужа? Вопрос непраздный, я являюсь в Петрограде председателем уголовно-следственной комиссии и разбираюсь в такого рода делах.

— О, так, может, вас мне Бог послал на выручку Левону! Ну в чем обвиняют бывших офицеров? Заговор против большевиков, участие в подпольной организации… Но это полная чушь! Я клянусь вам перед Господом нашим! Левон так был горд, счастлив своей новой службой, он никогда ни о чем против них не помышлял, — она страстно осенила себя католическим двуперстием.

— Дело вашего мужа ведет следователь Кузьмин?

— Если бы это было так, пан Бронислав! Дело Левона у ВЧК, а Родя Кузьмин помогает мне спасти мужа. Ведь они однополчане, до переворота были в одном полку. Родя — подпоручик и тоже пошел служить красным.

Орловский насторожился. Подпоручик Родя, швыряющий золото на бильярдное сукно, запросто приобретающий драгоценные сережки, пусть ворованные, но из Эрмитажа!

Надо было вытащить из столь удачно подвернувшейся дамочки побольше сведений, и резидент вдохновенно сказал:

— Много наслышан о товарище Кузьмине еще в Петрограде, он справедливейший человек! Я прибыл сюда в командировку и первым делам решил вот зайти к нему, спросить его мнение по ряду моих дел, пересекающихся с расследованиями товарища Кузьмина. Неужели такому следователю, как он, сразу не удалось выручить своего старого знакомого?

Могулевская оглянулась по сторонам и заговорила, понизив голос едва ли не до шепота:

— Пан Бронислав, ведь надо платить! За все приходится чекистам давать деньги. Эта бездна какая-то, Матка Боска Ченстоховска! И слава Господу, что Родя Кузьмин взял на себя все эти переговоры. Я не знаю, что бы без него делала…

С крайним пониманием Орловский подтвердил:

— Я хорошо это знаю, там личных связей мало. — Он вспомнил разговоры в биржевом кафе и добавил: — На Лубянку попал, без денег не выбраться. Дорого вам, пани Элжбета, встает свобода Левона?

— О-о, пан Бронислав! Чтобы подкупить нужных людей, посредники требуют не какие-то купюры, а золотые монеты и иностранную валюту. Я продала уже все свои драгоценности и еще выдала обязательства на крупные суммы под гарантию польского имущества Могулевских… Отца хватил удар, но что поделаешь, иначе расстрел Левона неминуем. — Она снова зарыдала.

Источник возможности Кузьмина играть в бильярд на золото для Орловского стал проясняться.

— Милая пани, — проговорил он, — я со своей стороны постараюсь вам помочь. Куда вам можно позвонить?

Элжбета продиктовала ему свой номер телефона. Орловский встал, прощаясь:

— У меня сегодня уже нет времени ждать товарища Кузьмина. Всего вам хорошего! Непременно позвоню, если представится возможность что-тб предпринять по делу вашего мужа. У меня есть кое-какие связи в ВЧК.

На Лубянку Орловский действительно отправился в тот же день.

Разведчик решил, что стоит рискнуть, так как на него работало несколько обстоятельств. Во-первых, петроградского комиссара в секретариате Дзержинского хорошо должны были запомнить хотя бы из-за того, что Феликс Эдмундович поселил его в своем гостиничном номере. Интерес же Орловского к делам вроде обвинения в контрреволюционной деятельности бывшего царского поручика, нынешнего красного комполка Левона Гегечкори вполне совпадал с его кругом наркомюстовских задач. Ведь Орловский расследовал должностные преступления, а при общей неразберихе — и армейские. Да и договоренность с Дзержинским помогать в контрразведке против немцев, быть в Питере личным агентом самого председателя ВЧК во всех случаях прикрывала его.

Так и вышло. Через секретариат Дзержинского Орловскому предоставили папку с делом об участии в контрреволюционном заговоре командира полка Левона Гегечкори и для ознакомления с ним отвели комнату. Едва открыв папку, Орловский узнал, что началось все с донесения на Гегечкори военного следователя Р. С. Кузьмина!

После прочтения кузьминского доноса даже у него, повидавшего всякого на своем веку разведчика, дрогнуло сердце. И доносчик, и его жертва, продавшиеся коммунистам за должности, безусловно, были его врагами, но поразила низость Кузьмина, лишь месяцы назад снявшего золотые погоны. Этот подпоручик явно сдал однополчанина в ЧеКа только затем, чтобы вымогать огромные деньги за освобождение Гегечкори у его жены, дочери польского богача.

Орловский, вернув дело, шел по коридору ВЧК, когда сзади его окликнули:

— Стойте!

Белогвардейский резидент замер и медленно оглянулся. Его догонял великан в кожанке, при ближайшем рассмотрении оказавшийся явно навеселе.

Чекист ощерил в улыбке щербатый рот и загалдел, протягивая Орловскому лист бумаги.

— Товарищ, ты в очках; значит — ученый! А я из простых оружейников с Урала, потому и без очков. Погляди, правильно я писулю сладил?

Орловский стал читать. То была докладная записка об операции, намечаемой на завтрашнее утро чекистским отделением, которое этот верзила по всей видимости возглавлял. Планировался арест нескольких московских белых подпольщиков, в том числе савинковцев.

Пробежав бегло записку, Орловский дружелюбно заметил:

— Не больно гладко ты буквы выводишь. Надо повнимательнее разобрать. — Он отошел к окну, чтобы не привлечь внимания прохожих в коридоре.

С полчаса Орловский расспрашивал чекиста по поводу некоторых фраз, а соответственно и плана операции, изложенного в бумаге, положительно при этом аттестуя его труды, а на самом деле, чтобы надежнее запомнить адреса и фамилии, указанные в записке. Простившись с простодушным уральцем, он стрелой вылетел из ВЧК и понесся к «Националю» звонить связному Савинкова.

После обмена по телефону паролями Орловский получил адрес ближайшей конспиративной квартиры на Поварской. Явившись туда, он изложил представителю «Союза защиты Родины и свободы» все» что узнал из докладной пьяненького чекиста. Боевики Бориса Викторовича должны были вывести из-под удара своих людей.

Вечером Орловский отправился домой к неуловимому на службе Кузьмину.

Дверь открыл сам хозяин в расстегнутом френче, под которым исподняя рубашка была в губной помаде и винных пятнах. Из прихожей просматривалась гостиная, где за столом с батареей бутылок сидела красотка в полурасстегнутой блузке, а в ее ушах сверкали серьги, когда-то украшавшие Екатерину Великую.

Орловский выхватил из кармана удостоверение, поднес его к глазам Кузьмина и проговорил резко, будто вбивая гвозди:

— Кузьмин Родион Сергеевич? Я уполномочен Всероссийской Чрезвычайной Комиссией произвести у вас обыск и изъятие вещдоков по делу о шантаже жены подследственного Левона Гегечкори!

Кузьмин побледнел, но тотчас взял себ>. в руки и с подозрением спросил:

— А почему вам, петроградскому, поручено? Мандат непосредственно от ВЧК есть?

Изображая заправского чекиста, Орловский выхватил кольт, сунул его Кузьмину в лицо с криком:

— Вот тебе мой мандат, мерзавец!

Того, однако, это не смутило: отпрянув, он метнулся в гостиную за револьвером, лежащим в расстегнутой кобуре на столе. В тот же миг мастер французского бокса Орловский взлетел в прыжке и настиг противника любимым ударом шассе-круазе в правый бок!

Кузьмин полетел на стол, опрокидывая бутылки, но мгновенно оправился и вскочил на ноги. До своего револьвера ему было не дотянуться, поэтому он схватил горлышко разбитой бутылки и бросился на Орловского. Коротким ударом резидент вонзил носок сапога противнику в солнечное сплетение!

Охнув, тот отлетел к стене, согнулся пополам, судорожно хватая воздух ртом. Орловский забрал его револьвер, заткнул его вместе со своим за ремень гимнастерки, после чего обратился к онемевшей девице:

— Прошу вас снять сережки, подаренные вашим приятелем. Они приобретены им на ворованные деньги и необходимы следствию как вещественное доказательство.

Девица дрожащими пальцами вытащила серьги из ушей, положила их на стол. Орловский завернул драгоценности в носовой платок, спрятал в нагрудный карман гимнастерки.

Из угла сдавленно прохрипел немного отдышавшийся Кузьмин:

— Почему «приобретены на ворованное»? С какой стати вы обвиняете меня в воровстве?

Орловский осведомился:

— А как иначе назвать суммы, полученные вами от Элжбеты Могулевской-Гегечкори за мнимые хлопоты по освобождению ее мужа, посаженного вами же?

— Родя, неужели это правда? — воскликнула девица, суетливо застегивая блузку.

— Можно ей уйти? — устало спросил Кузьмин, поднимаясь с пола и усаживаясь в кресло у стены.

— Вы свободны, мадемуазель, — разрешил Орловский.

Девица опрометью бросилась в прихожую, схватила свою накидку-фигаро и выскочила на лестницу.

— Можно закурить? — спросил Кузьмин, указывая глазами на пачку, упавшую со стола на пол ближе к Орловскому, полностью смирившись с ролью подследственного.

Орловский подтолкнул к нему ногой папиросы, проговорив:

— Мне, Кузьмин, собственно, достаточно изъятия этих серег, которые проходят по моему расследованию в Петрограде. Вашим шантажом, вымогательством денег у пани Элжбеты займется непосредственно чрезвычайка, полномочия которой вы у меня спрашивали и куда я вас могу прямо сейчас отвести. Но я, как и вы, бывший офицер. По законам чести, которыми, несмотря на любую низость, невозможно пренебречь, я могу вам дать шанс искупить свою вину.

— Пуля в висок?

— Так точно.

Кузьмин судорюжно затянулся папиросным дымом.

— Нельзя ли все же договориться, товарищ?.. В спальне в тайнике под паркетом есть иностранная валюта и золотые червонцы, забирайте все!

Орловскому стало невыносимо гадко, он, буквально задыхаясь от гнева, рывком расстегнул пуговицы на вороте гимнастерки.

— Мерзавец! Коли превратился в мразь, не в состоянии даже благородно уйти, приговариваю тебя к смерти.

Орловский вытащил из-за ремня гимнастерки револьвер и взвел курок. У Кузьмина неожиданно успокоились глаза, он ровно задышал, твердо взглянул на резидента.

— Я понял, с кем имею дело. Не знаю вашего звания и подлинного имени, но, ежели сможете, господин офицер, простите Христа ради.

У него заблестели слезы на глазах. Потом подпоручик Кузьмин аккуратно пригладил волосы, застегнул френч на все пуговицы и протянул руку.

— Позвольте мой револьвер с одним патроном.

Орловский вытащил патроны из барабана револьвера Кузьмина, кроме одного, и положил оружие на стол перед ним. Подпоручик встал с кресла, вытянулся во фронт напротив револьверной рукояти, повернутой к нему, и спросил у Орловского, будто у наставника:

— Так хорошо?

— Превосходно, господин Кузьмин. В определенных обстоятельствах добровольная смерть менее тяжкий грех для христианина, чем неправедная жизнь.

Подпоручик трижды осенил себя крестным знамением, поднял револьвер и выстрелил себе в висок.

Глядя на лицо упавшего мертвеца, разведчик так же, как за секунды до этого Кузьмин, трижды перекрестился за упокой его души. Орловский подумал, что такой исход освободил от необходимости объяснять Ахалыкину, зачем он связался с подпоручиком.

Резидент прошел в спальню и, без особого труда отыскав указанный покойником тайник, вскрыл его. Перевязанные бечевой пачки валюты, аккуратно обернутые бумагой столбики монет перенес в прихожую и рассовал по глубоким карманам своей шинели.

Покончив с этим, привел в порядок взломанный паркет и по телефонному аппарату из кабинета хозяина позвонил Ахалыкину. Попросил его прислать милиционеров и экспертов для осмотра места происшествия с трупом самоубийцы. Он вкратце рассказал Флегонту Спиридоновичу историю следователя-шантажиста Кузьмина, якобы случайно попавшего в его поле зрения.

Степа Кукушкин после продажи сережек беспробудно пьянствовал на Хитровке с перерывом на игру в бильярдной Солянки. Значит, посчитал пристально наблюдавший за ним Затескин, «Сапфир-крестовик» должен быть по-прежнему у Куки.

Сидя в «Сибири» за самоваром, Затескин сделал знак поглядывающему на него из угла трактира Миге-монаху, чтобы тот невзначай приблизился.

Когда Митя с вытянутой рукой побрел мимо его стола, сыщик указал хитровцу на место рядом:

— Садись, Божий человек, выпей чайку.

Митя опустился на скамейку рядом с ним. Сила Поликарпович налил ему чаю и придвинул сахарницу, баранки, вполголоса продолжая разговор:

— Знаешь, где Степка Кука ночует?

— Ага, в подземном воровском кутке у Ярошенко, — назвал он ночлежку, знаменитую своим трактиром «Каторга», где собирался самый отчаянный люд.

— Нуте-с, Митенька, сережки Екатерины Великой, слава Богу, уже удалось выловить и забрать. Теперь они не наша забота, а «Крестовик» на Степке — за голенищем в левом сапоге. Нам надобно с него снять этот камешек.

Гневом вспыхнули глаза Митя.

— В сапоге нечестивец такое хоронит? За одно это вполне можно Куке ту ногу оторвать!

Затескин усмехнулся.

— Суров ты, закусай тебя блохи с тараканами. Да и непросто сладить с Кукой. Он вон в «Пересыльном» залетного фартового бечевочкой удавил, хотя тот на него с финарем полез. Снять со Степки «Крестовик» — это я прежде всего имел в виду хитрый подход. Конечно, при государевой власти я б с петроградцем не церемонился, да ныне к большевикам не пойдешь за подмогой. Самим управиться надобно.

— Какой же подход, Сила Поликарпович?

— Знал ты «ямника» Косопузого?

— А как же! Косопузый на «Утюге» завсегда барахлом и «рыжевьем» от «деловых» промышлял до того, как получилась свара ночлежников с хозяевами. С тех пор я его в «Сибири» не вижу, хотя положено ему по званию тут выпивать, — рассуждал Митя-монах, имея в виду, что этот трактир — любимое место крупных скупщиков краденого.

— Думаю, с победой красных Косопузый вообще из Москвы исчез. Он Косопузым кликался оттого, что родом рязанский: Рязань, говорят, косопузая, — и за Белокаменную не держался. Косопузый и послужит нам-с для охмурения Куки. Пойдешь к Степке в «заныр» и зальешь, что явился гонцом от Косопузого, который на Москву проездом через Питер прибыл и хочет развернуть опять свои дела на Хит-ровке. Слыхал, мол. Косопузый в Питере, что Кука с интересным товаром сюда наладился, вот и интересуется… Подумай сам, что за опасные вопросы тебе Степка может задать.

Митя наморщил лоб, озадаченно глядя на Затес-кина, смущенно произнес:

— Не горазд я думать-то.

— О-ох, Митя, как мне тебя такого на Куку посылать? Ведь ежели ляпнешь что невпопад, он тебя пришьет моментально.

— Это еще как сказать, — угрюмо пробурчал Митя, шевельнув на столе тяжелыми кулаками. — Мне грешным делом приходилось по-всякому самых отчаянных разбойников успокаивать.

— А кинется с ножиком на тебя?

— И ножик отнять можно, — упорствовал тот. — Да и не в силе Бог, а в правде — так святой благоверный князь Александр Невский говаривал. А я за «Крестовик» этот на подвиг иду.

— Поистине: волк, завидев козу, забывает и грозу! Запоминай на всякий случай. Степка может тебя спросить: «От кого в Питере Косопузый сличал про мой товар для Москвы?» Что ты ему ответишь?

— Чего? А пошлю его по матушке, чтобы много не расспрашивал.

Затескин стал размышлять, а не отрядить ли на это дело все-таки Палестинского? Митя-то, судя по тому, что способен наболтать, пожалуй, или насторожит Куку, или тот ему мигом башку оторвет.

Митя словно услыхал его мысли и проворчал,

— Ну, брякну Куке, что об эдаких подробностях «ямник» с такой рванью, как я, никогда разговаривать не станет. Потому и не знаю.

— Так-с, а ежели Степка спросит: «Отчего Косопузый сам на разговор не пришел?»

Митя-монах, распрямившись во весь свой немалый рост, ответил с достоинством:

— А пальтецо не угодно ли на меху гагачьем, с шелухой рачьей?

— Ты это к чему? — изумился Затескин.

— К тому, Сила Поликарпыч, чтобы какой-то залетный форсу много не держал. Он чего привязался к посыльному? Приперся Кука на самый фартовый московский кордон Литровку и фасонит? Почему да отчего? Раз я от самого Косопузого явился, то и должон я держаться с достоинством. Вы меня хит-ровскому политесу, будьте любезны, не учите.

Затескин даже немного опешил.

— Ну-ну, пожалуй, выкрутишься. Ты, главное, его из норы у Ярошенко выведи, будто к Косопузому. Поведешь Куку вроде б как сюда, к «Сибири», а я вас за брошенной будкой Дуськи Одноглазой буду ожидать-с с кистенем. Дуськи-то, что торговала руб-цом-«рябчиком».

— Как же, хорошо это место знаю. Там, значит, вы Степана и угостите?

— Не сомневайся! Так железом двину в ухо, что и не такой с копыт слетит и память потеряет. От сапог под видом обычного грабежа освободим и «Крестовик» заберем-с.

Они еще покалякали о деталях, и Митя-монах, выскользнув из трактира в хитровские сумерки, побрел к нужной ночлежке.

«Странник» Митя попетлял вокруг дома с «Каторгой», выбирая момент, чтобы юркнуть в его подвалы незаметнее, не попасться на глаза местным ворам, которые выходили на свои дела как раз об эту пору. Проскочил туда и, оказавшись в лабиринте подземелья, уверенно припустил к землянке-каморке петроградца.

Перед дверкой «заныра» Митя еще раз огляделся, открыл ее и, согнувшись, шагнул в темное нутро с протяжным возгласом:

— Степу Кукушкина и-и-ищем!

Спустя долгие минуты кто-то замычал, заругался, потом в кромешной мгле вспыхнула спичка, а за ней — свеча.

В ее свете Митя увидел Куку, сидящего на топчане одетым, в сапогах. Тот мрачно поинтересовался:

— Кто такой?

— Митька я, гонец от «ямника» Косопузого к тебе насчет фартового товара.

— Косопузого с «Утюга»?

— Ага.

Кука почесал грудь под рубахой, закурил папиросу. Покосился на колченогий стол у изголовья, на котором стоял недопитый штоф с водкой. Потом плеснул из него в стакан, проглотил водку, с отвращением тряся головой, сплюнул и проговорил:

— Давно о Косопузом на Хитровке слуху не было, я им интересовался.

— Ну во! И он тобой интересуется, Степа. Косопузый, вишь, на Москву опять прихрял, с Севера, что ли, проездом через Питер, где о твоей поездке к нам и узнал. От кого, не знаю, а только Косопузый сейчас в «Сибири» сидит, приказал мне тебя проведать и к нему на водочку пригласить.

— У-у, адово пойло! Уж с души воротит. Едва ль не в запой я у вас попал тут. Зовет Косопузый побеседовать, значит?

— Ага, говорит: «Дуй, Митька-монах, к Куке, зови на угощение и беседу».

— Стой! — насторожился Кука, зорко вглядываясь в рожу гонца. — Это какой ты Митька-монах? Не со «странниковой» ли хазы в «Румянцевке»?

Митя поздно спохватился из-за своей оплошности: никогда «ямник» уровня Косопузого не пошлет к уважаемому вору, каким был Кука, человека другой «масти» в преступном мире.

Он попробовал выйти из затруднения:

— Из «странников» я, да жисть так прижала, что встал на побегушки у фартовых и «ямников».

— Ну? И у фартовых даже? Чего ж ты можешь петрить в нашем деле? — скаля зубы, допытывался Кука.

Пятясь к двери, Митя забормотал:

— Я и не петрю. Мне Косопузый сказал тебя в «Сибирь» позвать, я и кликнул.

— Погоди-ка, — видя, что «странник» хочет улизнуть, Степка встал и зловеще заговорил: — Тебя кто послал? К кому ты вздумал меня отвести, рвань коричневая?

Мите надоело притворяться, он распрямился, с ненавистью глянул на вора:

— Ша, чего попер, каторга! Иль мало вас монахи крестом да кулаком били?

— Во-он что, — протянул Степка, опуская глаза, будто искал что-то на полу.

Вдруг согнулся в три погибели и резко кинулся Мите в ноги, сбив его. Митя взмахнул руками и упал, а Кука мгновенно взлетел к нему на грудь, придавив коленями руки. Он выхватил из кармана бечеву, собираясь прикончить Митю-монаха по обыкновению гаврилок — удавкой.

Степка попытался захлестнуть жертву вокруг шеи, но изловчившийся Митя сумел поймать ртом бечевку, и удавка не получалась. Хитровец рванулся, выворачиваясь из-под Степкиных коленок, и ударил ему в лицо головой.

Кука охнул, из разбитого носа тут же брызнула кровь, а Митя уже был сверху, замолотил вора кувалдами рук. С помутневшим сознанием, бандит успел нащупать нож за голенищем правого сапога и ударить им Митю в бок. «Странник» грузно сполз с него, заливаясь кровью из раны.

Кука замахнулся финкой, чтобы воткнуть ее Мите в шею. Однако тот дернул за ножку стол со свечой, он опрокинулся, свеча упала и погасла. В беспросветной темени подземной норы Кука ударил наудачу, но нож не нашел тела противника, потому что Митя уже отполз, зажимая рану в боку.

Чувствуя, как уходит кровь, Митя про себя взмолился так горячо, как когда-то молился в Оптиной Пустыни истовым и чистым пареньком-послушником. Митя слышал, как ужом ползает по каморке Кука, чтобы нащупать и добить его.

Когда бандит наткнулся на его ногу, Митя, извернувшись, наугад вцепился в горло бандита, подмяв его руку с ножом и придавив ее коленками. Вкладывая всю силу, он сжал Степкину глотку железными руками. Гаврилка обмяк, захрапел, потом окончательно затих.

Митя отшвырнул мертвеца, зашарил по полу в поисках свечи й спичек. Нашел их, запалил свет, брезгливо стянул со Степки сапог и вытащил оттуда платочек с сапфиром. Развернул тряпицу, полюбовался уд ивительным свечением креста в глубине камня, пока от потери крови у него не начала кружиться голова. Спрятав «Крестовик» на груди, Митя задрал подрясник, оторвал от нижней рубахи полоски материи и кое-как замотал рану на боку.

Он задул свечу, приоткрыл, дверь в лабиринт. Никого не было слышно, да и не полагалось тут откликаться, вылезать на посторонний шум. тем более — вмешиваться в чужие дела, особенно кровавые.

Держась за стены от слабости, Митя выбрался наружу без свидетелей и захромал к будке Дуси Одноглазой.

Там он едва ли не свалился в руки Затескина, спросившего:

— Кука где?

— Избавил я от злодея Божий мир, — еле ворочая языком, ответил Митя-монах.

— Где «Крестовик»?

— Со мной.

Сила Поликарпович поволок раненого в родную «Румянцевку» на «странническую» квартиру.

Прибыв в эту крепость, сыщик первым делом послал за водкой для всех квартирантов, а раной Мити скоро занялась местная лекарка-знахарка Феоктиста, с такой же ловкостью принимавшая роды у хитровских «марух».

Когда Митю перевязали и он выпил стакан водки, Затескин напомнил ему о сапфире. Тот вытащил из-за пазухи и незаметно передал ему платок с «Крестовиком». Никто из «странников», запировавших в другом конце комнаты благодари угощению Затескина, не должен был заподозрить, из-за чего валяется в подземелье под «Каторгой» труп Степки Куки, а Здесь истекает кровью Митя-монах.

— Как же ты этакое дело обланшировал в одиночку? — спросил его Затескин, когда на «хазе» разорались так, что не стало слышно их тихого разговора.

— Справил я это святое дело, потому как имел на него в нашем роду благословение, — начал Митя. — Об этом я вам намекал еще в самом начале сыска. Происхожу я из длинного родословца священников да монахов по фамилии Куцинские. Служил из моей родни при Полоцком пехотном полке отец Трофим Кучинский, который полковым батюшкой участвовал 11 декабря 1790 года в штурме турецкой крепости Измаил. В страшном огне со стен полегли все офицеры Полоцкого полка, и солдаты заколебались, некоторые повернули назад. Тогда отец Трофим поднял над головой свой осеняльный крест и закричал: «Стой, ребята! Вот вам командир!» Повел с крестом над головой полк в атаку… Как же я мог за «Крестовик» разбойника Куку устрашиться?

— А что же потом было с предком твоим, батюшкой Трофимом? — перекрестившись, спросил Затескин.

— Слушайте дале. О подвиге батюшки Трофима командующий войсками под Ишаилом генерал-аншеф Суворов доложил генерал-фельдмаршалу По-темкину-Таврическому, который представил отца Трофима Куцинского к награждению. Светлейший князь написал государыне Екатерине Великой… Дайте вспомнить. А! «Уважая таковую его неустрашимость и усердие, осмеливаюсь просить о пожаловании ему креста на шею». Во, еще не всю память пропил!

— Что же был то за наградной крест? Очевидно, необычайный?

— Обязательно, Сила Поликарпыч! Высочайше пожаловали батюшке Трофиму золотой, украшенный бриллиантами наперсный крест на Георгиевской ленте. Торжественно возлагал награду на него архиепископ Екатеринославский и Херсонский Амвросий. Одновременно батюшку возвели в сан протоиерея и наградили крупными деньгами.

Конец этой знаменитой истории о герое-священнике Трофиме Куцинском уже слушали замолчавшие в застолье «странники». Они знали ее наизусть, потому что Митя рассказывал это много раз, но квартиранты никогда не прерывали его и не глумились. Не осталось у Мити-монаха, кроме описания этого подвига предка, ничего важного, ничего значительного в жизни, и забитые, измочаленные столь неправедным промыслом и низостью существования его товарищи ценили, что есть среди них хоть один, имеющий право пусть хотя бы рассказать о великом и святом.

На следующий день в гостиничном номере товарища Дзержинского состоялось свидание господ Орловского и Затескина, на котором они соединили результаты своих усилий.

Разложив сережки и сапфир на столе, они любовались на них, обсуждая дальнейшие действия. Потом Орловский убрал драгоценности в карман и отправился к Ахалыкину в уголовку, чтобы полностью завершить этот розыск, а затем перейти к другому — поиску раки преподобного Александра Свирского.

Ахалыкин прежде всего навалился на Орловского насчет покончившего с собой военного следователя Кузьмина, о чем еще на месте происшествия петроградский комиссар составил докладную руководству московского утро, в которой описал действия доносчика-шантажиста.

— Ты откуда взял, что Кузьмин донес на Гегечкори? — пронзительно глядя на него, спросил милиционер.

— На Лубянке читал его донесение в деле Левона Гегечкори.

— Вон оно что! — ожесточенно запыхтел самокруткой Ахалыкин. — А на наш запрос оттуда ничего не отвечают и дело Гегечкори предоставить не хотят.

— Обычная история с чекистами, Флегонт Спиридонович. Такие секретные и хитрые, что сами себя обхитряют, — усмехнулся он, подумав о своих взаимоотношениях с Дзержинским и о доверенной ему пьяным чекистом бумаге, из-за чего большинство намеченных для ареста людей Савинкова успели скрыться. — А к чему тебе дело Гегечкори? Его жена Элжбета, о которой я написал в докладной, наверное, дала показания.

— Да, подтвердила, что передала Кузьмину большие суммы, которые тот требовал для освобождения ее мужа.

— Ну вот! Какие еще тебе нужны доказательства? Ты что, не веришь в существование его доноса, в то, что я его своими глазами читал? Но тогда с чего же я вдэуг рюшил встретиться с Кузьминым и почему он застрелился?

Ахалыкин пожевал губами, размышляя, и веско произнес:

— Вог именно: с чего? Ты к нему на службу ведь прямо от меня и налаживался, адоес-то я тебе еще узнавал. Однако ни про какой его донос не говорил мне.

— Тогда я об этом еще сам не знал. От тебя отправился на Лубянку, там из дела и выяснил.

Пролетарий Ахалыкин твердо усвоил за свой недолгий опыт работы здесь, что чем больше нагоняешь на допрашиваемого или подозреваемого туману, чем ожесточеннее клюешь его провокационными, въедливыми вопросами, тем легче того в конце концов сбить с толку, привести к признанию, ежели, конечно, ему есть в чем признаваться.

Сцепив узловатые пальцы с черными ногтями и положив руки перед собой, он продолжил:

— А откуда жену Гегечкори узнал?

— Случайно встретил в приемной у Кузьмина.

Увлекшийся Флегонт Спиридонович совершенно забыл, что перед ним не подследственный, а следователь, причем — председатель комиссии, и прошипел:

— Случайно? А как это случилось, что все нахапанное Кузьминым у Элжбеты Гегечкори куда-то исчезло? Мои ребята лишь пустой тайничок обнаружили в его спальне…

Обнаглевший Ахалыкин становился для Орловского опасен. Глаза резидента засверкали недобрым огнем, он, отбросив стул, резко вскочил и, нависнув над Ахалыкиным, перешел в атаку:

— Ты кому и на что намекаешь? Ты в девятьсот пятом году где был, шкура? Да я ж с товарищем Дзержинским всю Польшу поднимал, пся крев! Ты в партии с какого года?

— С девятьсот четырнадцатого, — сразу осипшим голосом ответил Ахалыкин.

— Смотри, на все есть терпение! Я начал с тобой по-хорошему, я тебе все свои высокие связи и поручения обсказал: товарищи Троцкий, Дзержинский, Зиновьев… А ты что? А еще из рабочих¹ Ты ж классовым чутьем должен быть насквозь пропитанный. И мне грубишь?

— Прости, дорогой товарищ! — воскликнул враз сникнувший Флегонт Ахалыкин. — И за эту мою промашку, и за другую! Не нашел я тебе того сарко-фьяка…

— Как так? — опешил в свою очередь Орловский.

— Вынюхивали, ноги зря пообивали мои дурбе-ни, пока не добились в чрезвычайке сведении, что там скрывали за семью печатями. Ограбили тот эшелон с саркофьяком и другим музейным барахлом на пути из Петрограда в Москву гаврилки.

— У Колпино?

— Ну да, это ж самое любимое Гаврилы вашего место, я уж профессором по петроградским бандитам стал из-за тебя.

— А чего ж чекисты скрывали этот факт?

Ахалыкин сплюнул под стол и с досадой объяснил

— В точку ты определил: сами себя перехитряют. Скрывали, чтобы об этой очередной промашке их охраны эшелона не дошло ни до петроградского, ни до московского начальства! В пропавших при этом ограблении вещах, помимо, например, тебя, оченно много и в Москве заинтересованных есть. Не все товарищи комиссары такие кристальные, как Феликс Эдмундович, другие-то вон какую по Москве охоту за особняками да богатыми фатерами открыли! И надо ж их бабам все там культурно обставить. Вот и заказывают в Питере, чтобы им сюда аж из царевых музеев мебелей понавезли.

— Выходит, Флегонт Спиридонович, распался наш договор.

— Погоди! — горячо возразил милиционер. — Я ж тебе все доподлинно выяснил! Другое дело, что вещь до Москвы не добралась, но это уже не моя печаль. Мои сотрудники потели, старались, будь ласков и ты на мой счет — записать что-то.

— А тебе моего расследования по Кузьмину мало? Кто б из твоих дуралеев вывел его на чистую воду?

— Не буду в этом отношении спорить. Однако сначала разговор у нас шел о вещах посущественнее. Ты, товарищ Орлинский, время тут не терял. Кузьмин вон у тебя в одночасье свернулся, а также обнаружен сегодня утром на Хитровке труп петроградского вора Степана Кукушкина по кличке Кука. Его местные уголовные элементы опознали. Именно он на Москву привез для продажи сережки и сапфир, за которыми ты в командировку прибыл. За Кукушкиным ты и охотился у нас в первую голову. Подобьем результат! Кузьмин ладно — сам себя, будем считать, кокнул. А Куку на кого я запишу?

— Востер ты, Флегонт Спиридонович! — похвалил Орловский. — Не такой уж провальный московский нынешний угрозыск. Молодец, ловко одно к другому подвел. Хорошо, запишу тебе екатерининские сережки с изумрудами.

— А сапфир с крестом?

Орловский панибратски подмигнул ему?

— Не удалось обнаружить, зря перевернул всю Хитровку.

— И на теле Куки не оказалось?

Петроградец вновь посуровел:

— Ахалыкин, ты мне Кукушкина не шей. И вообще, не лезь ты в эти подробности. Аль забыл, что камешки-то я искал для супруги товарища Троцкого?

— Во-во, как же ты ей одни сережки отдашь? Она ж заказывала и сапфир, — не унимался милиционер.

— Это в ресторации заказывают, — поучительно проговорил Орловский. — Вот ты мне твердишь об убитом Куке, едва ль не о том, что я его обыскивал, но простовато думаешь обо мне. У меня, дорогой товарищ, опыт следователя еще дореволюционный, я много чего расследовал и по заданиям партии. Мое дело — разложить и дедуктивно просчитать следственный пасьянс. Лишь в крайнем случае я забираю вещественные доказательства, но и тогда подвожу так, чтобы мне их отдали сами подозреваемые.

— Красиво говоришь! — с сомнением покачал головой Ахалыкин.

— Легко доказывается. Сережки-то я именно у Кузьмина брал, вернее, его подруга сама мне их сняла из своих ушей. Давай бумагу, опишу обстоятельства этого и приметы девицы. Сейчас также составлю рапорт по полной форме, где будет указано, что сережки изъяты при помощи заместителя начальника утро Ахалыкина. Серьги Кузьмин купил у Куки на доходы от Элжбеты Гегечкори. Вот почему тайник в кузьминской спальне оказался пуст, голова ты садовая!

— Ну-ну, теперь все ясно! — бодро воскликнул милиционер и выметнул перед Орловским стопку бумаги. — Пиши, Бронислав Иванович, не стесняйся, подробнее… А сережки-то покажешь?

Орловский достал серьги и положил их на стол.

Ахалыкин впился в драгоценности глазами, по очереди брал их в руки, внимательно рассматривая, приговаривая:

— Я ж всю жизнь по металлу работал. Не по золоту, конечно, но в мастерстве толк понимаю.

Орловский принялся описывать в докладной историю с супругами Гегечкори, расследование по Кузьмину с указанием на происхождение у самоубийцы сережек. Подвел итог, логически обосновав факты: дескать, убили Куку, видимо, криминальные помощники Кузьмина в связи с продажей вором ему серег. Мол, узнали они через подоугу Родиона, что у Степки еще драгоценности есть — «Сапфир-крестовик», например.

В ходе изложения своих умозаключений Орловский спросил Амлыкина:

— Что же с супругами Гегечкори теперь будет?

— А чего, — небрежно ответил тот, перебирая в корявых пальцах изумруды, словно простые заклепки, — товарища Гегечкори как честного красного командира должны выпустить. Жене же его необходимо впаять лет пять.

Орловский недоуменно поглядел на него.

— За что?

— За попытку подкупа товарища военного следователя Кузьмина. Так и будет, дорогой товарищ, потому как советский суд самый справедливый.

Весенним солнечным днем Орловский возвращался из Москвы в Петроград вместе с Затескиным. Они, заплатив лишнее, оказались вдвоем в купе отечественного вагона международного класса, считавшегося по комфортабельности лучшим в мире в начале XX века. На московский манер пили чай и обсуждали прошлые и дальнейшие совместные действия.

— Что ж, Сила Поликарпович, — подытожил Орловский неспешный разговор, — наше сотрудничество в Москве по розыску раки Александра Свирского было безукоризненным. Лишь по причинам, от нас не зависящим, это предприятие сорвалось. Вы показали себя знатоком своего дела.

— Благодарю вас, Виктор Глебович, за столь лестную оценку моей скромной персоны, — кивнув, ответил сыщик. — Вы не в претензии, что я и в Петроград напросился помогать вам?

— Если бы не проявили инициативы, я бы сам сделал вам предложение поработать со мной. Буду откровенен, хотя у нас с вами по разведке пусть и союзнические, но все же разные начальники. Я располагаю в Петрограде довольно разветвленной и опытной агентурной сетью политического шпионажа, но у меня нет специалиста вашего класса по уголовным делам. То есть имеются люди, работающие в советском уголовном сыске, даже в чрезвычайке, да я не хотел бы доверять им розыск раки святого.

— Мне это господин Вакье разъяснил.

— Эдуард имел в виду мой крайне скудный выбор в Москве. А я сейчас подчеркиваю, что и в Петрограде нет сыщика, который был бы мне столь близок по православным, монархическим воззрениям, к тому же столь профессиональный, как вы.

Затескин смутился, но произнес с присущей ему величавостью:

— Спаси вас, Господи, за слова, преисполненные огромного достоинства и приличия в мой адрес.

— Итак, Сила Поликарпович. что у нас с рулеточного круга? Отыграли серьги с изумрудами и «Сапфир-крестовик». Серьги я собираюсь оприходовать у себя в комиссариате как вещественное доказательство порученного мне расследования по ограблениям кабинетов нашего учреждения бандой Гаврилы.

Затескин, переживавший с самого начала московского сыска, что эти ценности Империи окажутся в большевистских руках, был в восторге, когда Орловский не сообщил Ахалыкину о судьбе «Крестовика» и забрал с собой екатерининские сережки.

Сейчас он вновь расстроился, буркнув:

— У одних уголовных отнимаем, другим преподносим.

— Не беспокойтесь, Сила Поликарпович! Я, как и вы, укреплять красных ничем не собираюсь. В конце концов, ежели придется мне покидать мой комиссариат на Екатерининской, серьги я ни в коем случае не забуду из своего кабинета. А пока пусть они у меня там полежат под надежной охраной, ведь это и очевидный результат моей московской командировки, и успешное продвижение расследования по банде Гаврилы. Теперь, когда выяснилось, что саркофаг Александра Свирского в руках гаврилок, оно мне необходимо, чтобы официально продолжать заниматься этим сыском в самом широком плане. Ну, а «Сапф^»-крестовик» пойдет в фонд Белого Дела, как и реквизированные мною у подпоручика Кузьмина золото и валюта. Это уже не мне решать: продавать все здесь в крайнем случае или переправить на нужды Белой армии, или — за границу в наши авуары.

— Главная наша с вами цель в Петрограде, как я понял-с, — это сыск банды Гаврилы, чтобы добраться до саркофага. Мои услуги вы собираетесь там использовать легально или конспиративно? — более определенно выразился Затескин, поворачивая разговор в нужное ему русло.

— Сделаю вам паспорт с вымышленной фамилией, как и я нынче в совдепии работаю.

— Отменно-cl Потому как я считаю необходимым войти в преступный питерский мир под видом «залетного» «ямника» из Москвы. В лицо-то меня в Питере никто не знает-с по полицейской части. Всю жизнь я отдавал Москве-матушке.

— Как вы это себе представляете поподробнее?

— Нуте-с, поселюсь я прежде всего на Лиговском проспекте. На всю Россию известно, что наиболее криминальные места ныне в Питере — Лиговка да Сенной рынок, так же как на Москве — Хитров-ка и Сухаревка. Огляжусь там осторожно, ну и начну вынюхивать этих самых гаврилок.

— Почему вы, Сила Поликарпович, решили скупщиком краденого стать, а не хотите выступить в другой уголовной роли?

— Самая подходящая в нашем с вами деле роль-с, Виктор Глебович! — воскликнул он, потом лицо его потухло.

Затескин уныло взглянул на мелькающий за окном пейзаж и словно от ужасающего этого однообразия прикрыл глаза, а когда открыл, продолжил с болью:

— Очень трудно-с сейчас настоящим сыщикам в России работать. Почти все кадры, специалисты разогнаны, в уголовном мире тоже произошли огромные перемены. Как следователь вы прекрасно знаете, что сыскной труд совершенно не похож на его изображение в сыщицких романах. Мы пользуемся в основном нашим знанием преступного мира и слежкой за ним — легавым вынюхиванием. Так раскрываются девяносто девять процентов профессиональных преступлений.

— Да-да, — усмехнулся Орловский, — но дилетанты во все времена плохо это понимали и понимают. Я в Москве Ахалыкину плел даже о дедукции и, представьте, он слушал с весьма серьезным видом.

— Нуте-с, — продолжил Затескин, — скупщики краденого всегда стоят одной ногой в преступном мире, а другой — в сыскном. Сыщики отчасти закрывают глаза на их деятельность, если «ямники» не наглеют. Скупщики — самая полезная публика для раскрытия преступлений. Из-за них нашему брату все время приходилось воевать с прокурорским надзором, ибо прокуроры призваны всячески препятствовать сыщицким связям со скупщиками.

— Неужели воры не более подходящи для агентских услуг?

— Нет-с, Виктор Глебович. Именно «ямники» — наилучшие осведомители, и фартовые отлично знают, что те их постоянно предают! А куда «деловым» без них деться? Схоронить концы при краже часто куда легче, чем при сбыте краденого, и на том попадается большинство уголовных. У скупщиков жизнь тяжела-с: ежели они чересчур на воров работают, сыскные чины их к ответу притягивают, если они сыщикам слишком помогают, их приканчивают уголовные… Так было и так должно быть, покуда этот мир под пятой дьявола лежит. Поэтому моя будущая роль на Лиговке проверенная и удобная, ежели кто из фартовых заподозрит, что я в Питере справляю не только интерес «ямника».

— Хорошо, — подытожил Орловский. — А я по своим связям пройдусь, с другого, так сказать, кон ца. На одного из моих агентов весьма небескорыстно трудится осведомительницей петроградская кокотка по кличке Брошка, эта она навела меня на поездку Куки с драгоценностями в Москву. Особа эта постоянно обретается в кругах с Лиговки и Сенного рынка. Правда, до сих пор ничего не было слышно об использовании Гаврилками в налетах женщин.

— Это неважно, Виктор Глебович. Громилы, фартовые предпочигают-с пьянствовать, резвиться в своей среде, где без шлюх не обойтись. Так или иначе, но проститутки близки с «марухами» — подружками воров и всегда очень полезны для сбора информации об уголовных. Однако кто же такой все-таки предводитель самой знаменитой питерской шайки, этот Гаврила, закусай его блохи с тараканами?

Орловский развел руками.

— Феноменальная у него конспирация! Сам он на дела, видимо, никогда не ходит, а лишь планирует операции, ну и наверняка «тырбанит слам», то есть распределяет добычу в своем воинстве. И сама кличка, и рисунок его поведения крайне подозрительны, наводят на определенные размышления.

— На какие? — оживился Затескин. — Не политика ли тут замешана-с? Может, что-то вроде истории с одесским громилой Котовским? После сплошной уголовщины этот «атаман Ада» сошелся с большевиками и в феврале, как я знаю из разведисточ-ников, конную сотню Котовского включили в Тираспольский отряд Особой советской армии.

— Недолго в этой роли Котовский пробыл, уже вышел из подчинения красным и самостоятельно грабит со своей бандой в районе Бендер… Я, Сила Поликарпович, поначалу тоже задумался: не чекисты ли стоят за гаврилками, чтобы списывать свои расправы с врагами власти и реквизиции на уголовную стихию? Ведь фантасмагорические нападения банды Гаврилы превосходно организованы, да и вообще она якобы неуловима. Еще больше укрепился я в этом мнении, когда узнал, сколь тщательно ЧеКа скрывала от московской милиций сам факт ограбления гаврилками эшелона петроградских ценностей.

— Полагаете, не просто так скрывали чекисты налет?

— Да. И все же теперь думаю, что, как всегда, ответ на вопрос о Гавриле где-то на царском пути, то есть посередине между двумя противоположными предположениями. Кажется мне, что инкогнито, скрывающийся под кличкой Гаврилы, не совсем уголовник, но и не ставленник чрезвычайки. Эго у него некая особая игра; может быть, вынужденная, но какая?

Они подъезжали к Петрограду. Затескин стал надевать пиджак поверх неизменной жилетки.

Орловский, собираясь на выход коснулся последнего, что следовало сейчас обсудить с сыщиком:

— Не возражаете, ежели я оформлю вам паспорт на Тесина, а кличка в преступных кругах у вас будет по приблизительному созвучию с настоящей вашей фамилией — Тесак?

Сила Поликарпович хохотнул с удовольствием. — В самую точку! У меня ведь кулак что тесак.

Господин Орловский, добравшийся с вокзала на извозчике до своей Сергиевской улицы, вышел на ее пересечении с Литейным проспектом. Ближе к набережной Фонтанки находилось Училище правоведения, в котором учился будущий композитор Петр Чайковский, живший на Сергиевской в доме № 41, а перед Орловским оказался Сергиевский всей гвардейской артиллерии собор, стоящий тут с конца XV века.

Бывший артиллерист Виктор Глебович, сняв фуражку с черным околышем, зашел под своды собора, как всегда при возможности, и отстоял до конца идущую вечерню. Орловский воздавал Богу благодарность за удачную поездку, за обретение императорских сокровищ.

Главное же, он благодарил Господа, что тот послал ему в помощники такого единомышленника, соратника, как Сила Поликарпович. Разведчик всегда одинок, и дорого ему, когда судьба сводит на каких-то своих поворотах с человеком, родным по вере, по душе, со схожим воззрением на жизнь.

Дома его встретила радостно зарумянившаяся Мари, только что пришедшая из Комиссариата юстиции, где она приступила к работе делопроизводительницей после отъезда Орловского в Москву.

Он часто думал о ней в столице и сейчас залюбовался, увидев ладную, полногрудую Мари в юбке-клеш, подчеркивающей рельеф бедер. Эту форму юбки много ниже колен, похожую на колокол, подчеркивала комбинация, отделанная белым рюшем, мелькавшая при ходьбе.

Следуя за Мари в комнаты, Орловский украдкой разглядывал ее и видел все милое, по чему он, оказывается, тосковал в Москве: каштановые кольца волос на высокой шее за изящным ухом, черепаховый гребень, поддерживающий локоны… Кружевные рюши, выглядывавшие из-под края юбки, заставляли ненароком опускать глаза, будили воображение столь долго не обнимавшего женщин Виктора Глебовича.

Сели ужинать, а Орловского все не отпускало острое влечение к этой женщине, вдруг вспыхнувшее, едва только он ее сегодня увидел. Орловский волновался и плыл словно в тумане, рассеянно слушая ее милую болтовню.

Не в силах больше сдерживаться, Виктор Глебович отбросил салфетку, встал из-за стола. Мари замолчала, приподнялась навстречу. Он шагнул к ней и прижался губами к открывшемуся влажному рту.

— Виктор, Виктор… — горячо зашептала она, когда он понес ее на руках в спальню.

Орловский судорожно срывал с нее комбинацию, подвязки, чулки… Все ближе его руки подступали к ее телу, все больше ее нагота открывалась ему. Сколь потрясающе шелковиста была кожа Мари, как манили ее бюст и клубящиеся завитки на выпуклости ниже пупка.

Они не спали всю ночь, то предаваясь ласкам, то болтая на разные темы. Мари сводила с ума Орловского некой экзотической прелестью новой русской женщины, рожденной в вихре нынешнего жестокого противостояния. Конечно, его привлекали свойства его невесты Лизы Тухановой, дочери фрейлины, благородной, аристократичной и по наружности, и по душевным качествам. «Гусарка» Мари Ли-сова. ненамного уступая породой невесте Орловского. закалила дух и тело в ратных испытаниях, ценой своей и чужой крови в боях и терроре приобрела необычные для женщин ее круга качества: твердость характера, самостоятельность а главное — чувство личной причастности, ответственности за судьбу России.

Госпоже Лисовой ни на йоту не грозило стать эскадронной шкурой или шлюхой, которые весело сопровождали средневековых ландскнехтов. Она поднялась вместе с честными офицерами против осквернителей православной империи и была этим благородным призванием защищена от нравственного падения. Уже вливались в Белое Движение другие отважные русские девушки, женщины, чтобы помочь мужчинам хотя бы в качестве сестер милосердия. Об их подвигах ходили легенды, они спасали раненых на поле брани, отважно бились с большевиками, а среди женщин-кавалеристок в рядах добровольцев особо прославилась наследница славной воинской фамилии баронесса де Боде.

Вот даже и зрелому Орловскому пришлось забыть аристократку-невесту ради воительницы, прекрасной Мари Лисовой, сражавшейся наравне с мужчинами за великую святорусскую троицу — Веру, Царя, Отечество…

— Как товарищ Крестинский отнесся к Марусе Лысцовой, полюбившей Ленина сильнее постаревшего кумира Маркса? — шутливо поинтересовался Орловский, упоминая имя-фамилию Мари, под которыми она работала в комиссариате.

— Я не удостоена политбесед на таком уровне, зато эта рыжая скотина Турков постоянно лезет в твой кабинет, который я обжила.

— Он, на мой взгляд, самый опасный для нас с тобой человек в комиссариате. Уязвлен, что я занимаюсь делом по взяточничеству, в котором он замешан, а также историей с екатерининскими серьгами. После того как эта драгоценность завтра появится на моем служебном столе, Мирон Прохорович с новой силой начнет против меня интриговать и всячески провоцировать.

— Завтра, Виктор, господин Захарин с группой офицеров по нашим документам будет пытаться пересечь советско-финскую границу.

Орловский озабоченно приподнялся на локте.

— Насколько надежными показались тебе эти бумаги? — спросил он, потому что Мари во время его отъезда выдавала фальшивые документы офицерам группы, в которой старшим был полковник Захарин.

— Витя, прости, но ведь я только осваиваю работу делопроизводителя. Мне гораздо проще было бы завтра пробиваться вместе с этими господами с оружием, нежели заметить в паспортах неточность той или другой закорючки.

— Обними меня с такой же простотой! — весело прорычал он, жадно приникая губами к мраморно белеющему в полумраке плечу Мари.

С утра на пограничной станции, последнем клочке советской земли, в зале перед таможенными постами, досматривающими багаж убывающих в Финляндию, галдела толпа народа. Другая часть публики, убегающей из совдепии, разместилась в соседнем помещении, это было нечто вроде зала ожидания. Здесь неприметно по скамейкам меж отъезжающих и багажей расположились трое офицеров из группы полковника Владимира Петровича Захарина, поджидая последнего из попутчиков в их пятерке.

Владимир Петрович в поношенном рединготе и шляпе, чтобы не бросаться в глаза и так вызывающей офицерской статью, стоял невдалеке от входа. Наконец ожидаемый гусарский поручик Бельмасов. тоже в пальто, вошел в зал с объемистым чемоданом. Он поймал недовольный взгляд Захарина, ответил извиняющейся улыбкой, и прошагал к стене как незнакомый ни с кем человек. Полковник по очереди оглядел подчиненных и тронул правой рукой мочку уха — условленный знак, чтобы выходили за ним в таможенный зал.

Офицеры, все как один в гражданском, но с заряженными револьверами за пазухой, поднялись с мест. Захарин сделал шаг к двери, а она распахнулась, и в зал. словно горох из лопнувшей торбы, хлынули вооруженные люди. Они были в кожаных куртках и картузах с красными звездочками, с перекрещенными на груди пулеметными лентами, в руках — наганы.

— Именем революционной власти обыск всех присутствующих! — закричал, видимо, главный из них.

Публика всколыхнулась, люди повскакивали, раздались возмущенные возгласы:

— Почему? Какой беспорядок! Советчики проклятые…

Один из «кожаных», невысокий человек в пенсне, громко призвал:

— Успокойтесь, граждане! Обычная проверка, нам так приказано.

Он протянул руку к недалеко стоящему от него Захарину, и тот предъявил ему свой выездной паспорт.

Человечек взял документ, едва взглянул в него и указал на баул полковника:

— Что там?

Владимир Петрович собрался продемонстрировать его нутро с безобидными носильными вещами, но в этот момент разыгралась сцена между поручиком Бельмасовым и остановившимся против него «кожаным». Несмотря на строгое указание полковника не брать с собой ничего из офицерских вещей, гусар затолкал на самый низ своего чемодана парадный мундир. Вдруг не будут рыться в багаже? Как оставить алый ментик, расшитый витым шнуром, опушенный белой овчиной, и узорчато выделанные красные штаны в обтяжку — чакчиры!

Мрачный тип документов у Белъмасова не спросил, а требовательно ударил сапогом по его туго набитому чемодану.

— Нельзя-я ли поосторожнее? — презрительно протянул Бельмасов.

— Открывай! — рявкнул детина, поднимая наган к груди поручика.

Такой прыткий неминуемо должен был обнаружить в чемодане мундир и угадать в Бельмасове офицера, хотя по паспорту он значился мещанином Кор-жиковым. В то же время в боковом кармане пальто поручика лежал браунинг, и гусар не опустил руку, чтобы открыть чемодан, а вскинул ее к борту пальто за оружием.

Захарин, поняв, что Бельмасов сейчас выстрелит, глянул в окно на случай отхода. Там он вдруг увидел, что один из «кожаных» на улице, так же как его сотоварищи тут, выхватил наган — ио при виде приближавшегося к нему пограничника!

Полковник, привыкший мгновенно соображать и не в таких переделках, закричал:

— Господа, это бандиты!

Он ударил очкарика в пенсне, разбивая его в стеклянное крошево, отчего тот завопил и схватился за залитые кровью глаза. В это же мгновение Бельма-сов влепил пулю в лоб «кожаному», а другие офицеры принялись стрелять в налетчиков.

Публика истошно взвыла, бросаясь к углам и к двери. Бандиты, тут полковник не ошибся, переодетые в чекистов, стали бить из наганов в открывших по ним огонь офицеров.

— Вздохов, окно! СЬходим! — перекрывая грохот пальбы, приказал полковник.

Рослый штабс-капитан Вздохов, уложив выстрелом очередного «чекиста», преграждавшего ему путь к окну, пронесся туда. Он вскочил на подоконник и спиной высадил стекло. Люди, смяв тех и других стрелков, выскакивали через открывшийся проем и двери наружу.

Бельмасов, сразу убитый после своего единственного выстрела, лежал на полу, а неподалеку — еще один офицер из пятерки. Захарин показал оставшемуся в зале молоденькому прапорщику на дверь, а сам кинулся к выбитому окну. Когда полковник вскочил на подоконник, с улицы по нему ударили из нескольких наганов! Одна из пуль попала ему в левую ногу выше колена, и Захарин вывалился на улицу.

Рядом с командиром мгновенно очутился Вздохов, а прапорщик, прорвавшийся через дверь, уже бежал к ним.

— Прикрывай! — крикнул ему штабс-капитан и сунул прапорщику свой второй, запасной смит-вессон с полным барабаном.

Вздохов помог встать Захарину, подставил ему плечо и в обнимку с хромающим полковником бросился к ближнему лесу, уходившему на финскую» сторону. Они влетели за густой кустарник на опуш-кв, пробежали еще немного, и полковник со стоном опустился на землю.

— Одну минуту, ваше высокоблагородие! — сказал Вздохов и вернулся назад, к кустам, чтобы оглядеться.

Никто не собирался их преследовать. На станции бандиты теперь вели жаркий бой с пограничниками. Рассредоточившись вокруг зала ожидания, «кожаные» слаженно били по настоящим чекистам, попавшим между двух огней: сзади была граница с белофиннами, впереди — упорно наседающая банда.

Вскоре к месту боя один из бандитов подогнал грузовик. Несколько налетчиков стали затаскивать в него своих раненых и убитых. Тем временем другие вздернули за ноги на столбе у дверей труп прикрывавшего отход захаринцев прапорщика. Так же вниз головами повесили трупы поручика Бельмасо-ва и третьего погибшего в перестрелке захаринско-го офицера.

Когда Вздохов вернулся к полковнику и, играя желваками на скулах, начал его перевязывать, тот спросил:

— Где остальные?

— Остальные, Владимир Петрович, пали смертью храбрых и за ноги повешены перед станцией этой сволочью в кожанках.

Полковник перекрестился.

— Значит, это банда Гаврилы, — совершенно точно определил он противников по их манере издевательски вешать трупы своих врагов.

Пробиваться в Финляндию раненому Захарину и его товарищу было нельзя, так как все приграничье кишело поднятыми по тревоге красноармейцами. Вздохов срезал полковнику палку для опоры, и они двинулись через лес в сторону Петрограда. К обеду кое-как добрались до ближайшего городка, откуда на попутках вернулись к вечеру в Питер.

Захарин решил просить убежища у Орловского, потому что его адрес на крайний случай указала полковнику Мари, отдавая ему документы на всю офицерскую группу. Да и не было у Захарина в городе иного надежного укрытия. Перед попыткой ухода за границу он жил в случайных местах, часто ночевал на вокзалах, почему и попался однажды с оружием патрулю.

Когда Орловский на стук Вздохова открыл дверь, тот доложил:

— Господин полковник приказал обеспокоить вас, — и помог командиру войти в дверь.

Орловский подхватил раненого с другой стороны, они прошли в гостиную. и резидент крикнул Мари:

— Господин Захарин ранен!

Она выглянула из кухни и распорядилась:

— Давайте же его на диван!

Устроившись полусидя на диване, Владимир Петрович обратился к ним:

— Господа, ежели можно остаться у вас до утра, буду весьма признателен.

Мари подошла. склонилась над ним, рассматривая рану. и деловито указала:

— До утра? По вашему ранению, кирасир, здесь придется лазарет открывать по меньшей мере на неделю.

— Простите великодушно, спаси, Господи, — поблагодарил Захарин.

Штабс-капитан попытался откланяться:

— Весьма признателен! Рад оставить господина полковника в столь милых и совершенно надежных ручках!

— Это ка-ак понимать? — нарочито грозно воскликнула Мари. — Вы с чего это собрались лезть под пули патрульных? Как вас величать?

Вздохов представился.

— А я — Мари, это — Виктор Глебович, — показала она на Орловского, ловко освобождая раненого от одежды. — Сейчас справимся с Владимиром Петровичем и сядем ужинать.

Орловский спросил Вздохова:

— Что на границе случилось?

— Судя по всему, на зал ожидания налетела банда Гаврилы. В перестрелке с ней мы потеряли троих.

— Помогайте, господа, — позвала Мари.

Они стали стелить Захарину на диване в гостиной постель, потом — носить воду, чтобы помыть полковника, переодеть в чистое исподнее и перевязать сквозную рану.

Когда даже расчесанный на пробор Захарин оказался в свежей постели, он оперся спиной о взбитые подушки и напомнил Вздохову, у которого они вчера собирались дома:

— А как славно мы с господами офицерами после раздачи документов попили вина и спели.

Сидевший у дивана штабс-капитан сгорбил широкие плечи.

— Я более всех о Мише-прапорщике печалюсь: мальчишка еще, мы с ним из одной бригады.

— Что же вы вчера пели? — спросил Орловский, сидевший за столом, пока Мари носила из столовой приборы.

Полковник прикрыл глаза и тихо вывел:

А завтра, может, в эту пору Нас на пиках понесут И корнетскую рубашку Кровью алою зальют…

— Это чудесные стихи гвардейцев-кавалеристов, — задумчиво проговорил Орловский и обратился к Вздохову: — Вы какому роду оружия изволили служить?

— Полевая артиллерия.

— А я крепостной артиллерист! — Виктор Глебович весело глянул на Захарина. — Ну-с, полковник, в этом доме двое пушкарей никак не уступят вам с Мари!

— При чем здесь дама? — удивился кирасир.

— Госпожа Мари Лисова всю войну прошла…

— Вот как! — в один голос воскликнули Вздохов и Захарин, который добавил — Так Мари — это сама Мария Викентьевна Лисова, о гусарской удали которой легенды ходят?

В комнату со стопкой тарелок вошла Мари, успевшая услышать последние захаринские речи, и мужчины неловко замолчали.

— Осторожнее, господа! — шутливо воскликнула она, расставляя посуду на столе. — За любое оскорбительное для меня слово тут же могу п^эоткнуть дуэльной шпагой.

Они ужинали при свечах, подавая полковнику в постель; выпили за упокой души погибших сегодня офицеров.

Ночной город грозил красногвардейскими патрулями; на Гороховой в чекистском подвале вели к расстрельным стенкам соратников господ Орловского, Вздохова Захарина, госпожи Лисовой…

Двое артиллеристов и «гусарка», думая о своих однополчанах, не изменивших золотым погонам. будто на офицерской пирушке в стародавние времена. слушали оживившегося после вина гатчинского лейб-кирасира:

— Каким праздником для нас был каждый приезд нашего шефа полка. вдовствующей императрицы Марии Федоровны! А в день смотров на военном поле для нее устанавливался белый полотняный шатер, устланный коврами. В нем ставились мягкие кресла. Царица в коляске выезжала к полку в сопровождении придворной дамы. Наш командир встречал ее рапортом, и вороные дивной красоты тихой рысью везли экипаж вдоль полкового фронта…

Мари, сняв нагар со свечки, отчего та ярко вспыхнула, прервала:

— Я Марию Федоровну отлично помню на торжественных выездах: маленькая, худенькая, с перетянутой поясом талией, вся в темном и в старомодной черной шляпке, она сидела в коляске прямо, как девушка.

— Да-да — подтвердил Владимир Петрович, — а еще Мария Федоровна умела взглянуть на тебя с особой приветливостью, и каждому командиру эскадрона кивала неподражаемым движением.

Снова не утерпела Мари:

— Лучшая актриса, и та не сумела бы придать этому легкому жесту столько величественной фации.

Полковник продолжил:

— По этому кивку по эскадрону проносилось: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» Объехав фронт, царица возвращалась к своему шатру, где гайдуки помогали ей выйти из коляски. Туда карьером выдвигались от полка офицер-ординарец и штаб-трубач и начинался смотр. Все мы очень волновались и лезли из кожи вон, чтобы не ударите лицом в грязь. Каждый взводный офицер, да и простой солдат чувствовал, что если подкачает, то осрамит всех и навлечет на себя бурю негодования однополчан. Апофеозом же смотра была бешеная атака в сомкнутом строю прямо на шатер императрицы под громовое «ура» — захватывающее зрелище! В десяти шагах от шатра центр атакующей линии на полном ходу круто останавливался! Это вызывало самые восторженные похвалы Марии Федоровны, которая, еще раз всех поблагодарив, отпускала полк… У переезда, на границе поля, нас нагонял сияющий командир, кричавший своим кирасирам: «Спасибо, молодцы, за отличный смотр! Всем по бутылке пива от меня!» Богатый человек был командир!

…Горели свечи в старинной гостиной на когда-то аристократической Сергиевской улице. И только луна, выглядывающая из-за мглистых туч в эту еще одну проклятую петроградскую весну, оставалась неизменной.

На следующее утро в кабинет Орловского, с вызовом озираясь по сторонам, вошел Мирон Прохорович Турков с вопросом вместо приветствия:

— А чего это Марусечки вашей нынче здесь не наблюдается?

— Товарищ Лысцова занимала мой кабинет на время моей поездки в Москву. Теперь она будет размещаться вместе с другими делопроизводителями Почему это вас заботит и отчего Маруся «моя»? Чем вы недовольны? — с ответным напором проговорил Орловский, спиной опершийся на православную звезду на спинке кресла, чувствуя, что не зря спозаранку Турков закрутился, словно бес перед заутреней.

— Да так, — присев на стул перед столом, ответил Мирон Прохорович, щуря зоркие глаза под кустами бровей. — Может быть, оттого, что вспомнил наш последний разговор и то, как плохо вы отнеслись к моим замечаниям.

— К каким именно? Не припоминаю.

— Как же-с? Я тогда сказал, что сослуживцы о вас говорят: «Больно он высоко крылья стал забирать, зашибает воздуха-то много!»

Орловский мрачно уставился на него.

— И что же? Давайте понятнее и быстрее, товарищ Турков! Мы на ответственной службе.

— Именно-с, а теперь я и другое вам из народной мудрости скажу: своего не разбрасывай и чужого не захватывай!

— Это вы о екатерининских серьгах, которые я в Москве изъял у гаврилки Куки?

Турков нагло ему подмигнул.

— Так уж у самого Куки и забрали?

Орловский с интересом поглядел на него.

— А у вас об этом имеются более точные сведения?

— Слухом земля полнится, — с прежним нахальством сказал Турков. — О московских ваших делах не будем-с, упивайтесь ими на здоровье. А вот какой вопросик: у вас, кажись, проходил задержанный с оружием Захаров?

Вчера кирасирский полковник рассказал Орловскому, что налетчик в пенсне забрал у него фальшивый паспорт на фамилию Захарова, но не успел вернуть, так как затем началась схватка в зале ожидания, Вряд ли вопрос Туркова мог иметь отношение к тем событиям, но раз так легли карты, значит, от вчерашней пограничной истории и вообще от всего, связанного с фамилией Захарова, стоило открещиваться или хотя бы запутать разговор на эту тему.

— Сразу не могу сказать, — ответил Орловский.

— То мои замечания не припоминаете, то сразу не можете отвечать… Перетрудились на Москве?

Орловский остро взглянул на него и резко произнес:

— Турков, хватит ваньку валять! О Москве или о Питере будем говорить? Ты что, допрос мне устраиваешь?

— Ага-а, — протянул Турков, не собираясь в таком тоне дальше разговаривать, но и не думая уходить; потом решительно закинул ногу на ногу. — Норов-то скрыть не удается! Вот и Марусечка ваша с такой же амбицией. Я ее потому вашей и называю-с, что порода у вас одинаковая, не рабоче-крестьянская.

— Уже говорил вам, что я из разночинцев, и Маруся такого же происхождения. У нас в Совнаркоме, к вашему сведению, почти все такие, а товарищ Ленин даже из дворян.

— Ага, — нарочито с простецкой интонацией повторил рыжий, — это вы, Бронислав Иваныч, хорошо запомнили. Однако по некоторым вещам в памяти провалы наблюдаются. Так что подумайте-с все же как следует над поговоркой, что я сегодня привел. Народ не станет зря говорить.

— Непременно постараюсь усвоить народный опыт, Мирон Прохорович.

— Превосходно-с! Ежели действительно крепко примете это к сведению, мы с вами ой как дружно сможем вместе работать, действительно по-товарищески!

Взяточник, проходимец, демагог Турков явно намекал на возможность каких-то их выходящих за рамки службы отношений.

«Почему он на это отважился со мной, пользующимся известностью неподкупного комиссара? — подумал Орловский. — Что-то вынюхал, очевидно, случайно: или через своих знакомых в Москве, или от людей на советско-финской границе. Худшее, ежели заподозрил меня по вчерашнему инциденту! Паспорт Захарова могли в зале подобрать пограничники-чекисты и после опроса свидетелей установить, что именно этот Захаров и вел бой с бандитами, при этом командовал явно офицерами. Проверка же официального пути выдачи выездного паспорта Захарову обнаружила бы, что советские органы такового не выписывали. А после уточнения номеров паспортных бланков выяснилось бы, что бланк паспорта Захарова числился именно за комиссаром Орлинским. Руководивший же схваткой с налетчиками на границе Захаров совсем недавно был задержан патрулем с оружием и подлежал тюремному заключению, но был освобожден как психически больной человек при помощи того же Орлинского. Выходит, что комиссар Орлинский клепает фальшивые паспорта!»

Орловскому было опасно продолжать игру с Турковым, ибо невероятная ставка в этой рулетке могла стоить головы десяткам сподвижников резидента Орги.

Поэтому Орловский решил сменить тон, улыбнулся как можно дружелюбнее и проговорил:

— Какие мы с вами колючие, Мирон Прохорович! Вот и в прошлый раз начали спорить, а расстались все-таки на вполне дружеской ноте. Вижу, что и сегодня к этому идет. Действительно, чего нам делить?

Тот одобрительно усмехнулся и впервые за время их взаимоотношений перешел на «ты»:

— Фартовые намеки, значит, ты понял? Смекаешь, как наши подследственные выражаются?

— Даже больше, чем ты думаешь, — ответил Орловский и постарался в турковской манере подмигнуть ему.

— Полагаю, в ближайшее время можно не опасаться, что ты будешь из пыли вытаскивать это старье, давным-давно отработанные дела по сережкам и по следователям-взяточникам Кухаркину, Полте-ву, Прямокобыльскому?

— А мне, Мирон Прохорович, так и так по крайней занятости не до этого, честное партийное слово! Живи спокойно. — Орловский, стараясь завершить разговор на скользкую тему, начал перебирать бумаги на столе…

Поздним вечером этого дня постояльцы квартиры Орловского, помолившись, укладывались спать, когда во входную дверь черного хода постучали. Стук был осторожный, но не условный, как давали о себе знать являвшиеся к резиденту в крайних случаях агенты Орги. Однако вряд ли это были и представители власти, обыкновенно барабанившие хамским образом. Кого же принесло на ночь глядя, когда на улице небезопасно от бандитов и патрулей, придирчиво проверяющих документы?

Никто из посторонних не знал и не должен был знать, что у Орловского живет Мари Лисова и отлеживается раненый полковник. На случай неожиданного вторжения чекистов Орловский приготовился и сейчас дал команду. Они с Мари подхватили Захарина под руки и помогли ему дохромать к шкафу с львиными головками в дальней комнате. Отодвинули в нем заднюю стенку, сначала устроили полковника в потайной чулан, там же спряталась Мари.

Орловский наскоро собрал одежду гостей, бросил ее на свою постель, прикрыл накидкой. Погасив везде свет, вернулся в прихожую и прислушался к тому, что происходит на лестнице. Там было тихо, но вот настойчивый стук повторился. Если бы в квартире раньше не горел огонь, видный через окна на улице, можно было попросту не открывать: комиссар уголовной службы часто по работе не ночует дома. Склонялся к этому резидент и сейчас, думая, что посетитель за дверью вряд ли знает, где окна его квартиры, а если и заметил свет, можно в крайнем случае ему объяснить — мол, был с дамой и не мог ее компрометировать.

Однако человек на лестнице словно видел через дверь и читал его мысли, он еще раз постучал, потом глухо представился:

— Бронислав Иваныч, это я — Колотиков Иван Мокеич!

Узнав голос бывшего привратника комиссариата, Орловский зажег в прихожей свет и открыл дверь, приглашая того зайти.

Колотиков вошел в прихожую, сдернул картуз с седой головы, в большом смущении прижал его к груди под бородищу и залепетал:

— Бронислав Иваныч, простите Христа ради! Не обессудьте, что в столь неурочный час! А как мне иначе, я от Туркова, вы ж подсказали, скрываюсь. Днем боюсь по городу ходить — знакомые опознают, в темнотище сподручнее. Беда у меня! Как уходил со своей квартиры, забрал все деньги, ценности и обретался в подвале у знакомого дворника, человека церковного. А поди ж ты, вчера ночью он меня обокрал и ноги унес. Остался я гол, помогите чем можете! Мне обратиться больше не к кому!

— Откуда ты знаешь мой адрес? — первым делом уточнил разведчик, снова закрывая дверь на все запоры.

— А курьера-то, помните, я отправлял сюда однажды в воскресенье со срочным пакетом из Совнаркома на ваше имя? Потому как был в тот выходной день я один в комиссариате и пришлось ваш адресок в списке начальства разыскать и тому скороходу вручить, — обстоятельнейше объяснился Иван Мокеевич.

Этот подробный пересказ истории, которую и так нетрудно вспомнить, не понравился Виктору Глебовичу. Подозрительным было и то, что лакейски услужливый Колотиков теперь, заявившись в ночь, будто его близкий знакомый, быстро успокоился и зорко осматривался вокруг. Орловский перехватил его взгляд на стоявшие под вешалкой сапожки Мари, которые сам не заметил…

Пришлось Орловскому небрежно проговорить:

— Никак не соберусь очистить квартиру от рухляди прежних владельцев… Остался без средств, говоришь? А сын-то не помог?

Привратник вытянулся перед ним, словно перед министром в старые времена, и доложил:

— Андрей мой отбыл на Дон к их превосходительствам генералам Алексееву и Корнилову Россию освобождать от красной нечисти.

— Вот как? Проходи, — указал ему в сторону кухни Орловский и пошел туда, зажег свет.

На кухне Колотиков с торжественным выражением налице уселся рядом со столом для прислуги на табуретку. Орловский, опустившись на стул у буфета, внимательно посматривал на странно ведущего себя и сделавшего только что смертельно опасное для себя заявление Ивана Мокеевича.

Тот, огладив усищи и бороду, вдохновенно продолжил:

— Скажу как на духу. Много по роду службы своей повидал я разных людей в министерстве при государе. У меня привратницкий глаз что алмаз. И давно почуял, что вы, Бронислав Иваныч, не совсем тот, за кого себя выдаете! Вот как хотите: Мирошка Турков никогда рабочим не был и вы никаким революционером не состояли.

— А кем же я был? — с деланной веселостью осведомился Орловский.

— Думаю так, что вы из тех господ, какие в министерство мимо меня хаживали через парадный подъеззд Уж больно вы холены и отменно знаете следовательское, судейское дело. Потому вам напрямки сейчас и обсказал о своем Андрейке.

Орловский, развалясь на стуле, иронически поглядывал на привратника, думая, что нельзя ему верить. Человек, скрывший свой допрос Целлером, давший чекистам какую-то подписку, никоим образом не мог быть подпущен к разговорам на такие темы не то что с резидентом, а и с любым членом его Орги.

— Я рад Иван Мокеевич, что произвожу такое впечатление. А то нашу большевистскую партию генералы, к которым твой сын неосмотрительно направился, называют сбродом, сворой хамья. Лоск же и знания мои оттого, что я по отцу поляк, родом из Варшавы, там же в университете неполный курс закончил и долго работал у мирового судьи. Кроме того, немало жил за границей. — Он мрачно взглянул на Колотикова. — Липшее мне ты сказал про сына-ком-тру. А помочь я тебе могу лишь снова попасть на Гороховую, откуда по доброте своей вызволил. Убирайся подобру-поздорову! Прощаю тебя с условием, чтобы ты мне на глаза не попадался больше никогда.

Иван Мокеевич не растерялся, не запаниковал, а только глаза его на мгновение сверкнули ненавистью. И все же он нашел силы сохранить на лице некое смирение, поклонился и молча засеменил в прихожую, надевая на ходу шапку.

Орловский уже почти не сомневался, что старика подослали провокатором.

«Кто? — быстро соображал он, идя за Колотико-вым и сторожа каждое его движение. — Скорее всего, Целлер, который, очевидно, сумел найти с ним общий язык на допросе. А ежели Колотиков чекистский прихвостень, что он мог успеть здесь заметить? Сапожки Мари? Однако можно поверить и в то, что они остались от бывшей хозяйки. А может быть, уловил запах лекарств, перевязочных средств Захарина, который, возможно, еще витает в воздухе? И посуды на кухне многовато для одного человека… Теперь моя очередь проверять тебя, Иван Мокеевич».

Резидент распахнул перед Колотиковым дверь и нарочито возмущено с грохотом захлопнул ее за ним вслед. Потом стремглав пронесся к шкафу перед чуланом, скомандовал отбой тревоги. Надевая шинель, засовывая в ее карман кольт, он коротко объяснил Мари положение и необходимость сейчас же проследить за привратником.

Затем Орловский осторожно отворил входную дверь, скользнул на ни разу не мытую после исчезновения господ лестницу и, прислушиваясь, спустился вниз. Через запыленное оконце он увидел, что Колотиков, сгорбившись и сунув руки в карманы поддевки, быстро уже выходит из двора на улицу. Орловский ускорил шаг и вскоре в потемках Сергиевской пристроился в «хвост» Мокеевичу.

Нисколько не похожий на скрывающегося от кого-то, Колотиков вышел на Литейный проспект и размашисто зашагал к Невскому. Вскоре он свернул на него и взял курс на Адмиралтейство.

Едва поспевающий за ним Орловский подивился прыткости старика и своему везению:

«Неужели на Гороховую идет, сразу доложить в ЧеКа о результатах своей провокации?»

Когда привратник, пару раз оглянувшись, направился к Гороховой, сомнений не осталось. Колоти-ков скрылся за дверями ведомства Урицкого, а Орловский в подъезде дома напротив, подняв воротник шинели, приготовился ждать сколько нужно, чтобы довести свою проверку до конца.

Колотиков снова вынырнул на Гороховую уже за полночь. Поеживаясь от прохлады, он надвинул картуз поглубже и двинулся куда-то уже глухими улочками.

Резидент нагнал его около арки, ведущей во двор двухэтажного особняка, и, уперев ствол револьвера в спину провокатора, приказал:

— Поворачивай в подворотню, шваль, сейчас побеседуем начистоту.

Привратник вздрогнул, обернулся и, узнав Орловского, обреченно произнес, переходя на «ты»:

— Ей-Богу, всеми печенками чуял я, Бронислав Иваныч, что не обхитрит тебя Целлер.

Орловский подтолкнул стволом между лопаток теперь еле плетущегося Колотикова.

— То ты, каналья, во мне контру учуял, то мудреца несусветного. Хватит молоть! Рассказывай все как есть, иначе останешься здесь навсегда.

Привратник остановился и обернулся, привалившись спиной к кирпичной стенке, выщербленной, словно около нее уже кого-то расстреливали. Взглянул в глаза Орловского и устало сказал:

— Мне теперь куда ни кинь, всюду клин. Расскажу правду — Целлер убьет, совру — ты прикончишь. А главное, Андрейке я уж никак не помогу.

— Где он все-таки?

Иван Мокеевич тряхнул головой, стянул картуз и вытер им вспотевшее лицо.

— Да вроде как в заложниках у Целлера. Тем, что сына ему отдал, я окончательно и продал душу свою чекистскому дьяволу. Оно как получилось? Стал Целлер меня тогда допрашивать, я про портсигар-то ему все и выложил. А они (Густавсон там тоже был — такой маленький) принялись меня все равно по спине — бить, почки отбивать. Я ими и так маюсь, смерть моя подошла. «Чего еще надобно? — спрашиваю. — Все исполню». Целлер и начал меня сговаривать против тебя на дело.

— Именно против меня? — спросил Орловский, видя, что, оказывается, его персоной, даже не появись он на Гороховой, и так бы чекисты занялись.

— Ага, Бронислав Иваныч. Ты ему, видать, был с самого начала нужен. Мы кумекали, как мне за тебя в комиссариате взяться, когда я из ЧеКа выйду. А тут ты сам выручать меня, мерзавца, пожаловал. Лишь ты на проходной появился, Густавсон ко мне в камеру забежал и приказал действовать по обстановке. Ну, а потом Целлер продолжил наш театр. Сына же моего, беспутного пьяницу, они позвали служить в свою отдельную роту ЧеКа. Андрейка согласился, ему, дураку, и на такое пойти, что штоф вина выпить…

Слезы текли по лицу старика, они тонули в его усах, бороде. На губах Колотиков их слизывал почти беззубым ртом, продолжая — мямлить:

— Я Целлера да Густавсона просил, чтобы не отнимали сынка-то единственного у меня, супруга моя от тифа зимой померла. Мало им, что ли, из меня, православного, Божью душу вынуть? А они: «Разве мы отнимаем сына? Он человеком при нас будет». Не знаю, чем Андрейка у них занимается. Я тогда после ЧеКа, как ты велел, с нашей старой квартиры съехал, и он у них в казарме где-то за городом живет. Чего там делают? Может, людей расстреливают… Тем убивцам перед казнью по бутылке спирта дают, я на Гороховой слыхал, Господи.

Переживания чекистского агента, определившего сынка в расстрельную команду, Орловского не занимали, и он вернул разговор в нужное русло:

— В чем же должна состоять твоя работа со мной?

— А вот сегодня послали тебя попытать про происхождение. Тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ну и как сейчас оценили на Гороховой твой отчет? Кому ты рапортовал?

— Сам Целлер выслушивал, — вздохнул и вытер картузом мокрые глаза Колотиков. — Какое у него впечатление, не могу знать. Он свои мнения и мыслишки прячет наглухо. Я подробно доложил наш разговор и твои ответы, возмущения. Он приказал за новым заданием явиться через три дня.

Орловский спрятал кольт в карман шинели, проговорил мягче:

— Вроде не врешь ты мне. Теперь вот что скажи. А почему ЧеКа решила мной заняться, как думаешь?

Старый привратник взглянул на него как многоопытный человек.

— Об этом мне не докладывали. Но думаю, что не поверили на Гороховой в ограбление твоего кабинета. Ты в ограблении у Туркова сомневался, а чекисты — у тебя.

— Выходит, что один Турков глупый, — усмехнулся резидент, — заподозрил лишь твою особу.

— Нет, — покачал головой Колотиков, — умен и Мирошка. Я так подумываю, а не сдал ли он меня дружку своему Целлеру для того, чтобы против тебя чего вынюхать?

— Вон даже как? И ты не прост, Иван Мокеевич. Хитроумие сразу различаешь.

— Эх, Бронислав Иваныч, будь я вам всем под стать, разве ж мне почки на Гороховой стали отбивать да пьяного сына душегубом делать? Однако насколько моей смекалки хватает, тебе подскажу, что в последние дни прямо ополчился против тебя Целлер. Затягивали-то они меня с Густавсоном в это дело больше, думаю, на всякий случаи. А вот задание к тебе домой идти давали вчера уже специально, словно после той кражи еще разведали про тебя что-то подозрительное.

Орловский понял, что это «что-то» наверняка паспорт Захарова-Захарина. Значит, нашли его чекисты после перестрелки офицеров с гаврилками в зале ожидания таможни и заинтересовались происхождением документа. То есть произошло так, как он себе представлял, с самыми худшими для себя последствиями.

Резидент поглядел на Ивана Мокеевича, обреченно стоящего у стенки, и заметил:

— Ты, я вижу, все-таки относишься ко мне неплохо.

— А как я могу иначе, Господи! Вы мне и про портсигар тогда поверили, — снова уважительно перешел на «вы» привратник. — И вообще, не их вы гнилого роду-племени, это я вам сегодня от всего сер>дца сказал. Привратника да швейцара, официанта тут не проведешь. Что я, барина не почую? От ваших разговоров, батистовых подворотничков на гимнастерке, походки и другого прочего породой столбовой несет, — бормотал Колотиков, жалко всхлипывая.

— Неужели? Ты так и сказал Целлеру?

— Ничего такого я ему не говорил, — отозвался Мокеевич. — Чтобы целым остаться, мне достаточно приказания Целлера формально исполнять. Много чести будет, чтобы такой гниде я нутро свое выкладывал… Эх, как Андрейка к ним свернулся, жизнь мне уж не больно мила.

— Ежели ты находишь нужным чекистам кое-что не договаривать, не поделишься ли этим со мной; например, твоими впечатлениями от посещения моей квартиры? — попросил Орловский.

— Извольте, Бронислав Иванович. Не поверил я, что дамская обувка у вас в прихожей от старых хозяев. А на кухне — фартучек, каким женщина только сегодня пользовалась, с пятнами от воды. Вы такого фартука не наденете на себя. Ясно, что не один живете, но зачем-то скрываете этот факт. И еще подозрительно, что пахнет у вас даже в прихожей будто в лазарете. Этот запах нынче любой петроградец за версту различит. Болезнь да смерть как косой косят… И в комнаты почему-то не захотели вы меня пустить. Как барин вы вели себя правильно, но комиссар простого человека никогда на кухне принимать не станет. Это все тоже не докладывал я Целлеру.

— Спаси тебя Христос, Иван Мокеевич, ежели правду говоришь, — вырвалось у Орловского. — А убивать я тебя так и так не стал бы. Тебе, это ты верно сразу отметил, у чекистов теперь клин. Я ведь могу сейчас же, лишь тебя отпустив, к Целлеру пойти и наш разговор пересказать. И он поверит, потому что про службу у них твоего сына я не мог узнать ни от кого, кроме тебя. Провалившийся агент у чекистов заслуживает лишь пули. Поэтому снова отпускаю тебя на все четыре стороны.

Иван Мокеевич упал перед ним на колени, согнулся в земном поклоне и запричитал, словно евангельский мытарь:

— Прости меня, грешного!

Выйдя на Исаакиевскую площадь, Орловский поглядел на возведенную в начале этого века гостиницу «Астория», где проживал популярный петроградский журналист Ревский, его агент.

В роскошном фойе «Астории», захваченной в первые дни февральской революции отрядами рабочих и солдат, теперь было спокойно, как встарь. Орловский, предъявив дежурному комиссарское удостоверение, стал подниматься наверх.

Ревский, слава Богу, ночевал сегодня без очередной дамы. На стук Орловского он открыл дверь своего номера и, увидев гостя, любезно кивнул. Потом с извиняющимся видом переложил приготовленный на всякий случаи револьвер из кармана стеганого, отороченного золотистой каймой атласного халата снова под подушку огромной кровати с расшитым райскими птицами одеялом. Как человек, готовый и привыкший к любым неожиданностям, если и среди ночи поднимут, он молча сел на диван и закурил папиросу, внимательно глядя на резидента непроницаемыми глазами.

Опустившийся в кресло напротив него Орловский без обиняков изложил историю с провокатором Мокеевичем.

— Довольно ловко за вас товарищ Целлер взялся, — усмехнулся Борис. — Прикажете мне провести ответную акцию?

— Вы правы, действовать придется вам, — одобрил его готовность резидент. — В Орге нет человека, более приближенного к Целлеру, чем вы.

— Нетрудно об этом догадаться, Бронислав Иванович. Я же за всеми подручными и приятелями Якова Леонидовича присматриваю с тех пор, как вы впервые заговорили о нем.

— Насколько помню по вашим сведениям, самые доверенные у Целлера комиссары это Густавсон, Бенами и Коссель?

— Так точно.

— Я выделяю Густавсона, который ходил на Гороховой за мной по пятам. И Колотикова он с Целлером готовил к провокации. Этот господин, судя по всему, поставлен на надзорную работу по моей персоне. Им и займитесь, пожалуйста.

Ревский затушил папиросу в пепельнице из яшмы, поглубже запахнул халат на широкой груди, протянул руку с браслетом, который и на ночь не снимал, к тумбочке и достал табакерку с кокаином. Вложил щепотку порошка в ноздрю, втянул в себя и произнес уже оживленно:

— Роман Игнатьевич Густавсон как нельзя более подходящий господин товарищ для того, чтобы его поймать с поличным на служебном преступлении. Труслив, мало выдумки, алчен. Я ему предложу продать мне присвоенное им при обысках золото.

Орловский скользнул глазами по шикарной обстановке номера и заметил:

— Несмотря на вашу богатейшую событиями жизнь и эти апартаменты, вы вряд ли на искушенного Густавсона произведете впечатление человека, скупающего золотые слитки или червонцы.

— Помилуй Бог, чтобы я эдаким миллионщиком попробовал предстать перед Романом Игнатьевичем. А насчет моей биографии вы изволили заметить совершенно справедливо. Именно из-за нее Густавсон мне все-таки поверит. Вы слыхали, что я у самого Алексея Николаевича Хвостова был особо доверенным лицом?

— Поговаривали, что вы в бытность Алексея Николаевича министром внутренних дел в пятнадцатом и шестнадцатом годах являлись едва ли не его близким приятелем.

Ревский неторопливо поправил полу халата на колене, обтянутом розовыми шелковыми кальсонами, пригладил белокурую волну растрепавшихся волос, придав лицу достойнейшее выражение.

— Считайте, как вам будет угодно, а история наших взаимоотношений с Алексеем Николаевичем такова. Мы сошлись, когда господин Хвостов был губернатором Нижегородской губернии, откуда я родом из дворянского семейства начальника уездной полиции. Я начал исполнять его секретные поручения, в особенности во время выборов в Государственную Думу видного местного деятеля «Союза Русского народа», издателя газеты Барана. Когда Алексей Николаевич стал министром внутренних дел. я, уже петербургский журналист, был принят по его личному желанию в агентуру Департамента полиции.

— Во время Великой войны вы были известны и другой деятельностью, — проявил осведомленность Орловский, занимавший тогда должность главного военного прокурора при штабе войск Западного фронта.

Ревский согласно кивнул:

— До этого на балканской войне я воевал добровольцем в болгарской армии, где получил знаки отличия. А в упоминаемый нами отрезок времени на Великой войне я был помощником уполномоченного Красного Креста Северо-Западного района.

— Хорошо помню и вашу знаменитую статью в «Биржевых Ведомостях» под названием «Мы готовы», появившуюся перед войной и наделавшую столько шуму, — уже с умыслом сказал Орловский.

Он знал, что эта статья была написана Ревским едва ли не под диктовку тогдашнего военного министра Сухомлинова в присутствии его сподвижника жандармского подполковника Мясоедова, уволенного со службы за взятки, а с началом Мировой войны назначенного в разведотдел 10-й армии. Военным следователем при Ставке Верховного Главнокомандующего в 1915 году Орловский расследовал дело Мясоедова о шпионаже в пользу немцев, за что того казнили. А в 1916 году сняли с должности Сухомлинова и отдали под суд по обвинению в злоупотреблениях и измене. На процессе это не удалось доказать, но бывший министр признал себя виновным в слабой подготовленности армии к войне. Из-под стражи его освободили пришедшие к власти Советы.

Таким образом на все «готовые» вдохновители борзописца Ревского расплатились за свои успокаивающие декларации, и Орловскому было интересно, как теперь его агент относится к той истории. Но беспардонности у Бориса Михайловича не убавилось, а, очевидно, еще прибыло после плавания в кровавом болоте ЧеКа, потому что Ревский лишь снова польщенно закивал.

— У вас отличная память. Но еще более я прославился, когда мне удалось проникнуть в келью Фло-рищевой пустыни, где был заточен враждующий с царской семьей и Григорием Ефимовичем Распутиным монах Илиодор, он же Сергей Труфанов, и напечатать в газетах беседу с ним.

— Как же, отменно помню и эту публикацию. Ежели не ошибаюсь, с нее у вас и начались неприятности по распутинским делам?

Борис огорченно поморщился.

— В общем, да. Как раз в этом история наших взаимоотношений с Хвостовым довольно печально и продолжилась. Когда расстриженный Илиодор сочинил свои грязные «воспоминания» о Распутине, теперь известные как книга «Святой черт», я сообщил Алексею Николаевичу, что могу оказать русскому правительству большую услугу, убедив Илиодора отказаться от выпуска мемуаров, компрометирующих Двор и особенно Цесаревича. Его высокопревосходительству господину министру мое предложение показалось весьма приемлемым, так как стало известно, что немцы собираются разбрасывать с аэропланов в наши окопы прокламации с заключающимися в рукописи сведениями.

— И тут, как всегда это бывает, с дурными последствиями вмешались деньги, — подсказал ему Орловский, чтобы Борис был определеннее и откровеннее.

— Увы, Бронислав Иванович. Для того чтобы ехать к Илиодору, жившему тогда в норвежском городе Христиания, я для начала взял у Алексея Николаевича пять тысяч рублей. Отправился к Труфанову и вел с ним переговоры…

— …уже об убийстве Распутина, как стало потом понятно из вашего покаянного к старцу письма, — продолжил уважавший друга царской семьи Распутина Орловский, чтобы Борис не вилял.

Безмятежный и благородный только на вид красавчик Ревский, сокрушенно вздохнув, согласился:

— Увы, с самого начала господин Хвостов предложил мне уговорить Илиодора на убийство Григория Ефимовича. Вы ведь не могли забыть и то, что едва ли не все эти так называемые лучшие люди России видели в Распутине лишь персону, марающую государя. Притом Хвостов уже едва держался на посту министра, и мог из-за ставшего тогда премьером Штюрмера слететь и даже попасть под суд.

— Как же спланировал покушение Илиодор? — продолжал направлять Орловский собеседника ближе к делу.

— Ему потребовалось пять фальшивых паспортов для исполнителей из Саратовской губернии, оружие и шестьдесят тысяч рублей деньгами. Ну, а потом все это просочилось вплоть до государыни, и меня арестовали.

— При обыске у вас, кажется, нашли пять револьверов и талон министерства внутренних дел на шестьдесят тысяч рублей золотом, еще не полученных из казначейства? А также, по-моему, были найдены свидетельствующие о замысле покушения записка Илиодора к Хвостову и ваше письмо к министру.

— Приблизительно так. Бронислав Иванович. В общем. Алексей Николаевич потом уже не смог конспирировать по этому делу, и был снят с поста министра. А чтобы мне самому уцелеть, я тогда действительно обратился с письмом к Григорию Ефимовичу. В нем я раскаялся, что по поручению «высокопоставленной особы» согласился организовать покушение на жизнь Распутина и предостерегал его, что оно уже подготовлено. Просил у Григория Ефимовича прощения и заступничества.

— Возможно, молитвами Григория Ефимовича вы и до сих пор живы, Борис… Ну что ж, ежели обо всех этих фактах вашей биофафии хотя бы понаслышке знает Густавсон, он может вообразить, что ваши бывшие покровители, «высокопоставленные особы» до сих пор кредитоспособны, чтобы приобрести золото.

Ревский вальяжно откинулся на спинку дивана, обитого штофом с золотой ниткой.

— Ежели лично мне сам министр доверял суммы по шестьдесят тысяч целковых золотыми рублями, почему бы не клюнуть грязному комиссаришке с Гороховой? Кстати, на той же улице в доме шестьдесят два проживал и умученный Григорий Ефимович, Царствие ему Небесное.

На следующее утро секретный сотрудник ЧеКа Ревский стучался в кабинет к Роману Игнатьевичу Густавс ону.

С обычной резиновой улыбочкой комиссар принял его в своем кабинете и учтиво молчал, пока по-свойски усевшийся в кресло перед столом Ревский не заговорил:

— Роман Игнатьевич, я на днях просматривал кое-какие дела у Целлера, вы же знаете, он мне предоставляет их читать, — с нажимом произнес он, — и нет-нет да натыкался на некоторые знакомые фамилии. Имею в виду людей из бывшего окружения Распутина, например, чиновника по особым поручениям при председателе Совета Министров Штюрмере Мануйлова-Манасевича, а также фрейлину Вырубову. Ежели слыхивали, я когда-то в качестве репортера имел определенный вес в этих кругах и писал об Илиодоре.

— Ну да, в качестве репортера, — ехидно подчеркнул Густавсон и с усмешкой посмотрел на него.

— Я вижу, Роман Иванович, что вы не только об этом слышали, но и определенно что-то хорошо знаете, — льстиво продолжил Борис.

— Как же, как же, кое-что нам действительно известно, — самодовольно едва ли не пропел фальцетом Густавсон.

Он встал из-за стола и подошел к одному из дубовых шкафов у стены, распахнул дверцу и, приподнимаясь на цыпочки из-за маленького роста, достал с верхней полки папку. Вернулся на место, аккуратно положил ее перед собой и долго развязывал тесемки, возможно, нарочно выводя Ревского из терпения.

Наконец вытащил оттуда несколько бумаг и еще потомил:

— Как не знать, если мы приняли обагренное кровью революционеров архивное наследие от царской охранки.

Роман Игнатьевич отделил из стопки лист, подержал его ближе к носу, будто обнюхивая, и протянул Ревскому со словами:

— Читайте уж, коли товарищ Целлер вам доверяет просматривать даже нынешние донесения.

Ревский уже узнал серую плотную бумагу, на которой писали текущую информацию в Департаменте полиции, и, взяв в руки страницу, ознакомился с ее содержанием, в оригинале изложенным согласно старой орфографии:

Степан Петрович Белецкий с 1911 по 1914 год был директором Департамента полиции, а в 1915 и 1916 годах — товарищем министра внутренних дел А. Н. Хвостова и недругом его личного агента Ревс-кого. Он старался держаться подальше от подготовки покушения на Распутина и не мог напрямую передавать на это средства. Однако для задуманной провокации Густавсена Ревскому было удобнее, чтобы он считал Белецкого их с Хвостовым ближайшим сообщником, ворочавшим для этого десятками тысяч рублей.

Борис вернул бумагу комиссару, многозначительно промолвив:

— Огромные суммы ассигновались царскими сатрапами, министром Хвостовым и товарищем министра Белецким на расправу с царским Гришкой из-за его влияния на кровавый трон. А я как ненавистник самодержавия был готов ликвидировать Распутина, чтобы ускорить приближение революции… Нынче же рублевые средства уже мало кого интересуют из состоятельных людей, другое дело — золото. Некоторые из тех, о ком я вам говорил, мне и по сей день не дают покоя. Неймется им и при народной власти.

После этих слов Роман Игнатьевич вытянул шею, словно почуявшая дичь охотничья собака.

— Вы хотели донести на них?

— Скорее — посоветоваться. Они не замышляют ничего контрреволюционного, хотя тут имеется спекулянтский душок.

— Да кто же это? — не выдержал Густавсон, попавшийся на удочку Ревского.

— Хотя бы те, кого мы в числе других упоминали: Хвостов и Белецкий.

— Ах, ах! — воскликнул Роман Игнатьевич, — так они не покинули Петроград и продолжают благоденствовать? Как же их миновали наши обыски?

— Этих «бывших» не то что обыскать, а и обнаружить в городе невозможно. На меня они выходят только через своих агентов.

— Да что же вы, ей-богу, тянете, Борис Михайлович! Какие у них предложения?

Ревский изобразил на лице недоумение, на какое только был способен, и развел руками.

— Представьте себе, просят приобрести для них золото в царских червонцах. Вероятно, собрались драпать за границу и желают вложить деньги надежнее.

Комиссар откинулся на спинку кресла, возвышавшуюся над его кукольной головкой, и произнес с негодованием:

— Ну и негодяи, много награбили у народа! Кровососы, мерзавцы… Что же с ними делать?

— Прикажете войти в сношения с гражданами Хвостовым и Белецким для подготовки их ареста?

Комиссар испытующе посмотрел на Ревского и одобрил только первую часть предложения:

— Обязательно свяжитесь с ними.

— О чем же с ними разговор вести, Роман Игнатьевич? Обещать на продажу золото?

Густавсон вскочил с кресла, подошел к окну и, сцепив ручки на груди, уставился через стекло на улицу. Потом обернулся и бесшабашно воскликнул:

— Непременно обещайте. Даже так скажите: «Достану в любом количестве!»

— Да? А не лихо так будет заявлять?

— Ну не тонну же этим господам требуется золотишка. Я знаю, им столько надобно, сколько уместится в обычном дорожном бауле.

Ревский кивнул, закурил папиросу.

— Хорошо. Нам осталось согласовать операцию с товарищем Целлером.

Снова Густавсон отвернулся к окну, буркнув:

— Не надо.

— Отчего? — с крайним недоумением воскликнул секретный сотрудник.

Роман Игнатьевич подошел к нему и, пользуясь тем, что Ревский сидит, склонился над ним и повнушительнее отчеканил:

— Мы это дельце должны обделать только с вами. Никому ни слова! Даже Урицкому. Согласны так действовать со мной?

Агент растерянно смотрел снизу на комиссара и цедил:

— Я сыскную службу знаю назубок еще с личной выучки министра царя, но тут не совсем вас понял. Вы что, хотите конспирировать ото всех, чтобы не утекла информация? Желаете преподнести сюрприз начальству, спровоцировав и арестовав таких знаменитостей?

Густавсон вернулся за стол, сел, поскреб зачесанные височки, портя прическу, и ответил с бегающими глазами:

— Конечно, все в этом роде, Борис Михайлович! Я решил даже для такой операции негласно рискнуть вещественными доказательствами из служебного сейфа — золотом, изъятым при обысках.

Борис, будто восхищенный дерзким замыслом комиссара, таращил глаза.

— Неужели?! Вам виднее, Роман Игнатьевич. Я очень рад вам помочь…

Они еще долго обсуждали детали «золотой» операции.

Получив от Мари паспорт на фамилию Тесина, господин Затескин начал обустраиваться на Лиговке.

Для съема квартиры Сила Поликарпович выбрал на углу улицы довольно мрачный двухэтажный дом, из которого легко можно было исчезнуть в переулке, далеко тянувшемся на этой петроградской окраине среди подозрительных лачуг. От них вились тропинки, уходившие в кусты и на пустыри, соседствующие с этими местами неподалеку от Обводного канала.

Дом обратил на себя внимание сыщика прежде всего близостью местного трактира. В его двор за дубовыми воротами постоянно шастала всякая уголовная публика: шпана, нищие, иногда даже появлялись молодчики, походившие на забирох, громил. Все они не работали поодиночке, а явно состояли в преступных артелях, головка которых, возможно, и находилась в том доме. Ясно, что основная часть тамошних встреч, переговоров и прочей деятельности происходила ночной порой, и многие посетители заскакивали к дому не с уличной стороны, а с пустырей, через лазы в высоченном заборе, ограждавшем всю территорию.

Пока у Затескина не было новых документов, он попивал чаи в трактире и ночевал у его хозяина в задней комнатушке, никуда больше не показываясь. Получив паспорт, Затескин тем же вечером появился на проспекте, прогулялся по нему, а потом двинулся за ворота намеченного дома на углу.

Однако стоило пройти внутрь и оказаться в просторном, неосвещенном дворе, как сзади сыщика схватили за руки и попытались их выкрутить!

Сила Поликарпович, разумеется, ждал приблизительно такой встречи, заранее надев на голову приказчицкий картуз с основательной ватной подкладкой и прямо на рубаху — широкое полупальто, воротник которого поднял, а шею замотал шарфом. В эдаких дворах ловко умели действовать «закладкой» — заложенной в рукавицу гирькой, — или кистенем, коли привязана она на ремне. Ударяли сзади с такой силой, что не спасали даже поднятый воротник пальто, но ежели шапка набита ватой, а шея замотана толстым шарфом, тут вполне можно было потягаться сноровкой со специалистами этого. Тем более Затескин превосходно владел навыками отечественного рукопашного боя, обогатив их со времен русско-японской войны кое-какими приемами восточной борьбы.

Он сумел ловко вывернуться из цепких лап нападавших и отскочил, прижавшись спиной вплотную к воротам, дабы снова не обошли сзади. Теперь он увидел, что наступают трое. Сила Поликарпович не просто так заверял Орловского, что его руки не хуже тесака. Обе мгновенно превратились в «руки-ножи»: большой палец прижат сверху к открытой ладони.

Противники втроем ринулись на сыщика, и тот начал их разить: бил сверху вниз с оттяжкой в момент соприкосновения с очередной рожей! Затес-кин без долгой практики вспотел, отбиваясь, но не щадил налетчиков, нанося им удары со всей мощью богатырских дланей.

Один из них уже катался со сломанным носом по земле, а двое других еще яростнее, слаженнее бросались на Затескина. Требовалось уравнять силы. И тут более нервный подлетел как раз справа. Затес-кин со всего маху двинул ему по левой ключице ребром ладони! Тот охнул от боли в переломанной кости, и Сила Поликарпович страшно ударил ему между глаз «клювом цыпленка»: все пальцы плотно прижаты к большому, образуя остроконечный выступ, кисть повернута тыльной стороной вверх. Раненый свалился без памяти.

Тогда оставшийся литовец выдернул из-под чуйки нож.

— А кличут меня в Белокаменной — Тесак, и вы, ребята, зря со мной связались, — весело подал голос Затескин, встряхивая плечищами.

Он знал много способов защиты от ножа: уклоны, захваты руки и тому подобное. Но самым впечатляющим было крепко зажать лезвие ладонью. Решиться на такой прием способен лишь крайне собранный человек. Искусство в том, чтобы не сопротивляться, когда нападающий потянет нож на себя для его освобождения, а следовать за этим движением.

Сыщик перехватил лезвие литовца левой рукой и, подавшись вперед, немедленно пустил в ход свободную правую руку, впечатав задрепанцу кулаком в рот, превращая в месиво его губы. Когда тот выпустил нож и согнулся, закрыв лицо ладонями, сыщик опустил сцепленные в замок руки на его затылок.

Трое налетчиков валялись на земле перед утирающим лоб под козырьком картуза и тяжело дышащим Затескиным.

От дверей дома его окликнули:

— Эй, московский! Как там тебя? Тесак? Заходь к Курёнку.

Затескин усмехнулся про себя этой несерьезной кличке, очевидно, местного главаря. Он, осторожно обходя поверженных и поправляя одежду, прошествовал к говорившему и увидел, что перед ним стоит лысый битюг с пудовыми кулаками.

— Я — Филька Ветошный, — представился тот. — Наконец-то пожаловать соизволил! А то огольцы тебя давно срисовали в трактире, да все в толк взять не могли, что ты за птица.

Они двинулись длинным сводчатым коридором, в который из камор по сторонам подслеповато лился свет, а в комнатухах копошились какие-то люди. Затескин присмотрелся и узнал хорошо знакомые ему по Хитровке «рачьи» квартиры: в таких обычно портные-пропойцы перешивали для «ямников» ворованные носильные вещи для продажи на базаре.

Сыщик воодушевился, подумывая: «В самое нужное место — лиговскую «яму» московский «ямник» Тесак и попал! Понятно, почему сюда заглядывают фартовые, это их «слам» здесь пускают «раки» в дело. А почему тут еще крутятся и нищие? Ну, Куренок сейчас разобъяснит, я же для своего респекта проделал во дворе все необходимое».

Филька провел Затескина по отдельной узкой лесенке на второй этаж. Предупредительно стукнул в дверь условной дробью и на отклик: «Милости просим!» — зашел с гостем в жилище Куренка.

Местный главарь вполне законно получил свое прозвище из-за невысокого роста, худосочности и тонкой шеи. Однако опытный Затескин сразу оценил, что жилистые руки Куренка, как бойцовские петушиные лапы со шпорами, не уступят железкам, а узкая грудь, что надежный щит, судя хотя бы по глубоким шрамам на ней, выглядывающим из ворота атласной черной косоворотки. Такие же отметины пятнали лицо Куренка, на котором действительно по-куриному моргали глазки-бусинки.

— Присаживайся, — указал хозяин на стул около стола с водочным штофом и разными закусками. — Глядел я с окошка, как ты внизу упражнялся. Что ж у тебя за ремесло на Москве? Явно ты не «тумак» и не «сундук», — так именовались на жаргоне не понимающий ничего в воровской жизни человек и не знающий, что имеет дело с ворами.

Сила Поликарпович неторопливо сел, снял картуз, размотал шарф и положил их на колено, оглядел комнату в поисках иконы.

Не найдя ее, перекрестился на восток и пробасил:

— На Хитровке меня Косопузый знал, с ним мы ладились в приемке и отправке «слама». Как к тебе мимо «раков» шел, вспомнил и наших «утюгов» да «волков» «Сухого оврага».

— Это какой же такой Косопузый? — прикинулся несведущим Куренок, слыхавший об этом московском «ямнике», но для проверки недоуменно пяля на гостя глаза. — Это с Тулы, должно, Косопузый?

— Рязанский он всегда был и, дай Бог, есть еще на свете.

— Ага-а, — удовлетворился правильным ответом Куренок и кивнул на пггоф, рядом с которым на под* носе стояли чистые граненые рюмки, — ну тада выпей, Тесак.

Сыщик налил себе не до краев, чтобы не упрекнули в жадности и развязности, снова перекрестился и выпил, закусив квашеной капусткой.

— Не хочет и Бога-то обидеть! — с усмешкой оценил этот жест Куренок, подмигивая Ватошному.

Филька, видимо, набожный разбойник, одобрительно улыбнулся, взял табуретку из угла и подсел к столу.

Затескин разгладил баки и ответил:

— В любом деле, а особенно в нашем, без почтения Господа Бога никак нельзя! Возьмите, братцы, хотя б такую историю. Я ее от Тришки-каторжного в хитровской «Сибири» слыхивал… Задумал один кучер обобрать богатейших сестер-хлыстовок, принадлежавших к обществу скопцов. Жили эти две старые девы на Москве в собственном двухэтажном доме с моленной, называемой у них «ивановским кораблем». Ездил с ними кучер по разным дальним монастырям, но не помышлял убить их на дороге, хотя знал-с, что в поездку весь капитал свой они забирали с собой. Известно ему было и то, что старшая сестра возила ломбардные билеты, зашитые в салфетку, которой она и опоясывалась по телу.

— Сколько ж богатства у девиц имелося? — заинтересованно воскликнул Ватошный.

— Тысяч двадцать пять… Да-с, но мысль обмануть их и отобрать деньги никак не отпускала этого человека.

— Неглупый этот кучер был, — важно вставил и Куренок.

Затескин согласно кивнул и продолжил:

— Однажды он обратился к сестрам, что надобно ему сто рублей на какую-то нужду. Сни пригласили кучера в комнаты, старшая вынула из комода большой, туго набитый ассигнациями бумажник, вынула из него две пятидесятирублевые бумажки и, подавая ему, сказала: «На вот, Христос с тобой, разживайся!»

Филька ударил кулаком-гирей по столу.

— Этим хотели отделаться!

— Именно-с, после того не спал кучер ночей, а только и думал, как дельце обланшировать без душегубства. Пошел он на погромку как-то под утро, желая обокрасть сестер спящими. Но как пролез он в окно на кухню, а потом прошел в залу, его по башке ухватом и угостили! Это младшая его усмотрела-с. Задушил немедленно кучер ее веревкой, на какой через забор лез. Потом поднялся на верхний этаж, а там старшая сестра аж с храпом спала и эту можно было не трогать. А вот поди ж ты, подошел он к постели довольно тихо и при свете лампады сначала ударил ее по голове камнем, что со двора прихватил. Затем, бросив на лицо ее две подушки, задушил, затянул на всякий случай покрепче и веревку на шее. Из комода забрал деньги, ломбардные билеты. Спять мало ему, разломал сундук, там денег не нашел ни полушки. С досады взял оттуда короб со святыми книгами и две иконы, в чем не имел-с надобности.

— Небось, то, что короб, иконы взял да давил при лампадке, его и сгубило? — забежал вопросом вперед Филька.

— Обязательно, — подтвердил Тесак-Затескин. — В ту же ночь проезжий на постоялом дворе углядел кучера с узлами. Постоялец не спал, видит, что мужик в отведенную ему комнату прошел, дверь плохо закрыл, словно полоумный, достал деньги, бумаги, сел на кровать и давай их перебирать, бормотать: «Пять тысяч, десять тысяч…». Постоялец моментально и донес городовому на него. На каторге потом тот кучер говорил: «Как бы то ни было, а мне, братцы, этих сестриц, право, жаль. Всему виновник — дьявол!»

Куренок кивнул Фильке, тот разлил по рюмкам, выпили. Главарь вытряхнул из плисовых штанов на стол тряпицу, развернул ее, там оказалось несколько фальшивых целковых старой чеканки.

Он спросил Тесака:

— В этой науке понимаешь?

— Нет, Куренок. Мое ремесло лишь барахло прибирать да сплавлять.

— А чего на Питер прихрял?

— Уголовка не больно еще наладилась на Москве, а чрезвычайка сильно наседает на хвост. Того и гляди, снесут Хитровку нашу. Решил попробовать свою коммерцию у вас вот, ежели не будут возражать артельные.

— Да отчего же? — доброжелательно проговорил Куренок, почесывая под роскошной рубахой израненную грудь. — Друг друга обижать не будем, мы один другому пригодимся.

— Вижу, что и у вас ребят хватает, каким все равно: воробья ли сшибить камнем али человека ошеломить кистенем по голове, — заявил Затескин с подковыркой насчет случившегося с ним во дворе.

Ватошный ухмыльнулся, потирая ладони.

— Не греши, Тесак! Кабы тебя закладкой аль кистенем лупанули, ты б не стоял столь героически против троих обломаев, ладило б тебя на осину.

Во избежание недоразумений, да и чтобы не наболтать лишнего. Затескин перевел беседу на другое:

— О «раках», которые по первому этажу, мне все понятно, а вот чего нищеброды тут шарятся, я из трактира еще наблюдал.

Куренок оживленно улыбнулся, поскреб грязными ногтями щеку со шрамами и сообщил:

— О-о, Тесак, нищая братия — фартовая стихия! Ты в масть ее помянул. Кто на Хитровке ныне этим промыслом еще кормится? — снова, чтобы проверить москвича, спросил он.

— Да кто же-с? «Странники» с Румянцевского дома наиболее успешные, им пока подают православные. Митя-монах вон, Культяпый, Досифей Клюка. Митя-монах, правда, и у нас с Косопузым на подхвате, бывало, потел, — валил Затескин в кучу всех хит-ровцев, которых когда-то использовал или хотя бы прикрывался их именами в сыщицких целях, чтобы при возможном выяснении всего этого Куренком через его московских дружков не попасть впросак.

— Не бывает Митя в Оптиной-то? — показал Куренок, что хорошо знает то, о чем его спрашивают.

— Видать, бывает, раз весточки передавал от старца Аристоклия Афонского.

— Какие же? — заинтересовался Ветошный. Затескин вспомнил, что ему Митя-монах и вправду говорил:

— В победу Белой армии старец не верит, но и то сказал: «Россия еще будет спасена. А пока будет много страдания, много мучения. Вся Россия сделается тюрьмой».

— Эге! — торжественно воздел кривой палец Куренок. — Святой старец глупого не скажет: все должны отсидеть! — Он закурил и продолжил о давешнем: — Известно ль тебе, Тесак, какие у нищих существовали старинные артели? Бывали на Руси такие братства, как целые нищенские цеха. Рассказать, что ли?

— От Мити-монаха не слыхал я такого.

Куренок, видимо, севший на любимого конька, небрежно дернул рукой с папироской.

— Какое понятие о том может быть у Мити? Он как церковной рванью был, ею и остался. Ты послушай меня — как я есть зеленые ноги, — указал он этим определением на себя, бывалого, что не только, дескать, каторгу прошел, а и бегал оттуда. — В тех цехах выбирался начальник, то есть цехмистр с особенными правами согласно обычаям.

— Это откуда ж такой порядок взялся? — заинтересованно спросил Затескин.

— Взято с европ, конечно, а было в Минской губернии лет сорок назад, там самая близь западная. Да-а, каждый член цеха именовался «товарищем»…

Затескин и Филька дружно захохотали.

— Честное варнацкое слово! — поклялся Куренок. — Оттуда, видать, краснопузая голь и стала это словцо использовать… Да-а, для вступления в тот цех всяк должен был быть иль увечен, иль инвалид. Обязан был походить учеником у нищего во звании «товарища», вписывался в специальную тетрадь и вносил в цеховую братскую кружку определенную плату. Учились обычно шесть лет, платили кажный год шестьдесят копеек. Присвоение ученику звания товарища происходило с особой церемонией. В собрании нищих цехмистр экзаменовал молодого в знании молитв, нищенских песнопений и ихнего тарабарского языка. Потом ученик кланялся и целовал руку каждому из старших, после чего садился за общий стол, а в таких случаях полагалось застолье, уже полноправным товарищем.

— Научили господа нищие «товарищей» революции на свою голову, теперь и подавать им некому, — проворчал Затескин.

— Разве ж то, что большаки удумали, тем брат* ским приходило в голову? Нищие по уму все делали. Цехмистр избирался на неопределенное время и в основном из слепых, он собирал цех на обсуждения, для наказания виновных. Раньше с той «правилки» пороли, потом за провинность больше причиталось покупать воску для братской свечи. А самым позорным было, когда обрезали торбу, суму-то, лишался тем самым нарушитель права на нищенство. Для хранения общих сумм избирался ключник. Сбирались же обсудить, что да как, обычно иль в понедельник первой недели Великого поста, иль к Троицыну дню. В этот праздник ставилась в церкви новая братская свеча.

— Все у них шло благолепно, с церковным благословением, — отметил Затескин.

Ватошный же заметил уныло:

— Это все Куренок и тут прививает не только нищим, а и ворам артельным.

— А чем плохо, когда по порядку все идет? — зыркнул на него главарь, только-только закладывающий в этом мрачном лиговском доме азы организованной преступности.

— Можешь устроить меня на своей «долушке»? — спросил Затескин у Куренка.

Тот в последний раз изучающе посмотрел на Тесака.

— Для надежного «залетного» всегда пожалуйста.

— Можешь не сомневаться, — отвечал сыщик, — я человек мертвый- ткни ножом — кровь не пойдет, а притом и из воды сухим вылезу.

Господин Орловский после донесения Затескина о ею вселении к Куренку попытался проделать брешь в преступный мир со своей стороны. Для этого он повел в «Версаль» Мари Лисову, собираясь ее выставить дамочкой, близкой к московским уголовным кругам.

В кабаре Орловский прошел с Мари в свой обычный кабинет. Там он распорядился официанту Яшке пригласить к ним для беседы замеченную агентур-щиком в зале Анну Сергеевну по кличке Брошка, для «случайной» встречи с которой они и пришли.

Стол был накрыт, когда портьера на двери кабинета шелохнулась. Вкрадчиво вступила Аня Брошка, смешавшаяся оттого, что увидела пригласившего ее господина с лихо разодетой и накрашенной дамой. Густо намазанные ресницы Аннет взметнулись, рука в черной перчатке раскрыла веер, который заходил около почти голых в декольте грудей, напоминающих небольшие пушечные ядра.

— Заходите, Анна Сергеевна, не смущайтесь! — воскликнул Орловский. — Я вас позвал, чтобы как раз познакомить с Машей.

Мари подняла обнаженную руку, унизанную сегодня фамильными кольцами, с которыми после исчезновения из родового имения она не расставалась, по-свойски приглашая гостью в их компанию. У Брошки от вида неподдельных драгоценностей спутницы Орловского занялся дух, она сложила веер, приблизилась к столу и присела на кресло.

— Меня, если помните, Борис Ревский вам представлял, — сказал Орловский, наливая Ане ее любимый лафит, — величают Брониславом Ивановичем.

— Как не помнить, — охотно откликнулась Брошка, с поклоном принимая ухаживания и любезность Мари, придвинувшей к ней поближе вазу с фруктами, — вы, Иваныч, почти что «Иван», раз интересуетесь коллекционными вещичками эрмитажного класса, — упомянула она прозвище, каким иногда величают главаря шайки, который не желает выдавать свое истинное имя или кличку.

— Ну, Аннет, тогда и имечко этой женщины Маши правильно пойми, — уже на «ты» и так же иносказательно, как это принято у варнаков, дал понять ей Орловский, потому что «Машей», как и «Иваном» среди непосвященных, обычно прозывалась предводительница группы женщин-воровок.

— Во-он что, — с уважением произнесла Анька Брошка как проститутка, иногда наводчица воров, стоящая неизмеримо ниже такой особы в уголовной иерархии. — Где и как же вы, Маша, «щекотитесь»? — спросила она об уголовном промысле собеседницы и ее подопечных.

Мари распахнула свой ридикюль, откуда глянули на Брошку два маленьких тусклых револьвера.

— Сразу из двух? — что-то осмысляя, проговорила Аня, потом воскликнула: — Да ты не Машка ли Гусарка?

Теперь смутилась до пунцовых щек Мари, но Орловский мгновенно понял: Брошка потому совершенно правильно угадала, что в терактах, проведенных госпожой Лисовой в Петрограде, она стреляла в комиссаров одновременно из двух стволов. Выходило, что слава о «ночной гусарке» в Москве, так же расправлявшейся с тамошними комиссарами, уже распространилась и здесь. А такая известность в соединении с легендами о петроградских акциях Мари обеспечивала ей в уголовном мире респект, с каким можно было напрашиваться на любое знакомство, хоть с самим Гаврилой. Криминальные преступники — враги любой государственной власти, они всегда готовы протянуть руку всевозможным борцам против нее.

Теперь, как раньше резидент задумал, выдавать Мари за некую московскую Машу, руководившую воровками на погромках, не требовалось, и он, ухмыльнувшись, уточнил.:

— С чего ты, Анечка, Машу так назвала?

— Гусарка-то? А хипесницы ее так величают.

«Хипесницами» кликали проституток, промышлявших тем, что они обкрадывали клиентов. Они вслед за «чистыми» воровками: карманницами, до-мушницами и так далее, — не занимавшимися проституцией, имели сношение с ворами и громилами и вообще с «деловыми» и, значит, могли общаться с петроградскими гаврилками или что-то знать о них. Эта зацепка, невольно слетевшая с напомаженных губок Брошки, напрямую выводила Орловского и Мари к их цели.

— Вот и славно, Аня, — взяла инициативу на себя Мари, — а мне как раз надо поговорить с этими девицами.

Она открыла коробку с длинными дамскими папиросами и предложила их Брошке. Та вытащила пахитоску и прикурила ее от спички Орловского.

— За здоровье милых дам! — провозгласил разведчик, вставая.

Он чокнулся сначала с Аннет, потом с Мари и галантно выпил только после того, как дамы осушили свои бокалы.

Анна Сергеевна затянулась папироской и решительно произнесла:

— Нравишься ты мне, Маша! Я тебя познакомлю с хипесницами, — пообещала Брошка и, зачарованно пялясь на кольца Мари, попросила, робко указав пальчиком: — Дай померить то, с бриллиантами. Они настоящие?

— У меня все настоящее, вплоть до свинца, — шутливо проговорила Мари, имея в виду револьверные пули, сняла с руки и передала ей понравившееся кольцо.

Брошка, помешанная на бижутерии, драгоценностях, стала расспрашивать, трогать, просить померить другие кольца Маши Гусарки, пока та не напомнила:

— Где же я могу увидаться с твоими знакомыми?

— Ой, так их сразу две сегодня здесь кавалеров ловят: Танька Черная и Гуня. Танька невезучая, она как на хипесничество встала, так и попалась, только недавно из острога вышла. А Гуня — завзятая, вряд ли влипнет, не гулящей, а только воровкой себя считает. Она клиентов никогда не доводит до постели. Опаивает вином с «малинкой» — с порошочком-то, да чистит сонными. Бывало, что и не просыпались… Я девок сейчас позову, ежели не смылись еще.

Она отпила из бокала, заблаговременно наполненного Орловским, и выбежала.

Тот с улыбкой сказал Мари:

— Я ухожу, не могу присутствовать при интимном дамском разговоре.

Орловский оставил ей деньги, вышел в зал, сделал распоряжение Яше обслуживать дам по высшему классу и удалился.

Приглашенные Брошкой девицы впорхнули в кабинет, обрадовавшись девичнику, на котором можно без церемоний. Гостьи вызвали Яшку и стали заказывать всякую всячину наперебой, исподволь рассматривая Машку Гусарку.

Наконец жгучая брюнетка Таня Черная томно обратилась к Мари:

— Мадамочка, угостите папиросочкой.

— Пожалуйста, дамы, — пригласила Мари всех и спросила Черную: — Вы — Таня?

Та выпустила облачко дыма из щели тонкогубого рта и подтвердила:

— Ага, меня Танькой Черной фартовые зовут, а фамилия моя Зобовская. Я иногда ее забываю, потому что много их переменила.

— Зачем же? — поинтересовалась Мари.

— Наше ремесло такое.

Весьма полная Гуня, прозванная так за гнуса весть голоса, не выдержала ее похвальбы как заслуженная хипесница:

— Какое у тебя ремесло, если ты в нем без году неделя?

— А ты меня не задевай! — скривила губы Черная. — Не знаешь, с какими кавалерами я гуляла, на отдельной фатере жила.

Верткая, подливающая всем Брошка погасила ссору, вежливо обратившись к Черной:

— Как же ты попала в острог?

Танька нервно повела оголенным плечом.

— Пустяк. Бока рыжие с цепочкой, — по-воровски назвала она золотые карманные часы и обратилась к Мари: — Ах, мадамочка! Вот я такая глупая, не поверите. Влюбилась. Армяшечка, такой душка, глаза-огонь, одет прилично, запонки золотые, костюм аглицкий. Шик! Влюбилась по уши, и он ничего не жалел для меня… Только ремесло проклятое сгубило. Заснул он. А я не сплю, бока рыжие его не дают мне покоя. Не вытерпела, встала, оделась, ухватила часы да бежать. Только из дверей, а он меня — цап. Засыпалась…

Опьяневшая Брошка тряхнула кудельками и неожиданно запела:

Она закурила, обвела глазами смолкнувших подружек по застолью и проговорила совсем складно, употребляя выражения, которых нахваталась, будучи поклонницей Есенина и заядлой читательницей бульварных романов:

— Каждая женщина в любовном деле должна быть подобна эротической поэме, дышащей огненным жаром и страстью. Предстает ли она перед мужчиной гордой или смиренной, всегда должна помнить, что она есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина…

— Девки, поэмы… — оборвала страстный монолог Гуня, от выпитого погрузившаяся в меланхолию. — Едемте к ребятам, а то меж собой заскучаем. Колька Мохнатый в свою «долушку» звал, там даже из гаврилок один, Ленька Гимназист, будет.

Мари насторожилась, спросила Гуню:

— А я как же?

— И ты с нами! — оживляясь, пригласила та. — Мы с тобой дружбу будем водить, ты, я вижу, своя в доску.

Гусарка сказала:

— Я о фартовых делах хотела с вами поговорить.

— Там и потолкуем, — подхватила Танька, истомившаяся в тюрьме по мужской воровской компании. — Приличные, вишь, деловые у Мохнатого в сборе, сам Гимназист от Гаврилы.

Воодушевилась и Брошка, по низкому своему ремеслу не смевшая в одиночку, без приглашения уголовных появиться на той или другой «хазе». Однако с такими приятельницами, как Черная, Гуня и сама Машка Гусарка, ей все «долушки», «рай», «за-водиловки», «хаверы» Петрограда были открыты.

Все же с хитрованством, выработанным долгой службой осведомительницы, Брошка проговорила, словно нехотя соглашаясь:

— Ну, едемте. Всегда на руки найдутся муки.

Домой, на Сергиевскую, Мари попала лишь под утро. Несмотря на страшную усталость, будто вернулась из кавалерийского рейда, она вынуждена была рапортовать о своих приключениях в тревоге поджидавшим ее Захарину и Орловскому.

Когда Мари стала описывать гаврилку Гимназиста на «хазе» у Мохнатого, полковник ее прервал:

— Простите великодушно, что вмешиваюсь. Нет ли у него возле глаз ссадин, порезов?..

— Еще какие! Заклеены пластырем, впечатление такое, словно о лицо бутылку разбили. Пенсне носит.

— Так это тот, кого я на границе в пенсне и ударил! Стало быть, обзавелся новым. А почему его зовут Гимназистом? — спросил Захарин, уже оправившийся от раны настолько, что мог свободно сидеть на диване.

— Думаю, этот бандит — полуинтеллигентного происхождения; может быть, учился в гимназии, которую, вероятно, не закончил, но прозвище все-таки получил. Во всяком случае, в среде Мохнатого, Гуни и им подобных он, видимо, человек наиболее образованный.

— Как же ты изложила цель своего знакомства этому обществу? — затронул Орловский более важный вопрос.

— Да так, как мы с тобой, Виктор, и условились. Я сначала хотела в «Версале» с хипесницами объясниться, но Гуня это отложила до «малины» Мохнатого. А там сам хозяин у моих приятельниц осведомился, что я за краля. Когда узнал, что — Машка Гусарка, весьма удивился и подвел меня к самому уважаемому на гулянке Гимназисту. С ним я уже объяснялась тет-а-тет.

— Удалось? — взволнованно поторопился с вопросом Орловский.

— Мне трудно судить. А разговор пошел так. Я сразу заявила: в результате терактов у меня оказались большие деньги, которые я хотела бы вложить в покупку драгоценностей. Сказала, что особенно меня интересуют художественные изделия из золота и серебра церковного предназначения. Например, вроде между делом упомянула я такую вещь, как саркофаг из монастыря Александра Свирского, изготовленный из чистого серебра на высочайшем ювелирном уровне. В общем, закинула удочку, как мы и намечали.

— Не уточнил Гимназист, каким образом достались тебе деньги?

— Конечно, спросил. Ответила правду, потому что в Москве однажды под утро на пустыре действительно расстреляла «мотор» с пассажиром в кожанке. Видимо, это был чекист, и ехал он после обыска или реквизиции, как они еще называют свои грабежи. Пассажира с шофером сразу уложила наповал, машина врезалась в дерево и остановилась. Место глухое, у меня было время на осмотр. В машине оказались узлы с сервизами, столовым серебром, антиквариатом и баул, заполненный купюрами. Его-то я и экспроприировала.

— Не удивило Гимназиста, что ты связь с преступным миром искала почему-то через хипесниц, а не прямо через воров или скупщиков краденого? Притом, ежели тебе надобно вложить свои деньги в ценности, не проще ли их приобретать в обычной торговле?

— Живущей в подполье или на нелегальном положении Маше Гусарке это вовсе не проще, — разумно объяснила Лисова. — Кроме того, ворованное идет вполцены. Спрашивал Гимназист что-то в этом роде, прощупывал. Но жеищиим, Витя, могут объяснить что угодно, не заботясь о логике. Ведь только дама способна из ничего создать шляпку, скандал и салат, — Мари победно скользнула взглядом по лицам мужчин.

— И верно, на что даме логика, а попу гармонь, офицеру — филармонь? — весело поддержал ее Захарин.

— Мерси, — кивнула ему Мари. — Я Гимназисту и сказала, что попыталась найти общий язык с теми, кого судьба мне послала: с Аней Брошкой, потом по оказии с Черной, Гуней и вдруг — немыслимое счастье, удалась встреча даже с ним, одним из приближенных легендарного Гаврилы, о чем мне девочки подсказали!

— Как он отозвался на это? — спросил Орловский.

— Видно было, что польстила моя аттестация, но все же смолчал. Этот Гимназист умеет держать себя в руках, поэтому я так и не поняла, поверил ли он моим россказням.

— Главное, что для них ты настоящая Маша Гу-сарка, — указал Орловский. — Значит, не можешь сотрудничать ни с чрезвычайкой, ни с уголовкой, а это для воров, бандитов самое главное. И все же не подозрительно ли, что ты готова вложить средства в такую громоздкую вещь, как серебряный саркофаг?

— Помилуй, Виктор! Я так ясно и не выражалась. Я этот саркофаг упомянула как бы невзначай, и только. В основном интересовалась предметами церковной утвари: украшенными наперсными крестами, филигранно выделанными панагиями, иконами, Евангелиями в драгоценных окладах и тому подобным. Расчет ведь на то, чтобы гаврилки поняли, что я не прочь и раку купить. Для них сбыт такой крупной вещи — сложное дело.

— Спаси Христос, Мари, — подвел итог Орловский. — Еще немного, и пойдешь спать. Извини, но сегодня тебе все равно придется отправляться на службу именно для возможного алиби, ежели гости Мохнатого вдруг до утра попадут в какую-нибудь переделку. Как вы договорились с Гимназистом о связи?

— Через «Версаль». Я там должна появиться еще на этой неделе, и кто-то из постоянно бывающих в кабаре, типа Брошки, Черной, Гуни, даст мне знать о следующей встрече с этими выдающимися фартовыми господами, — она заулыбалась.

— Обо мне Гимназист тебя не расспрашивал?

— Нет.

Орловский задумчиво проговорил:

— Это плохо. Должен был такой матерый бандит поинтересоваться, кто же тебя с Брошкой сводил, кто твой сообщник. Значит, Гимназист, а то и сам Гаврила, если заинтересуются, будут по своим связям устанавливать мою персону и, не дай Бог, — тех, кто со мной обычно встречается в «версальском» кабинете.

Мари с иронией уточнила:

— Похоже, Гимназист действительно решил заняться нашим вопросом всерьез. Когда стали кутить, он усадил рядом Брошку, а потом приблизил ее к себе в буквальном смысле — не спускал с коленей.

— А на вид хлипок, — усмехнулся Захарин. Мари игриво возразила:

— В мужчине важнее его внутренний огонь.

Не понравилась эта кокетливая пикировка Орловскому, который после ночи любви с Мари из-за пребывания полковника был лишен интимного общения с ней, но не мог забыть об объятиях Гусарки. Он уже не впервые улавливал какие-то флюиды, замечал симпатию, установившуюся между Мари и Владимиром Петровичем. И было ли тут дело лишь в том, что оба служили в элитарной кавалерии!?

Таких переживаний еще не хватало резиденту, руководившему агентурной сетью, скрывающему у себя отъявленную антисоветскую парочку, а теперь вдобавок замешанному и в хитроумные игры с петроградскими ворами и бандитами!

Наблюдательная Мари не ошиблась, отметив, что из всех женщин в «долушке» Леня Гимназист выделил Аню Брошку, с нею он и улегся в кровать.

Наутро в комнате, где они ночевали и под руководством Брошки изощренно предавались постельным утехам, Гимназист проснулся первым. Он нашарил на тумбочке рядом с изголовьем пенсне, осторожно водрузил его на нос и поморщился от неумеренно выпитого давеча. На похмелье Колька Мохнатый поставил на комод рядом с ночной тумбочкой поднос с заветным графинчиком, острыми закусками и фруктами.

Ленька покосился на голую спину Аннет, крепко почивающей рядом под сползшим одеялом, приподнялся и взял поднос. Расположил его рядом с собой на краю огромной кровати под балдахином в стиле времен французского Консульства. Он налил рюмку водки, выпил ее залпом, бросил в рот соленый корнишончик. Внимательно осмотрелся, так как впервые гулеванил на «малине» Мохнатого, недавно отпраздновавшего здесь новоселье, и ночью ничего не увидел, пьяным пробираясь сюда с Анькой в темноте.

Мари в общих чертах правильно охарактеризовала Орловскому происхождение Гимназиста. Сейчас ему вполне хватило образованности, чтобы оценить убранство комнаты и полюбоваться мебелью, хотя тумбочка и комод были одного стиля, кровать — другого.

Леонид усмехнулся, подумав: «Все же это «хаза», а не гостиница «Англетер».

Аня, услышавшая его движения, пробуд илась, повернулась, прижалась к Гимназисту бюстом и спросила:

— Ленечка, миленький, ты уже похмелился?

— Слава Богу, — жуя, ответил он. — Ты будешь?

— Не откажусь.

Гимназист поставил поднос между ними. Брошка налила и выпила, закусила персиком, призывно обнажила бедра.

Однако Леониду, как и предполагала Мари, надо было учинить допрос, и он для начала обратил внимание Аньки:

— Гляди, у Мохнатого какая красота. Тумбочка и комод, а? Видать, из красного дерева. Барельефы на них бронзовые, видишь — с фавнами и вакханками, лозами виноградными.

— А вон гирлянды полевых цветов!

— Кровать художествами аккуратнее будет. — он провел рукой по отделанной золоченой латунью спинке ложа.

Брошка, по унизительному своему ремеслу постоянно мечтающая спать не с клиентом, а с мужем под таким балдахином, да и без балдахина сошло бы, молчала, накручивая на палец прядь волос.

Гимназист перешел к делу:

— Машка Гусарка еще не в таких спальнях выросла, а поди ж ты, к нам вдруг прибилась.

— Где же это она выросла?

— А ты не знаешь? Она дворянка, на Великой войне в гусарском полку воевала и кресты с медалями имеет, газеты писали.

— Неужто? — от удивления привскочила Анька. — Впервые слышу¹ Знала лишь, что она красным самолично войну объявила за то, что они кокнули ее супруга. Надевает ночью белый-белый гусарский ментик, два револьвера в ручки под белыми замшевыми перчатками с золотой вышивкой — и «огонь» по хамовозкам!

Обнаженная, раскрасневшаяся от водки, она так изящно и живо изобразила террористку, что Гимназист залюбовался ею, однако поправил:

— Мужа ее, лейб-гвардейца, еще в Великую войну убили, за это Маша пошла в гусары немцам мстить. А с большевиками у нее счеты были, поскольку имение ее разорили. Вот откуда идет. И что? Целое поместье потеряла, а сейчас снова добро приобретать наладилась? Куда оно Гусарке, когда ее за подвиги пол-ЧеКа ищет! Да норовит еще на грпшики пятаков накупить: у «ямников» вполцену «рыжего» и «скуржавого» барахла нахватать, — он назвал на жаргоне золото и серебро. — Кто эту Машку тебе сосватал-то?

Пролаза Брошка мгновенно насторожилась Поняла, что от ее ответа ой как многое может зависеть!

«Скажу про Бронислава Иваныча, придется указать и на Бореньку Ревского, который нас с ним свел, — лихорадочно соображала она. — А Боренька человек в Питере у всех-всех на виду. Одно слово — журналист! Но ведь и о его старой работе на полицию немало народишка теперь знает, в архивы полиции на Фонтанке какая только рвань после переворота не лезла. А о том, что старается Боря нынче на ЧеКа и уголовку в придачу, разве гаврилки не могут иметь сведений? Ох, могут, могут’ Немало у них осведомителей не хуже меня, грешненькой. Ой, никак нельзя ни Иваныча, ни Борю отдавать этому гаврилке! Иначе, девушка, ставь и на себе крест».

— Кто свел-то? — небрежно переспросила она. — Уж не помню после вчерашнего. Да в «Версале» кто-то из кабинетных господ.

— Что ж Гусарка, за которой по обеим столицам охота идет, в кабинете торчала с каким-то случайным?

— Да нет, кто ее в «Версаль» привел, человек, видать, ей верный, но мне он шибко не знакомый, я его имени-то не припомню. Какой-то нечастый визитер. Он меня вроде для услуг зазвал в кабинет, Гусарке представил и сразу же ушел. А ты чего ж саму Машу не спросил про него? Невелика важнсхть, — якобы простодушно закончила просчигутка.

Гимназист попытался скрыть раздражение:

— Не ахти как меня это интересует. Глвное-то, что она и есть истинная Машка Гусарка. Я ей разные вопросы с подходцем запускал — отвечает в точку. Спрашивал что по Москве, что по Питеру. И в оружии хорошо разбирается.

— Так чего ж тебе еще, Ленечка?

Аннет наполнила рюмки, протянула одну ему. Они выпили, Брошка поднесла к губам Гимназиста виноградную кисть, он отщипнул ягоду губами.

— А этого не желаешь, Ленечка? — Она приподняла ладонями шары своих грудей с розовыми виноградинками сосков.

— Не время, — буркнул Леня и поднялся с кровати.

Он накинул халат, подошел к окну. Распахнул тяжелую золотистую гардину, вышитую драконами, и оглядел уже зазеленевший, заросший кустами двор.

Заметив через плечо, что Аня одевается, он попробовал еще что-то вытянуть у нее о Гусарке:

— Ас чего это Машкин кавалер именно тебя решил ей представить? Там же и Танька, и Гуня были еще кое-какие девицы веселые.

Вопрос был щекотливый, но натягивающая на стройные ноги шелковые чулки Брошка не растерялась:

— Он и ошибся, что, значит, в фартовых делах неопытный! Видать, первую попавшуюся из нас позвал, а я в зале ближе других к его кабинету сидела. Мне Гусарка когда свой интерес обсказала, я сразу пошла за Танькой и Гуней. Вижу, ее вопрос не по моей части-то. А те хипесничают, с фартовыми да с «ямниками» завсегда в дружбе.

Чтобы Гимназист не допек, Аня быстро оделась и взяла с подноса положенные ей за проведенную с Ленькой ночь деньги. Послала уже сидящему в кресле с папиросой Лене воздушный поцелуй и выпорхнула из спальни с кроватью под балдахином для самых уважаемых бандитов города Петрограда.

После Гимназист выглянул в коридор и позвал Мохнатого.

Когда тот зашел, Леня поинтересовался:

— Гуня тут ночует?

— Ага, натрескалась. При ее массе немало пришлось за декольте залить.

— Одна спит?

— А как же? Она амурные дела не уважает, зато мастерица «по музыке ходить», — обозначил Мохнатый на их языке понятие «воровать».

— Позови-ка, Коля, ее сюда.

После сообщения Гуне, что ее желает видеть Ленька Гимназист, та без промедления натянула на могучий торс платьишко и накинула поверх него на полуобнаженные плечи тальму, раз предстоял разговор с авторитетным «деловым», а не разлюли с клиентом. Взбила кудряшки, попыталась растереть образовавшиеся под глазами мешки. Потом сплюнула из-за бесплодности попыток, закурила и с дымящейся пахитоской, зажатой в углу наспех подмазанных губ, направилась на аудиенцию.

Леня, глянув на помятую физиономию Гуни, молча налил ей водки. Она бросила окурок в пепельницу, выпила подряд две стопки, заедая соленым огурцом. Вновь закурила, блаженно вдыхая табачный дым.

— Гуня, что ты думаешь о Брошке? — осведомился Гимназист.

— А чего о ней много думать? Ходовая подстилка.

— Откуда она вчера выкопала Гусарку? Кто ее привел в «Версаль»?

— Не знаю. Когда она нас с Танькой в кабинет к Гусарке завела, Машка одна сидела. Какой-то карась с нею был, да ухрял и оставил ей толстенный лопа-тошник.

— Темнит Брошка что-то про Гусарку. Чую, с каких-то дел не желает она про нее все как есть сказать.

Гунька утерла похмельную испарину на лбу концом тальмы и весело посоветовала:

— Вот и подрежь ножичком сиськи ее аппетитные!

— Ия, Гуня, к тому веду, но еще успеем потянуть из нее жилы. Покуда прошу тебя серьезно позырить за Анькой. Она клиентуру берет в «Версале»?

— В основном там.

— Сегодня-завтра надо за ней приглядеть, побыть при ней неотлучно. Брошка после моих расспросов по Гусарке засуетиться может, с кем-то начать советоваться.

— С кем это? У нее на все про все сутенер Егорка Факир. Он за ее работу и жизнь отвечает полным весом, — с крайним презрением заметила хипесни-ца, потому что как воровка в сутенерах не нуждалась, на «правилках», «толковищах» — воровских судах — подчиняясь только самой заслуженной в их артели.

Гимназист возразил:

— Но не Егорка же Брошку с такой барыней, как Гусарка, свел. Не-ет, тут кто-то, я чую, веский сма-рьяжился с Брошкой.

— Кто ж он? — навострилась хипесница. — Не из фартовых?

— Каких фартовых, Гуня? Гусарка лишь через него фартовых и взялась искать.

С полным знанием своей профессии Гуня уточнила:

— По всему видать, деньга имеется и у нее, и у того господина. Не щекотнуть ли их думаешь на пару, Ленечка?

Гимназист совсем не собирался посвящать ее в свои планы, однако с удовольствием подтвердил Гунину версию:

— Насквозь видишь, молодец баба!

— Я, миленький, не баба, а нежная девушка, — жеманно прогнусавила Гунька.

Гимназист потрепал ее по жирному плечу как боевого товарища.

— Надеюсь, Гуня, ни в чем не подведешь. Выследи мне Брошку. Ежели на кого-то из серьезных выйдешь, то по-царски отблагодарю, хош купюрами, хош «рыжиками». Лети, девушка, Анька с полчаса назад отправилась в свою хавиру на Греческом, номер сорок пять, огольцы уже сообщили. Меня сегодня найдешь здесь до полуночи.

Гуня подоспела к дому на Греческом проспекте, где Брошка снимала меблированную комнату, когда Аннет, переодевшись, выходила на улицу. Кокотка в шляпке с перламутрово-сиреневыми перьями остановила пролетку и отстранилась на свою «биржу» в кабаре «Версаль». Хипесница тоже на извозчике устремилась ей вслед.

В полупустом в этот час кабаре Аня сбросила жакетку на руки гардеробщику и в шляпке прошла в зал, где за столиком в углу сутенер Егор Факир ожидал выплаты дивидендов после минувшей рабочей ночи подопечной ему «ресторанной моли». Набриолиненный, в светло-серой пиджачной паре и накрахмаленной рубашке с мягким воротником, с завязанным на манер художников бархатным галстуком, Егор пил пиво и курил сигару за чтением свежей газеты.

Факиром его прозвали оттого, что некоторое время подвизался на арене цирка ассистентом иллюзиониста. К тому же, среди цирковых Егорка овладел кое-какими приемами гипноза и начал свою сутенерскую карьеру с того, что умудрялся укладывать в постель проституток высокого класса без последующей оплаты удовольствий. Возможно, девицам не хотелось выглядеть дурами и они сами распустили слухи о магнетических способностях носатою, длинноусого Егорки.

Подсевшая к нему за столик Аня извлекла из сумочки Егоркину долю суммы, выплаченной ей Гимназистом, и с улыбкой сунула в ладонь покровителю. Тот отложил газету, опустил деньги в боковой карман пиджака, пыхнул сигарным дымком и всмотрелся в личико рабы любви.

— Не больно ты, Аннет, сегодня веселая. Не попала ли в какую историю?

— Хуже, Егорушка. Один деловой привязался с допытками.

— Это кто? Будь покойна, мое дело — тебя оградить.

— Ленька Гимназист из банды Гаврилы, ночевала я с ним на «малине» Мохнатого. А пристал, потому как вчера я его с Машкой Гусаркой свела по случайности. Она в «Версале» оказалась, угостила меня за сводку с фартовыми. Я Гуньку и Таньку Черную вызвала в наш кабинет, а потом всем балетом мы отъехали к Мохнатому.

— Сама Машка Гусарка? — уважительно переспросил Факир. — А чего это она у тебя искала протекции?

— То же самое у меня Гимназист пытал! Ну с чего, Егорушка? Ближе всех из гулящих я сидела к ее кабинету, — решила не упоминать она про Орловского и «родному» сутенеру, чтобы ничегошеньки не просочилось в их ближайшие круги.

— Так чего ж тебе, Анюта, занозилось? Леня спросил — ты ответила, и шабаш.

Действительно, кабы не Брошкина конспиративная работа на Ревского, представившего ей Орловского, что эдакого стряслось? Обычная подозрительность бандита из шайки, которую ищут немилосердно.

Однако ни в коем случае и Факир не должен был знать о ее взаимоотношениях с Ревским, и Брошке теперь приходилось выпутываться:

— Так-то так, а не поверил он мне. Ему, кумекаю, уже в любой мамзели чудится шпион, Гусарка тоже пришлась не ко двору. В общем, вышло у Гимназиста будто я запалила этот самовар. Прямо он не сказал, а на сердце камень оставил, я ж вижу, хотя Ленька на мне натешился за ночь и расплатился щедро.

Егорка попыхтел сигарой, размышляя, и подвел итог:

— Верю, Аннет. Баба сквозь землю, через огонь видит. И раз Гимназист недоволен, я с ним через знакомых фартовых буду улаживать, ссориться-то с гаврилками резона нет. Мы сами о семи пальцах, и поставим дело на глянец.

Так как Анна Сергеевна была последней припозднившейся девицей, с которой Факиру надлежало получить свой процент, он откланялся, поцеловав ее за ушком.

Брошка заказала у Яшки графинчик анисовой, раз уже начала с крепкого сегодня, и котлеты «Помпадур». А на десерт велела принести любимые, вкуснейшие яблоки кальвиль, которые d прежние времена подавались каждое с гербом, по пять рублей штука, а нынче еще дороже, но с высокого гонорара Гимназиста это позволить было можно.

Ближе к обеду «Версаль» оживал, на столах белой кипенью расплескались чистые крахмальные скатерти, свежепротертые плафоны сияли электрическими факелами; официанты с «салфетами» в алых косоворотках и черных пиджаках по струнке вытягивались при появлении каждого посетителя.

Брошке, томно склонившей на плечико голову в шляпке с перьями, после анисовой и лафита с кофе на миг показалось, будто и за стенами так же беззаботно, налаженно течет прежняя петербургская жизнь. Увы, было это горькой неправдой, хотя бы потому, что сидела она здесь так долго в столь неурочное для ее ремесла время лишь из-за возможной встречи с Боренькой Ревским, работавшим, дьявол его знает, на какие разведки, организации, да главное-то, на самую жуткую — ЧеКа. Частенько он забегал сюда в эти часы пообедать или угостить нужного ему по журналистскому делу человека.

Так было и сегодня: Ревский бодро влетел в зал, окинув его цепким взором, и сразу заметил условно подмигнувшую Брошку, сигналившую о необходимости разговора с ним. Борис мигнул в ответ и направился к свободному столику.

Этот обмен знаками был интересен единственному человеку в кабаре — Гуньке, сидящей за колонной, где ее не было видно ни Брошке, ни опустившемуся на свое место Ревскому. И хипесница воровским глазом в секунды «срисовала» «маяки», встрепенувшись, потому как начала уже едва ли не дремать на посту от надоевшего ей подглядывания за Анькой.

Борис, прибывший сюда от парикмахера, заказал обед и сразу выпил мадеры, принесенной официантом. Он с удовольствием провел наманикюрен-ными пальцами, обнажая золотой браслет из-под манжета, по только что безукоризненно сделанной прическе «коровий язык». Шевелюру уложили на пробор с торчащими на висках вперед прядями его белокурых волос, для чего их смачивали смесью ржаного кваса, сахарного сиропа и клея-смолы с вишневого дерева.

Не дожидаясь конца своего обеда, он снова мигнул Ане. Та развязно поднялась из-за стола, «взбивая» груди в полупрозрачной блузке, и с пахитоской в картинно отставленной руке двинулась мимо столика Ревского, будто бы в туалетную комнату.

Когда девица поравнялась с ним, Боря жуирски приобнял ее за бедро, тут же привскакивая и приглашая за стол.

Анька опустилась на придвинутый ей стул и с ходу зачастила, улыбаясь для посторонних, словно молола безделиЦу:

— Боренька, ты откуда Бронислава Иваныча своего выискал? Он вчера сюда приперся с самой Машкой Гусаркой, той, что комиссаров в глаз, как белок, бьет от Москвы до Питера. Меня вызвал, просил Гусарку свести с фартовыми. Он смылся, а я ее показала Таньке Черной и Гуне. Потом мы отъехали на «долушку» Мохнатого, а там Гусарка с самим Ленькой Гимназистом, гаврилкой-то, смарьяжилась по каким-то делам. Я с Ленькой сегодня спала, а он с утра пытал меня за Иваныча твоего…

Ревский вроде беззаботно скользил васильковыми очами по залу, проверяя, нет ли уже «хвоста», раз Брошка так взволнована. Гуню за колонной он не разглядел.

Борис отрывисто спросил Аню:

— Что на это отвечала Гимназисту?

— Ничего путного, Боренька. Не знаю, мол, человека, который Гусарку привел, редко бывает в «Версале».

Боря достал из кармана перламутровую табакерку с кокаином, занюхал щепотку порошка, глубоко задумался, еще не решаясь определить цену донесения Брошки: успех это или провал?

Ревский, с самого начала осведомленный о поиске резидентом раки Александра Свирского, а недавно — ио его московской операции, получил приказ Орловского о розыске банды Гаврилы, у которой в итоге оказался саркофаг Сейчас выяснилось, что помощнице резидента Маше Гусарке благодаря осведомительнице Ревского удалось выйти на одного из гаврилок, и это был превосходный прорыв, серьезный шаг в нужном направлении. А с другой стороны, Гимназист оказался непрост и начал интересоваться «господинчиком» опять-таки через осведомительницу Брошку.

«Для пущей надежности надо все это проанализировать вместе с Орлинским», — подумал Борис.

Пока же он стал размышлять с осведомительницей, что можно сделать в создавшейся обстановке.

— Бронислава Ивановича, Аннет, в эту или любую другую историю никак нельзя впутывать, запомни это! Выйдут на него, считай, определят и меня, а ты в свою очередь со мной не раз якшалась, рассуди же, каковы будут выводы наших противников, — припугнул он ее, хотя Анька уже сама все смекнула. — Ты, кроме своей убежденности, что могла бы Гимназисту противопоставить? А то ведь «не знаю — не помню» для фартовых, как и для легавых, — пустой звук.

Брошка закурила, кокетливо выдула облачко дыма ему в лицо, проговорив вдруг:

— Комильфотная брижка у тебя, сладкий, — имея в виду, что побрили Бориса с соблюдением всех правил парикмахерского исскусства, с натиранием лица, шеи ароматной пудрой, к чему прибегал даже такой затрапезный франт, как служебный сосед Орловского комиссар Турков.

Понимая, что Анька тянет с ответом, так как ей есть чем похвалиться, Ревский тоже подыграл комплиментом:

— А ты отменно флеру пустила, — отмечая резкий, как всегда, запах духов проститутки.

— Да Боренька, на что-то и мой Факир годится, — выложила Аня, уколов намеком, потому что Ревский обычно трунил над ее сутенером. — Излила я ему душеньку, так Егор полетел улаживать с Гимназистом. Думаю, сумеет гаврилку успокоить через знакомцев деловых своих. Мол, Брошка вне грязных подозрений. Выйдем из положения, но и ты своему Иванычу накажи, чтоб пока здесь не показывался. Да и Гусарке надо обсказать это, а уж подавальщику Яшке сама объясню, чтоб если что — могила.

— Спасибо, Аня, — искренне оценил Ревский, — ты умница. Я все необходимое тоже сделаю со своей стороны.

Они поболтали еще на пустые темы, стараясь делать это погромче и сопровождая реплики смехом. Потом, дообедав, Ревский по обычной своей манере расплатился за стол Анны Сергеевны и отправился в редакцию.

Брошка, добавляя от себя чаевые, пошепталась с Яшей, чтобы тот ничего никому не болтал о господине из особого кабинета. Вышла на улицу и поехала домой отсыпаться.

Следопытка Гуня припустилась за блондином-красавчиком и добралась вслед за ним до «Клуба журналистов».

Сштеглазый обладатель «коровьего языка» и золотого браслета прошел туда и уселся в самом внушительном кабинете за массивный стол. Гуне не составило труда выяснить у болтающихся по коридорам тружеников пера, что это сам основатель сего «Клуба», известный петроградский журналист Борис Мих^лович Ревский.

К вечеру Гунька вернулась на «хазу» Мохнатого, где Ленька Гимназист стал принимать ее отчет за накрытым столом в комнате с кроватью под балдахином. Леонид столь заинтересованно, с дотошными замечаниями слушал ее, что плюющей на мужскую ласку Гуне, возможно, впервые в жизни захотелось отдаться этому бандиту с расцарапанной харей в пенсне.

Дело же в том, что Гимназист после описания Гуней внешности и манер Ревского стал постепенно узнавать того, с кем сталкивался еще в царские времена, но под другими его прозваниями. Еще тогда Ленька в уголовной круговерти Лиговки прослышал о ловком альфонсе Серже по кличке Студент. Оттого, что сам Леня тогда уже числился у фартовых Гимназистом. ему был интересен «студенческий» блондинчик, столь профессионально обчищающий попавших в его руки одиноких пожилых дам и вдовушек.

Серж пользовался известностью в воровских кругах, потому что являлся заодно наводчиком в ограблениях. Мало было Студенту обобрать даму на возрасте, набить карманы своих модных сюртуков подарками и купюрами от очередной жертвы. Он связывался с шайками «домушников», которым за комиссионные с будущей кражи подсказывал, как и когда лучше взять «хавиру».

Гимназист несколько раз видел Сержа Студента в питерских ресторанах, трактирах и хорошо запомнил его обличье, ухватки, но все-таки уточнил у Гуньки:

— Втыкает марафет Борис?

— Ага, кокаин в ноздрю дожил на моих глазах! — подтвердила она.

— Из маленькой эдакой перламутровой табакерки?

— Совершенная твоя правда, Леня! Перламутровая коробочка у него с марафеткой-то.

Бандит закурил папиросу и мрачно задумался. Весьма неприятные события потом стали связывать со Студентом. «Домушники», наводимые им на богатые квартиры, особняки, попадались один за другим. Причем были среди них и матерые воры.

Артельное «толковище» на этот счет не удалось провести из-за революционно заполыхавшего 1917 года, когда разметалась по сторонам, отправилась на небо и в преисподнюю масса честных петроградцев и изрядно — «аховых». Затерялся след Студента, и вот, извольте, появился-таки старый знакомый под новым именем — Гимназист теперь не сомневался в этом.

Ленька, как и обещал, отвалил за работу Гуньке изрядную сумму. Распечатал в честь ее удачи бутылку французского шампанского, заставив девицу выпить несколько фужеров кряду. Гуня было решила, что Гимназист полезет под юбку, но он при ее намеке в этом отношении нахмурился и выпроводил разыгравшуюся хипесницу вон с «малины».

Потом к гаврилке со свежими новостями зашел Мохнатый, вернувшийся после объезда злачных мест Петрограда. Хозяин притона являлся одновременно скупщиком краденого, получил свою кличку из-за разросшейся бородищи с усами в пол-лица, а также по многосторонности знаний и навыков в преступном. мире бывшей столицы Российской Империи.

Колька сел к столу, опрокинул в рот рюмку водки и сообщил:

— Сутенер Брошки Егорка Факир тебе челом бьет, просит не думать ничего плохого про нее, он за то ручается головой.

— Вот как? — желчно воскликнул Леня, поправляя пенсне на заклеенной пластырем переносице. — Потерял свою башку Факир! Он сам тебе это заливал?

— Нет, передал через Сеньку Шпаклю из твоих ребят. А чего ты негодуешь на Егория и его биксу?

— Бикса та — Пиявка вонючая, — злобно аттестовал Леонид Аньку, которую лобызал в прошлую ночь, — водится с ищейкой и провокатором! Знал я его при старом режиме Сержем Студентом, а нынче он прозывается повсюду, видно, настоящим именем — Борисом Ревским.

— Постой-ка! — загорелись глаза и у Мохнатого. — Боря Ревский — журналист, такой блондин синеглазый, по дамочкам специалист?

— Он! Ты его откуда знаешь?

— Борю-то? — взволнованно переспросил Мохнатый. — Та еще гнида, лишь на вид ароматный, чисто побритый да завитой. На ЧеКа Ревский трудится.

Гимназист в возбуждении ударил кулаком по столу, отчего бутылка с остатками шампанского подпрыгнула, упала на стол И разлилась, но они с Мохнатым не обратили на это внимания.

— Кокаин из перламутровой табакерки занюхивает? — Леонид опять выложил выразительную примету.

— Именно из такой кидает в ноздрю.

— Он, Колечка! Ну и дела-деловские, его сегодня на «Версале» Гунька высмотрела, обедал душа в душу с Брошкой.

— Может, случайность? Ревский до ховырок очень падкий.

— Какое там! В агентках у него Анька, он как в зал вошел, она ему — «маяками», и Серж-Борис ей в ответ подмигивает. О каких-то серьезных делах они потом за столом советовались, а вид амурный чебу-чили для блезиру.

Мохнатый поскреб бороду, произнес с горечью:

— Вот тебе и Брошка. А глянешь — своя в доску.

— Этот Ревский, когда в Студентах еще ходил, много «домушников» отдал фараонам. Тогда были лишь подозрения, теперь не сомневаюсь, что тухлый он насквозь.

— Получается так, Леня, — проговорил «ямник», как и многие из уголовных, по крайнему уважению к Гимназисту стараясь называть его не кличкой, а именем, — при царе на полицию он трудился, теперь — на ЧеКа. Такого исправишь лишь пулей.

Задумчиво усмехнулся Гимназист.

— Прихватить его сначала надобно, а Студент скользкий, как налим. Скольких провел этот красавчик, от каких расправ вовремя уходил¹ У него дар высокий по амурам и журналистике, потому как природный он шпион, провокатор, заранее чует жилочками… Из редакций своих он уж, должно быть, забился в омут поглубже. Теперь и в «Версале», наверное, появится нескоро.

— А Брошка куда денется? Отыщем через нее.

— Давай, Мохнатый, помозгуем об этом и том, что нам эти Брошки, Гусарки и прочие шалавы подкинули.

Они стали неторопливо выпивать, больше курить, так же как и Ревский за обедом с Брошкой, обдумывая ответные действия.

Не дремали их противники. На немедленной встрече Ревский и Орловский решили, что Борис пока исчезнет из поля зрения петроградской публики, как и предположил Гимназист, беседуя с Мохнатым. Потом Орловский обсуждал с Мари ее дальнейшее поведение в «Версале», куда ему, конечно, в ближайшее время уже не было ходу.

В итоге на следующий вечер Мари, надев юбку-клеш и уложив косу жгутом на затылке, отправилась с верным ридикюлем под мышкой на разведку в кабаре. В зале «Версаля», многозначительно кивнув Яшке, она попросилась в кабинет, где была в прошлый раз, весьма удобный, как резидент объяснил, благодаря ближнему выходу на улицу через кухню.

Бывалый половой мгновенно провел ее туда и еще раз засвидетельствовал, что «могила», шепнув Мари по наводке Брошки:

— Никакого Бронислава Иваныча не имею чести знать-с, а вас покорнейше благодарю на неоставле-нии и внимании.

Мари с признательностью кивнула и дала понять, что знает, откуда ветер дует:

— Анна Сергеевна здесь?

— Как же-с, в зале.

— Пригласите, Яша, ее сюда и накройте чайный стол по-английски сразу: в середине фрукты, кругом тарелочки со сластями. А также — ветчина, печенье, булочки, масло, лимон, сливки, сиропы.

— Каков порядок-с вин, сударыня?

— Лафит для Ани, а еще бургонское и кларет, которые слегка подогрейте в горячем песке.

Официант выслушал ее, поклонился и, удаляясь, замурлыкал старомосковскую припевку:

Где Калуцкая застава, Там стоит трактир большой, В отделении направо Служил Ванька-половой…

Мари окликнула его:

— Господин Морфесси поет сегодня?

— Обязательно-с. Не успею накрыть, как услышите Юрия Спиридоновича.

Вскоре в кабинет юркнула Анька.

Она налила и залпом выпила большой бокал вина, потом пристроилась на диванчик рядом с Мари, проговорила, делая страшные глаза:

— Вы, Маша, через Борю Ревского и вашего Иваныча все возникшие предосторожности должны знать, и давайте ни звука больше о том.

— Пардон, как это? — удивилась Мари. — Я сегодня пришла, потому что Гимназист обещал сообщить через кого-то из «версальских> о последствиях нашего с ним разговора у Мохнатого.

— Не дай Бог, милая, нам последствий-то. А знать Ленька о них даст, не сомневайтесь. Мне же покамест ничего не ведомо.

В зале с эстрады Морфесси начал популярнейший у петербургского бомонда романс:

Нервничающая Брошка, словно чувствуя подстерегающую ее беду, снова залпом опорожнила бокал вина и сразу охмелела.

В приоткрытую дверь кабинета сунул голову Яшка и обратился к Анне:

— Анюта, тебя вызывают на минуту.

Та поднялась и, привычно охорашиваясь, вышла в зал. Яшка провел ее через кабаре к коридорчику в подсобные помещения. Там в полумраке стояли Коля Мохнатый и гаврилка Сенька Шпакля. Яша сразу же исчез.

У Брошки дрогнуло сердце, но Мохнатый поспешил ее успокоить доброжелательным голосом:

— Аня, мы почему с Сеней пожаловали-то? Потому как через него твой Факир Гимназисту клялся, что за тобой ничего нет, что честная ты девица по фартовым-то святцам. Вот и успокой нас. С кем ты обедала вчерась?

Анька выдержала фасон:

— Да мало ли! Вам Егория слова мало?

Вступил крепыш с перебитым носом — Шпакля:

— Не дури, Аня! Отвечай как есть. Я ж слова твоего Факирки Гимназисту передавал и тем вроде за тебя тоже ручался.

— С журналистом, блондином ты сидела, — подсказал Мохнатый. — Что он за тетеря?

Морфесси в зале пел:

От ответа Брошки зависело многое, в общем-то вся ее цена в этой ресторанной, полууголовной жизни, потому что Мохнатый прямо ставил вопрос о благонадежности Ревского с воровской точки зрения.

Она попробовала увильнуть:

— Борька Ревский? Да он мой постоянный клиент, — не скупясь, отваливает деньгу.

Оба вора помрачнели, а Мохнатый процедил:

— Чей он еще клиент, я тебя, паскуда, спрашиваю? В мыслях у нее пронеслось:

«Выдам Ревского — сама себе подпишу приговор, обреку и Боречку на смерть. Или в этом случае меня простят?..»

Выпитое ударило Аньке в голову, она дерзко сверкнула глазами, наперла на «аховых» бюстом в кружевном декольте и истерично выкрикнула:

— Чего насели, каторга! Приличный Ревский господин. Не в чем перед вами мне отчитываться!

Морфесси заканчивал романс:

Шпакля ударил Аннет ножом точно слева под декольте! Она рухнула на замусоренный пол под разразившиеся в зале аплодисменты певцу.

Мохнатый шагнул к черному ходу, Сенька остановил его:

— Постой, помоги-ка Аньку повесить — так нам с мертвяками управляться Гаврила приказал.

Сенька выдернул из кармана веревку, захлестнул петлей Брошку по талии, другой конец перекинул через трубу, тянущуюся над проходом. Вместе с Мохнатым они, поддерживая труп, потянули веревку, пока тело не повисло в полугора метрах от пола. Шпакля закрепил веревочный конец, задрал Аньке юбку, рванул за окровавленное декольте и выплеснул ее роскошные груди.

Так же молниеносно, как пристраивали новопреставленную, бандиты кинулись в лабиринт к выходу и растворились в лунной петроградской ночи.

Лишь Яша знал, куда и к кому ушла Брошка, и наконец решился заглянуть в коридорчик. То, что официант увидел там, заставило его трижды перекреститься. Он оправил юбку, потом прошел к кабинету Мари и, ничего не объясняя, позвал ее и привел на место расправы.

Гусарка едва сумела удержать вскрик от жуткой картины раскачивающегося в петле тела Анюты…

В малолюдном трактире между Фонтанкой и Садовой улицей Орловский и Затескин обсуждали за самоваром сложившееся положение.

— Безусловно-с, эту Аньку Брошку по приказу Гимназиста и пришили, — говорил Сила Поликарпова, оглаживая бакенбарды. — Причем надобно было гаврилкам зарезать девицу в эдаком людном месте да еще повесить по своему обыкновению в науку другим.

— Палачам или палачу, думаю, было известно о нахождении в это время Мари в «Версале», — развивал его мысль Орловский. — Гаврилки, а возможно, сам Гаврила, поставленный Гимназистом в известность о предложении Гусарки, сведя счеты с Аней, заодно показали и Мари, что бывает, если партнер или даже любая малозначительная особа в их окружении ведет себя плохо.

— За что же все-таки они гулящую эту раньше срока на тот свет спровадили?

— Я говорил вам по дороге из Москвы о секретной работе Брошки на одного из моих агентов, в результате которой удалось отыскать Куку на Хит-ровке и так далее. Агент меня с Аней познакомил, а я представил ей Мари, после чего они в компании хипесниц попали в притон, где Гусарка наша познакомилась с гаврилкой Леонидом Гимназистом. Тот, как потом Аня сообщила моему человеку — ее агентурному хозяину, заподозрил что-то по части Мари и пытался это выяснить через Брошку. Видите, сколько узлов и кончиков разных в хитросплетении, которое гаврилки самонадеянно разрубили, казнив Аню? Ведь они могли начать следить за нею, выяснить ее отношения с моим агентом, а по нашей с ним связи узнать, что Гусарку сосватал я — председатель уголовно-следственной комиссии. И тогда это уже явная угроза бандитам.

Затескин налил себе очередной стакан почти весь из заварного чайника, отчего напиток был густо-коньячного цвета, и не стал опускать туда дольку лимона из розетки на столе.

— Отчего же без лимона? — спросил Орловский.

— Лимон заварку съедает, — сказал сыщик и отпил большой глоток. — Да-с, Виктор Глебович, загадка, отчего они с Брошкой поторопились. Но нам-то пока требуется лишь одно уяснить: считают ли гаврилки Машу провокаторшей? Судя по тому, что Брошку убили не заодно с нею, а, как вы точно-с изволили отметить, почти что на Машиных глазах, сделали они это, очевидно, более для науки-с. Поэтому, полагаю, Гусарке можно продолжить отношения с Гимназистом.

— Каким образом? Опять Мари дежурить в «Версале»?

— Не только, Виктор Глебович. Мы-с пошире и потоньше проведем этот робберчик! В вист изволите играть?

— Предпочитаю раскладывать пасьянс.

— Самое сыщицкое развлечение-с. И то сказать, шулер что на вист, что на преферанс, фараон, стос, ланскнехт, квинтет, трынку обязательно отыщется. В висте-то, изволите ли знать, чего надо опасаться? «Бочонков» — карт подделанных, они обрезаны с обеих сторон, середина же остается нетронутой, а также — подбора через одну карту.

Орловский засмеялся его увлеченному объяснению.

— Доводилось шулеров уличать?

— Слава Господи, еще как выручал обреченных-то ими! Нуте-с, я, Виктор Глебович, о роббере нашем. Имею идею познакомиться с Гимназистом как уже испытанный постоялец Куренка. Сунуться можно через «малину» Мохнатого иль его зацепить на других лиговских притонах. Ежели допустят к Леньке, стану рассказывать ему о своем интересе «ямни-ка»: церковная утварь, драгоценные ризы с икон и тому подобное, как и Гусарка в разговоре с ним.

— Как покажете себя знающим в этом вопросе? Мари достаточно было сказать о ее покупательском предпочтении, а вы как скупщик должны хорошо разбираться в таком «сламе». И потом, Косопузый, на которого вы Куренку ссылались, разве занимался церковным?

— Куренку я и Митю-монаха поминал, а он меня насчет его подробно выспрашивал; так что по церковному «сламу» концы к концам привяжу-с. Насчет понимания же в утвари храмовой? Я, Виктор Глебович, всю жизнь около церкви и в церкви, доселе напротив Елоховского собора живу-с. Еще мальчонкой пономарничал: прислуживал священнику в алтаре, постарше стал — производил звон к Богослужению, возжигал в храме свечи и лампады, подавал кадило, выходил со свечой.

Резидент улыбнулся.

— Спаси Христос, Сила Поликарпович, вы и профессору Духовной академии можете быть собеседником, не то что Леньке Гимназисту. В чем же главный фокус вашего знакомства с ним?

— Совершенно верно-с мыслите, фокус есть! В том он, чтобы Гимназист поневоле провел в своем соображении связь между интересом Гусарки и «ям-ником», прибывшим в Питер с отменным церковным товаром из Москвы от «клюквенников», так воров по церквам «деловые» кличут. Ленька. видно, с Гусаркой пока настороже, на всякий случай вон припугивает, а тут — еще один залетный и прямо с тем, что ей надобно. Так надо устроить, чтобы и я, и Машенька пригодились гаврилкам. Подозрений-то в таком разе не может быть у фартовых никаких; если на их глазах нас сам Гимназист познакомит.

Орловскому идея Затескина понравилась, они стали обсуждать возможное развитие задуманного предприятия.

В тот же вечер сыщик, напялив полупальто и картуз, в которых появился на подворье Куренка, отправился из своих пенатов у Обводного канала вверх по Лиговке к «хазе» Мохнатого.

Окрестности этой берлоги, занявшей весь первый этаж дома с нежилым вторым этажом в заросшем кустарником дворе, Мари внимательно оглядела и описала Силе Поликарповичу. Поэтому он появился у притона не с улицы, а поискал ход к нему в заборе со стороны подъездных путей к Николаевскому вокзалу, а обнаружив, по всем правилам уголовника подобрался к ближайшему окошку и постучал в него.

Занавеска в неосвещенной комнате отодвинулась рукой невидного со двора человека, и Затескин, приблизив лицо к стеклу, сделал знак, чтобы подошли ко входной двери.

Затем обогнул угол дома, поднялся на крыльцо и услыхал через неотворенную дверь;

— Кто-покто?

— Тесак московский с приветом от Куренка, Фильки Ватошного и с собственным почтением, — хрипато произнес сыщик.

— Какие дела?

— С Мохнатым сказать два словца.

Засовы изнутри загромыхали, дверь открыл сам Мошатый.

— Бог в помощь, хозяин! — приветствовал его Затескин, узнавший Мохнатого по описанию Мари.

Тот окинул его острым взглядом;

— Впервые тебя вижу.

— А мне тебя еще в Москве на Хитровке описывали, сразу и признал; бородища-то знаменитая.

— Неужто? — спросил Мохнатый и впустил гостя внутрь логова.

— Ага, братец. Мы ж с тобой одно ремесло ломим, я по «ямным» делам с Косопузым мастачил.

Они вошли в комнату вроде склада: из-за неплотно закрытой занавеси, отгораживающей добрую половину помещения, торчали узлы, кули, чемоданы. Хозяин указал Затескину на кожаный диван перед столом, тоже заваленным барахлом помельче: шкатулками, сумочками, даже портфелями. Сам сел в кресло по другую сторону и испытующе вперил глаза в пришельца. Сыщик не отводил своих глаз, понимая, что от этого безмолвного поединка многое зависит.

Наконец хозяин спросил:

— С чего это ты, Тесак, собрался засвидетельствовать мне свое почтение?

— А к кому ж мне еще идти за советом на Лиговке? — решил рискованно начать Сила Поликарпович, заметив за занавеской и носильные вещи: значит, Мохнатый без соседских «раков» Куренка вряд ли обходился. — Много хорошего слыхивал о твоем разумении от Куренка, Фильки и их мастеров. Как говорится, хороший портной неделю пьет, а в час все справит.

Мохнатый засмеялся.

— А еще не вылезающие на свет белый пропойцы-«раки» любят приплести, что у ихнего брата зато мозолев не бывает — круглый год босыми аль в срезочках.

— Ну да, все мы, слава Богу, в одной упряжи катимся. А и как нам иначе без портных, серебряных дел мастеров и часовщиков, у которых каждая вещь от фартовых должна в одну минуту ломаться, распарываться и переделываться, принимая иной вид и форму.

— А еще ее надо евреям сбыть или отправить на ярмарки по городам: ох, хлопоты, — сочувственно соглашался Мохнатый с коллегой.

Затескин не остался в долгу, поддержав мнение товарища:

— Да когда это было? Я уж позабыл ту жизнь! Где теперь ярмарки? Разве что в Чеке? Но там они сами всем занимаются… А за советом, Мохнатый, я к тебе обычным в нашей промышленности. Вишь, на Москве «клюквенники» мне церковного товара немало отвалили, но сбывать там из-за той же ЧеКа не будешь. Эта банда кожаная тоже церквухи обдирает и на сторону продать норовит. Не терпит нашей конкуренции вплоть до расстрельного трибунала. Большие строгости и ограничения — новая столица! Вот и привез я «клюквенный» товарец сюда сдать гамузом.

— Понял, Тесак, — деланно зевнул Мовдатый, медленно почесал грудь в распахнутый ворот синей, в узкую полосочку, косоворотки.

В то же время соображал он, стоит ли докладывать об этом Гимназисту, который должен был сегодня сюда зайти, или самому взять товар для перекупки по дешевке у залетного: тот в чужом городе торговаться не будет.

Решил петроградец, что в любом случае надо сбить цену у приезжего, и лениво продолжил:

— У нас чрезвычайка тоже не сахар, а к ней еще и уголовка, не чета вашенской на Москве. Да и не покупают ныне по России, а все норовят продать, и чаще всего не в розницу, а поскорее, гамузом вроде тебя. Гляди, как я завален, — он кивнул на окружающие залежи.

— Куда ж везти? — с тревогой спросил Затескин. — Не в Архангельск же? Там своего церковного вдосталь.

— Не тушуйся, темник, что-то придумаем.

В коридоре послышалось движение, приглушенные голоса.

— Побудь пока, — кинул Затескину Мохнатый и вышел из комнаты.

Это появился Гимназист, сразу направившийся в полюбившуюся ему спальню с кроватью под балдахином. Мохнатый вынужден был сообщить ему о госте и его деле.

— Слыхал я об этом Тесаке, — удивил Ленька Мохнатого осведомленностью. — Он троих у Куренка уложил голыми руками, а один из них пёр на него с финарем. Веди-ка этого дядю и собери пожрать.

Сила Поликарпович, уже как знаменитый на Лиговке Тесак, был Мохнатым почтительно препровожден к Гимназисту на ужин. Они стали с Ленькой есть, выпивать, беседуя на отвлеченные темы.

Когда Леониду показалось, что гость запьянел, он поправил пенсне и перешел к главному:

— Что я за «деловой» и с кем «по музыке хожу», тебе, наверное, на Лиговке уже назвонили. Поэтому можешь ты понимать, что наши люди сами в заботах, кому бы товар сбыть по бросовым ценам. И потому как занимаемся мы аж эрмитажными эшелонами, а в последнее время взялись и за кодлы пассажиров на границе, товарец, какой ты привез, нам тоже попадается… Ты-то прибрал его у каких «клюк-венников»? — неожиданно воткнул он вопрос, чтобы прощупать москвича.

Готовый к этому Затескин стал объяснять:

— У нас на Хитровке артель нищих берется за новые подхваты, потому как ей подавать ныне некому и нечего. Есть там и «страннички», те еще паломники, ходатаи по святым местам, а среди них готовые и на погромку пойти: Досифей Клюка, Митя-монах, Куль-тяпый. У них осталась большая дружба с замоскворецкими, это с купчихами в основном. Купцы-то со своими семействами убежали иль едва не в погребах прячутся, но бабы прислуге и окружающим указали, чтоб «странникам» отказу ни в чем по-прежнему не было, хоть корку хлебушка дай. Вот Митя-монах, например, и наладился наводчиком для «клюквенников» по замоскворецким купецким домам, причем и тамошние богатые церкви для них присматривает.

Гимназист сразу разобрался что к чему.

— Это купечество попрятало добро свое, что увезти не успело да не смогло, а Митя тот места знает и указывает «деловым»?

— Именно так. Золотишко, драгоценности недолго было купцам рассовать по запазухам на дорогу, а все прочее-то куда? Иконы в дражайших ризах, паникадила роскошные и тому подобное? В купецких домах этого невпроворот, попрятали хозяева на скорую руку в подполы, в садах позарывали или в храмы поблизости отнесли в ризницы на сохранение. Вот Митя-монах по тем схоронкам-кладам с «клюк-венниками» постарался да мне по старой памяти на сбыт предложил. Через него все шло, с самими фартовыми я, «ямник» опытный, никогда не вступаю в близкие отношения. Ты это, Леня, должен понимать.

Тот, оставшись удовлетворенным его объяснением, кивнул и завершил деловую часть встречи:

— Постараюсь тебе, Тесачок, помочь. Поговорю со своим верхним, а может, тебя кое с кем напрямую сведу. Есть на Петрограде и такие, что мечтают именно в наш товарец вложить свое «галье», — назвал он деньги одним из многочисленных воровских обозначении.

Затескин уловил, что Гимназист имеет в виду, наверное, Машку Гусарку, но проговорил невозмутимо.

— Это всегда так в любой жизни. Одним горе, другим нажива.

— На днях от меня найдут тебя у Куренка и позовут на встречу, — пообещал бандит.

На следующий вечер в «Версале» в кабинет к Мари заглянул Мохнатый, болтавшийся по кабаре безбоязненно, так как знал что половой Яшка ни его, ни Шпак-лю и никого из фартовых никогда не закладывал.

Поздоровавшись, он спросил:

— Сможете, Маша, завтра к полуночи у меня в гостях снова быть?

— А Леня придет? — деловито осведомилась она.

— Леонид и зовет.

— Мерси, буду непременно.

В тот же вечер на Лиговке к Затескину в комнату зашел Ватошный, подмигнул и похвала:

— Быстренько, Тесак, ты в дела влезаешь! Сегодня с хазы Кольки Мохнатого уже сообщают, что зван ты на завтра туда к полуночи.

— Спаси Бог, Филя, — с достоинством откликнулся сыщик, как раз собиравшийся молиться перед сном.

На другой вечер Орловский, Мари и Затескин, уединившись от Захарина в спальне резидента, проводили на Сергиевской последнее совещание перед новой сдачей карт в этом висте, может, и с «бочонками» от бандитов.

Ясно было, что Ленька решил познакомить Машу и Тесака, а возможно, свести их еще с какими-то выдающимися персонами в преступном мире.

— Уж не с самим ли Гаврилой? — предположил Затескин.

— Вас, Сила Поликарпович, Гимназист вполне может представить главарю после гибели в Москве Степки Куки, — согласился Орловский. — Эта история для гаврилок до сих пор, очевидно, непонятна.

— А вдруг они уже все узнали через своих людей на Хитровке и для расправы зовут сегодня Силу Полиодрловича? — предположила худшее Мари.

Орловский резюмировал:

— Всякие сюрпризы могут быть заготовлены для вас обоих на «малине» Мохнатого. Поэтому необходимо сделать вылазку туда по всем правилам — я пойду третьим для вашего прикрытия. Хорошо бы еще и господина Захарина взять, но его самочувствие пока не в полном порядке. — Он достал из нагрудного кармана гимнастерки часы на цепочке, взглянул на них. — До полуночи осталось три часа. Я немедленно отправляюсь к притону Мохнатого и проведу его осмотр с улицы. Ожидайте, господа, меня обязательно здесь. Не появлюсь за час до полуночи, откладывайте визит к Мохнатому и пытайтесь выяснить причину моего отсутствия. Если же не обнаружу ничего подозрительного и не попаду там впросак, вернусь к одиннадцати и направимся туда вместе, мне останется на время вашей встречи продолжать наблюдение с улицы. Есть вопросы?

— Никак нет, — отрапортовал Затескин.

— С Богом, дорогой, — сказала Мари и перекрестила Виктора на дорогу.

Орловский надел шинель и фуражку, проверил свой кольт, сунул его в карман. Выйдя на улицу, поймал извозчика, который довез его до Николаевского вокзала.

Оттуда разведчик, благодаря подсказкам Затес-кина, не спеша, окрестными улочками, стал продвигаться к «хазе», оглядываясь, насколько это можно было при здешнем паршивом освещении.

Ничем особенным эти глухие кварталы не отличались: малолюдно, где-то буянили, у кого-то что-то отнимали, судя по крикам. Орловский же, не отвлекаясь на все это, ловил за каждым углом, на противоположных тротуарах как раз легкие передвижения, которые отличают опытного противника в слежке.

Ничто не насторожило резидента по пути до дыры в заборе, через которую попадал к «долушке» Затескин, и возле самого лаза. Орловский пробрался во двор, припадая к стенам дома, стал красться под окнами, заглядывая в них.

Свет едва пробивался через плотные шторы на окнах, половина из которых была закрыта ставнями. Ничего не удавалось рассмотреть внутри, но но звукам, просачивающимся на улицу, создавалось впечатление, что в квартире немного людей и что пребывают они в спокойном времяпрепровождении.

Орловскому оставалось занять во дворе наблюдательный пункт поскрытнее, чтобы взглянуть на тех, кто потянется на «малину» ближе к полуночи. Он, не особенно скрываясь, пересек двор, когда заметил, что у ворот со стороны улицы мелькнула чья-то тень. Разведчик мгновенно отпрянул за ближайший сарай, стал огибать его, чтобы неприметнее взглянуть на ворота с другой стороны.

Из плотно занавешенных окон этого молчаливого дома, второй этаж которого как будто вымер, едва пробивались скупые пятна света. Выручало мутное сияние луны, которое позволяло различать чернеющие кусты, кое-какие строения… Из-за напряжения у Орловского по старым контузиям стало рябить в глазах, он было решил, что тень человека ему почудилась, но вдруг явственно услыхал: кто-то споткнулся о жестянку, пробираясь вдоль стены сарая ему навстречу. Резидент мягко отскочил в сторону, чтобы пропустить мимо себя человека и рассмотреть его сзади.

Однако тот мгновенно замер и глухо приказал:

— Стой! У меня револьвер.

— У меня тоже, — откликнулся Орловский, уже держа кольт в руке.

Человек вдруг воскликнул:

— Бронислав Иваныч, неужто ты? Я ж Турков! Слава Богу, твой голос опознал-с, а то готов был стрелять.

Орловский теперь тоже узнал комиссара и спросил:

— Мирон Прохорович, ты чего здесь делаешь?

Тот подошел к нему, пряча револьвер, и парировал: — То же, что, наверное, и ты, товарищ дорогой. За хазой Мохнатого приглядываешь? Молодец, «малина» его только-только новоселье справила-с, а ты тут как тут.

— Значит, и тебя интересует сей притон? — дружелюбно подхватил Орловский.

Про себя же подумал: «Это что за оказия? Не агенты, не филеры, не третьесортные какие-то ищейки, а два комиссара столкнулись лоб в лоб! Теперь, когда столь навязчиво Турков переходит мне дорогу, будем трижды с ним любезны и бдительны».

Оба комиссара слаженно проскользнули к воротам, потом на улицу, где, кивнув друг другу, быстро зашагали в разные стороны.

Орловский летел домой, чтобы отменить встречу Затескина и Мари у Мохнатого, благодаря Господа, что спас его самых дорогих помощников. Ведь Турков мог планировать облаву на «малину» в эту ночь.

На первой неделе Пасхи 1918 года, начавшейся 17 апреля, господин Орловский узнал что труды его Орги не пропали даром: переправленный им через финскую границу ротмистр фон Закс добрался до генерала Алексеева и передал ему донесение. Об этом белому резиденту сообщил из Москвы через своего человека Борис Сшинков, у которого побывал гонец с Кубани, и заодно поблагодарил Виктора Глебовича за спасение им от ареста части его боевиков.

Это было доброй вестью Орловскому, Мари и Захарину. И надо же, что после получения весточки от фон Закса в «коридорах» на границе с Финляндией начались сбои!

Об этом резидент писал в своей шифровке следующим образом:

«Являясь председателем 6-й Комиссии по уголовным делам, я неоднократно изготовлял инструкции и паспорта, подписанные мной самим и моим делопроизводителем М. Лысцовой. Согласно им некий товарищ X. направлялся на станцию, расположенную за советской границей, для выявления контрабандистов. Документы эти всегда попадали надежным людям: мы с госпожой Лысцовой тут очень осторожны. Посылал я для выполнения своего поручения, как правило, только убежденных врагов большевизма, особенно тех, кому было необходимо как можно скорее покинуть страну.

Таможенники на границе всегда были настроены к этим людям, имеющим столь щекотливое поручение из комиссариата, очень дружелюбно: они не обыскивали ни их, ни их багаж и разрешали пересекать границу без задержки.

Сначала беглецы не брали с собой ничего, что могло бы выдать их или меня. Инструкция моя ими выполнялась чрезвычайно строго. Но поскольку к моим людям на границе всегда относились без всяких подозрений, и многие, кому предстояло совершить данный путь, это знали, об элементарной осторожности попросту начали забывать. В свой багаж отбывающие стали класть дорогие для них реликвии: шпоры, эполеты, парадные мундиры и другие вещи, которые выдавали их с головой…»

Имея надежное документальное прикрытие, офицеры под видом агентов комиссара Орлинского использовали три погранпункта, где его «антиконтрабандистов» хорошо знали таможенники: Серьга, Песчаная, Вуокса, названные так по протекавшим через них речкам.

Первым сбоем стало приключение с группой Захарина на пункте Песчаная, но его Орловский отнес к случайности. Последовавшие за ним неприятности на Серьге и Вуоксе были совсем другого рода. Попавшиеся там офицеры, безусловно, были виноваты, поскольку подобно гусару Бельмасову пытались протащить в своих чемоданах форму или памятную амуницию. Но вот в чем загвоздка: несмотря на обычные документы от товарища Орлинского, людей стали внимательно досматривать.

Скорее всего, думал резидент, это приказ Целлера с Гороховой. И все же прямой ответственности за троих арестованных на границе офицеров Орловскому удалось избежать при помощи Крестинского. Тот поверил его утверждению, будто бланки документов были выкрадены налетчиками из кабинета начальника 6-й комиссии.

Теперь резиденту, не откладывая, требовалось дискредитировать Целлера как начальника комиссаров и разведчиков через лихоимство подчиненного ему Густавсона! Для этого, помимо игры, затеянной Ревским, также было необходимо убедиться в продолжающихся после истории с провокаторством Колотикова происках Якова Леонидовича против Орловского. Как всегда в таких важных случаях, он стал перепроверять расследование Ревского по линии Целлера-Густавсона. Резидент поручил разведать подноготную новых провалов на границе другому своему агенту С^уилу Ефимовичу Могелю, тру див-шемуся председателем следственной комиссии в тюрьме «Кресты».

Как только резидент узнал, что у того есть новости, он назначил встречу с Мотелем в «своем» кабинете «Версаля», который теперь можно было снова посещать в связи с гибелью Ани Брошки и надежным молчанием официанта Якова.

В неизменной кожаной тужурке и пролетарской кепочке толстомясый М о гель вошел к Орловскому. Он одобрительно взглянул на уже накрытый стол, разделся и, потирая пухлые руки, сел напротив аген-турщика.

Для вдохновения Самуилу Ефимовичу, как и комиссару Крестинскому, требовалось проглотить немалое количество еды, после чего резидент услышал, наконец, долгожданный отчет:

— Касательно истории с задержанием ваших людей на Серьге и Вуоксе, тут грандиозно повезло в том, что один из троицы арестованных оказался у нас в «Крестах». Чекисты отвезли этого Дровина, взятого на Вуоксе, к нам, а не к себе на Гороховую, как других двоих. Я сразу же постарался с помощью разных документов сделать так, чтобы не отдавать его чрезвычайке.

— Почему же Дровина заключили к вам?

— Во-первых, тех двоих взяли на Серьте, обнаружив у них при досмотре такие вещи, как фронтовые офицерские награды и флигель-адъютантские аксельбанты. Они признались, что это их отличия, а также в том, что по случаю купили у неизвестного лица бланки заграничных паспортов и командировочных удостоверений, куда сами вписали поддельные данные. А Дровина задержали на Вуоксе одного из-за наградного золотого Георгиевского оружия — шпаги с надписью «За храбрость» на дужках эфеса, с уменьшенной копией ордена Георгия Победоносца на головке рукояти и орнаментом из лавровых ветвей на позолоченных ножнах, — найденного у него в чемодане. Но он утверждает, что шпага не его, а вез ее, чтобы продать в случае крайности.

Орловский укоризненно заметил:

— Лишь темляка из Георгиевского ленты к шпаге не хватало. Что еще показывает на допросах Дровин?

— В общем, то же, что и двое с Серьги: купил бланки документов на Сенном рынке у барышника, которого до этого не знал. Разница же в том, что офицеры, уличенные на Серьге, удостоверив награды и аксельбанты своими, вынуждены были назвать и настоящие фамилии, не те, что в паспортах, по этим отличиям чекисты теперь смогут проверить их в полковых реестрах. Однако Дровин, как в паспорте он и значится, утверждает, что вообще является не офицером, а обычным мещанином Дровиным из Псковской губернии. Мол, туда вписал правильные свои данные. А так как по месту его жительства на Псковщине сейчас стоят германские войска, проверить это невозможно.

Орловский усмехнулся, вспомнив этого отчаянного штабс-капитана, за геройство заслужившего на войне наградную шпагу, записанного им псковским Дровиным именно на такой случай, если придется выкручиваться, когда попадется.

— Последовательно себя ведет, — сказал он. — А офицеры с Серьги, признав свои регалии и настоящие фамилии, с честью обрекли себя на смерть. Чекисты найдут, за что расстрелять господ флигель-адъютантов.

— Я не понимаю, зачем таким образом самим себя ликвидировать, когда ЧеКа и без их старания косит и косит! — воскликнул Могель с набитым ртом и рюмкой вина в уже жирных пальцах. — А главное ведь, подставляя себя, они подводят вас, Бронислав Иванович. Им не жаль ни своей, ни вашей шкуры.

— Уверен, что никто из господ офицеров не выдаст меня.

Самуил Ефимович со всей ироничностью, на какую был способен, уставился на поляка, кем он считал комиссара Орлинского, почему-то уповавшего на русский характер, несмотря на то что империя не жаловала его нацию не менее, чем еврейскую.

Потом агент продолжил:

— Как вы понимаете, точного ответа на вопрос, отчего же заинтересовались и взяли всех троих, я от Дровина не мог получить. Но чтобы это все-таки выяснить, я не зря озаботился заранее создать сложности чекистам. Когда на Гороховой спохватились и захотели допросить Дровина, им уже непросто было перевести его к себе. Я настоял, чтобы они работали с Дровиным у нас, а если сумеют доказать его принадлежность к контрреволюционным делам, то тогда и возникнет разговор о переводе подследственного в чрезвычайку, но я буду в курсе.

— Отлично поусердствовали!

— За такие труды вам, Бронислав Иванович, и придется мне денег выложить от всего сердца, — подмигнул беззастенчивый Мотель. — И вот чекисты стали таскаться в «Кресты» добиваться от хитроумного Дровина, а я приглашал их к себе в кабинет на отдых, отвести душу, выпить и закусить. И по мере нашего общения выяснил интереснейшую деталь, откуда пошла канитель на тех самых пограничных пунктах… Представьте себе: чекисты так обленились, что уже не хотят рыть носом как следует. Они на таможнях в долю взяли уголовных! Теперь те дотошно потрошат отъезжающих, невольно выявляя подозрительных, что полезно чекистам, и получают плату за обыски в виде добра этих задержанных, делясь, конечно, и с таможенниками. Поведали мне об этом непосредственные участники данной «смычки», сотрудники отдела Целлера разведчики Матин и Ковалев.

Орловский уточнил с недоумением:

— Позвольте, уголовные, что ж, стоят рядом с таможенниками и всем этим занимаются?

— О-о, не так все просто. Бандиты, одетые в кожанки, подобно настоящим чекистам, потрошат уезжающих не в официальных досмотровых залах, а в помещениях для ожидания.

— Совершенно так и было на Песчаной, когда мои люди затеяли с бандитами перестрелку! Но ведь когда те расправились с офицерами, то вели бой и с самими пограничниками и, лишь рассеяв их, скрылись на угнанном грузовике, — с сомнением напомнил резидент.

Могель, торжествуя, ударил по столу кулаком:

— Так это, значит, и была первая проба сил урок, после чего они и пограничные чекисты пошли на сделку! Они, видимо, договорились и службу нести, и уезжающих трясти. Теперь что получается? «Кожаные» бандиты в зале ожидания наставляют пушки на людей как налетчики, а те, не вполне понимая — чекисты их обыскивают или уркаганы грабят, подчиняются обстоятельствам и прощаются с частью своего добра. Все у них не отнимают, иначе через эти погранпункты больше никто не двинется. А если при «досмотре» у кого-то обнаруживают «контрреволюционное», как у ваших офицеров, то сдают их чекистам в соседнем зале.

— Вот мерзавцы! Наглядное слияние уголовной советской власти с истинными бандитами. Видимо, на Серьге, Вуоксе и Песчаной действует банда Гаврилы.

— Этого не могу утверждать.

— А я уверен, потому что на Песчаной они по своему обыкновению повесили убитых офицеров.

Агент, кивнув, уточнил:

— Если так было, то теперь убивать и вешать на границе им уже заказано, чтобы не отбивать хлеб у ЧеКа.

— Спасибо за все, Самуил Ефимович. Думаю, Гаврилкам погранпукты еще и потому понадобились, что через них с отъезжающими, помимо денег и семейного добра, течет и немалый поток художественных ценностей, которыми Гаврила давно промышляет, грабя эрмитажные эшелоны с коллекциями на Москву.

Мотель, съевший и выпивший все, что предназначалось ему на столе, уже явно торопился покинуть заведение. Резидент достал деньги и рассчитался с ним за добытые сведения.

На следующее утро в комиссариате Орловский сам зашел в кабинет к Туркову и добродушно произнес уже как бы привычно на «ты»:

— Спугнул ты в тот раз Колю Мохнатого-то. На другой день и «малина», и «яма» его закрылись, все разбежались.

Турков рассмеялся, сияя золотыми пломбами.

— Зря на меня грешишь! Я думаю совсем наоборот — ты урок напугал очками своими блестящими, когда шастал под окнами.

Орловский вежливо ему улыбнулся, сел у стола и взялся за то, ради чего пришёл.

— Ты, Прохорович, как-то спрашивал про задержанного с оружием Захарова. Вспомнил я, что он был направлен мною на медицинскую экспертизу, после чего освобожден из-под следствия как психически ненормальный. Так с чего ты задавал вопрос по этому Захарову?

Турков зорко взглянул на него из-под своих рыжих кустов бровей и небрежно пояснил:

— Тогда всплыл на погранпункте Песчаная, должно быть, его однофамилец опять с оружием.

— Все-таки однофамилец?

— Ну да, Захаровых-то по России, что Ивановых, — лукаво подтвердил комиссар, словно намекая что сосед заявился сюда единственно для того, чтобы вытянуть из него сведения на эту тему.

Если так оно и было, Орловскому ничего не оставалось. как продолжать одолевать Туркова наводящими вопросами:

— Что ж на Песчаной тогда стряслось?

Мирон Прохорович сделал многозначительную паузу и процедил:

— То же, что недавно на Серьге и Вуоксе.

Пришлось Орловскому вспылить:

— Хватит туманить! Говори прямо!

— Прямо желаешь? Через советско-финскую границу систематически пытаются пробиться контрреволюционные элементы — офицерье переодетое — под чужими фамилиями. Но главная-то беда, лезут-с они туда, используя документы, выданные одной ответственной советской органи. мцирй, — уже без обиняков объяснил комиссар.

— Правильно говоришь, товарищ Турков, — легко согласился Орловский. — У задержанных на Серьге и Вуоксе были документы, изготовленные на бланках паспортов и командировок, которые числились за моей 6-й комиссией. Мы разбирались по этому вопросу с товарищем Крестинским и выяснили, что арестованные перебежчики достали документы у перекупщиков на Сенном. Ну, а как они у барышников оказались, ясно: из ограбленного в марте моего кабинета. Тогда же ведь довольно немилосердно обошлись и с твоим сейфом, — с нажимом закончил он.

Последняя фраза попала в цель, Турков ослабил натиск и равнодушно проговорил:

— Чего в нашем деле только не бывает-с.

— А ты хорошо осведомлен о делах на границе, — решил до конца прощупать его Орловский.

Мирон Прохорович снова хитровански поддел его:

— И ты тех дел неплохой знаток. Вишь, как оно складывается, Иваныч: где шарюсь я, там и у тебя интерес всегда имеется.

— Можно ведь сказать и наоборот, — парировал Орловский.

— Вполне можно-с. Да только и не снилась мне такая ловкость, чтоб взятые у меня из сейфа сережки с изумрудами да «Крестовик» столь удачно в другом городе отыскать. Ты меня превосходишь в фарте.

Теперь уже Орловский с вызовом предположил: — Поэтому ты со мной неразлучен и постоянно пересекаешься?

— Aral Учусь, ты ж пограмотнее меня, — язвительно отозвался Турков.

— Это не жалко, Мирон Прохорович. Ну, а я запомнил, как в нашем разговоре до того, как перед «долушкой» Мохнатого столкнулись, ты высказывал пожелание, чтобы старое не поминать, затхлые дела не вытаскивать на свет Божий.

— Ия это помню. Только нынешние пограничные задержания являются делами новенькими, как говорится, с иголочки-с.

— Так что же? — пристально взглянул на него Орловский.

— Ничего-с, но постарайся, дорогой товарищ, со мной не пересекаться больше, — выразительно произнес Турков, с откровенным нажимом на последних словах.

Это была уже едва ли не констатация того, что он подозревает Орловского в пособничестве «контрреволюционным элементам». По всему выходило, что Турков был как-то связан с происходящим на границе, возможно, вместе с Целлером, и недвусмысленно намекает, чтобы Орловский уменьшил свою активность на территории, где сталкиваются их подопечные.

Отвечать на выпады Туркова и признавать его четко обозначенную позицию для Орловского было равноценно признанию обоюдных интересов в данной сфере и вступлению с Мироном Прохоровичем в некий сговор, на что тот давно намекал. А главное, этим Орловский открылся бы и перед Целлером, которому Турков их соглашение обязательно бы выложил. Поэтому разведчик счел за лучшее сейчас молча подняться со стула, помахать на прощание рукой и выйти из кабинета.

В своем кабинете Орловский набрал номер телефонной станции и попросил барышню соединить его с недавно снятой Ревским квартирой, где тот скрывался от возможного преследования гаврилок.

Выслушав новые обстоятельства дела, журналист поинтересовался:

— Кто мне выдаст суммы, необходимые на «золотое» свидание?

— Я немедленно привезу.

Орловский вытащил из секретера пачки денег, хранившиеся как вещественные доказательства по его следственным действиям, и уложил их в портфель.

Приехав к Борису, передал ему купюры, и они подробно проработали предстоящую встречу Ревского с Густавсоном.

Действовать заскучавший в своем убежище Ревский начал сразу после того, как за резидентом закрылась дверь. Он дозвонился на Гороховую и намеками стал договариваться с Густавсоном о сделке:

— Приветствую вас, Роман Игнатьевич, весьма рад слышать, что вы бодры и здоровы.

— Борис Михайлович? Куда вы пропали? То едва ли не ежедневно заглядывали к нам, а то ни у нас, ни в «Клубе журналистов» о вас не слышно.

— А вы интересовались?

— Как же иначе? У нас ведь при последней встрече сложилась некоторая договоренность.

— Вот по этому поводу и пришлось мне на некоторое время исчезнуть из поля зрения.

Густавсон согласился:

— Понимаю, понимаю.

— Я готов, Роман Игнатьевич, перейти к определенным действиям.

— Вы назначили встречу с теми самыми лицами? — нетерпеливо спросил комиссар, имея в виду Хвостова и Белецкого.

Ревский усмехнулся.

— Помилуйте, далеко не так они просты, чтобы встречаться с совершенно незнакомым человеком. Доверяют лишь мне. Я вам дам от них все необходимое, — намекнул он про деньги.

— Это даже лучше! — воскликнул Густавсон. — Сколько мне надобно подготовить? — уточнил количество золотых монет.

— На первый раз ста будет достаточно.

— А то по-деловому, сразу видно людей с размахом. Надеюсь, они останутся довольны и продолжат наши взаимоотношения.

— Жду вас сегодня в одиннадцать вечера в гостинице «Астория», — Ревский назвал номер апартаментов, которые специально там зарезервировал и где можно было без лишних свидетелей провести согласованную с Орловским операцию.

В назначенное время Ревский гостеприимно распахнул дверь номера в «Астории» на условный стук комиссара Густавсона и удивился, что тот зашел в комнату с пустыми руками:

— Мы ведь договаривались, Роман Игнатьевич, сегодня совершить сделку. Или передумали?

Комиссар вальяжно уселся на отливающий золотой ниткой диван и укоризненно произнес:

— Такой опытный агент, а забегаете вперед в столь деликатном, архитонком дельце. Вы наличные прежде всего потрудитесь показать.

— Понимаю, что и в таких делах нельзя доверять царским сатрапам, а заодно — их посредникам, — усмехнулся Ревский и открыл перед ним портфель Орловского с пачками купюр.

— Это совсем другой разговор, — оживленно проговорил Роман Игнатьевич, ворохнул пальцами содержимое, пытаясь на глаз определить сумму.

Он с неохотой оторвался от портфеля, поднялся и, ни слова не говоря, вышел из номера, чем немало удивил Ревского.

Спустя десять минут он появился в номере и достал из-под полы пиджака кожаный мешочек с завязкой из воловьей жилы. Это время никому не доверяющий Густавеон потратил на то, чтобы проверить, нет ли слежки, и чтобы забрать «золотой запас», оставленный внизу под ответственность дежурного на случай лихой встречи в номере Ревского.

Развязав мешочек, Роман Игнатьевич высыпал переливающиеся ликами царя империалы на шикарную кровать, сел на диван и взялся за деньги из портфеля со словами:

— По какой же цене изволят ваши доверители ценить эту сотню золотых?

— А вы пересчитайте наличность и увидите, что не продешевили, — заверил Ревский и, подойдя к окну, задвинул гардину, этим знаком давая понять Орловскому на улице, что пора ему действовать.

Через несколько минут дверь номера содрогнулась от ударов, хлипкий замок уступил и в номер влетели с револьверами в руках четверо — сам председатель 6-й уголовно-следственной комиссии Орлинский во главе троих сотрудников утро.

— Всем оставаться на местах! — приказал он и навел кольт в грудь Ревскому. — Кто таков? Предъявите документы¹ — Орловский делал вид, что первый раз его видит.

Изображая большую растерянность, Борис достал удостоверение. Орловский его рассмотрел и грозно обратился к Ревскому:

— Неоднократно встречал ваше имя еще в старорежимных газетах… Итак, это ваш номер. Вы занимаетесь здесь незаконными спекулянтскими операциями. Чье золото и что это за деньги?

— Деньги мои, — промямлил Ревский.

Орловский вперил взгляд в Густавсона и с возмущением отчеканил:

— Здравствуйте, Роман Игнатьевич! Золотые монеты, стало быть, ваши. Как же вы, комиссар ЧеКа, докатились до подпольных сделок с такой крайне подозрительной персоной, как журналист Ревский? Вам ли не знать, что он был на побегушках у царского министра внутренних дел, агентом полиции?

Густавсон, бледнее своей крахмальной рубашки, отвечал без выдумки, на которую (прав был Ревский) комиссаришка оказался не способен:

— Я тут совершенно случайно, и золото не мое.

— Вот как? А дежурный портье свидетельствует, что вы, товарищ Густавсон, прибыли в «Асторию» около часа назад. Сдали ему на хранение кожаный мешочек, который забрали спустя некоторое время, и снова поднялись на этаж. Вот он и вон золото, находившееся в нем, — указал Орловский на кровать. — Могу пригласить дежурного, который это опознает.

Густавсон попался из-за своей предосторожности и на такой мелочи, будто желторотый. Теперь он вынужден был прибегнуть к авторитету его могущественной организации:

— Я не все могу говорить при посторонних.

— Хорошо. — Орловский скомандовал парням из утро: — Уведите гражданина Ревского и подождите в коридоре.

Они остались одни. Густавсон тоскливо глядел, как Орловский закрыл портфель с деньгами и положил его на кровать. Он попытался приосаниться, казаться уверенным и внушительным, но сумел лишь жалостливо посетовать:

— Совсем по-другому вы себя у нас на Гороховой вели, Бронислав Иванович.

— Так по иным делам я туда и заходил. Мы с вами да с Яковом Леонидовичем как коллеги беседовали о делах, а теперь вы оказались в темной компании с кучей купюр и золота.

— Надеюсь, вы понимаете, что речь идет о чекистской операции? Я делал вид, что собираюсь продать золото этому Ревскому, чтобы выйти на спекулянтов, стоящих за его спиной.

— Вот как, Роман Игнатьевич? Значит, во избежание дальнейших недоразумений я могу сейчас позвонить товарищу Целлеру или Урицкому, и любой из них подтвердит ваше задание?

— Нет! — в панике воскликнул Густавсон и вытер носовым платком вспотевший лоб. — Это была только моя идея, начальство не в курсе.

Орловский усмехнулся и заговорил нравоучительно: — Вы не забыли, что я председатель наркомюс-товской комиссии и по рангу выше вашей должности в ПетроЧеКа? Мой пост позволяет мне на равных обсуждать вопросы правопорядка с Яковом Леонидовичем и непосредственно обращаться к товарищу Урицкому. С какой стати, поймав вас с поличным, я должен вам верить?

Роман Игнатьевич умоляюще посмотрел на него.

— Мы должны как-то договориться.

— Как? — с недоумением спросил наркомюстов-ский комиссар.

— Во-первых, объясните, пожалуйста, Бронислав Иванович, откуда вы узнали о моем свидании с Ревским? Поверьте, интересуюсь лишь для того, чтобы знать, многие ли в это посвящены. Не подведет ли кто-то, если нам с вами удастся законспирировать данное происшествие?

— Не хитрите, Роман Игнатьевич. Вы должны понимать, что о подобных операциях знают- только по службе, и в нашем комиссариате без моего разрешения никто не станет разглашать такое. А узнал-то я о вас с Ревским обычным порядком — агентурным. Филеры, работающие в «Астории» по другому сыску, доложили мне о вашем тут появлении — комиссаров ЧеКа наши агенты знают в лицо. Я сегодня вечером был в своем кабинете, чтобы руководить возможным арестом здешней группы преступников.

И мне показалось странным, что чекист доверил некое свое имущество первому попавшемуся портье, а потом, болтаясь по фойе и этажам, проверяется на «хвост», словно сам поднадзорный.

С затаенной злобой глядел на него Густавсон, прекрасно знающий, что начальник Орловского, да и все из их наркомюстовского гнездышка с благословения Зиновьева пытаются при помощи левых эсеров ликвидировать ПЧК, и не смог удержаться от возмущения, перейдя на «ты»:

— Как же твои ищейки смеют наблюдать за чекистской операцией?

Орловскиий изобразил смущение:

— Да они потому и доложили, что сдрейфили. И мне пришлось лично выезжать, чтобы разобраться в обстановке.

Коротышка вскочил, забегал по комнате.

— Разобрался — взломал дверь и ворвался!

— Это уж я после того, как портье сообщил, что у тебя в кошеле золотые червончики. Он бдительный оказался, давно утро помогает. Ты не ори, Густавсон! Думаешь, я хоть одному твоему слову поверил про опера-а-цию? Под трибунал пойдешь, контра! Заветы Феликса Эдмундовича на золото променял, гад! — закричал Орловский на съежившегося, вобравшего голову в плечи чекиста.

Густавсон ринулся к кровати, схватил монеты в пригоршни и воздел руки к Орловскому.

— Бери все, Бронислав Иванович! Только отпусти!

— Сдай оружие, гнида! — приказал комиссар с Екатерининской.

— Бронислав Иванович, у меня еще золото есть! Все твое будет! Пощади! Ведь я знаю, как ты не хуже меня делишки проворачиваешь! При помощи такой же сволочи, как этот Ревский, устроил ограбление кабинетика-то своего! Посписывал немало под это. А сколько ты гребешь от буржуев, офицерья, каких за границу сплавляешь?

Резидент возликовал про себя, что Густавсона понесло. Откровенного жулика и запугать, и дезинформировать легче. И чтобы окончательно сломить его, Орловский гневно воскликнул:

— Как ты, негодяй, можешь меня, соратника Феликса Эдмундовича, преданного партийца, в таком обвинять?!

Однако результат оказался обратным. Неожиданно чекист рассмеялся, от привычной демагогии он, напротив, успокоился и заметил:

— Всем, Бронислав Иванович, жить нужно. Сегодня я тебе попался, а завтра — ты мне. Ведь ты у нас н а крючке давно сидишь. Чего с Колотиковым-то сотворил? После визита к тебе и отчета нам исчез старик.

— Нуда чижика-пыжика убил и в Фонтанке утопил, — ухмыльнулся Орловский. — Пугнул немножко я Колотикова… А зачем было подсылать новичка в нашем деле? Не уважает меня Яков Леонидович.

— Ошибаешься. Я на месте Целлера давно б о тебе Урицкому доложил, а он все по старинке страждет накопать прямые доказательства.

— Ты что поешь?! — гневно оборвал его Орловский. — Как же ты собираешься Целлеру докладывать, ежели я тебя отпущу, поганый ты стручок?!

— Помилуйте, Бронислав Иванович, за глупо вырвавшиеся слова, — осекаясь, взмолился Густав — сон. — Не серчайте на меня, дурака, пожалуйста. Все для вас сделаю!

Орловский расслабленно откинулся на спинку дивана и, чеканя слова, проговорил:

— Верный человек у Целлера мне нужен. Коли будешь обо всем, что происходит на Гороховой, информировать, отводить от любой моей деятельности наветы, провокации и так далее, будем ладить. Ежели нет… Нетрудно тебе сообразить, почему я с собой взял троих сотрудников. Все они свидетели твоего задержания с поличным. Я с каждого из них сниму рапорт о произошедшем сегодня в номере гражданина Ревского в «Астории». Пусть лежат бумаги в надежном месте, но они тотчас окажутся где надо, ежели вдруг случайно пристукнет меня пьяный прохожий на улице.

Опытному в шантаже Густавсону не требовалось разъяснять последствия, он согласно кивал вслед словам собеседника и лишь осмелился спросить о самом животрепещущем:

— А как с золотом; может, отдашь?

— Конечно, забери, Роман Игнатьевич, — великодушно разрешил Орловский. — Только не вздумай его больше Ревскому продавать, — уточнил он, так как Ревский при любых обстоятельствах не мог расплатиться сам, а деньги требовалось вернуть в Комиссариат юстиции.

Красный комиссар Бронислав Иванович Орлинский и руководитель белогвардейской Орги Виктор Глебович Орловский, един в двух лицах, находился в самом горниле революционных преобразований и, будучи едва ли не круглосуточно занятым злободневными делами, с утра до вечера пропадал на службе. Помимо решения главных задач, ему требовалось найти в кратчайшие сроки саркофаг Александра Свирского, чтобы не дать переплавить в серебряные слитки раку со святыми мощами.

В то же время самые близкие ему люди и идейные соратники Мария Викентьевна Лисова и оправившийся от ранения Владимир Петрович Захарин были несравненно свободнее и, как квартиранты, теснее общались между собой. Например, вечерами часто в сумерках или при свете свечи из-за отключенного электричества они сидели на диване вдвоем, мило беседуя на разные темы. В общем, вскоре у Гусарки и лейб-кирасира разгорелся роман.

Мари находила в Захарине много общего с ее покойным супругом. К тому же Владимир Петрович был холостяком, а Орловский — чужим женихом. Мари, привыкшая к обществу гусар, конечно же, отдавала предпочтение аристократу-кавалеристу, нежели следователю, пусть и столбовой дворянской фамилии, статскому советнику, соответствующему военному чину полковника, но имеющему право на погоны всего лишь артиллерийского поручика.

Когда кцрасир оправился от ранения, он и Мари стали подумывать о том, чтобы перебраться через границу. И поскольку Гусарка и полковник были людьми активного действия, готовыми на любой риск, решили осуществить переброску Захарина, на сей раз не утруждая и так замороченного Орловского. Ддя того чтобы взвесить все возможности перехода в обстановке сотрудничества таможенников с гаврилками, опытные разведчики Мари и Владимир Петрович захотели предварительно провести рекогносцировку на месте.

Они выбрали погранпункт Песчаная, который Захарин уже успел освоить ценой своей крови. Оделись так, как выглядит супружеская пара старорежимного образца, а Владимир Петрович водрузил черные очки, чтобы ненароком не опознали, возможно, находящиеся там гаврилки, помнившие его по первому налету. Из Петрограда доехали до приграничья, а там — и до Песчаной, очутившись на площади перед таможенным залом и помещением для ожидающих.

Захарин внимательно смотрел вокруг и со сжавшимся сердцем вспоминал, как зияло выбитое Вздо-ховым окно, горела от взрывов фанат станционная пристройка, а потом штабс-капитан сообщил еще о повешенных офицерах… Полковник с Мари фланировали среди суетящейся толпы людей, внимательно поглядывая, нет ли признаков готовящейся акции банды Гаврилы.

Внезапно Владимир Петрович проговорил:

— Видите парня в кожанке около обгорелой пристройки? Это один из бандитов, которые напали на мою пятерку.

«Супруги» остановились и стали присматриваться к публике, теперь без особого труда распознавая молодчиков в коже, которые с рассеянным видом покуривали, грызли семечки.

Захарин прокомментировал:

— Это прикрытие, которым они пренебрегли в случае с нами. Теперь во избежание любой случайности, как видите, бандиты обложили со всех сторон место возможной перестрелки.

— А если именно сейчас намечается «досмотр»? — высказала предположение Мари, расстегивая ридикюль.

Владимир Петрович вынул из жилетного кармана часы и взглянул на них.

— В тот раз они напали попозже. Но нам здесь так и эдак уже делать нечего, обстановка ясна, будем возвращаться, — проговорил полковник, больше беспокоясь за нее.

Он никогда не видел Мари в деле и не мог себе представить, что способна вытворять эта такая хрупкая с виду, прелестная кареглазая дама. Ему стало не по себе, когда она только что приоткрыла сумочку с двумя револьверами.

Их пара смотрелась необычайно привлекательно: стройная Мари пальчиками в лайковой перчатке легко опиралась на сгиб захаринского локтя, — именно так должны выглядеть долго и счастливо живущие муж с женой. Они уже удалялись от пофанпук-та по направлению к шоссе, когда у его обочины невдалеке притормозил легковой «Панар-Левассор». Мари мгновенно углядела в двух прибывших Леньку Гимназиста, который уже выбирался из машины с переднего сиденья, рядом с шофером. Гимназист через секунды мог узнать ее, да и полковника тоже…

Не мешкая Мари выхватила из ридикюля револьверы и скомандовала:

— Огонь!

Две пули ударили в шею и голову Гимназиста, и он рухнул возле машины. Захарин уже стрелял в шофера, чтобы освободить место за рулем.

Он подбежал к еще не заглушенному авто, выбросил тело убитого шофера, вскочил за руль. Мари стояла у открытой дверцы с другой стороны и с двух рук палила по бандитам, уже бежавшим от погран-пункта на помощь товарищам. Опустошив барабаны револьверов, она впорхнула в «Панар-Левассор». Под градом пуль машина развернулась и унеслась в сторону Питера.

Оставив трофейный «мотор» в одном из глухих переулков подальше от Сергиевской, Захарин доставил свою даму домой.

Орловский, вернувшийся в этот день домой пораньше, выслушав их рассказ, был возмущен и воскликнул, стоя у стола в гостиной:

— Пока вы находитесь под моим началом, господа! Так мы договорились с Мари и с вами, Владимир Петрович. Я не понимаю, отчего вы позволяете себе действия без согласования со мною.

Мари, снимая шляпу и усаживаясь за стол, попыталась объясниться:

— В прошлый раз ты, Виктор, распорядился выдать Владимиру Петровичу документы, чтобы он отправился в Песчаную. Кроме того, ты назначил господина полковника старшим в пятерке офицеров с тем, чтобы он действовал при пересечении гр>аницы на свое усмотрение. Разве те полномочия не остались для Владимира Петровича в силе и он не может действовать самостоятельно при новой попытке перехода?!

— Не может, Мари, потому что обстановка изменилась, — резко возразил Орловский. — Прежде чем снова налаживать «коридоры» Орги, необходимо разобраться с деятельностью там банды Гаврилы.

Мари продолжала оправдываться:

— Мы и начали в этом направлении с самого главного — разведки в уже знакомой Владимиру Петровичу Песчаной. Так же необходимо понаблюдать в Серьге и Вуоксе. Ты был очень занят, чтобы заняться этим, вот мы и проявили инициативу.

— Но получилась-то разведка боем, господа! Это совершенно невозможный способ действий в наших условиях глубокого подполья. — Орловский раздраженно смерил взглядом Захарина и не удержался от насмешки: — Как это вы с Мари еще не ворвались в Песчаную на конях и с шашками наголо?!

Кирасир, стоявший в дверном проеме, побледнел и процедил сквозь зубы:

— Мне крайне неприятна ваша ирония, господин артиллерист, и в других обстоятельствах я…

Привыкшая разнимать мужчин во время ссоры на военной службе, Мари немедленно вмешалась:

— Виктор, дорогой, произошла случайность, — мы встретились с Гимназистом! Такой опытный человек, как ты, должен это понимать.

— Благодарю тебя за столь лестную оценку, дорогая, но именно поэтому я к вам и в претензии. Вы не подозреваете о массе вещей! А я не могу ставить вас в известность обо всей поступающей ко мне информации. Но теперь вынужден заявить, что меня шантажируют как раз персоной Захарова-Захарина и уже преследуют, а вы, Владимир Петрович, прямиком лезете на рожон, подвергая крайней опасности и меня. Дело, разумеется, не в моей личной безопасности, но Орга создавалась так, что её нити завязаны на мне. Поэтому с выводом из строя или просто с выходом из игры Орлинского-Орловского в Петрограде будет нанесен урон Белому Делу.

Полковник сдержанно кивнул и произнес извиняющимся тоном:

— Простите мою запальчивость. Готов подчиниться обстоятельствам. Что же у вас стряслось в связи с моим делом?

— Ваш паспорт на фамилию Захарова, оставшийся в руках Гимназиста, был изучен Гаврилками, а потом попал в ЧеКа. Этой фамилией шантажировал меня Турков, когда мы начали вести двусмысленные беседы на тему обстановки на границе. Об использовании мною поддельных документов для переброски через границу людей известно в ЧеКа. С Турковым же мы закончили тот разговор так, чтобы больше никаких неожиданностей на границе не было для покрываемых им гаврилок. И нате — именно вами, уже замеченным в бою с гаврилками в Песчаной, теперь убит в том же погранПункте средь бела дня подручный Гаврилы Гимназист! Вас там могли опознать старые знакомцы. Ну, а Машку Гусарку, по своей привычке палившую из двух револьверов, уж наверняка запомнили. Теперь и Мари небезопасно попадаться на глаза людям Гаврилы.

Захарин озабоченно потер руки, смущенно взглянул на Виктора Глебовича, не найдя что ответить.

Зато ливнем энергичных слов разразилась Мари: — Виктор, ты должен понимать, что перед тобой два бывалых фронтовых кавалериста, которым скрытая, конспиративная работа противопоказана Разумеется, нас так и подмывает действовать открыто против наших врагов.

— Прекрасно, — прервал Орловский, — вот попадете в Добровольчекую армию, и пожалуйста! Но пока вы здесь, извольте подчиняться мне беспрекословно.

Нервно расхаживающий по гостиной Владимир Петрович остановился, сел за стол, приглашая Орловского расположиться напротив себя, и начал выражать их общие с Мари мысли более обстоятельно:

— Виктор Глебович, теперь очевидно, что немедленно уйти нам с Мари к добровольцам не удастся из-за сложной пограничной обстановки. Как скоро она наладится, неизвестно. А оставаться без дела, когда наши офицеры ежедневно гибнут на фронтах, нам непозволительно.

— Почему без дела? — раздраженно отозвался агентурщик, раздосадованный еще и тем, что полковник употребляет «нам», когда говорит о себе и Мари. — Мари трудится делопроизводителем в комиссариате и отлично помогает мне там в сборе разведывательных сведений, в работе с документами, копии которых переправляются к генералам Алексееву и Деникину, ставшему командующим после гибели под Екатеринодаром Корнилова.

— Вы правы, но теперь и я на ногах. Что прикажете мне делать?

— Вам я поручу, скорее всего, прикрывать встречи агентов Орги на явках, а также связь между ними.

Полковник иронически приподнял бровь.

— Не мелковато ли для кирасира Ее Величества?

Его тут же поддержала Мари:

— Неужели в красном Петрограде, битком набитом комиссарами и чекистами, нам с Владимиром Петровичем не найдется настоящей боевой работы?

— Какой, дорогая? — возразил ей Орловский. — Продолжить твой террор теперь вместе с господином полковником? На Песчаной у вас получилось неплохо¹ Но это — с уголовными, а с ЧеКа шутки плохи, недолго вам останется ходить на свободе, смею уверить. Ты ведь сама в этом убедилась. Поймите, господу, если бы белый террор себя оправдывал в городе, генерал Алексеев, имевший тут в ноябре семнадцатого года отличную офицерскую организацию с «пятерками», не хуже нынешних савинковских в Москве, продолжил бы борьбу в Петрограде с оружием в руках вплоть до восстания. Но он предпочел переместиться на Дон, чтобы оттуда вести борьбу с красными.

Захарин согласно покивал и проговорил:

— Это бесспорно, Виктор Глебович. Но все же не соблаговолите ли вы подумать о создании боевой группы, основой которой могли бы быть мы с госпожой Лисовой? Для чего? А вот, например, противостояние банде Гаврилы! Если раньше вас, господин Орловский, она интересовала лишь в связи с похищением раки Александра Свирского, то теперь эта крепкая, обстрелянная шайка непосредственно вредит нашим интересам на границе. Разве я неправ?

Внимательно слушающий его Орловский согласился:

— Это безусловный резон. Но способна ли группа боевиков Орги, даже если к вам с Мари будет присоединено еще несколько офицеров, справиться с целой бандой? И стоит ли идти на прямое столкновение, ежели возможно агентурно стравить ее с чекистами? Пользы от этого будет вдвое.

Оценив план Орловского, Владимир Петрович все же продолжал настаивдть:

— С этим трудно спорить, но мне без дела нельзя. Мы с Мари ведь отправились в Песчаную, чтобы и начать осуществлять идею о небольшой боевой группе Орги…

— Дорогой полковник — мягко прервал его Орловский, — я понимаю, что вы рветесь в бой, но ведь сами едва оправились от ранения. Стоит ли рисковать собой в незнакомых вам условиях подполья, ежели через считанные недели, а возможно, и дни вы сможете тем или иным способом уйти на юг к нашим? Ну потерпите, ей-Богу!

— А вы действительно планируете затеять какую-то агентурную игру, чтобы отбить гаврилкам охоту мешать вам на границе? — будто не слыша патетики Орловского, уточнил полковник.

— Что еще остается, Владимир Петрович? Не воевать же с ними на погранпунктах. Ежели Орга вдруг вмешалась бы там открыто, так, поверьте, чекисты и красные погранчасти в первую очередь взялись бы за нас. Бандитов-то они сами подкармливают, а тут — лихие офицеры… Это пахнет прямой контрреволюцией. Не горячитесь, пожалуйста, дайте мне возможность работать и руководить разведкой.

Полковник и Мария переглянулись и дружно кивнули в ответ. Сейчас Орловский вдруг окончательно понял, что никогда уж больше ему не целовать и не держать в объятиях Мари! Было очевидно, что этих двоих связывают не только чувства, но и судьбы.

В дверь квартиры с черного хода забарабанили условным стуком. Это был, видимо, кто-то из агентов Орги, внезапно явившийся в связи с чрезвычайными обстоятельствами, что разрешалось только самым доверенным из них. Захарин и Мари быстро ушли в дальнюю комнату. Орловский отворил дверь — на пороге стоял Затескин.

— Вынужден был прибыть-с в связи с новым поворотом нашего дельца и необходимостью воспользоваться предметом-с из ваших авуаров, если так можно выразиться, — со старорежимной витиеватостью отрапортовал Сила Поликарпович.

Они прошли в гостиную, сели, и Орловский огорошил сыщика:

— Доложу прежде о моих новостях: Захарин и Мари вынуждены были сегодня застрелить на границе Леньку Гимназиста!

— Час от часу не легче, — пробасил тот. — И ко мне у Куренка начали приглядываться с подозрени-ем-с. Как бы не лишиться воровского доверия! А из-за Гимназиста мы ведь упускаем прямой выход на Гаврилу, закусай его блохи с тараканами.

— Точно так, уважаемый Сила Поликарпович. Машку Гусарку теперь подсовывать уголовным опасно; по крайней мере, туда, где гаврилки. Но нам-то именно они нужны.

— Вот и я о том же прибыл-с побеседовать. После провала «малины» Мохнатого я остался без занятия на глазах шайки Куренка. Филька Ватошный назойливо стал приступать: чего ж на Питере у тебя застопорились дела? Заведись я с Мохнатым иль с Гимназистом, была бы и нужная оправданность. А так что ж? Нуте-с, прикупил я для отвода глаз у Куренка партию ворованного барахла. Но все одно, сколь ни вить так веревку сыщицкую, а конец ей будет. Да и денег никаких нам не хватит, чтобы дальше вола вертеть-с скупкой у куренковских. Фильку, кое-кого из других чувахлаев опять же надо угощать, подпаивать. В общем, то туда, то сюда траты не менее «косой», — назвал он жаргонно ленинский тысячный билет.

— Верно, Сила Поликарпович, этак, пожалуй, разоримся. Мне неловко перед моими начальниками расходовать разведочные средства на этот сыск, хотя цель его свята. Что же делать будем?

Затескин вздохнул, соглашаясь, и заговорил уверенно:

— Надобно-с мне самому проявиться, чтобы снова завладеть бандитским вниманием. И так как по всем видам умный человек без денег, имущества, ценностей — бездельник-с, а с добром и дурак везде в почете, все кланяются ему в пояс, требуется мне и свой товарец показать «аховым». Да такой, чтобы они сами ахнули. Так что, Виктор Глебович, давай-те-с «Сапфир-крестовик» на руки для демонстрации. На это от самого Гаврилы вмиг налетят людишки мухами на мед.

Орловский задумался, встал, подошел к окну и поглядел в омут окутавшей Петроград ночи. Потом обернулся и проговорил:

— Они и налетят, чтобы за вас взяться. Ведь они знают, что «Крестовик»-то, который Кука в Москву отвез, бесследно пропал после его убийства! Откуда он у Тесака?

— Именно-с у Тесака с Хитровки и должна объявиться эта вещь. Куку пришили там, сапфир с тела сняли… — возразил Затескин.

Как бы проигрывая возможную ситуацию, Орловский прервал его:

— Почему с тела? Кто сказал, что Степка до этого его не залимонил?

— Потому как все на Москве знают, что он только сережки Успел Кузьмину продать, а с «Крестовиком» до смерти не расставался, — отвечал ему Затескин, будто перед воровским допросчиком.

— Ты Степку-то, значит, Тесак, хорошо знал! Не ты ль, крапивное отродье, его и кончил под «Каторгой»? — поддержал игру Орловский.

Сыщик изобразил на лице свирепую гримасу, сплюнул и прорычал:

— Закрой зевло, рвань коричневая! Вся бильярдная на Солянке видала, как Кука с воякой Кузьминым побратался и вместе они пьяными из трактира ушли. Не веришь — спытай у Антипа-«музыканта» и Двухрядкина-«барабанщика»! А потом тот Кузьмин в бильярдной бахвалился, будто царские сережки отхватил у Куки для своей бабы.

— А с «Крестовиком» что?

— А то, братец, — продолжил спектакль Затескин, — что Степа Кука его Косопузому-«ямнику» через Митю-монаха опосля предлагал. Да не успел с Кукой Косопузый повидаться, потому как вскоре нашли вашего Степана задавленным.

Орловский одобрительно усмехнулся.

— Что ж, звучит более или менее убедительно, Сила Поликарпович, в том смысле, что достаточно запутанно. На Косопузого правильно собираетесь все валить, потому что его на Хитровке точно не отыщут. А вот Митя-монах не может вас подвести, если к нему приступятся московские дружки гаврилок?

— Да-с, Косопузый у меня и в разговоре с Мохнатым с языка не сходил, так как исчез он из Москвы. Ну, а Митя-монах на эту тему любого собьет и окончательно запутает, потому как сам Куку и зада-вил-с. — Сыщик сделал паузу и подытожил: — Виктор Глебович, разве ж учтешь все подвохи в таких разговорах? Тут за любое сорвавшееся словцо кровушка может пролиться. Не такое это простое дело, что у меня, что у вас, сударь.

— Хорошо, но откуда же все-таки «Крестовик» оказался у вас? — спросил о главном Орловский.

— Объясню так: предоставил вологодский вор залетный. Оно, конечно, Мохнатый сразу навострится, потому что Кука на Хитровке как раз вологодского вора в «Пересыльном» по обыкновению гаврилок задушил бечевкой. Я и подскажу-с линию: мол, вологодского этого Степка кончил, но тот не один обретался на Хитровке, а с товарищем. И тот второй вологодский, кличка ему Носарь, Куку постоянно пас, пока момент не нашел да не удавил почти таким же способом, что Степка — его товарища. Носарь, мол, «Крестовик» из сапога у Куки, понятно, и вытащил. Сильно потом торопился исчезнуть Носарь, мне впопыхах камень сунул за выгодную цену, какую я с наваром желаю поиметь с питерских.

Согласно кивнув, Орловский пошел в соседнюю комнату, где извлек из тайника чудо-сапфир. Вернулся и протянул драгоценность Затескину, пошутив:

— Смотрите, не вздумайте и вправду его продавать.

— Упаси, Господи! — воскликнул Сила Поликарпович и, осторожно приняв камень, спрятал его в боковой карман. — Лишь приманка для обланши-ровки нашего дельца.

На следующий день к вечеру в каморку Тесака у Куренка заглянул Филька Ватошный уже в подпитии.

Он увидел, что московский «ямник» в задумчивости сидит за едва початым штофом водки, и дружелюбно воскликнул:

— Хлеб да соль!

— Едим, да свой, — небрежно ответствовал Затескин, зная, что Ватошный все равно клюнет на дармовую водку.

Филька прошел к столу, присел на табуретку и стал неторопливо закуривать. Сила Поликарпович помалкивал, поглядывая в окошко, за которым сте-. лились изумрудно зазеленевшие кустарники, простираясь в сторону Обводного канала.

— Скоро ль надумал восвояси? — вкрадчиво осведомился Ватошный и шмыгнул носом на синюшном лице.

— А вот отдам на Сенном главный свой товар и уеду, — нехотя ответил Затескин.

— Прощай мою башку незаплатанную, Тесак, что ж за товар ты собрался сплавить? — словно просто так спросил Филька и нетерпеливо переставил чистую стопку ближе к штофу.

Сила Поликарпович молча извлек из внутреннего кармана пиджака «Крестовик» и положил его на стол со словами:

— Вот о нем я с Мохнатым и куликал, да исчез куда-то Николай, как спалилась его хаза.

У Ватошного от изумления поползли глаза на лоб, потому что он вмиг узнал легендарный сапфир, о котором до сих пор гремел небылицами Сенной рынок. Филя, забыв о штофе, судорожно перевел дыхание и сцепил лапы, словно удерживая их, чтобы не прикоснуться к сияющему в драгоценной сини кресту, за который удавили даже такого оторвяжни-ка, как Степка Кука.

— «Сапфир-крестовичок» — паучок, — промямлил Филька. — Во-он какой твой товар…

— Чего пялишься? — насмешливо поинтересовался Затескин. — Аль назвонили чего нехорошее про этот камешек? Так я этого не знаю и знать не желаю-с. Я его на Хитровке за свою цену прибрал, за «рыжики» на Питере сбагрю.

— Вижу, Тесак, ладило б тебя на осину! — произнес Филька с восхищением, встал и направился было к выходу.

Жулик прекрасно знал, что наведи он теперь на след этого камня гаврилок, и те его завалят штофами с водкой. Понимая чувства плюгавца, сыщик усмехнулся и плеснул Ватошному в стопку.

— Охолони, Филя, я ж не тебе эту вещь предлагаю.

— Спаси, Господи! — пробормотал набожный разбойник, проглотил водку и едва ли не выбежал из комнаты.

Оставалось ждать солидной публики; скорее всего, кого-то из гаврилок должен был привести Филька Затескин занялся надежным припрятыванием драгоценности. Он укутал сапфир линялой тряпицей и обвязал все поверх серой шелковой ниткой из припасенного мотка.

Потом, приоткрыв окошко, опустил сверточек на нитке вниз прямо в крону растущего во дворе дерева и неприметно сверху укрепил конец нити под рамой снаружи. Не открыв створку окна, нельзя было из комнаты рассмотреть висящую в распустившихся листьях прятку. А снизу и подавно ничего не различить. Сила Поликарпович плотно затворил окно, прижав его раму изнутри шпингалетами, присыпал щель внизу шелухой облупившейся краски, будто оно и не открывалось ни разу за минувшую зиму.

В начале ночи Затескин услыхал, как по коридору забухало несколько пар сапог, дверь отворилась, и в комнату, освещеннуЮ единственной свечкой, ввалился Филька, а с ним Куренок и Сенька Шпакля.

— Темновато будет, — по-хозяйски оглядев камору, проговорил Куренок и приказал Ватошному: — Тащи еще свечей. — Потом кивнул на атлетического Сеньку с изуродованным носом и назвал его: — Это Сеня Шпакля от самого Гаврилы.

— А где же Леня Гимназист? — спросил Затескин, демонстрируя неосведомленность о последних новостях петроградского преступного мира, и пожал Сеньке руку для знакомства.

— Сейчас отъехал Ленька с Питера, — буркнул Шпакля.

Это вранье Силе Поликарповичу очень не понравилось: темнили фартовые, к чему бы это?

Филька принес свечи в серебряных фигурных канделябрах, явно украденных из богатого дома. И Затескин почему-то подумал о том, что с таким же мастерством выделана рака преподобного Александра Свирского, из-за которой он оказался на глухой Лиговке снова один против троих бандитов, которых в случае чего не раскидать ему в эдакой тесноте.

«Отчего на печальное меня потянуло?» — снова поймал себя на грешном унынии сыщик.

Филька выставил на стол принесенные штофы, стал разливать водку.

Куренок, часто мигая красными глазами, гримасничая изрезанной шрамами мордой, взял рюмку и провозгласил:

— За общее здоровьичко и долгую жистянку, чтоб никогда она не была дрянцой с пыльцой!

Сенька похрустел капустой, закусывая, и приступил к делу:

— Слыхивал я от Фили, что желаешь сбагрить ты, Тесак, на Питере знаменитую вещь. О том известно Гавриле, и я от него зевло открываю. А потому прежде всего спрашиваю, как же попал к тебе «Кре-стовичок», за который наш братец Степа Кука жизни на Москве лишился?

Затескин откашлялся и с нужными для достойного «ямника» паузами, интонациями изложил ворам сказ о вологодском Носаре, который репетировал с Орловским. .

— Вон как, чтоб тому Носарю на ножике поторчать! — мрачно проговорил Шпакля, но без особого надрыва, какой обычно бывает у фартовых при таких известиях. — Кто ж все это, Тесак, может подтвердить? Только, значит, Косопузый да Митя-монах?

Ох, не нравился опытному Затескину тон его разговора, тяжелое молчание Куренка и Ватошного, но надо же было вить свою веревочку, и он огрызнулся:

— А тебе «ямника» и огольца с подхватов мало?

Шпакля пристально поглядел на него, поскреб перебитый нос и разумно заметил:

— Далеконько они, аж на московской Хитровке, а нам тебе здесь надобно поверить, какой ты дошле-нок. Степу Куку все общество братцев на Питере не забудет никогда… Чего ж ты «Крестовик» не загнал в Москве? — неожиданно закончил он.

— Потому как лишь на Питере ему истинную знают цену, он у вас тут погулял немало, — с ходу брякнул Затескин.

Тут же он про себя спохватился, что не то сказал, да было поздно. Потому своим ответом Сила Поли-карпооич попал впросак: зачем же тогда гаврилки уполномочили Куку сапфир везти на продажу в Москву?

Да видно, эта промашка Тесака мрачно настроенному Шпакле не была важна, потому что Сенька сплюнул, затянулся папироской и то ли приказал, то ли попросил:

— Покажь-ка камешек.

Затескин, словно не слыша этого, налил себе водки, выпил и стал закусывать.

Нервный Куренок не выдержал:

— Тесак, ты с себя не строй дурандашника! Аль не слыхал?

— Слыхал, господа фартовые, а только покупателю и стану казать. Вам Эрмитаж, что ли, здесь? Филька вон видал и будя.

Шпакля от эдакой наглой независимости аж позеленел и осведомился:

— Гаврила желает сличить, та ли у тебя вещь, с какой Степа выехал на Москву. Потом и разговор могет быть о покупке Гаврилой сапфира обратно. Ты что ж, Тесак, не доверяешь через мои руки нашему пахану его показать?

Здесь уже пустое нес Сенька, малограмотный и куда менее изощренный; чем обычно занимавшийся такими переговорами Гимназист или хотя бы Кука. С какой стати гаврилкам было «обратно» сапфир покупать? Ясно и не такому, как Затескин: Гаврила хочет отнять камень.

Сыщик же поставил все лишь на то, чтобы наконец выйти на самого предводителя банд^гтов. Только иод видом обладателя «Крестовика» Затескин мог встретиться с Гаврилой, и нельзя было пасовать сейчас под нажимом Шпакли и Куренка.

— Гавриле я доверяю, — промолвил Сила Поликарпова, — но твоим рукам, Сеня, не очень. Вези меня к пахану, с ним и буду ладиться.

— Ладило б тебя, Тесак, на осину! — гаркнул Ветошный, почему-то, как и Куренок, очень возбуЖденно следящий за их перепалкой.

Разрешил это и другие предчувствия, мучавшие матерого полицейского, зловещий вскрик Шпакли:

— Хорошо, балабой ты московский! Будет тебе похлеще пахана!

Он махнул Фильке рукой, тот вскочил, подбежал к двери и широко распахнул ее. В проеме стоял пресловутый «ямник», деловой из деловых Косопузый, о котором и от имени которого плел Затескин, начиная с московской Хитровки и до петроградской Лиговки! Откуда его демоны принесли?!

Переваливаясь на коротких ногах, барышник протопал к столу, сверля бешеным взглядом Затес-кина, и произнес вкрадчиво:

— Здоровенько, Сила Поликарпович. Ишь, в какие места добрался! Для кого нынче вынюхиваешь, легавый?

Затескин понял, что пришла его смерть. Нелегко было умирать императорскому сыщику в вонючей конуре от рук злодеев, без исповеди священнику, да делать было нечего, Господь Бог так судил.

Он ответил спокойно:

— Как заточили Государя нашего, я работаю только на себя.

Косопузый присел на пододвинутую Филькой табуретку, ударил по столу кулаком.

— Врешь, фараон! Ты для кого-то в лепешку расшибался на Хитровке. Мне Митька-монах под пытками страшными, перед смертью зубами и кровью харкая, все обсказал про тебя!

Сила Поликарпович сообразил, как, наверное, все было. Косопузый случайно в Москву вернулся, а на Хитровке дружки гаврилок тянули свое следствие про Куку да про исчезнувший «Сапфир-крестовик». А также, конечно, уточняли они про хитровского скупщика Тесака, который в Петрограде залез в высокие воровские круги. Косопузый и попал в самое перекрестье вопросов: в Питере-то на него и Митю-Монаха тот Тесачок ссылался безостановочно.

«Вот тогда нешуточно взялись Косопузый с другими деловыми за Митю, да так «странника» приперли, что не мог он уже не только их запутать, а и себя спасти, — думал Затескин. — Пришлось Мите рассказать и то, что он Куку задавил, а сапфир мне отдал. И все одно не помиловали! А потом из-за гибели Гимназиста так Гаврила взбесился, что вызвал Косопузого в Петроград на мое опознание. Они и меня ни за что живым уж не оставят. Помилуй же Ты меня, Господи Иисусе Христе, во Царствии Твоем!»

Лицо Силы Поликарповича было невозмутимо, он расчесал двумя руками бакенбарды, будто старый кавалерист в седле перед атакой, и, чтобы скорее со всем покончить, рванулся через стол и ударил Косопузого в лицо, отчего тот рухнул навзничь, воя от боли.

Трое бандитов повалили сыщика на пол и долго отбивали об него ноги, пока Шпакля не заорал:

— Братцы, стой! Забы-м раньше времени!

Затескин пришел в себя уже крепко привязанным к креслу, поставленному в угол комнаты. Он огляделся и увидел, что пока был без сознания, каморку вдоль и поперек прошерстили, отыскивая сапфир, но окошко было по-прежнему закрыто.

Куренок, Шпакля, Косопузый, Филька сидели за столом, поставленным теперь поперек комнаты напротив сыщика, как в президиуме.

Затескин попытался изобразить улыбку на лице, превращенном в кровавое месиво, и прохрипел, раня язык об осколки зубов:

— Вы словно трибунальские…

Косопузый, потирая разбитую Затескиным скулу, примирительно сказал:

— Сила Поликарпыч, тебя ж вся Хитровка и фартовая Москва знает. Ты ж для нас как господин Смолин с Сухаревки был; всяк у нас свое дело честно справлял: ты ловил и держал, вор скрывался и бежал. А теперь-то нам вообще неча делить! Верю, что не для краснопузых ты на Москве против Куки расстарался и сюда прибыл сыск свой вести не для советских. А для кого? Это самому Гавриле надобно знать — раз. Ну, а два. понятно дело, должен ты «Кре-стовичок» Шпакле отдать. Камешек законно Гавриле принадлежит, это ты его стырил через Митьку у Куки. Не грешно эдакое тебе, цареву сыщику, богомольцу известному?

Сила Поликарпович сплюнул кровью, покачал головой.

— Смолин другим человеком был-с, он безыдейным являлся. А я — правильно ты, Косопузый, подметил — сыщик Его Императорского Величества и православный. Сапфир Митя-монах, упокой, Господи. его душу, не воровал, не мог он у вора ничего украсть, потому как вор есть вор — пакостник и мерзавец, закусай вас блохи с тараканами! Также пытаешь ты о людях, которым я в этом дельце помо-гал-с. Так какой же я буду Сила Затескин, ежели их назову эдакому чумазлаю, как ты?

— Мы тебя еще не пытали! — зловеще произнес Шпакля.

Он вскочил и вместе с Ватошным, который взял топор, подошел к Затескину. Сенька отвязал кисть правой руки сыщика, положил ее на придвинутую табуретку.

— Начнем с указательного пальчика, — сказал Шпакля и прижал этот палец Затескина к табуретке как к плахе. — Руби!

Даже не взмахнув топором как следует, одним махом Филька отсек Затескину палец! Сила Поликарпович не крикнул, а лишь вздрогнул и замотал от огненной боли головой со слипшимися от крови бакенбардами.

— Будет разговор, легаш? — спросил Шпакля.

— Какой разговор с гнусарями? — сумел спокойно признести сыщик.

Сенька прижал к табуретке средний палец Затескина. Отрубил и его Филька!

Затескин застонал, откидываясь в изнеможении на спинку кресла.

Шпакля процедил:

— Уж не стрелять тебе с этой руки.

Почти теряя сознание, Затескин проговорил:

— Бить вас можно и с левой, а вот перекреститься мне теперь не удастся никогда…

Косопузый налил водки в рюмку, подошел с ней к сыщику, протянул ему со словами:

— Выпей, Сила Поликарпыч, да подумай, пока лишь двух пальцев лишился.

Затескин молчал, сжимая остатки зубов, чтобы громко не стонать.

Шпакля утер потный лоб и вдруг быстро заговорил

— Фараонище, ты вот что — давай сапфир да иди на четыре стороны! А? На кого ты работал, зачем, нам уже дела нет, а Камешек верни. Жистянку даруем тебе взамен. — Он окинул взглядом фартовых. — Как, братцы?

Косопузый развел руками, вроде бы говоря, что не его дело такой поворот переговоров. Был он и тому рад, что отмылся от подозрений в сотрудничестве с Затескиным.

Филька радостно кивнул, уточнив:

— Сапфир продаем, а деньгу делим на ровных. Лишь Сене поболе кушик.

Куренок засомневался:

— Что ж ты, Шпакля, Гавриле скажешь?

Сенька сплюнул, сверкнул глазами.

— Я залью, а вы подтвердите, что ни хозяев своих фараон не заложил, ни с сапфиром не расстался даже под пыткой, а пальчики его покажем. Что засалился он через окошко, когда мы зазевались, и ушел!

— Ну-ну, — кивнул согласно Куренок.

Шпакля почти по-приятельски обнял Затескина за шею.

— Как, дядя? Ежели истинный ты сыскной и в Бога веруешь, зачем тебе тот «Крестовик»?

Сила Поликарпович вздернул подбородок, глянул сквозь щелки разбитых век.

— Затем, что он крестовый! За него Митя-монах голову сложил-с. Пропойцей и выжигой он был, а на смерть пошел за тот сапфировый крест. Был Митя из рода священников и монахов Куцинских, из них батюшка Трофим осеняльным крестом поднял полк на турецкий Измаил… Вам, сбродыгам, этакого не понять-с.

— Руби ему по ладонь! — приказал Шпакля, рывком пригибая Затескина к табуретке, припечатывая коленом сгиб его локтя.

Филька размахнулся и опустил топор на запястье сыщика! Противно хрустнули кости, кровь фонтаном ударила из обрубка руки, Затескин потерял сознание.

Сенька рачительно замотал ему рану тряпками, плеснул сыщику водкой в лицо.

Сила Поликарпович пришел в себя, и Шпакля ему крикнул:

— Другая рука еще цела. Решайся: сапфир нам отдать или…

Затескин что-то совсем тихо и безостановочно твердил, не поднимая головы. Сенька прислушался и покрутил пальцем у виска. Ватошный поближе пригнулся к Силе Поликарповичу, поднял свою забрызганную кровью морду, оглядел всех со страхом и бросил топор.

— Это он поет, — пояснил палач. — поет: «Христос Воскресе из мертвых. смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Благочестивые люди часто перед смертью поют «Христос Воскресе». А сейчас еще и Пасха Господня идет…

— Кончайте его быстрее. — забормотал Куренок, — нам еще мотать отсюда. Теперь никому здесь нельзя оставаться: за такого сыскного нам вряд ли спуск будет.

Шпакля стал накидывать Затескину на шею петлю. Она застревала на распухшем лице сыщика с засохшими в кровавые комья «генерал-адшефски-ми» бакенбардами. Сила Поликарпович, поняв, что это конец его мученичеству, продолжая шептать «Христос Воскресе», поднял голову и сам просунулся в петлю. Сенька, с покрытым крупными каплями пота бледным лицом в кровавых подтеках, трясущимися руками судорожно затянул ее.

Потом он вместе с Косопузым подвесил тело Силы Поликарповича за ноги к крюку для люстры на потолке.

На улице со стороны покосившихся ворот подворья Куренка в кустарнике притаились в засаде Захарин и Мари. По плану, разработанному Орловским и согласованному с Силой Поликарповичем, они должны были дождаться, когда Затескин выйдет с кем-то из покупателей сапфира или посланников Гаврилы, чтобы проследить за ними. В любом случае Затескин не должен был брать с собой «Крестовик», а лишь морочить голову бандитам для определения места их главного пристанища.

Кирасир. и Гусарка внимательно наблюдали вечером и в начале ночи за всеми передвижениями бандитов от подворья и обратно. Сначала словно полоумный из дома вылетел Филька, потом он возвратился вместе со Шпаклей, одетым по-гаврилкинскому фасону в кожаные куртку и картуз, и с Косопузым.

Теперь, уже под утро, полковник и Мари увидели, как на улочку первыми выскочили Косопузый и Сенька Шпакля. Эти двое были, по разумению наблюдателей, представителями Гаврилы, клюнувшего на сапфир. И хотя Силы Поликарповича вместе с ними не оказалось, разведчикам требовалось проследить их обратную дорогу, которая могла привести к главарю.

Однако Косопузый и Шпакля, тут же попрощавшись, направились в разные стороны. Пришлось и филерам разделиться: Мари пошла за Косопузым, Захарин — за Сенькой.

Косопузый энергично зашагал по предрассветному Лиговскому проспекту к центру, не обращая внимания на иногда мелькавшую позади женскую фигурку. Он добрался до Николаевского вокзала, где купил билет на отходящий в Москву поезд, сел в него и с безмерным счастьем отбыл из треклятого города.

Полковнику пришлось устремиться за Шпаклей на извозчике, потому что Сеня в неблизкий, видимо, путь взял со стоянки пролетку. Его «эгоистка» переехала мост через Обводный канал и покатила по продолжению Лиговского проспекта, скоро выехав за город. Петроградские предместья вдоль дороги тянулись уже в синеющих предутренних сумерках.

Дорога вела в направлении станции Колпино, пока пролетка со Шпаклей после сельца, на въезде в которое стоял столб с фанерной вывеской «Марлево», не свернула на проселок, усаженный вековыми липами. На этой аллее повозку с Захариным могло быть видно издалека, поэтому он соскочил на землю, отпустив извозчика.

В конце аллеи вдали, как и положено в образцовом русском садово-парковом хозяйстве, виднелся барский дом с колоннами. Около него остановилась пролетка Сеньки, и он сошел. Захарин, прячась за мощными стволами, пробрался ближе к сердцу усадьбы.

Здание особняка, которое полковник увидел перед собой, несло печать всех невзгод и буйной радости взбесившейся толпы: везде выбиты оконные стекла, кое-где небрежно заколоченные теперь досками, на белой колоннаде — щербины от пуль, похабные надписи углем. Каретные сараи, помещения бывших конюшен, амбары вокруг стояли с расхристанными воротами, проломами в стенах и крышах. Вместе с валявшимся на дворе хламом, кострищами и тому подобной неприглядностью все это теперь больше напоминало брошенный бивуак армии на марше или таборное место.

Ясно было, что в усадьбе проживала орда, не больно взыскательная к удобствам. Кое-кого из нее сейчас можно было рассмотреть спящими там и сям едва ли не на голой земле, закутанными во что придется. Некоторые, видно, сшибленные вином, вот так внезапно упали и заснули.

Пролетка Сеньки отъехала. Шпакля исчез в доме. Захарин, одетый в старую тужурку и порыжелую кепку, решил, что может под видом случайно забредшего сюда прохожего осмотреть особняк с разных сторон. Он подошел ближе и увидел задрепан-ца, посиживающего на ступеньках огромного мраморного крыльца, тот щурился на встающее за липами солнышко и покуривал «козью ножку». Отер-хан уперся взглядом в Захарина, поэтому Владимиру Петровичу пришлось приблизиться к нему и развязно поздороваться, держась попроще.

— Здорово, коль не шутишь, товарищ, — бойко отвечал тот, — ищешь ковой-то?

— Нет, просто шел я в Марлево да завернул в аллейку, на дом полюбоваться — уж больно хорош…

— Буржуи жили — не тужили, простые люди им понастроили еще не такие дворцы-то.

Захарин присел с ним рядом, делая вид, что с интересом оглядывает усадьбу, спросил:

— Похоже, товарищ, теперь тут какое-то общественное учреждение?

— А как же? Гляди туда.

Полковник взглянул по направлению грязного палица собеседника и увидел на стене около разбитых дверей парадного входа кособокую картонную табличку с надписью: «Отделение Петроградской трудовой коммуны».

— Как это понимать? — продолжал прикидываться простаком Захарин. — К примеру, товарищ Зиновьев является председателем Совнаркома Петроградской трудовой коммуны, то есть управляет Петроградом, как раньше градоначальник или генерал-губернатор. А у вас что за Отделение?

— Потому как мы — ото всех отделённые! Это умные головы у нас надумали, начальники наши. Не могу тебе объяснить в масть полностью. В общем, мы — коммунары, коммуния у нас.

— Это понятно. Трудитесь сообща, значит, сообща и живете во славу новой жизни.

Задрепанец подозрительным взглядом впился в лицо кирасира, дыхнул на него смрадным дымом махры и выпалил:

— Ты чего плошки-то уставил? Чего вопросики задаешь? Откель ты, дармогляд? — Он вдруг цапнул Захарина за тужурку и заорал: — Братцы, шухер! Все ко мне, держу легавого!

Одной рукой отерхан крепко сжимал борт тужурки полковника, а второй выхватил нож. Захарин ударил его в лицо, тот отлетел и покатился по ступеням.

Двор вмиг ожил и панически задвигался, как бывает на вокзалах при облаве. Полковник увидел, что несколько задрепанцев кинулись к нему с разных концов. Он выхватил револьвер и не целясь, а больше для острастки, разрядил в них весь барабан.

Нападающие залегли. Полковник опрометью бросился в аллею, сзади по нему громыхнули револьверные, винтовочные выстрелы. Когда Захарин добежал до середины строя величественных лип, от дома вдогонку затарахтел пулемет!

Полковник кинулся наземь, скатился с аллеи в кусты на обочине и, продираясь сквозь них, низко пригнувшись, добежал до шоссе. Тут он осмелился выпрямиться и рысцой припустился к недалекой деревне Марлево.

С ее околицы Владимир Петрович увидел лицо бабушки за калиткой первой избы, подошел к ней и попросил испить водицы. Старушка ласково улыбнулась, ушла в дом и вернулась с кружкой воды.

Захарин пил, выравнивая дыхание, а старушка участливо осведомилась:

— С коммунии бежал?

— Да, бабушка, негостеприимно приняли.

— Эх, мил человек, хорошо еще отделался, а то ведь и убить могли.

Полковник вернул ей опорожненную кружку, поинтересовался:

— Какие же это коммунары?

— Обнаадовенные, барин. Все как один бандиты да бродяги. У них оружиев полным-полно, бабы — лишь гулящие.

— Чем же они живут, бабушка?

— Обнакновенно — вечером ножики точат, утром денежки считают.

У Владимира Петровича сомнений не осталось, что он, выслеживая гаврилку в «форме», угодил в бандитское гнездо, замаскированное под трудком-муну, чтобы как-то объяснять этакое скопление разбойных людей.

В это утро Орловский, полковник и Мари вместе осматривали опустевшее подворье Куренка.

Они сняли с веревки обезображенный труп За-тескина и уложили его на узкую жесткую койку.

Орловский трижды осенил себя крестным знамением, провел рукой по заскорузлому от крови бакенбарду павшего и горестно произнес:

— Как же ты так опростоволосился, Сила Поли-карпыч, закусай тебя блохи с тараканами?

— Одно ясно, — проговорила Мари, кивнув на валяющуюся отрубленную беспалую кисть Затески-на, — никого он не выдал и ничего им не сказал.

— В этом, господа, вполне можете быть уверены, — добавил Орловский. — Убежден, что и сапфир цел, находится на том месте, о котором договаривались мы с Силой Поликарповичем.

Резидент открыл шпингалеты окна, распахнул его и, найдя конец привязанной нитки, вытянул за нее кулек с «Крестовиком». Освободил его от тряпицы, подошел к койке и держал камень в пальцах над окровавленной головой Затескина. Трое белых воинов безмолвно смотрели на мерцающий в сини крест, словно воспаривший над телом его православного защитника, по-солдатски вытянувшегося на одре с мученически отрубленной рукой.

Потом они сгребли со стола на пол остатки пиршества, сели за него друг против друга, и Орловский со сталью в голосе проговорил:

— Сила Помккррпвич должен быть отомщен. Для этого я готов пойти, господин полковник, на ваши самые авантюрные проекты.

— Превосходно, — откликнулся Захарин. — Сегодняшней рекогносцировки мне хватило, чтобы определить в усадьбе бандитов довольно сносные огневые средства. Беда же у них, как и у всякого сброда, что воевать плохо умеют. Я в этом убедился на Песчаной дважды. А их бездарнейшая пальба по мне пару часов назад, причем из пулемета, убеждает, что неуловимость этой банды больше объяснима внезапностью ее нападений, да и покровители в ЧеКа или в милиции у нее определенно имеются.

— Теперь, когда установлено пристанище гаврилок, нам так или иначе необходимо в него проникнуть, — вставил Орловский. — Скорее всего, там же у них и хранилище награбленного; по крайней мере — склад крупных вещей вроде саркофага Александра Свирского. Из-за последних событий я готов предпринять штурм усадьбы. Сколько для этого потребуется людей, на ваш взгляд, Владимир Петрович?

— Число бандитов в доме мне нельзя было определить. Но судя по количеству револьверов, винтовок и пулемету, из которых палили по мне, десятка два стрелков там может набраться. Предположим даже, что их там тридцать — сорок. А в Добрармии, господа, в среднем один белый укладывает десятерых большевичков, иногда — гораздо больше. Под Марлево же и не красноармейцы, а в основном шпана, не нюхавшая фронтового пороха. Поэтому ежели нам привлечь боевых офицеров, то, кроме меня и Марии Викентьевны, вполне хватит еще человек пять.

Орловский, раздумывая, наморщил лоб.

— Ну что ж, — размышлял он, — агентов Орги на такую операцию я предоставить не могу. Они глубоко засекречены в самых разных петроградских учреждениях. Ежели кто-то погибнет, не удастся их быстро или вообще заменить. Да и фронтовых офицеров среди них почти нет…

Захарин предложил с воодушевлением:

— Давайте же я попробую привлечь для вылазки своих однополчан, из тех, что не могут пока выбраться из города. Полагаю, на такую акцию непременно найдутся волонтеры.

— Вот-вот, Владимир Петрович, — Орловский встал, подошел к открытому окну, оперся руками на подоконник, вглядываясь в окрестности, — вы хорошо известны даже в нашем комиссариате и в ЧеКа, хотя и под фамилией Захаров, как я уже говорил вам. Поверьте моему опыту контрразведчика, стоит вам попытаться возобновить старые связи, как все наше предприятие будет поставлено под угрозу. Вам где-нибудь кто-нибудь обязательно сядет на хвост.

— Где же, Виктор, взять подкрепление? — удрученно спросила Мари.

— Одолжим боевиков у коллег, — небрежно бросил тот. — Наиболее мощная и слаженная организация сейчас — это «Союз защиты Родины и свободы» Бориса Сдоинкова, имеющая свои подразделения и в Петрограде. У него офицеры что надо. И я, представьте себе, однокашник Бориса Викторовича по нашей общей Первой варшавской гимназии.

— Что ты говоришь! — с иронией воскликнула Мари. — Связи с самим бывшим товарищем военного министра последнего российского правительства?

— Вот именно, дорогая, — охотно подтвердил Орловский. — Яс ним виделся недавно в Москве.

— Так что пятерку своих лучших стрелков твой приятель нам непременно обеспечит, — откидывая снятой перчаткой выбившийся из-под шляпки локон, произнесла Мари.

— Увы, господа, сложилось как раз наоборот, — Орловский подошел к столу и снова сел.

— Идеологические разногласия? — презрительно скривил жесткие губы кирасир. — Эсер Савинков до сих пор не в состоянии понять монархиста?

— Попали почти в точку, — кивнул резидент. — После определенного моего интереса Борис стал так холоден, что я не попросил у него помощи в московской операции по розыску саркофага. Счастьем работать с Силой Поликарповичем я ведь был обязан не русским, а союзникам. У нас с Борисом остались лишь деловые отношения по обмену важной для нас информацией. Нуте-с, как любил говаривать новопреставленный раб Божий Сила Затескин, мы господина Савинкова все равно обойдем во имя нашего общего дела. Вы, Владимир Петрович, капитана князя Георгия Турусова хорошо знаете?

— Господи помилуй, Виктор Глебович, как же Жоржа не знать? Он был в нашем полку образцовым лейб-кирасиром.

— Прекрасный человек, — согласился Орловский. — Так вот, князь является командиром одной из петроградских пятерок савинковцев. Попробуете уговорить его помочь нам?

— Позвольте, но только что на основе опыта контрразведчика вы утверждали, что мои переговоры с однополчанами могут провалить операцию!

— С подчиненными Савинкова — другая история, — начал объяснять Орловский с некоторым раздражением, которое в последнее время постоянно появлялось у него в разговорах с полковником, и тот чувствовал это. — Видите ли, я как начальник подпольной антибольшевистской организации не имею, так сказать, морального права вмешиваться в дела такой же организации, входить в переговоры с ее членами без ведома их руководителя, то есть господина Савинкова. Можно было бы, конечно, обратиться к Борису Викторовичу, чтобы он санкционировал помощь Орге пятеркой Турусова, но на это у нас нет времени. Также нет и уверенности, что Савинков вообще разрешит использовать своих людей после нашей размолвки, хотя я и спас от ареста нескольких его боевиков.

— Ну, а мне действовать от имени кого, Виктор Глебович?

— Это тоже нюанс, — вздохнул Орловский, морща лоб. — Давайте из-за сложных отношений с Савинковым схитрим. Во-первых, вы пойдете к князю с госпожой Лисовой…

— …и уже одного этого ловеласу Турусову достаточно будет, чтобы в такой компании сломя голову кинуться в покушение хоть на самого Зиновьева! — продолжил мысль Захарин.

— Князю-то да, но нам нужна вся его пятерка, — охладил его пыл резидент. — Для этого, Владимир Петрович, вы изобразите из себя с Мари одиноких мстителей за господина Затескина и искателей саркофага преподобного Александра Свирского. В общем-го, вы господина Турусова и не обманете, лишь умолчите об Орге и о цели этого нападения на логово бандитов — разгроме их основных сил, чтобы они не мешали нам на границе.

Мари молча приложила пальчики к краю шляпы, как бы отдавая честь; полковник Захарин с восторгом закивал, готовый вместе со своей героиней тотчас пуститься во все мыслимые и немыслимые приключения.

Господа белогвардейцы аккуратно увязали в снятые шторы тело Силы Поликарповича, чтобы перевезти его к гробовщику, а потом достойно предать земле, увы, не московской. Выпадало коренному москвичу упокоиться в питерской земле, из-за чего потом будет долго плакать и горевать, молиться в пустом доме сыщика его верная экономка Глаша.

На указанной господином Орловским квартирной явке «Союза защиты Родины и свободы» встреча Захарина и Мари с Турусовым была радушной, а переговоры недолгими и успешными.

Потом в гостиной за большим овальным столом, застеленным муаровой бордовой скатертью, в квартире, превращенной в подпольное офицерское общежитие, однополчане и дама-кавалерист пили из фужеров синего богемского стекла шампанское, которого здесь оказался целый ящик — Жорж, очевидно, проматывал последние фамильные сбережения.

Белокурый, голубоглазый князь, чей нос был круто загнут к усам, щетина на которых была подстрижена с точностью до десятой миллиметра, весело разглагольствовал:

— Чтобы не болела голова, необходимо пить только это сухое фганцузское шампанское с зеленым ободком на гоглышке бутылки, — грассировал он. — Пгекгасная матка! Пейте только Mourn, только sec и только cordon vert — всегда будете в погядке. Никогда не пейте никаких полусухих вин! Вегьте мне: всякое полусухое, во-пегвых, блевантин, а во-втогых, такое же хамство, как и пгистежные манжеты или путешествие во втогом классе.

— Кирасиры ее величества не страшатся вин количества! — провозгласил Захарин полковую здравицу. — А помнишь, Жорж, что вытворяла на маневрах наша молодежь? Представьте себе, Мари, летний ночной бивуак, из раскрытых ворот деревенского сарая доносится могучий храп. Там у самого входа мирно почивает на походной кровати наш полковник — гроза офицеров всего кирасирского полка. У изголовья стоит опрокинутое ведро, а на нем большая чашка с водой, в которой плавают две полковничьи челюсти, хоть и фальшивые, но зубастые. Юным корнетам не спится на походках, разложенных рядом с сараем на вольном воздухе. Один из них подкрадывается к спящему полковнику и осторожно высыпает в его раскрытый рот пойманных в соседней избе клопов и рыжих тараканов…

— Фи! — поморщилась Мари, по-дамски не выносившая этих насекомых так же, как и мышей. — Владимир Петрович, ну зачем вы взялись этакое рассказывать?

— Пгаво, Маги, это так догого нашей с Вольдема-гом памяти, — потупив взор, возразил князь.

Захарин подлил всем шампанского и продолжил рассказ:

— Ну так вот, корнеты со своих походок внимательно наблюдают за наисвирепейшим полковником, из уст которого столько раз доводилось выслушивать им выговоры, нотации и внушения. Но вот в уголке полковничьего рта показались тоненькие тараканьи усики, а на оттопыренную губу выполз жирный, намокший клоп. Другой, по-видимому, забрался в самую глотку полковника, и у того в горле начало першить. «К-ха, к-ха!..» — громоподобно кашляет он и как ошалелый вскакивает на постели, тараща налитые кровью глаза в сторону двора. Корнеты там отворачиваются, делая вид, что просто шевелятся во сне. «Фу, черт… Что за гадость?!» — сердито рявкает полковник, брезгливо отплевываясь, и, ничего не понимая, в сердцах заваливается на боковую.

— Право, вы оба несносны, — проговорила Мари и взяла длинными пальцами желтую грушу из хрустальной вазы.

— Князь, — уже совсем другим тоном напоследок напутствовал Захарин, — а пошлите-ка в усадьбу перед нашим штурмом парочку разведчиков.

Через день, рано утром турусовская пятерка с Захариным и Лисовой штурмовала усадьбу, где, по данным разведчиков, обосновалось больше двух десятков бандитов.

Для начала переодетая в крестьянку Мари с корзиной, из которой выглядывали расшитые льняные рушники на продажу, беспрепятственно прошагала по аллее к дому. Лишь одна растрепанная «коммунарка» остановила ее, чтобы пощупать полотенца и прицениться. Потом Мари в белом платке в горошек, наглухо повязанном и скрывающем ее лоб и щеки и изрядно изменившем лицо, без помех поднялась по ступеням крыльца и скользнула внутрь дома. Пока офицеры во главе с Захариным пробирались от шоссе к особняку, ей требовалось захватить вражеский пулемет, установленный на балконе второго этажа.

На нижнем этаже в загаженных комнатах с распахнутыми дверями было ненамного оживленнее, чем на дворе. И все же в вестибюле Мари попались двое бредунщх куда-то «коммунаров», один — в кожаных куртке, картузе со звездочкой, явно из гаврилок.

Он и проявил бдительность, обратившись к ней: — Тебе чего здесь?

— Проявите интерес к моему товару, — оживленно откликнулась Мари, разворачивая перед ними рушник с вышитыми петухами.

Бандит, видимо, тяжело страдающий от похмелья, махнул рукой и скрылся с товарищем в коридоре, ведущем в другое крыло здания. Мари взбежала по лестнице, вышла на широкий балкон, где на полу у пулемета, глядящего во двор через пролом в балконной балюстраде, спали двое. Отсюда был прекрасный обзор, и если бы они честно несли службу, возможно, смогли бы заметить офицеров, занимающих сейчас позиции для штурма.

Один из постовых все же уловил движение рядом, вскинулся и схватился за кобуру на ремне. Мари бросила корзинку, извлекая из-под рушников два револьвера. Из одного влепила пулю бандиту в голову, из другого прикончила гаврилку, так и не успевшего проснуться.

Ее выстрелы стали сигналом к началу атаки. От шоссе уже мчался к особняку грузовик, в кабине которого вертел баранку сам князь Турусов. К пулемету, закрепленному на крыше кабины, приник еще один офицер. Он дал веером длинную очередь по двору, куда из сараев, конюшен и амбаров уже высыпала для обороны усадьбы часть гаврилок!

Грузовик лихо обогнул парадное крыльцо, проскочил за дом, и пулеметчик ударил оттуда по окнам, оттягивая на себя оставшихся в доме бандитов, чтобы они не смогли прикрыть фасад.

Остальные офицеры, уже достигшие хозяйственного двора, пошли в атаку на особняк, откуда по ним началась беспорядочная стрельба. Турусовцы под командованием Захарина дружно обрушили огонь из револьверов по бандитам на крыльце.

Опомнившееся войско на дворе бросилось к особняку на подмогу обороняющимся, но тут с балкона в руках Мари застрочил пулемет, отсекая гаврилок от «братцев». Захарин и офицеры вместе с князем Ту-русовым ворвались в дом.

Захарин носился по комнатам, стараясь отыскать Гаврилу по каким-нибудь ярким приметам. Но отстреливающиеся в панике бандиты были словно на одно лицо, никто не тянул на главаря. Такими же безуспешными оказались попытки Захарина найти в особняке что-то похожее на склад с ворованным.

Наконец, полковник достиг очага более или менее правильно организованного сопротивления бандитов. В каминном зале второго этажа, перегородив поваленными дубовыми шкафами проем распахнутых дверей, забаррикадировались трое гаврилок Они слаженно отвечали выстрелами на пальбу атакующих их из коридора Жоржа Турусова и его приятеля-офицера.

Одного из бандитов — Сеньку Шпаклю, бесшабашно высовывающего над баррикадой голову с перебитым носом, Захарин сразу узнал, так как помнил еще с той ночи, когда сидел в засаде на подворье Куренка, и закричал офицерам:

— Господа, не застрелите бандита с изуродованным носом! Он мне нужен живым!

— Так возьмем же его! — весело откликнулся разгоряченный боем князь, стоящий с дымящимся смит-вессоном за выступом коридорной стены, — тепегь нас тгое и их тгое, а вгемени в обгез.

— В атаку! — скомандовал полковник, перекрикивая грохот выстрелов.

Офицеры изготовились по обе стороны входа, чтобы с двух сторон ринуться в зал, Захарин швырнул туда гранату. После взрыва белые бросились вперед, перескочили через шкафы и ворвались в каминную.

Захарин кинулся на Шпаклю, повалил его и, заломив руку, отнял револьвер. Двое других банд итов, изрешеченные осколками гранаты, уже валялись мертвыми.

Полковник взял на прицел поднявшегося на ноги Сеньку, наведя револьвер ему в лоб, и жестко проговорил:

— Я видел, как ты выходил от Куренка, когда вы замучили сыщика Затескина. Мне нужен Гаврила, где он?

— Ишь ты, — ехидно воскликнул Шпакля, — Гаврилу захотел увидать! Да я сам его ни разу не видал, вот те крест, — он перекрестился грязной лапой в ссадинах. — Гаврила не имеет дела ни с кем из низовых, живет отдельно и лишь командует. У него для связи с нами особые люди имеются. Были Кука, Гимназист, теперь — другие фартовые, их пока не знаю.

— Врешь, каналья! — утирая потный лоб под козырьком фуражки, рявкнул Захарин. — Раз ты явился к Затескину для важного разговора о «Сапфире-крестовике», значит, Гаврила должен был тебя туда послать.

— Немножко не так, барин, — стал оправдываться Шпакля. — Филька Ватошный всегда к Гавриле допущен как связной от Куренка. Филька и в тот раз ему о дельце Тесака вашего сообщил, а Гаврила уж распорядился, чтобы я пошел к фараону. Филька меня кликнул и еще взял Косопузого с Москвы.

Понял тут Захарин, слыхавший о сыскном пасьянсе Затескина по Косопузому, отчего провалился Сила Поликарпович!.

Сообразил он, и почему Гаврила послал на встречу с сыщиком Сеньку, но на всякий случай уточнил:

— Тебя, значит, Гаврила направил для пыток, расгправы? Ты руку Затескину рубил?

Бандит не отвел от него полоумного взгляда, с вызовом подтвердил:

— С Ватошным мы у Куренка над вашим стара-лися…

Полковник едва удержался, чтобы не выстрелить, и проговорил:

— Нельзя такого, как ты, живым оставить, но и на это пойду, ежели укажешь, где ваши награбленные сокровища. Меня интересует похищенный чекистами серебряный саркофаг, который вы у них отбили под Колпино из эшелона.

В коридоре совсем близко взорвалась граната.

Бандит и Захарин одновременно пригнулись, но полковник по-прежнему держал урку на мушке,  тот, осклабившись, воскликнул:

— Ишь ты, сокро-овища! Да я про такие дела не очень-то знаю, барин. А и знал бы, не сказал. Думаешь, раз Шпакля я, то и шкурой должен быть, да, господин хороший? Однако ваш-то Тесак ни сапфира, ни вас не выдал. А я лично указывал, как пальчики ему рубить…

Полковник с отвращением выстрелил в лоб бандиту.

Из коридора заглянул Турусов и сообщил:

— Вольдемар, на шоссе появились кгасные. Ты, я вижу, закончил? Все пока неплохо, душа моя. У нас только двое ганеных, но пегедвигаются.

— Уходим! Мари не ранена? — спросил Захарин.

— Цела, слава Богу! — успокоил князь. — Ее опекает мой человек.

Несколько бандитов бежали к ним по коридору, беспорядочно стреляя. Офицеры бросились на белый от сбитой штукатурки паркет, залегли за перевернутой посреди коридора банкеткой и дружно ударили из револьверов по наступающим, заставив их прижаться к стенам.

Захарин неожиданно возмутился:

— Жорж, на кой черт джентльменство, когда каждый боец на счету?! Унтер Мари Лисова находится здесь, чтобы прикрывать нас из пулемета.

— Только посмей об этом еще споггтъ! Не посмот-по, что полковник, — разъяренно вскричал Турусов.

Они вскочили и плечом к плечу, как на дуэли, стреляли в бандитов, пока двое из них не упали, а остальные бросились вон из дома.

Офицеры пронеслись к балкону, на котором не умолкал пулемет. Мари, лежа рядом с турусовским пулеметчиком, палила из револьверов между пузатыми столбиками балюстрады.

Князь крикнул полковнику:

— Захагин, я с тобой ввязался и повел в дело чет-вегых офицегов! Изволь не спогить. Уводи сейчас же даму на грузовик за домом, а мы вдвоем вас пгик-гоем и потом пгисоединимся к вам. Ну, пгаво же, Вольдемар, не упгямься!

Они увидели, как от шоссе к дому цепями, с перебежками продвигаются красноармейцы. Захарин помог встать Мари, и они бросились на первый этаж под свист и цокот впивающихся в стены пуль, это уже атакующие красные били по особняку из винтовок.

Грузовик с пулеметом турусовцев по-прежнему стоял с другой стороны дома, за его рулем уже сидел офицер, а в кузове разместились двое раненых. Полковник и Мари выпрыгнули через окно, подбежали к машине. Мари вскочила в кабину, а Захарин — в кузов и стал тут же готовить пулемет к стрельбе.

Шофер завел мотор, грузовик двинулся к торцу дома. Усадьбу окружали поля, и уходить отсюда к шоссе можно было лишь от фасада особняка по липовой аллее. Грузовик подлетел из-за угла к крыльцу, князь и офицер прыгнули в его кузов с балкона. Машина рванула к аллее; стрелки в кузове и дама из кабины палили по сторонам, прижимая к земле красноармейцев.

На следующий день после сражения у Марлево в кабинет Орловского зашел Турков и, плотно притворив за собой дверь, запер ее торчавшим в скважине замка ключом.

— Ты чего, Мирон Прохорович, как у себя дома? — недовольно поинтересовался Орловский.

Турков с непроницаемым лицом прошел к столу, впечатался в стул перед ним и сухо произнес:

— Пришел час, Бронислав Иваныч, обо всем поговорить начистоту-с. Могу начинать?

— Да, пожалуйста, — небрежно кивнул Орловский, но внутренне напрягся и сосредоточился.

— Вчера офицерье во главе с Захаровым, какой бил людишек Гаврилы на Песчаной уже дважды, и с Машкой Гусаркой, которая тоже с ним действует, напало на базу Гаврилы под Питером. Ты работаешь на офицерские белогвардейские организации, а я — на Гаврилу, о чем мы давно-с друг дружке дали понять. Так что давай договариваться далыпе-с.

Резидент невольно прижался к спинке кресла с восьмиконечной православной звездой и с усмешкой ответил:

— Чего ж мне теперь с тобой договариваться? Офицеры вчера постреляли у Гаврилы основных бойцов.

Турков с ненавистью взглянул на него, но сумел выдавить презрительную улыбку.

— Да, твои изрядно положили моих, спорить не буду, но ведь что в таких делах бывает-с? Как и у нас, в комиссариате, все зависит от начальства. А раз Гаврила целым остался, он новых бойцов найдет, он кость мозговая, а мясо на ней нарастет все — гда-с. Не успеешь оглянуться, как снова под откос полетят эшелоны с добром, и на границе «сундуками» займутся фартовые в кожанках.

Разозлился и Орловский:

— Ты сам как фартовый, гляжу, запел! Как ты, мерзавец, в органы юстиции-то пролез! Чем ты живешь со своими урками? Промышляешь кровью да грабежом!

— Россию кровушкой заливаюг-с такие, как ты со своими белыми, контра ты недобитая¹ Россия от царя отказалась и ваших генералов не желает. Тоже мне старый партиец, с Дзержинским революцию поднимал… Чего только не плел мне, прихвостень буржуйский¹ Я тебя с фальшивой погромки твоего кабинета еще понимать начал…

— И сразу ж организовал ограбление своего кабинета, — вставил Сфловский.

— Правильно-с! Надо ж было и мне попользоваться. Но ты Куку с теми серьгами и с сапфиром в придачу на Москве достал-таки.

— Да что там камешки, хоть и такие. Твои Гаврилки, Турков, великого московского сыщика. Затес-кина запитали, за одно это мало мои люди вчера их казнили. А скольких офицеров убили твои бандиты на Песчаной в первый раз и сдали чрезвычайке потом на Серьге и Вуоксе? Аню Брошку зарезали. Тут считать не сосчитать. Да и нечего мне с тобой разводить бухгалтерию, — говорил Орловский, а сам думал о раке Александра Свирского, за которую теперь с потерпевшим огромный урон Гаврилой можно без церемоний поторговаться.

— А я, господин Орлинский, или как тебя там, все же посчитаю-с! — раздраженно вскричал Турков. — Сережки и сапфир: на сто тысяч золотом! — твои прихватили; Куку пришили, потом на Песчаной пятерых налетчиков кончили, потом там же — Гимназиста с двоими фартовыми. А вчера знаешь, сколь у Гаврилы полегло-с?

Орловский скучающе поглядел в окно и, будто не слыша, осведомился:

— Ты чего от меня хотел, Турков?

— Давай разделим-с наши территории. Орловский улыбнулся.

— Тебе, следственному комиссару по уголовным делам, должно быть хорошо известно, что офицерские организации действуют по всему Петрограду и его окрестностям до Ладожского озера и финской границы. Так что же вы с Гаврилой собрались с ними разграничивать?

— Ну, хотя б саму границу, — почти просительно уточнил Турков. — Твои лезут где? Песчаная, Серьга и Вуокса. Там и случились наши первые серьезные столкновения-с. В будущем можно улаживать дела заранее, когда твои попрутся через эти каналы. Направляешь ты группу офицеров за кордон, дай мне имена, и будет на погранпунктах им открытая улица-с.

— А не подведут ваши друзья таможенники, чекисты? — спросил Орловский.

Турков ухмыльнулся.

— С ними Гаврила всегда найдет-с общий язык. Их власть уркам родная. Большевики начинали с экспроприации банков и всего такого, а сейчас просто грабят, людей кончают в тюрягах своих, как свиней на скотобойне, как фартовые — «тумаков». Чего Гавриле не дружить с ними? Добра у ваших пока на всех наших хватает.

— Подумаем о твоем предложении, Турков.

— Во-во, Бронислав Иваныч, давай, думай да со своими решай! Нельзя больше допустить-с, чтобы сцепились офицеры с Гаврилой. Пущай каждый себя побережет. Твоим-то любо у Деникина отличиться, чего им с уркаганами делить?

Орловский выдержал паузу, перекладывая бумаги на столе, потом произнес примирительно:

— Надо б, Мирон Прохорович, нам какое-нибудь свидетельство вашей доброй воли, как выражаются дипломаты. Не подвел бы нас Гаврила. Это ж дело нешуточное: людей на переброску сдавать по списку вам, сообщникам чекистов.

Турков с явным интересом уставился на Орловского, ожидая разъяснения.

— С превеликим удовольствием-с! Что имеешь в виду?

— Есть у моих друзей большой интерес к одной вещи, захваченной Гаврилой у чекистов. Это серебряный саркофаг из Александро-Свирского монастыря. Он большой, в глаза сразу бросается, не пойму, зачем он понадобился гаврилкам?

— Хо-хо, Иваныч, а еще в уголовке служишь! Да взяли, наверное, заодно, когда поезд трясли. Он с эрмитажного эшелона?

— Видимо, с него.

Глаза Туркова загорелись, словно у почуявшего поживу «ямника».

— Баш на баш, Иваныч? Меняем саркофаг на сережки с изумрудами от Екатерины В еликой!

Орловский рассмеялся, дивясь его прыти.

— Не дают же покоя тебе эти сережки. Но ведь они у меня теперь проходят по делу.

— Придумаем на пару, как их списать. Два ко-миссара-то управят и не такое, а, Иваныч? — развалившись, положив ногу на ногу, торговался Турков уже как мошенник с мошенником.

Орловский огладил бородку и усы, кивнул.

— Хорошо, давай еще подумаем, обсудим все это со своими людьми.

— Идет! До завтра времени тебе хватит? — уточнил Турков.

— Договорились, — после легкой паузы подтвердил Орловский и с намеком пошутил, чтобы Турков все же не забывался, кивнув на дверь: — Открывай камеру.

На следующее утро комиссар Турков не явился на службу.

Сотрудники его комиссии подождали начальника до обеда, а потом, решив, что Мирон Прохорович заболел, отправили к нему на квартиру своего делопроизводителя. Но посыльный вернулся обратно в еще большем недоумении: в дверь Туркова не удалось достучаться, а один из его соседей по лестничной площадке сообщил, что видел вчера поздно вечером, как Мирон Прохорович у подъезда спешно грузился с чемоданами в «мотор», на котором и отъехал. Но не мог же такой ответственный товарищ, как председатель комиссии по уголовным делам, внезапно уехать куда-то, никого не предупредив?

Лишь единственный работник комиссариата, товарищ Орлинский, знал, что делать. Он дождался, когда комнаты и коридоры учреждения опустеют, и прошел в привратницкую, где заменившего Ивана Мокеевича пьяницу-служителя и днем на месте трудно было сыскать. Орловский снял со щитка дубликат ключа от кабинета Туркова и отправился туда.

Он открыл турковскую дверь и с порога понял, что сюда, как и на прежнюю квартиру, Мирон Прохорович не возвратится больше никогда. В кабинете с сейфом, у которого была распахнута дверца и пусты полки, царил такой же разор, что когда-то оставили здесь лжеграбители. Только на этот раз было видно, что не расшвыривала, а спешно извлекала, собирала нужные вещи хозяйская рука.

«Отчего же Турков вчера настоятельно подчеркивал, что окончательный ответ по дальнейшим нашим отношениям должен быть получен сегодня? — думал Орловский, снова закрыв дверь и вернув ключ в привратницкую. — Очевидно, лишь для того, дабы за сутки вперед мы не предприняли по гаврилкам новых действий. Это время было необходимо Туркову, чтобы скрыться и, видимо, вместе с Гаврилой замести следы. Теперь им нужно где-то отсиживаться, пока новое уголовное «мясо» не нарастет на «мозговую кость». Чем это может грозить нам? А вот о Захарове-Захарине и Гусарке Мари Турков вчера упоминал с ненавистью… Как бы не захотел Гаврила немедленно расправиться с ними — главными истребителями его людей на Песчаной и в основном пристанище банды!»

Резидент для скорости отправился домой на извозчике и был рад, когда увидел в квартира своих друзей.

За ужином он рассказал им последние новости и подытожил:

— Это прощальная наша трапеза. Сегодня в ночь вам нужно уходить из Петрограда. Основные силы Гаврилы разгромлены, но для того, чтобы выследить вас (если нашу квартиру они еще не нащупали) и убить, достаточно одного-двоих гаврилок. У вас есть какие-то планы по дальнейшему передвижению?

Захарин проникновенно проговорил:

— Дорогой Виктор Глебович, примите мою глубочайшую благодарность за то, что взяли под свой кров, вылечили и дали возможность послужить Белому Делу. Мы с Мари уже думали о таком вот внезапном отъезде из Петрограда и пришли к мнению — надо отправляться в Персию, потому что на финской границе нас обоих уже заприметили. Не скрою, решение покинуть вас связано и с тем, что мы не можем использовать всех наших навыков в Орге.

— Благодарю вас за искренность, — отозвался Орловский. — Однако вылечила вас Мари, вот ей за это вы действительно обязаны. А полноценно использовать вас с нею как боевых офицеров в петроградских условиях я действительно не вижу резона. Задача Орги — разведка, контрразведка, это тихая, кропотливая работа у врага под носом в разных личинах. Упаси Бог от пальбы, атак и штурмов! Вы сами знаете, как кончают все наши, пытающиеся поднять здесь восстание. Ваше боевое сотрудничество с князем Турусовым было именно тем исключением, которое подтверждает правило. А через советско-финскую границу вам действительно не пробиться. И все же, Владимир Петрович, почему именно Персия?

Полковник улыбнулся Мари, как бы извиняясь, что не дает ей вставить ни слова, и сообщил:

— Видите ли, я служил не только в строевых кирасирах, у меня были и миссии по военной разведке от Генерального штаба, когда я под видом дипломата выезжал в Персию, пребывал в Тегеране. С тех пор у меня остались связи в Закавказье, проводники через ту границу. Я думаю, мы сможем добраться до Тегерана. Оттуда можно направиться в Месопотамию к нашим английским союзникам.

— Но тогда ваш путь проляжет через дикий Курдистан, раздираемый междоусобной войной, — заметил Орловский.

Захарин улыбнулся с превосходством.

— Я знаю курдский язык, и курды хранят традицию неприкосновенности гостей. Из Месопотамии же нам потребуется пробраться в ближайший порт на Персидском заливе, а оттуда через Суэц и Босфор — в армию генералов Алексеева и Деникина. Замысловато, но ничего другого не остается в нашем положении.

— Храни вас Бог1 — сердечно пожелал Орловский.

Виктор Глебович пошел в кладовку, где сохранились от прежних хозяев несколько бутылок отличного вина. Когда он появился в дверях столовой с бутылкой, Мари вскочила, достала из буфета три бокала. Они, вроде радушно чокаясь, пили на прощание, мило беседовали, но чувствовалась во всем этом если и не отчужденность, то странная какая-то неловкость.

Когда полковник отправился в гостиную собираться, Мари взяла Орловского за руку и с грустью сказала:

— Прости меня, Виктор. Я обнадежила тебя нашей первой близостью, но вскоре появился Владимир Петрович, и мы…

— Я все прекрасно понимаю, — ответил Орловский, мягко пытаясь освободить руку и встать из-за стола.

Мари удержала его, умоляюще глядя ему в глаза. Он нашел в себе силы непринужденно рассмеяться и успокоить жевдину:

— Дорогая, ну, право, давно не обижаюсь. Подумай сама — я ведь помолвлен с мадемуазель Тухано-вой! Грех-то какой со мной случился. И вряд ли мы с тобой могли быть дальше вместе.

Мари мгновенно воодушевилась, уже дружески пожала ему руку.

— И правда, Виктор! Мы такие разные люди, вся эта твоя разведка, умопомрачительный расчет и точность… Это, милый, ну, не в моих силах…

— А я не случайно в следователях всю свою молодость проторчал, — широко улыбнулся он, но при этом так скверно было у господина Орловского на душе.

Захарин и Мари ушли ближе к полуночи. Орловский начал разбирать постель, когда в коридоре послышался шорох и голос отца Феопемта, имевшего от квартиры свой ключ:

— Спаси Господи, Виктор Глебович, иеромонах Феопемт снова по вашу душу.

Орловский обернулся, окинув взглядом ладную фигуру священника.

— Здравствуйте, батюшка! Какими судьбами прибыли на этот раз?

— Да как же, Виктор Глебович? Ведь завтра мощи отче Александра Свирского нам в руки дадутся.

От неожиданности резидент сел на кровать и поинтересовался:

— Как это дадутся? Я до сих пор не знаю, где искать раку преподобного.

— Не важно это, — уверенно произнес иеромонах, поглядывая под ноги, не наследил ли. — Мне на то был знак от самого отче Александра. Значит, так тому и быть. Сейчас вам расскажу.

Они прошли в столовую, где Орловский накрыл на стол к чаю, и отец Феопемт, удобно расположившись, заговорил:

— А вот как было с мощами Николая Угодника, особо почитаемого на Руси чудотворца. После смерти святитель был погребен в соборной церкви города Миры. А в одиннадцатом веке этим местам досталось от турецких нашествий, мощам Николая Чудотворца постоянно грозило осквернение. И вот в одна тысяча восемьдесят седьмом году происходит чудо далеко от этих мест, в итальянском городе Бари. Одному из тамошних священников явился во сне святой Николай и вразумил: «Поди и скажи клиру и народу, чтобы они взяли из Мир Ликийских мощи мои и перенесли в здешний город; ибо Господу неугодно, чтобы я оставался там в пустыне». Барийцы немедленно снарядили три корабля, на которых сорок семь человек местного священства и знати отправились в Миры Ликийские, где забрали святые мощи и перевезли в Бари. Там они и по сей день хранятся.

— Так просто и забрали? — удивился Орловский. Батюшка улыбнулся, отпил чаю и продолжил:

— Конечно, непросто. Как же и здесь без чудес? В Мирах оказалось, что барийцы прибыли сюда не первыми, дабы забрать с собой мощи Николая Чудотворца. Были до них посланники даже от императоров, но святые мощи никому не давались. Так что четверо местных монахов, охранявших раку, бдительно поглядывали и, когда увидали барийцев, бросились было бежать к землякам за подмогой. Однако остановило их знамение: один из пришельцев уронил из рук взятый с родины стеклянный сосуд со святой влагой, но он, ударившись о каменный пол, не разбился… Тогда бариец Матфей стукнул молотком по мраморной плите помоста, под которой таился саркофаг святителя. Под треснувшей плитой стали рыть землю и обнаружили белую раку, покрытую каменной крышкой. Сняв ее, христиане увидели, что рака полна драгоценным елеем. Сторожа убедились: к этим пришельцам Николай Чудотворец благосклонен, и не стали препятствовать, чтобы барийцы забрали мощи Николая Угодника.

Виктор Глебович осенил себя крестным знамением.

— Неужели, батюшка, и на вас чудо снизошло?

— Так и было. Я ведь как в прошлый раз ушел от вас, первое время залечивал раны. А поправился и сразу двинулся на Ладожское озеро в Святоостров-ский скит Валаамского монастыря. Там отче Александр начал спасаться, и с тех пор этот остров со скитом, в котором теперь храм во имя преподобного Александра и два домика с келиями для братии, называется Святым. Доныне видны на острове следы пребывания боголюбивого отшельника: пещера отче Александра в расщелине скалы и осененная позже гранитным крестом его могила, ископанная, по преданию, его же святыми руками. Каждый день я молился в священной пещере преподобного Александра, а вчера он мне сказал, чтобы я направился в Петроград и завтра можно будет взять его мощи… Подробности этого видения я. вам сказать не смею.

Снова перекрестился Орловский. Они в молчании допили чай, потом встали на вечернее молитвенное правило.

Отец Феопемт улегся, а Орловский пошел в комнату, где раньше ночевала Мари, чтобы спрятать в тайник подоконника последнюю порцию копий с документов, оставленную ею после завершения карьеры комиссариатской делопроизводительницы.

Прежде чем наклониться к полому подоконнику, он по конспиративной привычке приоткрыл гардину и оглядел двор. Его разделяла кирпичная стена, дальний конец которой упирался в торец трехэтажного дома, смотрящего несколькими окнами в сторону бывшей спальни Мари. Разведчик давно изучил их и знал, что два принадлежат квартире, куда вселился начальник советского учреждения, еще пара глядела из жилища многодетного доктора. Единственное же окно на третьем этаже никогда не освещалось, потому что в той квартире, как он уточнил у управдома, никто не жил.

Скользнув взглядом по пяти окнам, Орловский отметил, что советский начальник, очевидно, еще бражничает в столовой, из которой в видную ему комнату пробивался далекий свет. В окнах докторской квартиры было совсем темно, там уже наверняка спали — ложились рано из-за малолетних детей и экономии керосина на освещение. Орловский хотел задернуть гардину, но что-то насторожило его в обычно мертво поблескивающем верхнем окне. Разведчик пригляделся — всегда закрытая форточка в той квартире сейчас была распахнута.

«Значит, там наконец появились жильцы? — подумал он. — Ничего особенного, но почему они за весь вечер ни разу не зажгли свет? Я бы его обязательно заметил, несколько раз заходил сюда к Мари, помогая собираться».

В общем-то, на первые пришедшие в голову вопросы можно было Орловскому найти более или менее вразумительные ответы, но он, постоянно живущий на грани провала, привык в подобных обстоятельствах больше не размышлять, а немедленно проверять и перепроверять. Это окно могло быть превосходным пунктом наблюдения за спальней Мари и гостиной, где последнее время ночевал Захарин.

«А ежели проветривающий затхлое помещение филер или несколько посменных агентов давно выслеживают мою квартиру, то Мари и Захарина как раз могли взять на улице, чтобы меня не спугнуть, — с ужасом представил себе резидент. — И отца Феопемта пропустили сюда, как в мышеловку…»

Ему стало горько, как бывает у командиров, отправивших воинов на верную гибель и коварно обманутых противником. Но Орловский не имел права впадать в уныние, потому что за ним следует отчаяние, а это конец всему с таким трудом налаженному делу. Резидент прошел в прихожую, надел тужурку вместо шинели, чтобы ловчее действовать, коли нарвется на засаду. Проверил барабан кольта, сунул запасную пригоршню патронов в карман и отправился на улицу.

Орловский добирался до нужного ему дома рядом добрых полчаса: с разных точек оглядывал каждую пядь пространства перед собой. Все было спокойно, никаких признаков слежки. Он вошел в подъезд соседнего с трехэтажкой дома, взобрался через чердак на его крышу. По ней перебрался на нужное здание, к кровле, нависавшей над окнами подозрительной квартиры, и заметил еще одну приоткрытую форточку на стене, смотрящей на улицу.

Присев у пожарной лесенки, спускавшейся по стене мимо этой форточки. Орловский еще раз взвесил необходимость проникать через нее в чужую квартиру.

«Что, ежели зря? Тогда, в худшем случае, попав в руки хозяев, как комиссар уГоловки объясню это ошибкой. А ежели там чекисты? Сколько их и где находятся?.. Да от силы двое филеров. Почему? По* тому что вокруг больше из них никого нет, то есть арестовывать сегодня не собираются. Возможно, и один тут сидит, на ночь помощника ему не надобно. Это утром, ежели я и Феопемт куда-то направимся, потребуется по филеру, чтобы проследить за каждым из нас… В каком месте мог затаиться чекист? Должно быть, не у этого окна, а около выходящего на мой дом».

Резидент взглянул на корявую монету луны и ступил на перекладину лестницы. Он кошкой спустился к форточке и, прикинув ее размер, с неудовольствием представил себе, что придется в нее лезть. Но пока была- надежда открыть изнутри шпингалеты рам.

Орловский встал на выступ наличника, просунул голову в форточку и перегнулся внутрь, насколько смог. Опустил руку к нижнему шпингалету, потянул его на себя. Браво! он поддался. Затем открыл и верхний шпингалет и аккуратно стал распахивать створку, медленно отрывая слццшиеся рамы.

Ему удалось это сделать почти беззвучно, в приоткрытый проем Орловский ступил на подоконник и застыл. В квартире царила кромешная темнота, лишь ветерок от усилившегося сквозняка тронул штору, и она звякнула кольцами на карнизе под потолком. Других звуков не было, и разведчик мягко спустился на пол. То, что сюда никто не заселился, уже было очевидно.

Чтобы попасть в комнату с окном, выходящим на его дом, нужно было пересечь коридор. Орловский скользнул к нему и различил, что дверь нужной комнаты открыта. Он долго вслушивался и вскоре уловил легкий шорох: в комнате кто-то поерзал, видимо, на стуле или кресле, передвинул затекшие, наверное, от долгого сидения ноги в тяжелых ботинках или сапогах. Теперь надо было проверить другие помещения. Орловский на цыпочках прокрался по коридору к дверям двух других комнат и убедился, что в них никого нет.

Он вернулся на исходную позицию и решил: раз внимание филера приковано в окну, то застигнуть его врасплох в темной комнате вполне возможно. Требовалось во что бы то ни стало допросить чекиста.

Орловский заглянул в комнату и действительно увидел человека, сидящего в кресле напротив окна к себе спиной. Он мягко ступил за порог, собираясь прыгнуть на чекиста и оглушить его ударом в голову, однако у филера оказался чуткий слух. В тот миг, когда аген-турщик уперся ногой для прыжка, тот обернулся, вскочил и толкнул ногой кресло в сторону Орловского.

Тот успел наугад отскочить в сторону. а чекист, отлично освоившийся с темнотой, ринулся на него. Орловский успел определить, что противник обладает приблизительно равным ему весом и его можно остановить ударом шассе. Словно тараном, Орловский нанес каблуком сапога удар в грудь филеру. Тот вскрикнул, пошатнулся, хватая ртом воздух, но тут же снова бросился вперед.

Чтобы добить противника, знатоку французского бокса понадобился еще один удар. Кроме нижнего шассе тут ничего не годилось. Прием проводился с обманкой, о которой более или менее понимающий в искусстве такого поединка должен был знать, да вряд ли, промелькнуло у Орловского, у ЧеКа завелись филеры такого класса. Он сделал вид, что наносит кулаком прямой удар в лицо, перенеся тяжесть тела на выставленную левую ногу. Чекист поймался, прикрываясь рукой, и разведчик сразу же ударил правой ногой ему выше колена, ломая кость.

— А-ах! — завопил и упал, покатился по полу филер, а Орловский, заведя ему руку на ключ, выхватил у чекиста из кармана револьвер.

Резидент пододвинул кресло и сел в него, наведя револьвер в лоб стонущему от боли, полусидящему у стены чекисту.

— Давно наблюдаешь за моей квартирой? — мрачно спросил он.

Теперь филер узнал освещенного лунным светом комиссара и в панике воскликнул:

— Товарищ Орлинский! Вы?

— Я, мать твою в душу! — огрызнулся Орловский. — Кто тебя послал следить за председателем комиссии Комиссариата юстиции?

— Так товарищ Целлер сам и направил. Я-то что, я человек маленький. А вы с Целлером комиссары немалые, вы и разбирайтесь. Зачем меня бить?

Орловский убрал оружие в тужурку, закинул ногу на ногу, проговорил добродушнее:

— Как тебя звать?

— Трофим, Трока Фердыченков, разведчик отдела Якова Леонидовича.

— Ну и много наразведал, Троха? Давно тут сидишь? Когда установили наблюдение?

— А я чего, товарищ комиссар? Я ничего, — продолжал лепетать Фердыченков под дурачка-исполнителя. — Пусть товарищ Целлер все вам скажет. Я ж знаю, вы на Гороховую приходили.

Орловский привстал, размахнулся и ударил носком сапога в его лицо. Троха, захлебываясь кровью из разбитого рта, запричитал:

— И ногу-то, и рожу-то мне изувечили-и…

— Молчать! — рявКнул Орловский. — А то я не знаю, как вы на Гороховой людей обрабатываете, гаденыш. Правду ты пока одну сказал — человек ты незначительный, особенно тебя искать не станут. Потому, ежели не станешь отвечать на мои вопросы, я тебя тут шлепну и уйду бесследно, как сюда и пришел. Мне что одним палачом-чекистом больше, что меньше, все равно. Вас всех на Гороховой давно пора извести, точно собак бешеных. Иль не слыхал, как мы с наркомом Крестинским да левоэсеровскими товарищами чуть не прикрыли вашу кровавую, бессудную чрезвычайку?

Фердыченков понял, что комиссар уголовки не шутит, и с трудом заговорил, утирая кровь с губ:

— Сегодня с вечера только и установили наблюдение за вашей квартирой. Я первым на дежурство сел, утром должны сменить.

— Кто еще у вас разрабатывал эту операцию? Густавсон? — уточнял Орловский, недоумевая, почему жулик-комиссар его не предупредил.

— Товарищ Густавсон ныне у нас не в фаворе, — выдавил филер.

— Что так? Он же у Целлера был едва ли не правой рукой.

— Был да весь вышел. Что-то они с Яковом Леонидовичем не поделили. Не моего ума дело, да только известно мне, что Густавсон с Целлером чаи и водку вместе уж не пьют. Товарищи комиссары Бенами и Коссель теперь в почете, они и мозговали насчет того, чтобы за вами приглядеть.

Троха назвал двоих из былой с Густавсоном комиссарской троицы подручных Целлера в самых темных делах, которую установил Ревский. Выходило, что Роман Игнатьевич тут уже ничего не мог сделать, его даже не посвятили в операцию. Орловский подумал:

«Опала Густавсона, возможно, и приключилась оттого, что слишком заступался за наркомюстовца, который опять попал в поле зрения Целлера из-за Захарова-Захарина. Полковника, наверное, кто-то опознал, как я и полагал, в его последней перестрелке на Песчаной».

— А почему решили приглядеть? — допрашивал он далее.

— Как-то вы, что ли, замешались, товарищ комиссар, в дела на границе. Я подробно не знаю, а только после инспекции Бенами погранпунктов стали решать по вам.

«Таким пристальным вниманием ЧеКа я, стало быть, обязан Туркову, — понял Орловский. — У Марлево Захарина некому было узнавать, все его тамошние старые и новые знакомые — трупы. А Турков — полпред гаврилок, наверное, и у Целлера, — значит, выложил весь наш с ним последний разговор и убедил чекиста заняться мною вплотную».

— И что же, товарищ Фердыченков, ты увидел за сегодняшний вечер у меня дома? — задал Орловский свой самый главный вопрос.

— А чего? — чересчур простецки вдруг опять начал талд ычить филер. — Дамочка вертелась и господин… — он мгновенно поправился, — гражданин какой-то с ней, видно, в гостях у вас. Ушли себе, потом поп пришел. Он, что ли, родня вам? — как бы подсказывал, видно, неглупый Троха, чтобы комиссар-партиец не выглядел покровителем церковников.

Неглуп был филер, да не изощрен. Делая вид, что он принял полковника и Мари за гостей, пересолил Троха. Очевидно было, что они жили тут, раз собирали вещи в дорожные сумки.

«И какие вещички! Мари вполне могла в своей комнате заряжать, например, револьверы, — соображал Орловский. — Не случайно и то, что чекист оговорился, назвав Захарина «господином». Почти наверняка Фердыченков получил на Гороховой его словесный портрет и опознал. А Мари по ее приметам можно было опознавать и как Гусарку, и как Марусю Лысцову из комиссариата, где служит Ор-линский и делает вид, что видится с нею только на Екатерининской… Плохо мое дело».

Во входную дверь вдруг громко постучали.

— Кто? — шепотом спросил он чекиста.

— Случайно кто-то, — неожиданно звучным и бодрым голосом ответил тот.

Орловский понял, что Фердыченков его обманул. Смена его поста наблюдения была не утром, а именно сейчас! Поэтому филер с подробностями и рассказывал ему, тянул время.

Стук в дверь стал настойчивее, так случайный прохожий не колотит в давно нежилую квартиру. Агентурщик склонился к чекисту и, ухватившись за подбородок и затылок, быстрым движением вверх и влево сломал ему шейные позвонки.

В дверь уже били ногами. Орловский затащил филера в соседнюю комнату и затолкал его под кровать, чтобы вошедший не сразу обнаружил труп. Выгадывал себе лишние минуты.

Затем стремглав пронесся к окну, через которое сюда попал. Выскользнул наружу, плотно затворил раму. Через секунды он был на крыше и вскоре уже подбегал к своему дому. Пока пришедший сменщик Трохи ломал дверь и искал филера, Орловскому нужно было успеть к себе обратно.

Он влетел в свою квартиру, скидывая тужурку на ходу. Забежал в гостиную к отцу Феопемту, разбудил его и попросил отсюда не выходить. Резидент включил в бывшей комнате Мари свет, откинул гардины и, успокаивая дыхание, сел за столик у окна с книжкой в руках. Краем глаза он увидел, что и в комнате, где он только что был, тоже мелькнул отблеск света, скорее всего от керосиновой лампы.

«Для опережения Целлера времени в обрез, — думал агентурщик, не забыв для видимости перелистывать страницы книги. — Ровно столько, сколько потребуется сейчас сменщику Трохи для того, чтобы вернуться на Гороховую и доложить о гибели товарища. Там из-за такого происшествия могут немедленно связаться с Целлером даже на дому. И тот вполне способен решиться на мой арест! Надобно напрямую обращаться к Урицкому!».

Орловский не торопясь поднялся и вышел из комнаты, потом пронесся к своей, не видной из двора спальне, где стоял телефонный аппарат.

С ПЧК его соединили быстро, он доложил дежурному:

— Председатель шестой уголовно-следственной комиссии Петроградского комиссариата юстиции Орлинский. Имею срочное донесение лично товарищу Урицкому по делу государственной важности! Оно не терпит отлагательства. Можете сообщить об этом Моисею Соломоновичу домой?

— Зачем домой? — ответили в трубку. — Товарищ Урицкий у себя в кабинете, сегодня с вечера домой не уходил. Сейчас ему доложим, ждите.

Минут через десять Орловскому объявили, что Урицкий примет его по неотложному делу. Резидент, изображая на всякий случай, что готовится ко сну, погасил свет. В темноте на ощупь открыл тайник и извлек оттуда три рапорта сотрудников утро, уличивших вместе с ним в «Астории» Густавсона. Предупредил отца Феопемта о событиях и отправился в ГпЧК.

На Гороховой ему уже был готов пропуск, и молоденький сотрудник, вызванный на проходную дежурным, провел Орловского к кабинету Урицкого.

Войдя в него и взглянув на фигурку председателя ПетроЧеКа в темном костюме, по небольшому росту как бы выгладывающего из-за стола, Орловский невольно сравнил его с Густавсоном. Только у этого крахмальная рубашка под галстуком была со стоячим воротничком, какие носят к фраку или смокингу, а главным отличием Урицкого являлось пенсне на шнурочке. Оно увенчивало его горбатый хищный нос и заставляло, очевидно, слабодушных воображать что главчекист города видит все насквозь.

— Моисей Соломонович, — начал Орловский с порога, — я знал товарища Дзержинского до революции. А последний раз мы виделись с Феликсом Эдмундовичем в этом месяце в Москве, где я помогал ему в некоторых вопросах на Лубянке…

На этом многозначительном месте наркомюстов-ский комиссар остановился у стола, и не решавшийся его перебить Урицкий любезно указал на стул напротив. Орловский сел и закончил:

— Я продолжаю работать по личному заданию товарища Дзержинского в Петрограде. А когда уезжал из Москвы и спросил его об отношениях с Петроградской Чрезвычайной комиссией, Феликс Эдмундович сказал буквально так: «По любому вопросу можете обращаться от моего имени к Моисею Соломоновичу».

— Что же вас привело ко мне? — с крайней озабоченностью проговорил Урицкий.

Орловский выложил перед ним рапорты сотрудников утро. Тот впился в них глазами, стал читать, быстро переворачивая листки.

Потом, поправив пенсне, недоуменно произнес:

— Мне Целлер об этой истории не докладывал.

— Золото, с каким попался в «Астории» Густав-сон, изъято им при обысках. Яков Леонидович покрывает Густавсона так же, как и других своих приближенных: комиссаров Бенами, Косселя, — тем же образом преступающих долг службы. Я не предоставлял вам свидетельств и не докладывал об этой теплой компании, свившей возле товарища Целлера змеиное гнездо, лишь потому, что пребывал в уверенности, что сам Яков Леонидович пресечет их действия. Только поэтому я и отпустил в «Астории» Густавсона, но всему наступает предел! Теперь, когда подчиненные Целлера вошли в преступные сношения с уголовниками на пофанпунктах, я вынужден открыть вам на все глаза как личный агент товарища Дзержинского.

— А что на границе происходит?

Орловский изложил обстоятельства сотрудничества чекистов с гаврилками по грабежу отъезжающих, закончив еще двумя именами, сообщенными ему Мотелем:

— Большую активность в этих делах, например, проявляют товарищи Матин и Ковалев.

Урицкий утомленно потер виски и попросил:

— Товарищ Орлинский, пожалуйста, подождите в коридоре, я должен кое-что уточнить. Я вас позову.

Орловский вышел за дверь, понимая, что непросто Урицкому взяться за своего любимчика Целлера, ведь тот по рекомендации именно Моисея Соломоновича попал на свой пост и вступил в коммунистическую партию.

Резидент успел пустить события в нужное ему, а не Целлеру, русло. Теперь возражать на предъявленные Орловским обвинения и заявления было почти невозможно. На Густавсона имелась документация, по другим же названным чекистам скрупулезно поработали Ревский и Мотель, а значит, стоило тех допросить, как это принято на Гороховой, горохом, и посыплются показания.

Спустя полчаса Урицкий выглянул из кабинета и пригласил Орловского. Моисей Соломонович впереди него пробежал за стол, плюхнулся в кресло, словно ноги плохо его держали.

Он потеребил шнурок пенсне и произнес извиняющимся тоном:

— Простите, что заставил вас ждать. Да, похоже, что вы в немалом правы… Я сейчас сделал несколько звонков, уточняя ваши заявления по этому ряду сотрудников. Оказывается, и среди наших товарищей уже созрело большое недовольство против шайки, которую Целлер сколотил вокруг себя. Спасибо вам за революционную бдительность! Если увидите Феликса Эдмундовича раньше меня, передайте ему мой пламенный коммунистический привет!

На улице уже светало, когда Орловский выбрался из ЧеКа. Шпиль Адмиралтейства незыблемо пронизывал оживающее небо. Резидент неторопливо шагал к своему комиссариату. С грустью в сердце думал, что совсем скоро наступит лето, которое ему, видимо, придется провести в этом испоганенном кровавыми шутами когда-то великолепнейшем городе Империи. Его высокородие был счастлив, что удостоен Богом чести одним из последних ратников русского царя сражаться за Веру, Его Величество и Отечество.

Весь этот день он потратил на то, чтобы навести справки о разразившихся на Гороховой событиях. Орловский под разными предлогами посылал в ПЧК своих сотрудников, звонил всевозможным знакомым из советских учреждений, которые были близки с чекистами или вхожи к ним. Он пристально следил за тем, как Урицкий наводит порядок у себя в застенке.

К концу рабочего дня результаты операции Орловского превзошли его ожидания. По приказу Урицкого были арестованы и отданы под следствие пятеро чекистов со следующими обвинениями: комиссар Густав-сон — «за намерение присвоить ценности, отобранные при обысках, а потом бежать»; комиссары Бенами и Коссель — «за шантаж, присвоение денег, изъятых при обысках, и ряд мелких уголовных дел»; разведчики Матни и Ковалев — «по делу о разбойных налетах на погранпунктах». На время следствия их начальник Целлер был отстранен от должности.

Резидент Орловский, усмехаясь, подумал, что умудрился оказать красным услугу, вовремя предупредив о Густавсоне, который, большевистская каналья, уже, оказывается, с золотишком-то бежать собрался.

Двойной агент Борис Ревский после операции с Орловским в «Астории» скрывался на законспирированной квартире.

На связь с белым резидентом, от уголовных противников которого Борис, скорее всего, мог получить удар, он не выходил, но позванивал в ЧеКа за новостями. В гораздо большей степени Ревского волновала не расправа Урицкого с людьми Целлера, а события, связанные с бандой Гаврилы. После боя под Марлево офицеров с бандитами чекисты внимательно обследовали местность вокруг особняка. От захваченных раненых выяснили, что Гаврила остался цел и после этой бойни, которую красноармейцы закончили расстрелом на месте всех, кто противостоял им с оружием в руках.

Узнавши это, Ревский приободрился — Гавриле теперь не до него. И как опытный агент он сообразил: не будет лучшего момента, чем сейчас, для того чтобы добить самого Гаврилу, теперь, очевидно, мечущегося где-то рядом без надежной охраны и своих соглядатаев.

Для Ревского существование Гаврилы было вопросом жизни и смерти, лишь мертвый главарь не представлял опасности. Расправиться же с ним двойной агент Боренька мог руками Орги или ЧеКа. Но для этого надо было немедленно сделать то, чего раньше не удавалось никому: найти Гаврилу или хотя бы выяснить его приметы. Борис, подробно знающий по линии ЧеКа обстоятельства убийства Брошки в «Версале», сообразил, что нужные ему сведения уместнее всего искать в кабаре.

Вечером того дня, когда на Гороховой арестовали подручных Целлера, он надел один из своих пижонских костюмов, повязал шелковый галстук на крахмальную рубашку, поправил золотой браслет на запястье и опустил в карман пиджака револьвер. Поверх накинул плащ-крылатку, поглубже надвинул на лоб широкополую шляпу, чтобы никто сразу его не опознал, и отправился в кабаре.

В «Версале» Борис взял кабинет, которым обыкновенно пользовался Орловский.

Услужливый официантский ветеран Яшка, никогда не смотревший собеседнику в глаза, в свежей алой косоворотке под пиджачком, мастерски держа «сал-фет» на левом плече, стоял перед сидящим за столом Ревским и частил скороговоркой:

— Соус провансаль сегодня повар постарался. Рекомендую-cl Упоение и магика с осетриной в галантине…

Борис перебил его внезапным вопросом:

— Вспоминаешь Аннет Брошку?

Яшка осекся, потом истово перекрестился.

— Как не помнить-с, Царствие ей Небесное!

Агент, не спуская с него пристальных глаз, продолжал допытываться:

— И убили ее едва ль не на глазах публики, в первом же закутке от зала.

Пока не понимая намек, половой подтвердил:

— Прямо под лунный романс господина Морфес-си зарезали-с!

— Я, Яков, к тому, что должен был кто-то видеть убийц: или когда они в тот коридорчик заходили, или потом, когда выходили, — прояснил свою мысль Борис.

— Не обязательно, господин Ревский. Там непо-далеку-с черный ход имеется прямо на улицу.

Ревский, отодвинувшись от стола, положил ногу на ногу в лакированных штиблетах, смахнул несуществующую пылинку с колена, обтянутого английского твида брючиной, и повысил голос:

— А кто же все-таки зазвал Аньку на место убийства?!

До сих нор покорная в полупоклоне фигура Яши дрогнула, он распрямился, бросил на Ревского недовольный взгляд и вспылил:

— Вы к чему торочите, барин? Анну Сергевну мог кто угодно туда зазвать, хоть хипесница Гунька, хоть Танька Черная.

— Не было о тот час в кабаре ни той, ни другой, — зловеще проговорил Борис и вдруг вскочил, выхватил револьвер и впечатал дуло Яшке в лоб с криком: — Ты, мерзавец, знаешь ли, где я служу?

Прекрасно знал Яша и былую службу Бориса на Департамент полиции, и нынешнюю — на ЧеКа, которая расследовала в «Версале» обстоятельства гибели шлюхи Брошки. Поэтому он, «лакей с подначкой», как еще называли официантов за хитроумие, подумал о возможной осведомленности Ревского о том, что именно Яшка вызвал Аню из кабинета от Мари, бывшую подругой Орлинского, через которого его собутыльник Боря опять-таки мог это узнать. «Трактирный монах» испугался еще и потому, что был в курсе дела, что Ревский «втыкает марафет», а кокаинист в припадке истерики способен убить.

Однако прожженный Яков и с револьвером у лба попробовал выйти из положения:

— Господин Ревский, барин милый ты мой, я ль Аньке не желал-с добра-то? Ты послухай, — гнусавил он, слезы задрожали в его глазках с красными прожилками, отчего Ревский в некотором замешательстве опустил револьвер и сел. — Мы ж с Анной Сергевной в кабинетах как работали! Как ее кто приглашал с собой посидеть, она первое — фрукты спрашивала. Они ведь без прейскуранта у нас идут и дороже всего в счет пишутся. Позовут ее в кабинет, а она: «Я вам как другу-знакомцу говорю — ничего, ах, кроме фрухтов, симпатичный господин товарищ, не могу!» Ровно дохтор ей прописал фрухты только есть! Приказывают фрукты… Если посолидней гость, то подороже ему, а попроще — подешевле. А она начнет сейчас же от всего пробовать: виноград от всех веток отщипнет, яблоко укусит, да ей не понравится, грушу порежет или колупнет, персики пальцем потычет. А кто сидит, стыдно тому чево не позволить и даму приятную обидеть. Попал и молчит! А потом Аннет и кушанья самые дорогие также заберет, хор тебе велит позвать, метрдотелю на чай подарить. Как липку клиента сработает, особенно если в подпитии он попался. Всем нам была польза…

Агент убрал револьвер, но достал табакерку с кокаином, понюхал и уставился на Яшку блестящими глазами.

Официант сник, потому что такому Ревскому ему расхотелось забивать баки, а тот осведомился:

— К кому ты Аннетку на убийство вызвал?

— К «ямнику» Мохнатому и гаврилке Сеньке Шпакле, — вынужден был выдать уголовных Яков впервые за свою карьеру.

Обслуживая Ревского в разных ресторациях Питера с императорских времен, Яшка всегда опасался этого аристократического беспощадного проныры, и особенно — теперь, в совершенное беззаконье, когда сотрудник ЧеКа имел полную возможность расстрелять за что-то — в первом попавшемся месте такого вот «лакея на подначке», старого «царского» холуя, как он. К тому же, не очень опасно Якову было предательство: Шпакля в бою под Марлево убит, как Яшка уже знал, а Мохнатый после провала его «малины» скрылся из Петрограда.

— Неси водочки и закусить куропатки на канапе, с салатом, — милостиво распорядился Ревский.

Когда Яша накрыл, Борис движением руки задержал его, выцедил рюмку, ковырнул закуску и объявил:

— Теперь о Гавриле рассказывай!

— Что-с? — осипшим голосом пролепетал официант. — Что-с, товарищ Ревский? Не-ет, смертный приговор сам себе подписывать не стану-с! Стреляйте сразу, все одно потом Гаврила меня кончит!

Агент усмехнулся, шевельнул рукой, от чего из — под рукава выскользнул белоснежный манжет рубашки и золотой браслет.

— Аль не слыхал, что гаврилок под Питером перебили? Сначала офицеры их из пулеметов расстреливали, потом — красноармейцы.

— Так-то оно так, сударь, но Гаврила остался живой. Лицо Ревского от кокаина и водки казалось маской, и он, снова нашаривая револьвер в кармане, рявкнул.

— Знаешь об этом? Так и о самом Гавриле знать должен! Говори, затычка! Иначе передам фартовым, что заложил ты Мохнатого, он-то еще точно не дохлый.

Яшка обессиленно опустил руки, шмыгнул носом и уточнил:

— Что именно говорить-то?

— А что знаешь. Мне, журналисту, любое лыко в строку. С чего, например, Гаврилой его зовут?

— От слова «гаврилочник» началось, как и нашего брата-с, и других лакеев кличут, а он служил при царе лакеем в публичном доме-с, носил, как тогда положено было, «гаврилку» — крахмальную манишку. От этого и пошло: сначала «гаврилкой» и прозывался меж аховых, а потом за сметку да удаль в Гаврилу его произвели, а подручные его ребята так Гаврилками и остались.

Ревский воскликнул в крайнем удивлении:

— Что ты говоришь! Лакей дома терпимости и весь Питер с Чекой в страхе держит?

Яков приосанился, в глазах появился блеск.

— Велика важность, Извините, плохо вы о лакеях понимаете-с. В нашем деле дураков не бывает-с, мы ж самые неприглядные, тайные стороны видим, что господ, что простяков, а теперь — и товарищей этих. На ус постоянно мотаем, оттого и умны-с.

— Каков же Гаврила из себя?

— Я его лишь однажды в «моторе» по случайности видел-с, когда он на Невском остановился, а я с одним фартовым стоял неподалеку на тротуаре. Де-ловой-то мне и указал с почтением на Гаврилу. Как выглядит-то?

С подробностями стал описывать Яша внешность знаменитого бандита, но Ревский его остановил:

— Довольно, при встрече не ошибусь. Где и через кого мне Гаврилу искать?

Яшка развел руками:

— На такой вопрос, барин, точно никто вам сейчас не ответит. Вы как журналист, — проговорил он с некоторым ехидством, — сами извольте-с согласиться, что Гаврила после разгрома его банды должен ховаться даже от самых близких своих товарищей, помощников…

— Не умничай! — осадил агент. — Какие прежние его убежища знаешь?

— Слыхал-с только о заныре под деревней Марлево, что от Питера в сторну Колпина, тама гаврилки обычно эшелоны громили, а теперь их самих разгромили.

Борис отпустил его и, в раздумье выпивая и закусывая, сидел в кабинете почти до полуночи. Данных, полученных о Гавриле от Яшки, было маловато для того, чтобы в сыск главаря включилась ЧеКа, наконец решил он, но достаточно, чтобы резидент Орлинский с его разнообразнейшими связями пораскинул головой на этот счет.

Ревский щедро расплатился с Яковом, вышел из «Версаля» и отправился на квартиру резидента на Сергиевской, что ему как одному из ключевых агентов Орги разрешалось в крайних случаях.

Уже после полуночи вставший с постели Орловский, отсыпавшийся после давешних приключений с чекистами, принял Ревского в столовой рядом с гостиной, где спал батюшка Феопемт. Резидент мгновенно встряхнулся, когда услыхал, с какими новостями пожаловал агент.

— Неужто бывший лакей публичного дома? — не укладывалось у агентурщика в голове, так же как сначала и у Ревского. — Каковы его приметы?

— Рыжий с рыжими же кустистыми бровями, на передних зубах видны золотые пломбы, бреет усы и бороду, после пудрит лицо…

— Стоп, Борис! Выходит, я с самим Гаврилой все это время служу! — вскричал Орловский, узнав по редкому сочетанию примет точный портрет Мирона Прохоровича Туркова.

— Может быть, вы ошибаетесь? Вот еще некоторые детали его внешности. — Ревский старательно пересказал все, что заметил зорким лакейским взглядом Яша.

— Он, он! Но каков! Лакей из заведения возглавил отчаяннейшую банду. Уголовный сумел в этом хаосе пробраться на комиссарский пост, и куда? Председателем уголовно-следственной комиссии! Теперь понятно, откуда дотошная осведомленность гаврилок об эшелонах с реквизированными ценностями, их дружба с пограничниками, неуловимость. Ясно, почему им так близок мир кокоток и хипес-ниц, а Турков говорит с «ёрсами», что больше присуще обслуживающему люду. Лакейские замашки этого комиссара заметил еще наш бывший привратник Иван Мокеевич, и я был близок к истине, когда, расследуя лжеограбление кабинета Туркова, случайно едва не уличил его в пособничестве налетчикам! Понятно, отчего немедленно исчезали все неугодные свидетели по турковским следствиям. Туг ответы на все мои недоуменные вопросы! И на тот, почему закрылась «малина» Мохнатого. Я с Гаврилой-Турковым во дворе столкнулся, когда он туда шел, чтобы, наверное, познакомиться или неприметно поглядеть на Машу Гусарку и Тесака. Тогда-то Мирон Прохорович и решил, что моя комиссия занимается Мохнатым, после чего тот мгновенно скрылся из Петрограда. И, наконец, вполне понятно, отчего Целлер до меня постоянно добирался, а ЧеКа все никак не могла банду Гаврилы раскрыть. Ведь Турков неразлучный собутыльник Якова Леонидовича!

Ревский бросил с иронией:

— Теперь всего-навсего остаётся Гаврилу поймать.

Орловский в задумчивости потер коротко стриженную голову.

— Да, Борис, не знаем мы и даже не подозреваем самого главного — где теперь обитает Турков. Вчера он не появился на службе, а позавчера скрылся с прежнего места жительства…

— «Версальский» Яков назвал мне лишь тайное убежище Гаврилы в усадьбе возле деревни Марле-во, но это пристанище и так теперь известно, — проговорил Ревский.

— И все же Яшка назвал усадьбу убежищем главаря? — заинтересованно спросил Орловский. — А мой офицер выпытал там у Сеньки Шпакли, что Гаврила постоянно находится в Петрограде.

— Не мог этот Сенька нарочно ввести в заблуждение?

— Он стоял под дулом револьвера… Впрочем, допрашивавший Шпаклю офицер рассказал и о том, что тот мужественно, едва ли не во имя идеи принял смерть от его пули. Сенька отказался сообщить, где награбленные сокровища. Кроме того, этот офицер внимательно осмотрел весь дом, заглядывая и в подвалы, но нигде не обнаружил хоть чего-то похожего на склад похищенного, не нашел и саркофага Александра Свирского.

Борис подумал и уточнил:

— Что там за дом? И почему, собственно, свою добычу банда должна скрывать именно в самом особняке? Уж больно заметное это место.

— Да, дом на самом виду, к нему с шоссе напрямую ведет аллея… Зато рядом, как мне описывали, — конюшни и амбары. Вот где может быть «яма» банды! Пожалуй, не стал правду говорить Шпакля, преданный в полном смысле слова по гроб жизни Гавриле, и насчет того самого… Видите ли, Борис, я, когда узнал о существовании под Марлево лагеря бандитов под видом коммуны, еще удивился, почему на такое скопище уголовников никто не обращает внимания. Теперь понятно — это благодаря тому, что комиссар Наркомюста Турков «Отделение Петрютруд-комунны» лично прикрывал. Но тогда Турков-Гаврила должен был там обязательно появляться, чтобы отстаивать гнездо гаврилок, успокаивать или давить по этому поводу на местных представителей Советов, командование ближайшей воинской части и так далее… Значит, соврал Шпакля о постоянном пребывании Гаврилы в Питере и что его никогда не видел. Ценой своей жизни Сенька отвел наше внимание от Марлево! Скорее всего, награбленные сокровища остались именно где-то там.

— Выходит, ваши офицеры даже могли застичь Гаврилу под Марлево.

— Нет, Борис. Штурм был с утра, когда Туркову надлежало находиться в комиссариате. В общем, завтра, вернее, уже сегодня днем надобно разведать у Марлево и, если усадьба пуста, власти оставили ее в покое, внимательно обыскать.

— Надо ехать туда немедленно! — услыхали они голос отца Феопемта.

Обернулись и увидели, что в дверях гостиной стоит иеромонах, одетый в свой черный подрясник, словно на ночь и не раздевался вовсе.

— Господа, — сказал он, — я слышал ваш разговор, потому что не спал, а молился. Разведывать под Марлево необязательно, так как отче Александр мне ведь сказал, что именно сегодня его мощи нам дадутся. Зачем же откладывать, ежели мы под водительством святого?

Борис озадаченно поглядел на священника, а Орловский воскликнул:

— Простите, батюшка, едем сейчас же!

Ревский оживленно поддакнул:

— Я, конечно, с вами.

Резидент вгляделся в его лицо, покрытое испариной от волнений, водки и кокаина: такой помощник, да еще не верящий ни в Бога, ни в черта, может подвести, — и попытался необидно отставить Бориса:

— Дорогой, нам там все же необходимо быть незаметнее. Зачем отправляться втроем, ежели и вдвоем с батюшкой мы прекрасно справимся? Дел-то немного, всего лишь, если обнаружим раку, достанем из нее мощи и унесем.

— Нет, нет, Бронислав Иванович, я редко вас о чем-то прошу, — пылко заговорил Борис, — но здесь вынужден настаивать ехать с вами¹ Ведь это я начинал ’с вами розыск саркофага! Я в Орге отвечаю за все, связанное с разграбленными имперскими, церковными ценностями. А теперь нам опять с вами вместе удалось установить подлинное лицо Гаврилы и, видимо, местонахождение раки. В этом деле погибла моя лучшая осведомительница Аннет, сам я от Гаврилы подвергаюсь смертельной опасности.

Агентурщику пришлось привести более доходчивые для Ревского аргументы:

— Мне нужно, чтобы сегодня вы вместе со мной в опасном месте не были. Почему? Оттого, что только мы с вами знаем, кто такой Гаврила-Турков! Представьте, что мы отправимся сейчас, когда на улицах одни патрули, все вместе и по каким-то причинам будем задержаны, арестованы или убиты. Вы и я — два единственных источника информации в Орге о Гавриле — будем устранены. Бандит, поставивший под удар наше подполье и его членов, сохранит способность противодействовать нашей организации, например, на границе и дальше, даже с новым ее резидентом.

Агент тряхнул белокурой головой, откидывая со лба волнистую прядь.

— Это резонно. Выполняю ваше приказание остаться в Петрограде!

Орловский раскланялся с ним, отец Феопемт благословил Ревского на дорогу, и тот ушел.

Выбраться из ночного Петрограда, где властвовали патрули, священнику и Орловскому удалось без помех. Резидент, на такие сл^аи изучивший город досконально, выбрал самые глухие улочки, проходные дворы.

За городом в селе по пути в Марлево, куда они направлялись, отец Феопемт разбудил своего старого прихожанина, активиста Союза защиты храмов и часовен и попросил мужика доставить их к месту. Тот быстро запряг пару ездовых лошадей в экипаж.

Спустя некоторое время крестьянин довез батюшку со спутником до той самой аллеи лип, иссеченных пулями. Они сошли, возница поклонился и отбыл восвояси.

Тихо-тихо было вокруг, ветер едва касался крон деревьев, парадно выстроившихся на пути к барскому особняку. Свет полной луны струился сквозь листву, пятная землю. Хоронясь за стволами, Орловский и батюшка Феопемт пробирались к амбарам.

Оказавшись на хозяйственном дворе, они осмотрелись. Господский дом зиял черными провалами выбитых окон, зловеще царя над усадьбой, походившей на заброшенный погост. Безмолвие вкупе с призрачным лунным светом давило даже на иеромонаха, который то и дело осенял себя крестным знамением.

— Никого нет, — сказал Орловский. — Но как мы будем искать в темноте?

— Вон там что-то брезжит, — указал отец Фео-пемт на амбар с дырявыми стенами около конюшни.

Резидент и священник вошли в развороченное чрево амбара. В его углу, полузаваленном старыми мешками, в полу был открытый люк, из которого снизу пробивался свет. Приблизились, заглянули в него и увидели с десяток кирпичных ступеней, ведущих в подземелье.

Орловский вынул револьвер и прислушался. По-прежнему кладбищенски тихо было вокруг.

Резидент хотел было уже лезть в люк, но батюшка твердо отстранил его и проговорил, крестясь:

— Помилуй нас, Господи! Помоги, отче Александр! — и стал первым спускаться по ступеням.

В распахнувшемся перед ними подземелье они увидели истинную воровскую «яму», склад краденого, освещенный свечами нескольких канделябров, стоящих на возвышениях в разных местах. Тут было много музейных ценностей: картины кисти Федотова, Орова, Сомова, скульптуры Шубина, Трубецкого, Голубкиной, миниатюры. На полках, когда-то, видимо, служивших для хранения вина, стояли японские шкатулки, полные золотых и серебряных часов, драгоценных табакерок, вееров и прочих изящных вещиц. Здесь также находились старинные вазы, фарфоровые статуэтки, были и старинные фолианты, манускрипты, другие раритеты.

В подвале — никого. Орловский, держа револьвер наготове, стоял у подножия лестницы, лихорадочно соображая: что же происходит? Ведь кто-то открыл этот тщательно замаскированный люк наверху и не так давно зажег здесь в канделябрах едва оплавленные свечи.

— А вот и рака преподобного отче Александра, слава Тебе, Господи! — воскликнул отец Феопемт, указывая рукой.

В нескольких шагах от них стоял саркофаг, заставленный чашами, подсвечниками, другой церковной утварью из серебра, отсвечивая стенками, отделанными чеканкой, барельефами фигурок ангелов, апостолов, святых праотцев. Батюшка подошел, опустился перед саркофагом на колени, требовательно взглянув в сторону Орловского.

Разведчику ничего не осталось, как убрать револьвер в карман и встать рядом с иеромонахом на колени. Отец Феопемт прочитал несколько стихир из службы Александру Свирскому.

Потом достал из-за пазухи и расстелил на полу плат для мощей. Он вытащил из кармана брюк складной нож со множеством приспособлений, которым извлекал себе пулю из раны под Лодейным Полем. Открыл в нем отвертку и вывернул в основании саркофага почти незаметные винты, крепящие заслонку потайного отделения. Батюшка приготовился отодвинуть ее, чтобы извлечь из раки мощи…

И тут позади них раздался зычный голос:

— Ограбить Гаврилу задумали?

Орловский сразу узнал голос Туркова, но не тронулся с места, понимая, что тот наверняка держит их на прицеле, и спокойно пошутил:

— Здравствуй, Мирон Прохорович, чего на службу не ходишь?

— Стой на коленках не двигаясь, Орлинский, — мрачно проговорил Турков, — не то башку продырявлю. Узнал уже, что Гаврила и Турков одно лицо? Неважно. Как я вас в мышеловку-то засадил-с? Польстились, зазевались на богатства несметные! Да вовремя я вас заметил-с и придумал люк открыть да подсветить, чтоб без хлопот вы сюда вляпались. Подохнете теперь тут с попом.

— От тебя пощады не жди, — согласился резидент и добавил, потому что уже нечего было терять: — Ты сам-то, оказалось, из лакеев дома терпимости и, конечно, должен любить советскую власть. Из самой грязи да в князи — вот жизнь как повернулась: и комиссар, и бандитский главарь.

Мирон Прохорович злобно хохотнул:

— Поглумись, Бронислав Иваныч, напоследок. Чего тебе еще остается? Но я ж не виноват-с, что ты на тот свет в очередь встал Я ж тебе в последний раз в комиссариате все ясно объяснил-с, заключил с тобой окончательное соглашение: я твое офицерье не трогаю и вы нас не трожьте. А ты сюда сам приперся в мои руки!

Православный Орловский, прекрасно зная, что случайностей не бывает, случайность — язык Бога, поинтересовался:

— Это случайно мы на тебя сейчас попали?

— Совершенно случайно-с, я тебя, Иваныч, не караулил и не искал. Я б тебя и в Питере не трогал, сам тут хотел отсидеться, у меня поблизости еще вроде этой «ямы» земляночка имеется. В ней я со позавчерашнего дня и отдыхаю-с в полном одиноче — стве, даже охрану с собой не взял, не верю пока и из гаврилок никому. — Турков Гаврила повысил голос: — Поп, ты начинай молиться за упокой душ ваших поганых, ворюги! — захохотал он.

Отец Феопемт, так же по-прежнему стоящий рядом с разведчиком на коленях, перекрестился, но начал читать не отходную, а снова стихиры преподобному Александру Свирскому.

Орловский продолжил последнюю в своей жизни беседу, заботясь, чтобы останки отче Александра не пострадали после его с батюшкой гибели, чтобы Турков, если заметит выкрученные из саркофага винты, не стал рыться в тайнике:

— Зря, Турков, упрекаешь в корысти нас со священником. Нам был нужен только этот саркофаг, где покоился преподобный Александр Свирский. Моему спутнику, батюшке питерской часовни Алек-сандро-Свирского монастыря на Разъезжей, помолиться дорого около святыни. Я тебе про такой интерес к саркофагу этого священника вчера и говорил.

— Помолились Свирскому за себя? Можно стрелять?

Белый разведчик распрямил плечи, осенил себя крестным знамением.

— Я готов.

— Спаси тебя Господи, разбойник! Стреляй! — воскликнул отец Феопемт.

Мертвая пауза повисла в подземелье. Не трепеща, ровно лизали сумрак куполки свечных огней. Прижавшись лбами к саркофагу, к святым мощам. плечом к плечу ждали расстрела двое.

Гаврила-Турков шумно вздохнул и смачно сплюнул. — Отдумал я стрелять вас! Легковата вам будет смерть от пули. Мучительнее подохнете! Оставляю я вас тут в истинном склепе, просторненьком гробу. Жрать ничего не найдете-с, разве что наловите крыс. Пить тоже нету-с. А я сверху посторожу-с, мне все одно хорониться пока надо…

Договорить он не успел: сверху ударили два выстрела! Турков рухнул замертво.

Вниз кто-то спрыгнул, и смертники услыхали голос Бориса Ревского:

— Господа, не гневайтесь, что не отстал от вас, как обещал! — Он переступил через труп Гаврилы, подошел к ним с револьвером в руке: — Шел за вами с Сергиевской, но упустил, когда вы сели в экипаж. Однако я в той деревне тоже нанял себе возницу. Добрался сюда и, слава Богу, отыскал наудачу этот амбар. Потом вижу открытый, освещенный снизу люк в его углу и слышу, как сам Гаврила вам грозит.

— Спаси тебя Христос, Борис! — воскликнул резидент, вскочил и обнял его.

Они с Ревским подошли к телу Туркова. Борис спрятал револьвер и, брезгливо пнув лакированным пггиблетом в бок грозу Петрограда с простреленной головой, огляделся и восхищенно произнес:

— Тянет на подвал Эрмитажа! Интересно, остался ли теперь кто-нибудь из гаврилок, знающий об этом хранилище?

Двинувшись вместе с Ревским узкими проходами между полок по подземелью, Орловский сказал:

— Не думаю. Видимо, все доверенные люди Гаврилы, ближайшие его помощники погибли или до здешнего сражения, или в этом бою.

— Выходит, Бронислав Иванович, вы теперь единственный владелец сокровищ Али-Бабы?

— Не я, а Белая армия, Борис, — поправил его начальник Орги и оглянулся, окликнув: — Отец Феопемт!

Тишина. Орловский вернулся к раке, но батюшки там уже не было, как не было ничего и в потайном отделении саркофага.

Господин Орловский перекрестился и проговорил.

— Святые мощи извлек, собрал и ушел монах, будто в воду канул. Всегда он так появляется и удаляется. Знаете, Боря, как сказал отец Иоанн Кронштадтский? «Утверди в уме и сердце истину, что невидимое играет первую роль во всем мире».