© АО «Дирекция кино», текст, иллюстрации, 2025

© Стихотворение «Жди меня». Симонов К.М., наследники, 2025

© Дудникова А.А., перевод, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Городишко был маленький, но разбросанный по холмам, и потому казался значительным и большим. Дома были двухэтажными – первый, как правило, каменный, беленый известью, а второй – из почерневших от времени бревен. Все это было украшено резными наличниками, откосами и обязательными ставнями.

Каждый дом был окружен садом из фруктовых деревьев и ягодных кустарников, потому каждую осень отсюда подводами вывозили яблоки, груши, огурцы и редьку в ближайшие крупные города.

Река была узкая, но глубокая и судоходная.

Гражданская всеразрушающая война обошла городишко стороной, и потому в нем сохранились все церкви и железнодорожный вокзал.

А более в городке ничего не было, да он ни в чем и не нуждался.

Детская рука поставила на диск граммофона толстую пластинку – с собакой, слушающей граммофон, на этикетке; с трудом провернула несколько раз ручку завода граммофонной пружины, отогнула предохранитель. Деформированная, «лысая» от частого употребления пластинка, не торопясь, начала кружение.

Та же детская ручка поставила изогнутый хобот звукоснимателя с огромной иглой на край пластинки, и через хрипы и шипение из граммофонной граненой трубы прорвались первые звуки арии Лючии из оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур».

Вместе с пластинкой пискляво, но громко запела девочка лет шести. Распевая, она сдернула с полукресла старушечью вязаную шаль, завернулась в нее и вышла из комнаты; через веранду вышла в небольшой запущенный сад.

За плетеным круглым столом две румяные дебелые девахи потчевали обедом мастера лесопильной фабрики Кузьму Обрядкова. У Кузьмы были редкие вьющиеся черные цыганские волосы, расползающаяся лысина и так сильно перебитый нос, что любой желающий мог свободно наблюдать, что происходило в его ноздрях.

Девочка запела громче, наблюдая, как Кузьма Обрядков, издавая чудовищные звуки, высасывал мозг из сахарной косточки, выуженной из тарелки с борщом. Он приложил кость к глазу, пытаясь рассмотреть содержимое, после чего сообщил соседкам по столу:

– Не вылазит!

Девахи засуетились, ища на столе среди приборов – а семья была непростая, обедали с вилками, ножами и салфетками – нечто, что помогло бы Кузьме достать внутренность кости.

– Галька! – крикнула одна из девах. – Кончай голосить! Поди сорви веточку для Кузьмы Петровича!

Галя – так звали поющую девочку – петь не перестала, подошла к старой корявой яблоне и отломала от нее веточку. Тетя Наташа, пославшая Галю за веточкой, обтерла ее полотенцем и подала Кузьме Петровичу.

Любитель костного мозга выковырял вожделенное содержимое кости, проглотил его и, утерев жирные губы салфеткой, спросил, кивая в сторону Галины:

– Это по-каковски она поет?

– Бог его знает! – в сердцах откликнулась тетя Наталья. – Не по-русски! Галька, перестань ты голосить! Голова болит от твоего пения!

– Ты по-каковски поешь? – решил добиться правды у девочки напрямую Кузьма Петрович.

– Как мама, – ответила девочка. – Это мамина песня. Она ее пела.

– А где мамка твоя? – равнодушно спросил Кузьма Петрович, вожделенно глядя на тарелку жареных грибов с картошкой, принесенную из летней кухни второй тетей – Надеждой.

– В Москве, в актрисах, – ответила за Галю тетя Надежда.

Кузьма Петрович сочувственно зацокал языком.

– Стыд-то какой! Давно? – беря вилку в здоровенный кулак, спросил он.

– Почитай, с рождения ее, – с готовностью ответила тетя Наташа.

– Брошенка? – изумился Кузьма Петрович, пережевывая грибы.

– Что вы такое говорите? – возмутилась бабушка, ставя на стол горшочек с необходимой для грибов сметаной. – Какая же она брошенка, если мать ее в позапрошлом году навестить приезжала!

– А папка? – продолжал неспешные вопросы мастер лесопилки.

– Безотцовщина, – коротко ответила тетя Наташа.

– Дядя Кузьма, а кто вам нос сломал? – задала давно интересующий ее вопрос Галина.

Не обращая внимания на возмущенное шипение тетушек, дядя Кузьма снисходительно ответил:

– Это в малолетстве… кобыла лягнула.

– Вы ее обидели? – удивилась Галина.

– Кого? – перестал жевать Кузьма Петрович.

– Кобылу! – пояснила Галина.

– Не-е-е! – поморщился Кузьма. – Дурная была!

– Дядя Кузьма, – не отставала Галя, – вы на ком хотите жениться, на тете Наташе или на тете Наде?

Тетушки покраснели, тревожно и искательно глядя на жениха.

– Галечка, иди, погуляй… – Бабушка подтолкнула Галю к калитке.

– Я не хочу! – сопротивлялась Галина, – пускай он скажет, а то тети из-за него каждый вечер ссорятся и даже дерутся! Чего… Ему жалко разве сказать? А то ходит, обедает каждый день, а тетушки мучаются!

Бабушка схватила Галину за руку и потащила к калитке.

– Чего ты меня тащишь? – кричала обиженная Галя. – Сама говорила, что если они в этом году замуж не выйдут хоть за черта с рогами, то перезреют и взбесятся!

– Гуляй! – бабушка вытолкала Галю на улицу и захлопнула калитку.

На заборе соседнего дома сидел большеголовый мальчуган с бесцветными глазами и выгоревшими за лето до хлорной белизны волосами.

– Турнули? – радостно спросил он. – Женишку мешаешь?

– Ничего не турнули! – заносчиво ответила Галя. – Я гулять вышла.

– А-а-а… – равнодушно ответил Ипат.

– Ипат, давай играть, – предложила Галя.

– Во что? – недоверчиво спросил Ипат.

– Давай играть, будто я принцесса, а ты простой деревенский мальчик, – предложила Галина.

– И чего я делать буду? – оттопырил нижнюю губу недоверчивый Ипат.

– Ты будешь мне прислуживать, исполнять все мои желания, даже самые ужасные! – предложила Галя.

– Не-а, – после недолгого раздумья отказался Ипат, – не буду я тебе прислуживать.

– Ну и дурак! – расстроилась Галина. – Вот приедет за мной моя мама, привезет мне конфет, ландринок[1], новые ботиночки, я ничего тебе не дам!

– Не приедет твоя мамка! – злорадно поведал с забора Ипат. – Ты брошенка, тебя мамка бросила!

– Приедет! – закричала Галя.

– Не приедет! Не приедет! Не приедет! – кричал в ответ злой Ипат. – Твоя мамка в Москве за бублики голой скачет! Не приедет! Не приедет!

Галя подняла с земли увесистый камень и бросила его в обидчика, но камень был слишком тяжел для ее слабой ручки и до забора не долетел. Потому Ипат продолжал безнаказанно кричать:

– Не приедет! Не приедет!

Когда Галя, осторожно проскользнув в калитку, вернулась в свой сад, Кузьмы Петровича уже не было.

Заплаканная тетя Наташа схватила ее за ухо и потащила к дому мимо полулежащей в гамаке Нади с мокрым полотенцем на лбу.

Бабушка, наливавшая пустырник из пузатого флакона в чайную ложку, побежала вслед за своей дочерью, тащившей плачущую Галю.

– Не трогай дитя! – кричала она. – Дитя не виновато!

– Последний столующийся ушел! – шипела тетя Наташа, отвешивая племяннице подзатыльники. – Все из-за языка твоего поганого! На что жить будем, засранка? На что, я тебя спрашиваю?

Тетя Надя громко застонала, и бабушка была вынуждена вернуться к ней.

– Ухи не крути! – попросила она. – Хрящик повредишь. Лучше за волосы дери!

– Вот сиди здесь теперь! – приказала тетя Наташа, вталкивая Галю в погреб.

Погреб был неглубокий, «летний», в нем хранились банки с вареньем, картошка, лук, яблоки нового урожая и ненужный огородный инвентарь.

– Варенье не трогай! – приказала тетя Наташа и захлопнула кое-как сколоченную из горбыля дверь.

Галя вытерла слезы подолом платьица, подтащила к дверям дырявое ведро и, перевернув, села на него. Сквозь дверные щели она смотрела на тетушек и бабушку, обсуждавших ее судьбу.

– Я с ней жить не стану! – убежденно говорила бабушке тетя Наташа. – Последнего жениха отвадила, гадюка!

– А Павел? – робко напомнила бабушка.

– Он к Ляминской дочке ходит, – слабым голосом напомнила тетя Надя.

– Еще бы ему не ходить! – злобно откликнулась тетя Наташа. – Была бы у меня обувная лавка, и ко мне бы отбою не было!

– Лишний рот! – горестно продолжала тетя Надя. – Дармоедка!

– Она дитя! – напомнила бабушка, собирая со стола грязную посуду. – Наташа, – позвала она, разглядывая тарелку.

– Что, мама? – недовольно отозвалась дочь, укладываясь в гамак рядом с сестрой.

– На тарелке суповой щербинка… скол… вчера не было! – расстроилась она.

– Надежда на стол накрывала, – занятая своими мыслями, ответила тетя Наташа.

– Надя? – повернулась к другой дочери бабушка.

– Что вы ко мне пристали? – плачущим голосом спросила тетя Надя. – Не я это… может, Кузьма Петрович?

– Он что же, тарелки грызет, Кузьма ваш? – продолжила сбор посуды бабушка.

– Мама, – решительно вставая из гамака, сказала тетя Наташа. – Отправлять ее надо! Вместе нам не прожить!

– Куда отправлять? Как? – ахнула бабушка.

– В Москву, к Клавдии. Дочь к матери! – так же решительно продолжила тетя Наташа, легко подымая ведерный самовар со стола.

– Она дитя! – напомнила бабушка.

– Дитя, а ест как лошадь, – слабым голосом напомнила тетя Надя.

– Вот пока не выросла, и надо отправить! – рассудительно сказала тетя Наташа и понесла самовар в дом.

– Как же, в Москву? – расстроилась бабушка. – С кем? Три дня пути! Она ведь дитя! И куда? Клавдия ведь там не устроена…

– Вот пускай теперь и устраивается! – мстительно сказала тетя Надя из гамака.

– Так ведь и денег нет… на билет! – напомнила бабушка.

– Ну… на это найдем! – пообещала вернувшаяся помочь бабушке тетя Наталья.

Потом они еще долго сидели за пустым садовым столом и неспешно говорили, но о чем – Галя не слышала… она уже давно спала, прислонившись головкой к ветхим дверным доскам.

Проснулась Галя в своей кроватке поздно вечером. Напротив, на высокой металлической кровати с шарами сидела бабушка и расчесывала деревянным гребнем седую косу – на ночь.

– Бабушка! – позвала Галя.

– Что, моя ягодка? – устало откликнулась бабушка. – Попить хочешь?

– Бабушка, зачем мама в Москву от нас уехала? – серьезно спросила девочка.

– За любовью, – вздохнула бабушка.

– А что ж, у нас любви нет? – удивилась Галя. – Ты ее любишь, я ее люблю… так зачем было уезжать?

– Мамка твоя за другой любовью поехала… – ответила бабушка, крестясь на иконы, висевшие в углу за ее головой, – за настоящей!

– Как это… настоящая любовь? – не поняла Галя.

– Настоящая любовь – это любовь к мужчине, – серьезно пояснила бабушка.

– Разве у нас в городе нет мужчин? – удивилась Галя, – вон, дядя Кузьма…

– Какие это мужчины! – махнула рукой бабушка. – Так… воробьи!

– А Ипат будет мужчиной? – спросила Галя, вылезая из-под одеяла.

– Если в соплях не захлебнется, – ответила бабушка, вплетая в конец косы бумажку.

– Значит, все мужчины в Москве? – догадалась Галя.

– Значит, так… – согласилась бабушка. – Как раньше говорили? Москва – любовь, Питер – монета! Вот мамка твоя и поехала принца искать.

– А у меня будет принц? – замирая, спросила Галя.

– Конечно, солнышко мое! – обрадовалась бабушка, сползая с кровати. – Будет у тебя принц, красавица моя! – Она села к Гале, положив ей на голову морщинистую, худую, но очень крепкую руку.

– А какие они – принцы? – прижимаясь щекой к бабушкиной руке, спросила Галя. – Как их узнать? Такие, как из сказок?

– Да очень просто… – охотно объяснила бабушка, укрывая внучку одеялом. – Лик светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая и твердая, плечи широкие, а чресла узкие… Спи, радость моя.

Бабушка поцеловала Галю, пошла к своей кровати, задула керосиновую лампу, и в наступившей темноте по скрипу пружин Галя поняла, что бабушка легла на кровать.

– Лик светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая и твердая, – шептала Галя, чтобы запомнить. – Бабушка! – вдруг вспомнила Галя. – Ты меня в Москву отправишь?

– Умру – делайте что хотите! – зевнув, отозвалась бабушка. – Спи!

Галя выбралась из-под одеяла и, шлепая босыми ногами, подбежала к бабушкиной кровати.

– Бабушка, миленькая, отправь меня, Христа ради, к маме! – зашептала она, обнимая бабушку. – А я потом тебя к себе выпишу! Отправь, пожалуйста!

– Вот мамка приедет твоя и заберет с собою, – пообещала бабушка.

– Когда же она приедет? – плача, шептала Галя. – Ты все обещаешь, а она все не едет!

– Приедет, – пообещала бабушка. – Спи!

«Мобилизационный» вагон почти весь был заполнен мешками с яблоками. Хозяин пересчитывал мешки, сбивался, начинал пересчитывать заново, помечая мешки при помощи палки, вымазанной в дегте.

– Дяденька, у вас хлебца нету? – спросила Галя.

– Хлебца? – удивился хозяин яблок. – У тебя же пирог был?

– Я его съела, – призналась Галя.

– Яблочков пожуй, – посоветовал хозяин.

Галя взяла из ближайшего мешка яблоко, надкусила его и тут же выплюнула.

– Дяденька, – взмолилась она, – не могу я больше яблоки есть! Третий день ем и ем! Не лезут они в меня!

– Нету хлебца, – развел руками хозяин. – Нету. Откуда ж ему взяться, хлебцу-то! Теперь до самой Москвы ничего не будет… – и он, досадуя, что его отвлекли, продолжил пересчитывать мешки.

Галя прижалась носом к оконному стеклу, но за окном ничего интересного не было, и она вынула из корзины со своими вещичками фотографию мамы и стала смотреть на нее.

– Лактионова? – в недоумении рассматривал конверт небритый колченогий дядька.

Он подпрыгнул на протезе, опираясь на косяк двери, взобрался на порог и крикнул в задверную темноту:

– Лактионова живет?

В ответ донеслось что-то визгливое, женское, нечленораздельное, но явно ругательное.

– Вот мама! – Галя протянула колченогому фотографию мамы в рамочке, которую она держала у груди, как икону во время крестного хода. Дядька взял фотографию в руки, посмотрел и вернул обратно:

– Не видел.

Торговец яблоками в недоумении почесал затылок.

– Мил человек, – решительно обратился он к инвалиду, – адрес тот?

– Тот, – ответил дядька. – Счас… – Он опять запрыгнул на порог. – Паспорта посмотрю!

За дверью стоял столик с запачканным чернилами дерматином. Инвалид вынул из ящика стола пачку засаленных паспортов.

Торговец яблоками осторожно вступил вовнутрь. Огромная комната была перегорожена ситцевыми занавесками, фанерными перегородками, просто шкафами… Посередине, на длинном столе, работали бесчисленные керосинки и примусы, от баков и тазов поднимался густой пахучий пар – кипятили белье.

– Артелью живете? – догадался торговец.

– Вроде того… коммуной! – ответил закончивший изучение паспортов инвалид. – Нету Лактионовой.

– Чего ж делать? – в отчаянии спросил яблочник.

– Мама в театре, актрисой работает! – напомнила Галя.

– Мил человек, где здесь театр? – спросил торговец.

– Шут его знает! – искренне ответил инвалид.

– Тетки твои трешницу дали за доставку, а хлопот с тобой на весь четвертной[2]! – ругался торговец, выходя с Галей из переулка на большую улицу.

Он остановился, высматривая человека, который мог бы сказать ему, где в Москве есть театр.

У витрин универсального магазина чистильщик-айсор[3] наводил при помощи двух щеток блеск на ботинках клиента, сидевшего на высоком стуле.

– Мил-человек! – обратился к нему торговец. – Не подскажешь, где здесь театр?

– Какой театр? – деловито переспросил чистильщик обуви.

– Какой-нибудь… – растерялся торговец, – где актрисы работают.

– Откуда приехал? – печально спросил айсор.

– Из Касимова, – признался торговец.

– Понятно… – кивнул курчавой головой представитель древнего народа. – По этой улице пойдешь, в конце будет Большой театр, а напротив его – Малый.

– Благодарствуйте! – обрадовался торговец и заспешил в указанном направлении.

– Стой! – окликнул его чистильщик.

– Что? – испуганно обернулся яблочник, боясь, что чистильщик потребует за справку денег.

– А Касимов – это где?

– Как где? – обрадовался бесплатности торговец. – На Ловати!

– А Ловать – это что? – выпучил катарактные глаза чистильщик.

– Река! – удивился в свою очередь торговец.

Задрав головы, Галя и ее провожатый взошли под колоннаду Большого театра.

– Как фамилия матери? – спросил вахтер служебного входа Большого театра.

– Как у меня! – гордо ответила Галя, вдохновленная мыслью о том, что мама работает в доме с такими большими колоннами.

– А как у тебя? – терпеливо расспрашивал вахтер.

– Лактионова! – выкрикнула Галя.

– Балерина? – поинтересовался вахтер. – Или певица?

– Актриса! – снисходительно пояснила девочка.

– Нет такой! – сообщил вахтер, водя корявым, желтым от никотина пальцем по спискам.

– Как нету? – в отчаянии воскликнул торговец.

– Так и нету, – спокойно ответил вахтер. – Может, в каком другом?

– А в каком? – с вновь появившейся надеждой спросил яблочник.

– Черт его знает… – философски заметил вахтер. – В Москве театров много!

– Сколько? – тихо спросил торговец.

– Штук двадцать, – значительно ответил страж служебного входа.

– Вот горе-горе, беда-то какая! – сползая на стул, прошептал незадачливый провинциал. – Зачем вам столько театров-то? – в сердцах спросил он у вахтера.

– Народ ходит, – пожал плечами вахтер. – К культуре тянется!

– Дяденька! – взмолился торговец яблоками. – Я товар оставил на вокзале, в багажном дворе! Разворуют! Разорят башибузуки ваши московские!

– А что за товар? – оживился продолжению беседы вахтер.

– Яблоки наши… касимовские! – чуть не плача пояснил торговец.

– На каком вокзале? – сочувственно расспрашивал вахтер.

– На Казанском! – заплакал продавец.

– Там могут! – согласно кивнул вахтер. – Там татары грузчиками… народ лихой! Вороватый! Осип Аронович! – вдруг окликнул он худого до патологии парня в тюбетейке и с тортом в руках, проходившего через вертушку.

– Вы такую Лактионову… как маму звать? – спросил он у Гали.

– Мама Клавдия! – сообщила девочка.

– Лактионову Клавдию, актрису, знаете? – спросил вахтер.

– Знаю, – тонким томным голосом, растягивая гласные, ответил парень, – она у Вахтангова служит.

Яблочник, не в силах сдерживать нахлынувшие на него чувства, повторяя:

– Благодарствуйте вам! Благодарствуйте! Вот как все разрешилось-то! – вынул из карманов оставшиеся яблоки и одарил ими танцовщика Большого театра.

– Подождите здесь! – распорядилась значительного вида тетка с красной повязкой на руке и ушла по полукруглому коридору, в который выходили бесчисленные узкие двери.

Торговец и Галя разместились на крытой красным бархатом банкетке. Торговец с наслаждением вытянул натруженные за день ноги и сразу же задремал. Галя тихонько встала и пошла на неясные звуки, доносившиеся из-за высоких дверей. Она толкнула одну из них и очутилась в кромешной темноте. По дыханию, покашливанию, невидимому шевелению она поняла, что здесь люди. Много людей.

Откуда-то из-за смутных силуэтов доносилась громкая протяжная речь и женский плач. Галя осторожно пошла на плач, споткнулась о чью-то ногу, потом вспыхнул яркий свет, заиграла музыка. Галя увидела высокую сцену, а на сцене маму – бледную, невероятно красивую, в длинном кружевном белом платье…

– Мама! – закричала Галя. – Мама! Мамочка!

В ярком свете, идущем со сцены, обнаружился заполненный людьми зал и проход между рядами, по которому Галя побежала к сцене.

– Мама! Мама! – радостно кричала Галя, пытаясь влезть на барьер оркестровой ямы.

Это только кажется, что профессиональные театральные актеры, да еще и в идущем не первый сезон спектакле, в роли, переигранной десятки раз, играют «механически» – от сцены к сцене, от начала спектакля до антракта… Актерам понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что в зале происходит что-то необыкновенное.

Клавдия, не оборачиваясь к залу, продолжала говорить свой текст, когда плачущую Галю один из музыкантов снял с барьера и передал другому. – Где твоя мама? – спросил принявший девочку музыкант.

– Вот она! Вот! – указывая пальчиком, кричала Галя.

– Ее зовут Лактионова Клавдия!

Она вырвалась из музыкантских рук, пробежала среди пюпитров и оркестрантов к маленькой лестнице, ведущей на сцену, и начала неуклюже подниматься по высоким ступеням, не выпуская из рук ни фотографии, ни пластинки.

– Что? Что происходит? – не видя дочь, спросила Клавдия шепотом у партнеров. – Что в зале?

Галя уже бежала к ней по сцене, протягивая руки с фотографией и пластинкой – предметами, всю ее маленькую жизнь олицетворявшими для нее маму.

Клавдия увидела бегущего к ней ребенка и растерянно спросила:

– Товарищи, чей ребенок? Заберите ребенка со сцены!

И только когда Галя обняла ее, уткнувшись лицом в низ живота, Клавдия поняла, что эта девочка связана с нею, и растерянно спросила:

– Галя? Доченька? А где бабушка?

В гримуборной счастливая Галя сидела на руках еще не пришедшей в себя Клавдии:

– Бабушку похоронили на маленьком кладбище. На Заречном дорого было, – рассказывала она матери. – Батюшка был… отпевал, все было благочинно… – пересказывала она чужие слова. – Бабушка в гробу маленькая-маленькая была… как девочка! Ее в юбку в горошек одели и в белую кофту кружевную. Тетушки теперь дом с садом делить будут на приданое и замуж выходить…

Клавдия беззвучно плакала. Слезы катились из ее глаз, проделывая в густом гриме затейливые извилистые дорожки, а Галя, не чувствуя своей ненужности, продолжала распирающий ее рассказ:

– Они мне пирог в дорогу испекли, а пирог сырой… тесто, наверное, не взошло… Я его съела, и у меня живот заболел…

Галя заметила, что мама плачет.

– Ты от счастья плачешь? – уверенно спросила она.

Мать молча кивнула.

– А что мы теперь делать будем? – крепче обняла маму Галя.

– Будем жить… – ответила мать.

– Худая какая! – отметила соседка Клавдии по гримерной, тщетно пытавшаяся стереть обильный грим с лица. – Кожа да кости! Изголодалась в дороге? На, покушай… – предложила она Гале извлеченное из сумки яблоко.

Галя не могла отказать маминой подруге, тем более одетой в не менее красивое, чем у мамы, платье. Морщась, она откусила красный яблочный бок, и ее тут же стошнило.

Мама в пьесе о Великой французской революции «Четырнадцатое июля» играла Луиз-Франсуа Конта – парижскую куртизанку, по версии автора пьесы Ромена Роллана – трибуна и кумиршу парижской черни. Декорации на сцене изображали парижскую площадь, запруженную простым рабочим людом – актерами театра. Луиз-Франсуа взобралась на двуколку с капустой, запряженную в живую лошадь, спокойную от старости и влитой в нее перед спектаклем браги, и начала произносить пламенную речь:

– Вам меня не запугать! Вы не любите королеву? Вы хотите избавиться от нее? Что ж, выгоняйте из Франции всех красивых женщин! Только скажите – мы быстро разберемся! Посмотрим, как вы обойдетесь без нас! Какой дурак назвал меня аристократкой? Я – дочь торговца селедкой! Моя мать содержала лавочку возле Шатлэ! Я так же работаю, как и вы! Я так же, как и вы, люблю Неккера! Я – за Национальное собрание![4]

Эту речь слушала в кулисе Галя. Было ей уже десять лет. Она была обильно измазана углем, одета в драное платьице, за спиной на лямке была привязана тяжелая корзина с разнообразным тряпьем. Она ожидала своего выхода и от нетерпения переступала босыми ногами по грязным доскам сценического пола.

К девочке, неслышно ступая, подошел старик.

– Сама или ущипнуть? – спросил он.

– Ущипни, – попросила Галя.

– Пора уже самой научиться, – проворчал старик. – Год, почитай, тебя щиплю!

Он скрутил кожу на ее ручке. Галя тихо взвизгнула, из глаз ее потекли обильные слезы.

– Пошла! – старик легонько подтолкнул ее в спину.

Галя, плача навзрыд, выбежала на сцену, в толпу революционных парижан. Тогдашний соратник Робеспьера Марат, гладя Галю по голове, ласково спросил:

– Что с тобой, малютка? О чем ты плачешь?

– Меня зовут Жюли! – что есть силы крикнула Галя. – Моя мать прачка! Мы за тебя, о Марат!

– Тебя зовут Жюли. Твоя мать прачка. Ты за меня. А знаешь ли ты, чего я хочу? – вопросил Марат, почему-то продолжая гладить Галю по голове, но обращаясь к толпе.

– Свободы! – закричала Галя-Жюли, подымая вверх руку.

Темный, невидимый из-за света рампы зал отозвался аплодисментами.

«Конта», волоча за собою Жюли, влетела в самое начало очереди, состоявшей из еще не переодетых, в париках, артистов, только что отыгравших спектакль. Очередь стояла в окошечко театральной профсоюзной кассы.

– Мариша, милая, пропустишь? – вклинилась «Конта» перед девушкой, одетой маркитанткой. – Ничего не успеваю! Надо Гальку домой отконвоировать и на концерт в «Союз печатников» лететь, там денег не платят, но обещали в их ОРСе с обувью помочь!

– Становись, – разрешила «маркитантка».

– А по скольку дают? – тараторила «Конта».

– По шесть, – со скорбным вздохом отвечала снабженка национальных гвардейцев.

– А на воскресенье? – ахнула Клавдия.

– На воскресенье не дают, – так же скорбно продолжала «маркитантка».

– Почему? Всегда давали! – возмутилась Клавдия.

– Мама, – дернула за руку «Конту» «Жюли», – как я сегодня играла?

– Хорошо! – отмахнулась от дочери Клавдия. – Нет! Так дело не пойдет! Надо протестовать! В дирекцию надо идти, в партийную группу! – с интонациями лидера парижской черни возмущалась мать Гали. – Мы в воскресенье играем, значит, нам должны давать талоны и за воскресенье!

– Мам! А плакала я хорошо? – приставала Галя.

– Хорошо ты плакала, – рассеянно похвалила мама.

– Значит, я тоже стану актрисой? – радостно спросила девочка.

– Если будешь лезть вне очереди, то станешь не актрисой, а такой же наглой дрянью, как твоя мама! – величественно сказала старуха, стоявшая в очереди вслед за «маркитанткой».

– Как вы выражаетесь при ребенке? – взвилась Клавдия.

– Действительно, Софья Андреевна, – вступилась за подругу «маркитантка». – Я для Клавдии очередь занимала.

– Сама молчи, бездарь! – прервала ее старуха. – Понапринимали в театр шлюх провинциальных и удивляются, чего это зритель не ходит! А зритель – он не дурак! Он разницу знает между борделем и храмом искусства!

– Это кто бездарь? – начала наступать на старуху «маркитантка». – Кто, я спрашиваю?

– Ты! – взвизгнула старуха.

– Я? – переспросила «маркитантка», краснея в преддверии нешуточной драки.

– Ты! – подтвердила старуха. – Бездарь и шлюха!

– Мариночка! Мариша! – схватила за руки подругу Клавдия. – Оставь эту руину буржуазной пошлости! Ее зрителя Красная армия в Черном море утопила, вот она и злобствует! Не реагируй, родная! Будь выше этой содержанки купеческой, никому не нужной старухи!

– Я-то вот как раз и нужна! – завопила Софья Андреевна. – Мне Максим Горький адреса преподносил! Плакал и руки целовал за исполнение Гедды[5]! Литературное сообщество брошь бриллиантовую презентовало…

– Бриллианты сдала или сокрыла от советской власти? – обрадовалась «маркитантка».

– Лактионова! Быстро ко мне с дочерью! – прервал скандал пробегавший мимо озабоченный мужчина в мятом холщовом костюме.

– Валентин Валентинович! – протянула к нему руки старуха – Защитите! Это невыносимо!

– Потом, Софья Андреевна, – отмахнулся от нее заведующий труппой, – потом!

– Товарищ Касьянов, – представил заведующий, входя в свой кабинет, молодого мужчину в военном френче, рассматривавшего почетные грамоты и благодарственные письма, густо висевшие на стенах кабинета. – Из ЦК ВЛКСМ[6]. У товарища Касьянова к тебе, Лактионова, ответственное дело! Вернее, не к тебе, а к твоей дочери, – садясь за свой стол, заваленный бумагами и разнообразной макетной дрянью, сообщил заведующий. – Товарищ Касьянов, – вдруг хохотнул он, – знаешь, как в театре зовут заведующего постановочной частью?

– Нет, – мрачно ответил комсомольский работник.

– Завпост! – сияя от предстоящей шутки, заявил заведующий. – А как зовут меня, заведующего труппой, знаешь?

– Нет, – еще мрачнее ответил преисполненный важностью порученного ему задания важный гость.

– Завтруп! – засмеялся заведующий.

– Товарищ Лактионова, – отвернулся от весельчака-заведующего комсомольский работник, – мы отбираем детей для вручения цветов членам Центрального комитета ВКП(б)[7], во время парада на Красной площади, посвященного всесоюзному Дню физкультурника! Ваша дочь пионерка?

Клавдия с ужасом поняла, что она ничего не знает о взаимоотношениях своей дочери с недавно образованной пионерской организацией, и растерянно повернулась к Галине.

– Пионерка! – смело ответила дочь, глядя прямо в глаза ответственному товарищу.

– Хорошо, – похвалил ее Касьянов. – Как тебя зовут?

– Галя Лактионова! – звонко ответила дочь Клавдии.

Галя, совершенно голенькая, стояла, прикрываясь ладонями, перед суровым доктором, у которого из-под белого халата торчали военное галифе и начищенные до невероятного блеска лаковые сапоги.

Доктор покопался в ее коротко стриженных волосах и сказал:

– Вшей в волосистой части головы нет…

Сидевший за столом человек, в таком же белом халате, но почему-то в фуражке, записал этот факт в специальный журнал.

– Подними руки, – приказал доктор.

Галя, стесняясь, оторвала руки от низа живота и подняла их вверх.

– Пиши… в подмышечной части припухлостей нет, – продиктовал доктор. – Руки дай!

Галя протянула ему руки, доктор внимательно осмотрел ее ладошки, ногти и продиктовал:

– Кожные покровы чистые, прыщей, нарывов, коросты не обнаружено! Повернись!

Галя повернулась к доктору спиной.

Он вынул из кармана слушательную трубку и внимательно прослушал Галину спину.

– Легкие чистые, без хрипов. Повернись!

Галя повернулась.

– Дыхни! – приказал доктор.

Галя набрала воздуху и выдохнула доктору прямо в лицо.

– Пиши! – приказал доктор. – Изо рта не воняет. Может быть допущена, следующая!

Из толпы обнаженных девочек, томившихся у стены, мелко ступая, пошла к столу следующая.

Клавдия и Галя шли по Кривоколенному переулку к своему дому.

– Надо тебе в пионерки вступить, – озабоченно сказала мама.

Мимо прошла колонна красноармейцев, с присвистом распевая «Эй, комроты, даешь пулеметы…».

Красноармейцы шли в баню – у каждого под мышкой был сверток, состоявший из вафельного полотенца, чистых кальсон, рубахи и завернутых в них четвертушек мыла. Последние в строю несли мешки с вениками.

– Мама, а зачем он дышать на него заставил? – недоумевала Галя, заглядываясь на неряшливого старика, продававшего прямо около их подворотни птиц в клетках. Птицы невообразимо галдели – их было много, и ни одна не повторялась.

– Ну как же… вот ты будешь вручать цветы вождям. Очень может быть, что тебя захотят поцеловать… а у тебя изо рта дурно пахнет. Вождям будет неприятно, – пояснила Клавдия, поднимаясь по узкой замусоренной лестнице.

Вдруг она остановилась, присела на ступеньку перед дочерью и, обняв ее, очень серьезно спросила:

– Ты понимаешь, девочка, какая это ответственность? У всей страны на виду подняться на Мавзолей Владимира Ильича Ленина и вручить цветы… может быть, самому товарищу Сталину! А что? Чем черт не шутит? Может быть, и самому товарищу Сталину! Понимаешь, какая это ответственность и какое это счастье?

– Понимаю, – твердо ответила Галя. – А меня выбрали потому, что я на сцене хорошо играю?

– И поэтому тоже, – подымаясь и продолжая путь по лестнице, подтвердила мама.

– Мама, а что такое шлюха? – продолжила расспросы Галя.

– Забудь это слово… Это нехорошее слово, и к нам оно не имеет никакого отношения, – гордо ответила мама.

Они преодолели последний пролет и…

…обе замерли, как громом пораженные.

Перед дверьми в квартиру сидели на плетенных из ивняка чемоданах Галины тетушки и Клавдины сестры. К стене были прислонены свернутые самодельные тюфяки.

Увидев родственников, они кинулись к ним, причитая и осыпая бесчисленными поцелуями.

– Ой, Клавочка, сестричка наша! Красавица! Похорошела-то как! А Галечка! Девушка уже! Какая выросла! И тоже красавица! Вся в мамочку! – щебетала тетя Наташа.

– Чего приперлись? – остановила этот поток Клавдия.

– Так работу, женихов искать! – радостно пояснила тетя Наташа. – У нас же ни того ни другого нету! А Надя еще и учиться хочет на учителя!

– Дом мы продали! – сообщила тетя Надя. – Тебе твою долю привезли…

Родственники сидели за столом, на котором покоились остатки привезенных из Касимова гостинцев. Клавдия рассматривала бабушкину шаль и три фотографии – все, что осталось от ее матери. Рядом лежали пересчитанные деньги – ее доля за проданный дом.

Сестры напряженно ждали решения своей судьбы.

– Значит, так… – решила Клавдия – Живите, коль приехали!

Тетушки облегченно выдохнули и заулыбались.

– Я вам угол отгорожу. Столуемся отдельно. Как скажу – из дома вон, чтоб не мешали!

– Конечно, Клавочка! Мы понимаем! – заверили сестру приезжие.

Клавдия с сестрами передвигали на середину комнаты единственный шкаф, которому отводилась роль разделяющей стены. В стену был вбит здоровенный гвоздь, от него к шкафу протянута веревка. Клавдия закончила подшивать на швейной машинке «Зингер» занавеску, состоящую из двух кусков выцветшего ситца. Занавеску нанизали на веревку, и угол для сестер был готов.

Галя лежала на кровати в своем углу за такой же занавеской и старалась заснуть под негромкий разговор мамы и тетушек.

– Девка-то как на отца похожа. Просто вылитая! – шептала тетя Наташа.

– Руки такие же длиннющие и глаза его… бесстыжие! – поддакнула тетя Надя. – Не в наш она род!

– Руки что… – вздохнула мама, – вот характер… да! Его… Василия характер!

– Ох, намаешься ты с ней, Клавдия! – заохала тетя Наташа.

– Ничего, сломаем мы этот характер, – почему-то во множественном числе пообещала мама. – «Окать» отучила и характер переменю!

– А на кого выучить хочешь? – взволнованно спросила тетя Надя.

– На актрису. На кого же еще? – удивилась мать.

– Спаси Господь! – испугалась тетя Наташа.

Галя улыбнулась своей будущности и крепко заснула.

Был день, мама раздвинула занавеску в Галин «угол»:

– Доча, вставай! Вставай! Лежебока! Вставай! Иди на улицу, погуляй! – ласково попросила она.

Галя сползла с кровати, протерла кулачками глаза, вышла в комнату, натягивая через голову платьице.

– Здравствуйте, Антон Григорьевич, – поздоровалась она с крупным, значительным мужчиной, сидевшим за роскошно накрытым столом.

– Здравствуй, Галина, – снисходительно поздоровался мужчина.

И пока Галя быстро умывалась под жестяным рукомойником, мама поблагодарила Антона Григорьевича:

– Спасибо вам, Антон Григорьевич, за Галечку. Утвердили ее на парад физкультурников.

– Я знаю, – барственно отвечал Антон Григорьевич.

Мама быстро собрала бутерброды, налила стакан молока. С этим завтраком Галя вышла во двор, где на скамеечке сидели, лузгая семечки, ее тетушки. Посередине двора стоял огромный матово-серый «Паккард» с суровым шофером за рулем.

Галя присоединилась к тетушкам. Она ела бутерброды, запивала их молоком и мрачно смотрела на великолепный автомобиль, окруженный стайкой молчаливых мальчишек. Рядом со скамеечкой, в окнах полуподвала, из-за рядов горшечных гераней смутно виднелись бледные лица подвальных жильцов, с ненавистью любовавшихся невиданной машиной.

Послышались дребезжащие звуки жестяного колокола. Тетя Надя вынула из-под скамейки огромную бутыль в оплетке.

– Галька, керосин привезли! Сходи, купи. А стакан мы покараулим.

– Мама вам говорила, чтоб вы за керосином ходили, – буркнула Галя.

– Поговори еще у меня! – обрадовалась тетя Наташа.

– Яблоко от яблони недалеко падает! – со значением поддержала ее тетя Надя.

– Дармоедки! – мстительно сказала Галя и нехотя, зажав в кулаке мелочь, поплелась со двора.

У бочки с керосином змеилась длиннющая молчаливая очередь. Галя встала в самый конец очереди.

Когда она, согнувшись набок от тяжести бутыли, вернулась во двор, хмурый Антон Григорьевич усаживался в автомобиль. На тетушек, которые стояли у скамеечки как два солдата и радостно улыбались, он не обратил своего внимания.

– До свидания, Антон Григорьевич, – попрощалась вежливая Галя.

Антон Григорьевич отстраненно посмотрел на нее и, что-то буркнув в ответ, закрыл автомобильную дверцу. Мотор «Паккарда» взревел. Мальчишки бросились врассыпную, и чудо-автомобиль выехал со двора.

Клавдия лежала в кровати, укрывшись одеялом.

– Я посплю? – спросила она у вошедших сестер.

– Конечно, роднуша, – засуетились сестры. – Спи! Спи! Отдыхай! Что мы, не понимаем?

И они стали, стараясь не шуметь, убирать со стола.

Галя села рядом с маминой кроватью и стала смотреть ей в лицо. Мама спала, приоткрыв рот с искусанными губами, под дрожащими веками обозначились синие тени, кожа была покрыта красными пятнами. Галя вздохнула, положила руки между коленями и, сгорбившись, как старушонка, застыла, охраняя сон единственного родного ей человека.

А дальше была музыка! Громкие песни, исполняемые тысячами голосов! Сотни флагов! Громоподобные, с раскатистым эхом, крики «ура!».

Отобранные мальчики и девочки в пионерских галстуках, одинаковых белых панамках, белых же блузках и рубашках, в черных коротких штанишках, стояли у кремлевской стены позади Мавзолея, зажатые со всех сторон серьезными военными со множеством шпал в петлицах.

Дети видели только верхушки знамен, спортивных пирамид, представляющих живые, шевелящиеся танки, мартены, комбайны, а также сотворенные из папье-маше трактора, аэропланы и прочую технику, свидетельствующую о крепнущей советской индустрии.

Все это проплывало над головами почетных гостей, стоявших на гостевых трибунах – слегка приподнятых над брусчаткой Красной площади дощатых настилах – вдоль кремлевской стены.

Один из военных раздавал детям одинаковые букеты цветов, которые несли за ним в корзинах два стрелка НКВД. Еще один военный обходил детей с опросным листом:

– Номер пять! Кому подносишь букет? – спросил он пионера.

– Товарищу Ворошилову! – отвечал пятый номер.

– Номер шесть! Кому вручаешь букет? – продолжал он опрос.

– Товарищу Бухарину! – звонко отвечал шестой номер – рыженький серьезный мальчик.

– Смотри, не подведи! – погрозил пальцем военный.

– Н-н-не подведу! – краснея и заикаясь, обещал рыжий.

Номером седьмым была Галя.

Военный подошел к ней, обнял руками за плечи и, ничего не говоря, несколько мгновений смотрел ей в глаза.

Галя выдержала взгляд.

– Все знаешь? – тихо спросил военный.

– Все! – твердо ответила Галя.

– Не подведи! – погрозил он ей пальцем.

– Не подведу, – пообещала Галя и вдруг улыбнулась.

Военный еще раз внимательно посмотрел ей в глаза, провел руками по телу, обыскивая на всякий случай, и пошел дальше.

– Номер восемь! Кому вручаешь букет?

– Товарищу Кагановичу! – писклявым голосом отвечал восьмой номер.

С неба послышался рокот моторов.

Галя задрала голову. Прямо над Красной площадью пролетали эскадрильи аэропланов.

– Пошли! Пошли! Пошли! – услышала она громкий шепот военного, который махал опросным листом, подгоняя пионеров.

– Пошли! – шипел он. – Пошли! Не подведите! Пошли!

Пионеры цепочкой выбежали из-за Мавзолея, по гранитной лестнице поднялись на трибуну, и Галя остановилась как вкопанная…

Перед ней сплошной стеной стояли мужские спины и попы, одетые практически в одинаковые френчи[8] и одинаковые же, защитного цвета, бриджи. Только в самом конце трибуны мелькнул на мгновение обычный штатский костюм, принадлежащий Молотову, но Галя этого не знала.

Она метнулась обратно, столкнулась с восьмым номером, который от столкновения выронил букет и тут же заплакал. Галя повернулась в другую сторону: там уже вовсю вручали букеты и отдавали пионерские салюты.

И тогда, набравшись от отчаяния смелости, она постучала в ближайшую защитного цвета попу, как стучат в дверь, и крикнула:

– Дяденька Сталин! Дяденька Сталин! Повернитесь, пожалуйста!

Мужчина с большим круглым лицом и с черными, как хвостики новорожденных щенят, усами наклонился к ней и, показывая на мужчину рядом с ним, сказал:

– Товарищ Сталин рядом, девочка!

Опомнившаяся и подобравшая букет «восьмерка» пролетела мимо, злорадно толкнув Галю, попавшую в руки успевшего развернуться Иосифа Виссарионовича.

Сталин поднял ее, потянулся к ней губами. Галя, памятуя о запахе изо рта, что есть силы сжала губы и остановила дыхание, чтобы дурной запах, не дай бог, не прорвался сквозь ноздри. Вождь щекотнул ее усами, поставил обратно на гранит, взял букет, сказал с сильным кавказским акцентом:

– Збазыбо, – и повернулся к ней спиной.

Галя стояла, подняв руку в пионерском салюте, до тех пор, пока ее насильно не уволок с трибуны все тот же военный с опросным листом.

Провода были присоединены, заизолированы. Монтер крикнул с верхотуры:

– Готово! Включай! – и начал спускаться со столба на «кошках» к ожидавшим его мальчишкам.

Его коллега слез с подоконника, проверяя руками свежепроложенный по стене провод, вынул из картонной коробки радиопродуктор[9] «РТ-7», в просторечии называемый «тарелкой», сдунул с него невидимую пыль, поставил на комод, предупредив:

– Его можно и на стену вешать! Сзади крючок специальный!

Включил тумблер в центре «тарелки», вмонтированный в металлическую пластину, на которой было выгравировано: «Пионерке тов. Г. Лактионовой от тов. Сталина. 1929 год».

Из их «тарелки» вырвался хрипловатый голос народного артиста СССР В. И. Качалова, читавшего стихотворение Николая Алексеевича Некрасова:

Монтер дал расписаться маме в «заказ-наряде» и неслышно ушел. Семья сидела перед репродуктором, как зрители в зале перед сценой, и слушала стихи великого поэта-народника.

читала приемной комиссии Театра-студии рабочей молодежи Галя Лактионова.

Комиссию возглавляла народная артистка республики Юрьева, высокая надменная старуха, одетая в глухое черное платье с огромной камеей у самого подбородка. Ассистировал ей вновь назначенный главным режиссером театра Арсеньев Михаил Георгиевич, рассеянный с виду толстяк с шевелюрой спутанных волос, которые он постоянно тревожил руками. Рядом сидели сухонький, аккуратный преподаватель сценодвижения и фехтования Вольф Теодор Францевич и известнейший московский театральный критик Волоконников, про которого злые языки говорили, что он безвозвратно брал деньги в долг у самого А. П. Чехова.

закончила чтение Галина.

Комиссия молчала.

Арсеньев делал пометки в блокноте, Вольф шептал на ухо Юрьевой.

– Скажите, деточка, – спросила Юрьева, – зачем вы вообще хотите стать актрисой?

– Чтобы любить! – весело и нисколько не стесняясь, ответила Галя.

– Чтобы что? – оторвался от своих пометок Арсеньев.

– Чтобы любить! – так же легко повторила Галя.

– Кого? – не понимал главный режиссер.

– Всех! – пожала плечами Галя. – Зрителей, режиссеров, товарищей по сцене, вахтеров… всех!

– Этому вас мама научила? – величественно вопросила Юрьева.

– Нет, – честно призналась Галя, – сама поняла… Когда девочкой первый раз на сцену вышла, поняла: театр – это любовь!

Народная артистка республики Гликерия Ильинична Юрьева, блиставшая в театре еще в те времена, когда стеснительный юноша, принятый в труппу по протекции состоятельных родителей, бегая для нее в буфет за чаем, помыслить не мог, что через лет двадцать он только начнет осмысливать необходимость актерской системы, а еще через четверть века его узнает весь мир под фамилией Станиславский… Гликерия Ильинична, пережившая и Ермолову, и Стрепетову, и Комиссаржевскую, только сейчас услышала от этой девочки, светящейся юностью и счастьем существования, о смысле, которому она посвятила свою многотрудную жизнь.

– Эта дрозда даст! – высказал мысль Волоконников.

– Кому? – поинтересовался Арсеньев.

– Всем! – еще более уверенно ответил Волоконников.

Юрьева молчала.

– Значит, так! – объявил секретарь приемной комиссии, только что закончивший подсчеты. – Из девятнадцати принятых на курс… девять имеют рабочее происхождение, три – крестьянское, один – демобилизованный красноармеец, пять – из служащих, и только у одной с происхождением не все ясно…

– У этой! – с удовлетворением отметил Волоконников.

– У Лактионовой, – подтвердил секретарь.

– Что же у нее с происхождением? – заинтересовалась Юрьева.

– Отец, – коротко ответил секретарь.

– Что отец? – раздраженно поторопила секретаря Юрьева.

– Они с матерью Лактионовой в разводе, но с другой стороны, похоже, он из купцов, – несколько коряво объяснил свои опасения секретарь.

– Похоже – это как? – недоумевал Волоконников. – С бородой и в поддевке?

– По анкете похоже, – уточнил секретарь.

– Чему учит нас партия? – спросил вдруг Арсеньев. – Партия учит нас, что есть реакционное дворянство, а есть прогрессивное дворянство, объективно порвавшее со своим классом! Петр Первый, например, Пушкин, Лев Толстой, Алексей Толстой, оба, между прочим, графы… или революционер Кропоткин. А он был князем! Партия учит, что есть реакционное купечество, а есть прогрессивное купечество… тот же драматург Островский, например! Так что ничего страшного в этом я не вижу! Чем сейчас ее отец занимается?

– В тюрьме сидит, – любезно сообщил секретарь.

– Во как! – прервал установившееся после этой новости молчание Волоконников. – А за что?

– Проворовался, – коротко ответил секретарь.

– Слава богу! – перекрестился Волоконников. – Я-то, грешным делом, подумал…

– Что делать будем? – осторожно напомнил секретарь.

– Принимать! – коротко ответила Юрьева.

– И протокол подпишете? – ласково спросил секретарь.

Юрьева, не взглянув на него, макнула ручкой в чернильницу и поставила на протоколе свою личную подпись.

Удар палкой пришелся Галине по плечам:

– Спину держать ровно! Попу не отставлять! Все вы хотите стать сарами-бернарами, а работать никто не хочет! – Юрьева сидела в кресле посередине балетного класса и при помощи длинной палки руководила занятием по классическому танцу.

Студенты отрабатывали у станка батманы.

– Вы можете играть Офелию, Джульетту, Эмму Бовари так, как никто до вас не играл, но если зритель увидит вашу отвислую попу, то мгновенно забудет про Шекспира, Мольера и Флобера и будет думать только о ваших попах! Это раньше, когда кринолины носили, было легко! Можно было под этим кринолином хоть пукать. А сейчас актриса обнажена! Выставлена напоказ! Потому что все в ней должно быть прекрасно: и лицо, и мысли, и чувства, и попа!..

…очередной удар палкой пришелся по спине Таисии, Галиной подруги.

– Ты так ногами машешь, что тебя подковать хочется! – сопроводила свой удар пояснениями Юрьева.

Щупленький Вольф принес небожительнице стакан чая с лимоном в большой фарфоровой чашке на подносике, своей росписью напоминавшем лихие времена Людовика ХIV, запечатленные на картине Фрагонара «Поцелуй украдкой». Юрьева передала ему палку и принялась сосредоточенно пить чай.

Спину Галины от усталости начала сводить судорога, когда она почувствовала, что по ее ноге от икры к бедру началось какое-то движение. Она посмотрела сначала вниз, потом обернулась.

Ее сокурсник, невероятно красивый и статный юноша по фамилии Русаков, гладил ее вытянутой якобы для упражнения ногой.

– Вечером приходи ко мне в общежитие! – не дав ей открыть рта, зашептал сластолюбец. – Будем любиться!

Галя повернулась к нему и, ни слова не говоря, влепила ему пощечину.

– Чего ты? – прошептал Русаков, испуганно взглянув на Юрьеву, погруженную в чаепитие.

– Ничего! – прошептала в ответ Галя. – Ты меня тронул, и я тебя тронула.

– Ну, извини… – презрительно скривив рот, попросил прощения Русаков.

– Конечно! – лучезарно улыбнулась Галина.

Она отвернулась от обидчика и встретилась с внимательным взглядом Юрьевой.

Галина замерла.

– Лактионова! – звучно начала старуха. – Сегодня у нас упражнения для ног… Упражнения для рук мы будем изучать гораздо позже! Так что… рановато, деточка!

– Простите, Гликерия Ильинична, – потупила глаза Галина.

– И запомните! – поддерживаемая Вольфом старуха встала со стула. – Простота взаимоотношений свойственна искусствам низменным. Кинематографу, например! А вы готовитесь к вступлению в храм искусства – театр! Ведите себя соответственно!

– Бегу! Бегу! Бегу! – кричала Галина, выбегая на улицу, на ходу подхватывая под руку негодующую подругу. Спотыкаясь о булыжную мостовую, она мчалась к трамвайной остановке, не обращая внимания на гневный монолог задыхающейся от возмущения и быстрого бега Таисии, своей ближайшей подруги:

– Галька! Это уж слишком! Это просто свинство! Ты не товарищ, Галька, ты… ты… – окончательно задохнулась Таисия.

– Знаю, – пытаясь на ходу застегнуть ремешок наручных часиков, успокоила ее Галина. – Я лахудра, ехидна… Таська! – остановилась она. – Ты где это взяла? – Она схватила подругу за край платья.

– Нравится? – мгновенно забыла все обиды Таисия – Всю ночь перешивала! Хозяйкино платье! Материальчик чувствуешь? Если не врет – дореволюционный китайский шелк!

– Таська! – возмутилась Галина. – Это ты ехидна! Могла бы предупредить, я бы тоже что-нибудь придумала! А то я рядом с тобой как Золушка выгляжу!

– Как я могла тебя предупредить? – резонно заметила подруга. – У меня телефона на квартире нету, курьера пока не завела! Говорю же тебе, что ночью перешивала!

– Трамвай! – закричала Галина. – Трамвай!

И подруги опрометью бросились к трамвайной остановке в самом низу улицы.

Они успели, пронесясь через небольшую толпу, вскочить на подножку и теперь, остервенело толкаясь, пробивались вглубь переполненного вагона. Трамвай был набит человеческой злобой, руганью, женским истерическим визгом, тяжелым запахом мывшихся раз в неделю человеческих тел и хриплыми воплями кондукторши, призывавшей пассажиров оплачивать проезд. Граждане платить не торопились: во-первых, деньги передавать было опасно – они могли до кондуктора не дойти и обратно не вернуться, а во-вторых, двугривенный при зарплате двадцать четыре рубля в месяц – это были деньги.

Подруги протолкались в самую середину, счастливо избежав парализованную давкой кондукторшу.

– Сколько времени? – спросила Таисия.

– Четверть восьмого, – посмотрев на свои часики, взятые для солидности у матери, ответила Галина.

– Материны? – догадалась Таисия.

– Ага! – гордо ответила Галина – Немецкие, «Мозер».

– Не успеем, – мрачно предсказала Таисия. – Еще на двух трамваях и на Белорусском пересадка.

– Таська! – ахнула Галина – Ты чего, брови выщипала?

– Ага! – хихикнула Таисия. – Ночью!

– У тебя ночь – с неделю! – завистливо сказала Галина. – Все-то ты сделала… И платье перешила, и брови выщипала…

– Чего мне Любка Каверзина рассказала! – вытаращив глаза и понизив голос, поведала Таисия. – Она в понедельник пробовалась…

– Чего? – испугалась Галина.

– Она говорит, что режиссер ей сказал, что у него два условия, чтобы сниматься… первое… – Таисия приникла к уху Галины и прошептала ей первое условие режиссера, услышав которое Галина в ужасе отшатнулась от подруги и твердо сказала:

– Я на это не пойду! А второе?

– Талант, – скорбно ответила Таисия.

– Может, нам не ехать? – скисла Галина.

– Чего ты! – возмутилась Таисия. – Может, Любка из злости наврала, ее же не утвердили сниматься. И потом, он орденоносец! Не может орденоносец такие предложения девушкам делать!

– Все равно страшно, – жалобно сказала Галина.

– Страшно, – согласилась Таисия – Но очень хочется сняться!

Светотехник, неслышно матерясь, крутил рычажок на задней стенке прибора, возбуждая угольный стержень зажечься, воспламенить собою другой угольный стержень и тем самым создать «дугу интенсивного горения».

Дуга со страшным скрежетом зажглась, светотехник металлической метелкой вымел угольный мусор из внутренностей прибора и пошел к следующему «ДИГу»[10].

За его действиями следил оператор-постановщик в зеленом светозащитном козырьке на лбу.

– Линзу! – напомнил он светотехнику.

Наверху, на светотехнических лесах, топтались невидимые люди, оттуда падали бухты толстенного кабеля и сыпалась мелкая едкая пыль.

Пришедшие на кинопробы девушки жались у стены павильона, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь обратит на них внимание.

– Чего-то актеров не видно, – прошептала Галина.

– Рано еще, – ответила всезнающая Таисия. – Видишь, свет расставляют, а под светом жарко… у актеров может грим поплыть, поэтому их вызывают в последний момент.

– Берегут, значит! – восхитилась Галина – А эти откуда? – она кивнула на девушек, теснившихся рядом.

– Из таировской студии, из мхатовской, эти от Вахтангова, – зашептала Таисия. – А вон режиссер!

– Где? – испугалась Галя.

– Вон! – с трепетным шепотом Таисия указала пальцем.

У режиссера было изможденное клинообразное лицо и выпуклые, немигающие светлые глаза. Редкие черные волосы были тщательно зачесаны и обильно набриолинены. Он сидел в раскладном брезентовом кресле с надписью «режиссер» на спинке и вычитывал экземпляр сценария, делая в нем частые пометки толстенным иностранным карандашом с золотыми ободками.

– Ну, давайте! – вдруг приказал режиссер, откладывая в сторону сценарий. – Что у вас там?

– Студентки, – сообщил, наклоняясь к нему, второй режиссер, небольшого роста крепыш в заграничном костюме и высоких шнурованных ботинках, – кандидатки на роль Анюты.

– Сколько у нас времени? – спросил в пространство режиссер.

– Андрей Ильич! – закричал второй режиссер. – Сколько еще времени займет коммутация света?

– С полчаса займет, – ответил оператор-постановщик, глядя на прожектора в специальное затуманенное стеклышко, – минут сорок.

– Давайте, – распорядился режиссер.

– Девушки! – начал махать руками второй режиссер. – Сюда! Прошу вас!

Он выстроил кандидаток в ряд перед режиссером, сам встал позади него, приготовившись записывать фамилии счастливиц, если таковые окажутся, в блокнот, прикрепленный к черной дощечке.

Режиссер внимательно осмотрел девушек, кивнул одной из них:

– Как зовут?

– Меня? – испугалась девушка с великолепными рыжими волосами.

– Да, – подтвердил режиссер.

– Тереза.

– Немка? – удивился в свою очередь режиссер.

– Нет! – еще больше испугалась девушка. – Русская. А что?

– Ничего… – помотал головой режиссер и слегка повернулся к ее соседке.

– Я могу сменить имя! – крикнула девушка. – Пожалуйста, оно мне и самой не нравится!

– Не надо, – попросил рыжеволосую режиссер. – Даже боюсь спрашивать, – засомневался он, рассматривая следующую девушку. – Спрошу, как вас зовут, а вы скажете – Брахмапутра, – неулыбчиво пошутил он.

– Любовь. Люба, – ответила девушка.

– Вот какое славное имя, – одобрил режиссер. – Сколько вам лет?

– Девятнадцать.

– Где учитесь? – равнодушно расспрашивал режиссер.

– В студии при Вахтанговском, – ответила девушка.

– Что у нас с фотогенией[11]? – спросил режиссер, продолжая рассматривать девушку.

– Порядок, – поспешно ответила студентка.

– Я не у вас спрашиваю, – посуровел режиссер. – Андрей Ильич?

– Черт его знает! – прищурившись, всмотрелся в девушку оператор. – Фотографию надо делать.

– Я принесла! – девушка достала из сумочки фотографии.

Второй режиссер принял от нее фотографии и передал их режиссеру-постановщику, который, перебирая их, продолжил опрос:

– Как вас зовут? – не обращаясь ни к кому, спросил он.

– Меня? – ткнула себя пальцем в пуговицу на блузке и ответила Галина Лактионова.

– Учитесь? – утвердительно спросил режиссер.

– Да.

– Где? – начал терять терпение глава съемочной группы.

– В училище при ТРАМе, на первом курсе, – почему-то стесняясь своего образования, ответила Галина.

– Понятно, – без всякого энтузиазма кивнул режиссер. Вдруг в его выпуклых глазах появилось некое подобие интереса, и он спросил: – А-а-а… вы не дочь, случаем, Клавдии Лактионовой?

– Дочь, – мгновенно напрягшись, ответила Галина.

– Поклон ей передайте от меня, – попросил режиссер и повернулся к следующей кандидатке.

– И все? – удивилась Галина.

– А что еще? – в свою очередь удивился режиссер.

– Я готовилась… – растерянно пояснила Галина. – У меня отрывок, стихотворение, песня.

– Спасибо, – улыбнулся режиссер. – Не надо. Ваше имя? – обратился он к следующей девушке.

Девицы-конкурсантки захихикали, но Галина не дала конкурентке открыть рта.

– Что значит не надо? – возмутилась она. – Вы не послушали меня и говорите «не надо»! Мы же не лошади, в конце концов, чтобы нас по внешним данным отбирали! Вы бы еще в зубы нам заглянули!

– Девушка! – назидательно ответил ей второй режиссер. – Это кинематограф! Здесь внешние данные имеют приоритетное значение! Мы, кстати, и в зубы претенденткам смотрим, чтоб без изъяна были… у нас же крупный план!

– Я не знаю, что означает слово «приоритетное»… – начала Галина.

– Приоритетное – значит главное, основное, девушка, – любезно пояснил второй режиссер.

– У нас в стране Советов приоритетное – это человек! – гордо заявила Галина.

Девушки-конкурсантки испуганно смотрели на режиссера, ожидая громов и молний, которые должны были немедленно поразить бунтовщицу. И без того выпуклые глаза режиссера-постановщика вылезли из орбит… под вопросом был его непререкаемый до сих пор авторитет.

Даже равнодушные ко всему, кроме зарплаты, светотехники замерли на лесах в злорадном ожидании развязки, и режиссер-орденоносец принял решение.

– Читайте, – мрачно разрешил он.

– Я, если можно, вначале хотела бы спеть, – упрямо заявила Галина.

– Пойте, – со вздохом согласился режиссер. – Где Цецилия? – повысил он голос.

– Здесь я! – откликнулась из-за рояля неопрятная рыхлая старуха, похожая на актрису Раневскую лет через сорок после происходящего эпизода. – Что будем петь? – бодро спросила концертмейстер, перелистывая ноты с революционными и народными песнями.

– Я буду петь арию Лючии из первого акта оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур», – объявила Галина.

– Ого! – восхитилась старуха. – У меня и нот нету! Здесь только революционное и народное!

– Ничего. Я могу и без аккомпанемента, – согласилась Галина.

Она крепко сжала руки перед собою и запела…

В прокуренном организме Цецилии от звуков Галиного голоса и музыки Гаэтано Доницетти смутно зашевелились воспоминания о хороших, дворянского происхождения родителях, о ее большой, дружной и не чуждой либеральным идеям семье, о Бестужевских курсах и Московской консерватории, оконченных задолго до революции, и она, скорее по наитию, нежели по памяти, начала робко, а потом все более уверенно, подыгрывать Галине…

Галина пела, режиссер становился все мрачнее, второй режиссер неотрывно смотрел на своего шефа, пытаясь угадать ход его мыслей, и не мог упустить момент, когда нужно будет гнать из павильона зарвавшуюся хамку.

Светотехники потихоньку курили на лесах, соперницы Галины, нахмуря гладкие девичьи лбы, слушали неведомую им музыку.

– Все! – прервала пение Галина. – Теперь разрешите отрывок. Тургенев, «Стихотворение в прозе»…

– Не надо отрывка, – встал режиссер. – Кто опять курит в павильоне? – закричал он, пытаясь увидеть виновника наверху, среди горящих приборов.

– Кто курит? – прокричал павильонный пожарник, задыхаясь от ненависти.

– Нельзя же так, товарищи! – взмолился режиссер. – Как дети, честное слово, которые спички на кухне украли! Взрослые же все люди! Целлулоид! Он же от взгляда горит!

– Я их… – пообещал пожарник и полез на леса по деревянной шаткой лестнице.

– Девушкам спасибо, – взглянув на студенток, распорядился режиссер. – Почему я должен следить за пожарной безопасностью в павильоне? У меня что, других забот мало? – возмущался орденоносец.

– Товарищи студентки, вам спасибо! Скоренько покиньте павильон! – заверещал второй режиссер, выталкивая девушек из помещения. – Побыстрее, пожалуйста! – упрашивал он.

– Останьтесь, пожалуйста! – спохватился режиссер-постановщик.

– Кого оставить? – откликнулся второй режиссер.

– Ее!.. – режиссер-постановщик защелкал пальцами, вспоминая фамилию. – Ее! Она арию пела!

– Девушка, задержитесь! – Второй режиссер схватил за руку Галину.

– А мы? – пискнула Таисия.

– А вам спасибо, – подтолкнул ее к выходу второй режиссер.

– Ну что ж… давайте попробуем, – как-то очень просто и буднично предложил режиссер-постановщик.

– Что, простите, попробуем? – ошарашенно спросила Галина.

– Попробуем вас попробовать на главную женскую роль, – пояснил режиссер. – Но учтите, у меня есть два условия…

– Я не такая! – прервала его вспыхнувшая Галина.

– Какая? – не понял, раздраженный тем, что его прервали, режиссер-постановщик.

– Не такая… – твердо повторила Галина.

– У меня два условия, – поморщившись, повторил он. – Первое: вы должны забыть все, чему вас учили в вашем училище, и второе: это последний скандал, который вы устроили на съемочной площадке. Согласны?

– Да! – закричала Галина.

Фронтон кинотеатра «Художественный» закрывал рекламный плакат кинокартины «Девушка с характером». Плакаты тогда писали масляными красками на сшитом холсте, потому огромное лицо Гали сверкало в лучах солнца и казалось пугающе живым. В кассу кинотеатра томилась длинная очередь, в хвост которой пристроились Галина и Таисия.

– Никто не узнаёт! – повертев головой, расстроенно шепнула Галина Таисии.

– Подожди, – резонно заметила Таисия. – Не смотрели еще! Вот после сеанса увидишь…

– Что увижу? – обрадовалась Галя.

– Что такое слава! – печально ответила подруга.

– А вдруг не понравится? Вдруг плеваться будут? Ругаться? – расстроилась Галина.

– Не может этого быть, чтоб не понравилось! – с тайной надеждой на обратное успокоила подругу Таисия.

– Думаешь? – с верой в подругу обняла ее Галина.

– Чего тут думать? – удивилась Таисия. – Видишь, сколько народу в очереди стоит?

Стоявший перед ними человек бухгалтерской наружности, явно ради просмотра фильма сбежавший с работы, мельком взглянув на девушек, отвернулся, через минуту смуглая спина его напряглась до такой степени, что складки на поношенной толстовке[12] распрямились, Он обернулся…испуганно посмотрел на Галину, потом задрал голову на рекламный плакат и снова – на Галину. Почему-то осуждающе покачал головой, отвернулся и больше не поворачивался. Подруги захихикали.

С грохотом открылись двери запасных выходов и, щурясь от яркого солнца, на улицу пошли зрители. Они шли прямо на Галину, стоявшую в конце огибавшей здание кинотеатра очереди, проходили мимо нее, глядя и не узнавая. Мужчины, истосковавшиеся за время сеанса по никотину, жадно закуривали друг у друга. Никто не говорил о фильме, и вообще было такое ощущение, что они вышли не из кинотеатра, а с профсоюзного собрания.

Галине хотелось закричать: «Это я! Я здесь! Посмотрите на меня! Это я изображена на плакате, этом огромном плакате! Почему вы не аплодируете мне? Почему не хвалите? Ведь все должно быть не так!» Но толпа была равнодушна, погружена в свои маленькие заботы и хлопоты. Какая-то рывшаяся в кошельке женщина грубо толкнула Галину, не заметив ее, и жаждущая славы актриса разрыдалась.

– А чего ты хотела, деточка? – удивилась пожилая гримерша с маленьким морщинистым и сильно напудренным лицом, с трудом натягивая на голову Галины затейливый парик. – Кумиры по улицам ходить не должны! И в очередях им не место, и в трамваях они не ездят… на то они и кумиры! Не узнали ее! Потому и не узнали, что не должны были узнать! Кумиры, милочка, где живут? – гримерша встала между Галиной и зеркалом, придирчиво осматривая свою работу.

– Где? – спросила Галина. – На Тверской?

– Вот там! – и старуха показала пальцем куда-то высоко вверх. – А ты где была?

– В очереди, – призналась Галина.

– Ты была на их уровне! – Старуха приложила ладонь к глазам, показывая уровень. – А тут кумиры не живут! Вот когда я премьершей была, иначе как на лихаче не ездила! Дорого! А что делать – премьерша! Надо было соответствовать! Не понимаю, зачем они придумали вам этот дурацкий парик? У вас замечательные свои волосы!

– А где вы играли? – робко спросила Галина.

– В провинции, деточка, в провинции! Конечно, Стрепетовой я не была, но бриллианты дарили! И подношения были! – со вздохом вспоминала гримерша. – Сейчас для вас главное – не упустить момент! – назидательно продолжила она. – Сейчас пойдут предложения! Много предложений! Очень выгодных предложений! И тут торопиться не нужно ни в коем случае!

– Мне уже предложили роль в следующем фильме, – призналась Галина.

– При чем здесь роль? – возмутилась старуха. – Интересные предложения! Предложения руки и сердца! И тут уж действительно надо семь раз отмерить и только один раз ответить согласием, – учила провинциальная премьерша Галину. – Теперь о главном!

– Елена Никандровна, на сцену пора! – взмолилась Галина.

– Успеете! – властно остановила ее старуха. – О главном! – значительно повторила она. – Вы теперь, милочка, знаменитость! И вас будут домогаться! – сообщила она. – Желать вас! Не отказывайте! – строго предупредила она. – Но и не соглашайтесь сразу же! Они должны быть все время в напряжении!

– Они… это кто? – улыбнулась Галина.

– Как кто? – поразилась Елена Никандровна. – Претенденты! Если вы будете чрезвычайно недоступны, они уйдут искать других, если слишком податливы – быстро охладеют! Позволяйте им целовать ваши ручки, особо интересным дарите поцелуй в щечку… – старуха показала в какое именно место щеки можно позволять поцелуи. – Ну а самым перспективным можно позволить и большее… – Елена Никандровна взяла паузу. – Можете позволить им обнажить ваше плечо и даже грудь! – зашептала старуха. – Но только одну! Только одну! Запомните, деточка, только одну и до соска! Не показывайте им сосок ни под каким видом!

– Хорошо, – пообещала, вставая, Галина. – Мне на сцену надо, Елена Никандровна, Арсеньев ругаться будет.

– Еще будут интриги, завистники, доносы… – перечисляла неутомимая ветеранша, поспешая вслед за Галиной из гримуборной. – В Тамбове в театре был случай, актрису вообще отравили мышьяком!

Галина пробиралась по узким коридорам театрального закулисья, сопровождаемая заклинаниями Елены Никандровны, и было похоже, что она убегает от них.

Повернув по указателю «Вход на сцену», она наткнулась на актера театра, ее сокурсника Сашу Русакова, того самого сокурсника, получившего от нее пощечину во время урока сцендвижения. Он молча протянул ей букетик цветов.

– Ты чего? – не поняла Галина.

– Я фильм посмотрел, – сообщил Русаков.

– И как? – оглядываясь на гримершу, спросила Галина.

– Мне очень! Очень! Очень! Очень понравился фильм и, самое главное, ты, Галя, – краснея и прижимая руки к груди, рассказывал Саша. – Знаешь… – вдруг сказал Русаков, – я ведь с тобой учился вместе…

– Знаю, – рассмеялась Галина.

– Но после фильма я понял, что я тебя не знал! – задыхаясь от волнения, продолжил Саша. – Как будто в первый раз тебя увидел… первый раз в жизни!

– Саша! – изумилась Галина. – Что с тобой? Ты красный, как рак!

– Я, кажется, влюбился в тебя, – пробормотал Русаков и побежал по коридору, едва не сбив с ног бывшую премьершу.

Наконец Галина выбежала на сцену.

– Лактионова, что с вами? – спросил Арсеньев, сидевший за режиссерским столиком в партере. – Вы больны?

– Нет, – справившись с собою и пряча букетик за спиною, ответила Галина. – Я здорова, все нормально, Михаил Георгиевич.

– Продолжим, – распорядился главный режиссер. – Теперь проверим мизансцену со входом Лизы, раз товарищ Лактионова почтила нас своим присутствием.

Галина украдкой взглянула в кулису. Там стояла Елена Никандровна, ладонью прикрывая грудь.

– Главное забыла сказать! – громко зашептала она, поймав взгляд Галины. – Не верьте вы этим россказням про любовь! Нет ее совсем, любви этой! Поверьте мне!

У студентов была отдельная гримерка – узкое пространство в подвале театра, хранилище отслуживших свой срок костюмов и реквизита. Галина смывала грим громадным куском банного мыла над жестяным рукомойником.

– Куда? – услышала она возмущенный голос Таисии. – Куда? Тебе чего здесь надо?

– Галю, – ответил ей Саша Русаков.

– Подожди! – властно приказала Таисия. – Видишь, девушки переодеваются! – Ты с ним поосторожнее! – предупредила она, подходя к торопливо одевающейся Галине.

– Почему? – насторожилась подруга.

– Больно красивый! – поморщилась Таисия. – Такие больше себя любят.

– Ты-то откуда знаешь? – рассмеялась Галина. – Ты говоришь, как Елена Никандровна… Как будто тебе сто лет!

– Ой, Галька! – по-старушечьи вздохнула Таисия. – Гляди! Я предупредила! – Оглянувшись, она выдала последний аргумент: – Он раньше с Сазонтьевой крутил любовь. А после Сазонтьевой с Сударушкиной…

– Я с ним ничего «крутить» не собираюсь! Поняла? – успокоила и себя, и подругу Галина.

– Гляди! – пророчески повторила Таисия.

Стараясь казаться неприступной и равнодушной, Галина вышла в коридор.

– Домой? – спросил дожидавшийся ее Русаков.

– А что? – неприступно спросила Галина.

– Я провожу? – попросил Русаков.

Галина пожала плечами:

– Как хочешь… мне недалеко.

Они вышли из театра.

Город был пуст. Граждане в те времена ложились рано, с тем, чтобы встать еще до рассвета – опоздание на работу грозило большими неприятностями, вплоть до уголовного преследования, ресторанов было мало, как и денег для их посещения, собак никто не держал по тем же финансовым причинам, потому в столь поздний час на улице можно было встретить только идущих в ночную смену на заводы, работников органов внутренних дел и совсем уж деклассированных элементов, типа возвращавшихся после спектаклей актеров.

Свернули на темные бульвары.

– Безобразие! – возмутилась Галина. – Неделю света нет!

– Я три раза твое кино смотрел, – признался Саша. – Из зала выходил и сразу же в кассу… снова билет покупать.

Он вынул из кармана широченных брюк мятую пачку папирос, засунул в нее пальцы… но пачка была пуста.

– Красивая ты… на экране, – продолжил он. – Сил нету смотреть!

– В жизни хуже? – кокетливо спросила Галина.

– Нет! – покраснел Русаков. – В жизни ты… другая!

– Фотогения, – понимающе ответила Галина.

– Чего? – насторожился Саша.

– Когда тебя берут сниматься, то в первую очередь смотрят твою фотогению… То есть как ты будешь смотреться на экране… – пояснила Галя, – потому что в жизни ты можешь быть писаной красавицей, а на экране дурнушкой… и наоборот!

– А у меня это есть… – Русаков забыл слово.

– Фотогения, – подсказала ему Галя.

– Как ты думаешь? – и Саша остановился в ожидании ответа.

Галина всмотрелась в него и честно призналась:

– Темно! Ничего не видно! Завтра днем посмотрю.

– Товарищ! – обратился Русаков к проходившему мимо мрачному работяге с деревянной сумкой на плече. – Закурить не найдется?

– В лавке хорошие, – огрызнулся работяга.

– Так закрыты лавки, товарищ, – не отставал хотевший курить Русаков.

– Утром откроются, – пошел дальше работяга.

– Жмот, – ругнулся Русаков вслед прижимистому курильщику.

Они дошли до единственного работающего фонаря на бульваре.

– Присядем? – предложил Саша. – Тепло!

– Сядем, – согласилась Галина. – Но ненадолго, завтра рано вставать.

Они сели на изрезанную сердцами и именами возлюбленных скамейку.

– Завтра распределение ролей! – мучаясь от отсутствия курева, напомнил Русаков. – Ромео наверняка Панкратову отдадут… а какой он Ромео? У него лицо плоское, деревенское! Рост небольшой и ноги с выворотом! Я всю жизнь мечтал Ромео сыграть, – продолжил жаловаться Саша. – На первом курсе тайком от всех роль выучил! Фехтованием занимался! Посмотри на меня! – вдруг попросил он. – Посмотри! Похож я на Ромео? Послушай!

Он вскочил со скамейки, вышел на середину аллеи и, воздев руки в мощном жесте, продекламировал:

– Как? – опустив руки, спросил он Галину.

– Хорошо, – одобрила Галина.

Русаков вернулся на скамейку:

– Я знаю, что хорошо… – печально согласился он. – Что с того? Арсеньев меня не любит и развиваться не дает! Если мне Ромео не дадут, я из театра уйду! – неожиданно заявил он. – А ты?

– Что я? – испугалась Галина.

– Ты уйдешь со мной? – он взял ее за руку.

– Как это… – растерялась Галя. – Уйти!

– Я, знаешь, люблю тебя! – признался он. – Сильно люблю! Я сегодня целый день думал… проверял себя… и окончательно понял – люблю я тебя! У меня ведь раньше… до тебя… были… там… страстишки, а вот чувство настигло в первый раз!

– Но зачем же сразу из театра уходить? – взмолилась Галина. – Надо поговорить с Арсеньевым, показаться ему, вот с этим отрывком, который ты сейчас читал! Он почувствует! Поймет! Поговори с ним завтра!

– Ты меня любишь? – не отпускал Галину руку Саша.

– Я не знаю, – призналась Галина.

Русаков осторожно положил ее руку на ее же колени и отвернулся.

Галя смотрела на его красивый профиль, на изящной формы руку, небрежно опирающуюся на спинку скамейки.

– Ликом светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая… – прошептала она.

– Что? – повернулся к ней Саша. – Что ты шепчешь?

В свете тусклого бульварного фонаря его лицо мерцало…

Он был обижен, страдал и, наверное, оттого был невероятно прекрасен, как молодой античный бог.

– Нет, ничего, – устало ответила Галя. – Пойдем… поздно уже.

– Михаил Георгиевич! – взмолилась Галина – Хотите, на колени встану?

И она бухнулась на пол с таким грохотом, что Арсеньев выскочил из своего необъятного кресла.

– Не ушиблась? – Он помог ей встать, подал стул.

– Ничего! – морщась от боли и растирая колени, успокоила его Галина. – Михаил Георгиевич! Помогите молодому актеру! Знаете, как доверие окрыляет?

– Не потянет он! – возвращаясь за письменный стол, сморщился главный режиссер.

– А вы попробуйте! – превозмогая боль, встала со стула Галина. – Доверьте! Порепетируйте с ним – он и раскроется! А?

– Я вот попробую… – задумчиво глядя на Галину, сказал Арсеньев. – Я попробую предложить роль Джульетты тебе!

– Почему мне? – испугалась Галина.

– Сейчас, пожалуй, я тебе этого объяснить не смогу, – признался главный режиссер. – Да и не надо тебе объяснений сейчас! Согласна?

– Михаил Георгиевич! – почти шепотом спросила Галина. – А как же Андреева? Она же не переживет! Весь театр говорит, что Джульетту будет играть она!

– Поплачет и перестанет, – равнодушно предположил Арсеньев. – Потом, что значит «весь театр говорит»? Что, у Шекспира написано на могильном камне, что Джульетту должна играть Андреева?

– Я без Саши играть не буду, Михаил Георгиевич! – ответила Галина. – Попробуйте его! Пожалуйста!

Это был уже другой двор. Большой шестиэтажный дом. У подъезда стоял «Бьюик», за рулем скучал хмурый шофер, вокруг «Бьюика» молча стояли мальчишки. Но тетушки все так же грызли семечки, сидя на скамеечке у подъезда.

Во двор влетела Галина, таща за собою смущенного Сашу Русакова.

– Давно? – спросила она у тетушек, кивнув на «Бьюик».

– Давненько, – отвечали тетушки, бесцеремонно рассматривая Галиного спутника.

– Это Саша, актер нашего театра, – небрежно представила Сашу Галина.

Тетушки холодно приняли эту информацию.

Из подъезда вышел Антон Григорьевич. Времена сменились. Теперь он был в строгом широком черном костюме, в галстуке и шляпе.

– Здравствуйте, Антон Григорьевич! – по-русски, с широким заносом руки, поклонилась ему в пояс Галина.

– Ой, Галька! – вздохнул Антон Григорьевич. – Это кто? – кивнул он на остолбеневшего при виде такого большого начальника Сашу.

– Это Саша Русаков. Актер нашего театра, – торопясь, представила Галина и потащила Сашу за собой.

– Мама! – завопила она, врываясь в квартиру. – Это Саша Русаков, мой муж! Актер нашего театра! Мы будем жить у нас!

Клавдия, убиравшая в это время со стола остатки как всегда роскошной закуски, единственное, что могла спросить:

– Вы расписались?

– Нет еще! – беззаботно крикнула Галина, обнимая мать и целуя ее. – Времени не было! Репетиция и спектакль вечером. Завтра распишемся. Ну, как он тебе?

Мама внимательно посмотрела на Сашу, но ответить не успела.

– А где Наталья будет заниматься? Ей к экзаменам готовиться надо! – закричала тетка Надежда. – Клавдия, чего ты молчишь?

– Пускай в общежитие переезжает! – весело посоветовала Галина. – И потом, зачем ей готовиться? Все равно не сдаст. Она три года на одном курсе сидит.

– Она болела! – вступилась за сестру тетка Надежда. – А ты вообще ни одного курса окончить не смогла!

– Ну и что? – радостно ответила Галя. – Зато я – ведущая актриса театра и кино, а вы – старые девы! – и, схватив Сашу за руку, потащила его в свою комнату.

Тетка Наталья заплакала.

Клавдия достала папиросу с длинным мундштуком и, закурив, задумчиво уставилась на дверь дочериной комнаты.

– Яблоко от яблони… – пробормотала тетка Надежда, собирая со стола грязную посуду.

У себя в комнате Галина вскочила на скрипучую металлическую кровать с шарами, простерла руки к избраннику и, завывая наподобие мхатовских актрис, начала декламировать:

– Может, мне лучше уйти? – жалобно вопросил Саша. – Неудобно.

– Читай! – приказала Галина.

вяловато, но громким, поставленным актерским голосом ответил Саша.

Тетка Надежда стукнула кулаком в дверь и завопила:

– Распишитесь сначала, бесстыжие!

Шла репетиция сцены «у балкона».

Галина стояла на двух больших кубах, обозначавших балкон, и с болью смотрела на усилия своего возлюбленного. Саша не тянул… он форсировал голос, злоупотреблял жестом, отбегал от балкона, снова возвращался к нему, закидывая голову, в общем, играл «трагедию».

Мрачный Арсеньев, спустившийся так низко в кресле, что его почти не было видно за режиссерским столиком, давно уже смотрел не на сцену, а в пол.

Саша закончил чтение монолога. Тяжело дыша, раскрасневшийся и донельзя довольный собой, повернулся к главному режиссеру:

– Как, Михаил Георгиевич… что скажете?

– Перерыв, – выполз из кресла Арсеньев.

У выхода из зала он повернулся. Начальник режиссерского управления встал, ожидая указаний, и указание последовало:

– Вводите Панкратова!

– И Андрееву! – крикнула с кубов Галина.

Арсеньев согласно кивнул:

– И Андрееву, разумеется.

– Разве я плохо играл? – кричал Саша, смачивая полотенце. – Что ты молчишь? Плохо?

Он с остервенением стирал с лица остатки «романтического» грима.

– Тебе надо работать, Сашенька, очень много работать! – пыталась успокоить его Галина.

– Разве я не хочу работать? – вскричал Русаков.

Дверь в гримуборную отворилась, и появившаяся голова Таисии трагическим шепотом спросила:

– Ну можно уже? Народ же ждет!

– Закрой дверь! – заорал Русаков.

Таисия поспешила выполнить просьбу.

– Пожалуйста! Я готов работать сутками! Но он же меня выгнал после первой репетиции! Это как тебе? Это работа? Вот посмотришь, с Панкратовым он год будет репетировать! Два! Сколько надо, столько и будет! А меня после первой же репетиции! И ты мне после этого говоришь – работать! – передразнил он Галину.

– Хочешь, я с тобой буду репетировать? – предложила Галина. – А потом покажем Арсеньеву.

– Ты? – переспросил Русаков, останавливаясь около нее и почему-то скручивая полотенце в тугой жгут.

– Я, – повторила Галя. – Что ж в этом такого? Мы в студии репетировали друг с другом.

– А почему не тетка Надя? – спросил Русаков.

– Потому что она ничего не понимает в театре и актерском мастерстве, – сдерживаясь, пояснила Галина.

– А ты понимаешь? – обрадовался Русаков.

– Я хочу тебе помочь, – закусив губу, чтобы не расплакаться, сказала Галина. – Понимаешь, – она встала и взяла возлюбленного за руку, – мне кажется, что Ромео счастлив от своей любви к Джульетте, удивляется этой любви, наслаждается своей возлюбленной как небесным созданием! А ты играешь опытного и искусного любовника, для которого главное – любым способом завоевать Джульетту. У Ромео не может быть эффектных жестов, трагического шепота, постановки головы! Он же не павлин, гордящийся своим хвостом! Он влюбленный! Наоборот, он скован, косноязычен, он смущен, но не выразить своего чувства любимой он не может! Любовь переполняет его!

Галина увлеклась. И, слушая ее, Русаков понял, что она на его глазах становится тем самым Ромео, которого он никогда не сыграет, потому что на самом деле никогда не понимал этого сопляка, способного из-за какой-то, пусть даже очень красивой и богатой девки покончить жизнь самоубийством… но осмыслить странное ощущение он не успел, потому что его захлестнула мгновенная волна ненависти к своей жене.

Он вырвал руку и очень спокойно, глядя ей в глаза, сказал:

– Спасибо тебе за помощь, конечно, но все это зря!

– Почему зря? Почему? – не чуя беды, старалась возродить волю возлюбленного Галина.

– Так я же не девица, подмахнуть при случае не смогу, да и мама моя в кровати с большим начальником о моей судьбе словечка не замолвит, – и он, не обращая внимания на окаменевшую Галину, начал раздеваться.

– Можно? – открыла дверь Таисия.

– Можно. Заходи, – великодушно разрешил Русаков. – Вечером за вещами зайду, – предупредил он Галину и, запихивая рубаху в брюки, вышел из гримерной.

– Чего случилось? – вытаращив глаза, спросила подруга.

Галина только сейчас, поискав глазами стул, стоявший прямо за ней, медленно села.

– Поссорились? – пугаясь Галиного молчания все больше, расспрашивала Таисия.

Галя поднесла ладонь ко лбу, недоуменно посмотрела на подругу.

– Он бил тебя? – догадалась Таисия.

– Помоги мне, – попросила Галина и повернулась к Таисии спиной.

– Галька, не молчи ты, ради бога! Скажи мне, что произошло между вами! – взмолилась Таисия, расшнуровывая платье.

Галя вышла из платья, как улитка из раковины, и спокойно ответила:

– Детство кончилось, Тася. Я повзрослела.

Русаков пришел за вещами поздно и очень пьяный. Он повернул ушко звонка, и дверь сразу же открылась.

Суровый военный, взглянув на Русакова, брезгливо спросил:

– Вы кто?

– Русаков, – трезвея, ответил актер.

– Живете здесь?

– Я за вещами, – тихо ответил Русаков.

– Документы, – потребовал военный.

Русаков лихорадочно зашарил по карманам. Паспорт был в пиджаке.

Военный взял паспорт и пошел внутрь квартиры. Русаков, стараясь ступать неслышно, вошел в прихожую, робко кивнул, здороваясь с дворником и заспанной соседкой – понятыми.

– Где твои вещи? – спросил военный из комнаты.

– Вот… чемодан, – Русаков показал на фанерный чемодан, перевязанный веревкой, стоявший у дверей.

В квартире шел обыск. Тетушки в ночных рубашках с накинутыми на плечи платками и с перекошенными от ужаса лицами сидели рядком на кровати. Клавдия почему-то стояла за шкафом, как будто пряталась. Энкавэдэшники, перетянутые портупеями, с наганами в кожаных кобурах, заканчивали обыск.

Военный, изъявший у Русакова паспорт, вскрыл его чемодан, небрежно порылся в одежде, а томик Шекспира пролистал в поисках заложенных между страницами бумаг.

– Ты кто? – спросил он, закрывая чемодан.

– Русаков, – повторил Саша. – Я актер.

– Здесь ты кто? – начал сердиться военный. – Родственник?

– Знакомый, – искательно ответил Саша.

Старший из военных закончил писать.

– Гражданка Лактионова, подпишите протокол, – приказал он.

Клавдия вышла из-за шкафа и, не читая, подписала бумагу. Тетушки почему-то именно в этот момент начали плакать.

– Теперь понятые, – приказал старший.

– Понятые? – повторила испуганно соседка, глядя на дворника.

– Иди, подписывай, – негромко приказал ей многоопытный дворник.

Соседка подписала там, где ткнул пальцем старший. Подписал дворник. Старший собрал бумаги, протянул Клавдии повестку:

– Завтра к десяти утра на Лубянскую площадь. Кабинет сто шестьдесят четыре. Следователь Коваленко. Это я.

Клавдия взяла повестку и вместе с ней опять спряталась за шкаф.

Энкавэдэшники ушли. Вместе с ними – понятые.

– Мне… что делать? – спросил Русаков, когда они проходили мимо.

Ему никто не ответил.

Саша постоял у дверей, стараясь не смотреть на Галю, забрал со стола свой паспорт, с пола – чемодан и ушел.

Тетушки тихо плакали. Галина, все время обыска стоявшая у дверей в свою комнату, стала раскладывать по местам потревоженные вещи.

Проснулась Галя одетой. Дома было убрано и ничто не напоминало о вчерашнем обыске. Тетушки, с опухшими от плача лицами, сидели на корзинах с собранными вещами. Рядом стояли туго свернутые тюфяки.

– Куда собрались? – зло спросила Галя.

– Так ведь выселять будут… наверное? – предположила тетя Надежда.

Галя достала из шкафа мамину шляпку с плотной вуалью и приладила ее на голову.

У служебного входа в театр томились ее поклонницы с букетиками полевых цветов, нарванных у железной дороги, коротая время за распеванием «Все стало вокруг голубым и зеленым…».

Галина по стеночке, скрываемая вуалью, пробралась мимо них незамеченной.

– Я буду играть Джульетту? – спросила она Арсеньева.

– Разумеется… – кивнул Арсеньев. – Я знал, что ты вернешься. Русаков здесь ни при чем… просто это не его роль, не его образ… Он актер амплуа.

– Русаков здесь ни при чем, – согласилась Галина. – Просто я хочу играть эту роль.

– Ты знаешь, что маму уволили из театра? – осторожно спросил Арсеньев.

– Когда? – испугалась Галина.

– Утром. Мне Кононыхин звонил, из Главного управления театров, – мрачно пояснил главный режиссер.

– Что же теперь будет? – беспомощно спросила Галя.

– Ты будешь играть Джульетту, – повторил Арсеньев. – Во всяком случае, пока я здесь главный режиссер… – добавил он неуверенно.

– А с мамой?

– Не знаю… – развел руками Арсеньев. – Не знаю! Могут в провинцию сослать… куда-нибудь за Урал… примеры были…

– Я с ней поеду в таком случае… – тихо сказала Галя. – Спасибо вам, Михаил Георгиевич. – Галина неуклюже встала со стула.

– Ты куда? – спохватился Арсеньев.

– Домой, маму ждать. Она на допросе с утра, – пояснила Галина.

– Вот что… – подошел к ней Арсеньев. – В понедельник в театр Косырев приедет, для встречи с коллективом по поводу присвоения нам имени Ленинского комсомола…

– Я знаю, – равнодушно отозвалась Галина. – Мне партком поручил встречать его у входа, но теперь-то кто-нибудь другой встретит.

– Тебе надо переговорить с ним, – посоветовал Арсеньев. – Он театр любит и Клавдии может помочь. Сильно помочь!

– Как же я с ним переговорю? – спросила Галина.

– Как-нибудь придумаем, чтоб переговорила, – пообещал Арсеньев.

– Спасибо, – еще раз поблагодарила Галина.

– Да не за что, – мрачно ответил режиссер Арсеньев. – Эх! – со странной веселостью воскликнул он. – Времечко настало!

Галина мама свернула во двор своего дома, прошла под аркой, опасливо глядя на выщербленные кирпичи арочного строения, державшиеся неизвестно на чем, потому что цемент, скреплявший их, выкрошился еще во время Гражданской войны, когда Москва лет восемь не отапливалась зимами. Прошла по брошенной доске через большую лужу, свернула к своей парадной и остановилась…

На скамеечке у парадного сидели тетушки и грызли семечки.

Казалось, половину двора занимал огромный «Паккард» со скучающим шофером в военной форме за рулем. Вокруг «Паккарда» стояла небольшая мальчишеская толпа, с уважением рассматривавшая гигантскую машину.

– Кто? – спросила мама у тетушек.

– Косырев, комсомолец главный! – страшным шепотом сообщила тетка Наташа.

– Давно? – спросила мама.

– Давненько, – тяжело вздохнула Наташа.

Дверь открылась, и во двор вышел генеральный секретарь Центрального комитета ВЛКСМ, товарищ Косырев. У него было открытое доброжелательное лицо, хорошая улыбка, и он был очень похож на недавно покойного Сергея Мироновича Кирова, злодейски убитого троцкистами в Ленинграде.

Косырев поздоровался с тетушками, Галиной мамой, мальчишками, сел в автомобиль, и гигантская машина совершенно бесшумно выехала со двора.

– Сидите здесь, – приказала мама вставшим было со скамеечки тетушкам.

Галина стояла у окна и курила папиросу, длинную и дорогую.

– Полный набор! – радостно подытожила мама.

– Ты о чем? – повернулась к ней Галина.

– О папиросе. – Мама сняла шляпу и села за стол с остатками дорогой закуски.

Посмотрела на этикетку бутылки с вином. Налила себе, выпила немного и спросила, казалось, беззаботно:

– Как жить будем?

– Ты о чем? – Галина села напротив.

– О папиросе, – помрачнела мать.

– В дыму, – пожала плечами дочь.

– Ну, вот что, девочка. – Мама достала из сумочки папиросу и тоже закурила. – Конечно, я благодарна тебе за самопожертвование, за то, что помогла вернуться в театр, за то, что все закончилось… в общем, ты сама понимаешь… все могло быть ужаснее, если б не помощь Косырева… но у меня с Антон Григорьевичем… нас объединяли чувства…

– И меня с Алексеем Михайловичем объединяют чувства! – перебила маму Галина.

– Какие у тебя могут быть чувства в твоем возрасте? – горько вопросила мать. – Это имитация чувств! Что ты можешь знать о них, о чувствах? И куда ты так, в конце концов, торопишься? Поживи хоть чуть-чуть! Узнай хоть что-нибудь про нее… про эту жизнь, а уж потом, пожалуйста… говори о чувствах, купайся в них, делай, что тебе заблагорассудится! Но сначала узнай!

– Мама, сколько лет ты познавала жизнь, прежде чем родила меня? – запальчиво спросила Галина.

– Я знала, что ты про это скажешь! – слабо улыбнулась мать. – Это нельзя сравнивать! Тогда было другое время. Страшное, голодное! Шла война! Никто не знал, что будет завтра, и рожали мы, если хочешь знать, от отчаяния! Чтобы хоть что-то осталось после нас на этой земле.

– Но сейчас-то войны нет! – напомнила ей Галя.

– Сейчас войны нет, – согласилась мать. – Вот поэтому никуда торопиться и не нужно.

– Так можно и опоздать, мама. Мне уже двадцать два года, – напомнила Галя.

– Скажи еще, что ты его любишь, – зло попросила мать.

– Люблю, – просто ответила Галина.

– Нельзя любить генерального секретаря комсомола, да еще к тому же женатого человека, отца детей, который приезжает к тебе на такой машине, – рассмеялась мать.

– У Антона Григорьевича машина была поменьше, – сочувственно согласилась дочь. Но тут же спохватилась и, не дав матери ответить, продолжала: – Но почему же, скажи мне ради бога, нельзя любить генерального секретаря, военачальника, героя, известного всей стране! Что же такое получается? Выходит, я не могу любить человека, у которого персональный автомобиль? А если у него велосипед, то я не могу любить велосипедиста, потому что у меня нет велосипеда? Это знаешь на что похоже? – вопросила она у матери.

– На разврат, – коротко ответила мать.

– Нет, дорогая мамочка! Не на разврат! Это похоже на то, что творилось в стране до революции! На сословность, вот на что это похоже. Когда крестьянка не могла полюбить дворянина и наоборот! – выпалила Галина. – То, что так ярко описал в своей пьесе «Бесприданница» Островский!

– А если его постигнет судьба Антона Григорьевича? – вдруг спросила мама. – Ты об этом не думала?

– Не постигнет! – уверенно отвечала Галина. – Он вожак всей советской молодежи, его очень любит и ценит товарищ Сталин, и он хочет развестись со своей женой! Они останутся хорошими товарищами, а детей поделят!

– Далеко зашло, – задумчиво произнесла мать. – Ну что ж, девочка, ты уже взрослая, сама все знаешь: как жить, как любить! Мать тебе не нужна. Живи, как знаешь, где хочешь и как хочешь. Я снимаю с себя ответственность за тебя.

– Это что же… мне съезжать, что ли? – ужаснулась Галина.

– Да, – подтвердила мать.

– Куда? – не поверила Галина.

– В Центральный комитет комсомола, по-видимому, – пожала плечами мама.

Галя, как всегда, опаздывала… Прорвавшись сквозь поклонниц, она на ходу поздоровалась с вахтершей, даже не заметив, что та не ответила. Схватила на бегу пачку писем из своей ячейки, среди которых преобладали конверты с печатью в виде красной звезды вместо марки – письма от красноармейцев, побежала дальше по коридору, не видя испуганных белых лиц попадавшихся навстречу актеров и работников театра.

У лестницы на второй этаж она наткнулась на Елену Никандровну. Старушка, постоянно оглядываясь, вцепилась в нее и громким шепотом сообщила:

– Вы все правильно делали, Галочка! Я любовалась вами! Но что поделаешь… времена такие! Я ненавижу этих монстров!

– Про что вы, Елена Никандровна? – пыталась отцепить от платья старушечьи скрюченные артритом руки Галина.

– Коммунистов! – не слушая ее, шептала бывшая премьерша. – Он был не товарищ, он был барин! Теперь вам придется страдать! Это так прекрасно!

Галина, освободившись от полубезумной гримерши, пошла дальше, к своей гримерной, уже медленно, замечая, что люди при встрече с ней прячут глаза, что у режиссерского управления толпится народ, что-то изучая на доске приказов, что из парткома выглянула ее сокурсница Сазонтьева и, заметив ее, тут же скрылась в партийной цитадели.

Она подошла к доске приказов. Собравшийся народ читал газету, молча и испуганно, как читают некролог о безвременно почившем товарище.

Она сразу же нашла то, что касалось ее, – крошечную заметку в самом низу газетного листа… в пятнадцати строках сообщалось, что разоблачен и арестован один из главарей троцкисто-бухаринской банды Косырев А. М.

Галю потряс резкий укол в груди… в первый раз в жизни она почувствовала, что у нее есть сердце.

– Это у нас что? – спросил сам себя начальник Главного управления театров при Народном комиссариате образования Кононыхин, сорокалетний мужчина со спокойными доброжелательными глазами и очень гладкими, никогда не знавшими физического труда, руками. – Это у нас репертуар. Залитован? А как же! Все чин чином! Залитован!

Он подписал несколько листов с репертуаром.

– Теперь смета! Виза финуправления есть? Есть! Подписываем! – он подписал смету. – А это что такое? – обрадовался он. – Неужели план идеологической, шефской и общественной работы театра? Он самый! И какой объемистый! – он взвесил в руке пачку листов. – Грамм семьсот, а то и восемьсот… идеологии будет! В прошлом году и на четыреста не тянуло! Порадовал! – похвалил он сидящего напротив Арсеньева.

– Актерский, утвержденный главным режиссером и директором театра, состав на репертуар следующего сезона, – прочел он заглавие следующего документа. – Это мы потом подпишем, – он отложил документ на дальний край большого, как у всех начальников, стола. – Славненько! Если так дальше пойдет, винти дырку для ордена… минимум «Знак Почета», а если удастся что-нибудь ударное сваять… о современной Красной армии, например, то и о «Трудовом Красном Знамени» можно помечтать… И для тебя, и для театра!

– Где взять?.. Ударное! – скорбно отозвался Арсеньев. – Пьес нет! Совсем! Никто пьес не пишет!

– Почему? – встревожился начальник.

– Невыгодно, – предположил Арсеньев. – За прозу больше платят, плюс потиражные немаленькие, можно еще инсценировку продать или в киносценарий переделать. А за пьесу раз заплатили… и все! Невыгодно! – повторил он.

– Возьмем на карандаш, – пообещал начальник, делая запись в своих бумагах. – Так мы советскую драматургию не создадим! А что Погодин? Движение есть?

– Договор подписал год назад. Аванс взял, – печально доложил главный режиссер.

– А пьеса? – поторопил его начальник.

– А пьесы нет! Говорит – материал собирает, – закончил Арсеньев.

– О чем пьеса, я запамятовал? – наморщил лоб начальник.

– О вредителях, – напомнил ему Арсеньев.

– Вот обманщик! – возмутился начальник управления. – Каждая газета заполнена статьями о вредителях. А он материал собирает!

– А что мы можем сделать? – развел руками Арсеньев. – Аванс он не вернет.

– И это возьмем на карандаш, – зловеще пообещал начальник, делая пометку. – Как Лактионова? – как бы невзначай спросил он.

– Нормально… репетирует Джульетту, – напрягся Арсеньев.

– Джульетту… – повторил в задумчивости мгновенно помрачневший начальник. – Сколько уже идут репетиции?

– Месяц – полтора… – осторожно ответил главный режиссер.

– Миша, – начал свою речь начальник, – есть такие моменты в жизни, когда от решения другой судьбы – зависит твоя судьба…

– Не продолжай! – попросил начальника Арсеньев. – Я этого не смогу сделать.

– Ты подумай хорошо, Миша… – попросил начальник.

– Я подумал, – прервал его Арсеньев. – Я не смогу!

– Лактионова, Мишенька, после разоблачения Косырева – это пятно на знамени театра! А знамя театра – это его главный режиссер! Вот так-то! – поучительно произнес начальник.

– Меняйте знамя, – переходя на «вы», предложил Арсеньев.

– Это не по-большевистски! – расстроился начальник. – Пятно со знамени надо смыть! Ты о зрителе подумай! – предложил Кононыхин. – Придет зритель в театр и вместо того, чтобы переживать печальную судьбу Джульетты Капулетти, будет думать о том, что эта Джульетта сожительствовала с врагом народа Косыревым! Ну какой тут, к чертовой матери, Шекспир?

– Коля, – неожиданно возвратившись к дружескому обращению, продолжил Арсеньев, – ты начальник всех советских театров! Человек честный и жесткий! Возьми грех на себя! Лактионова – актриса талантливая, я бы сказал… ей совсем немного до выдающейся актрисы! Таких сейчас нет! И ты хочешь, чтобы я ее уволил! Да еще по такой статье! А как мне жить после этого? Как остальным актерам в глаза смотреть? Как спектакли ставить? «Сеять разумное, доброе, вечное»?! Уволь… я не смогу! – закончил он.

– Это надо! – мягко сказал начальник. – Это жертва, которую необходимо принести. Пойми… иначе ты принесешь в жертву себя, свой театр и меня!

– Так спаси нас всех! – обрадовался Арсеньев. – И меня, и театр, и себя!

– Нет! – так же мягко улыбнулся Кононыхин. – По нормативному акту комиссариата увольнять работника своего театра можешь только ты! Потому что ты отвечаешь как за его принятие на работу, так и за его увольнение! – И начальник управления показал Арсеньеву заранее подготовленную к этому разговору бумагу. – Ну, естественно, с согласия партийной и комсомольской организации… – Начальник замолчал. – Лактионова комсомолка? – спросил он и сам себе ответил: – Конечно, комсомолка! Кто у вас секретарь комсомольской организации?

– Мерзавцы мы! – тоскливо подытожил все понявший Арсеньев.

– Нет! – твердо и убежденно ответил ему начальник. – Большевики!

В Театре имени Ленинского комсомола, бывшем Театре рабочей молодежи, шло комсомольское собрание.

– Товарищи! На комсомольском собрании Театра имени Ленинского комсомола присутствуют тридцать шесть человек, двое отсутствуют… по уважительной причине… больны. Есть предложение начать собрание. Кто за? – Секретарь комитета комсомола театра, лысеющий парень с озабоченными глазами, посмотрел в зрительный зал, где на первых рядах расположились комсомольцы театра. Все согласно подняли руки. – В президиум собрания предлагаю избрать следующих товарищей, – читал секретарь по бумаге. – Секретаря городского комитета ВЛКСМ товарища Панкова.

Панков, широкоплечий парень с квадратным рабочим лицом, очень хмурый и очень значительный, уже сидел в президиуме – на сцене, за длинным столом, покрытым красным сукном.

– Секретаря партийного комитета театра товарища Седельникова, народного артиста республики… – продолжил представление секретарь.

Седельников, удивительно похожий на последнего премьер-министра России Александра Федоровича Керенского, игравший в театре в основном недобитых буржуев и фашистов, по старой артистической привычке встал и поклонился, что было встречено недоуменным взглядом секретаря горкома.

– Чего это вы кланяетесь, товарищ Седельников? – негромко спросил он. – Здесь собрание комсомольское. А не спектакль.

– Извините, – пробормотал Седельников.

– И член комитета комсомола театра товарищ Сазонтьева, актриса нашего театра, – закончил представление президиума комсомольский вожак театра.

Сазонтьева, красная от возбуждения и ответственности, сидела, не поднимая глаз.

– Секретарь собрания и стенографистка товарищ Полагаева, – сообщил секретарь.

Сбоку от стола президиума был приставлен маленький столик, за которым пожилая женщина в очках с невероятной скоростью записывала все сказанное на собрании.

– На повестке дня один вопрос! Персональное дело комсомолки Лактионовой.

– Формулировка? – выкрикнули из зала.

– Формулировка – связь с врагом народа Косыревым, бывшим генеральным секретарем Центрального комитета ВЛКСМ, – пояснил секретарь. – Лактионова, выйди на сцену, – потребовал секретарь.

Галина, сидевшая в самом краю ряда, отдельно от всех, встала и в совершеннейшей тишине, под стук своих каблуков, взошла на сцену. Секретарь комитета комсомола театра повернулся к секретарю горкома. Горкомовский начальник хмуро осмотрел Галину и потребовал:

– Лактионова, расскажи о своем отце.

– Я не могу о нем ничего рассказать. Я его не знаю. Он ушел от нас с мамой, когда мне и года не было, – ответила Галина.

– Он осужден, – уточнил секретарь горкома, с удовольствием заглядывая в свои бумаги.

– За растрату, – быстро ответила Галина.

– Вот как! Про отца ничего не знает, а за что осудили – знает! – удивился секретарь.

– Мне мама сказала. И потом, когда я вступала в комсомол, я от отца отказалась, – ответила Галина.

Секретарь замолчал, изучая свои бумаги. Секретарь комитета комсомола театра осторожно напомнил ему:

– Товарищ Панков?..

– Задавайте вопросы… – не отрываясь от бумаг, разрешил секретарь горкома, – я позже.

– Вопросы, товарищи! – воззвал к собранию секретарь.

Зал молчал.

– Лактионова! – заговорила вдруг Сазонтьева высоким, срывающимся голосом. – Расскажи нам, Лактионова, о своей развратной связи с комсомольцем Русаковым!

– Ну и гадина же ты, Зинка! – сказал кто-то из темноты зала.

– Кто это сказал? – встал секретарь комитета комсомола театра.

– Я это сказала, – поднялась подруга Гали Таисия Аграновская. – Ты же сама за Русаковым приударяла. А он на Галине женился, вот ты и злобу затаила!

– Не по теме! – вскричал секретарь театрального комитета. – Сядь, Аграновская! А ты, Лактионова, отвечай на вопрос, поставленный перед тобой членом комитета товарищем Сазонтьевой! А вы, товарищи, не превращайте комсомольское собрание в базар!

– Это Сазонтьева все в базар превращает, – пробурчала Аграновская, но на место села.

– Вон Русаков в зале сидит, – кивнула Галина на бывшего гражданского мужа, сидевшего в зале. – Пускай он и расскажет о развратной связи.

– Какая связь, – невнятно начал объясняться побледневший Русаков, – если мы даже не зарегистрировались? Я узнал, что ее мать живет с врагом народа, и сразу же ушел. Я ведь не знал… я думал, что она… нет, я подозревал… мне многое не нравилось… сомнения были…

– Лактионова, ты здесь не распоряжайся! – прервал Русакова секретарь горкома. – Здесь не ты вопросы задаешь, а тебя спрашивают.

– Расскажи, вот… – он показал почему-то в сторону севшего Русакова. – О преступной связи твоей матери с врагом народа Евграфовым Антоном.

Галя молчала.

– Что же ты молчишь, Лактионова? – настаивал представитель горкома. – Сказать нечего? Ну, тогда мы скажем… Евграфов до двадцать первого года состоял в эсерах, потом по заданию эсеровского подполья замаскировался, вступил в большевистскую партию с целью совершения диверсий и подготовки покушений на руководителей нашей партии и нашего государства рабочих и крестьян, – прочел он в своих бумагах.

– Я не знала этого, – тихо сказала Галина.

– Громче, Лактионова! – потребовал секретарь горкома. – Мы не слышим, что ты там бормочешь!

– Я правда не знала про это, – так же тихо повторила Галя.

– Про отца не знаешь, про Евграфова, с которым твоя мать десять лет сожительствовала, не знаешь, про Косырева тоже не знаешь? – почти кричал Панков.

– Я знала Алексея Михайловича, – призналась Галина.

– Знала! – вцепился в последнее признание Галины Панков. – Ну, рассказывай, что знала о Косыреве? – и он взял карандаш, готовый записывать все, что расскажет Галина.

– Он помогал мне… и театру… – так же тихо сказала Галя. – Я не знала, что Алексей Михайлович… ведь никто не знал, правда? – обратилась она к президиуму. – Вы ведь тоже не знали?

– Театру помогал Центральный комитет Ленинского комсомола! – закричал, багровея, секретарь горкома. – А вот тебе – да! Тебе помогал лично троцкисткий недобиток Косырев! Не ей! – он ткнул в сторону мгновенно побледневшей от одной мысли о помощи со стороны троцкисткого недобитка Сазонтьевой. – Не ему! – теперь секретарь указал коротким и мощным, как рука, пальцем на опустившего голову Русакова. – Не им! – широким жестом он обвел притихший зал. – А тебе, Лактионова! – Секретарь замолчал, тяжело и громко дыша ноздрями – Молчишь? – с ненавистью вопросил он. – Знаешь, про что молчишь! Хватит! – Привычным жестом он провел большими пальцами рук за поясным ремнем, оправляя гимнастерку. – Хватит демагогии! Ставлю вопрос: кто за то, чтобы исключить Лактионову из рядов комсомола?

Он не успел поднять руку… сзади него что-то заскрежетало, заскрипело… Откуда-то с колосников[15] медленно опустился задник, расписанный дымящимися фабричными трубами и доменными печами, а вслед за задником вниз поехали бутафорские деревья с трепещущими листочками на ветвях.

– В чем дело, товарищ Бастрыкин? У нас комсомольское собрание происходит! – обратился возмущенный секретарь комитета комсомола театра к вышедшему на сцену мрачного вида старику.

– Оно у вас уже три часа происходит, а мы еще монтировочную репетицию даже не начинали. Публика вечером придет, вы чего ей, спектакль будете показывать или собрание ваше? Кубы выносите! – заорал он в кулису. – Чего встали?

Из кулис рабочие тут же потащили огромные, обшитые холстом кубы, реквизит и прочую необходимую для сцены ерунду.

– Можно продолжить в фойе театра, – робко предложил секретарь комитета комсомола театра.

– Нет, – после секундного размышления отверг предложение секретаря непримиримый борец с троцкисткими недобитками. – Дело политическое! Показательное! А мы будем в подвалах прятаться? Нет! Здесь в зале начали, здесь и закончим! А вам я объявляю выговор с занесением в личное дело за халатное отношение к своим обязанностям! И чтоб завтра была стопроцентная явка комсомольцев! – Секретарь горкома начал засовывать свои бумаги в клеенчатый портфель.

– Рассмотрение персонального дела комсомолки Лактионовой переносится на завтра, на три часа дня! – уныло объявил секретарь. – Явка обязательна! – добавил он, посмотрев на начальника.

Секретарь горкома, справившись с портфелем, спустился со сцены и, топая сапогами, прошел через зал к выходу.

– Выговор получил, – чуть не плача, жаловался партийному руководителю театра комсомольский вожак. – За что?

– Надо было объяснить, что фойе – это вестибюль… – посоветовал секретарь парткома. – Помещение перед зрительным залом, – поправил сам себя Седельников. – А то товарищ Панков подумал, что фойе – это подвал.

– Подвела ты нас всех, Лактионова! – потерянно сказал секретарь.

– У меня завтра спектакль… «Бедность не порок», – в отчаянии напомнила Галина.

– Ты не о спектакле думай! – взмолился секретарь. – Ты о себе хорошенько подумай, Лактионова! Завтра тебя исключат из советской жизни! – и он пошел мимо нее в кулису.

Вслед за ним прошмыгнули Сазонтьева, равнодушный Седельников и подслеповатая, осторожно ступающая по незнакомым сценическим доскам женщина-стенографистка.

Как-то незаметно опустел зал. Галина стояла на сцене одна, если не считать рабочих, монтировавших позади нее декорацию.

– Галя! – позвали ее снизу.

Она посмотрела вниз: у оркестровой ямы стояли Таисия и Паша Шпигель – ее сокурсники.

– Вы чего? – устало спросила Галя.

– Мы тебя ждем, – сказала Таисия.

– Зачем? – не поняла Галина.

Таисия заплакала.

– Мы хотели тебе сказать, что мы с тобой! – тоненьким голоском объяснила она. – Что нам тебя очень жалко!

– Ой, Таська! – попросила Галина. – Так выть хочется, а тут еще ты мокроту разводишь!

– А ты повой! Поплачь! Не сдерживай себя! Легче будет! – обрадовалась своей нужности Таисия.

С гримерного столика полетели в квадратный чемоданчик круглые картонные коробки с пудрой, медовые краски для наложения линий и морщин на лице, жестянки с гримом и тенями, расчески, шпильки для волос, обрывки копировальной бумаги, вата и прочие, вдруг ставшие ненужными актерские мелочи.

– Страшно, Таська! – плакала Галина, утрамбовывая рассыпающиеся вещи в чемоданчик. – Мне очень страшно! Я не хочу, чтобы меня вычеркивали из жизни! Бежать надо! – вдруг поняла Галина.

– Куда? – изумилась Таисия. – Куда ты убежишь, несчастная?

– Не знаю, – призналась Галя. – Может, в Самару? Там новый театр построили на берегу Волги. Я не знаю! Мне страшно!

– Завтра же собрание и спектакль! – напомнил Паша.

– А вдруг меня арестуют? – тихо спросила она. – Прямо на собрании? – Галя посмотрела в полные ужаса глаза Паши. – Арестуют? – спросила она, ожидая ответа.

– Нет! – замотал головой Паша. – Не арестуют!

– Почему? – с надеждой спросила Галина.

– Если бы тебя хотели арестовать, то арестовали бы сегодня! – уверенно ответил Паша.

– Пашка прав! – обрадовалась Таисия.

– Что же делать? – жалобно спросила Галина, ища ответа в глазах своих друзей.

– Мы тебя будем защищать! – твердо сказал Паша, ободренный своей способностью логически мыслить. – Я выступлю на собрании!

– Может, мне все-таки уехать? – повторила Галина. – На время… Может быть, пока меня не будет, здесь все как-то уладится?

– Нет, Галька! – решительно покачала головой Таисия. – Нельзя тебе никуда уезжать! Тебе завтра надо быть на собрании, а вечером на спектакле! Кто бежит, тот и вор!

– Меня завтра из комсомола исключат, – напомнила Галина, – из советской жизни вычеркнут… возьмут и вычеркнут… – Галя показала рукой, как вычеркивают. – Была Галя Лактионова, и нет ее!

– Надо покаяться! – загорелся вновь пришедшей идеей Паша Шпигель. – Признать ошибки! Сразу же, как только собрание откроют, сразу же покаяться!

– В чем? – тусклым голосом спросила Галя. – Знала бы в чем – покаялась!

– Все равно уезжать нельзя, – отвечал своим мыслям Паша, – ты куда ни приедешь, везде справки потребуют, характеристики…

– Никто тебя не вычеркнет! – не очень уверенно убеждала подругу Таисия. – Твое лицо по всему городу расклеено! Тебя все знают! Песню твою в народе поют!

– Алексея Михайловича тоже все знали, – тихо напомнила Галина. – Будь что будет! – решила она, закрывая концертный чемоданчик.

– Ты куда? – насторожилась Таисия.

– Домой, – устало ответила Галя.

– Галька! Не делай глупостей! – погрозила ей пальцем Таисия. – Чемоданчик тебе зачем? Оставь чемоданчик здесь!

Галя поставила чемоданчик на гримерный столик.

– Сколько злобы в людях, сколько ненависти! – удивилась она. – Я секретаря этого… городского первый раз в жизни видела, слова ему не сказала, а он ноздрями шипит, как Змей Горыныч, и смотрит на меня так люто, как будто я враг ему! Такой враг, которого и убить не жалко! А с Алексеем Михайловичем – это ошибка! Не может он врагом народа быть! Он людей любил… и люди его любили! – добавила Галина.

Паша приоткрыл дверь, высунул голову в коридор.

– Пойдем, Галь! Я тебя домой провожу! – взмолился он.

– Пойдем, – согласилась Галя, – только, Пашенька, не провожай меня! Дай мне одной побыть!

На улице Таисия вцепилась в Галину руку:

– Вот еще! – возмущалась она. – Не оставим мы тебя одну в таком настроении! А злоба, Галька, это от зависти! Посуди сама… в театре никто в кино не снимался, а ты еще в училище главную роль сыграла, Джульетту репетируешь, Глафиру в «Волках и овцах» играешь, у Арсеньева на хорошем счету, конечно, всем завидно! А как же иначе? – задыхаясь от быстрой ходьбы, тараторила Таисия. – Но они, Галечка, актеры, завидуют по-хорошему! Они на самом деле радуются твоим успехам… а-а-ах! – вдруг вскрикнула она.

– Что с тобой? – отвлеклась от своих мыслей Галина.

– Каблук сломала! – в отчаянии поведала Таисия.

Каблук – это было серьезно… В те нищенские времена, когда обувь купить было невозможно, непостижимым путем доставшаяся пара туфель носилась до состояния полного распада, а если таковой не наступал, то туфли передавались по наследству или же дарились ближайшей подруге, и по той же «дефицитной» причине и во времена Гражданской войны, и в период наступивших репрессий перед расстрелом у приговоренных в первую очередь требовали снять сапоги. Потому каблук – это было серьезно.

– Как же ты так? – укоризненно спросила Галина, помогая подруге добраться до гранитной тумбы у дворовой арки.

– Как-как! Оступилась! Вон… – Таисия гневно кивнула на тротуар, – яма на яме! Тут сам черт ногу сломит! Жалко, Пашку прогнали, он бы заколотил, – пожалела она, печально разглядывая каблук с торчащим из него гвоздями. – Как же я в гости пойду? – окончательно расстроилась она.

– Возьми мои, – великодушно предложила Галина.

– А ты? – обеспокоилась Таисия.

– Я как-нибудь доковыляю, – успокоила подругу Галя. – Дом-то рядом.

– Я должна тебя проводить до самых дверей! – напомнила Таисия. – Так что бери свои туфли обратно! – она прервала обувной обмен – Галька! – вдруг попросила Таисия. – Пошли со мной! Там летчики будут! Развеешься! Ну, пошли, ну, пожалуйста! Герой Советского Союза Костецкий будет… – привела Таисия главный аргумент.

– Мне сейчас только героев не хватает, – усмехнулась Галя. – И потом у нас туфли одни. Так что шагай, товарищ Таисия, ты одна к Герою Советского Союза, полярному соколу, товарищу Костецкому! Выпей там горького вина за помин души бывшей актрисы Театра имени Ленинского комсомола, бывшей комсомолки Галины Лактионовой!

Галина надела Тасины сломанные туфли, встала и спросила:

– Кстати, а как правильно называются жительницы города Самара: самарчанки, самарки или самаритянки?

– Что ты такое говоришь? – расстроилась Таисия. – Ни в какую Самару ты не поедешь, и никакая ты не бывшая и бывшей никогда не будешь!

– Да? – удивилась Галина. – Это почему?

– Потому что ты красивая, Галька… и талантливая! Очень талантливая! Слишком талантливая даже для Москвы, а уж для Самары … – она махнула рукой.

– Ты в Самаре была? – поинтересовалась Галина.

– Нет, – честно ответила Таисия.

– А говоришь, – укорила ее Галина.

– А ты была? – язвительно прищурилась Таисия.

– Мне рассказывали, – уклончиво ответила Галя. – Ладно, Таська, ты тоже и красивая, и талантливая, – обняв подругу, примирительно говорила Галя. – Все у тебя будет хорошо… герои у тебя есть, а успех придет!

– Знаю я все насчет моей красоты и талантов, – усмехнулась Таисия. – Пошли к Герою Советского Союза! – вновь попросила она.

– Нет, Таська! Иди одна, – твердо ответила Галя.

Дверь открыл сам, тогда уже легендарный, долетевший до Америки, летчик-полярник Костецкий. Был он навеселе, в распахнутой форменной тужурке летчика гражданской авиации, со Звездой Героя на ней.

– Вы к кому, девчата? – игриво спросил он.

Девушки не успели ответить. Из-за спины Костецкого вынырнул еще один молодой, розовощекий летчик, только, в отличие от Костецкого, он был в военной гимнастерке с орденом Боевого Красного Знамени на груди.

– Это ко мне, – радостно пояснил он, – знакомься, Валера! Мои хорошие знакомые! Актрисы театра Таисия и… ой! Я узнал вас! – крикнул он, протягивая руку к Галине. – Вы «Девушка с характером»!

– Галя Лактионова, – помогла юноше Галина.

– Конечно!.. Я вас узнал… конечно! Как вас не узнать! – покраснел от смущения молоденький летчик. – Я просто забыл, как вас зовут. А так я узнал! Я вас в кино видел… смотрел, вернее… – совсем запутался летчик.

– Опозорился ты, Сереженька, на веки вечные! Сам обмишурился и весь воздушный флот СССР опозорил! – пришел к нему на помощь Костецкий. – Придется, душа моя, мне за тебя отдуваться! Ну да ничего, не впервой!

Костецкий был радушен и снисходителен, как все известные, обласканные властью люди того времени.

– Проходите, товарищи! – пригласил он широким жестом Галину и Таисию. – Разрешите принять? – он взял из рук Галины ее вязанную тетушками кофту.

В огромной прихожей не было ничего из мебели, даже вешалки. Одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. Костецкий взял с табурета молоток, здоровенный гвоздь, вбил его в стену и пояснил:

– Я вчера только въехал, до этого в летчицком общежитии в Лианозове жил. Квартира – комнат двадцать, наверное! Здоровущая! Я их все еще и не обошел!

Он принял и повесил кофточку Таисии.

– Вы уж извините, мебелью пока не разжился, – извинительно развел он руками.

Галина и Таисия все это время растерянно оглядывались.

– Что? – встревожился Костецкий.

– Товарищ Костецкий, – зашептала Таисия, – нет ли у вас зеркала?

– Зеркало? – изумился Костецкий, вспоминая. – Зеркало! Было где-то зеркало…

Он ушел вглубь длиннющего коридора, через мгновение вернулся, торжественно неся ванное, в медной с завитушками раме, зеркало.

– Во! В ванной снял! Держи, Сережа, будешь как трюмо!

Молоденький летчик держал в руках зеркало, пока гостьи поправляли свои прически.

Наконец Костецкий распахнул створки дверей, и девушки вошли в огромную комнату, практически зал, где, как и в прихожей, мебели не было никакой – только большой стол, за которым на разномастных стульях и табуретах сидела компания из двадцати человек. Все были летчиками, у всех были ордена, и все были очень молоды, за исключением смурного сорокалетнего дядьки в синей коверкотовой гимнастерке с одним, но очень внушительных размеров ромбом в петлице.

Дядька ковырялся в заломе[16] и даже не посмотрел на вошедших девушек, все же остальные при появлении девушек встали.

– Товарищи! – провозгласил Костецкий. – У нас гостьи – замечательные актрисы, Таисия и Галина! Прошу поприветствовать их, товарищи!

Военные, за исключением мрачного дядьки, зааплодировали так, как хлопали только в эти годы – громко, долго, искренне и что есть силы.

Поскольку свободных стульев не было, двое молодых летчиков тут же встали, уступая свои места девушкам, и разместились на широченном подоконнике.

– Марьсеменна! – заорал Костецкий. – Марьсеменна! Где ты?

Одна из дверей отворилась, и в зал вошла пожилая женщина в кружевном белом переднике и в кружевной же наколке на крашеных редких волосах.

Женщина была грузная, пожилая, видимо, болезненная и очень неприветливая.

– Чего? – спросила она.

– Марьсеменна, гости пришли. Надо еще два бокала и тарелочек с вилочками, – попросил Костецкий.

– Где ж я их возьму? – удивилась домработница. – На кухне посуды больше нету. Все у вас на столе.

– Ну, посмотри где-нибудь, Марьсеменна! – миролюбиво попросил Костецкий.

– Не знаю я тут ничего и смотреть не буду. Сами смотрите, а я боюсь по незнакомым комнатам ходить, – отрезала домработница и удалилась из зала.

Смурной дядька внимательно посмотрел ей вслед, но ничего не сказал, вернувшись к своему увлекательному занятию – разделке залома. Надо отметить, что делал он это весьма профессионально, как патологоанатом при вскрытии. Неуловимым движением острого ножа он пластовал нежную селедочную плоть, отделяя ее от хребта таким образом, что ни одна косточка не оставалась в филе.

Костецкий растерянно пожал плечами, состроил товарищам гримасу ужаса и сказал:

– Придется самому в разведку идти.

Герой-полярник шел по абсолютно пустым, анфиладой расположенным комнатам, зажигая при входе в каждую из них свет. Комнаты были разновеликие, но во всех них на стенах белели правильных форм квадраты и прямоугольники от стоявшей здесь некогда мебели и висевших на стенах картин. Наконец он достиг последней, сплошь заставленной мебелью. Были здесь и огромные шкафы, и солидные, черной кожи кабинетные диваны, и двуспальная кровать с балдахином, и трюмо, и трельяжи, не говоря уже о всякой мелочи – тумбочках, ломберных столиках, стойках для зонтов, вешалках и еще каких-то мебельных приспособлениях, смысл которых Костецкому был неизвестен.

Когда Костецкий зажег свет, между шкафами метнулась чья-то тень.

– Кто здесь? – весело спросил Костецкий. – А ну, выходи!

Из-за шкафа вышел человек в габардиновом пальто и вежливо поздоровался.

– Ты кто такой? – так же весело и доброжелательно спросил Костецкий.

– Гомза Алексей Теодорович, – представился человек.

– Костецкий, военлет первого класса, – представился в свою очередь Костецкий. – Ну, и чего ты тут делаешь, товарищ Гомза?

– Я пришел за кое-какими личными вещами, которые не успел забрать, – пояснил Гомза. – Дело в том, что мы здесь раньше жили… Вернее сказать, мой брат, и так случилось, что мы не успели забрать личные вещи… письма, фотографии… вы разрешите?

– Бери, конечно! – разрешил Костецкий. – Вещи-то твои. Слушай, – вдруг озаботился он, – а как ты сюда проник?

– Там черный ход, – Гомза показал куда-то за шкафы. – А у меня ключ… – он показал ключ. – Я вам его оставлю.

– Оставляй, – разрешил Костецкий. – Слушай, Гомза, ты, случайно, не знаешь, где тут посуда?

– Здесь, – Гомза показал на резной буфет.

– Вот спасибо! Выручил! – обрадовался Костецкий, доставая из буфета бокалы. – Слушай, товарищ Гомза, может, присоединишься? Ко мне товарищи пришли… новоселье отметить.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Гомза. – Мне некогда.

– Ну, как знаешь, – согласился Костецкий.

– Марьсеменна! – закричал Костецкий, входя в зал. – Я бокалы нашел! Вина неси!

– Товарищи! – вскочил со своего места розовощекий летчик. – Я предлагаю, поскольку товарищ Костецкий нашел бокалы, поднять тост за наших дорогих гостей, за замечательных актрис нашего советского кино, товарищей Лактионову и Аграновскую!

– Это он за тебя… – прошептала Таисия, наклонившись к Галине. – Они-то не знают, что я в кино не снималась.

– Успеешь еще, – пообещала шепотом Галина. – Фильмов много снимается, на всех хватит.

– А где Толя? – вдруг спохватился Костецкий. – Не разбудили? Э-эх! Ничегошеньки вам доверить нельзя! Ничего! Забыли друга! – Костецкий обошел стол и начал раскидывать ворох форменных тужурок и шинелей, которые были навалены, как показалось сначала девушкам, прямо на полу. Раскидывал он до тех пор, пока не обнаружилась низенькая железная походная кровать-раскладушка, а на ней – спящий спиной к собравшимся летчик.

– Вставай! Поднимайся! Филин ты мой, сова круглоглазая, летучая мышь лопоухая!

Таисия, недоумевая, повернулась к вездесущему молоденькому летчику, который уже был рядом с ней:

– За что это он его так?

– Это Герой Советского Союза товарищ Ковров! Он сейчас осваивает на экспериментальном истребителе ночные полеты в условиях полного отсутствия видимости! Только по приборам! Приехал сюда с аэродрома и сразу же лег спать! – восторженным шепотом сообщил румянощекий летчик.

Наконец усилия Костецкого увенчались успехом… летчик проснулся, сел на низенькой кровати, встряхнул головой и только после этого открыл глаза.

Первое, что он увидел, – это была Галя. Она сидела прямо напротив него.

– Вот это да! – восхищенно произнес он. Потом еще раз встряхнул головой, как будто пытался отогнать видение.

Повернулся к Костецкому и спросил:

– Валер, я разбился?

– Дурак! – выругался Костецкий и трижды суеверно сплюнул через левое плечо.

То же самое сделали все остальные летчики за столом, кроме сумеречного дядьки с заломом.

– Это товарищ Лактионова, актриса, – сердито представил Галину Костецкий, – а это ее товарка, тоже актриса, товарищ Аграновская. А если ты, Толька, еще раз подобные глупости скажешь, то я тебе, ей-богу, всю морду разобью! Пускай меня потом трибунал судит! Понял?

– Понял, – не сводя глаз с Галины, ответил Ковров. Он протянул ей руку и назвал свое имя: – Анатолий.

– Галина, – ответила Галя, пожимая его руку.

– Таисия, – протянула свою руку Тася.

Но Ковров даже не повернул в ее сторону головы.

Тасина рука повисла в воздухе… Ковров повернулся к ней и переспросил:

– Что вы сказали?

– Ничего, – закусив губу, чтобы не расплакаться, ответила несчастная Таисия.

– Товарищи! – напомнил о себе молоденький летчик. – Я тост произнес!

– Да, Сережка тост произнес! – согласился Костецкий. – Давайте выпьем!

– Я не слышал тоста! Я спал! – запротестовал Ковров. – Я не буду пить тост, который я не слышал!

– Повторяй! – махнул рукой Костецкий.

– Товарищи! – опять волнуясь, начал розовощекий. – Я поднимаю тост…

– Поднимают стакан, а тост провозглашают! – поправил его Костецкий.

– Я провозглашаю тост за замечательных актрис советского кино, товарищей Лактионову и Аграновскую! Ура, товарищи!

И все летчики, и даже «заломный» специалист, встали и прокричали троекратное «ура!».

– А-а! Вот откуда я вас знаю! – как-то просто сказал окончательно проснувшийся Ковров. – А я проснулся и подумал – я ее знаю!

– И я вас знаю, – призналась Галина.

– Откуда? – удивился Ковров.

– В газетах ваши фотографии чуть ли не каждый день печатают, – объяснила Галина.

– Да, – вспомнил Ковров. – Почему вы такая печальная?

– Устала. Много работы, – соврала Галина.

– Репетиции! – сообразил Ковров.

– И репетиции тоже, – подтвердила Галина.

– Можно, я к вам в театр приду? – попросился Ковров.

– Ну почему же нет? – спокойно ответила Галя. – Приходите. Вам будут рады.

– Я к вам на спектакль хочу прийти… где вы играете, – настаивал Ковров.

– Вот с этим будет сложнее, – стараясь казаться беззаботной, ответила Галина.

– Почему? – не понял Ковров.

– Долго рассказывать, – попыталась улыбнуться Галина, – а в театр обязательно приходите. Театр хороший.

Сидевший напротив них летчик с обожженным лицом рассказывал своему соседу:

– Колеса шасси дисковые, и их гидравлика лучше, чем у американцев, да и у немцев тоже. Мы ихний «Юнкерс» испытывали… у нас гидравлика лучше…

Сумрачный дядька отвлекся от селедки и сурово сказал:

– Не болтай!

– Так он же в серии, – возразил ему обожженный, – уже на вооружение поступил.

– Все равно не болтай!

– Ладно… – обиделся летчик. – Нельзя – не буду. Но он все равно на вооружение поступил.

– Толя, спой, голуба! – попросил, пресекая нарождающийся конфликт, Костецкий, – а то сейчас как пойдут разговоры про шасси да винтомоторную группу… девчата же не на аэродроме, в конце концов, а в гостях!

– У летчиков в гостях! – задорно напомнила Таисия.

– Врачи, Тасечка, когда они вне лечебницы, никогда промеж себя о болезнях не говорят. Для этого есть работа! Так и летчики, когда собираются вместе, говорят о чем угодно, только не о самолетах, – развил свою мысль Костецкий.

– О чем же говорят летчики, если не о самолетах? – не отставала Таисия.

– О девушках, – совершенно серьезно отвечал Костецкий, – о кино, о прочитанных книжках, о театрах! Вот о чем говорят советские летчики, когда они на отдыхе. Толя, пой!

– Чего петь? – поинтересовался Ковров, принимая гитару.

– «Кармелу»! – на разные голоса просили летчики.

– Демьяныч, можно? – слегка кивнув в сторону девушек, спросил Ковров.

– Нельзя, конечно, – вздохнул дядька, – но уж больно песня хорошая… пой! – махнул он рукой. – Пой под мою ответственность!

Ковров, как человек, чувствующий аудиторию, запел не сразу… некоторое время он крутил колки, настраивая струны, взял два-три невнятных аккорда и только после этого, выдержав значительную паузу, запел…

У него оказался красивый, от природы поставленный голос. Он пел странную, никогда прежде не слышанную девушками песню. Но что-то было связано с этой песней для собравшихся за столом летчиков. Вроде ничего не изменилось в их лицах – никто не пригорюнился, а уж тем более не заплакал, никто не сидел, оперев голову на тяжелый кулак… Однако в их глазах появилось то жесткое, даже жестокое выражение, которое всегда является предвестником мести за погибших товарищей, за нанесенную однажды обиду, за те смерти и обиды, которые еще не случились, но уже очень скоро произойдут.

Через несколько лет, вспоминая эту первую встречу с Ковровым, Галина поняла, что именно тогда она в первый раз почувствовала надвигающуюся катастрофу – войну. А пока она старалась не смотреть на Анатолия, который пел только для нее и не сводил с нее глаз, и она чувствовала это…

– Какая красивая песня! – плача и сморкаясь в платочек, призналась Таисия, – как вы красиво и душевно поете, Анатолий! У вас безусловный вокальный талант! У нас в театре никто из актеров так не поет, правда, Галина?

Галина молча кивнула, боясь посмотреть на Коврова.

– А на каком языке вы пели песню? – всхлипывая, спросила Таисия.

Все замолчали и посмотрели на нее. Таисия, утираясь платочком, со страхом осмотрела сидящих за столом и дрожащим голосом, жалко улыбаясь, спросила:

– Я что-нибудь не то сказала?

Ковров посмотрел на смурного дядьку. Демьяныч только махнул рукой.

– На испанском, – коротко ответил Ковров.

– Ох! – тоненьким голоском ахнула Таисия. – Это значит… вы… там… были! – она показала пальчиком куда-то вверх и сторону.

Ковров молча кивнул.

– И товарища Долорес Ибаррури[17] видели?

Ковров кивнул.

Демьяныч обхватил голову руками.

– И, может быть, говорили с нею?

Ковров тяжело вздохнул.

– Вот здорово! – вдруг закричала Таисия. – Как здорово, товарищи!

И все с облегчением вздохнули и тут же разом заговорили, стали разливать вино, включили радиолу невероятных размеров в футляре красного дерева с надписью «Вестингауз», разом закурили.

Сразу же несколько человек приглашали Таисию танцевать. Обожженный доказывал своему соседу преимущество монопланов перед бипланами, румяный летчик прилаживал сломанный каблук к Тасиной туфле.

– Разрешите? – встал перед Галиной Ковров.

Галя покачала головой и показала свои ноги в одной туфле.

Из-за застольного галдежа время от времени прорывались фамилии: Муссолини, Лемешев, Козловский, географические названия, связанные с начавшейся в Европе войной, технические термины и просто громкий беззаботный смех физически и нравственно здоровых людей.

Белобрысый и уже сильно пьяненький летчик, глядя на Галину, танцующую босиком с Ковровым, с завистью сказал соседу по столу:

– Ну и что? Вот я воевал под Халхин-Голом… если б я сейчас по-монгольски запел, разве она со мною пошла бы танцевать?

– Нет, – с уверенностью ответил сосед.

– Вот и я говорю, – печально подытожил белобрысый.

А они между тем не танцевали. Просто стояли, покачиваясь в такт музыке, глядя друг на друга, не слыша никого вокруг себя.

– Как-то я оказался не готов к такой встрече, – удивился сам себе Ковров.

– Я тоже, – серьезно ответила Галина.

– Да, но я-то спал! – возразил Ковров. – Просыпаюсь… и вижу…

– Что? – встревожилась Галина. – Что вы увидели?

– Я увидел свою мечту, – серьезно ответил Ковров.

Галина остановилась, убрала руки с плеч партнера.

– Что? – встревожился Ковров. – Я обидел вас?

– Нет, – улыбнулась Галина. – Просто… вам лучше помечтать о ком-нибудь другом.

– Я не понял, – окончательно расстроился летчик. – Я ведь это серьезно сказал! Я так чувствую!

– Готово! – радостно оповестил румяный летчик, поднося к Галине починенную туфлю.

Галина надела туфли и, стараясь не привлекать внимания, проскользнула в прихожую.

– Я провожу вас? – попросил Ковров.

– Нет, – взмолилась Галина, – не надо меня провожать! Ничего не надо!

И захлопнула за собою дверь.

Ковров остался один. Он был похож на обиженного ребенка, которого не пустили на детский праздник. Он вошел в комнату, остановился в дверях, внимательно глядя на счастливую, танцующую с Костецким Таисию.

Таськины туфли были малы и страшно жали… Галина, осторожно ступая, шла по безлюдной улице. На перекрестке остановилась, сняла обувь и дальше пошла босиком, старательно обходя лужи.

С фронтона кинотеатра «АРС» рабочие с длинных качающихся лестниц снимали афишу «Девушки с характером». Огромное полотно с улыбающейся Галиной с хрустом рухнуло на мокрый асфальт. Галина остановилась около поверженного плаката, рабочие спустились с лестниц, с любопытством поглядывая на босоногую девушку, начали сворачивать плакат в рулон.

– Почему вы сняли плакат? – дрожащим голосом спросила Галина.

– Другое кино будет, – ответил один из рабочих. – Простудишься… – кивнул он на ее босые ноги.

– Ничего, – ответила Галина и пошла дальше.

Клавдия ждала ее…

– Где твои туфли? – спросила она, когда Галя вошла в прихожую.

– Таське отдала, – Галя села на стул и накрыла ноги вязаным платком, снятым с вешалки, – она в них танцует. Уезжаешь? – спросила она мать.

– Да. Сейчас автобус придет. – Мать закурила. – Что в театре?

– Собрание на завтра перенесли, – неохотно ответила Галя.

– Плохо? – спросила мать.

– Да, – ответила Галина.

– А Арсеньев? – зная ответ, спросила мать.

– Его не было. Он не пришел, – пожала плечами Галя.

– Понятно, – Клавдия встала. – Если что… сразу бери билет и приезжай ко мне… там будешь решать, как дальше жить.

– Останься, мам! – заплакала Галя. – Мне так плохо! Я так боюсь! Останься!

– Ну как? – застонала Клавдия. – Как я останусь, маленькая моя, меня и так почти со всех ролей сняли после ареста Антона Григорьевича. Это же гастроли! Как мне не поехать?

Они плакали тихо, чтобы не разбудить спящих тетушек.

Погудел с улицы автобус… Клавдия торопливо ушла, и Галина осталась одна.

Комсомольский актив театра, уже одетый и загримированный для вечернего спектакля, томился в зрительном зале в ожидании начала продолжения комсомольского собрания.

На сцене, посереди декорации «дом Гордея Карповича Торцова», торчал стол, покрытый красным сукном. За столом сидели члены комитета комсомола театра и секретарь партийного комитета, тоже, кстати, загримированный и в рваном армяке[18] – он играл представителя эксплуатируемого крестьянства. Галина примостилась тут же, в кресле купца первой гильдии – хозяина дома.

Секретарь горкома ВЛКСМ запаздывал. Наконец появился и он. Секретарь сосредоточенно шел по проходу между рядами кресел, слегка помахивая увесистым портфелем. Дойдя до сцены, он поднял глаза и увидел бородатого секретаря партийного комитета. Повернулся к залу, в котором сидели комсомольцы в паневах[19], кокошниках, армяках и длиннополых сюртуках.

– Это что за… – он запнулся, подыскивая в своем нехитром комсомольском словарном запасе подходящее определение, – маскарад?

– У нас в семь часов спектакль сегодня, – начал оправдываться секретарь комитета комсомола театра. – Неизвестно, сколько времени займет собрание, поэтому актеры решили загримироваться и подготовиться к спектаклю.

– Начинайте, – после недолгого раздумья разрешил секретарь и занял свое место за кумачовым столом. Секретарь о чем-то долго шептался с комсомольским вожаком театра.

– Ты с ней говорила? – прошептал Паша Таисии. – Каяться будет?

– Молчит. Даже не поздоровалась, – прошептала в ответ Таисия.

– Значит, не будет, – закачал головой Паша.

– Продолжаем общее собрание комсомольцев Театра имени Ленинского комсомола, – провозгласил секретарь комитета комсомола театра, – на повестке дня один вопрос – персональное дело комсомолки Лактионовой. Присутствуют тридцать семь членов комсомольской организации театра. Отсутствует один. По уважительной причине – у подшефных колхозников перенимает искусство игры на гармони-трехрядке для спектакля «Домна номер пять-бис», который готовится к постановке в нашем театре…

Секретарь что-то пометил в своих бумагах, одобрительно кивая.

– Секретарь собрания – товарищ Сазонтьева, – продолжил комсомольский вожак. – Мы остановились на голосовании об исключении Лактионовой из рядов комсомола, кто за исключение Лактионовой…

– Подождите! – прервал его секретарь горкома. – Лактионова так и не рассказала нам о преступной связи с врагом народа Косыревым. Говори, Лактионова! – приказал он.

– Все, – прошептала Таисия, – они ее сожрут и не подавятся! Выгонят Гальку из комсомола с волчьим билетом, ни одна Самара не примет! Не надо ей было сегодня приходить!

– Ну не пришла бы… – печально прошептал Паша, – все равно бы выгнали.

– Зато не так противно было бы! – прошипела верная Галина подруга.

Галя молчала.

– Будешь говорить, Лактионова? – повторил секретарь горкома.

– Буду, – согласилась Галина, – у Алексея Михайловича Косырева связь была не со мной, а со всем театром. Ему очень нравился наш театр, он часто бывал у нас. Между прочим, если кто не знает, имя Ленинского комсомола было присвоено театру по его предложению…

За фоном[20], стараясь ступать неслышно, появился Арсеньев. Остановился, слушая происходящее на сцене…

– Он часто посещал комсомольские собрания в театре, подолгу беседовал с актерами… и с вами он подолгу беседовал, – обратилась она к секретарю парткома театра.

Загримированный секретарь испуганно дернулся в сторону секретаря горкома.

– Я помню, после одной из таких бесед вы вышли из своего кабинета и сказали нам, актерам: «Каких великолепных коммунистов, как Алексей Косырев, воспитала партия за столь короткий срок!», и мы все с вами согласились… – Галина улыбнулась.

– Он маскировался! – выкрикнул побелевший партийный секретарь.

– А ты не улыбайся, Лактионова! – начал хрипеть ноздрями секретарь горкома.

– Я не улыбаюсь, – покорно ответила Галина.

– Вот и не улыбайся! – повторил секретарь горкома. – Ничего смешного пока не происходит. Секретарь ваш, товарищ Седельников, конечно, виноват в том, что потерял бдительность, и степень его вины определит городской комитет! В этом, товарищи, можете не сомневаться! Но товарищ Седельников потерял бдительность здесь, в театре, на рабочем месте! А ты, Лактионова, как мы доподлинно знаем, общалась с врагом народа Косыревым дома… и не раз, и не два!

Сазонтьева, которая до этих слов секретаря неотрывно, с наслаждением смотрела на Галину, вдруг смешалась, потупила глаза и начала перекладывать бумаги перед собою.

– Что же это получается? – продолжал секретарь. – Мать твоя общается с врагом народа на дому, ты общаешься с разоблаченным на том же дому… это уже не дом получается, а какое-то… троцкистское гнездо! Что ты на это ответишь, Лактионова?

– Я все сказала, – устало ответила Галина, – делайте что хотите.

– Э-э, нет! – обрадовался секретарь горкома. – Так дело не пойдет! Ты своим молчанием, Лактионова, своей неискренностью вынуждаешь нас для выяснения истинного положения дел обратиться в органы! – чеканя каждое слово, говорил секретарь, – а у органов и без тебя, Лактионова, забот хватает!

Галя ничего не успела ответить. Двери распахнулись, и в зрительный зал вошли улыбающиеся военлеты первого класса, товарищи Ковров и Костецкий. У каждого на груди висели звезды Героев, а в руках огромные букеты цветов. Они прошли почти к самой сцене и уселись, подобно зрителям, ожидающим начала спектакля.

Секретарь горкома, а за ним и весь президиум, сообразив, кто вошел в зрительный зал, встали. Галя испуганно и непонимающе смотрела на Коврова, не сводившего с нее глаз. Костецкий крутил головой по сторонам, пока не заметил смутившуюся Таисию, а заметив, тут же начал слать воздушные поцелуи.

Надо было что-то делать.

– Э-э… – начал секретарь комитета комсомола театра, – я, конечно, извиняюсь, товарищи… но… как бы сказать… спектакль начнется только через два часа.

– Мы подождем, – миролюбиво сказал Костецкий.

– Да, – согласился секретарь, но тут же поправился: – но у нас понимаете… комсомольское собрание общее…

– Так мы тоже комсомольцы! – обрадовался удачному стечению обстоятельств Костецкий. – А Толик у нас даже секретарь комсомольской ячейки эскадрильи! Правда, Толик?

– Правда, – ответил Ковров, по-прежнему глядя на Галину и улыбаясь ей.

Секретарь комитета комсомола театра повернулся к секретарю горкома. Секретарь горкома вспомнил, что единственный раз в жизни он видел этих людей вживую, а не на страницах газет, во время похорон Чкалова, где он стоял в толпе специально отобранных скорбящих комсомольцев. Кроме того, по взглядам Коврова он понял, к кому они пришли, а еще он сообразил, что если уж эти люди похоронили Чкалова и несли вместе со Сталиным его гроб, то для его, секретаря горкома, похорон понадобится только один телефонный звонок одного из этих красивых и счастливых людей.

– Да мы, собственно, уже и заканчиваем… – по-доброму улыбнулся секретарь, – внимательнее надо быть, Лактионова, и к товарищам, и к товарищеской критике! И вообще… внимательнее надо быть!

Секретарь горкома замолчал, раздумывая, и предложил:

– Предлагаю поставить товарищу Лактионовой на вид. Кто за?

За были все.

Галя сошла со сцены в сомнамбулическом состоянии, оглядываясь на секретаря горкома, в задумчивости собиравшего бумаги в портфель. Внизу ее встретил Ковров. Отдал букеты, взял за руку и повел за собою… прочь из этого зала. А за ними Костецкий, как верный оруженосец – с букетами наперевес.

– Как красиво! Как волнительно! – воскликнула чувствительная Таисия. – Просто роман!

У входа в театр стояла огромная, сверкающая хромом и полированными боками, открытая машина невероятного красного цвета. Ковров открыл дверцу пассажирского сиденья, приглашая Галину.

– Это что же, ваша? – испугалась Галина.

– Наша, – подтвердил Ковров, – подарок испанского правительства.

– За бои? – сообразила Галина.

– За исполнение испанских песен, – пояснил Костецкий, приложив палец к губам.

– Да ладно! – хлопнул его по плечу Ковров. – Чего ты? Демьяныча-то нету. Садись, – приказал он Галине.

– У меня спектакль через час, – напомнила Галя.

– Управимся, – посмотрев на часы, уверенно ответил Анатолий.

– А куда мы поедем? – не в силах противиться его воле, спросила Галина.

– В загс, – коротко ответил Ковров, усаживаясь за руль.

– Я же в гриме! – ужаснулась Галина и тут же вскрикнула: – Стойте! В какой загс?

Но автомобиль уже мчался по улице.

– В какой загс? – кричала Галина.

– На Гнездниковском. Он самый близкий, – резко свернув в переулок, пояснил Ковров.

Женщина-делопроизводитель подняла голову от бумаг, увидела Галину в театральном костюме и гриме и в недоумении спросила:

– Это что значит?

Потом перевела взор и увидела Коврова.

– Вы к нам? – все, что смогла сказать она, вставая со стула и стаскивая нарукавники.

– К вам, – подтвердил Ковров.

– А зачем? – испугалась работница загса.

– Жениться, – терпеливо пояснил Ковров.

– Вы? – поразилась женщина.

– Я, – рассмеялся Ковров.

– Товарищ, у нас времени мало, – вмешался Костецкий. – Нам еще невесту в театр везти.

– В какой? – все больше теряла ощущение реальности делопроизводитель.

– Товарищ, какая разница! – вскипел Костецкий. – Начинай процедуру, товарищ!

Женщина собрала остатки воли и сказала:

– Нужны свидетели.

– Я свидетель, – успокоил ее Костецкий.

– А со стороны невесты? – чуть не плача, указала на Галину делопроизводитель.

– Сейчас будет, – пообещал Костецкий и выбежал из комнаты.

– Я не понимаю, зачем все это? – наконец заговорила Галя.

– А по-моему, все понятно, – уверенно и даже грубовато ответил Ковров, – я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Но мы только вчера познакомились! – напомнила ему Галина. – Вы ничего обо мне не знаете! Ничегошеньки!

– Я все про тебя знаю! Все! Все, что мне надо знать! – негромко и очень нежно сказал летчик.

– Что вы знаете про меня? – чуть не застонала Галя.

– Что я тебя очень люблю!

– Но нельзя же за один день… дня не прошло! За несколько часов принимать такие серьезные решения! – пыталась сопротивляться Галина.

– Можно, – посуровел Ковров, – если любишь – то можно! Необходимо! И потом я истребитель! Все решения обязан принимать мгновенно… иначе погибну…

– Ну, как свидетель? – закричал, вваливаясь в комнату, Костецкий.

Он притащил с собою женщину-мороженщицу в белом переднике, с белыми нарукавниками и тележкой на велосипедных колесах, которую она не бросила на улице, а приволокла с собою.

– Первый класс! – поднял большой палец Ковров.

– Начинайте, товарищ! – распорядился Костецкий. – А то мороженое тает!

По Москве мчался чудо-автомобиль, обгоняя глупые, набитые горожанами автобусы, важные правительственные автомашины, смешные тупорылые грузовики «АМО», которые, подобно муравьям, везли груз, в три раза превышающий их по размерам, многочисленных в то время извозчиков и, конечно, замечательные деревянные трамвайчики с мальчишками на «колбасе»[21].

За рулем теперь сидел Костецкий, а Галина с Анатолием сзади, как и полагается молодым. Летчики поглощали сладкие трофеи, зажатые между двумя вафельными кружками, Галина смотрела на своего теперь мужа, пытаясь понять, что же с ней произошло за эти два дня, и не могла насмотреться.

– Братцы! – вдруг закричал Костецкий. – Вы посмотрите какое чудо! – и он резко нажал на тормоза.

Галина, едва не вылетевшая из автомобиля, ошеломленно смотрела на мороженое, которое протягивал ей Костецкий. На одном вафельном кружке было выдавлено «Толя», а на другом «Галя».

– Вот так! – многозначительно сказал Костецкий. – Вот и не верь после этого приметам.

Он переключил скорость, нажал на газ, и машина рванула вперед.

– И что будет дальше? – спросила Галина.

– У тебя спектакль, – напомнил Ковров.

– А после спектакля? – прокричала Галя.

– Жизнь! – закричал и засмеялся в ответ Ковров. – Долгая, счастливая жизнь!

Костецкий крутанул руль вправо, машина, визжа покрышками, влетела в переулок, Галину, согласно законам аэродинамики, бросило на Анатолия, и дальше, до самого театра, он не раскрывал объятий.

А потом был спектакль. Галя играла Любовь Гордеевну в той самой декорации, посереди которой четыре часа назад стоял стол под красным сукном, а за столом сидел президиум, мечтавший исключить ее из комсомола, а дело ее направить в органы.

– Нет, Митя, я нарочно. Я знаю, что ты любишь меня; мне только так хотелось пошутить с тобой, Митенька! Митя, что же ты молчишь? Ты рассердился на меня? Я ведь говорю тебе, что шучу! Митя! Да ну скажи же что-нибудь!

– Эх, Любовь Гордеевна, не шутки у меня на уме! Не такой я человек! – гордо отвечал Митя.

– Черт принес! – выругался заведующий труппой, отлетая от дырки в занавесе, через которую он наблюдал за зрительным залом. – Кто их пригласил в театр? Что за сволочь? Своими руками придушу!

– Кого? – переспросил выпускающий, отходя от своего пульта.

– Героев! – почти кричал заведующий труппой.

– Каких героев? – недоумевал выпускающий.

– Сам посмотри! – огрызнулся заведующий труппой и исчез в закулисье.

Выпускающий приник к дырке… Увиденное испугало его. Зритель смотрел не на сцену, зритель смотрел в сторону ложи, в которой восседали два Героя Советского Союза, два великих летчика – Ковров и Костецкий.

Все взгляды, бинокли, пальцы были направлены в их сторону.

– Пропал спектакль, – пробормотал многоопытный выпускающий.

– Какая гордость теперь, Митенька! До гордости ли теперь? Ты, Митенька, не сердись на меня, не попомни моих прежних слов: не шутки с тобой шутить, а приласкать бы мне тебя, бедного, надо было! А ну как тятенька не захочет нашего счастья? – плакала Любовь Гордеевна.

– Что загадывать вперед, там как Бог даст. Не знаю как тебе, а мне без тебя жизнь не в жизнь, – отвечал Митя.

С этими словами актеры покинули сцену, уступая место следующим персонажам пьесы Островского.

Галина вихрем, гремя бесчисленными накрахмаленными юбками, промчалась к выходу, пронеслась по коридору, ворвалась в ложу.

– Немедленно уйдите отсюда! – зашипела она.

– Что случилось? – испугался Ковров.

– Посмотрите! – захлебывалась шепотом и гневом Галина. – Они не смотрят спектакль! Они смотрят на вас.

Летчики посмотрели в зал.

– Мать моя! – прошептал Костецкий.

Зал смотрел на них.

А на сцене тем временем решалась судьба Митеньки и Любови Гордеевны… суровый Вукол Наумович Чугунов вершил судьбы униженных и оскорбленных.

Старушки-гардеробщицы на манер вражеских снайперов наблюдали через театральные бинокли за Ковровым, ходившим взад-вперед по фойе мимо курящего на банкетке Костецкого.

– Как она играла! – восхищался Анатолий. – Как! Мороз по коже! Я думал, что люблю ее сильно, а сейчас понимаю, что люблю ее в два раза сильнее, чем прежде! Как она играла!

– Э-э, друг! – внимательно посмотрел на него Костецкий. – Ты, я вижу, влюблен не на шутку!

– Да! – воскликнул Ковров. – Я как будто в штопор вошел! Ног под собой не чую… во как забрала!

– Пойду я, – встал деликатный Костецкий, – сейчас я тебе не нужен.

– Не нужен! – радостно подтвердил Ковров. – Иди, Валерка. Завтра увидимся. Мне сейчас никто кроме Гали не нужен! Извини!

Они обнялись, и Анатолий остался один.

Из-за дверей гулкой волной докатились аплодисменты… спектакль закончился.

Анатолий уверенно открыл дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен. Служебные помещения».

– Как мне найти Лактионову Галину?

– Вы ей кто? – строго спросила вахтерша.

– Я ей муж! – гордо ответил Анатолий.

– Когда это она замуж успела выйти? – удивилась вахтерша. – С утра вроде холостая была?

– Четыре часа назад, – сообщил Ковров. – Так где мне ее искать?

– По коридору налево, на дверях написано, – указала озадаченная вахтерша.

На двери в стальной рамочке значились фамилии актрис, обитавших в этой гримуборной. Ковров поднял было руку, чтобы постучать, но передумал, достал из кармана гимнастерки толстенный «Паркер», зачеркнул фамилию «Лактионова» и рядом написал «Коврова Г. В.», и только после этого постучал.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался он.

– Здрасте… – прошелестели актрисы.

– Мне очень понравилось… – сообщил Ковров, – то, что я успел посмотреть.

– Спасибо… – поблагодарил коллектив гримерной и, затаив дыхание, замер в ожидании следующих слов влюбленного летчика.

– Я у машины буду ждать. – Ковров неловко повернулся: – До свидания, товарищи. Еще раз спасибо за спектакль.

– У машины! – прошептала Таисия. – Роман! Я такое только в книжках читала! Какая же ты счастливая, Галька!

Соседки по гримерной вздохнули, Галина исподлобья посмотрела на свою подругу.

Рывком открыла ящик гримерного столика и высыпала в него содержимое пузатого концертного чемоданчика, собранного ею вчера вечером.

Ковров ждал ее у машины, Галя подошла к нему совсем близко.

– Что теперь? – улыбнулась она.

– Поехали, – осторожно обнял ее Ковров.

– Куда? – улыбнулась Галина.

– С родителями знакомиться! – уверенно ответил Анатолий.

– У меня только мама, – тихо сказала Галина.

– Поехали к маме! – легко согласился Ковров.

– Мама в Ленинграде, на гастролях, – торжествуя, сказала Галя.

– У тебя спектакль завтра есть? – озадаченно спросил Ковров.

– Нет, а что? – насторожилась Галина.

– Поехали в Ленинград. – Ковров посмотрел на часы: – Как раз на «Стрелу» успеваем!

Пурпурный «Крайслер Империал» въехал на пандус Ленинградского вокзала и резко затормозил.

– А машина? – спросила Галина. – Как ты ее оставишь?

– Машина? – переспросил Ковров. – Я и не подумал… Товарищ! – позвал он милиционера в белой гимнастерке и в белом «колонизаторском» шлеме с огромной красной звездой.

Милиционер подбежал и отдал честь.

– Товарищ, прими пост. Мне в Ленинград на денек съездить надо, а с начальством твоим я по возвращении договорюсь, – попросил Ковров.

– Есть! – взял под козырек милиционер и встал по стойке «смирно» у капота автомобиля.

У вагона к ним подбежал запыхавшийся дяденька в серой железнодорожной тужурке и черной фуражке с молоточками.

– Товарищ Ковров, начальник поезда «Красная стрела» интендант путей сообщения третьего ранга Никифоров! – на одном дыхании выпалил он. – Какие будут указания?

– Указания? – удивился Ковров, подумал и сказал: – Принеси нам, товарищ Никифоров, два стакана чая с лимоном.

Никифоров четко, по-военному, повернулся и побежал почему-то в сторону паровоза.

– Мне надо рассказать вам… – начала Галина.

– Кому? – нахмурился Ковров.

– Тебе, – поправилась Галина.

– Так-то лучше… а то «вам»! – возмутился Анатолий. – Ты же замуж за меня вышла! Забыла? Мы теперь на «ты»! Рассказывай!

– Мне надо рассказать о себе… – вновь начала Галина, – ты ведь ничего не знаешь обо мне…

– О себе в поезде расскажешь… когда в вагон сядем, – прервал ее Ковров.

Галя заплакала.

– Что с тобой? – испугался Анатолий.

Силы человеческие не беспредельны… эту простенькую истину Галя ощутила сейчас на платформе Ленинградского вокзала. Все страшные события последних суток соединились вместе, и у нее подкосились ноги.

Ковров подхватил ее, дотащил до тележки, опершись о которую скучал ее хозяин – грузчик в белом переднике с огромной бляхой на груди; осторожно посадил на тележку.

– Что? – Он обнял ее лицо ладонями. – Тебе плохо? Почему? Я тебя обидел?

– Никто меня не обидел, – призналась Галина. – Мне просто страшно. Я боюсь.

– Чего ты боишься, любимая? – Он поцеловал ее. – Я не понимаю!

– Я боюсь, что все это кончится, – призналась Галина.

– Почему? – удивился Ковров.

– Потому что так не бывает, – убежденно ответила Галина.

– Бывает, – спокойно ответил Ковров. – Бывает и будет.

– Товарищ, – осторожно напомнил о себе носильщик, – за врачом сбегать?

– Что? – не понял Ковров – Да, окажи любезность.

Носильщик, топая сапогами, побежал к вокзалу.

– Что случилось? – сунулась к ним строгая женщина в кожаном пальто и берете. – Девушке плохо?

– Нет, – улыбнулась Галина, – мне как раз хорошо.

– Бледная, – разглядела женщина, – нашатырь ей дайте.

– Я буду охранять нас, – вдруг решила Галина, – нашу любовь, нашу семью. Мне это счастье не по заслугам, поэтому я буду относиться к нему трепетно и осторожно.

– Хорошо, – быстро согласился озадаченный Анатолий. – Сейчас врач будет.

– Я поеду в Ленинград одна, – Галина начала подниматься с тележки.

– Почему? – как-то по-детски расстроился Ковров. – Я не могу тебя одну отпустить.

Она встала при помощи Анатолия.

– Я поеду одна, – упрямо повторила Галя. – Не возражай мне. Я так решила.

Посмотрев на мужа, она поняла, что нужно объясниться:

– Я уже была замужем… недолго, правда… я привела его домой и сказала маме: «Это мой муж», а через неделю мы расстались, даже расписаться не успели… понимаешь?

– Понимаю, – согласился Ковров, но было видно по обиженному детскому лицу, что не понимает.

– Мне надо поговорить с мамой… так, боюсь, она не поймет… не примет. Когда поговорю, сообщу тебе, и ты приедешь, – уговаривала Галина.

– Чай, товарищ Ковров! – отдавая честь свободной рукой, доложил интендант третьего ранга.

– Ты его чего, из паровоза наливал? – поднимая стакан, спросил Ковров.

– Шутка? – хихикнул Никифоров.

– Шутка, – подтвердил Ковров. Он отпил глоток, обжегся, вернул стакан испугавшемуся коменданту и сказал: – За чай спасибо. У меня к тебе просьба, товарищ Никифоров…

– Слушаю, – напрягся начальник поезда, отдавая стаканы с чаем проводнику и извлекая из кармана тужурки блокнот с надписью «Красная стрела».

– Доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть – мою жену! – очень серьезно говорил Ковров. – Довези ее до колыбели трех революций быстро и без происшествий.

– Не сомневайтесь, – заверил начальник поезда.

– У вас нашатырный спирт есть? – вспомнил Ковров.

– Найдем! – опять заверил начальник поезда.

– Давай прощаться? – спросил Анатолий. – Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – тревожно сказала Галя.

Дежурный по вокзалу засвистел в серебряный свисток, замахал фонарем. Засвистели проводники, выставив для обозрения желтые флажки, загудел паровоз, выпустил огромное облако пара, и поезд поехал.

Ковров стоял на платформе, пока красные тормозные фонарики последнего вагона не затерялись среди десятков других железнодорожных светлячков. Навстречу ему от вокзала в сопровождении носильщика поспешал доктор – пожилой усатый толстяк в наспех надетом халате.

– Я доктор! – сообщил он, подбегая. – Извините, задержался! Что случилось?

– То, что случилось, в шестом вагоне уехало! – зло ответил Ковров и пошел дальше, не оборачиваясь.

«Крайслер Империал» пронесся через КПП Тушинского аэродрома. Часовые с винтовками, не останавливая машину, дружно отдали честь. «Крайслер» вырулил прямо к стоянке самолетов.

– Какой заправлен? – спросил Ковров у подбежавшего техника.

– Все готовы, товарищ Ковров! – отрапортовал техник.

– На этом полечу, – ткнул Ковров в «Спарку» И-129[22]. – Шлем дай!

Техник забрался по крылу к уже сидевшему в кабине Коврову, протянул ему шлем и планшет с картами.

– Спасибо, – поблагодарил Ковров. – Заводи!

– А полетное задание, товарищ Ковров? – напомнил техник.

– Вот тебе полетное задание, – Ковров сунул в руки технику какую-то бумагу.

Техник несколько раз прокрутил винт, услышал заветное «от винта!», проводил взглядом вознесшийся истребитель и развернул бумагу с полетным заданием.

На бумаге значилось «Свидетельство о регистрации брака».

Паровоз медленно подкатил к зданию Московского вокзала в городе Ленинграде и замер, тяжело дыша после длинного перегона. Галина, сопровождаемая интендантом третьего ранга, вышла в тамбур и остановилась как громом пораженная.

У вагона с букетом цветов стоял улыбающийся, свежевыбритый, с заклеенным кусочком газеты порезом на лице Герой Советского Союза Анатолий Ковров.

– У тебя вчера были таинственные, хитрые глаза, – сказала Галина, прислонившись к стенке тамбура.

– Не напирайте, товарищи! Не напирайте! Подождите! – остановил пытавшихся выйти пассажиров начальник поезда.

– Я буду работать над собой, – пообещал Ковров, – буду учиться актерству.

– Не актерству, актерскому мастерству, – поправила его Галина, – и у тебя не получится. Ты никогда не научишься врать! – убежденно сказала она. – Господи, как же я люблю тебя! – заплакала Галя.

– Что же ты все время плачешь? – изумился Ковров. – Люди подумают, что я тебя обижаю.

– Не подумают, товарищ Ковров! – подал голос начальник поезда.

Ковров посмотрел на его растянутую умилением харю и подумал, что, наверное, начальник прав.

Они завтракали в ресторане гостиницы «Европейская». Ресторан был воплощением дореволюционной роскоши, и Галина, которая никогда в жизни не была в Ленинграде, а уж тем более в такой гостинице, где останавливались только известные всей стране люди и богатые иностранцы, не могла насмотреться на позолоченную лепнину, расписной потолок, массивные, красного камня колонны и на вышколенных еще при капитализме официантов.

– Нравится? – подмигнул ей Ковров.

– Красиво, – согласилась Галина и добавила: – Роскошно.

– Так всю жизнь не будет, – предупредил Анатолий. – Я военный. Сегодня здесь… – он обвел рукою пространство вокруг себя, – а завтра в такую дыру послать могут…

– Я знаю, – улыбнулась Галина, – не волнуйся ни о чем! Театры есть везде. Советская власть каждый месяц открывает по театру. У нас вывесили объявление о наборе актеров во вновь созданный театр в Саранске. А я даже не знаю, где это.

– На Волге, – просветил жену Ковров. – Столица Мордовской автономной республики. Тысяч сто пятьдесят населения.

Подплыл официант с огромным подносом, уставленным тарелками с едой, мгновенно переместил тарелки с подноса на стол; в каком-то загадочном для молодоженов, но веками освященном для официантов порядке расставил их.

– А это что? – удивилась Галина, кивая на тарелку.

– Артишоки, – пояснил Ковров.

Официант влюбленно посмотрел на известного летчика:

– Они у нас в собственной оранжерее, на крыше произрастают. Первый раз с семнадцатого года востребовали! Я знал, что востребуют! – с угрозой неизвестно кому сказал он. – Знал! Приятного вам аппетита!

– А как их есть? – широко открыв глаза, спросила Галина.

– Вилкой держишь лист. А ножом срезаешь мякоть, – показал Анатолий. – Испанцы их ручками едят.

Дверь с грохотом отворилась, и в зал ввалилась шумная компания. Шедший во главе компании всенародно любимый актер Марк Бернес, на шее которого болталась связка баранок, выронил из рук газетный пакет с воблой и начал истово креститься:

– Свят! Свят! Свят! Привидится же такое с похмелья! Толя, это ты или мне лечиться пора?

– Это я, – Ковров встал из-за стола. – Здравствуйте, друзья.

– Слава богу! – обрадовался Бернес. – А то мы здесь уже два дня кутим по случаю премьеры кинокартины «Истребители». Так такой, не поверишь, успех, что думал, окончательно сопьюсь! Встреча со зрителями – обратно пьянка! И так круглые сутки, напролет и навылет!

– Почему не поверю? – улыбнулся Ковров. – Верю.

– Ну, раз так, давай я тебя поцелую!

И всенародный актер троекратно, по-русски облобызал знаменитого летчика.

– А ты как здесь оказался? Если не секрет, конечно? – допытывался Бернес.

– Не секрет. Я, товарищи, женился, – признался Ковров.

– Когда? – удивился Бернес.

– Вчера.

– На ком? – недоумевал Бернес.

– Вот на ней, – Анатолий повернулся к Галине.

– Так я ее знаю! – вскричал Бернес. – Это же Галька из Ленинского комсомола! Как ее по фамилии… она в Островском играет… – начал стучать он по своей голове, вспоминая.

Ковров не успел открыть рта…

… как Бернес вспомнил:

– Лактионова ее фамилия! Вспомнил! А! – в восхищении собою он обратился к компании. – А вы говорите, мозги пропил! А я вспомнил!

– Коврова, – поправила его Галя.

– Ну, понятное дело, что Коврова. Я вообще удивился, как можно с фамилией Лактионова на сцену выходить. Так когда же вы успели? – опять вопросил он.

– Я же сказал – вчера, – повторил Ковров.

– А? – восхитился Бернес, опять обращаясь к своим товарищам. – Одно слово – истребитель! Вчера женился, а сегодня в Ленинграде уже… в «Европейской» завтракают…

Бернес подошел к столу и нагнулся над ним, рассматривая:

– А что за гадость вы едите?

– Артишоки! – гордо пояснила Галина.

– Да? – удивился Бернес. – А что это?

– Марк! – негромко окликнул его невысокий полнеющий молодой человек в круглых роговых очках.

– Что? – беззаботно откликнулся Бернес.

– Я думаю, надо поздравить невесту, – мягко напомнил очкарик.

– Точно! – обрадовался Бернес. – Спасибо, Никитушка. Ну… – обернулся он к Галине, – давай целоваться, товарищ Коврова.

И троекратно поцеловал вставшую из-за артишоков Галину.

– Толя! – вдруг закричал он. – Ты знаком с моими товарищами? Знакомься, пожалуйста… который в очках, то композитор, Никитка Богословский. Сейчас он песню нам сыграет из кинофильма. Знатная песня получилась! Народ из кинотеатров выходит с нею на устах! Который хмурый – это, понятное дело, режиссер, Леня Луков…

Пока представляемые жали руки молодоженам, Бернес смотрел на следующего – улыбающегося человека в строгом костюме и с корзиной вина в руках, пытаясь вспомнить, как его зовут, но не вспомнил и спросил:

– Я извиняюсь, товарищ… запамятовал, как тебя зовут?

– Мустафаев, – напомнил, улыбаясь еще шире, человек. – Я из управления кинофикации по Ленинграду.

– Вспомнил! Вспомнил тебя, товарищ Мустафаев! – обрадовался Бернес. – Дай сюда! – Он принял от Мустафаева корзину и распорядился: – столы сдвигай!

– Нам к маме надо! – умоляюще напомнила Галя.

– Марк, нам к теще, – развел руками Ковров.

– А где мама? – расстроился Бернес.

– Здесь, на гастролях, в Александринском, – пояснила Галя.

– Я-то думал! – махнул рукой Бернес. – К маме успеем! Дорогу перейти! Никита, за рояль! Товарищ официант, всем артишоков!

Богословский сел за инструмент, сыграл вступление, и всенародный любимец Марк Бернес, разливая по бокалам вино, запел:

Кровать была размером с аэродром. К тому же с балдахином, стоявшим на четырех витых венецианских столбах красного дерева. Ковров присел на краешек и признался жене:

– Сам не ожидал. Я сказал, чтобы дали люкс, но я не знал, что у них такой люкс. – Жених казался растерянным.

– К маме не пошли, – огорченная Галина села рядом.

– Завтра пойдем, – пообещал Ковров. – Кто же знал, что здесь Марк окажется!

Они сидели молча.

– Какой замечательный человек – Марк! – вдруг с воодушевлением сказал Анатолий.

– Да, – согласилась Галя, – кажется неплохим.

– Нет! Ты не права! – Ковров встал и в возбуждении зашагал вокруг кровати. – Отличный человек! И актер какой!

– Какой? – снисходительно спросила Галина.

– Не такой, как все! – убежденно ответил Анатолий.

– Толя, – позвала его Галина.

– Что? – остановился Ковров.

– Не такой, как все, – это ты. – Она подошла и стала расстегивать пуговицы на его кителе. – Я не за Бернеса замуж вышла… за тебя!

Теперь они лежали рядом, глядя прямо над собою на веером расходящиеся складки шелкового балдахинового купола.

– У тебя в первый раз? – повернулась к мужу Галина.

– Почему в первый? – обиделся Ковров. – Вовсе не первый. Я просто говорить не хотел. Хвастаться неудобно… – он помолчал, взял с тумбочки папиросу и добавил: – перед женой.

– У тебя в первый раз, – с нежностью гладя его лицо, повторила Галина.

– Да говорю же тебе, не в первый! – пытался защищаться Анатолий. – И даже не во второй и не в третий! Я просто говорить про это не люблю.

– В первый! – убежденно повторила Галина. – Ты врать не умеешь.

– Как я люблю тебя! – почти шепотом сказал Ковров.

– И я тебя, – призналась Галина.

Он натянул на них шелковое узорчатое покрывало…

начал он петь так же шепотом, как и говорил слова о любви.

так же тихо подхватила Галя.

И уже вместе в один голос они запели, сбросив с себя шелковые одеяла и обнявшись:

В дверь постучали. Потом еще раз.

– Кто там? – недовольно крикнул Ковров.

– Товарищ Ковров, выйдите, пожалуйста. Вам срочный пакет, – послышался из-за дверей приглушенный голос.

– Не ходи! – вскрикнула Галина.

– Что ты? – улыбнулся, целуя ее, Анатолий. – Это пакет. Получу пакет, и все!

В коридоре, кроме перепуганной коридорной, Коврова дожидался сурового вида военный. Он отдал честь и протянул Коврову небольшой, казенной бумаги пакет с сургучной печатью. Ковров вскрыл пакет и, вынув из него машинописный листок, пробежал глазами его содержание.

– Что случилось? – спросил он у военного. – Почему к коменданту?

– Не могу знать! – ответил лейтенант.

– Слушай, друг… – наклонился к нему Ковров. – А нельзя до утра подождать? Тут такое дело… – он оглянулся на дверь люкса. – Я женился вчера. У меня там невеста… жена уже, – и он, привыкший распоряжаться, извинительно улыбнулся.

– Приказано доставить немедленно, – ответил лейтенант. – Машина ждет внизу.

– Полковник Ковров прибыл согласно предписанию в ваше распоряжение, – мрачно доложил Анатолий военному коменданту города.

Генерал встал из-за стола и, держа перед собой бумагу, прочел ее содержание:

– За не санкционированный командованием самовольный вылет из аэропорта «Тушино» в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое мая тысяча девятьсот тридцать девятого года, в направлении Калинин[23] – Ленинград, полковника Коврова подвергнуть дисциплинарному взысканию в виде заключения его под арест на гарнизонную гауптвахту сроком на трое суток. Командующий военно-воздушными силами генерал-полковник Смушкевич.

Генерал закончил читать. Положил листок на стол и распорядился:

– Сдайте личное оружие, портупею и наручные часы.

– Часы-то зачем? – изумился Ковров. – Вы чего думаете? Я на ремешке повешусь?

– Так полагается, товарищ полковник, – мягко пояснил генерал.

Утром Галина вышла из гостиницы, остановилась, соображая, в каком направлении может быть Александринский театр, сверяясь с планом, кем-то нарисованным ей на клочке бумаги. Была она бледна, с опухшими веками – явным признаком бессонной ночи. Проходя мимо газетного киоска, остановилась. Обычный киоск: газеты «Правда», «Известия», «Ленинградская правда», «Комсомольская правда», «Гудок», «Красная звезда», «Смена», «Литературная газета» и «Красная новь». Все четырехполосные, с мельчайшим шрифтом. Журналы: «Огонек», «Работница», «Крестьянка», «Чиж» и «Костер».

За квадратными, похожими на дачную веранду, окошечками ларечной витрины располагались фотооткрытки: слева летчики, Герои Советского Союза, справа актеры и актрисы советского кинематографа.

Галина купила открытку с изображением своего мужа.

– Этот хороший, – мать положила фотографию Коврова на столик, – чистый.

Потом добавила:

– Сильный… он в Москве?

– Здесь, в Ленинграде, – устало ответила Галина.

– Почему же не пришел? – удивилась мать.

– Его арестовали вчера, – коротко пояснила Галя.

У мамы выпала из рук ложечка с мороженым. Она побледнела.

– На трое суток. За воздушное хулиганство, – поспешила успокоить Клавдию дочь. – Он без разрешения ночью на самолете прилетел сюда… за мною.

– Красиво, – подняла брови мать. – Ты его любишь, – поставила она диагноз, пристально глядя на дочь.

– Я его очень люблю, мама, – как-то очень спокойно и жестко подтвердила дочь.

Они сидели на балконе под десятью колоннами классического ордера Александринского театра, где было устроено летнее кафе.

Внизу, прямо под ними, за огромной статуей Екатерины Великой, проезжала кавалерийская часть Красной армии с духовым оркестром впереди.

Впереди своего оркестра ехал дирижер: одной рукой он держал повод коня, а другой дирижировал, не оборачиваясь при этом к своим музыкантам.

– Почему ты не написала мне? – продолжила тягучий разговор мать.

– Мы вчера женились, – как будто извиняясь, ответила Галина.

– А познакомились?

– Позавчера.

– Такое бывает? – сама себя спросила мать.

– Да, – ответила дочь и первый раз за сегодняшний день улыбнулась.

Мать отодвинула от себя вазочку с недоеденным мороженым, достала из сумочки пудреницу и маленькое зеркало, внимательно осмотрела себя, два раза провела по щекам пуховкой и разрыдалась…

– Мама! Мамочка! – кинулась к ней испуганная Галина. – Что с тобой, родная? Скажи мне, пожалуйста! Это я? Это из-за меня ты плачешь?

– Из-за тебя… – подтвердила мать, лихорадочно роясь в сумочке в поисках платка. – Из-за тебя! – повторила она.

– Я тебя обидела? – еще больше испугалась Галя.

– Ничем ты меня не обидела, глупая! Ничем! – всхлипывала мать. – Просто я счастлива! Я счастлива за тебя! Понимаешь?

– Нет, – заплакала Галина.

– Ты прости меня, доченька! Прости, ради бога! – просила мать. – За то, что в Москву не забрала, за то, что увидела тебя только в семь лет, за то, что ты отца не видела никогда, за то, что я так мало времени и внимания уделяла тебе, за то, что обижала тебя, за Антон Григорьевича… мне трудно было, доченька, надо было жизнь устраивать… жить как-то… А вот теперь… какая же ты у меня стала! – вдруг затихла мать.

– Какая? – счастливо улыбнулась Галина.

– Как звездочка! Звезда!

На Московском вокзале Галина склонилась к окошечку билетной кассы и почему-то сразу же, заискивая, попросила невидимого кассира:

– На «Красную стрелу», если можно, билет на сегодня.

– Не можно, – последовал ответ.

– Нету? – наивно спросила Галя.

– На «Красную стрелу» билеты продаются только по спецпутевкам, – назидательно ответило окошечко.

– А на что есть? – спросила Галина.

– Двадцать седьмой пассажирский, общий вагон, – злорадно ответило окошко.

– А может, хотя бы плацкартный? – безнадежно спросила Галя.

– На двадцать седьмом, гражданка, плацкарты не бывает! – презрительно ответило окошко.

Галина ехала в душном, битком набитом ужасно одетыми людьми вагоне. Все проходы были забиты какими-то мешками, корзинами, потрепанными громадными чемоданами и неподъемными тюками. Где-то в конце вагона надсадно плакал младенец. Иконописные старухи смотрели слезящимися глазами прямо перед собою в никуда. Мужик на полке, прямо над Галиной головой, вдумчиво перематывал черные от пота портянки, кто-то пьяненький запел заунывную песню, но тут же перестал.

В поезде ехала Родина, неизвестно откуда и неизвестно куда.

Через вещевые залежи с трудом пробирался патруль, освещая себе путь фонарями «летучая мышь».

– Зашторить окна! – монотонно кричал старший патруля. – Проезжаем мост через Волхов! – И снова: – Зашторить окна! Проезжаем мост через Волхов!

Галины соседи торопливо опустили штору. Двадцать седьмой пассажирский влетел на клепанный, недавно построенный мост, у крайней мостовой фермы[24] под навесом стоял красноармеец с винтовкой.

А Герой Советского Союза, полковник Анатолий Ковров маялся на аккуратно заправленной железной койке гарнизонной гауптвахты для старшего командирского состава. Окно было обычное, но с решетками, наполовину закрашенное мелом. В углу на табурете стоял титан с кипяченой водой и железная кружка к нему, на небольшом столе лежала книга статей И. В. Сталина, стопка чистой бумаги и карандаш – если вдруг захочется конспектировать. Но конспектировать Коврову не хотелось.

Дверь, которая, между прочим, не запиралась, открылась, и в комнату вошел дежурный по комендатуре с красной повязкой на руке. Отдав честь, он протянул Коврову портупею, наручные часы и личный «браунинг».

– Товарищ Ковров, вам надлежит немедленно прибыть на комендантский аэродром для последующего вылета в Москву. Предписание в конверте. Машина ждет.

Ковров надел на руку часы, посмотрел на циферблат и в отчаянии схватился за голову:

– С ума сойти! Почти сутки здесь проваландался! Где теперь она, скажи мне на милость?

– Кто, товарищ полковник? – дежурный сделался еще серьезнее, чем был.

– Жена моя! – с этими словами полковник Ковров покинул гарнизонную гауптвахту.

Дверь открыла Марьсеменна все в том же переднике с кружевами и в той же кружевной наколке. Она держалась рукою за распухшую до невероятных размеров щеку. Лицо ее было искажено страдальческой гримасой, а от того казалось еще более уродливым.

– Чего надо? – еле ворочая языком, проговорила она.

Галина, потрепанная после долгой дороги, с грязной головой, не спавшая в поезде ни мгновения, пыталась заглянуть через ее плечо вглубь квартиры:

– Товарищ Костецкий дома?

– Чего надо? – повторила домработница.

– Кто там? – спросил, выходя в прихожую, Костецкий. Был он при полном параде – в свежей гимнастерке, перепоясанной портупеей, в сверкающих сапогах, с новенькой кобурой, из которой торчала массивная рукоятка «нагана», и с летчицким планшетом у колен.

– Вот так сюрприз! – удивился он, увидев Галину, а рассмотрев, в каком она состоянии, тут же сделался серьезным. – Случилось что?

– Случилось, – поникла Галя. – Толю арестовали.

– Ступай отсюда! – приказал Костецкий домработнице.

– Товарищ Костецкий! – взмолилась кухонная ведьма. – Ну дайте мне, Христа ради, записку в вашу поликлинику, к зубнику, чтоб мне зуб вырвали! Уж как я маюсь! Как маюсь! Вся извелась! – невнятным басом ныла она.

– Ты меня извела, ведьма! – закричал Костецкий. – Третий день тебе талдычу, дуре: поликлиника закрытая, только для членов Верховного совета и членов их семей! Иди к районному зубодеру!

– А вы напишите, что я ваша теща! – ныла домработница.

– А чтоб тебя! – остолбенел от такой наглости военлет. Рука его потянулась к поясу с кобурой, потом ниже к кожаному шнурку, на котором висела летчицкая планшетка. Из планшетки был извлечен блокнот, на страницах которого типографским способом было написано «депутат Верховного Совета СССР тов. Костецкий В. А.».

Беззвучно ругаясь, он чиркнул в блокноте несколько строк, вырвал блокнотный лист, сунул его домработнице и приказал:

– Исчезни!

Домработница исчезла.

– Говори, – повернулся он к Галине.

Тяжелый транспортный «ТБ-3»[25] плюхнулся гофрированным пузом на бетон взлетно-посадочной полосы тушинского аэродрома. Моторные винты завертелись в обратную сторону, дыбом встали закрылки, и шасси тормозящего гиганта оставили на бетоне жирные сажевые следы разогретой донельзя резины. Самолет подрулил к группе военных, ожидавших его, и остановился. Техники подтащили трубчатый стальной трап, из самолета спустились на землю его пассажиры, в числе которых был и полковник Ковров.

Был он мрачен. Со встречающими поздоровался зло и коротко.

– Товарищи! – возвысил голос после окончания приветствий невысокий и невероятно широкий в плечах генерал, у которого бритая голова росла из капюшонных мышц практически без шеи. – На предполетный инструктаж – полтора часа, на подготовку к полету – час! Представители конструкторского бюро и летно-испытательной станции ждут вас в ангаре. Вопросы есть?

Летчики молчали.

– В пятнадцать сорок, – генерал взглянул на свои огромные наручные часы с циферблатом размером, казалось, с кремлевские куранты, – всем собраться у наблюдательно-полетного пункта. Полковник Ковров, вы отсидите оставшийся срок на гаупвахте после выполнения задания. Разойдись!

– Здравствуй, чего такой мрачный? – невинно спросил у друга подошедший Костецкий.

– Здорово. Есть причины. Потом расскажу, – зло ответил Ковров. – Извини, мне к телефону надо.

– А Галина где? – не отставал Костецкий.

– Валера, – остановился Ковров, – сейчас ты ко мне не приставай! Мне сейчас не до тебя! Мне жену надо найти! – проникновенно предупредил он.

– Я понимаю, – очень убедительно сказал Костецкий.

– Что ты понимаешь! – в отчаянии махнул рукой Ковров и побежал в сторону штаба. И вдруг резко остановился, медленно повернулся к Костецкому и спросил подозрительно:

– А ты что здесь делаешь?

– Я? – удивился Костецкий.

– Ты, – подтвердил Ковров, – это же не твой аэродром. Чего ты сюда приперся?

– Он меня привез, – голосом Гали сказало «нечто», одетое в бесформенный комбинезон технического состава, в наглухо застегнутом летнем шлеме, из-под которого выбивалась прядь волос.

«Нечто» до этого стояло около машины Костецкого, на автомобильной стоянке около ангара, в ряду других автомобилей военного начальства, и до поры старалось не привлекать внимания. Обычный техник, какие десятками слоняются по аэродрому каждый божий день.

Ковров как-то вдруг обмяк и спросил Костецкого:

– Почему не сказал?

– Не мог, – пожал плечами Костецкий, – вам же полетное задание давали… – и пошел к ангару.

Но, не пройдя и двух шагов, остановился:

– Вы это… только целоваться не вздумайте. А то подумают… летчик с техником… – и он, повернувшись, продолжил свой путь.

– Извини меня, – попросил прощения Анатолий. – Глупо все вышло…

– Я была у мамы, – сообщила Галина. – Она согласна. Она нас благословила.

– Заочно? – удивился Ковров.

– По фотографии. Я купила в киоске твою фотографию и показала маме. Она посмотрела на тебя и одобрила, – рассказывала Галина. – Ты ей понравился.

Галя не удержалась и, воровато оглянувшись, поцеловала мужа.

– Я люблю тебя! – Анатолий ни на кого не оглядывался.

Он просто обнял Галину, приподнял ее от земли и так держал, целуя до тех пор, пока от ангара не крикнули:

– Товарищ Ковров! Товарищ полковник!

Только тогда он поставил ее на землю и, не оглядываясь, побежал к звавшим его.

– Толя! – позвала его Галя.

Ковров остановился.

– А когда я буду знакомиться с твоими родителями?

– Я разве не говорил тебе? Я сирота! – без сожаления сообщил Анатолий.

Галина стояла рядом с Костецким и смотрела на то, как заводились поочередно моторы истребителей, как техники вытаскивали из-под шасси «каблуки» на длинных стальных шнурах, как побежал к своей машине ее Толя, уже переодетый в летчицкий комбинезон, в неуклюжих унтах на ногах, несмотря на летнюю жару; перепоясанный ремнями болтающегося сзади парашюта. С его самолета только что сняли брезент, укрывавший его от чужих глаз, потому что самолет был совершенно новый, еще не вошедший в серию. Как легко по крылу забрался он в свой самолет, как взревел двигатель, и истребитель стал выруливать на старт.

Стартер взмахнул флажком, самолет Коврова понесся по взлетно-посадочной полосе, оторвался от земли и почти вертикально взмыл в небо. Там, в небе, как и все остальные самолеты, он сделал разворот, с ревом пронесся над аэродромом, над Галиной головой, и через мгновение превратился в неясную точку в синей небесной дали.

Так начиналась их любовь.

– Добро пожаловать! – сладко улыбалась домработница, – совет вам да любовь! Деточек хороших много! А меня зовут Татьяной Тимофеевной!

Ковров подхватил чемоданы и вошел в квартиру. Следом вошла Галина. Она обвела взглядом огромную прихожую, в которую выходило, как ей поначалу показалось, бессчетное количество массивных двустворчатых дверей с такими большими и затейливыми бронзовыми ручками, что за них страшно было браться.

Татьяна Тимофеевна, вышколенная в УПВКС РККА[26], поочередно распахивала двери. Все комнаты были обставлены.

Сзади новоселов томился ожиданием молоденький лейтенант – порученец полковника Коврова. Он нес несколько связок с книгами и круглую коробку для шляп.

– Дворец! – подытожила свое первое впечатление Галина. – Сколько здесь комнат?

– Семь, – четко ответила Татьяна Тимофеевна, – и еще одна маленькая, для меня.

– Вы с нами будете жить? – удивилась Галина.

– Я вместе с квартирой, – радостно подтвердила Татьяна Тимофеевна.

– Санек! – обратился Ковров к порученцу.

– Слушаю, товарищ Ковров, – поставил книги на пол лейтенант.

– Сходи, будь добр, во двор, поймай кота, – попросил Ковров.

– Зачем? – не понял лейтенант.

– Понимаешь, примета есть такая – в новый дом первым надо кота пустить, – пояснил прославленный летчик.

– Слушаюсь! – козырнул лейтенант и побежал вниз по лестнице.

– Обедать будете? – спросила Татьяна Тимофеевна.

– И обед есть? – ужаснулась Галина.

– А как же? – удивилась домработница. – На первое – борщ, на второе – битки телячьи с рисом и кисель. Это я сегодня на свой вкус приготовила, а потом вы будете мне заказывать.

– А сама-то я смогу готовить? – мрачно спросила Галина.

– Конечно! – всплеснула руками Татьяна Тимофеевна.

Вбежал запыхавшийся порученец, держа в руках дергающегося и отчаянно вопящего помоечного кота. Вслед за ним, громко топая сапогами, вбежал человек в полувоенной форме и представился:

– Комендант дома Семенюк.

Ковров кивнул коменданту и распорядился:

– Пускай!

Порученец выпустил кота, который стремительно исчез в недрах квартиры.

Теперь, после кота, Татьяна Тимофеевна показывала квартиру подробно.

– Это ваш кабинет, – она сделала широкий жест рукой, представляя кабинет.

– Книги откуда? – спросил Ковров.

– Книги вчера из публичной библиотеки привезли, – пояснил комендант, – библиотекарша лично по полкам расставляла.

– Это столовая! – представила домработница следующую комнату.

– Я ее боюсь, – шепнула мужу Галина.

– Я тоже, – согласился Анатолий.

– Каминный зал! – объявила Татьяна Тимофеевна.

– Если дрова нужны, ко мне обращайтесь, – подал голос комендант дома, который сопровождал экскурсию. – И вообще обращайтесь, – добавил он после паузы.

– Ваша комната, Галина Васильевна, – домработница распахнула створки дверей.

Она по-хозяйски входила в представляемые комнаты, в самый их центр, тщательно оглядывала их – все ли на месте, все ли в порядке. А чета Ковровых, наоборот, в комнаты заходить боялась и заглядывала в них, не переступая порога.

– Спальня, – как-то по-особенному произнесла домработница.

Комендант понимающе улыбнулся.

– Чего лыбишься? – спросил Ковров.

– Я? – испугался комендант.

– Ты, – подтвердил полковник.

– Смешное вспомнил. – Комендант обернулся за помощью к порученцу.

Но выражение лица лейтенанта не сулило ничего хорошего.

– Больше не вспоминай! – посоветовал Ковров.

– Не буду, – искренне пообещал комендант.

– Гостевая комната, – открыла следующие двери домработница.

– Татьяна… – попытался вспомнить отчество домработницы Анатолий.

– Тимофеевна, – подсказала домработница.

– Вот что, Татьяна Тимофеевна, на сегодня свободна, – отпустил Ковров.

– А обед? – расстроилась Тимофеевна.

– Мы сами, – успокоил ее Ковров.

– Хорошо, – согласилась домработница, – я у себя буду.

– Нет, – не согласился Ковров, – иди, Тимофеевна, погуляй! В кино сходи, в Парк культуры. Вон погода какая стоит.

Он сунул ей пятидесятирублевую купюру и выставил за дверь. Вслед за домработницей тихо вышел озадаченный комендант, сопровождаемый суровым порученцем.

Оставшись одни, они сели в прихожей на низенькую, темного дуба тумбу для обуви и сидели еще долго, приходя в себя от такого количества впечатлений.

– Во как советское правительство заботится о своих летчиках! – оправдываясь, сказал Ковров.

– Да уж… – откликнулась Галина. – Как же тут жить? – неожиданно прижалась она к мужу.

– Привыкнем, – не очень уверенно предположил Ковров.

– Думаешь? – с сомнением переспросила Галя.

Анатолий пожал плечами.

– В любом случае надо начинать, – вдруг он принял решение.

– Что начинать? – не поняла Галина.

– Привыкать. – Он встал, взял ее за руку и почти потащил за собою по анфиладе комнат, столовой, «каминному залу», библиотеке, пока они не оказались в спальне.

Анатолий раскинул в стороны руки, зажужжал как авиационный мотор и на «бреющем полете», с разбегу прыгнул на кровать.

– Иди ко мне! – позвал он.

– Иди или лети? – уточнила Галя.

– Лети, конечно! – поправился Ковров. – Лети!

– Лечу! – просто сказала Галина.

Раскинула руки в стороны, зажужжала и, разбежавшись, прыгнула прямо на своего мужа.

– Я уже привыкаю! – снимая гимнастерку, закричал Ковров. – А ты?

– Еще нет! – закричала в ответ Галина, которая никак не могла расстегнуть пуговки на платье.

– Сейчас помогу! – закричал Анатолий и начал поочередно отрывать бесчисленные пуговицы на Галиной спине.

– Что ты делаешь? – возмутилась Галина. – Ты мне платье испортишь!

– Ничего! – продолжал рвать пуговицы Ковров. – Я тебе двадцать таких же куплю! Я премию получил в пятьдесят тысяч рублей за успешные испытания новой авиационной техники отечественного производства.

– Если ты каждый раз будешь мне платья рвать, а потом покупать новые, никаких премий не хватит! – изучая лохмотья, которые мгновения назад были дорогущим платьем – предметом зависти всех актрис Театра Ленинского комсомола, рассудительно заметила Галина. – И вообще, что за необходимость рвать одежду на жене? Неужели нельзя подождать? Кто тебя этому научил?

– Костецкий, – признался Анатолий, – он сказал, что с женщины обязательно надо срывать одежду. Что женщины это любят, потому что так мужчины демонстрируют свою страсть и желание! – наизусть процитировал многоопытного Костецкого Ковров.

Галина с мгновение смотрела на мужа, потом откинула лохмотья в сторону, обняла его и склонила к себе.

Они лежали рядом, бездумно глядя на перегруженный декоративными деталями потолок, бронзовую люстру с подрагивающими хрустальными висюльками.

– А у нас «Дворянское гнездо» готовится к постановке, – сообщила Галя.

– Какое гнездо? – переспросил Ковров.

– Дворянское… Ивана Сергеевича Тургенева. Я буду играть главную роль. Лизу Калитину.

– Дворянское гнездо… это про что? Про диверсантов? – заинтересовался Ковров.

– Какие диверсанты? – изумилась Галина. – Тогда диверсантов не было! Это Тургенев! Ты что, Тургенева в школе не читал?

– Нет, – просто ответил Анатолий.

– А что ты вообще читал? – не отставала Галя.

– Да ничего я не читал, – признался, улыбаясь, Анатолий, – у нас в школе, если хочешь знать, вообще литературы не было.

– Почему? – удивилась Галина.

– А нам директор школы сказал, что буржуазную литературу нам давать не будут, как классово чуждую, а новую советскую еще не создали, – объяснил Анатолий.

Галина, как была, соскочила с кровати, выбежала в коридор, достала томик Тургенева, бросила его на грудь мужу:

– Читай!

– Сейчас? – скривился Ковров.

– Сейчас! – приказала Галина.

Прославленный летчик сел в кровати и открыл первую страницу.

– «Дворянское гнездо», – начал читать он, жалобно поглядывая на жену.

В дверь зазвонили, не переставая.

Ковров выскочил из спальни, на ходу натягивая галифе, схватил с фундаментальной вешалки китель, накинул его на плечи и, как был босиком, открыл дверь.

На лестничной площадке стоял курьер-мотоциклист. Был он в кожаном шлеме, мотоциклетных очках, в кожаной куртке, перепоясанной портупеями, как глобус меридианами и параллелями, с наганом в кобуре, в кожаных же галифе и в умопомрачительных крагах[27] с многочисленными застежками и медными кнопками. В довершение ко всему он был абсолютно мокр: с ног до головы. Курьер-мотоциклист отдал честь рукой в кожаной перчатке с раструбами и доложил простуженным голосом:

– Пакет для товарища Коврова от Совета народных комиссаров СССР.

Ковров принял пакет с сургучными печатями, расписался в планшете курьера и спросил, кивнув на куртку, с которой струями стекала вода:

– Что… дождь?

– Никак нет! – отдавая честь, ответил курьер. – В лужу попал.

Он четко повернулся на месте и пошел к лестнице. Перед дверью после него осталась лужа стекшей воды.

– Что? – тревожно спросила, выходя из спальни, Галина, закутанная в кроватное покрывало. – На аэродром?

Ковров отвел в сторону лист бумаги с гербом Советского Союза.

– Нас приглашают в Кремль на прием, посвященный Дню международной солидарности трудящихся! Тебя и меня! Так и написано: «товарища Коврова с супругой».

Галина села на обувную тумбу.

– Как страшно! – сказала она, по-детски выпятив нижнюю губу.

– Почему? – искренне удивился Анатолий.

– Всего очень много… – тщательно подыскивая слова, попыталась объяснить Галина, – и за столь короткое время. Как обвал в горах.

– Ты в горах была? – удивился Анатолий.

– В кино видела, в фильме «Джульбарс», – тихо ответила Галина.

– Когда же ты у меня бояться перестанешь? – озаботился Ковров.

– Наверное, тогда, когда не буду вздрагивать от каждого дверного звонка, – ответила Галина.

– Надо тебя на природу вывезти… проветрить! – загадочно глядя на Галину, вслух рассуждал Анатолий. – А то кроме театра и кино ничего в жизни не видишь. А жизнь, брат Галина, невероятно хороша.

По летному полю мелкими семенящими шажками перемещался командир бригады, полковник Анатолий Ковров. Перемещался, держа перед собою на уровне лица ладонь правой руки, выписывая при ее помощи невероятные пируэты, повороты, «бочки», уходы и другие фигуры высшего пилотажа.

Вслед за ним, как цыплята за наседкой, поспешали двенадцать летчиков его бригады. Все держали перед глазами раскрытые ладони, в точности повторяя движения своего командира.

Репетиция полета закончилась. Летчики построились. Ковров дал последние указания и распустил строй. Пилоты побежали к своим самолетам, а Ковров – к Галине, наблюдавшей за мужем с автомобильной стоянки. Была она одета в тот же мешковатый комбинезон механика и кожаный шлем, в которых встречала арестованного мужа из Ленинграда.

– Что за балет? – кивнула она в сторону поля.

– Мы каждый воздушный бой сначала на земле ногами проходим, – пояснил Ковров. – Мы же не грачи, чтоб от свиста стаей взлетать! Мы военлеты!

– Ты обиделся! – всплеснула руками Галина. – Ты первый раз обиделся! Прости меня! Я больше никогда ничего не буду говорить об авиации! Ни словечка! – и она обняла его.

– Не надо, – Анатолий отвел ее руки, – неудобно перед товарищами.

– Почему? – удивилась Галина. – Все ведь и так знают, что я не техник, а жена твоя.

– Знают, – согласился Ковров, – но все равно неудобно. Это аэродром. Отсюда люди в небо поднимаются! Так что давай потом.

Он посмотрел на поле: все пилоты были в своих машинах. Ковров подал знак, «стартер» в ответ резко взмахнул флажком, и самолеты один за другим стали взмывать в небо.

Ковров взглянул на часы:

– Пора.

Галина открыла дверь «Крайслера».

– Ты куда? – удивился муж.

– Домой, – в свою очередь удивилась Галина. – Ты же сказал: «Пора».

– Нам не домой пора, – ласково поправил жену Анатолий, закрывая дверь автомобиля. – Пошли! – позвал он.

– Пошли! – легкомысленно согласилась Галина.

И они пошли по полю, мимо солдат, косивших молодую траву до положенных десяти сантиметров от почвы, мимо отсыпавшихся в тени под крыльями самолетов техников, к двухместному учебному истребителю.

– Надевай! – Ковров взял из рук механика парашют и стал засовывать сначала ноги, а потом и руки жены в лямки парашютного ранца.

– Как смешно! – рассмеялась Галина.

Когда Анатолий защелкнул все карабины и замки, она попробовала сделать несколько шагов, но тяжелый ранец бил ее по попе, а широкий ремень между ног мешал двигаться.

– Как медведь! – поделилась она впечатлениями с мужем.

Анатолий внимательно осмотрел жену. Спросил механика:

– Вроде в порядке все?

– В порядке, товарищ комбриг[28], – осмотрев Галину, подтвердил механик.

– Давай! – распорядился Ковров.

– Есть! – ответил механик и ловко взобрался на крыло.

Ковров подхватил жену на руки и попросил:

– Только не кричи, пожалуйста!

– Не буду, – пообещала Галина.

Анатолий, подобно катапульте, выбросил ее вверх, и визжащую Галину поймал стоявший на крыле механик. Бережно, как китайскую вазу, механик загрузил Галину на переднее сиденье истребителя, ласково приговаривая:

– Вы не бойтесь!

– Я не боюсь, – начиная тревожиться, ответила Галина и тут же спросила: – Что вы делаете?

– Ремни затягиваю, – застегивая наплечные ремни и тем самым намертво привязывая ее к сиденью, ласково ответил механик.

– А зачем? – впадая в истерику, взвизгнула Галя. – Куда вы?

Но механик уже спрыгнул с крыла.

– Куда вы? – чуть не плача, воззвала Галя. – Где мой муж?

– Я здесь, – послышался сзади голос Анатолия.

Галина попыталась повернуться, но тело ее было просто пришпилено к спинке кресла. Тогда, насколько это было возможно, она повернула голову и требовательно спросила:

– Анатолий, что происходит? – но ответа не услышала. Впереди раздался страшный треск и грохот.

Она повернула голову и увидела, как начал бешено вращаться винт, и в то же мгновение самолет дернулся и помчался по полю. А еще через некоторое, очень короткое время она почувствовала, что поднимается в воздух.

Галина вцепилась руками в борта кабины и закричала.

– Куда полетим? – вдруг услышала она в своих ушах искаженный, механический, но очень спокойный голос мужа.

– Где ты? – закричала что есть силы Галина.

– Перед тобой труба. Говори в нее, – так же спокойно сказал муж.

Галина увидела перед собою переговорную трубу с резиновым раструбом, схватила ее двумя руками и заорала:

– Толенька, мне страшно! Ой, как мне страшно! Опусти меня вниз, пожалуйста! Меня тошнит!

– Посмотри вниз! – потребовал Ковров.

– Не буду! – закричала Галина и зажмурила глаза.

Ковров качнул самолет и «положил» его на левое крыло. Галина закричала, открыла на мгновение глаза и вдруг увидела прямо перед собою крутящееся блюдце огромного города.

– Это Кремль! – закричала она, показывая рукой и мгновенно забыв обо всех страхах. – А там – мой театр! Давай к театру!

Ковров развернул самолет и пошел на снижение.

Безумный детский восторг охватил Галину.

– Эй, вы! – кричала она. – Актеришки и режиссеришки! Мелочь пузатая! Пигмеи от искусства! Ну, поднимите головы вверх! Поднимите! Это я! Галина Коврова! Запомните на всю жизнь, рожденный ползать летать не может!

Ковров медленно отжал ручку управления, на бреющем полете пролетел Красную площадь, вышел в створ Тверской и теперь летел по проспекту, почти задевая фюзеляжем штанги троллейбусов.

Два милиционера-регулировщика проводили, задрав головы, пронесшийся самолет.

– Это кто? – спросил один из милиционеров.

– Или Ковров, или Костецкий. Думаю, Ковров. Костецкий – он поспокойнее летает. Нет в нем ковровской лихости.

И они вернулись к исполнению своих служебных обязанностей – восстановлению нормального движения, полностью нарушенного пролетом ковровского самолета.

Истребитель коснулся земли, подпрыгнул, вновь опустился, теперь уж окончательно пробежал по взлетно-посадочной полосе метров триста и остановился. Почти у самого ковровского «Крайслера». Теперь Галину вытаскивали из самолета. Это было трудно – тело обмякло, и когда наконец ее удалось снять с крыла и поставить на землю, ноги подкосились, и она рухнула на траву.

– Ну, – спросил снисходительно Ковров, – где настоящая жизнь?

– Может, настоящая жизнь и там… – Галина показала на небо, – но жить я буду здесь! – и она поцеловала короткую стриженую траву аэродрома.

Они шли к Кремлю по бывшей Тверской улице. Чуть ли не каждый третий дом был огорожен деревянным забором, за которым рабочие при помощи огромных экскаваторов рушили старые дома.

На здании Моссовета меняли таблички. Старая, с надписью «Тверская улица», уже валялась на земле; новую, на которой значилось «проспект им. М. Горького», рабочие как раз прилаживали к стене здания.

– Через три года весь центр Москвы будет перестроен, – уверенно сказал Анатолий, – ни одного здания меньше десяти этажей!

– Здорово! – одобрила Галина.

– А потом начнут всю Москву перестраивать, – продолжил Анатолий. – На крышах некоторых домов будут маленькие аэродромы для геликоптеров.

– Для кого? – рассмеялась Галина.

– Для геликоптеров, – тоже рассмеялся Анатолий. – Это такие самолеты, у которых винт сверху. – Анатолий покрутил пальцем у себя над головой. – Как у стрекоз. И взлетают они вертикально.

– Здорово! – опять восхитилась Галина.

– Если войны не будет, продам «Крайслер» Костецкому, он давно просил, или подарю! И куплю себе геликоптер. Буду тебя в театр на крышу доставлять, – пообещал Ковров. – Представляешь, взлетаем с крыши нашего дома, и через три минуты ты в театре! Перестанешь наконец на репетиции опаздывать!

– А если будет война? – хитро прищурилась Галина.

– Если будет война, мы победим, и я все равно куплю геликоптер, – серьезно пообещал Анатолий.

Они шли по центральной улице летней беззаботной Москвы, и не было ни одного человека, встретившегося им на пути в этот многолюдный час, который не узнал бы героя-летчика в парадном кителе, украшенном орденами, и его буквально светящуюся от счастья жену.

– Смотри! Смотри! Герой Советского Союза Ковров и его жена артистка Коврова! – слышался вокруг восторженный шепот, а иногда и крик.

Какой-то парень в белой майке, увидев Коврова, побежал назад и через минуту вернулся с компанией одинаково одетых молодых людей – не то физкультурников, не то молодых рабочих из предместья, приехавших погулять в центр Москвы.

– Товарищ Ковров, – тяжело дыша от стремительного бега, обратился парень к комбригу, – можно вас на минуту?

– Нельзя! – радостно ответил Анатолий. – Я с женой, не видно, что ли?

– Мы знаем товарища Коврову! – заверил парень. – Мы всем цехом ходили к ней в культпоход, в Театр Ленинского комсомола. Нам очень понравилось!

– Спасибо, – засмеялась Галина. Ее сейчас смешило абсолютно все! Даже такие проявления народной любви.

– Мы вот как раз по этому поводу… – не унимался парень, – мы хотим пригласить вас к нам…

– Друг, – обратился к нему Ковров, – можно тебя на минутку?

Он взял парня под локоток, отвел в сторону и что-то коротко ему рассказал, заключив свой рассказ энергичным: «Понял?»

Парень ошарашенно ответил:

– Понял.

– Ну, бывай, – Ковров пожал парню руку и, ловко подхватив жену под ручку, пошел дальше.

– Что он тебе сказал? – подбежали к парню остальные ребята.

– Сказал, что они идут в Кремль на торжественный прием к товарищу Сталину, – потерянно ответил парень.

Вся компания повернулась и долго смотрела вслед счастливой паре, пока один из парней не подытожил:

– Вот это жизнь!

Главный зал Большого Кремлевского дворца был заполнен теми тщательно отобранными людьми, которых сейчас бы назвали элитой, а тогда величаво именовали лучшими представителями рабочего класса, колхозного крестьянства, технической и творческой интеллигенции, а также руководящего состава вооруженных сил. И, конечно же, героев-летчиков.

Было много представителей среднеазиатских и закавказских республик в национальных костюмах, крестьян из Украины и Белоруссии в вышитых рубахах, почти все были с орденами.

Никто не ходил по залу, все старались держаться рядом со своими делегациями, объединяясь по национальным, территориальным или же профессиональным признакам. Говорили тихо. Никто, кроме летчиков, не улыбался. Они вообще вели себя гораздо раскованнее остальных… даже громко смеялись. Этот смех сопровождался испуганными взглядами среднеазиатских депутатов.

Иногда одна из дверей открывалась, и через весь зал проходили сосредоточенные военные с дерматиновыми папками в руках. Военные проходили сквозь гостей, ни на кого не глядя, и скрывались за противоположными дверьми. С их появлением и без того негромкие разговоры стихали.

Сталин появился из небольшой боковой двери, поначалу не замеченный никем. Специальный человек, до этого скромно стоявший у круглого «секретарского» столика с телефонным аппаратом, громким, пронзительным голосом выкрикнул:

– Слава великому Сталину! – и первым начал аплодировать.

И сразу же в разных концах зала такие же люди, у таких же столиков закричали:

– Слава партии Ленина – Сталина! Всесоюзной коммунистической партии большевиков!

– Слава нашему учителю, вождю и организатору всех наших побед и достижений, великому товарищу Сталину!

Приглашенные завертели головами, пытаясь определить, где находится Сталин, беспрерывно аплодируя при этом.

Вслед за Сталиным в зал вошли улыбающиеся и чем-то очень довольные Ворошилов, Молотов, Буденный, Каганович. Хрущев в украинской рубашке под пиджаком, Жданов, Берия и прочие члены Центрального комитета.

Было похоже, что перед этим они закусывали.

Гости наконец, по волнообразному движению сотен голов, повернувшихся в одну сторону, сообразили, где находится Сталин, и овации вспыхнули с новой силой. Теперь уже без помощи «холуев», сами рабочие, крестьяне и представители интеллигенции кричали здравицы в честь великого вождя.

Четырьмя длинными колоннами вышли официанты с вином и шампанским на подносах. Сталину поднесли здоровенный, сверкающий хромом микрофон на стальной штанге. Он слегка приподнял бокал с вином и тихо сказал:

– Да здравствует Коммунистическая партия! – и отпил из бокала маленький глоток.

И опять огромный зал взорвался овацией. Аплодировали не смыслу сказанного, а самому факту того, что эти слова были произнесены товарищем Сталиным в их присутствии – в присутствии отобранных и приглашенных в Кремль самых лучших представителей многонациональной великой страны. Это присутствие, возможность воочию видеть и слышать вождя всего прогрессивного человечества, было своеобразным знаком качества, выданном на этом приеме на всю жизнь. Все это чувствовали! Не понимали, а именно чувствовали!

Аплодисменты продолжались до тех пор, пока от группы людей, окружавших Сталина, не отделился первый получивший указание военный, который, рассекая толпу, на манер горячего утюга, входящего в брикет сливочного масла, приблизился к группе генералов и пригласил одного из них следовать за собою к Сталину.

Иосиф Виссарионович что-то сказал генералу, выслушал его ответ и кивком отпустил военного.

В это время другой порученец уже приближался к группе японских дипломатов. Японский посол во фраке, сопровождаемый японцем-переводчиком, двинулся к генеральному секретарю. Подойдя, долго кланялся и улыбался. С ним Сталин чокнулся бокалами и даже чуть-чуть отпил вина.

А следующий посланец тем временем подошел к группе летчиков.

– Товарищ Ковров, – негромко сказал он, – вас приглашает подойти к нему товарищ Сталин.

И через небольшую паузу, внимательно глядя на Галину, добавил:

– С супругой, товарищем Ковровой.

Галя на негнущихся ногах пошла вслед за Анатолием, который шел впереди нее, ни разу не обернувшись.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – поздоровался дошедший Ковров.

– Жена? – не ответив на приветствие, кивнул за плечо Коврова Сталин.

– Так точно. Жена. Галина, – не обернувшись, представил супругу Анатолий.

Стоявшие рядом со Сталиным Ворошилов и Берия откровенно, как экспонат Выставки достижений народного хозяйства, рассматривали актрису.

– Вы что, товарищ Ковров, перепутали самолеты военно-воздушных сил с таксомотором?

– Виноват, товарищ Сталин, – признался Ковров.

– Конечно, виноват, – согласился Сталин. – Если все летчики будут к своим девушкам на самолетах летать, что тогда будет?

– Бардак, товарищ Сталин, – улыбнулся Ковров.

Берия громко засмеялся, оценив шутку. И без того едва слышный говор в огромном зале при первых звуках бериевского смеха стих окончательно.

Сталин улыбнулся ответу Коврова, повернулся к Галине и спросил:

– Вы знаете, как народ называет моих летчиков?

Галина, конечно, знала. Но сейчас, стоя против вождя, с ужасом поняла, что она ничего не помнит. И не только как народ называет летчиков, но и дату собственного рождения она не смогла бы сейчас назвать.

Не дождавшись ответа, Сталин сказал:

– Сталинскими соколами!

Галина с облегчением кивнула, она вспомнила.

– А знаете, почему сокол так высоко летает? – продолжал вождь.

Этого Галя точно не знала.

Вождь поднял палец к небу:

– Потому что у него в гнезде все в порядке!

Берия снова засмеялся. Засмеялись и остальные члены политбюро. Стали улыбаться и стоявшие рядом гости, которые, правда, содержания разговора не слышали, но да это было и не важно. Смеялся сам товарищ Сталин!

Через мгновение улыбался весь зал Большого Кремлевского дворца. Люди вставали на цыпочки, пытаясь увидеть то место, откуда исходит веселье. Переспрашивали друг друга.

И все смотрели на нее… жену летчика-героя Галину Коврову.

– Ну, с праздником вас, – довольный собою Сталин протянул Галине бокал, – со свадьбой! Подарок я вам уже сделал. Почему не благодаришь?

Галина беспомощно посмотрела на мужа.

– Товарищ Сталин говорит о квартире, – помог ей муж.

– Иосиф Виссарионович! – чуть не задохнулась Галина. – Я не знала, что это вы!

– А кто же еще? – обиделся Сталин.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович! – в восторге вскрикнула Галина. – Спасибо вам! Не за квартиру! За заботу вашу спасибо! – и обняла вождя за шею, крепко поцеловала его.

– Вай-мэ! Я тоже хочу! – причмокнул Берия.

– А тебя-то за что? – удивился вождь и, повернувшись к Галине, расправляя пальцем усы, сказал, ни к кому не обращаясь: – Ну… за гнездо я спокоен.

После приема их везли на машине. Когда лимузин вывернул из ворот Кремля на Красную площадь, сидевшая рядом с мужем на заднем сиденье Галина обернулась, посмотрела, как сержанты-охранники закрывают за ними огромные ворота башни, обняла мужа и слабым шепотом призналась:

– Ты знаешь, я, кажется, начала привыкать к счастью.

– Так это хорошо! – так же тихо и нежно ответил муж.

– Ты думаешь? – спросила Галина и тут же заснула на мужнином плече.

Лифт, коробка которого была густо украшена бронзовыми снопами, звездами, серпами и молотами, бесшумно вознесся на шестой этаж. Полуспящая Галина, еще не пришедшая в себя после эмоционального потрясения от встречи с вождем, вышла из лифта, поддерживаемая мужем. У дверей их квартиры на фанерных чемоданах и свернутых тюфяках спали Галины тетушки.

Галя мгновенно проснулась.

– Это кто? – тихо спросил Анатолий.

– Мои тетушки, – представила спящих Галина. – Подъем!

Тетушки с трудом проснулись.

– Галечка! – обрадовалась тетка Наталья. – А нас сморило тут, тебя ожидаючи.

– Что случилось? – прервала тетушкину радость Галина.

– Так мы с Клавдией поссорились, – объяснила, непонятно чему радуясь, тетка Надежда, – и она нам от дома отказала.

– А чего не сразу в Кремль пошли? – мрачно поинтересовалась Галина.

– А мы в Кремле никого не знаем, – призналась тетка Надежда.

Галина не нашла что ответить и повернулась за помощью к мужу.

– Вы почему здесь ждете, а не в квартире? – подхватывая один из тетушкиных чемоданов, спросил Ковров.

– Так женщина твоя не пустила, – подняла свои тюфяки тетка Наталья. – Правильная женщина, суровая, – стараясь сделать приятное племяннице, похвалила домработницу тетка.

Анатолий позвонил в дверной замок. Татьяна Тимофеевна открыла дверь, и маленькая толпа вошла в прихожую.

– Ах! – закричали увидевшие огромное пространство прихожей тетушки. – Дворец! Храм Божий! Царские палаты! А сколько же здесь комнат?

– Из-за чего с матерью поссорились? – вернула тетушек к предмету разговора Галина.

– Так Клавдия говорит, что ей личную жизнь надо строить, а мы ей мешаем! – пояснила Наталья.

– Конечно, мешаете, – зло подтвердила Галя.

– Что же… – включился в разговор Анатолий, – у вас и жилплощади своей нет?

– Нету! – тут же заплакала тетка Наталья. – Даже угла за занавеской.

– А общежитие? – повысила голос Галина.

– Так ее из техникума отчислили, – продолжала плакать Наталья.

– Что будем делать, дорогой? – спросила у мужа Галя.

– Пускай живут, – пожал плечами Анатолий, – не гнать же их, потом что-нибудь придумаем.

– А где? – задумалась Галина.

– В гостевой, – предложил муж.

– Слушайте меня! – топнула ногой Галина, прекращая все возрастающие рыдания тетушек. – Жить пока будете в гостевой комнате. В остальные комнаты носа не совать. Входить в квартиру и выходить из нее только через черный ход! Во дворе лясы с соседскими домработницами не точить. Столоваться будете за наш счет! На кухне! Татьяна Тимофеевна будет следить за вами! Понятно?

– Понятно! – обрадовались тетушки.

– Татьяна Тимофеевна, накормите их! – распорядилась Галина.

– Обедом? – уточнила недовольная домработница.

– Обедом, – подтвердила хозяйка, – и вина дайте им, чтоб успокоились. А тюфяки выкинуть! Еще клопов нам не хватало!

Уже лежа в кровати, они слышали тетушкино щебетание, доносившееся к ним в спальню через пять комнат и шесть капитальных стен.

– А я начала привыкать к счастью! – растерянно сказала Галина и повернулась к мужу спиной, как будто болтающие тетушки были его родственниками, а не ее.

Муж примирительно обнял ее, поцеловал в шею и тихо сказал:

– Ну, подумаешь… две лишние вороны в гнезде.

К Галине мгновенно вернулись ощущения сегодняшнего ошеломительного и прекрасного дня.

Она резко повернулась к мужу и призналась:

– Знаешь, я уже целовала товарища Сталина!

– Когда? – не поверил муж.

– В детстве, когда была пионеркой. Я вручала ему цветы на трибуне Мавзолея! Он поднял меня на руки и поцеловал! У него такие же колючие усы и пахнут тем же табаком, что и тогда, – громким и быстрым шепотом рассказывала Галина стародавнюю историю.

– А чего ему не напомнила? – расстроился муж.

– До того ли мне было! – возмутилась Галина. – Я чуть не умерла со страху! Как он тебя с таксомотором! – вспомнив, расхохоталась она.

– А тебя с гнездом! – засмеялся Анатолий.

– Признайся, что испугался? – села верхом на мужа Галина. – Признайся, трус!

– Ни чуточки! – уверенно отвечал Анатолий, – вот нисколечко! Разве можно бояться любимого отца, глупенькая?

Он привлек жену к себе.

Галина летела по узким запутанным коридорам своего театра, как всегда, опаздывая на репетицию. На одном из коридорных поворотов она столкнулась с высоким молодым человеком с неуловимо кавказским типом лица.

– Простите, – молодой человек снял шляпу, – я заблудился. Вы не подскажете, где кабинет завлита?

Галина на мгновение остановилась, отметила про себя иностранное происхождение шляпы и плаща, в которые был одет молодой человек, прищурилась и насмешливо спросила:

– Лопе де Вега?[29]

– В каком смысле? – растерялся молодой человек.

– Молодой драматург? Пьесу принесли? – пояснила свою мысль жестокосердная звезда.

– Да, – покраснел дебютант.

– Бесполезно! – забила последний гвоздь Коврова.

– Почему? – тихо спросил молодой автор.

– У театра сейчас курс на классику! Островский – Тургенев – Ростан! У вас пьеса на современную тему? – наслаждалась она смущением драматурга.

– Да, – признался «кавказец», пораженный ее прозорливостью.

– Заводы – мартены – прокатные станы?

– Пьеса про любовь, – тихо, но очень гордо ответил молодой человек.

– Пара голубов! – широко открыв глаза, изумилась Галина. – Ну, тогда попробуйте! Кабинет завлита выше этажом, направо. По-моему, вторая дверь… там написано!

Она полетела дальше по скрипучему вытертому паркету театрального коридора навстречу новым ролям, успеху, зрительскому обожанию, как истребитель, оторвавшийся от кромки летного поля и стремительно несущийся в небеса… навстречу удивительной, красивой и счастливой жизни.

Труппа была в полном составе. Постановка предполагалась многонаселенной. Коврову ждали. Когда она влетела в репетиционный зал, где происходило собрание, главный режиссер встал со своего места.

– Мы вас ждем уже двадцать минут, Галина Васильевна! – едва сдерживаясь, сказал он. – Вся труппа театра! Сорок восемь человек!

– Извините, Михаил Георгиевич! Простите, товарищи! – беззаботно попросила прощения Галина, пробираясь на свободное место. – У Никитских ворот движение перекрыто. Какие-то учения по гражданской обороне или пожар… я не поняла.

– У вас, Галина Васильевна, каждый день пожар или наводнение! – не успокаивался главный режиссер.

– Но я же извинилась, Михаил Георгиевич! – напомнила Галина.

– Хорошо, – попытался собраться с театральными мыслями режиссер, – хотя ничего хорошего в этом нет. Театр начинается с вешалки, а заканчивается с исчезновением дисциплины! – изрек он и развернул экземпляр пьесы. – Товарищи! Театр приступает к работе над постановкой инсценировки по роману Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо».

– Михаил Георгиевич! – подняла руку Галина, которая, как и все актеры, развернула на коленях тетрадь и приготовила карандаш для записей.

– Да, Галина Васильевна, – недовольно прервался главреж.

– Кто автор инсценировки? – наивно спросила она.

– Автор инсценировки – я! – зверея, ответил главреж.

– Спасибо, – невинно поблагодарила Галя.

Труппа затихла.

– Товарищи, – продолжил Михаил Георгиевич, – для нас, для нашего театра постоянное обращение к классике, в первую очередь отечественной классике, не является самоцелью. В этом сезоне приняты к постановке пять пьес на современную тему, в том числе две, посвященные рабочему классу, и три, рассказывающие о нравственных проблемах, возникающих в процессе строительства нового коммунистического общества. О преодолении пережитков и недостатков прошлого, встающих на пути этого колоссального преобразования…

– Ты чего опять опоздала? – наклонилась к Галине Таисия. – Народ крайне недоволен! – шептала она.

– Проспала, – прошептала в ответ Галина, – а какой народ недоволен?

– Весь народ! – страшным шепотом поведала Таисия. – Галька, заканчивай с этим барством! Я тебя как подруга предупреждаю! Нехорошо это, когда все вовремя приходят, а кто-то позволяет себе возвышаться над коллективом!

– Хорошо, – пообещала Галина, – я опущусь к коллективу. Смотри, что я тебе принесла.

И она передала Таисии толстенный том нового французского журнала мод.

Таисия тихо взвизгнула от восторга и как мышка-норушка тут же углубилась в изучение журнала.

– Теперь переходим к распределению ролей! – закончил вступительную речь главный режиссер.

Труппа оживилась. Все взяли карандаши в руки, зашелестели тетрадями. Молоденькие актрисы зашептались, а одна пожилая актриса привычно перекрестилась.

– Гедеоновский – заслуженный артист республики Коновалов Герард Ильич, – объявил Арсеньев.

Труппа дружно зааплодировала. Герарда Ильича любили.

Герард Ильич встал и с достоинством раскланялся.

– Панин – Монастырский Евдоким Семенович.

И опять труппа встретила назначение аплодисментами. Соответственно Евдоким Семенович поблагодарил коллег поклонами.

– Лиза – Коврова Галина Васильевна.

Таисия кинулась целовать подругу. Труппа захлопала, но как-то не так, как аплодировали предыдущим актерам. Галина встала и поклонилась товарищам.

– Лаврецкий – актер Александр Русаков, – объявил следующее назначение Михаил Георгиевич.

Труппа приветствовала его назначение. Скоротечный муж Галины кланялся, благодаря, и выглядел абсолютно счастливым – это была его первая главная роль в театре. Но странное дело: хлопали Русакову, а смотрели на Галину, сладострастно ожидая скандала.

И скандал грянул… когда аплодисменты стихли, Галина подняла руку, прося слова.

– Что у вас, Галина Васильевна? – помрачнел главный режиссер.

Галина встала.

– Я не буду играть в этом спектакле с актером Русаковым, – четко сказала она.

– Почему? – после некоторой паузы спросил главный режиссер.

– Русаков – актер слабый, хотя и красивый. Он не сможет поднять эту роль, потому спектакль с его участием заранее обрекается на провал. И вы все это знаете. Потому мне совершенно непонятны мотивы, по которым вы, Михаил Георгиевич, режиссер опытный и талантливый, назначили на эту роль Русакова. Но в любом случае я с ним играть не буду! – Галина села на свое место.

Труппа замерла.

И когда молчание и ожидание неизвестно чего стало невыносимым, Русаков с грохотом встал со своего стула и вышел из репетиционного зала, естественно, громко хлопнув дверью.

– Собрание объявляется закрытым, – сообщил главный режиссер. – Галина Васильевна, прошу вас зайти ко мне в кабинет.

Арсеньев закурил, выпустил длинную струю дыма, тяжело вздохнул и заговорил:

– Нам давно нужно объясниться, Галина Васильевна.

– Объяснитесь, Михаил Георгиевич, – разрешила Галина.

– Вы, Галина Васильевна, актриса талантливая, мощная, безусловный лидер нашего театра. На сегодняшний день почти треть всех главных ролей женского репертуара в нашем театре принадлежит вам… – главный режиссер замолчал.

Галина с сочувственной улыбкой молча ждала продолжения режиссерской речи. И Михаил Георгиевич, тяжело вздохнув, выпустил очередную длинную струю папиросного дыма и продолжил:

– И на будущее мы рассчитываем на вас. На «Сирано де Бержерака»[30], например… на роль Роксаны. Это единодушное решение худсовета…

– Михаил Георгиевич, – помогла Арсеньеву Галина, – не мучайтесь! Я все равно не буду играть с Русаковым! Вы же это знали! Зачем назначили?

– Кого? – начал злиться Арсеньев.

– Его играть со мной, – пояснила спокойно Галина, – тем более на такую роль. Или меня с ним… как хотите!

– Я здесь главный режиссер пока что! – с угрозой напомнил Михаил Георгиевич.

– Тем более странно! – удивилась Галина. – Вы как главный режиссер, обязаны в первую очередь заботиться о качестве спектакля, о репутации театра перед зрителем… А вы ставите заведомо провального актера. И дело тут не в моих с ним личных взаимоотношениях, которых, кстати, нету. А если бы были, поверьте, он бы в этом театре уже год как не работал бы! – улыбнулась Галина, демонстрируя свою уверенность. – Просто он не вытянет эту роль. Он актер плохой!

– Очень неблагородно, Галина Васильевна, – начал говорить главреж, у которого речь Галины отняла весомый аргумент, – использовать в таких целях авторитет и известность вашего мужа!

– В каких целях? – удивилась Галина. – О чем вы говорите? Я и до замужества играла в театре по четыре главных роли в год. А то и больше… снялась в главной роли в кино! И всегда меня здесь жаловали! Так что авторитет моего мужа здесь ни при чем! – уверенно покачала она головой.

Она еще раз покачала головой, встала и пошла к выходу из кабинета, но у самых дверей обернулась и, как всякая хорошая актриса, выдала заготовленное напоследок:

– А если вам, Михаил Георгиевич, нужен чей-нибудь авторитет, то я могу вам порекомендовать развестись с вашей женой и жениться на Герое Советского Союза товарище Гризодубовой[31] или Расковой[32]. Я могу познакомить! – с этими словами она вышла из кабинета главного режиссера театра.

У входа в театр стояла черная «эмка»[33] с водителем за ру-лем. Галина распахнула водительскую дверь и попросила:

– Женечка, пересядь, пожалуйста! Я поведу.

Сев за руль, она уточнила у Женечки, поместившегося рядом:

– Включаю! Педаль до отказа, потом отжимаю сцепление и ручку сюда. Так?

– Точно так, Галина Васильевна, – подтвердил шофер.

«Эмка» дернулась и поехала по улице, виляя в осенних лужах и распугивая пешеходов. Саша Русаков посмотрел вслед отъехавшей автомашине и безотчетно пошел вслед за нею по улице.

Самолет Коврова вынырнул из-за облаков и пошел на посадку, на заснеженный уже аэродром. Механики в полушубках приставили к кабине лесенку, Ковров откинул фонарь[34] кабины, спросил у забравшегося к нему механика:

– Что произошло за период моего отсутствия на земле?

– Ничего не произошло за время вашего отсутствия, Анатолий Иванович, – доложил механик. – А у вас чего произошло? Чего там маслом воняет?

– А у нас движок греется, – доложил, вылезая из кабины, Ковров. – Греется и греется, зараза!

– Будем смотреть, – пообещал механик.

– Смотрите, – спрыгивая с лесенки в снег, согласился Ковров, – а то у нас весь испытательный цикл коту под хвост пойдет! Сроки-то поджимают! – не то спросил, не то подытожил он, обращаясь к инженерам, скопившимся вокруг самолета.

– Поджимают! – горестно согласился один из инженеров. – Еще как поджимают! – и он сжал свое горло, показывая, как поджимают его сроки.

Анатолий посмотрел на свой самолет, повернулся и пошел к зданиям авиационного института – мрачным трехэтажным корпусам на самом краю аэродрома.

– Анатолий Иванович, машина! – крикнул ему из подъехавшего вездехода водитель.

– А! Пешком дойду! – отмахнулся Ковров.

В чайной института Анатолий налил из огромного самовара кипятку и остановился, ища свободное место.

– Анатолий! – помахал ему рукой Демьяныч, в одиночестве сидевший за столом над тарелкой со своей любимой селедкой. – Чего мрачный? – спросил он, когда Ковров сел за стол.

– Движок греется, – неохотно ответил Анатолий.

– Инженера чего говорят? – внимательно расспрашивал Демьяныч.

– Думают, – устало ответил Анатолий.

– Разберутся, – успокоил его Демьяныч.

Анатолий недовольно посмотрел на начальника первого отдела и спросил:

– Ты сказать чего хотел, Демьяныч?

– Я? – удивился Демьяныч и тут же начал говорить: – Письма пошли.

– Какие письма? – равнодушно спросил Ковров.

– Плохие письма. Про Галину, – тихо ответил Демьяныч.

– Говори, – потребовал Ковров.

– Не здесь же, – повел глазами начальник первого отдела[35].

– Говори, – повторил Анатолий.

– Пишут, что она с покойным Косыревым была, – сообщил Демьяныч.

– Ну и что? – посуровел лицом Анатолий. – Я об этом знаю.

– Ну и… – продолжил начальник первого отдела, – состояла вместе с ним в антисоветском заговоре.

– Демьяныч, – прервал его Анатолий, – а ты зачем эти письма читаешь?

– Обязан. Я начальник первого отдела, – твердо ответил Демьяныч.

– Хорошо, по-другому спрошу… – пообещал Анатолий. – Тебе нравится их читать?

– Нет, – признался Демьяныч, – я обязан.

– Ничего ты не обязан, – твердо сказал Ковров, – и никто тебя обязать не мог гадости про людей читать. Если ты по печатному слову соскучился, возьми книжку Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо» и прочитай. Ты же ее не читал?

– Не читал, – признался Демьяныч.

– А мне про жену мою больше ничего не говори! Ни хорошего, ни плохого! – предупредил Ковров, вставая из-за стола.

– Я оповестил, – вслед ему виновато сказал Демьяныч и начал печально ковыряться в своей любимой селедке.

Войдя домой, Ковров сел в кресло у вешалки и так сидел, пока из комнаты не вышла Галина.

– Ты пришел? – удивилась она. – Так тихо? Что с тобой?

– Устал, – попробовал улыбнуться Ковров. – У нас водка есть?

– Сейчас узнаю, – пообещала Галина, уходя на кухню. – Должна быть.

Только сейчас Анатолий нашел в себе силы встать и снять шинель.

Галина вернулась с рюмкой водки на подносике. Ковров выпил водки, поставил рюмку на подносик.

В гостях у Ковровых были испанские летчики. Были, судя по преувеличенному даже для испанцев возбуждению, уже давно.

Один из испанцев, в военном мундире без погон, при помощи своих ладоней показывал Костецкому обстоятельства воздушного боя с итальянскими «Фиатами» где-то над Гвадалахарой. Еще один, с миллиметровыми усиками над верхней губой, тихо пел, аккомпанируя себе на гитаре, любовные испанские песни прямо на ухо Таисии. Таисия хихикала и, если испанец приближался слишком близко, отстраняла его от себя, мягко упираясь в испанскую грудь ладонями.

Но остальные испанцы ожесточенно спорили между собой.

– Куандо ес еста каврона, сеньора Ибаррури, декларадо ес ель хунио сон партида анарка-синдикалиста, аста ла конкиста де Барселона де эхерситос лос эхерситос де хенераль Франко, орита ио но коме ел ниебе ен есте паис муй екстранио! – кричал на молчаливую женщину, одетую во все черное, набриолиненный летчик в гражданском костюме.

– Если бы эта идиотка, госпожа Ибаррури, хотя бы объявила о намерении войти в союз с анархо-синдикалистами перед взятием Барселоны войсками генерала Франко, я бы никогда не… – переводчик запнулся.

– Чего-чего? – заинтересовался Ковров.

– …я бы не ел сейчас снег в этой очень странной стране, – закончил переводчик.

– Кто его снегом кормит? – обиделся Костецкий. – Сам икры полкило слопал с балыком, колбасы без счета, как с голодного острова! А про снег врет!

– Ладно тебе, – успокаивал его Ковров, – человек без родины остался.

– Как его зовут? – спросил Костецкий у переводчика.

Переводчик сверился со списками:

– Полковник, барон Гальярдо.

– То-то что барон! – обрадовался Костецкий. – Слышь, барон! – позвал он его.

– Он коммунист, – предупредил переводчик.

– Все равно переведи, – приказал Костецкий. – Холодно? – Костецкий кивнул на окно.

Переводчик перевел.

– Муй! Суммаменте![36] – передернув как в ознобе плечами, согласился испанец.

– Это восемнадцать градусов! А завтра все тридцать обещали, – злорадно сообщил известный полярный летчик.

Переводчик перевел.

– Инкреибле![37] – ужаснулся испанец.

– Чего ты взъелся на него? – успокаивал друга Ковров. – Классный парень и летчик отличный! Я с ним под Мадридом на одном аэродроме стоял. Бок о бок!

– Он барон! – не унимался захмелевший Костецкий.

– Ну не повезло человеку в жизни, – согласился Ковров, – но вот, видишь, исправляется! В испанскую коммунистическую партию вступил!

На кухне в это время вовсю шла работа. Татьяна Тимофеевна и приглашенный повар не отходили от кастрюль и сковородок. Комендант дома рубил топором на специально принесенной со двора колоде баранью тушу.

Тетушки открывали бутылки с винами и коньяком. Тетя Наташа вкручивала в пробку штопор и передавала подготовленную конструкцию более физически развитой тете Наде. Та, зажимая бутылки между коленями, ловко выдирала пробки из бутылочных горлышек.

А испанские споры тем временем продолжались. В них были вовлечены уже все свободно владевшие кастильским наречием, даже молчавшая до этого женщина в черном и любвеобильный гитарист.

– Так они все передерутся между собой, – озабоченно шепнула Галина мужу, подсаживаясь к нему.

– Могут, – согласился Ковров, – видишь вот этого, компаньеро Гайярдо. Вот он немца сбил на «Дорнье»[38]. Немец с парашютом спрыгнул и приземлился как раз в расположении республиканцев. Гайярдо потребовал, чтоб немца к нему на аэродром привели, и устроил ему ужин, чтобы уважение к поверженному врагу продемонстрировать. Немец напился и начал испанцев ругать. Называл их отсталым диким народом, цыганами. Недочеловеками. А еще вспомнил, что в Средние века Испания была центром европейского еврейства, и сказал, что на самом деле испанцы – это замаскированные евреи. Гайярдо сначала возражал, а потом взял и пристрелил немца. Так его потом судили за расстрел пленного! Так что вполне подраться могут, – добродушно повторил Ковров, – жалко их ужасно, – вдруг сказал он, – люди без родины остались! Если бы ты видела, любимая, их родину! Тогда бы и поняла, отчего они так кричат… от боли они кричат! Вот от чего, – и Ковров протянул свою стопку Костецкому, которую тот тут же наполнил.

Галя посмотрела на мужа и увидела его совершенно другим… очень мудрым, очень много пережившим и очень взрослым.

Она решилась.

– Я беременна, – коротко сказала она мужу.

– Что? – переспросил Анатолий.

– У нас будет ребенок, – и спрятала лицо в своих ладонях.

– Не может быть! – выдохнул Ковров.

– Может, – засмеялась Галина.

– Мальчик-девочка? – У Коврова перехватило дыхание.

– Господи! Какой же ты дикий! У нас будет! А кто будет, это через девять месяцев станет ясно, когда рожу! – с наслаждением смотрела на своего мужа Галина.

Ошарашенный Ковров встал.

– Товарищи! Компаньерос! У меня жена беременна! – растерянно объявил он.

И, пока переводчик переводил, Костецкий успел наперебой с Таисией расцеловать Галину и разлить вино.

– Фелис! – закричали испанцы по окончании перевода.

– Ура! – кричали вместе с ними немногочисленные русские.

– Пинче вида[39], – горестно сказал Гальярдо, глядя в заснеженное окно.

Анатолий лежал, положив голову на живот Галины, и прислушивался.

– Ничего не слышно, – наконец расстроенно сообщил он.

Галина расхохоталась:

– А что ты хотел услышать? «Здравствуй, папа»?

Ковров обиделся:

– Я еще послушаю.

– Слушай, – положила Галина руку на голову мужа. – Слушай, а почему именно ты испытываешь новые самолеты? Ведь есть много хороших молодых летчиков, которые тоже могут испытывать новые неизвестные машины.

– Есть много хороших молодых летчиков, – как эхо, подтвердил Ковров, – которые могут испытывать новые самолеты.

– Так почему же все время поручают тебе? – села в кровати Галина.

– А почему в театре все главные роли играешь ты? – хитро спросил Ковров. – Ведь есть много молодых хороших актрис, которые могут сыграть главные роли, а играешь ты?

– Я не все главные роли играю. Меня на все главные роли просто бы не хватило, – возразила Галя.

– Так я не все новые самолеты испытываю. Только истребители. А есть еще бомбардировщики, штурмовики, легкие истребители, самолеты-амфибии… так что не так уж много я и летаю, – успокаивал жену Анатолий.

– Все равно я напишу прошение твоему начальству, чтоб тебя как можно меньше заставляли испытывать новую технику. Потому что ты скоро станешь отцом и тебе нужно больше времени проводить с матерью твоего будущего ребенка, – полушутя, полусерьезно сказала Галина.

– Попробуй, – улыбнулся Ковров.

– И попробую! – пообещала Галина.

– Родишь сына – подарю машину, родишь дочь – подарю велосипед! – пообещал, засыпая, Анатолий.

В застекленные витрины театра вывешивали афиши:

Отвергнутый артист Русаков стоял на другой стороне улицы и с ненавистью наблюдал за этой в общем-то обыденной театральной процедурой. За время ненависти он похудел, был небрит и очень похож на Родиона Раскольникова в преддверии необдуманного поступка.

Для визита к начальнику Главного управления театров он побрился и надел свежую рубашку.

– Вы считаете нормальным положение дел, когда практически весь театр подчинен одной актрисе, запуган ею? – почти кричал Русаков на хозяина кабинета.

– Я считаю положение дел совершенно ненормальным, – легко согласился собеседник Русакова.

– Так сделайте что-нибудь! – вскричал Русаков, ударив кулаком по столу. – Я написал в ваш адрес вам лично семь заявлений и ни на одно не получил ответа! А в это время репертуар театра сверстан под одну актрису! Под Коврову! Под сожительницу врага народа Косырева!

– Товарищ Русаков! – поморщился Кононыхин.

– Из театра ушла вся современная драматургия! Потому что ее, видите ли, не удовлетворяет качество современных пьес! Понимаете? Ее наша советская драматургия не удовлетворяет!

– Это ужасно! – расстроился собеседник. – Это просто разврат какой-то! Вредительство!

– Ну так сделайте что-нибудь! – повторил Русаков. – Проявите партийную принципиальность! Это вы начальник Главного управления театров, а не я! Я простой актер!

– Ты не простой актер! – убежденно сказал начальник главного управления. – Ты хороший актер! И мне, по правде говоря, эта помпадурша[40] вот где стоит! – начальник приложил ребро ладони к своему горлу или, вернее, к одному из подбородков.

– Так за чем же дело стало? – наседал Русаков.

– Боязно, Саша! – признался начальник.

– Это вы про мужа, что ли, ее? – презрительно скривил губы Русаков.

– Нет! – всплеснул руками начальник. – Муж там! – он показал куда-то вдаль и вверх. – Муж по другому ведомству проходит! А вот она… – начальник поднял брови и замолчал.

– Что она? – горячился Русаков. – Что же вы все так ее боитесь?

– Она товарища Сталина дважды в уста целовала, – сочувствуя безвыходному положению Александра, сообщил начальник. – Дважды! – подчеркнул он. – Вот если бы ты, Сашенька, – понизив голос и выходя из-за стола, проговорил Кононыхин, – поцеловал бы в уста товарища Молотова или, я не знаю… товарища Берию, вот тогда бы был другой разговор!

– Так что же делать? – помрачнел Русаков.

– Ты уж как-нибудь сам, голубчик, сам! – и начальник развел руками.

Утро было морозным и солнечным. Галина проснулась от резкого запаха. Открыла глаза.

Вся комната вокруг кровати была уставлена букетами цветов.

– Почему? – спросила она у стоявшего рядом с кроватью мужа.

– Премьера! Ты забыла?

– Ну, премьера, – согласилась Галя, – не первая же!

– Первая твоя премьера, которую ты будешь играть беременной! – серьезно сказал муж.

– Правда, – согласилась Галина, вставая среди цветов, – а я и не подумала, привыкла уже.

Она погладила свой уже значительный живот.

– Спасибо тебе, любимый! – протянула она руки к мужу.

Они обнялись. Галина поцеловала мужа. Ковров был одет в теплое кожаное пальто и теплые же, с широкими раструбами, сапоги.

– Сколько времени? – спросила Галина.

– Семь часов утра, – не глядя на часы, ответил Анатолий.

– На премьеру успеешь? – погрозила она ему пальцем.

– Конечно, – обиделся Ковров. – Я что, когда-нибудь опаздывал на твои премьеры? Тем более на такую!

– Никогда! – подтвердила Галина и снова поцеловала его. – Сегодня много работы? – спросила она, наконец спускаясь с кровати.

– Нет. Три установочных взлета, три посадки, – улыбнулся Анатолий.

– Тогда иди. Я тебе в окно помашу, – разрешила Галина.

Ковров подошел к своей машине и увидел, что на ветровом стекле за щетку стеклоочистителя был засунут конверт. Он высвободил конверт, недоуменно рассмотрел его. Ничего, кроме подписи «тов. Коврову», на конверте не значилось. Он поднял голову и помахал конвертом Галине, которая едва виднелась за замерзшим окном, бросил конверт на пассажирское сиденье, сел сам, и «Крайслер», буксуя в рыхлом снегу, тронулся с места.

– Товарищи! – начал предполетное совещание главный конструктор, невысокий смуглый человек с болезненным усталым лицом. – Товарищ Ковров! Я повторюсь. Сегодня повториться не грех. Машина абсолютно новая по всем характеристикам, потому сегодняшний первый подъем ее в воздух для всех нас чрезвычайно важен. – Он недовольно посмотрел на Демьяныча, аккуратно и быстро записывающего то, что он говорил. – Задача на сегодня – только поднять самолет в воздух на полторы тысячи метров и совершить на этой высоте несколько кругов, не форсируя при этом ни одну из составляющих аппарата. Прошу расписаться в полетном задании и проследовать к самолету. Все!

Все присутствующие в кабинете главного конструктора, а их было очень много: и конструкторов, и инженеров, и высокого авиационного и иного начальства, – встали и, толпясь, пошли к выходу из кабинета.

– Товарищи! – широко расставив руки, как будто при помощи этого жеста можно было не пустить к самолету госкомиссию, главный инженер бежал навстречу главному конструктору и его свите. – Полет откладывается на сорок минут! На час!

– Что? – тускло переспросил главный.

– При пробном пуске двигателя полетела тяга газа, – дрожащими губами повторил главный инженер испытаний. – За сорок минут тягу поменяем. Уже меняем!

Главный конструктор повернулся к нему спиной, тоскливо посмотрел вокруг и поплелся к своему столу, к телефону. Главный инженер испытаний подождал немного и побежал обратно к самолету.

В кабинете стало нехорошо.

Главный конструктор, ожидая соединения, встретился взглядом с Демьянычем.

– Чего смотришь? – вдруг спросил он.

Демьяныч отвел глаза, начал искать по карманам папиросы.

– Чаю? – предложил Коврову один из генералов термос.

– Не, – отказался Анатолий, – мне в шесть, край – полседьмого в Москве надо быть. У жены премьера в театре, – расстроенно объяснил он.

– Починят, надо полагать, – предположил генерал, поглядывая на главного, говорившего по телефону, прикрывая рот ладонью.

– Починят, – отозвался Ковров. – Ладно… пойду лучше, почитаю.

Он вышел из ангара, подошел к своей машине, достал с пассажирского сиденья конверт, надорвал его, вынул несколько мелко исписанных листов и углубился в чтение.

Мотор самолета чихнул и вдруг, мощно взревев, заработал. Из восьми выхлопных труб по бортам самолета клубами повалил отработанный газ. Главный инженер испытаний побежал сломя голову от облепленного техниками самолета докладывать главному.

– Товарищ Ковров! Самолет к вылету готов! – отрапортовал подбежавший к летчику лейтенант-дежурный. – Что с вами, товарищ комбриг? – испугался он, увидев лицо повернувшегося к нему пилота.

Ковров молча смотрел на него, соображая, что хочет этот человек, а когда сообразил, хрипло ответил:

– Ничего!

И пошел к самолету, на ходу разрывая исписанные листы в мелкие клочки. А еще через некоторое время ревущий самолет пронесся мимо комиссии и с невероятной скоростью ворвался в ясное морозное небо.

Премьера была пышной и светской! Еще бы – в главной роли сама Галина Коврова, жена того самого Коврова! Самая известная и самая счастливая пара в Москве! Да что там в Москве! Во всем Советском Союзе! Актриса, дважды целовавшая Сталина! Актриса, чье имя шепотом произносили вместе с именем разоблаченного Косырева! Похоже было, что шли смотреть не на спектакль, а на нее.

Начальственные лимузины вереницей подъезжали к театру. Эскадрон конной милиции, на заиндевевших конях, оттеснял толпу зевак и безбилетников. Костецкий, совершенно освоившийся в театральном закулисье, руководил выгрузкой цветочных букетов, которые рабочие сцены расставляли в ведрах в служебном фойе.

В актерском буфете, куда Костецкий заскочил выпить рюмку коньяку, за угловым столиком, сидел в картинной позе пьяный и злой Русаков.

По всему театру трещали последние звонки. Завпост в последний раз проверял с мастером по свету схему световой драматургии спектакля.

Галина встала из-за гримерного столика, вынесенного по такому случаю прямо в закулисное пространство сцены, и пошла к режиссерскому пульту у входа на сцену, где уже стояла маленькая толпа готовых к выходу актеров.

Тот самый старикан, который выпускал ее, десятилетнюю, в нужный момент на сцену, наклонился к ней и спросил:

– Ущипнуть?

– Рано, – ответила Галина, целуя его.

Таисия оторвалась от маленького глазка́, проделанного в занавесе, и возбужденно сообщила Галине:

– Народу тьма! На люстрах висят!

– Начинаем! Начинаем, товарищи! Начинаем! Всем приготовиться! Начинаем! – пронесся мимо них ведущий спектакля.

Малый состав симфонического оркестра, приглашенный по такому случаю из Большого театра, начал увертюру. Медленно поехал в стороны тяжелый бархат занавеса.

В большой зале дворянского дома сидели в креслах старушка Марфа Тимофеевна и ее племянница Надежда Дмитриевна.

Марфа Тимофеевна. Что это у тебя, никак, седой волос, мать моя? Ты побрани свою лапушку, чего она смотрит?

Марья Дмитриевна (с досадой, стуча пальцем по ручке кресел). Уж вы, тетушка, всегда…

Вбегает краснощекий казачок.

Казачок. Сергей Петрович Гедеоновский…

Входит Гедеоновский, целует руки сначала у Марфы Тимофеевны, затем садится в кресло.

Гедеоновский. А Елизавета Михайловна здоровы?

Надежда Дмитриевна. Да, она в саду.

Гедеоновский. И Елена Михайловна?

Надежда Дмитриевна. Леночка в саду тоже. Нет ли чего новенького?

Гедеоновский. Как не быть-с. Как не быть-с, гм! Да вот, пожалуйте, есть новость, и преудивительная: Лаврецкий Федор Иванович приехал.

Марфа Тимофеевна. Федя! Да ты, полно, не сочиняешь ли, отец мой?

Гедеоновский. Никак нет-с, я их самолично видел.

Марфа Тимофеевна. Ну, это еще не доказательство.

Галина, смотревшая на действие из-за кулисы, не выдержала и побежала к гримерному столику еще раз проверить грим и прическу.

– Шаль? – спросила она у костюмерши, томившейся около столика.

– Здесь, здесь, не волнуйтесь вы. Готово у меня все, – огрызнулась костюмерша.

– Волнуюсь! – с укоризной напомнила Галина.

– Один раз всего и было-то, – возмутилась костюмерша, – а вы меня теперь всю жизнь попрекать будете? Потом, это не я была виновата, а начальница склада! Она инвентаризацию затеяла всех костюмов в день спектакля…

Галина отмахнулась от провинившейся костюмерши и обняла Таисию, пребывавшую на своем наблюдательном пункте:

– Появился?

– Нет! – не отрываясь от глазка, ответила Таисия. – Не вижу! Костецкий сидит, а Толи нету.

– Где же он? – расстроилась Галя.

– Галина Васильевна, ваш выход, – объявил ей ведущий спектакля.

Галя украдкой перекрестилась и пошла на сцену. Стоявший в кулисе старикан слегка тронул ее за руку, желая удачи, и тут же суеверно троекратно плюнул через левое плечо.

На сцене Лиза Калитина и Владимир Николаевич Панин в четыре руки играли сонату Бетховена.

Несчастный и обиженный Христофор Федорович Лемм тихо повернулся и пошел из залы.

Лиза бросила играть и догнала его почти у самых дверей.

Лиза. Христофор Федорович, простите меня. Я виновата перед вами. Я показала Владимиру Николаевичу вашу кантату; я была уверена, что он ее оценит, и она, точно, очень ему понравилась.

Дверь в ложу тихо отворилась, и к сидевшему в первом ряду Костецкому наклонился вошедший военный. Он что-то коротко сказал Костецкому.

Костецкий некоторое время смотрел на военного, потом резко встал, как будто хотел сообщить что-то всему залу, тут же сел обратно, собираясь с силами. Военный терпеливо ждал.

Наконец побелевший Костецкий медленно встал со своего стула и вышел из ложи, сопровождаемый военным.

Христофор Федорович Лемм. Ничего, ничего, вы добрая девушка, а вот кто-то к вам идет. Прощайте, вы очень добрая девушка.

Галина вышла со сцены, бросилась к своему гримерному столику, на мгновение нагнулась перед зеркалом, проверяя прическу, повернулась к костюмерше.

– Давай! – протянула она руку за шалью.

Костюмерша прижимала шаль к своей груди, молча глядя на Галину.

– Дай! – повторила Галина и рванула шаль из рук женщины.

Но та не отпускала.

– Что с ней? – Галина повернулась за помощью к ведущему спектакль и вдруг увидела, что за кулисами стояла почти вся труппа, молча смотревшая на нее.

Она увидела свою плачущую гримершу, группу суровых военных в шинелях, на плечах которых еще были следы нерастаявшего снега, и курившего, несмотря на строжайший запрет, Костецкого.

Она все-таки вытащила из помертвевших пальцев костюмерши свою шаль и вышла на сцену.

Лаврецкий. Вы меня не узнаете, а я вас узнал, даром, что уже восемь лет минуло с тех пор, как вас видел в последний раз. Вы были тогда ребенок. Я Лаврецкий. Матушка ваша дома? Можно ее видеть? –

такими словами встретил ее на сцене актер, игравший Лаврецкого.

Галя молчала. Для нее только сейчас начали становиться очевидными страшные детали того, что она увидела за кулисами.

Она молчала. Ничего не понимающий Лаврецкий внимательно смотрел на нее, соображая, чем закрыть паузу.

В зале начали перешептываться и хихикать. Галя озабоченно посмотрела в зал, повернулась и ушла со сцены.

– Что случилось? – спросила она у подошедшего Костецкого. – Что вы на меня так смотрите?

– Толя погиб, – хрипло сказал Костецкий. И почему-то добавил, вслушиваясь в звучание этих слов: – Толя Ковров.

– Вы с ума сошли! – хохотнула Галина и даже отмахнулась рукой, как от неудачной шутки.

Она еще раз хихикнула, удивляясь тому, как люди могут позволить себе такого качества юмор, и пошла на сцену.

Зал гудел, шептал, разговаривал и посмеивался. Выйдя на сцену, Галя посмотрела вниз на человеческий муравейник, который от этого взгляда мгновенно успокоился и затих, чувствуя, что произошло что-то значительное и страшное.

Галина обернулась к партнеру:

– Что я должна говорить?

Лаврецкий беспомощно обернулся к Марфе Тимофеевне и Марье Дмитриевне.

– Что я должна говорить? – крикнула в исступлении Галина. – Мне кто-нибудь скажет здесь… что я должна говорить?

И вдруг, протяжно и хрипло выдохнув, тоненько, по-бабьи завыла, валясь на крашеные доски сценического пола.

– Ворошилов плакал, – рассказывала тетя Наташа, мелко нарезая яйца для оливье, – Каганович плакал, маршал Тимошенко плакал…

– А товарищ Молотов? – прервала ее Татьяна Тимофеевна, вынимая сварившееся мясо из кастрюли.

– Не видела. Врать не буду, – ответила тетя Наталья.

– Народу-то было! – ужаснулась тетя Надежда. – Как из Дома союзов гроб вынесли, так минут сорок пройти не могли, пока милиция в толпе коридор не проделала, – и сыпанула нарезанный лук в кастрюлю с бульоном.

Готовился поминальный стол.

– А кто еще был? – продолжила расспросы Татьяна Тимофеевна.

– Да все, Танечка Тимофеевна. Все! – рассказывала тетя Наташа. – Весь Центральный комитет. Генералитет весь, маршалы все и Верховный совет в полном составе. Все были! – и тетя Наташа заплакала.

– Цветков, венков го-о-оры! – тетя Надежда развела руками, показывая цветочные горы.

– А товарищ Сталин? – спросила Татьяна Тимофеевна.

– Товарищ Сталин гроб нес… от Мавзолея до кремлевской стены, – гордясь своей осведомленностью, поведала тетя Наташа, концом передника промокнув поочередно глаза.

– Плакал? – перестала помешивать в кастрюле домработница.

– Не заметила, – серьезно ответила тетя Наталья. – Далеко они от меня были.

– Товарищ Берия плакал, – продолжила тетя Надежда.

– Чего врешь? – возмутилась тетя Наташа. – Не было там никакой Берии!

– Был! – упрямствовала тетя Надежда. – Был в очках. Что я, Берию не знаю?

– В очках – то Молотов Вячеслав Михайлович был, – уверенно отвечала ее сестра.

– А Галина Васильевна плакала? – как бы между прочим спросила домработница.

– Галька-то? Галька нет, не плакала. Слезинки не проронила. Она такая… сильная женщина. Все в себе носит. На люди выносить гордится! – вздохнула тетя Наталья.

Пришли прикрепленные официанты, и женщины замолчали.

К дому Коврова, как давеча во время премьеры к театру, подъезжали правительственные машины. У подъезда собралась небольшая толпа из случайных прохожих, привлеченных таким количеством автомобилей и значительными хмурыми людьми, выходящими из машин. Посмотреть было на что: люди были в основном очень известные. Дамы в дорогих шубах. Военные в чине не ниже генерала. Были здесь и всесоюзно известные оперные певцы и киноактрисы, и герои труда, чьи фотографии не сходили с газетных полос, Марк Бернес с неразлучным теперь композитором Богословским…

Подъехали испанцы. По огромной квартире слонялись люди, много курили, немного разговаривали. Все было как обычно на поминках.

Галина и Костецкий сидели в библиотеке. На письменном столе, на большом куске белой материи были разложены вещи Анатолия, привезенные с места катастрофы. Расколотые защитные очки, обгоревший планшет, летчицкий шлем, отмытый от крови, ее помятая фотография, уцелевшая потому, что была запаяна в потрескавшийся сейчас плексиглас, ключи от квартиры и «Крайслера», «браунинг» с именной табличкой на рукояти.

– А документы? – спросила Галина.

– Документы комиссия забрала, – пояснил Костецкий, – тебе эти документы не нужны. Там командирская книжка и пропуск на аэродром.

Галина покачала головой, соглашаясь.

– Спасибо.

Выудила связку закопченных ключей и протянула их Костецкому:

– Возьми.

Костецкий машинально взял и тут же спросил:

– Зачем?

– Толя хотел машину тебе подарить, но не успел, – пояснила Галина.

– Нет, – решительно сказал Костецкий, – не возьму. Это его машина.

– Да вот потому, что она его, я тебе и отдаю, – пояснила Галина, – чтоб другим не досталась и потому, что он хотел ее тебе подарить. У нас из собственности только эта машина была… да любовь, – улыбнулась Галина. – Ну, пойдем, – предложила она, вставая, – там уже все готово.

Она остановилась.

– Квартиру надо менять, – посмотрела на Костецкого. – Пойдем?

– Техник рассказал… – мрачно начал Костецкий, – что Толя перед самым полетом какое-то письмо читал.

– Что за письмо? – спросила Галина.

– Никто не знает. Он его разорвал. Когда комиссия начала технический состав опрашивать, техник рассказал о письме. Бросились искать… да куда там, – махнул рукой Костецкий, – ветер все разнес… аэродром… пространство открытое… – оправдываясь, закончил он.

Галя вспомнила, как видела в последний раз из окна Коврова, машущего ей большим конвертом из суровой бумаги.

– Может, это что-то значит, а может, нет. Техник потому комиссии про письмо рассказал, что его поразило лицо Толи, – продолжил Костецкий.

– Какое у него было лицо? – спросила Галина.

– Страшное, – ответил Костецкий. – Техник так и сказал – страшное.

– А самолет? – вдруг спросила Галина.

– А что самолет… – уныло вздохнул Костецкий, – самолет хороший. Тягу заменили перед вылетом… исправный был самолет. Новый!

– Письмо… – качнула головой Галина, – ведь его кто-то писал…

Костецкий испуганно посмотрел на Галину.

Утром Галя начала собирать вещи. Она разложила все платья, пальто и шубы, приобретенные и подаренные ей Анатолием. Их оказалось так много, что они заполнили всю спальню. Галина бесцельно поднимала какое-нибудь платье, смотрела на него и укладывала обратно.

В открытую дверь было видно, как тетушки таскали из комнат грязную посуду, оставшуюся после поминок.

– Это тарелки нашего сервиза? – крикнула тетя Наташа. – Их укладывать?

– Это казенные, – отвечала Татьяна Тимофеевна. – Вот те, кузнецовские, ваши.

В дверь позвонили. Тимофеевна пошла открывать и после долгих приглушенных разговоров вошла в Галину комнату.

– Галина Васильевна, к вам, – осторожно сказала она.

– Я не принимаю, – рассматривая очередное платье, ответила Галина.

– Я сказала, а он говорит, у него задание.

– Какое задание? Кто? – Галина вышла в прихожую и увидела того самого молодого человека с неуловимо кавказскими чертами лица, которого она однажды встретила в коридоре театра.

– Я вас откуда-то знаю, – начала вспоминать Галина.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – деликатно поздоровался гость. – Мы однажды встречались с вами в театре. Вы указали мне дорогу в кабинет завлита. Я драматург.

– А-а! Лопе де Вега! – узнала его Галина. – Ну что, приняли у вас пьесу?

– Нет, – признался, покраснев, молодой человек.

– Кто бы сомневался, – пробормотала Галина. – А сейчас зачем пришли?

– Я приношу свои извинения за то, что беспокою вас в такое трагическое время… для вас…

Галина поторопила его жестом.

– У меня задание от редакции «Советского искусства» взять у вас интервью. Я говорил им, что надо подождать, но они сказали, что читатель в эти скорбные дни ждет беседы с вами о вашем муже, товарище Коврове, – оправдывался драматург. – У меня личное письмо главного редактора к вам… – молодой человек вынул из папки большой конверт суровой бумаги и протянул его Галине.

Галина смотрела на конверт, коих в стране были сотни тысяч (других промышленность не выпускала), и в ее сознании опять возникла заснеженная утренняя улица и Анатолий, машущий ей таким же конвертом.

– Я пойду, простите меня, – расстроенный молодой человек повернулся, чтобы уйти.

– Стойте! – очнулась Галина. – Подождите. Дам я вам интервью.

В кабинете она рывками набрала номер, помогая неспешному диску возвращаться назад. Ожидая соединения, вертела в руках конверт с рекомендательным письмом.

– Валера! – крикнула она, услышав голос на том конце провода. – Как мне связаться с вашим человеком, который за всем следит… он селедку все время ест…

– С Демьянычем? – удивился Костецкий. – Что случилось у тебя? – встревожился друг Анатолия.

Демьяныч вынул из планшета блокнот, карандаши и очень собранно посмотрел на Галину:

– Слушаю вас, Галина Васильевна.

– Я о письме… – волнуясь, начала говорить Галя. – Ведь его кто-то написал? По почте не отправил?

– Вы говорите про письмо, которое товарищ Ковров читал перед полетом? – уточнил Демьяныч.

– Да, я говорю о письме, которое Толя читал перед полетом, – подтвердила Галя. – Это письмо было прикреплено к Толиной машине, к ветровому стеклу, когда он в этот день уезжал на аэродром. Он помахал мне этим письмом, – попыталась сдержать слезы Галина.

– Почему вы вспомнили о нем? – осторожно спросил Демьяныч.

– Потому что Валера рассказал, что когда Толя прочел это письмо, у него было страшное лицо, и потому, что оно было в таком же конверте, – Галя показала конверт, который все время держала в руках.

– А здесь что? – поинтересовался Демьяныч, беря у Галины конверт.

– Не знаю. Это письмо от редактора. Не читала, – замотала головой Галина.

– Я возьму? – Демьяныч засунул конверт в свою полевую сумку.

– Зачем? – не поняла Галина.

– Изучить, – просто объяснил начальник первого отдела.

– Демьяныч! – начал сокрушаться Костецкий, сидевший рядом с Галиной. – Ты тем письмом займись, а не этим! – Он вынул из планшета конверт и вернул его Галине.

Демьяныч подумал и попросил Галину:

– Не говорите об этом никому. Разберемся.

Рабочие снимали из витрин театра премьерную афишу «Дворянского гнезда». Был март месяц, и в Москве лютовали весенние метели. От того новую афишу никак не удавалось поместить на место старой. Афиша рвалась из рабочих рук, никак не хотела помещаться в витрину. В конце концов рабочим надоело бороться со стихией, и, вырвавшись на свободу, афишный лист полетел по улице, пока очередной порыв бури не подхватил его и не вознес выше, в мрачное московское небо.

Из квартиры Ковровых выносили вещи. Множество чемоданов, шляпных коробок, связок книг и большой, на узорчатой бронзовой ноге, торшер, похожий на церковный шандал[41].

В прихожей на своих плетеных корзинках с маленькими замочками на плетеных же крышках сидели заплаканные тетушки. Рядом с каждой лежал свернутый тюфяк.

– Я же просила выкинуть! – возмутилась появившаяся в прихожей Галина. Из-за огромного живота она передвигалась с трудом, придерживая рукой спину.

– Мы сохранили, – жалобно оправдывались тетушки, – жалко ведь, Галочка. Мы их с двадцатого года возим.

Галина отдала ожидавшему управдому кожаную папку:

– Здесь ордер на квартиру… и Тимофеевна все счета туда положила. Давайте прощаться.

Татьяна Тимофеевна заплакала. Завыли и тетушки.

– Присядем на дорожку? – попросила тетя Наталья.

– Какая дорожка? – поморщилась Галина. – Здесь ехать пять минут! Женя, довезешь их потом до мамы? – спросила она у водителя – военного, который учил ее управлению автомобилем.

– Конечно, Галина Васильевна, – пообещал водитель.

– Ты нас к Клавдии отправляешь? – испугались тетушки.

– А вы куда хотели? – озлилась Галина. – Барская жизнь закончилась. Начинаются трудности, товарищи тетушки! Так что поезжайте туда, откуда приехали, – по месту прописки!

– Мы думали, мы племянничка будем нянчить, – заплакала тетя Надежда. – Я носочки вязать начала.

Галина устало посмотрела на двух постаревших куриц и отдала новое распоряжение:

– Женя, посади их в грузовик, в кузов и вези ко мне на новую квартиру.

– Отвезем, Галина Васильевна, – пообещал Женя.

Галина огляделась.

– Ну все!

И в это время затрещал телефонный аппарат. Галина взяла трубку:

– Коврова слушает.

– Галька, они спектакль снимают и тебя с роли! – прикрывая рот ладонью, лихорадочным шепотом сообщила Таисия.

– Кто они? – уточнила Галина.

– Кто-кто! – рассердилась Таисия. – Все они!

Таисия осторожно положила трубку на аппарат и, как опытная заговорщица, тихо ступая, выглянула из-за угла актерского фойе, где находился общедоступный телефонный аппарат. Коридор с выходящими в него гримуборными был пуст.

– Замена исполнительницы главной роли, тем более в разгар сезона, всегда событие из ряда вон выходящее. Тем более что эта замена связана с известным трагическим событием в жизни Галины Васильевны и всей страны… С безвременной кончиной Героя Советского Союза, комбрига, товарища Коврова, чью светлую память прошу почтить вставанием и минутой молчания! – предложил начальник главного управления театров.

Труппа встала.

– Прошу садиться, – разрешил начальник. – Теперь о новом распределении ролей доложит главный режиссер театра товарищ Арсеньев.

– Лиза Калитина… – начал, вставая со своего места, главный режиссер, – Людмила Астафьева.

Людмила Астафьева встала и, согласно традиции, начала раскланиваться.

Труппа аплодировала.

– Лаврецкий, – продолжил главный режиссер, – Александр Русаков.

Александр встал, чтобы раскланяться. Труппа начала было аплодировать, но дверь отворилась, и в репетиционный зал вошла беременная вдова Героя Советского Союза, комбрига Коврова, Галина Васильевна Коврова.

– Здравствуйте, – спокойно поздоровалась она, села на свободный стул и стала дожидаться, когда собрание выйдет из коллапса, вызванного ее приходом.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – спохватился начальник Главного управления театров, – мы только что почтили светлую память вашего мужа вставанием и минутой молчания.

– А Русаков что стоит? – кивнула Галина в сторону актера. – До сих пор чтит светлую память?

– Ну зачем вы так, Галина Васильевна? – укоризненно заговорил главный режиссер. – Мы все искренне соболезнуем вам.

– Я верю, – кивнула Галина, – спасибо вам. Я и пришла для того, чтобы снять тяжелый камень с вашей души. Я не смогу больше играть роль Лизы в «Дворянском гнезде», не смогу также участвовать в Островском, и не потому, что это связано с моим нынешним положением, а потому, что после смерти мужа играть юных, наивных девушек мне невозможно. Увы, я много чего узнала о жизни и о людях.

Начальник главного управления тихо и незаметно выдохнул и понимающе закивал.

– Потому, – продолжила свою речь Галина, – в связи с… так скажем, переходом в иное актерское качество, я прошу руководство театра и так вовремя оказавшегося здесь начальника главного управления театров, рассмотреть возможность постановки пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак», в которой я рассчитываю играть роль Роксаны. Репетиции спектакля я смогу начать ровно через месяц, – с этими словами Галина встала и направилась к выходу.

– Галина Васильевна! – вскочил начальник главного управления, – нельзя же так… в приказном порядке! Надо обсудить… Галина Васильевна, постойте, куда вы…

– Рожать! – коротко ответила Галина.

Уже в коридоре Тася догнала Галину и набросилась на нее:

– Ты зачем пришла?

– А ты зачем позвонила? – в свою очередь окрысилась Галя.

– Чтобы проинформировать! Галька, тебе не о Роксане сейчас надо думать, а о ребенке! – перешла на громкий шепот Таисия. – Тебе волноваться нельзя ни в коем случае! Сначала роди, а потом уже разбирайся с Бержераком!

– Таська! – вдруг удивилась сама себе Галина. – А ты знаешь, я после смерти Толи перестала волноваться по таким пустякам.

– Разве это пустяк? – сочувственно спросила Таисия. – Знаешь, какая за ними сила?

– Конечно, пустяк! – Галя обняла подругу за плечи. – И нету за ними никакой силы. Они просто паразитируют на нашем страхе, вот и все! Мне, Таська, Ковров такую броню после себя оставил, что мне теперь ничегошеньки не страшно!

– Броня… – повторила Таисия. – Это друзья его?

– Нет! Ничего ты не понимаешь! – расстроилась Галина. – Друзья помогают, конечно! И очень помогают! Но когда я говорю про броню, я имею в виду совсем другое! Понимаешь, каждому человеку хотя бы раз в жизни надо взлететь, чтобы посмотреть на все сверху. Я взлетела вместе с Толей, и поэтому теперь ничего не боюсь. Поняла?

– Нет, – твердо ответила Таисия, – но ты все равно осторожнее будь, не сейчас, так потом они до тебя доберутся.

– Доберутся, – согласилась Галина, – когда-нибудь обязательно доберутся. Ну, так это когда будет! – улыбнулась она. – Ты-то как? Как у тебя с Костецким?

– А! – сморщилась Таисия. – Никак! По ресторанам ходим и на машине катаемся.

– Хочешь, я с ним поговорю? – предложила Галина.

– Нет! – решительно отказалась Таисия. – Я хочу, чтоб было как у вас с Толей – раз, и все!

– Галя! – вдруг позвал ее осторожный голос. – Галина Васильевна!

Коврова обернулась. В коридоре стоял Русаков. Видимо, стоял долго.

– Я искренне сочувствую тебе… правда… я очень переживаю… – на глаза Русакова навернулись слезы. – Прости меня, ради бога! Прости за все!

– За что я должна тебя простить? – удивилась Галина. – В том, что я была дурой, твоей вины нет.

– Есть за что, – покаялся Русаков. – Прости!

Он судорожно схватил ее руку и не потянул к своим губам, а склонился почти в поясном поклоне, ткнулся ртом куда-то в запястье и торопливо ушел.

Галина повернулась к подруге:

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет. Он вообще последнее время сам не свой.

Галина пожала плечами и сказала в сторону ушедшего Русакова:

– Пожалуйста, раз ты так настаиваешь, прощаю.

– Совестно как! – застонал Арсеньев. – Как будто мы в этой смерти виновны.

– Ну ты скажешь! – возмутился начальник главного управления.

– Скажу! – пообещал Арсеньев. – Я потом все скажу! Но какова сила! Горечь! Мудрость какая! – неожиданно восхитился он. – Полное ощущение древнегреческой трагедии! Эсхил!

– Ты про что? – встревожился Кононыхин, открывая дверцы шкафов, которыми были уставлены все стены в кабинете главного режиссера.

– Про то, как и что она говорила! – пояснил Арсеньев. – Как… конечно, в первую очередь как!

Шкафы были забиты экземплярами рукописей.

– Что ты ищешь? – недовольно спросил Арсеньев.

– Где ты коньяк прячешь? – продолжал поиски Кононыхин.

– Ты же не пьешь? – удивился Арсеньев.

– Я для тебя, – коротко ответил начальник.

– Не надо! – поморщился Арсеньев. – А ведь я в ней, еще девчонке, почувствовал эту силу! Эту… особенность! – хвастался Михаил Георгиевич. – Вот что я тебе скажу… – встал Арсеньев.

Он достал из большой напольной декоративной вазы бутылку коньяка.

– Я с поста главного режиссера ухожу!

– Как это? – испугался Кононыхин.

– Ногами, Николай Николаевич. Как режиссеры уходят? Да как все остальные люди – ногами! – снисходительно пояснил Арсеньев.

– Почему? Объясни! – потребовал Кононыхин.

– Потому что по масштабу человеческому, а значит, и художественному, по совестливости, Коврова куда как выше и мощнее, чем я! А так в театре быть не может… чтобы главный режиссер был мельче, чем актер, или, во всяком случае, понимал это, – пояснил Арсеньев, наливая в захватанный стакан коньяк.

– Странно! – внимательно глядя на Арсеньева, сказал начальник.

– Чего странного? – удивился Арсеньев.

– Странно, что ты еще не выпил, а уже такие глупости говоришь, – зло раскрыл смысл своей фразы Кононыхин. – Ты главный режиссер! Если Коврова так высока, как ты утверждаешь, то у тебя всего два пути: или ты подтягиваешься до уровня ее совестливости и человечности, или же наоборот – опускаешь ее совестливость и прочие качества до своего уровня! Я вот сейчас во МХАТ еду! Тарасову с Ангелиной Степановой по углам разводить! Ничего… их главный режиссер горя не знает… спектакли вовсю ставит! А ведь сучки еще те! Так что не думай, что ты один такой несчастный! В каждом театре есть своя Коврова! А Галина Васильевна к тому же дама в трудном положении. С ней истерика случилась… бывает! На то она и дама! А вы сразу же заявления об уходе писать! Вы ее не бойтесь, Михаил Георгиевич! Вдова – не жена! Отнюдь!

Он посмотрел на часы и ужаснулся:

– Три часа! Все! Во МХАТ! Возобновляете с новым составом «Дворянское гнездо»! К концу сезона минимум две пьесы на современном материале и никакого Сирано, тем более с Бержераком! Жму руку! – начальник подхватил свой портфель и побежал к дверям.

Галина в роскошной ночной рубашке, настолько роскошной, что вполне могла сойти за бальное платье Наташи Ростовой, стояла перед зеркалом в новой квартире и репетировала сама с собою «Сирано де Бержерака», читая текст и за Роксану, и за Сирано.

Роксана

Сирано

Роксана

Сирано

Роксана

Сирано

Галина вдруг прервалась, схватилась руками за низ живота и испуганно, но сначала негромко вскрикнула. На какое-то время отлегло, и она стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходило внутри нее. Но схватки опять начались, и она закричала:

– Тети! Началось! Скорую!

Была ночь. Сопровождаемая тетушками и женщиной-доктором, она осторожно вышла из подъезда. Остановилась. Судорожно, как будто хотела насытиться на долгое время, глотнула морозного воздуха. Долго и тяжело усаживалась в машину.

Карета скорой помощи, буксуя в мокром снегу, потихонечку поехала, а тетушки еще долго и лихорадочно крестили рубиновые габаритные огни автомобиля, пока он не скрылся за поворотом.

– У Красной площади остановитесь, – приказала она врачу.

– Галина Васильевна! – возмутилась врач.

– У Красной площади! – повторила Галина.

«Скорая помощь» остановилась у лобного места. Врач помогла Галине выйти.

Сразу же из-за места казни появились двое мужчин в одинаковых пальто и меховых шапках-ушанках.

– Помощь нужна? – спросил один из них.

Галина протянула паспорт:

– Я на могилу мужа.

Мужчина посветил фонариком сначала в лицо Галине, потом в ее паспорт.

– Поздновато. – Он испытующе посмотрел ей в лицо. Потом на живот, потом на скорую помощь.

Галина молчала.

– Подождите, – распорядился чекист и побежал через площадь к бронированным воротам, у которых мерзли в карауле вооруженные винтовками солдаты НКВД.

Достал из незаметной стенной ниши телефонную трубку, недолго говорил в нее, побежал обратно.

– Проходите, – разрешил он, с трудом переводя дыхание.

Галина пошла к кремлевской стене. Елок тогда не было, и покрытый снегом могильный холмик четко выделялся на темном фоне стены. Бронзовая доска с надписью «Герой Советского Союза Ковров А. И.» была привинчена к бордовым кирпичам.

Рядом была могила Чкалова. Там уже стоял бюст.

Галина стояла у могилы, придерживая свой огромный живот. Плакала, о чем-то говорила с мужем. Чекисты курили в кулак, как на фронте. Внимательно смотрели за нею.

Что-то спросили у врачихи. Та согласно кивнула в ответ.

Родильный дом был огромным, мрачным по архитектуре и напоминал католический монастырь.

– Это что же… роддом? – ужаснулась Галина, выйдя из машины.

– Роддом, – подтвердила врачиха, передавая роженицу подбежавшим санитарам.

– Четвертого управления? – жалобным голосом спросила продолжавшая сомневаться Галина.

– Четвертого управления, – подтвердила врачиха.

Они вели Галину по тропинке между сугробами к приемному покою с огромными коваными дверьми.

– А что здесь раньше было? – спросила у приемного покоя Галина, слабея от надвигающегося страха.

– Родильный дом для женщин лютеранского и католического вероисповедания. Для немок. Лучший родильный дом был в Москве до революции! – пояснила врачиха. – Здесь даже орган есть! Когда немки рожали, для них специально играл орган. Органиста вызывали… так что, если захотите, орган будет играть. Хотя обычно женам высшего комсостава органная музыка не нравится. Они предпочитают рожать по-простому. Но вы актриса! И мы вызвали органиста. – Кованые двери отворились, и Галина исчезла в недрах лютеранского родильного дома.

Орущую, страшную Галину пристегивали кожаными ремнями к родильному столу.

– Тужься! Тужься, я тебе говорю! – орала на нее толстая акушерка.

Санитарка вбежала в органный зал.

– Начинайте! Рожает! – крикнула она.

– Вундершон![43] – ответил старичок-органист. Не торопясь, сложил газету, накачал педалями воздуха, размял пальцы… и только после этого плавным движением положил их на клавиатуру.

Играл он без нот. По памяти. Органную мессу Иоганна Себастьяна, столь любезного его лютеранскому сердцу, Баха.

– Тужься! – орала полная акушерка, раздвигая при помощи врачихи ноги кричащей и рыдающей Галины. – Тужься!

И в грохотание ста тридцати разнокалиберных органных труб ворвался пронзительный крик родившегося ребенка.

Николай Николаевич Кононыхин подъехал на персональной «эмке» к Главному управлению театров, располагавшемуся в симпатичном особняке в Кривоколенном переулке.

Степенно поднялся по мраморной лестнице, неся толстенный портфель с прочитанными дома пьесами. Вошел в свой кабинет.

Пожилая секретарша выкладывала на его рабочий столик папки:

– Приказы. Сметы. Входящая переписка. Материалы к заседанию Совнаркома[44]. Свежие газеты.

– Людмила Кузьминична, мне чаю с лимоном, – попросил Николай Николаевич, усаживаясь за стол.

Первое, что он увидел, была большая фотография Ковровой на первой полосе «Советского искусства». Кононыхин схватил газету и начал внимательно читать статью, помещенную под фотографией. Нажал кнопку вызова секретарши. Когда она вошла, распорядился:

– Срочно соедините меня с Арсеньевым, главрежем Ленинского комсомола.

– Позвонить в театр? – уточнила секретарша.

– Людмила Кузьминична! – вдруг заорал начальник. – Где вы видели главного режиссера, который в девять утра в театр приходит? Домой ему звоните! Домой!

Михаил Георгиевич вышел в коридор к телефону в пижаме и заспанный.

– Арсеньев у телефона, – недовольно проговорил он, подняв трубку.

– Доброе утро! – закричал обрадовано начальник. – Кононыхин на проводе!

– Узнал, – недовольно пробурчал Арсеньев.

– Ты газеты сегодняшние читал?

– Нет еще, – начал просыпаться главный режиссер, – я спал. Вы меня разбудили, Николай Николаевич.

– Почитайте! – посоветовал начальник.

– Одну минуту. Подождите у аппарата, – попросил Арсеньев.

Он повесил трубку на специальный гвоздик, вбитый в стену, на который соседи по коммуналке нанизывали коммунальные счета, открыл входную дверь; из почтового ящика, висящего на двери, вынул свежие газеты – «Правда», «Известия», «Советское искусство».

– Какую именно? – спросил он, вновь взяв телефонную трубку.

– «Советское искусство», – торопил начальник. – Ладно! Не трудитесь! Я сам прочту… так быстрее будет! Значит, так: «мои творческие планы связаны с ролями Роксаны в «Сирано де Бержераке» и Ларисы в «Бесприданнице» Островского. Все эти роли привлекают меня…», ее то есть… – уточнил начальник, – «не только своим содержанием, но и тем, что, как принято выражаться, это не совсем моя прямая работа. Многое нужно в себе преодолеть, многое найти, чтобы расширить свой диапазон. Это и влечет меня всегда в новых ролях».

– Ну и что? – не понял Арсеньев.

– Главное – дальше! – прокричал начальник. – Слушайте!

– Слушаю, – настроился Арсеньев.

– «Никогда в жизни не забуду исторический для меня день – 1 мая 1939 года. В этот день, когда вся наша страна, весь советский народ радостно отмечали праздник Первомая, я удостоилась огромной чести видеть товарища Сталина!»

– Мы же знаем про это, – недоумевал Арсеньев, – это не новость.

– Да подожди ты! – озверел начальник. – Имей терпение! Вот дальше: «я сидела с мужем и Ольгой Эразмовной Чкаловой, Иосиф Виссарионович Сталин поздоровался с нами, крепко пожал руки. А потом пригласил нас к себе на шестидесятилетие! Я была необычайно взволнована вниманием вождя ко мне, молодой актрисе-комсомолке. В ответ на приветствие вождя я сердечно поблагодарила И. В. Сталина за отеческую заботу обо мне и тут же дала торжественное обещание хорошо работать на своем небольшом участке – театре. Обещание, данное вождю, я выполню!»

Начальник положил газету и скомандовал:

– Через месяц начинайте репетиции «Сирано де Бержерака»! Письменный приказ об этом поступит в театр сегодня! Все!

Арсеньев бросил трубку на аппарат и завопил, возведя руки к потолку в протечках:

– О, с-с-с-сука лысая и беспринципная! – и тут же увидел вышедшую из комнаты соседку.

– Муссолини! – он ткнул пальцем в газету. – Что в Эфиопии вытворяет, фашист!

У кованых ворот монастыря-роддома Галину и ребенка встречали тетушки, мама, Таисия, Костецкий, Павел Шпигель. В отдалении с букетом цветов стоял улыбчивый начальник главного управления театров Кононыхин Николай Николаевич.

– Мы вот вам машину, Галина Васильевна! – он показал на свою «эмку».

– Ну вы даете! – изумился Костецкий, брезгливо взглянув на автомобиль.

– Что? Что не так? – обеспокоился начальник.

– Вы бы еще грузовик прислали! – снисходительно объяснил Костецкий. – Галина со мной поедет. А с вами тетушки. Ну, дай наследника посмотреть, – обратился он к молодой матери.

Подурневшая, страшно уставшая Галина передала ему кулек с младенцем.

– Похож! – обрадовался Костецкий, всматриваясь в сморщенное личико младенца. – Похож? – призвал он на помощь Таисию.

Таисия, в свою очередь изучив мальчика, согласилась:

– Галька, вылитый ты!

– Вылитый Толя! – не согласился с нею Костецкий. – Ты посмотри внимательней! Глаза-то Толины!

– Глаза Галины, – не согласилась Таисия, – нос Толин.

– Садитесь в машину, – распорядилась Клавдия Михайловна, – ребенка застудите.

– Ты кормилицу нашла? – обратилась к матери Галина.

– Нет, – спокойно ответила мать, – и не искала.

– Почему? – зло спросила Галина.

– Ты должна кормить ребенка сама, – твердо сказала мать.

– Я не буду кормить, – так же твердо ответила Галина.

– Как так? Ты мать, – насмешливо напомнила мать.

– Ты тоже, – ответила Галина, – однако меня ты не кормила!

– Тогда было другое время. Мне дали место в Москве. Я не могла быть с тобою, – так же спокойно выговаривала дочери Клавдия Михайловна. – У тебя все есть… и место в театре, и дом! Ты должна кормить его сама.

– Мне кажется… – вдруг задумалась Галина, – что чем хуже я буду выглядеть, тем лучше ты будешь себя чувствовать. Нет?

– Это у тебя послеродовые осложнения, – поставила диагноз Клавдия Михайловна. – Это случается с натурами неустойчивыми. Надо ехать. Люди ждут. Неудобно, – кивнула Клавдия на Галиных друзей, ожидавших у ковровского «Крайслера».

Она пошла к автомобилю, взяла из рук Костецкого ребенка, поправила сбившийся на лоб кружевной чепчик.

Галина внимательно наблюдала за нею. Младенец плакал.

– Не берет соску! – чуть не плача, доложила вошедшая в комнату тетя Наташа, демонстрируя полный рожок[45].

– Попробуйте еще! – приказала Галина. – Может, остыло.

– По градуснику греем! – огрызнулась тетя. – Все как доктор прописал! В точном соответствии!

Галя курила, стоя у окна.

– Галька, не кури! – попросила Таисия. – Молоко горьким будет!

– Я не буду его кормить! – повернулась к ней Галина. – Я не хочу, чтобы у меня грудь до пупа болталась! Я актриса!

– Овчарка ты, а не актриса! – пробормотала, уходя, тетя Наташа.

– Ну почему она не нашла кормилицу?! – закричала Галина. – Почему? Почему она мстит мне всю жизнь? Что я ей сделала?

– Она как лучше хотела, – робко вступилась за Клавдию Таисия. – Лучше покормить… – посоветовала она подруге, – для здоровья твоего лучше.

– О каком здоровье ты говоришь? – начала было Галина.

Но в это время ребенок перестал кричать.

Галина прислушалась, непонимающе взглянула на подругу, которая медленно поднялась со стула, затушила папиросу и ринулась в комнату.

Тетя Наташа совала в рот младенцу сосок своей огромной пустой груди.

И Галина сдалась. Она расстегнула халат, приготовленной влажной салфеткой обтерла грудь, и через мгновение первенец, закрыв глаза, жадно сосал мамино молоко. Покой и умиротворение воцарились в комнате…

Галина кормила, устало глядя на ребенка. Таисия и обе тетушки наблюдали за этой картиной, готовые в любой момент прийти на помощь.

Здание Наркомата[46] авиации и авиационной промышленности было огромным и свежевыстроенным. В необъятном даже взгляду вестибюле Галину встретил Костецкий. Миновав многочисленную охрану, он повел ее по монументальной лестнице, украшенной беломраморными статуями летчиков в унтах и очкастых шлемах, бессмысленно глядящих ввысь.

– Что случилось? – тревожно спросила Галина.

– Это… Демьяныч, в общем, расскажет, – невнятно объяснил Костецкий. – Ты не волнуйся, Галя! Ничего страшного не случилось. Так… информация…

Они вошли в бесконечный коридор, по которому сновали серьезные военные с папками, замкнутыми сургучными печатями. Костецкий открыл дверь. В кабинете навстречу Галине встал из-за заваленного папками стола Демьяныч, молча пожал руку, показал стул, на который следовало садиться.

Галина села.

– Что случилось?

Сзади раздался оглушительный треск. Галина обернулась.

У стены, за пишущей машинкой, сидел стенографист – молоденький лейтенант. Он спокойно смотрел на нее, ожидая следующих слов.

– Мы обнаружили его, – ответил Демьяныч.

Лейтенант отстучал его слова на машинке. Галина опять обернулась к нему.

– Кого? – спросила она.

Лейтенант ответил мгновенной дробью.

– Он все время так будет? – спросила сопровождаемая стуком машинки Галина.

– Наркомат, – серьезно пояснил Демьяныч, – все под протокол.

– Он все будет записывать? – уточнила Галина.

Лейтенант стучал теперь, не переставая. Демьяныч кивнул.

– Я люблю таких мужчин, как Демьяныч, – произнесла Галина.

Лейтенант записал.

– Это не пиши! – опоздал Демьяныч. – Ладно, – смирился он, – обнаружили мы его… который письмо написал.

– Кто? – глухо спросила Галя.

– Актер Русаков, – невнятно ответил Демьяныч.

– Кто? – не поверила Галя.

– Русаков, – повторил Демьяныч. – Александр. Актер вашего театра.

– Что он написал?

– Тебе лучше этого не знать, – твердо ответил Демьяныч.

– Что он написал? – повторила Галина.

– Показания Русакова по письму в деле. Разглашать не имею права, – сухо ответил Демьяныч.

– Гадости он написал, – не выдержал Костецкий, – и гнусности! Что ты с Косыревым была, еще с кем-то. Что от Косырева детей имеешь, которых в приют сдала… вот что он написал.

– Где он?

– В тюрьме, – с облегчением ответил Демьяныч.

– Что с ним будет?

– Что суд даст, то и будет, – ответил начальник первого отдела.

Галина замолчала. Терпеливо ждал лейтенант-стенографист. Костецкий на всякий случай налил из графина воды и протянул стакан Галине.

Она не взяла.

– Его можно выпустить?

– Зачем? – изумился Демьяныч.

– Толю не вернешь. Мне его, дурака, жизнь не нужна, – ответила Галина.

– Он не дурак, он сволочь, – не согласился с нею Демьяныч, – и отпускать его никто не будет – он военного летчика убил!

– Зачем он это сделал? – с надеждой спросила Галина.

– Сволочь, – твердо ответил Демьяныч.

– Зависть, – предположил Костецкий.

Стенографист напечатал.

На набережной, напротив наркомата, Галина заплакала. Костецкий молча обнял ее.

– Зачем ты сказал мне об этом? – укоряла полярного летчика вдова его друга. – Как я буду жить теперь, как приду в театр?

Костецкий молчал.

– Его расстреляют? – вдруг сообразила Галина. – Я не хочу! Я не хочу, чтоб он умер, чтоб на мне был еще и этот груз! Мне не выжить тогда!

– Я поговорю с кем надо, – сказал Костецкий.

– Обещаешь? – обняла его Галина.

Костецкий кивнул:

– Даю слово.

Галина поцеловала его.

Костецкий смотрел, как, касаясь рукой гранитного парапета, шла по набережной вдова его единственного друга, ненавидяще посмотрел на Москву-реку, по которой физкультурники дружно вспарывали веслами байдарок мутную речную воду, и пошел обратно, в наркомат, выполнять данное слово.

Галина шла в театр.

На фронтоне «АРСа» рабочие растягивали холст с плакатом фильма «Девушка с характером». Прямо под ее улыбающимся лицом красовалась свежая надпись: «Повторные просмотры по просьбам зрителей».

На сцене шла репетиция «Сирано». Сегодня разводили мизансцены. Тогда, в советском театре, властвовала система Станиславского, потому все было строго научно, с соблюдением всех необходимых для системы формальностей. Помощник режиссера сверился со своим экземпляром, где в чертеже мизансцены все движения актеров обозначились стрелочками, крестиками и кружочками.

– Таисия, ты выходишь точно на реплике Рагно: «Не обижай стрекоз божественных моих, ничтожный муравей!», доходишь до конца лестницы…

Таисия пошла по указанному маршруту, сверяясь со своим экземпляром режиссерской экспликации.

– Так! – помощник режиссера углубился в изучение своих записей.

– Теперь первый повар… нет! Просто повар… подождите! – он опять попытался разобраться в записях. – Правильно… первый повар выходит из правой кулисы и идет к столу…

«Первый повар» вышел из правой кулисы, подошел к столу и произнес: Нуга!

– Правильно! – одобрил помощник режиссера. – Теперь второй повар по тому же маршруту, за ним третий и четвертый.

Пошел «второй повар», подошел к столу:

– Павлин! – объявил он.

– Компот! – прокричал «третий повар».

«Четвертому» не дала сказать Таисия.

– У меня записано, что в это время я должна сидеть за столом вместе с Рагно, – сообщила она.

– Где это записано? – возмутился помощник.

– В экземпляре. – Таисия вышла на авансцену и протянула помощнику рукопись.

Помощник взял ее экземпляр.

– А нам что делать? – спросили чуть ли не хором три молодых актера.

– А вы кто? – удивленно вопросил помощник.

– Ученики, – ответил за всех один из юношей.

– Рагно? – уточнил помощник.

– Геннадий Андреевич, – поинтересовалась Таисия, – вы пьеску-то читали? У Рагно три ученика.

– Читал, – уныло отозвался помощник. Он безнадежно полистал экземпляр и обратился к актерам: – Перерыв! Товарищи, сдайте ваши экземпляры. Все запуталось окончательно! Я проверю все мизансцены сегодня вечером, а завтра в одиннадцать попробуем продолжить.

Актеры понесли рукописи ему на столик.

– Галина Васильевна, Михаил Георгиевич просил вас зайти к нему, – сообщил помощник, когда Галина сдавала свой экземпляр.

– Когда? – недовольно спросила Галина.

– Когда закончите. То есть уже… – испуганно пояснил помощник.

– Звали, Михаил Георгиевич? – входя в кабинет главрежа, спросила Галина и остановилась в дверях, увидев поднимающегося со стула уже знакомого ей корреспондента.

– Слушайте, я больше вам интервью давать не буду! – решительно сказала Галина. – Вот повадился! – возмутилась она.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – покраснел тот, – я не за интервью.

– Он не как корреспондент сегодня, – успокоил Галину Арсеньев.

– Да? – не поверила Галина. – А как кто?

– Как автор очень интересной пьесы, – значительно сказал главный режиссер. – Пьесы на современном материале, в которой главная роль написана для вас. Кстати, зовут его Кирилл, а фамилия Туманов.

Арсеньев вышел из-за стола и протянул Галине экземпляр.

Она пролистала рукопись и спросила у автора:

– Про свекловодов?

– Почему про свекловодов? – опешил Туманов.

– Потому что если пьеса современная, то обязательно про свекловодов или про битву за урожай гречихи. В лучшем случае про свинарок, – пояснила Галина.

– Это драма, – мягко пояснил Арсеньев, – драма любви парня из небольшого города, которого призывают в действующую на Халхин-Голе армию.

– Драма! – подняла брови Галина. – Драма – это другое дело. Мне читать? – спросила она у Арсеньева.

– Да, – серьезно подтвердил главный режиссер.

– Галина Васильевна, – подал голос Туманов, – я хотел дать кое-какие пояснения перед тем, как вы начнете читать.

– Давайте, – милостиво разрешила Галина.

– Я не хотел задерживать Михаила Георгиевича… может, мы найдем какое-то место для разговора в театре или поблизости от театра… если у вас есть сейчас время на это?

– У меня есть время, – согласилась Галина, взглянув на часики, и добавила: – на это!

Арсеньев, как показалось, с состраданием посмотрел на молодого человека.

Место нашлось недалеко от театра – ресторан гостиницы «Метрополь». Было лето. Из-за жары ресторанные окна были открыты, и белые занавеси картинно колыхались от слабого летнего ветра.

– Японцы – народ коварный, – рассказывал Туманов Галине, невнимательно слушавшей его. – Когда они сдаваться начали, очень много наших бойцов и командиров погибли.

– Почему? – удивилась Галина.

– Фанатики, – пожал плечами Туманов – Руки подымают, а когда наши приближаются, гранаты кидают или стреляют. Очень много наших людей погибло, – повторил он, – но зато и мы их покосили немало! – он долил вина Галине. – А так, на переговорах, когда капитуляцию подписывали, все улыбаются, кланяются беспрерывно, а на мгновение повернешься спиной – выстрелят или нож воткнут.

– И на переговорах? – ахнула Галина.

– Нет! – первый раз за все время их разговора улыбнулся Туманов. – На переговорах они сладкие были. Потом, правда, на банкете напились как свиньи.

– А где у нас на корреспондентов учат? – поинтересовалась Галина.

– Пока нигде, – признался Туманов. – Хотели при Литературном институте отделение открыть, но как-то не сложилось.

– А вы как стали корреспондентом? – направляла откровения собеседника в нужное русло Галина.

– Незаметно, – усмехнулся Туманов. – На заводе стенгазету выпускал, потом в многотиражке стихи печатал… а уж когда в институт поступил, начали в больших изданиях публиковать. Так и стал корреспондентом.

– А стихи что ж? Забросили? – прищурилась Галина.

– Нет. Пишу, – опять покраснел Туманов.

– Это хорошо, – одобрила Галина. – Теперь ответьте мне… почему вы хотите, чтобы именно я играла главную роль в вашей пьесе.

Туманов вздохнул, готовясь рассказать ей о том, что он вкладывал в этот образ, как именно героиня должна способствовать мужанию Лукьянова – главного героя пьесы, что образ возлюбленной должен стать собирательным и примерным для всех девушек Страны Советов, тем более, что на небосклоне собираются предгрозовые военные тучи, но вместо этого вдруг, ужасаясь самому себе, выпалил:

– Потому что я люблю вас!

И Галина не нашлась, что ответить.

Она шла домой пешком, благо, что недалеко, и пыталась осмыслить этот наверняка выстраданный всплеск откровения, произошедший только что на ее глазах. Переулок был малолюден – взрослое население отбывало десятичасовой рабочий день на заводах и фабриках, дети воспитывались в детсадах и школах… У газетного стенда старик в выгоревшей кепке решал кроссворд прямо в наклеенной на фанерный щит газете.

– И что теперь делать со свалившимся счастьем? – спросила Галина сама себя. – Ведь он не отстанет… по глазам видно, что не отстанет! Пьесы будет писать для меня! Стихи, не дай бог!

– Простите! – остановил ее газетный старик. – Как называется летательный аппарат с винтом наверху? Десять букв, посередине «п» … не знаете, случайно?

– Что? – испугалась Галина.

– Летательный аппарат… – начал повторять старик.

– Геликоптер, – быстро ответила Галя.

Старик прильнул к газете, заполняя пустые квадратики. Все сошлось… он обернулся поблагодарить, но Галины уже не было.

Она свернула на бульвар, где редкие мамаши качали перед собою плетеные мальпосты[47] со спящими младенцами.

– Товарищ Коврова! Товарищ Галина! – позвали ее. Она обернулась на зов.

Из остановившейся машины вышли испанский летчик и барон Гальярдо. Был он невероятно, экзотически красив. Загорелый, в дорогом иностранном костюме, с широкополой белой шляпой в руке, которую он снял, здороваясь с Галиной.

– Вы меня помните? – улыбнулся он, целуя ей руку.

– Помню, – улыбнулась в ответ Галина. – Вас помню! А имя, к сожалению, нет!

– Игнасио Гальярдо, – напомнил ей барон. – Как вы? Как ваш ребенок? Он здоров?

– Здоров, спасибо, – ответила Галина. – А как вы? Где вы так загорели? Или об этом нельзя спрашивать?

– Мы, испанцы, все загорелые от рождения, – отшутился Гальярдо.

– По-русски начали говорить, – отметила Галина.

после секундной заминки продемонстрировал свои познания в русском языке испанский барон.

– Браво! – похлопала Галина.

– Как ваша работа? – продолжал расспросы Гальярдо.

– Очень хорошо, – ожидала продолжения Галина, – в театре играю, в кино снимаюсь. – Галина замолчала.

– А сейчас что вы делаете? – прервал неловкое молчание барон.

– Сейчас с вами разговариваю, – засмеялась Галина.

– Вы обедали сегодня? – спросил Гальярдо.

Галина расхохоталась.

– Что я сказал смешного? – улыбаясь, поинтересовался Гальярдо.

– Я только что из-за стола, – пояснила Галина.

– Я очень огорчен, – признался испанец.

– Тем, что я поела? – спросила Галина.

– Нет, – улыбнулся барон, – тем, что я не могу пригласить вас.

– Ничего, – успокоила его Галя, – как-нибудь в другой раз.

– Другого раза не будет, – решительно ответил барон.

– Вот как? – удивилась Галина.

– Я скоро уезжаю, – пояснил Гальярдо. – Навсегда, – добавил барон, не дождавшись реакции Галины.

– Прощайте, – протянула руку Галина, – удачи вам.

Гальярдо взял протянутую руку.

– Вы разрешите мне еще раз увидеть вас? – спросил он.

– Вы же уезжаете, – напомнила ему Галина.

– Через неделю, – быстро ответил Гальярдо.

– Увидьте, – разрешила с улыбкой Галя и, высвободив руку, пошла по аллее.

– Я ехал за вами от театра! – крикнул ей вслед испанец.

– Зачем? – остановилась Галина.

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной! – крикнул барон.

Он подошел к ней и, снова взяв Галину руку, твердо сказал:

– Я не мог этого говорить, пока жив был ваш муж, которого я очень любил и уважал как летчика и благородного человека, а сейчас могу! У вас в России не любят бриллианты и ничего в них не понимают! Есть бриллиант – хорошо! Нет – другой найдется! У вас много драгоценностей! Ты бриллиант! Тебе нужна достойная оправа, и я, барон Игнасио Гальярдо, готов стать твоей оправой! – гордо закончил он.

Галина оторопело смотрела на испанца.

– Что? – нахмурился испанец.

– Вы как будто сговорились все сегодня, – ответила Галина.

– Я ни с кем не говорил, – не понял испанец. – Я буду ждать! Ты помнишь, у меня только неделя, – и он пошел к машине.

На следующий день Галина пришла в кабинет главного режиссера, где ее уже ждал бледный от волнения Туманов.

– Пьеса плохая, – не поздоровавшись, сообщила она, – я в ней играть не буду.

Туманов тихо открыл дверь, просочился в прихожую и, согнувшись, попытался расшнуровать ботинок. Голова перевесила, он потерял равновесие и упал на пол.

Дверь комнаты открылась. Молодая женщина в простеньком халате с удивлением рассматривала лежащего на полу мужа.

– Кирилл, что с тобой? – спросила она.

– Упал, – мрачно ответил с пола муж.

– Я вижу. А почему не встаешь? Да ты пьяный! – наконец сообразила она.

– Наверное, – согласился Туманов, – хотя нет. Я не такой уж и пьяный. Я сначала расстроился, потом устал, а уж потом на этом фоне немножко выпил и сделался пьяным, от усталости в первую очередь.

Туманов встал на четвереньки, потом при помощи жены уселся на стоявший в прихожей канцелярский диван, коих было великое множество в присутственных местах дореволюционной России и которые так любили ставить в своих кабинетах практикующие в начале века адвокаты.

– Почему расстроился? – расспрашивала жена, принимая от мужа шляпу и помогая снять пиджак.

– Потому что пьесу не приняли, – обхватил голову руками Туманов.

– Какую пьесу, папа? – спросил, шепелявя, маленький сын Туманова, незаметно появившийся в прихожей.

– Леша, иди спать. – Мама закрыла за ним дверь и, повернувшись к Кириллу, осторожно спросила: – Почему?

Туманов согласно покачал головой.

– Ты права! – подтвердил он слова жены. – Почему? Вот вопрос, на который следует получить ответ! Почему?

Он бодро встал и, надев пиджак и шляпу, открыл входную дверь.

– Кирилл, куда ты в таком состоянии? – ужаснулась она, пытаясь протиснуться между мужем и дверью.

– За ответом на вопрос «почему»! – Туманов мягко отстранил жену и ушел из дома.

Он стоял у дома Галины на противоположной стороне, прячась, как подросток, за деревом, постепенно трезвея и набираясь решимости. Во всех окнах Галиной квартиры горел свет. Но ни одной тени не показалось у окон, ни одного звука не просочилось сквозь наглухо закрытые рамы. Туманов достал из кармана оказавшуюся пустой пачку папирос. Посмотрел по сторонам в поисках человека, у которого можно было бы стрельнуть папиросу.

Но улица была пуста.

Он скомкал пустую пачку; не глядя, бросил ее за спину и пошел к Ковровой.

Дверь открыла сама Галина. Молча и, казалось, без удивления ждала, когда он начнет говорить.

– Почему вы отказались играть в моей пьесе? – спросил Туманов.

За спиной Галины появился Гальярдо и встал, молча наблюдая за Тумановым.

– Кто это? – спросил Туманов.

– Мой знакомый, – ответила Коврова. – Проходите…

Она отошла в сторону, пропуская его.

Туманов вошел в прихожую, протянул руку Гальярдо и с вызовом представился:

– Туманов. Драматург. – Помолчал и добавил со значением: – И корреспондент центральной прессы.

Гальярдо спокойно пожал протянутую руку и ответил:

– Гальярдо. Летчик.

– А фамилия ваша? – мрачно поинтересовался Туманов.

– Гальярдо – это моя фамилия, – высокомерно ответил барон.

– Не может быть! – усомнился Туманов. – А чьих кровей будете?

Барон не понял и продолжал молча смотреть на пьяного наглеца.

– По национальности вы кто? Наверное, венгр? – предположил Туманов.

– Я испанец, – брезгливо сжав губы, ответил Гальярдо.

– А-а! – сокрушенно закачал головой Туманов, как будто сообщение Гальярдо о своей национальной принадлежности подтвердило его самые неприятные предчувствия. – Лопе де Вега!

– Вы хотите драться? – догадался Гальярдо.

– Да! – гордо вскинул голову Туманов. – Я хочу драться!

– Почему? – брезгливо осведомился испанец.

Вопрос заносчивого испанца поставил Туманова в тупик.

– Не знаю, – честно признался он. – Вроде так полагается при встрече соперников? Но я вас не боюсь!

Гальярдо посмотрел на Галину:

– И он тебя любит. В этой стране тебя любят все.

Он снял с вешалки шляпу.

– У меня осталось пять дней до отъезда. У тебя есть выбор… – он показал на Кирилла. – Я буду ждать тебя до последнего.

С этими словами, не попрощавшись, он вышел из дома.

– Куда вы уезжаете? – испугался Кирилл.

– В Мексику, – насмешливо ответила Галина.

– Так далеко? – ужаснулся Туманов. – Почему в Мексику? Вы его, – он кивнул в сторону ушедшего испанца, – любите?

Галя молчала.

– Мне стыдно, – мрачно признался Туманов. – Извините меня.

– Пьеса хорошая, – заговорила Коврова, – нормальная пьеса. В ней есть что играть.

– Так почему же… – вознадеялся Кирилл.

Но Галина прервала его:

– Потому что я не та женщина, которую вам нужно любить! Вам нужно полюбить ту женщину, которая сможет ответить вашему чувству! А в пьесе вашей я сыграю. Завтра сообщу Арсеньеву о своем согласии. Идите спать.

И, не взглянув больше на начинающего драматурга, она ушла в комнату, плотно прикрыв за собою дверь.

Предоставленный самому себе, Туманов долго не мог собраться с силами, чтобы уйти из этого дома. Что-то надо было сделать или сказать. Что-то, что могло бы мгновенно переменить его жизнь, может быть, даже и в страстно желаемую им сторону. Но сил хватило только на то, чтобы тихо уйти.

– Я так ему и сказала: «Я слишком дорогая женщина для вас, даже не в смысле денег, а в смысле усилий, которые понадобятся вам для того, чтобы я вас полюбила», – рассказывала Галина Таисии. Они сидели в актерском буфете. На столе перед ними стояла початая бутылка вина и на тарелочке один эклер, который подруги ели ложками с двух концов.

Подошел плотный, высокий, величественный и очень пьяный актер с роскошной шевелюрой седых волос. По виду – типичный провинциальный трагик.

– Барышни, купить вам еще эклер? – спросил громовым, поставленным басом трагик. – А то вы как-то вдвоем накинулись на него, на бедного!

– Спасибо, – огрызнулась Таисия, – мы худеем!

– Ну как знаете! – снисходительно согласился трагик и пошел к буфетной стойке. – Елизавета! – провозгласил он. – Налей мне, голубушка, двести граммов портвейнского вина!

– Ну, а как он отреагировал? – продолжила разговор Таисия.

– Как отреагировал? – переспросила Галина. – Из семьи ушел. Вот как он отреагировал.

– Дети есть? – продолжила расспросы Таисия.

– Сын пяти лет, – ответила Галина.

– Ужас! – округлила глаза Таисия. – Счастливая ты, Галька!

– С чего это я счастливая? – удивилась Галина.

– На тебя мужчины как пчелы на мед слетаются! – мечтательно ответила Таисия.

– Это да, – согласилась Галина, – я сейчас как леденец – каждый лизнуть хочет! Еще бы! Вдова легендарного летчика, Героя Советского Союза! Каждому лестно! Старинная финская пословица гласит: «Надклеванная вишня вкуснее»! – горько закончила Коврова.

– Как ты можешь так говорить? – осудила подругу Таисия.

– Могу, – просто ответила Галина. – Пережила много, потому и могу.

– А испанец? – вспомнила Таисия.

– Письма пишет, – коротко ответила Коврова.

– Что пишет? – не унималась Таисия.

– Ну что испанец может писать? – отмахнулась Галина. – То же, что и грузин, – ерунду.

– Счастливая ты! – убежденно повторила Таисия.

– Вот заладила! – поморщилась Галина. – Несчастливая я! И счастливой, к сожалению, уже не стану, потому что после Толи никого полюбить не смогу! А какое может быть счастье без любви?

– А сын? – напомнила Таисия.

– Сын, – повторила Галина, – он ведь Толин сын.

– Что это значит? – не поняла Таисия.

– То и значит, – мрачно ответила Галя, – что мне без Толи и сын не нужен.

– Что ты говоришь? – прошептала Таисия. – Галька, ты понимаешь, что ты говоришь?

– Нет, не понимаю, – покачала головой Галя, – я не понимаю, я так чувствую. И пусть будет что будет!

И она судорожно глотнула вина.

И снова была премьера. Актеры, взявшись за руки, вышли на поклон. Арсеньев царственным жестом вызвал на сцену страшно смущающегося Туманова.

Ему аплодировал зал.

Ему аплодировали актеры.

Он смотрел на Галину, которая единственная не хлопала ему. И Кириллу показалось, что странная полуулыбка на ее лице уже не носила того снисходительного характера, который буквально лишал его дара речи, и что в этой скорее джокондовской гримасе был знак того, что отношение ее к нему переменилось; знак того, что у него появилась надежда.

На банкете, когда пик взаимного удовольствия и велеречивых тостов миновал, Туманов тихо подошел к Галине.

– Мне от «Детгиза» заказ поступил, – сообщил он.

– На детскую пьесу? – засмеялась Галина.

– Нет, на книжку о вашем муже, – улыбнулся Туманов, – об Анатолии Коврове.

– Пишите, – разрешила Галина.

– Спасибо, – поблагодарил Туманов. – Вы мне поможете?

– Чем я могу помочь? – удивилась Галина.

– Ну… какими-то подробностями… может быть… – неопределенно сказал Туманов.

– Какие подробности вас интересуют? – прищурилась Галина.

Туманов покраснел:

– Может, есть архив вашего мужа? Записи? Письма?

– Что-то есть.

– Дадите? – обрадовался Кирилл.

– Берите, – разрешила Коврова.

– А сами вы архив разбирали? – осторожно спросил Туманов.

– Нет, – покачала головой Галина, – я не могу. Мне тяжело.

– Очень хорошо, – обрадовался Кирилл.

– Что? – не поняла Галя.

– Нет! Это я так… к слову пришлось, – смутился Туманов.

– Товарищи! – вскочил на стул Пашка Шпигель. – Давайте танцевать!

– Нет! – закричала пьяненькая Сазонтьева. – Давайте играть в фанты!

– Правильно! – поддержал ее провинциальный трагик. – В фанты, и причем на поцелуи! А то выдумали развлечение – козлами скакать!

– Если на поцелуи, то только через платок! – решительно потребовала Таисия.

– Не буду я через платок целоваться! – возмутился Паша. – Что за необходимость? Мы, комсомольцы, ничего не боимся! Если целоваться, то только решительно в губы!

– Танцевать! Всем танцевать! – приказал Арсеньев, усаживаясь за рояль.

Мгновенно были растащены стулья, и место для танцев было освобождено.

– Дайте мне сказать! – попыталась стащить со стула Пашу активистка Сазонтьева.

– Не дам! – противился Паша, пытаясь оторвать руку активистки от своей штанины. – Ты опять отношения начнешь выяснять.

– Нет! Я про хорошее хочу! – И она взгромоздилась на стул рядом с Пашей.

– Галя! – проникновенно начала она. – Мне понравились и пьеса, написанная товарищем Тумановым, и спектакль в режиссуре нашего Михаила Георгиевича Арсеньева, и твое, Галя, исполнение главной роли! Это я тебе прямо говорю – как подруга по театру! А к товарищу драматургу у меня просьба! Напишите и для меня главную роль! Пожалуйста! Такую же, как и Гальке, – решительную и героическую, а то годы идут, а главных ролей все нет! Напишете?

Это было сказано так неожиданно, искренне и жалобно, что какое-то время все собравшиеся пребывали в растерянности, ожидая, кто же первый найдет выход из неудобной для всех ситуации. Выход нашел Арсеньев: он ударил по клавишам рояля. Актеры поспешили вывести приглашенных дам в танцевальный круг.

– Танцевать! – вновь приказал Арсеньев, ударяя по клавишам с такой силой, как будто его целью было лишение инструмента клавиатуры.

Актеры кружились в вальсе вокруг стула, на котором так и стояла несчастная Сазонтьева. К ней подошла сердобольная Таисия.

– Слезай, – попросила она. – Нелепо так стоять.

– Я не слезу! – отказалась Сазонтьева. – Я не слезу, пока он не скажет, что напишет для меня пьесу.

– Галя! – позвала Таисия.

Галина подошла к ним.

– Она не слезет, пока Туманов не напишет для нее пьесу, – сообщила Таисия.

– Не так, – поправила ее Сазонтьева. – Я слезу, если он пообещает написать для меня пьесу. А вот если он не пообещает, я ни за что не слезу!

Галина задумалась.

– Поговори с ним, – попросила пунцовая от выпитого вина Таисия. – Жалко дурочку. Она ведь от отчаяния может тут до смерти простоять.

– Да! – обрадовалась верному слову Сазонтьева. – Именно до смерти!

Она на мгновение представила свою кончину в этом положении и заплакала:

– Умру на стуле! Вам всем будет стыдно!

– Попроси, – опять попросила Таисия. – Видишь… она в расстройстве.

– Нет, – отказала Галина.

– Почему? – возмутилась Таисия. – Тебе жалко, что ли?

– Потому что, если я попрошу, он напишет, – объяснила Галина.

– Так хорошо! – обрадовалась Таисия. – Она со стула слезет!

– Что ж хорошего? – удивилась Галина. – Она слезет и будет играть главную роль.

– Да пускай играет, – разрешила великодушная Таисия. – Мало ли плохих актрис, которые главные роли играют? Зато успокоится.

– Пускай сама просит, – предложила Галина.

– Слышь, Зина! – позвала рыдающую актрису Таисия. – Иди сама проси.

Вытирая слезы, Сазонтьева сошла со стула и, проталкиваясь сквозь танцующих, пошла к драматургу.

– Разрешите пригласить вас на танец, – всхлипывая, попросила она.

– Пожалуйста. Только я плохо танцую, – признался Туманов.

Танцевал он действительно плохо.

– Вы ее любите? – вдруг спросила прозорливая Сазонтьева.

Туманов молчал.

– Любите, – за него ответила Сазонтьева. – Вы хороший, талантливый, деликатный, но вы ей не нужны!

– Почему? – спросил Туманов.

– Потому что ей нужен принц! – печально и снисходительно поведала актриса-неудачница. – Вот Ковров, тот был принц. А вы хороший… деликатный, но не принц!

– А что такое принц? – осторожно и очень серьезно спросил Туманов.

– Принц? – подняла глаза к потолку Сазонтьева. – Принц – это Герой Советского Союза в любой области человеческой деятельности… в любви, в небе, на войне, в театре! Где угодно! Только чтобы первый и единственный! Вот что такое принц!

– И в театре? – горько усмехнулся Туманов.

– Конечно! – удивилась Сазонтьева. – Герой Советского Союза по театру! Почему нет?

– Спасибо, – поблагодарил Туманов, слегка кланяясь. Было непонятно, благодарит он ее за только что закончившийся танец или за неожиданную «политинформацию».

– Напишите для меня главную роль, – вернулась к основной теме Сазонтьева. – Я актриса хорошая, просто у меня не было возможности проявить себя. Затирают! – шепотом сказала она. – Я ведь из простой рабочей семьи! Пролетарка! А в театре пролетариев не любят!

– Ну почему… – не согласился Туманов, – я вот тоже с завода поступил в Литературный институт.

– А семья? – прервала его Сазонтьева.

– В каком смысле? – напрягся Туманов.

– Семья у вас пролетарская? – уточнила актриса.

– Нет, – честно признался Туманов, – я из служащих.

– Я думала, из дворян, – разочарованно сказала Сазонтьева, – но все равно… служащие – это ведь попутчики рабочего класса. Им не понять пролетарскую душу.

– Я попробую что-нибудь написать для вас, – пообещал Туманов.

– Правда? – так искренне обрадовалась Сазонтьева, что Туманов на какое-то время раскаялся в своих подозрениях, возникших от чекистской прямоты его собеседницы.

– Попробую, – вновь пообещал он.

– Только что-нибудь героическое! И чтобы в конце я погибала от рук врагов, – искательно смотрела она на автора.

– Хорошо, – покорно кивнул Туманов.

– Стихи! – провозгласил забравшийся тем временем на сазонтьевский стул актер-трагик. – Мои!

– Господи! – взмолился главный режиссер. – Ну почему никто не убрал этот чертов стул? Ладно, теперь фокстрот! – махнул он рукой. – Фокстрот танцуйте! – и заиграл танго.

– Это танго! – закричал со стула трагик.

– Танцуй что играют. Тебе не все равно? – Пожилая актриса, игравшая в театре состарившихся от горя матерей, протянула ему руку.

– Тоже верно, – согласился, спускаясь со стула, трагик. – Драматург молодой, а какой молодец! Банкет дорогущий забабахал!

– Вы ничего не сказали мне о пьесе, – подсел к Галине Туманов. – Разрешите? – он достал из портсигара папиросу.

– Я в ней сыграла главную роль, – засмеялась Галина. – Вам этого мало?

– Мне важно, что вы думаете о пьесе на самом деле, – упорствовал Туманов.

– На самом деле я думаю, мне надо вами заняться, – задумчиво осматривая драматурга, сказала Галина. – Завтра в десять… нет, в десять – это рано… в двенадцать встречаемся у ГУМа. Паша! – позвала она Шпигеля, маявшегося за столом в спорах об искусстве с таким же молодым актером, – будешь танцевать со мной?

Паша вскочил из-за стола, и через мгновение они были в центре зала, где начали, дурачась и чуть не падая, танцевать танго, пытаясь исполнить никогда не существовавшие в этом танце фигуры и па.

Утром Туманов подъехал к зданию всесоюзного издательства детской литературы «Детгиз», расплатился с водителем таксомотора и взлетел на одном дыхании на второй этаж в кабинет главного редактора «Детгиза» – неряшливого толстяка с шевелюрой курчавых волос вокруг огромной лысины и орденом Красной Звезды на толстовке.

– Какой вдохновленный! – приветствовал он ворвавшегося в кабинет Туманова. – Глаза горят! Из ноздрей дым! Никак, Кирилл Сергеевич, вы нам новые стихи для деток принесли? Или нет? – в деланом волнении он встал из-за стола. – Пьесу для пионеров?

– Ни то и ни другое! – не обращая внимания на иронический тон главного редактора, ответил Туманов. – Я, Ростислав Самуилович, получил согласие вдовы Героя Советского Союза Коврова на работу с его архивом для написания книжки о нем.

Главный редактор поместился обратно за свой письменный стол:

– Это серьезно! Это дело стоящее для воспитания нашего подрастающего поколения.

– Заключаем договор, Ростислав Самуилович? – поставил вопрос ребром Туманов.

– Какие вопросы? – удивился главный редактор. – И договор заключаем, и аванс выплачиваем! Я сейчас распоряжусь!

Обмакнув перо в бронзовую чернильницу, он начал писать приказ в бухгалтерию издательства.

– Галина Васильевна! – кричал в телефонную трубку абсолютно счастливый Туманов. – Помните, я об архиве вашего мужа говорил?

– Помню, конечно, – недоумевала еще не проснувшаяся толком Галина.

– Он большой? – кричал, как в то время было принято в телефонных разговорах из уличных автоматов, Туманов.

– Не очень. Портфель и коробка.

– Вам не трудно будет захватить его с собой? Вы ведь на машине поедете? – настаивал Туманов.

– Захвачу. А что за спешка? – удивилась Галина.

– Издательство настаивает, – пояснил Туманов.

Он повесил трубку, вышел из душной кабинки на шумный переулок и точно, до мурашек по коже, понял, что он будет счастлив.

– У вас деньги есть? – первое, что спросила Галина, выходя из машины.

– Я получил за пьесу и аванс за книгу о вашем муже. Я неслыханно богат! – похвастался счастливый Туманов.

– Да? – с подозрением спросила Галина. – Я на всякий случай взяла с собой деньги. Пошли!

Как вихрь, Галина проносилась по отделам. Туманов едва поспевал за нею.

Она выбрала Туманову шляпу.

Плащ.

Костюм и отдельно пиджак.

Ботинки.

Рубашки.

Запонки.

Шарф.

Два галстука.

– Это для начала, – пояснила Галина, прикладывая галстук к его груди. – Потом купим еще. Для каждого костюма свой галстук.

После каждого отдела Туманов одевался во что-то новое. А старые вещи, упакованные в бумажные пакеты, запасливый драматург нес с собой.

Наконец, Галина заявила:

– Теперь самое главное! – и направилась к отделу, на вывеске которого значилось: «Папиросы – табаки».

Она долго говорила с продавцом – прокуренным до кирзового состояния стариком. Старик внимательно посмотрел на стоявшего поодаль Туманова: так смотрят хирурги на пациента, которого им предстоит оперировать, прикидывая, где лучше делать первый разрез; закончив осмотр, он удовлетворенно кивнул и достал из шкафа деревянную коробочку.

– Вот вам мой подарок, – Галина протянула Туманову коробочку.

Кирилл положил свертки на пол, открыл коробку. Внутри, завернутая в бордовую фланель[48], покоилась английская курительная трубка «Данхилл».

– Спасибо, – поблагодарил растерянный Туманов, – но я курю папиросы.

– А теперь будете курить трубку! – приказала Галина. – Алексей Толстой курит трубку, Бернард Шоу курит трубку! В общем… если хотите быть известным писателем, курите трубку и хорошо одевайтесь!

Она пошла к выходу из магазина, не оглядываясь на Туманова, стоявшего посреди груды бумажных пакетов с трубкой, которую он украдкой вставил в рот.

Галина ждала его у автомобиля.

– Деньги остались? – спросила она.

– Остались, – гордо ответил Кирилл.

– Значит, вы можете пригласить меня в ресторан, – сделала вывод Галина.

– Я приглашаю вас, – обрадовался Туманов. – Куда?

– В «Арагви»[49], – предложила Галина.

– Что же вы из семьи-то ушли, Кирилл Сергеевич? – спросила Галина, когда официант-грузин разлил вино и, оставив бутылку на столе, удалился.

Кирилл ответил не сразу.

– Ушел я потому, что дальше оставаться было нечестно. Я бы мучил и себя, и жену, и ребенка.

– Живете где? – продолжала беспощадный допрос Галина.

– У своего товарища… газетного фотографа. На Сретенке. Я уже в разводе, – продолжил мучительный разговор Туманов. – Давайте не будем говорить об этом, – попросил он.

Галина смотрела в полупустой в это время зал. За одним столиком сидели кавказцы. По виду, командированные начальники средней руки. Кавказцы, не отрываясь, смотрели на Галину, вполголоса обсуждая ее на своем цокающем языке. За стойкой буфетчик и официант тоже смотрели на нее… и тоже обсуждали вполголоса.

Компания за столом поймала взгляд Галины. Командированные заулыбались. Подняли бокалы, приветствуя ее. Позвали официанта, чтобы послать несколько бутылок на ее стол, но не успели. Галина что есть силы стукнула кулаком по столу:

– Не сметь смотреть в мою сторону! – закричала она. – Не сметь мне мешать! Не сметь!

Командированные потухли. Начали, сдвинув головы над столом, о чем-то оживленно переговариваться. Один из них начал горячиться. Его быстро и тихо успокоил подбежавший к столику официант.

Некоторое время, чтобы сохранить достоинство, компания сидела за столом. Потом рассчиталась и, стараясь не смотреть в сторону Галиного столика, покинула ресторан.

– Почему же не говорить об этом? – как ни в чем не бывало продолжила разговор Галина. – Вы же из-за меня ушли?

– Да, из-за вас, – уже спокойно признался Туманов.

– Ну вот видите! Вся театральная Москва говорит о том, что вы ушли из семьи из-за меня, а мы об этом говорить не должны, – удивлялась Галина. – Нет, должны! Вы понимаете, что ваш уход из семьи бросил на меня тень?

– Как? – испугался Туманов. – Каким образом? Я никогда…

– Очень просто, – перебила его Галина. – Большинство людей не верят ни в любовь, ни в другие благородные честные чувства! Я расскажу вам, как ваш уход выглядит в глазах большинства.

Галина закурила длинную и тонкую папиросу.

– Известная актриса после смерти своего мужа, известного и замечательного мужа, решила приобрести себе в одном лице литературного раба – начинающего и перспективного писателя, который будет ваять для нее пьесы и киносценари, – и любовника, которого она коварно выудила из его семьи, лишив ребенка отца, а мать – средств к существованию. Вот какое мнение установилось в театральной среде. – Галина вежливо улыбнулась.

Туманов побледнел:

– Я подумать не мог, что мой поступок, столь тяжкий для меня, будет таким образом расценен…

– А! – махнула рукой Коврова. – Не думайте об этом. Вашей вины нет. Не было бы вас, они придумали бы кого-нибудь другого. Кинорежиссера, академика или генерала.

Она показала официанту пустой бокал. Тот мгновенно оказался около столика и, налив вина Галине, замер в ожидании знака от Туманова, но Кирилл не замечал его.

Официант растворился.

– Знаете, очень трудно быть женой известного летчика, известного и всенародно любимого человека. Все почему-то ревнуют меня к Толе. Как будто дали мне его на время… взаймы! И что бы ты ни сделала успешного и хорошего, все говорят: «Ну понятно! Она же жена Героя Советского Союза!» А если тебя постигла неудача, то все начинают кричать: «Как она могла! Она же жена всенародного любимца! Героя Советского Союза!» Когда Толя погиб, я, наивная, думала – ну теперь-то успокоятся. Не тут-то было… теперь они кричат: «Как она может! Ведь она вдова Героя Советского Союза! Трагически погибшего в цвете лет!»

Галина неожиданно улыбнулась:

– Нам не давали любить друг друга! Поэтому мы любили вопреки! Так что, Кирилл Сергеевич, очень трудно быть женой известного человека. А еще труднее – быть его вдовой!

– Я подумать не мог! – сокрушенно сказал Туманов. – Это ужасно! Что я могу сделать, чтобы как-то исправить ситуацию?

– Пишите, – улыбнулась Коврова, – раз так вышло… пишите. Это единственный способ заткнуть им рты – стать хорошим писателем. Как я в свое время стала хорошей актрисой. Я вас одела, подарила вам трубку, так что теперь у вас есть все, чтобы стать хорошим писателем. – Она встала из-за стола. – У вас точно есть деньги, чтобы заплатить за стол? – спросила она шепотом вставшего вслед за нею Туманова.

– Да, – ответил покрасневший Кирилл.

– Тогда проводите меня до машины. Вы возьмете свои вещи и архив Коврова. Хотя, боюсь, вы там ничего интересного для себя не найдете.

Тумановский приятель и хозяин комнаты в коммуналке – эта комната одновременно была и фотолабораторией, где Кирилл нашел себе приют после ухода из дома, – тщетно пытался заснуть, ворочаясь на узенькой для его плотного тела железной кровати, то закрывая голову одеялом, то накрывая лицо полотенцем.

Наконец он не выдержал и сел на кровати:

– Когда же ты наконец определишься?

– В каком смысле? – не отрываясь от чтения рукописных листов из ковровского архива, спросил Туманов.

– Ты давай определяйся! – гневно продолжал газетный фотокорреспондент Миша Могилевский. – Или возвращайся в семью, или женись на Ковровой!

– Я тебе надоел? – догадался Туманов.

– Не то слово! – возмутился Миша. – Я заснуть не могу! Скажи, пожалуйста, почему работать нужно именно ночью, а не днем, как все нормальные люди?

– Потому что поэт днем впитывает впечатления от жизни, а ночью записывает их в стихотворной форме на бумаге, – пояснил Кирилл. – Все русские поэты, начиная с Пушкина, писали только по ночам.

– И Лермонтов? – не поверил Миша.

– И Лермонтов, – кивнул Кирилл.

– И Маяковский? – не отставал Миша.

– И Маяковский, и Есенин, и даже Демьян Бедный – мужик вредный. Спи, Мишка! Ты мне мешаешь! – озлился Туманов.

– Я ему мешаю! – с пафосом воскликнул Миша. – Вы слышите? – обратился он к воображаемой аудитории. – Я ему мешаю! Вот наглость!

Он опять накрылся с головой одеялом и отвернулся к стене.

Туманов перебирал архив Коврова. Состоял он в основном из конспектов, которые тот вел в период обучения в Академии РККА, схем тренировочных полетов, чертежей, писем, полученных со всей страны от отдельных граждан и целых коллективов.

Туманов отложил в сторону ковровские рукописи, достал из шкатулки подаренную трубку, набил ее табаком и долго, неумело раскуривал. Потом достал стопку бумаги и начал писать.

Актеры Театра имени Ленинского комсомола сдавали нормативы по стрельбе из трехлинейной винтовки Мосина на значок «Ворошиловский стрелок» третьей степени.

Тир был устроен посреди футбольного поля стадиона «Динамо». Стреляли все – от главного режиссера до последнего студента арсеньевского курса, выходившего на сцену в массовках. В положении лежа и с колена уже отстреляли. Теперь стреляли из положения стоя.

Инструкторы – пожилые вояки из Осоавиахима, порядком замученные визжащими актрисами, падающими на землю от ружейной отдачи и стреляющими исключительно с зажмуренными глазами, отчего каждый выстрел мог стать последним для кого-нибудь из команды, обслуживающей мишени, уже начинали заметно злиться, когда на огневую позицию вышли Галина, Таисия и Сазонтьева.

Они стояли по стойке «смирно» с приставленными к ногам винтовками и слушали инструктаж.

– Переходим к стрельбе из положения стоя! – объявил инструктор. – Для получения значка «Ворошиловский стрелок» третьей степени курсанту необходимо минимум три попадания из пяти выстрелов! При стрельбе опорная левая нога должна быть выставлена на один шаг вперед! Локтем левой руки следует опираться на межреберную часть тела! Цевье[50] не сжимать, а, наоборот, лелеять расслабленной ладонью! Приклад прижимать к плечу сильнее, дабы снизить отдачу. При стрельбе глаза не закрывать! На огневую позицию становись!

Актрисы вышли на огневую позицию. Инструктор раздал обоймы, девушки начали заряжать винтовки. Таисия с плачущим лицом пыталась запихнуть обойму в казенную часть, но проклятые патроны застряли и ни за что не хотели помещаться в патронник. Инструктор с ненавидящим лицом вырвал винтовку из ее рук и одним ударом ладони всадил обойму в нужное для нее место.

– К стрельбе готовьсь! – скомандовал он.

Девушки вскинули винтовки. Таисия зажмурилась от ужаса. Сазонтьева ревниво, левым глазом, смотрела, как целится Галина.

– Огонь! – махнул рукой инструктор.

Таисия нажала на курок, вместе с выстрелом завизжала и упала на землю.

Выстрелила Сазонтьева. Слегка опустила винтовку и не поверила своим глазам: мишень в виде силуэта солдата в каске, которую всегда носила только одна армия мира, была абсолютно цела.

Она посмотрела на Галину, спокойно перезаряжавшую винтовку, потом – на ее мишень, у которой прямо посередине фанерной груди темнело пулевое отверстие. Закусила нижнюю губу до крови, судорожно перезарядила оружие и выстрелила.

Мишень осталась не пораженной.

– Удивляете вы меня, товарищ Сазонтьева, – пробурчал подошедший сзади инструктор. – После прошлых стрельб я думал, вы на значок первой степени пойдете. Задерживайте дыхание перед выстрелом, – сокрушенно посоветовал он и отошел к Таисии, которая не могла передернуть винтовочный затвор.

Сазонтьева, для которой значок «Ворошиловский стрелок» был не менее, а может быть, и более значим, чем звание заслуженной артистки РСФСР, мгновенно взмокла от невероятного напряжения, облизала пересохшие губы и стала долго и тщательно целиться, что было верным признаком грядущего промаха. Галя снисходительно наблюдала за мучениями соседки.

Сазонтьева наконец выстрелила и опять промахнулась. Злые слезы потекли из ее глаз.

Галина усмехнулась, перевела ненамного ствол винтовки вправо и начала методично всаживать пулю за пулей в мишень Сазонтьевой.

– Так! – начал обход мишеней инструктор. – Товарищ Аграновская… ни одного попадания, – мрачно констатировал он, делая пометки в блокноте.

– Товарищ Коврова, – подошел он к следующей мишени. – Одно попадание. И на этом спасибо, – чирканул он в блокноте.

– Товарищ Сазонтьева… – Инструктор сосчитал пулевые отверстия, восхищенно цокая языком, повернулся к Сазонтьевой: – Поздравляю, товарищ Сазонтьева! Четыре попадания! Больше, чем у всех! Буду ходатайствовать о присвоении вам значка первой степени! – Он еще пожал руку молчащей Сазонтьевой.

Вдруг какая-то мысль зашевелилась в его аккуратно, бобриком стриженной голове. Он взял винтовку Сазонтьевой, оттянул затвор. На землю упали два патрона.

– Постойте! – воскликнул инструктор. – Постойте! Как это из трех патронов четыре попадания при двух неиспользованных? – Он недоуменно уставился на актрис.

Девушки молчали.

– Шагом марш! – скомандовал начальник стрелковых курсов – седой кряжистый полковник с таким количеством сабельных шрамов на лице, что казалось, его рубала вся дивизия генерала Шкуро[51] в течение недели. – Запевай!

Труппа театра, с винтовками «на плечо» и с противогазными сумками на боку, в колонну по четыре двинулась по беговой дорожке стадиона.

– Кони сытые бьют копытами!

Встретим по-сталински врага! – заголосила Таисия.

Труппа подхватила:

– Пролетают кони шляхом каменистым…

У стадиона стояли две машины – грузовик, на котором приехал взвод обеспечения стрельб, и «эмка» Галины.

– Спасибо, – мрачно поблагодарила Галину Сазонтьева.

– Пожалуйста, – ответила Галина.

– Где ты так стрелять научилась? – завистливо спросила обладательница значка «Ворошиловский стрелок» первой степени, висевшего теперь на груди ее крепдешинового[52] платья.

– Меня научил муж, – садясь за руль, неохотно ответила Галина. – Он меня многому научил.

– Галька, куда едешь? – подлетела Таисия.

– На «Мосфильм». – Галина завела двигатель.

– А что? – обрадовалась Таисия. – Кино предложили?

– Предложили, – подтвердила Галина.

– Какое? Чего молчала? Кто режиссер? А сценарий про что? – тараторила Таисия.

– Да я только еду! Сама ничего не знаю. Утром позвонили, попросили приехать, – пояснила Галина. – Едешь со мной?

– Нет, – расстроилась Таисия, – я в парикмахерскую записана. Расскажешь потом?

– Расскажу, – пообещала Галина.

– За меня словечко замолви. Вдруг там эпизодик какой или, может быть, даже роль! – размечталась Таисия.

– Я узнаю, – пообещала Галина.

Она захлопнула дверь, и машина со всей возможной для пятидесятисильного мотора резвостью тронулась с места.

– Счастливая! – радостно вздохнула Таисия, глядя вслед подруге.

– Я ее убью когда-нибудь, – твердо пообещала Сазонтьева.

Таисия с жалостью посмотрела на «ворошиловского стрелка»:

– А ты несчастливая.

Встречал Галину в своем огромном кабинете сам художественный руководитель киностудии «Мосфильм» Иван Александрович Пырьев. Опираясь на трость, он вышел из-за гигантского дубового стола, заваленного сценариями и макетами декораций, подошел к Галине и долго, в манере того времени тряс ей руку.

– Галина Васильевна, я тебя, если позволишь, Галей буду звать? Только ты меня в ответ Ваней не называй, пожалуйста, потому что, видишь ли, я здесь самый большой начальник.

Он повел ее вглубь кабинета, где стояли раскидистые пухлые кожаные кресла и диваны. Из кресла поднялся улыбающийся Туманов, из другого – худенький востроносый человечек с мышиными черными глазками.

– Ну, товарища Туманова ты знаешь… – махнув рукой в сторону Кирилла, представил его Пырьев, – а вот эта худоба – это режиссер. Талантливый, собака, аж страшно мне! Фамилия его Столпер, он сценарий «Путевки в жизнь» написал.

– Александр, – пожал протянутую руку режиссер.

– Садитесь, – приказал Пырьев. – Мефодий! – заорал он. – Подавай!

Где-то в глубинах кабинета открылась замаскированная под деревянную панель дверь, и вошел Мефодий – здоровенный парень, одетый почему-то в черкеску[53] кубанского казачьего войска с серебряными газырями[54] и с серебряным же кинжалом на наборном пояске. Двумя руками у живота он держал огромный поднос, уставленный закусками и хрустальными графинами.

– Я сейчас музыкальную комедию начинаю снимать из жизни кавказских чабанов и русских свинарок, – пояснил одеяние Мефодия Пырьев.

Пока вышеупомянутый расставлял на низком круглом столе закуски и графины, Пырьев поднял рюмку и провозгласил тост:

– За наш советский кинематограф! За главного режиссера всех наших кинематографических побед и свершений, за товарища Сталина! Дай бог ему сто лет жить и не болеть!

Выпили. Пырьев – залпом всю рюмку, Галина – глоток вина, Столпер пригубил и поставил обратно полную рюмку, а Туманов последовал примеру художественного руководителя и тоже опустошил свою. Пырьев тут же разлил вновь и приступил к делу.

– Грядет война! – сообщил он. – Большая! Не сегодня завтра начнется. Нет, мы их, конечно, разгромим! Быстро и на их же территории! В этом сомнений никаких нет! Но готовиться, быть начеку, держать порох сухим… надо! – И Пырьев залпом выпил вторую рюмку.

Остальные повторили то же, что было во время первого тоста.

– И наш советский кинематограф тоже должен готовиться к отражению любого врага, только своими, кинематографическими средствами. Принято решение о начале производства художественного фильма «Парень из нашего города»! В главной мужской роли Колька Крючков. Я его нашел. Парень что надо! – Иван Александрович показал большой палец. – В главной женской роли… Галина, ты! Ну, как в театре.

Пырьев, выпив, поставил свою рюмку кверху ножкой, показывая тем самым, что разговор закончен.

Когда они вышли из кабинета в длиннющий мосфильмовский коридор, в котором народу было столько же, как на Тверской Первого мая, Столпер, стараясь не смотреть на Галину, сказал:

– Съемки в августе.

Пожал ей руку и быстро вышел по коридору.

– Быстро вы… – восхитилась Галина. – Надо думать, это трубка уже действует.

Туманов тут же вынул трубку изо рта.

– Это не я, – оправдывался он, – товарищи из ЦК партии посмотрели на премьере пьесу и предложили по ней сделать кино.

– Режиссер какой-то… – Галина поморщилась, подбирая сравнение, – плюгавенький.

– Он очень хороший, – поспешил уверить ее Туманов, – и очень много дельных мыслей высказал по будущему сценарию. Я с ним говорил.

– Посмотрим, – сомневаясь, ответила Галина.

– Вы согласны? – обрадовался Туманов.

– А как тут устоишь перед таким напором, – Галина кивнула в сторону кабинета Пырьева.

Туманов достал из внутреннего кармана пиджака, купленного ему Галиной, стопку листков и передал ей со словами:

– Это вам.

– Что это? – беря листки, спросила Галина. – Сценарий?

– Стихи, – опустив глаза, ответил Туманов.

– Ваши?

– Нет. Это стихи вашего мужа, Анатолия Коврова.

– Ковров не писал стихов, – засмеялась Галина.

– Я обнаружил их в его архиве. Написаны его рукой. Черновики все в исправлениях, многое зачеркнуто и трудно было разобрать, я переписал, – объяснил Туманов.

– Этого не может быть, – растерянно повторила Галина. – Толя не писал стихов. Он даже письма не любил писать. Он мне сам говорил, что даже книжек не читает.

– Это его стихи, – упрямо повторил Туманов, – прочтите. Я хочу получить ваше разрешение на публикацию.

Галина растерянно и как-то даже опасливо открыла первый листок, пробежала глазами несколько строк и тут же начала искать укромное место, где могла бы прочесть стихи.

Рядом с ними огромные открытые ворота вели в темную бездну пустого съемочного павильона. Галина вошла в павильон, нашла место под контрольной лампой и села в кругу света на оставленный кем-то ящик. Она пробегала строку за строкой, лист за листом, все больше пугаясь и не веря. Наконец она оторвалась от чтения и поискала глазами Туманова.

Он стоял в проеме павильонных ворот. Поймав взгляд Галины, сделал несколько шагов навстречу ей.

Она начала читать вслух:

– Это о Костецком, – сказал Туманов. – В черновике даже посвящение ему есть.

Галина перелистнула несколько страниц.

– Это написано за несколько дней до гибели Коврова, если судить по дате, которой подписано письмо, – пояснил Туманов. – Стихотворение посвящено вам.

Кирилл закурил трубку.

– Там еще много стихотворений. Я просто не мог так быстро переписать.

Галина заплакала.

– Черт! – выругалась она. – Что же со мной жизнь делает?

Она достала из сумочки папиросу. Закурила. Подняла на Туманова высохшие глаза:

– Я хочу видеть все стихотворения Толи. Все черновики.

– Хорошо, – согласился Туманов, – завтра же принесу.

Туманов собирался. Он запихивал в чемодан бесчисленные Мишины фотоаппараты бесчисленных фирм и модификаций, коробки с негативами и напечатанными фотографиями. Аккуратно складывал в стопки и перевязывал бечевкой свои рукописи.

Носильных вещей у Мишки было мало, и Туманов выкинул их в окно вместе с матрасом. Осмотрелся. Вроде ничего не забыл. Оставалась только нехитрая мебель. И тогда он вышел из комнаты.

В телефонной будке на углу набрал «01» и сообщил, что горит комната по адресу: Сретенка, дом двадцать три дробь два, квартира шестнадцать, а также сообщил свою фамилию.

Вернувшись в комнату, он вынес вещи в коридор, аккуратно разложил на полу газеты, полил шкаф и стол керосином из припасенного бидона, на стол поставил принесенный с кухни керогаз[55] и поджег все это.

Пока пламя разгоралось, Туманов закурил трубку. Наконец заполыхал шкаф. Туманов выбежал в коридор и начал стучаться во все двери Мишкиной коммуналки с криком:

– Пожар!

Из комнат выскакивали еще не успевшие лечь и отойти ко сну люди. Из одной вывалилась целая компания. Там праздновали именины. Из другой – Туманов помог вынести ребенка. Потом таскал вниз чьи-то вещи. Бестолково носился вместе с жильцами по узкому и кривому, как Кривоколенный переулок, коридору. Взламывал чью-то дверь…

Как рассчитывал Туманов, пожарные приехали быстро. Подключили насосы, растянули рукава, начали поливать Мишкину комнату с улицы и из коридора.

Потушили скоро.

Туманов сидел на чемоданах среди зевак, слонявшихся около дома, и курил трубку. Брандмейстер рассказывал о пожаре корреспонденту «Вечерней Москвы». Жильцы постепенно возвращались в свои комнаты.

Один из соседей подошел к Туманову и предложил переночевать у него. Кирилл поблагодарил. Подъехал на редакционной машине Мишка.

– Все сгорело? – заорал он, подбегая к Кириллу.

– Комната сгорела, – ответил Кирилл.

– С аппаратурой! – застонал Мишка.

– Аппаратуру я всю спас, – Туманов открыл чемодан и показал, – даже увеличитель и красную лампу.

– Негативы сгорели! – застонал, хватаясь за голову, Мишка.

– Негативы я тоже спас, – открыл другой чемодан Туманов. – Фотографии твои все спас, – меланхолично перечислял Кирилл, – и штативы. И даже химикаты вынес. Вот пальто твое, пиджаки, куртка кожаная, ботинки, матрас…

– Так что же сгорело? – изумился Мишка.

– Комната и моя одежда, – печально сказал Кирилл.

– Бедолага ты, – обнял его Мишка, – ладно, с одеждой что-нибудь придумаем. Поехали пока что в редакцию… ночевать.

– Ты уезжай, – попросил его Кирилл, – а я устроюсь. Если не устроюсь, тогда приеду.

Галина сама открыла дверь.

– Что с вами? – спросила она, увидев закопченного и оборванного Туманова.

– Комната, в которой я жил, сгорела. Со всеми вещами в ней. Архив тоже сгорел. Осталось только то, что я переписал, – и Туманов показал перевязанные бечевками стопки в своих руках. – Извините. – И он повернулся, чтобы уйти.

– Куда вы? – остановила его Галина.

– В редакцию ночевать. Я пока там жить буду. Пока с местом не определюсь, – пояснил он.

– Заходите, – приказала Галина.

– Неудобно. Я стесню вас, – решительно отказался Туманов.

– Заходите же! – топнула ногой Галина.

И Кирилл вошел в ее дом.

Галина отложила листок.

– Что это значит? – подняла она голову к Туманову, который согревался чаем в стакане, всунутом в монументальный подстаканник.

– Я думаю – это шуточные стихи, – предположил он.

– Хороши шутки. – Галина опять взяла листок и перечла: – Есть вдвоем печали каравай!

– Там ведь есть и другие стихи… очень нежные, – заметил Туманов.

– Понимаете? – Галина почему-то начала злиться. – Понимаете, что это значит? Это значит, что я любила человека, которого не знала! Он был другим! Не таким, каким мне казался! Совершенно другим! И он скрывал это от меня! Почему? – почти кричала Галина. – Почему?

– Я думаю… – осторожно начал Туманов, – я думаю, он стеснялся своих стихов, как каждый поэт-любитель. Тем более перед вами.

– Передо мно-о-й! – возмутилась Галина. – Я его жена!

– Вы известная актриса, – мягко напомнил Туманов. – Я, профессиональный писатель, и то побаиваюсь вашего мнения. Думаю, ему еще труднее было признаться вам, что он пишет стихи.

Галина смотрела куда-то мимо него. Туманов терпеливо ждал, боясь даже отхлебнуть чая.

Галина вздохнула:

– Ладно. Идите вымойтесь. От вас гарью несет.

– Наверное, мне лучше уйти? – попросился Туманов.

Галина молча смотрела на него. Кирилл замер.

– Что же мне делать с вами? – спросила Галина.

Туманов не успел ответить: «Что хотите – только сделайте!»

В коридоре заплакал ребенок. Галина вышла из комнаты.

– Опять подслушивали? – горестно спросила она, входя в кухню.

– Ну а если и так? – обиделась тетя Наташа. – Ты же нам ничего не рассказываешь.

– А мы тебе не чужие, – поддержала сестру тетя Надежда, разогревавшая молочную смесь. – Могли бы посоветовать, как поступить.

– Как мне поступить? – спросила Галина у маленького Толика, которого она взяла из рук тетушки.

Толик улыбнулся и принялся хватать маму за щеки.

– Он чем занимается? – пользуясь моментом, спросила тетя Наталья.

– Пьесы пишет, в газете работает, – ответила Галина, разглядывая сына.

– Положение у него есть? – задала основной вопрос тетя Наталья.

– Пока нет, – Галина стала укачивать сына, и было видно, что она давно не укачивала ребенка и что нехитрый этот процесс нравился и ей, и ее маленькому сыну. – Нет у него положения.

– Тогда пускай сначала положение завоюет, а уж потом клинья подбивает, – рассудительно решила тетка Наталья. – Тебе сейчас нельзя ухажера без положения. А что у него сгорело-то?

– Комната, – ответила Галина.

Тетушки разом бросили свои занятия.

– Так он что… к нам жить пришел? – поразилась тетя Надежда. – Час от часу не легче!

– Ему идти некуда, – ответила Галина. – Комната сгорела, с женой он развелся.

– Ох! – села на табуретку тетя Наталья. – Галя, подумай хорошенько!

– О чем я должна думать? – удивилась Галина. – Я думаю, кем мы станем?

Она опять всмотрелась в лицо сына:

– Летчиком? Как папка? Как папка? Хотя, когда ты подрастешь, самолеты будут такие простые и надежные, что разбиваться не будут и каждый сможет на них летать! И все будут летчиками! А когда все – это неинтересно.

Тетушки переглянулись.

– Тогда ты станешь актером, как мама! – продолжила Галина.

– Упаси Господь! – пробурчала тетя Наталья. – Видели мы…

– Может, к этому времени и актеры будут другие, и театры… все будут радоваться чужой удаче и любить друг друга! – фантазировала Галина – Ты станешь известным! Тебя будут любить все девушки страны, как Ивана Козловского! Или как Николая Симонова! И ты ни от кого не будешь зависеть! Ни от кого! Только от себя! Такое вот будет счастье! – И Галина поцеловала успевшего заснуть сына.

– Пускай он лучше инженером станет или врачом, – принимая ребенка, пожелала тетя Наталья. – И надежно, и без пьянок. Ну что… остается твой пьесук?

– Кто? – не поняла Галина.

– Пьесук. Он же пьесы пишет, ты сказала, – пояснила тетя Наталья.

– Пьесы пишет драматург, – поправила тетушку Галя. – Ему надо полотенце и халат какой-нибудь. И вещи постирать. А постелим ему в большой комнате.

Галина вошла в комнату.

Кресло, на котором сидел Туманов, было пусто.

Рядом, на столике, стоял стакан с недопитым чаем.

– Можете не стелить! – крикнула Галина в коридор.

Она взяла стакан в тяжелом подстаканнике, осмотрелась в поисках оставленных им вещей и, не найдя таковых, почему-то печально сказала:

– Ты вернешься.

– Отвергли! – обрадовался Миша. – Выгнали погорельца! Спирт пить будешь?

– Давай, – согласился Туманов.

Миша отодвинул в сторону кюветы с проявителями и закрепляющими растворами, включил нормальный свет взамен красного, необходимого для фотопечати.

Это была редакционная фотолаборатория, в которой Миша нашел временный приют.

– Чего печатаешь? – равнодушно поинтересовался Туманов.

– Репортаж о женской тракторной бригаде! Во… смотри, какие девахи! В кадр не влезают! Каждая может трактор поднять! – Миша, гордясь, сунул Туманову еще сырые фотографии. – Рубенс!

Туманов нехотя взял пачку фотографий. Посмотрел.

– И в какую газету ты хочешь это отдать? – спросил он.

– В «Огонек», на обложку! – Миша взял из рук равнодушного друга фотографии. Здоровенная девица с пышными формами стояла на берегу реки вполоборота к объективу, совершенно голая, видимо, после купания, выжимая мускулистыми руками большие темные трусы.

– Кустодиев! – восторгался своей работой Миша. – Спать будешь на диване, – показал он старый, в грубых заплатах, кожаный диван.

– А ты где? – устало поинтересовался Туманов.

– На проявочной машине, – теперь Миша показал на странную установку, похожую одновременно и на конвейер, и на рентгеновский аппарат.

У Туманова не было сил даже возразить из приличия.

Миша разлил по стаканам спирт, залил его кипятком, прикрыл стаканы двумя листами фотобумаги, чтобы смесь не испарялась.

– Ты ее стихами не возьмешь! – доброжелательно втолковывал другу захмелевший Миша. – И не та она женщина!

– Она та женщина! – не согласился с ним мрачный Туманов. – Это я не тот поэт!

– Не соглашусь с тобой! – не согласился Миша. – Вот Александр Сергеевич вообще был даже не поэт, а «солнце русской поэзии»! И чего? Взял он своими стихами Наталью Гончарову?

Туманов молчал.

– Молчишь? – с удовлетворением отметил Миша. – Ее взял прощелыга! Хлыщ паркетный! Француз убогий! Дантес! А ты говоришь!.. Галина – это женщина высокого полета! Женщина-спичка! Горит быстро и ярко! Обжечь может! А вот согреть… – Миша зевнул, – согреть не может!

– По-твоему выходит, мне нужна женщина-керогаз, – съязвил Туманов.

– Тебе надо в семью вернуться, – посоветовал Миша.

Он поставил штатив с пластиночной фотокамерой, зажег два осветительных прибора и сочувственно сказал:

– Сейчас вот отсюда вылетит птичка.

Щелкнул затвором. Вынул кассету.

– Я зафиксировал навечно выражение твоего лица, представляешь? Пройдет лет шестьдесят-семьдесят при условии хорошего питания и наличия жены… ты умрешь. А в какой-нибудь книге воспоминаний о тебе будет напечатана вот эта фотография с твоей глупой рожей и подписью «Великий поэт в период роковой безнадежной страсти».

– Мне без нее никак нельзя, – не слушая Мишу, вдруг признался Туманов. – Я сажусь писать… неважно что… стихи ли, пьесу, даже статью в газету… и пока ее перед собою не увижу, строки написать не могу! – или я буду с ней и тогда все в моей жизни состоится…

– Или? – помог ему Михаил.

– Я люблю ее, Миша! – продолжал Туманов. – Люблю! Я буду писать для нее пьесы, сценарии, романы, поэмы, доносы, доклады! Что угодно, чтобы она стала моей! И так будет, Миша! Потому что другого не дано: или она будет моей, или меня не будет вовсе!

Сталин в основном работал по ночам. Соответственно все народные комиссариаты и партийные органы перешли на круглосуточный режим работы, потому что никто не знал, в какое время и по какому поводу понадобится вождю тот или иной начальник. После смерти Сталина невыспавшееся Политбюро приняло специальное постановление о переводе органов государственной власти на нормальный режим работы, то есть днем.

Шло заседание Комитета по присуждению Сталинских премий в области литературы и искусства. Заседание проходило в большом заседательном зале Политбюро ВКП(б) в Кремле.

Вел заседание председатель Комитета по Сталинским премиям генеральный секретарь Союза писателей СССР тов. Фадеев А. А.

У стены, на специальной подставке, громоздилось огромное живописное полотно в могучем багете. Картина называлась «Посещение товарищем Сталиным краснознаменного крейсера “Червона Украина”». Автор – академик живописи тов. Иогансон А. Г.

– Голосуем, товарищи, – предложил Фадеев. – Кто за присуждение картине «Посещение товарищем Сталиным краснознаменного крейсера “Червона Украина”» Сталинской премии второй степени в области литературы и искусства?

Члены комитета проголосовали единогласно. С некоторым опозданием руку поднял Иосиф Виссарионович.

– Единогласно, – подытожил Фадеев. – Сталинская премия второй степени в области изобразительного искусства присуждается картине художника товарища Иогансона «Посещение товарищем Сталиным краснознаменного крейсера “Червона Украина”».

Фадеев и члены комитета зааплодировали. Вяло похлопал и Иосиф Виссарионович.

– Переходим к разделу «кинематограф», – продолжил Фадеев. – Для обсуждения предлагается фильм товарищей режиссера Эйзенштейна, автора сценария Павленко, оператора Тиссе, композитора Прокофьева и исполнителя главной роли Черкасова «Александр Невский».

– Разрешите, товарищ Фадеев? – встал со своего места Пырьев.

– Пожалуйста, товарищ Пырьев, – разрешил Фадеев.

– Картина хорошая! – с места в карьер начал директор «Мосфильма». – Патриотическая! Наконец-то товарищ Эйзенштейн забыл свои формалистические шалости и обратился в своем творчестве к насущным проблемам нашего государства и нашего народа. Это подлинно эпическое произведение с отменными актерскими работами. В первую очередь упомяну актера Черкасова. С прекрасной музыкой композитора Прокофьева! Вот, товарищи, ярчайший пример того, что как только художник, в данном случае товарищ Эйзенштейн, начинает говорить с народом на его, народа, языке, все у него получится! Считаю правильным выдвижение и самой картины, и группы ее создателей на столь высокую награду! Это заслуженно! – Пырьев сел.

– Кто еще хочет высказаться? – предложил Фадеев.

– Не надо высказываться, – прервал ведение заседания Сталин. – Фильм нужный. Правильно Пырьев сказал – патриотичный. И очень своевременный. В Европе, у наших границ война! Куда, вы думаете, повернут империалисты свой следующий удар?

Члены комитета внимательно слушали.

– Против нас, – продолжил говорить Сталин, – мы это точно знаем! И мы должны быть к этому готовы! А такие фильмы крепят нашу готовность! Надо вспомнить, что все иноземные захватчики, посягавшие на нашу Родину, получали по рукам! И поляки, и французы, и немцы! Все! Поэтому мы должны призвать наших деятелей искусства… художников, композиторов, кинематографистов к работе по созданию произведений в основном патриотического и оборонного характера. Надо вспомнить великих полководцев нашей страны: Суворова, Кутузова, Багратиона, Нахимова, Макарова! А то как почитаешь ваши книжки, то можно подумать, что у нас других полководцев, кроме Буденного и Ворошилова, не было. Это не так. – Вождь замолчал.

Стенографистки лихорадочно шифровали последние, сохраненные в памяти слова, произнесенные вождем. Молчали все: и члены комитета, и члены политбюро.

– Я считаю, кинокартине «Александр Невский» надо присудить Сталинскую премию в области кинематографа первой степени, – закончил мысль Сталин.

– Голосуем, – встал со своего места Фадеев.

Комитет проголосовал единогласно.

– Единогласно, – подытожил Фадеев. – Сталинская премия первой степени в области кинематографа присуждается фильму «Александр Невский». А также его создателям: товарищам Эйзенштейну, Павленко, Тиссе, Прокофьеву, Черкасову.

Члены комитета зааплодировали.

– Я, в свою очередь, хочу выразить благодарность товарищу Сталину. Он в который раз преподал нам, деятелям советского искусства, урок прозорливости и большевистского предвидения развития исторического процесса. Разрешите считать ваши слова, товарищ Сталин, партийным, большевистским заданием для всех нас! – с подъемом закончил Фадеев и первым зааплодировал.

Сталин молча переждал овацию.

– Переходим к разделу «театральное искусство», – объявил Фадеев. – Для обсуждения предлагается пьеса товарища Туманова «Парень из нашего города». Комитет предлагает присудить товарищу Туманову за пьесу «Парень из нашего города», товарищу Арсеньеву, режиссеру одноименной постановки в Театре имени Ленинского комсомола, и товарищу Ковровой, исполнительнице главной роли, Сталинскую премию третьей степени. Прошу высказываться.

– Разрешите? – встал со своего места драматург Погодин.

– Слово предоставляется председателю Всесоюзного театрального общества товарищу Погодину, – представил выступающего Фадеев.

– Пьеса сразу же была рекомендована к постановке Главреперткомом[56]. Попала, что называется, в самую «десятку» ожиданий нашего советского зрителя! Это «ворошиловский» выстрел молодого автора. Пьеса товарища Туманова поставлена всего два месяца назад, а уже стала событием в культурной и общественной жизни страны! Почему это произошло, товарищи?..

Берия наклонился к генеральному секретарю и что-то зашептал ему на ухо.

– Что ты говоришь? – громко удивился Сталин. – Вот этот? – он кивнул в сторону поперхнувшегося и мгновенно замолчавшего Погодина.

– И давно он с ней? – так же громко расспрашивал народного комиссара внутренних дел Иосиф Виссарионович.

– С полгода, товарищ Сталин, – негромко отвечал Берия.

– Что ты говоришь! – повторил Сталин. – А ты смотрел этот спектакль?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил Берия.

– А ты? – Сталин повернулся к Лазарю Кагановичу.

– Что? – не сориентировался Каганович.

– Ты эту пьесу смотрел? – уточнил суть вопроса Сталин.

– Нет, – удивился Каганович, – мне никто не говорил. А надо было?

– А товарищ Молотов смотрел? – продолжал опрашивать членов политбюро Сталин.

– Нет, товарищ Сталин, – честно ответил Молотов.

Сталин начал мрачнеть.

– Может быть, Жданов смотрел? Он у нас по идеологии, – после паузы с надеждой вопросил вождь.

– Не смотрел, товарищ Сталин. Был на выезде, – четко, по-военному доложил Жданов.

– Первый секретарь Московского комитета ВКП(б) товарищ Хрущев тоже не смотрел? – предположил Сталин.

– Не получилось! – вскочил со своего места на удивление волосатый в то время Никита Сергеевич. – Я посмотрю! Завтра же!

– Вы что, – побагровел Сталин, – сговорились?

Он обвел собравшихся взглядом, под которым, как под предгрозовым дуновением ветра, ложится спелая, готовая к жатве пшеница. Стали прятаться глаза и покрываться испариной кожа на лицах членов политбюро и Комитета по Сталинским премиям.

– Кто… – вождь сделал паузу, – смотрел?

– Я! – твердо ответил Погодин.

– И я! – поднялся откуда-то из-за столиков стенографисток присутствовавший про всякий случай начальник Главного управления театров.

Вождь вопросительно посмотрел на него, ожидая разъяснений.

– Товарищ… начальник Главного управления театров, – пояснил Фадеев, – товарищ…

– Кононыхин, – назвал свою фамилию театральный начальник.

– Товарищ Кононыхин, – повторил Фадеев.

– Вы… – опять сделал паузу вождь, – выдвинули на соискание Сталинской премии спектакль, который никто не видел! Вы предлагаете нам присудить премию коту в мешке?

Берия внимательно и, казалось, сочувственно рассматривал членов Комитета по Сталинским премиям.

– Один не видел – это ошибка. Два не видели – это халатность. А все не видели – это что? – вопросил вождь.

– Сговор, – спокойно квалифицировал Берия, – сговор против Сталинской премии и этого… – он защелкал пальцами в поисках нужного слова, – парня!

– «Парень из нашего города», – подсказал название пьесы Погодин.

– Я про парня, который пьесу написал, – досадливо поморщился Берия.

– Я предлагаю создать комиссию совместно с органами партийного контроля для расследования этой истории и наказания виновных, – твердо предложил Фадеев.

– Завтра будут опубликованы имена лауреатов Сталинской премии, – начал вождь. – Художник получит Сталинскую премию, балет получит Сталинскую премию, все получат Сталинскую премию, а театр не получит Сталинскую премию. Деятели советского театра вправе спросить: почему товарищ Сталин их обидел? Почему всем остальным деятелям советского искусства он Сталинские премии дал, а им не дал? Что вы предлагаете ответить на это товарищу Сталину? – Он поднял глаза на Фадеева.

Фадеев понял, что с ним покончено, и сразу же стал вялым и равнодушным. Было даже неясно, слышит он Сталина или нет.

– С другой стороны, мы не можем давать премии тому, что мы не читали, что мы не видели или тому, что мы не слышали. Так что предлагает Комитет по Сталинским премиям? – опять вопросил Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Сталин! – подал голос начальник Главного управления театров. – Я готов через час показать спектакль здесь, в Кремле… или в самом Театре Ленинского комсомола.

Сталин молча смотрел на выскочку.

– Никогда не беритесь, товарищ Кононыхин, за невыполнимые сроки! – внушительно сказал он. – Через полтора часа мы будем смотреть спектакль. Здесь!

– Мне понадобится помощь, – попросил Кононыхин.

– Вам будет оказана помощь, – пообещал Сталин.

Народный комиссар внутренних дел Берия встал со своего места.

В дверь ломились. Ничего не понимающая спросонья тетя Наталья отодвинула задвижки и засовы и сразу же закричала. В квартиру ввалилось человек десять военных.

– Где товарищ Коврова? – спросил главный из них.

Тетя Наталья продолжала кричать, пока один из военных не зажал ей рот.

– Где товарищ Коврова? – повторил свой вопрос военный.

Тетка молча показала. В коридор выбежала тетя Надежда, ей тоже зажали рот. Проснулся и заплакал Толик.

Галина уже сидела в кровати, когда в спальню вошел старший военный.

– Товарищ Коврова? – отдал он честь. – Собирайтесь. Вот предписание, – и он показал ей, не отдавая, какую-то бумагу.

– Могу я с сыном попрощаться? – хриплым со сна голосом попросила Галина.

– Не надо, – порекомендовал военный. – Вы, главное, собирайтесь быстрее.

– Одеться я могу? – задала последний вопрос Галина.

– Можете, – разрешил военный, – но особо не одевайтесь.

Таисию взяли из комнаты родителей. Там энкавэдэшникам пришлось долго отдирать от нее впавшую в неостановимую истерику мать. Отец пытался за это время собрать в сумку хоть какие-то теплые вещи дочери и еду. Так ее и увели – с сумкой, набитой теплыми свитерами, над которыми торчал кочан свежей капусты.

Актер-трагик в честь выходного дня был мертвецки пьян. Потому чекистам пришлось поливать его холодной водой из ведер и тереть уши, чтобы он пришел в себя.

Когда приехали в общежитие, где жила Галина недоброжелательница Зинка, то никаких задержек не случилось. Зинка была одета в ватник и в сапоги. За спиной висел туго уложенный заранее рюкзачок.

– Я готова! – почти радостно сообщила она чекистам.

– Ну и правильно, – одобрил старший наряда.

– Это ведь Галька Коврова на меня написала? – пыталась выяснить у старшего Сазонтьева, покидая комнату, но старший только несильно подтолкнул ее к выходу.

И Сазонтьева поняла, что ответа не будет.

В это же время грузовики, груженные элементами декораций и реквизитом, отъезжали от театра.

Старший группы ногой выломал дверь Мишиной комнаты, на которой висел хиленький навесной замок, и вошел внутрь. Обвел взглядом пепелище и вернулся обратно, в коридор коммуналки, где по стенам были выстроены все ее обитатели.

– Ну, рассказывай. Только быстро. Где они? – вопросил он у старухи, жившей прямо за стенкой Мишиной комнаты.

В Кремле был не то что театрик, а, скорее, небольшая сцена, на которой иногда выступал «самодеятельный» ансамбль песни и пляски отдельного полка НКВД, охранявшего Кремль.

Рабочие театра и солдаты отдельного полка натягивали занавес и заканчивали сколачивать декорацию. В соседней с залом комнате заплаканные гримерши раскладывали на столах принадлежности своей профессии. В углу жался оркестр.

Все актеры, занятые в спектакле, были в сборе. Почти все в пальто, накинутых на пижамы и ночные рубашки, в домашних тапочках. Один молодой актер, игравший эпизодическую роль, был заметно избит. Им занимался врач. Актер-трагик держал холодную металлическую кружку у своего пунцового уха.

– Что случилось? Почему такая спешка? – срывающимся голосом спрашивал белый как полотно Арсеньев у начальника Главного управления театров.

– Успокойтесь, товарищи! – так же шепотом отвечал начальник. – Я сейчас все объясню!

Он сделал долгую паузу, смотря поочередно в глаза всем актерам.

– Так надо! Понятно? Грим-костюм – десять минут! Через пятнадцать минут после грима и одевания – начало спектакля! Выполнять!

Заседание комитета тем временем продолжалось. Рассматривался претендент на Сталинскую премию в области архитектуры. Потому на том месте, где недавно стояло полотно «Товарищ Сталин на крейсере “Червона Украина”», теперь стояли планшеты с чертежами и макеты комплекса правительственных зданий в городе Куйбышеве.

В зал неслышно вошел начальник Главного управления театров и что-то сообщил на ухо дежурному. Дежурный подошел к президиуму и передал услышанное секретарю Комитета по Сталинским премиям. Секретарь написал записку и передал ее председателю комитета товарищу Фадееву.

– Товарищ Сталин, – прервал докладчика Фадеев, – спектакль готов.

Выключили свет. Оркестр сыграл увертюру. Наскоро созданный занавес рывками поехал в стороны.

– Варька! Варька! – кричал главный герой, вызывая возлюбленную на резной балкон. – Варька, ну выйди, пожалуйста!

– Не выйду! – отвечала вышедшая на балкон Варька. – Вот ни за что не выйду! И даже не проси! – И тут же ушла с балкона, чтобы через мгновение появиться вновь и спросить: – Чего кричишь? Пожар, что ли, где?

– Нет! – улыбнулся главный герой. – Пожара нет! Я повестку из военкомата получил!

В фотолаборатории вспыхнул свет. Недовольный Миша сел, протирая глаза, на своей проявочной машине, превращенной в спальное ложе.

– Товарищи! Вы ошиблись! Здесь фотолаборатория, а редакция находится… – начал втолковывать он военным, которые заполнили собою все небольшое помещение.

– Вы товарищ Туманов? – прервал его старший группы.

– Вот товарищ Туманов, – Миша указал на спящего на диване Кирилла. – Что случилось?

Военный не обратил внимания на вопрос Миши, подошел к Туманову и начал активно трясти его за плечо.

– Товарищ Туманов, вставайте! – потребовал он.

– Я с ним поеду! – спрыгнул с проявочной машины Миша. – Меня тоже забирайте! Если он виноват, то я тоже виноват! Я с ним!

– Никуда вы не поедете! – сурово ответил военный. – Сидите на месте, товарищ, и не дергайтесь!

– Вымыться хоть можно? – мрачно попросил проснувшийся и все понявший Туманов.

Военный критически осмотрел его помятое лицо и сказал:

– Вымыться, пожалуй, можно. Только поскорее и под присмотром.

– Это понятно, – со вздохом сказал Туманов.

Спектакль шел к концу. Главный герой вернулся из действующей армии в отпуск по ранению. Он был уже в звании полковника, а его непутевый сосед еще только поступил в командирское училище. Позади была гражданская война в Испании и разгром японских милитаристов на Халхин-Голе. Впереди была прекрасная и мирная жизнь под защитой нашей могучей Красной армии и таких ее военачальников, коим стал «парень из нашего города», получивший среди прочих наград любовь самой прекрасной девушки «нашего города» Вари. Актеры вышли на авансцену и запели финальную песнь, специально написанную для спектакля братьями Покрасс.

Вот и закончилась песня. В зале установилась тишина. Все ждали реакции Сталина.

Начальник Главного управления театров осенил себя мгновенным микроскопическим крестом, глубоко вздохнул и… яростно зааплодировал.

Сталин удивленно повернул голову в его сторону и… тоже захлопал.

Тут уж зааплодировали все: и члены политбюро, и члены Комитета по Сталинским премиям, и актеры – участники спектакля.

– Автор здесь? – спросил Сталин, усаживаясь на свое место в «заседательном зале», куда вернулись члены Комитета по Сталинским премиям.

– Здесь, товарищ Сталин, – подтвердил Фадеев. – Товарищ Туманов, пройдите туда, – Фадеев указал место.

Туманов встал около макета комплекса правительственных зданий в городе Куйбышеве.

Сталин молча смотрел на него. Потом спросил:

– А товарищ Коврова?

– Сейчас, товарищ Сталин! – Начальник Главного управления театров выбежал из зала.

– Какой энергичный товарищ, – одобрительно сказал Сталин Берии.

– Хороший парень, – подтвердил Берия.

Начальник Главного управления театров ввел в зал Галину, поставил ее рядом с Тумановым. Теперь Сталин молча смотрел на них обоих.

– Ну что ж… – наконец заговорил он, – спектакль хороший, нужный. Актеры играют хорошо. Можно говорить о присуждении автору пьесы Сталинской премии в области театра третьей степени, а товарищу Ковровой, исполнительнице главной роли, – Сталинской премии второй степени. Это будет вам от нас свадебным подарком. А то нехорошо получается… вдова Героя Советского Союза Коврова тайно любовь крутит.

Сталин опять замолчал. Галина и Туманов ждали.

– А когда получите денежное содержание премии, купите на него дом в Гагрипше. Там место очень красивое. Товарищ Берия поможет вам с приобретением.

– Спасибо, товарищ Сталин, – с трудом улыбнулась Галина.

– Спасибо, товарищ Сталин, – сомнамбулически поблагодарил так и не пришедший в себя Туманов.

– Ну… что там у нас осталось? Архитектура? – вопросил генеральный секретарь, возвращая собравшихся к процедуре.

– Да, товарищ Сталин, – подтвердил Фадеев.

Архитектор с указкой в руках вернулся к своему проекту.

– Здание горисполкома является доминантой всего архитектурного решения пространства, которое замыкается корпусом здания областного управления НКВД по Куйбышеву и Куйбышевской области…

Грохочущий лифт вознес Галину на пятый этаж ее дома. Она открыла тяжелую железную дверь лифта со сварными решетками, затянутыми стальной сеткой, и первый раз в жизни увидела, как эта дверь, окрашенная в серый цвет, напоминает что-то страшно безысходное, тюремно-казарменное, находящееся в пяти метрах от ее квартиры, как вечное напоминание – «знак беды», символ постоянной опасности, который никогда не даст ей расслабиться, не даст возможности простой беззаботной жизни.

У дверей квартиры на легендарном тюфяке сидели тетушки со спящим Толиком на руках. Они смотрели на свою племянницу, как будто та вернулась с того света.

Галя была в гриме и в сценическом платье. Ночную рубашку и плащ, в которых ее увезли, она держала в руках.

– Вы почему здесь? Почему не дома? – устало спросила она.

– Боимся, – ответила тетя Наталья. Она опасалась спросить, но все-таки не выдержала: – Тебя допрашивали?

– Нет. Сталинскую премию дали, – так же устало ответила Галина. – Второй степени.

Дома она набрала полную ванну воды с дорогой немецкой пеной, сбросила на пол театральное платье и медленно погрузилась в нестерпимо горячую воду.

– Ну ты даешь! – восхищенно приветствовал друга Михаил. – Смотри! – он протянул Туманову гранки утреннего выпуска.

На первой странице под заголовком «Сталинские премии присуждены!» была помещена фотография, сделанная в тот момент, когда Сталин объявлял Ковровой и ему, Туманову, свое решение.

– Теперь тебе сам черт не брат! – тараторил восхищенный Миша. – Шутка ли! Чуть ли не первая пьеса – и вот, пожалуйста… Сталинская премия… – он заглянул в гранки, – третьей степени! Там же и деньги немалые полагаются! Комнату отремонтируем! Я новую «лейку»[57] присмотрел с просветленной оптикой. А на остаток можно в Крым поехать! – размечтался Миша. – Ты чего такой невеселый? – удивился он, разглядев наконец лицо Туманова.

– Подожди! – Туманов снял пиджак, сел за письменный стол и начал быстро заполнять строками листы бумаги.

– Ты чего пишешь? – заглянул ему через плечо Михаил. – Стихи?

Туманов не отвечал.

– Ей? – удивился Миша.

Туманов опять не ответил.

– Маньяк, – тяжело вздохнул друг.

Официально это место называлось «парикмахерская номер четыре Главмосбыткомбината при Мосгорисполкоме»[58]. А на самом деле это был единственный в то время в Москве, да и, наверное, во всей стране косметический салон, оборудованный американскими фенами для укладок, французскими креслами с пневматическими подъемниками и германской сантехникой.

Только здесь были в наличии никому не ведомые шампуни, кремы и краски для волос, в то время как по всей стране царила древняя хна.

Только здесь делали прически по последним номерам специальных парижских и венских журналов.

Это был салон, услугами которого пользовались по специальным направлениям жены партийных функционеров, высшего состава РККА, народных комиссаров и их заместителей, известные актрисы кино и театра. Мастерами в этом салоне были в основном люди пожилые, приобретшие высочайшую квалификацию еще до революции и ежедневно докладывавшие в соответствующие органы все, что они услышали от своих клиентов за день. Потому болтать в салоне не рекомендовалось. Но женщины в такого рода заведениях расслабляются настолько, что становятся совершенно беззащитными.

Располагался салон на первом этаже гостиницы «Метрополь».

– Будем делать «коку»[59]? – спросил, задумчиво рассматривая голову сидящей перед ним в кресле красивой блондинки, пожилой мастер-еврей с крашенными хной остатками волос.

– А сколько она держаться будет, Лазарь Семенович? – озаботилась блондинка. – Мы с мужем послезавтра в Германию уезжаем. В Берлин.

– Надолго? – спросил Лазарь Семенович.

– На десять дней, – делано вздохнула блондинка.

– На десять дней хватит, – пообещал Лазарь Семенович. – Главное, Лидочка, очень осторожно спите. Почти сидя. И обязательно в сетке.

– Сидя? – расстроилась Лидочка. – Ой, не знаю! Трудно будет!

– Ну, полулежа, – разрешил Лазарь Семенович. – Подушками обкладывайтесь с двух сторон. Ну что ж, приступим?

– Подождите, Лазарь Семенович, – воспротивилась блондинка. – Я неожиданно подумала, вдруг «кока» уже не модно. Устарела. И я буду выглядеть в Берлине как отсталая?

– Не будете, Лидочка, – успокоил Лазарь Семенович. – Я неделю назад «коку» делал супруге шведского посланника.

– Ну, раз так – давайте! – согласилась Лидочка.

Лазарь Семенович приступил к подготовительным работам.

– Извините, Валерия Геннадьевна, я вас прервала, – обратилась Лидочка к своей соседке, на голове которой уже подходило к концу сооружение такой же многосложной прически.

– А Сталину давно докладывали о ее похождениях. У нее даже с испанцем роман был! – продолжала рассказ Валерия Геннадьевна, худая брюнетка с красивым и злым лицом.

– С испанцем! – восхитилась Лидочка.

– С кем? – высунула голову из-под колпака фена еще одна посетительница.

– С испанцем! – повторила за рассказчицу Лидочка.

– Господи боже мой! – ужаснулась женщина под феном. – Где же она испанца-то нашла?

– Испанец другом ее мужа покойного был. Он обратно в Испанию уехал. После того как Коврова его бросила, – гордясь своей информированностью, продолжала рассказывать Валерия Геннадьевна. – Потом, говорят, актер молодой был… но недолго. Он из-за нее жизнь самоубийством покончил. Мне об этом Люба Соколова рассказывала…

– Кто рассказывал? – опять высунула голову слушательница.

– Таня! – возмутилась Валерия Геннадьевна. – Ты или слушай, или сиди под колпаком. Невозможно же так!

Валерия Геннадьевна некоторое время молчала, успокаиваясь, а затем продолжала:

– Потом еще были всякие разные. Но про них даже рассказывать неинтересно. Так… мелочь всякая… однодневки. Но Сталину все докладывали и про всех! Ну, он и решил, что терпеть больше нельзя! Мыслимое ли дело! Вдова Героя Советского Союза! Примером должна быть! А она… – рассказчица махнула рукой. – А тут как раз последний под руку подвернулся… драматург. Он для нее пьесу написал. Господи! Как фамилия-то его? Ну, не важно. Потом вспомню! Он, значит, в нее влюбился. Несчастный. Жену с ребенком бросил и пьесу для нее написал! Про пьесу я говорила…

– А вы его видели? – заинтересовалась Лидочка.

– Кого? Драматурга? Видела, – подтвердила Валерия Геннадьевна. – На премьере этой пьесы и видела.

– Ну и как он? – замерла Лидочка.

– Хорош, – коротко одобрила Валерия Геннадьевна. – Чего у Гальки не отнять, так это вкуса! Мужики у нее все как на подбор! Хорошее лицо… удлиненное. Статный. Глаза такие… с восточнинкой. Порода чувствуется!

– А товарищ Сталин? Он что? – вернула рассказчицу к началу повествования Лидочка.

– А товарищ Сталин приказал ей за драматурга, Туманов его фамилия! Я вспомнила! Замуж выйти! И сказал, что это последнее ее приключение. Больше не будет. А в приданое две Сталинских премии дал… ему третьей, а ей второй степени… и дом в Гаграх.

Лазарь Семенович внимательно слушал рассказчицу.

– Вот ведь как случается! – вздохнула Лидочка. – Попробуй я хоть один роман закрутить, так мужа сразу же из партии и куда-нибудь за Урал… мартеном[60] руководить. А меня – на ткацкую фабрику. На переодевание. А ей – Сталинскую премию!

– Ковровой не за это премию дали, – веско сказала Валерия Геннадьевна, – а за исполнение главной роли в спектакле! Вы, милая, думайте иногда своей крашеной головкой, что говорите!

Лидочка поняла, что сказала что-то не то:

– Ой, я не так выразилась. Простите!

В парикмахерской воцарилась тягостная пауза.

Для Лидочки молчание вообще было невыносимым, тем более сейчас, и она решила как-то исправить оплошность:

– А вы для чего прическу делаете, Валерия Геннадьевна? – с искательной улыбкой спросила она.

– Сегодня в Кремле прием по поводу вручения Сталинских премий, – с достоинством пояснила Валерия Геннадьевна. – Нас с мужем пригласили. А вы идете с мужем в Кремль?

– Нет, – пискнула уничтоженная Лидочка.

Валерия Геннадьевна с удовлетворением кивнула, как бы говоря сама себе: «А кто бы сомневался!»

Прием проходил в уже знакомом Галине зале Большого Кремлевского дворца.

Здесь был собран весь цвет советской культуры: значительные, с романтически зачесанными назад гривами волос, писатели, известные актеры, растерянные художники, несколько народных ансамблей песни и пляски в национальных костюмах, пожилые академики с хрестоматийными седыми, «клинышком», бородками и в академических, черного шелка, ермолках, холодно-отстраненные от всех композиторы-симфонисты и суетливые композиторы-песенники и, конечно же, политбюро в полном составе.

Лауреаты принимали поздравления, рассматривали дипломы в папках из бордового дерматина и ждали выступления главного виновника торжества – Иосифа Виссарионовича Сталина. Галина и Туманов стояли рядом. Все смотрели на них, как будто сегодня они были единственными, кто получил премии.

Галине почудилось, что это похоже на официальную свадьбу, и все в этом огромном зале были приглашены на нее.

Вождь, как всегда, появился незаметно. Пошли по залу официанты, разнося шампанское.

Стало тихо.

И только выпивший Пырьев в запарке спора не почувствовал всеобщего напряжения и продолжал возмущенно выговаривать своему испуганному соседу, который молча искал глазами помощи у окружавших его людей.

– Это прямо почин[61] какой-то! – возмущался Пырьев. – Дадим каждому писателю по киноактрисе! У Сашки Фадеева – Ангелина Степанова, у Горбатова – Танька Окуневская, вон, этот… – Пырьев кивнул в сторону Туманова, – еще писать не начал, а уже…

Пырьева наконец-то дернули за рукав. Он удивленно оглянулся. Увидел взгляд Сталина, устремленный на него, пугливо прикрыл рот ладошкой и пробормотал:

– Извиняйте, Иосиф Виссарионович.

Сталин отвернулся от Пырьева, приподнял бокал с вином и изрек:

– За многонациональное советское искусство! За нашу передовую науку! За деятелей советского искусства и советских ученых!

Приглашенные выпили и, примостив бокалы кто на пол, кто на подоконники, дружно зааплодировали. Побежали по залу курьеры, приглашая избранных для разговора с вождем.

Галина ждала. Она рассеянно отвечала на поздравления, не отводя глаз от Сталина, говорившего с гостями, шутившего с окружавшими его членами политбюро.

– Поздравляю вас, товарищ Туманов! – кто-то неизвестный пожал руку Туманову. – И вас, товарищ Коврова! – неизвестный пожал руку Галине.

– Спасибо. – Галина взглянула в сторону Сталина.

Вождь отдал короткое приказание помощнику, кивнув в их сторону.

– Я скульптор Каляев, – говорил неизвестный. – Как вы отнесетесь к моему предложению позировать для скульптурного портрета?

Помощник, рассекая толпу, приближался к ним.

– Пожалуйста, – быстро согласилась Галина, глядя на помощника.

– Очень хорошо! – обрадовался скульптор. – Я много вашего времени не займу. Сеансов десять. Моя мастерская находится…

– Извините, – прервала его Галина.

Помощник подошел к ним вплотную. Галина, не глядя, отдала бокал Туманову, который тут же его принял. Сделала шаг навстречу помощнику.

Помощник, не взглянув на нее, сказал Туманову:

– Товарищ Туманов, следуйте за мной.

Туманов замешкался, не зная, куда деть бокалы. Отдать Галине он не решился, ставить на пол ввиду ожидавшего помощника было неудобно, и со словами:

– Подержите, пожалуйста, – он сунул бокалы в руки скульптора и пошел за помощником по людскому коридору, мгновенно смыкавшемуся за ним, все время оглядываясь, пытаясь увидеть Галино лицо. Так через несколько месяцев он будет оглядываться и ловить ее лицо на платформе Белорусского вокзала, когда она будет провожать его в первую командировку на фронт.

– Здравствуйте, товарищ Туманов, – приветствовал подошедшего писателя Сталин.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – ответил Туманов.

Кирилл пожал протянутую руку.

– Скажите, товарищ Туманов… – начал Сталин, глядя на Галину, которая, встретив взгляд вождя, непроизвольно вытянулась, чтобы хоть на сантиметр стать выше ростом, увидеть поверх голов властителя дум и по артикуляции попробовать догадаться, о чем говорит с Тумановым генеральный секретарь, – у вас в роду есть армяне? – закончил вопрос Сталин.

– Дедушка. Отец наполовину армянин, наполовину русский, – ответил Туманов.

– Я так и думал, – похвалил себя довольный Сталин. – Поздравляю вас, товарищ Туманов! Вот увидите, вы еще не раз будете благодарить товарища Сталина.

– Товарищ Сталин! – начал Туманов. – Я и сейчас хочу высказать вам искреннюю, идущую от самого сердца благодарность за высокую оценку…

– Я не об этом, – поморщился Сталин, – я о ней, – и он кивнул в сторону Галины. – Знаете, как генералиссимус Суворов крестьян женил? У него, кстати, говорят, тоже мать полуармянка была.

– Нет, товарищ Сталин. Не знаю, – признался Туманов.

– Выстраивал в два ряда, справа – девки, слева – парни. И женил по росту. Крепостничество, конечно… надо по любви женить, – задумчиво сказал вождь.

Политбюро почтительно молчало.

– Вы любите Коврову? – вдруг спросил Сталин.

– Да, – покраснел Туманов.

– Хорошо, – буркнул Иосиф Виссарионович и отвернулся от писателя.

Появившийся помощник указал Туманову, куда ему нужно идти, и он пошел к Галине.

– Что? – тихо спросила Галина, когда Туманов вернулся к ней.

– Иосиф Виссарионович спросил, люблю ли я тебя, – честно признался Туманов.

– А ты что ответил? – напряженно спросила Галина.

– Я ответил, что люблю, – улыбнулся Туманов.

– Это ваши, – напомнил скульптор Каляев, протягивая Туманову бокалы. – Я позвоню вам, – сказал он Галине, – насчет скульптурного портрета. До свидания.

Галина кивнула скульптору.

– Ну вот! – вдруг улыбнулась она Кириллу. – Ты своего добился! Победитель. Но только запомни на всю жизнь – я стану твоей женой, но не потому, что товарищ Сталин приказал, а потому, что ты победил! Запомнил?

– Запомнил, – согласился счастливый Туманов.

Они лежали в огромной Галиной кровати. Галина спокойно и тщательно смазывала руки кремом. Туманов курил трубку и смотрел на нее.

Галя покончила с кремом, повернулась к Кириллу.

– Ну? Что же ты? – покровительственно улыбнулась она.

Туманов отложил трубку и осторожно потянулся к ней.

– Стой! – Галина соскочила с кровати. – Подожди!

Туманов недолго размышлял о том, что может значить этот неожиданный порыв жены: Галина почти сразу же вернулась, неся фотографический портрет Сталина в рамке красного дерева. Она водрузила портрет на трюмо прямо напротив кровати, отошла на несколько шагов, проверяя, все ли видно вождю.

– Ну… теперь можно! – с пугающим азартом сказала она, скинула ночную рубашку и бросилась к Туманову.

Она любила его с такой страстью, как будто от этой ночи зависело, будет жить она дальше или нет. И когда силы покинули и ее, и его, Галина попросила:

– Увези меня, пожалуйста, отсюда! Не могу больше!

– Увезу! – твердо пообещал Туманов и тут же спросил: – А куда?

– Все равно, – простонала она, – только увези!

– А как же съемки? – вдруг вспомнил он, но, поймав ее взгляд, заверил: – Я договорюсь с Пырьевым! И со Столпером договорюсь!

Море было таким гладким, что казалось – пусти по его поверхности камень, и он покатится до самой Турции. Слепой старик-грузин, освоивший курортный репертуар, пел с сильным акцентом, аккомпанируя себе на гармонике:

Толик бегал по мелководью под надзором томящихся в тени матерчатых зонтиков тетушек. «Отдыхающие» – так официально назывались советские граждане, приехавшие на юг, – чинно прогуливались по набережной. Разомлевшие от жары и безделья молодожены сидели на террасе ресторана, бездумно глядя в море.

– Какая жара, – с ненавистью сказала Галина. – Нет, здесь жить невозможно.

– Здесь бывает терпимо. Просто сейчас не сезон, – примиряюще сказал Туманов.

– Здесь не может быть терпимо! – возразила Галина. – Здесь превращаешься в животное. Ничего не хочется… даже есть. Давай в Москву вернемся?

– Мы здесь всего пять дней, – удивился Кирилл.

– Все равно. Надоело, – решительно сказала Галина.

– А Толик? А тетушки? – сопротивлялся Туманов.

– Они пускай остаются. Им здесь хорошо. А мне плохо, – настаивала на своем Галина.

В одноцветном знойном небе повис самолетик. Звук от его мотора приходил с опозданием. На небе не было ни облачка, и потому было полное ощущение, что самолетик не летит, а стоит на одном месте.

– Кораблей нет, – удивилась Галина. – Вчера были, а сегодня нет.

– В порты ушли… ночью, – предположил Туманов. Он осторожно посмотрел на Галю и все-таки спросил: – но ты же ездила сюда отдыхать с Ковровым.

Галина насмешливо посмотрела на него и игриво ответила:

– Ездила. И не раз.

– С ним было терпимо?

– С ним я была счастлива! – снисходительно возразила Галина.

– А со мной? – спросил Туманов.

– А с тобой мне хорошо, – пожалела его Коврова.

– Галя, ты меня любишь? – вырвалось у Туманова.

Коврова долго смотрела на него. Потом ответила:

– Да. Я люблю тебя. Не мучайся… люблю.

И от того, как были произнесены эти слова, у Туманова возникло ощущение, что говорила она не ему, а себе. В порядке самовнушения.

На бульваре среди курортников образовалось какое-то движение, пробежал полный человек в украинской рубашке и в соломенном «брыле»…[62] за ним – еще несколько мужчин. Со скамейки поднялась компания, вкушавшая мороженое, и поспешила вслед за остальными.

На террасу вошел официант с двумя пакетами муки, прошел за стойку и отдал муку пожилому повару, готовившему хинкали.

– Анзори! Война началась! – объявил официант по-грузински, радуясь тому, что он первым узнал такую новость.

– Кто тебе сказал? – удивился повар, тоже по-грузински.

– Люди. Отдыхающие. Сейчас по радио объявили.

– А с кем? – спросил Анзори, не переставая ловко лепить хинкалины.

– С немцами, – радовался своей полезности официант.

– Опять? – удивился повар.

– Товарищ! – позвал официанта Туманов. – Можно вас?

– Что желаем? – подбежал к ним официант.

– Ты будешь что-нибудь? – спросил Туманов у Галины.

Галина покачала головой.

– Принесите мне лимонаду, – попросил Туманов, раскуривая трубку.

– Война началась! – сообщил официант.

– Когда? – подавился дымом Туманов.

– Сегодня! Рано утром! Немцы на нас напали! – радовался официант. – Больше ничего не будете?

– Нет, – мотнул головой Туманов.

– Ты поедешь на войну? – спросила Галина.

– Наверное, – пожал плечами Туманов. – Я же военный корреспондент.

– Это надолго? – встревожилась Галина.

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Надо в Москву звонить. – Он встал из-за стола, спустился с террасы на пляж, разделся и поплыл в море.

Белорусский вокзал был оцеплен, впрочем, как и все вокзалы Москвы в это время. Внутрь вокзала и на платформы пускали только маршевые батальоны и военных, да и тех только по особым пропускам. Провожающих и просто гражданских, пытавшихся выехать из Москвы, было столько, что на площади перед вокзалом было остановлено движение транспорта. Цепь стрелков НКВД с трудом сдерживала натиск вопящей толпы.

В Москве уже несколько дней шел призыв резервистов. Пройдет всего десять дней, и в городе начнут формировать народное ополчение. А пока к вокзалу подходили колонны солидных сорокалетних мужчин самой что ни на есть пролетарской наружности, одетых в новую, не всегда по размеру подходящую форму. Позади колонн ехали грузовики, нагруженные чемоданами и вещмешками – личными вещами отправлявшихся на фронт.

Миша сидел на большом чемодане недалеко от контрольно-пропускного пункта и меланхолически жевал купленные пирожки, запивая их ситро из бутылки. И пирожки, и лимонад еще свободно продавались. Было очень жарко. Миша поминутно вытирал свою толстую шею насквозь мокрым носовым платком.

Мимо пробежал пожилой красноармеец с огромным медным чайником. Вернулся. Задыхаясь от быстрого бега, спросил:

– Товарищ! Подскажи, где кипятком можно разжиться?

Миша рассеянно посмотрел по сторонам, пытаясь определить, где же в этом хаосе может быть титан с кипятком.

– Может, на вокзале? – предположил он.

– Так не пускают же на вокзал! – в отчаянии пояснил красноармеец.

Миша пожал плечами.

Красноармеец махнул рукой и побежал дальше – искать.

– Как в Гражданскую, – пробормотал Миша.

Рядом зачем-то стоял военный оркестр. Музыканты изнывали от жары и завистливо посматривали на Мишу и его лимонад.

Беспрерывно сигналя, подъехал автомобиль, из которого вышли Туманов и Галина. Оба были до неприличия загорелые. Туманов был в форме майора интендантской службы.

– Наконец-то! – закричал Миша, вставая с чемодана. – Вы с ума сошли! Эшелон через полчаса отходит! Где вы были? Заканчивайте эту мелодраму, а то меня в буфет тянет, как в антракте! Пошли скорее! – Миша подхватил свой чемодан.

– Товарищ Туманов, – спросил шофер, – мне Галину Васильевну ждать?

Туманов молча повернулся к Галине.

– Не надо, – отпустила шофера Галина, – езжайте.

– Всего вам хорошего, – протянул руку шофер. – Врага разобьете – возвращайтесь. Я вас опять возить буду! – пообещал шофер, посмотрел на Галину и добавил: – И вас, конечно.

– Спасибо, – Туманов пожал протянутую руку.

– Мы идем? – поторопил их Миша. – Или вы хотите, чтоб нас в дезертиры записали?

Они пошли, пробиваясь сквозь толпу к контрольно-пропускному пункту.

– Зачем тебе такой большой чемодан? – прокричал Туманов.

– У меня в нем фотолаборатория! Увеличитель, химикаты, широкоформатные камеры, кюветы[63], пленки запас, штативы… – перечислял Миша. – Как же вы загорели!

– Завидно? – усмехнулся Туманов.

– Завидно, – согласился Миша.

– Ничего… еще загоришь, – пообещал Туманов.

Замученный капитан-начальник пункта проверил документы Миши и Туманова.

– Вы куда? – остановил он Коврову.

– Это моя жена. Разрешите ей проводить меня до поезда, – попросил Туманов.

– Нельзя, – отрезал капитан. – Отойдите в сторону.

– Товарищ командир… – позвала начальника Коврова. – Вы меня узнаете?

– Это Галина Коврова, – помог капитану Миша.

– Я узнал товарища Коврову, – слегка повернул голову в его сторону капитан. – Я в кино хожу. Мне нравятся фильмы с товарищем Ковровой. Я «Девушку с характером» два раза смотрел. Но пропустить не могу. Есть приказ. Отойдите, пожалуйста, в сторону.

– Черствый вы человек, капитан, – укорил начальника Миша.

– Какой есть, – ответил капитан и больше в их сторону не смотрел. Да и некогда ему было – через пункт прорывался народ. Надо было проверять документы.

Туманов и Галина протиснулись к чугунной ограде. Было тесно… Люди вокруг прощались, плакали, шептали друг другу ласковые, тайные слова, целовались долгими, прощальными поцелуями.

– Береги себя, пожалуйста, – попросила Галина. – Я люблю тебя. И я буду ждать тебя.

– Ты сказала, что любишь меня, потому что я уезжаю на фронт? – спросил Туманов.

– Я сказала, что люблю тебя, потому что я люблю тебя, – ответила Галина, – привыкай к этому.

– К чему? – Туманов еще раз захотел услышать эти слова. – К чему я должен привыкать?

– К тому, что я люблю тебя, – повторила Галина, взяла его голову своими большими прохладными ладонями, всмотрелась в его глаза, а насмотревшись, нежно привлекла к себе.

– Кирилл! Кирилл! – надрывался за оградой Миша.

Галина прервала поцелуй.

– Иди. Я буду ждать тебя.

Туманов еще раз показал документы. И их еще раз проверили. Вышел за ограждение и первый раз обернулся…

…Галина смотрела на него, прижавшись лицом к чугунным прутьям.

Миша потянул Туманова за рукав, и он пошел за ним, ежесекундно оглядываясь на Галину.

Полковник – командир колонны, проходящей мимо военного оркестра, – крикнул окончательно сомлевшим музыкантам:

– Эй! Паганини! Чего волынишь? Давай, играй что-нибудь!

– Играть команды не было! – зло ответил дирижер.

– Считай, что дана тебе команда, – серьезно ответил полковник, – от меня, полковника Заварзина, дана!

– Чего играть? – мгновенно подобрался дирижер, застегивая верхнюю пуговицу на гимнастерке.

– Чего-нибудь бодренькое! Веселое! Воевать едем! – заказал полковник, уходя от оркестра со своей частью.

Дирижер поднял руки, выстраивая музыкантов.

– Марш «Все выше…», – скомандовал он.

И оркестр заиграл «Марш авиаторов».

Галина достала из сумочки пачку папирос. Прикурила, пытаясь успокоиться, но не получилось, и она расплакалась. Почему оркестр из всех существующих маршей заиграл именно этот, любимый марш ее Толи Коврова, который он всегда напевал, собираясь на аэродром, одному богу известно, но он заиграл этот марш, и Галине стало страшно.

Она бросилась к пропускному пункту, остервенело прорываясь сквозь толпу, схватила «черствого капитана» за руки и закричала, не стесняясь людей:

– Пропустите меня! Пожалуйста, умоляю вас, пропустите меня к нему! Родненький, пропустите!

Орущая толпа затихала, с удивлением взирая на визжащую женщину. Ее начали узнавать.

– Коврова! – закричал какой-то солдатик. – Ей-богу, Коврова! «Девушка с характером»!

Стоящие сзади начали подпрыгивать, чтобы увидеть ее.

Туманов, услышав ее крик, бросился обратно.

– Ну пожалуйста, пропустите! Ну что вам стоит! Я на колени перед вами встану! – рыдала Коврова.

Побледневший капитан схватил рухнувшую на мостовую Галину и теперь держал ее почти что на весу, от растерянности потеряв возможность и говорить, и принимать решения.

– Пустите женщину! – громовым голосом приказал красный от гнева майор бронетанковых войск в кожаной тужурке[64].

– Хорош издеваться! Отпусти ее! – поддержали майора другие командиры, толпившиеся у пропускного пункта.

– Нашел врага-диверсанта! – кричал восточного вида капитан, открывая и закрывая кобуру нагана на поясе. – Ты бы на фронте вот так немцев бы терзал!

Подбежавший Туманов вырвал Галину из рук окончательно потерявшегося капитана, обнял и повел по платформе к своему эшелону.

– Не уезжай! – икая от рыданий, умоляла Галина. – У тебя Сталинская премия! Ты уже был на войне с японцами! Пускай теперь другие, которые не были, на войну поедут! Я к Сталину на прием запишусь… я попрошу. Он не откажет! Он нас любит! Только не уезжай! Не бросай меня одну…

– Что ты говоришь? – улыбнулся счастливый Туманов. – Что же ты такое говоришь? Любимая моя… все будет хорошо. Я вернусь. Съезжу и вернусь. Это же командировка! Редакционное задание. Я же корреспондент. Меня никто воевать не пустит.

– Я там, на площади, говорила, что люблю тебя… – плакала Галина, – а я ведь только сейчас поняла, что люблю тебя! И как поняла, так мне стало… что же это такое? – бессмысленно посмотрела она на толпящихся у вагонов солдат. – Что же это такое? Ну не вся же страна едет воевать! Ведь многие останутся. Так почему же нельзя, чтобы ты остался? – Она повернулась к Туманову и, обняв его за плечи, ждала ответа.

– Я вернусь, – все, что он смог сказать ей.

– Сто сорок третий эшелон бис! По ва-го-о-о-нам! – заорал в жестяной рупор майор железнодорожных войск с безумными глазами.

Потные грузчики с номерными бляхами на белых передниках рысью провезли мимо Туманова и Галины грохочущую багажную тележку с мешками и ящиками. Рядом с тележкой бежал старшина с пачкой накладных в руке.

– Сухой паек для девяносто четвертого стрелкового полка! – кричал он. – Где девяносто четвертый?

Уже бегом, неуклюже от шинельных скаток, болтающихся вещмешков и саперных лопаток, спешила в начало состава запоздавшая стрелковая рота. Впереди роты бежал лейтенант с высоко поднятой в руке палкой, к которой была прибита дощечка с неряшливо написанными цифрами: «127 сп 21 сд», что означало «сто двадцать седьмой стрелковый полк двадцать первой стрелковой дивизии».

Миша выпрыгнул из «дачного» вагона (эшелон был составлен из разномастных вагонов, среди которых были и «теплушки» для перевозки скота, и плацкартные вагоны пригородного сообщения, так называемые «дачные»), подбежал к Туманову и потянул его за руку:

– Вот сейчас все! Отходим!

Эшелон, гремя сцепками, дернулся и медленно поехал. Туманов в последний раз прижал что было сил голову Галины к себе, вдохнул запах ее волос, поцеловал ее заплаканные глаза, щеки, губы… и бросился к своему вагону.

Галина не пошла за уезжавшим поездом. Она стояла там, где ее оставил Туманов. Стояла до тех пор, пока густой черный дым из паровозной трубы не заволок все вокруг.

Она шла по перрону к зданию вокзала. В белом, невероятной красоты французском платье и в белой же широкополой шляпе. Загорелая, заплаканная и очень красивая. И не было в этом суетливом, темно-зеленом человеческом муравейнике мужчины, который бы не остановился и не посмотрел бы на нее. Мимо маршевых батальонов, стрелковых полков, лейтенантов, капитанов, майоров и полковников, следующих на фронт и, может быть, на скорую гибель, – шла женщина, шла красота, шла та самая мирная жизнь, за возвращение к которой они и ехали сражаться.

– Товарищ актриса! Товарищ Коврова! – закричал над ее ухом молоденький, с деревенской мордахой лейтенантик.

Галина от неожиданности вздрогнула и посмотрела вслед ушедшему эшелону.

– Что? – тревожась, спросила она.

– Я на фронт уезжаю! – радостно сообщил лейтенантик. – Напишите, пожалуйста, что-нибудь на память! – и он протянул ей свой командирский планшет и химический карандаш, который тут же предусмотрительно послюнявил.

Галина посмотрела на его радостную, потную, веснушчатую харю, устало улыбнулась и написала поперек какой-то карты:

«Возвращайтесь! Г. Коврова».

Лето в этом проклятом году было очень жаркое, и хлеб созрел почти на десять дней раньше срока. Про то, что уже неделю шла война, крестьяне знали. Но что по этому поводу делать, им не сказали. Скорее всего, забыли. В некоторых селах помельче не успели даже мобилизовать молодежь призывного возраста. Начало войны в большинстве случаев было для нас трагическим хаосом, но и для немцев наш хаос обернулся порядочной суматохой и неразберихой: бывало, отдельные немецкие части сутками двигались, ища боестолкновения и не находя его, возвращались обратно или же советские, невесть откуда взявшиеся части нападали на них с тыла.

Для крестьянина власть и порядок – это урожай. Его надо собирать в любом случае. В деревне по большому счету все просто: собрал хлеб – будешь жить, не успел – умрешь. И крестьяне собирали.

По проселочной дороге в облаках пыли двигалась немецкая колонна. Несколько танкеток на колесно-гусеничном ходу с пехотой в кузовах и несколько грузовиков со снятыми тентами, также набитые солдатами. Возглавлял колонну легкий танк. Работавшие в поле крестьяне молча стояли у жаток[65] на конной тяге, глядя из-под козырьков низко надвинутых кепок на медленно проезжавших мимо немцев.

Головной танк остановился. Торчавший по пояс из башни командир крикнул в переговорное устройство команду и переместил на лоб защитные очки. Лицо его было черно от пыли, а кожа вокруг глаз под защитными очками чиста и потому ослепительно бела. Он был похож на енота.

«Енот» смотрел бесцветными от усталости глазами на крестьян, которых он во множестве видел в Польше, опять скомандовал в переговорное устройство. Башня танка повернулась, а вместе с ней и коротенькая пушка, которая походила вверх-вниз в поисках цели и выстрелила.

Снаряд попал в балаган – квадратный шалаш из ветвей и сена, в котором жнецы отдыхали, когда зной становился нестерпимым. Мужики бросились ловить испугавшихся лошадей. Довольный немец водрузил на прежнее место очки, танк рванулся и покатил дальше. За ним и вся остальная колонна.

– Не поднимайся! – попросил Туманов Мишу. – Могут увидеть. Им с грузовиков далеко видно.

– Не увидят. – Миша лихорадочно прикручивал к «лейке» телеобъектив. – Я на пилотку колосков напихал.

Он на коленях выполз из небольшого овражка, в котором скрывались Туманов, сам Миша и пятеро красноармейцев с сержантом во главе, которые прибились к ним по дороге. На всех оружия было – три «нагана». У сержанта, Туманова и у Миши. Красноармейцы должны были получить оружие по прибытии в часть, которую они так и не нашли.

Миша снимал и снимал, пока немецкая колонна не скрылась за лесом, со всех сторон окружавшим огромное поле.

– Что дальше? – спросил Миша, сползая в овражек.

– Ночи ждать будем, – предложил Туманов, – пойдем за немцами. Где немцы, там и наши.

– Товарищ капитан, – подал голос сержант, – а может, мы наших здесь подождем? Вон, канонаду слышите? Может, наши в наступление пошли и скоро здесь будут?

Туманов промолчал.

– Пить хочется, – тоскливо сказал Миша, – и есть. У кого-нибудь еда есть?

Красноармейцы закачали головами.

– Сухой паек давно стрескали. А довольствие, нам сказали, на месте получим, – пояснил за всех сержант.

– Сержант! – озлился Миша. – Вам сухой паек на сколько дней выдали?

– На три, – простодушно ответил сержант.

– А вы его за сколько слопали? – не успокаивался Миша.

– Сразу же, – потерянно ответил сержант.

– Сразу же! – передразнил его оголодавший Миша. – Ну а мамаши чего? Неужели в дорогу коврижек не напекли? – продолжал допрос фотокорреспондент.

– Тоже, – окончательно поник сержант. – Накажут? – с тревогой вопросил он Мишу.

– А то как же! – злорадно ответил Миша. – Расстрелом попахивает! Война, други мои!

– Отстань от них, – посоветовал Туманов.

– Детский сад! – возмутился Миша. – Господи! Я сейчас помру от жажды! Может, к колхозникам сбегать? А? Кирилл? По полю на четвереньках? А там через дорогу перемахнуть – плевое дело! Может, и едой разживусь?

Туманов встал на колени и осторожно выглянул из-за колосьев пшеницы.

Колхозники, поймавшие наконец лошадей, столпились сейчас у взорванного балагана и, судя по тому, как они размахивали руками, ожесточенно ругались.

– Попробуй, – разрешил он Мише, – только осторожно. И бойца возьми с собой.

– Разрешите мне! – попросился сержант, вынимая из брезентовой кобуры «наган».

Туманов посмотрел на «наган».

– Давайте, – согласился он, – и, может, табаку у них щепотка найдется. Пускай даже самосад[66].

– Табак, – повторил сержант, – добудем, товарищ майор. Если есть у них табак, то добудем.

Они проворно выкарабкались из овражка. В этот момент за лесом, куда ушла немецкая колонна, грохнул артиллерийский выстрел, и вслед за ним началась беспорядочная артиллерийская и ружейная пальба. Над деревьями один за другим вставали фонтаны земли и черного дыма.

– Миша, назад! – закричал Туманов. – Сержант!

Но разведчики уже вваливались в их укрытие.

Взрывы приближались к пшеничному полю.

– Наши? – предположил Туманов.

– Наши! Конечно, наши! – подтвердил Миша. – Кто же еще?

– Пошли, товарищ майор? – предложил сержант.

– Куда? – не понял Туманов.

– К нашим, – удивился сержант.

Туманов опять привстал. Крестьяне спешно рассаживались по жаткам и прямо по полю ехали прочь от боя.

– Ну так что, товарищ майор? – поторапливал сержант.

– Что? – раздраженно переспросил Туманов.

– Пойдем к нашим? – настаивал сержант.

– А что вы меня спрашиваете? – удивился Туманов. – Идите, если хотите.

– Вы же старший по званию, – напомнил сержант.

– По званию – да, – согласился Туманов, – но я не общевойсковой командир и не могу взять на себя ответственность за вас и ваше отделение.

Красноармейцы молча смотрели на Туманова. И он опять отметил, что никому из красноармейцев на вид не больше девятнадцати лет, что они испуганы и очень голодны, но даже сказать об этом боятся. А самое главное, при каждом взрыве их трясло так, что их руки и ноги непроизвольно складывались около животов и они сжимались, пытаясь, по-видимому, стать совсем маленькими, слиться с неровностями земли и таким образом избежать осколков от снарядных взрывов, которые все ближе и ближе подбирались к ним.

– Ну, решай что-нибудь! – закричал Миша. – Сейчас нас накроет!

Туманов опять приподнялся и выглянул из-за пшеницы. По дороге, в обратную сторону, неслись немецкие грузовики с остатками пехоты.

– Пошли! – приказал Туманов и, согнувшись, побежал по полю в сторону леса.

Вслед за ним побежали красноармейцы с сержантом, не выпускавшим из рук «наган», и Миша, который бежал, надрываясь от тяжести своего чемодана.

Туманов на бегу обернулся.

– Брось чемодан! – закричал он. – Брось, дурак!

У задыхавшегося Миши не было сил ответить. Он на мгновение остановился, пытаясь перевести дыхание, с трудом оторвал от земли чемодан и снова побежал за всеми.

Взрыв все-таки настиг группу. Туманов услышал позади себя крик и остановился. Один из красноармейцев стоял на коленях, обхватив руками затылок, и истошно, заливисто кричал.

– Что? – закричал подбежавший к нему Туманов. – Куда? В голову?

Красноармеец продолжал кричать, упал на землю. Туманов попытался разжать его руки… но это было невозможно. У парня начались судороги. Из-под сжатых намертво пальцев сочилась густая и темная венозная кровь.

– Берите его! – приказал Туманов остальным красноармейцам.

Бойцы сунулись к товарищу, не зная, за что взяться и как его поднять.

– Один – за ноги, другой – под мышки! – скомандовал Туманов.

Бойцы кое-как подняли дергающееся тело товарища и с трудом, поминутно спотыкаясь о комья земли, понесли его вслед за Тумановым.

Когда они вошли в лес, артиллерийская стрельба закончилась. Теперь стреляли винтовки и изредка им отвечали еще непривычные для слуха трескучие очереди немецких автоматов. Раненый давно перестал дергаться. Руки его болтались по земле, и теперь было видно, что вся затылочная часть головы была срезана снарядным осколком.

– Положите его, – приказал Туманов.

Бойцы положили товарища на землю. Туманов снял насквозь пропотевшую фуражку и протер манжетой гимнастерки ее внутренний обод. Красноармейцы как по команде сняли пилотки.

– Похоронить бы его надо, – сказал сидевший на чемодане Миша.

– Чем? – зло спросил Туманов. – У них даже лопаток саперных нет.

– Сказали, выдадут в части, – извинительно пояснил сержант.

– «Наган» убери, – посоветовал ему Миша.

Сержант огляделся вокруг и с сожалением запихнул револьвер в кобуру… но не закрыл ее.

– Надо его хоть ветвями закрыть, – сказал сержанту Туманов.

– Ветви соберите, – приказал красноармейцам сержант.

– Только быстрее, – подогнал ребят Туманов, – нам идти надо.

– Быстрее собирайте, – продублировал команду сержант.

Бойцы торопливо ломали нижние ветви елей. Миша стоял над погибшим и никак не мог решиться сфотографировать его. Оглянулся на Туманова, сидевшего на полусгнившем пне, решился и нажал кнопку затвора.

От щелчка Туманов вскинул голову, увидел, как Миша прячет камеру в футляр, виновато поглядывая на него, тяжело вздохнул и отвернулся от фотографа.

– Готово, товарищ майор, – доложил сержант.

Ребята натаскали поверх тела товарища целую гору ельника.

– Документы взяли? – спросил Туманов.

– Так точно, – сержант протянул ему новенькую красноармейскую книжку.

Туманов открыл ее, прочел имя и фамилию погибшего парня, год рождения и положил книжку себе в планшет.

Полк лихорадочно окапывался. Раздетые по пояс солдаты рыли уже вторую линию окопов. За окопами на невысоком холме, возвышавшемся посреди беспощадно изъезженного и истоптанного пшеничного поля, артиллеристы сооружали брустверы[67] вокруг своих орудий. А перед окопами слабо догорали та самая немецкая танкетка, разорившая своим выстрелом крестьянский балаган, и два огромных немецких грузовика.

Солдаты на орудийных лошадях тащили из леса поваленные деревья для сооружения блиндажа.

Командиром полка был здоровенный мужик с руками такой длины, что казалось, в свободном состоянии они свисали гораздо ниже колен.

– И что мне прикажете делать? – недоумевал он.

– У нас предписание – быть при штабе третьей армии Западного фронта для работы в редакции газеты «Боевое знамя», товарищ полковник, – доложил Туманов.

– Да, я прочел… – полковник вернул Туманову предписание. – Не знаю я, товарищ корреспондент, где сейчас штаб третьей армии. Связи у меня нет. Вот послал офицера на мотоцикле как раз для установления связи. А вот когда он эту связь установит, одному Богу известно. А это кто с вами? – полковник повернулся к сержанту и четверым замученным красноармейцам.

Сержант взял под козырек, но доложить не успел.

– Это по дороге прибились. Тоже свою часть не нашли, – пояснил Туманов. – Было пять красноармейцев, но один час назад погиб под артобстрелом, когда мы к вам бежали. – Туманов достал красноармейскую книжку и протянул ее полковнику.

– Прибились, – буркнул полковник, – как это они все так прибиваются да рассеиваются? Почему я не рассеялся и не прибился? Почему мой полк не рассеялся? А наоборот, бьет врага? Вон… пожалуйста! Полюбуйтесь! – полковник ткнул пальцем в сторону разбитой немецкой техники. – Чего встали? – вдруг обернулся он к сержанту. – Быстро к остальным, окопы копать! Кузин! – повернулся он к небритому капитану, дожидавшемуся начальника среди многочисленной свиты. – Определи вновь прибывших к Лазаруку в роту, – приказал полковник.

– Есть, – коротко ответил капитан и пошел к окопу на кривых, выдававших в нем кавалериста ногах.

– Пошли, сержант, – бросил он на ходу.

– Это себе возьмите, – заметил полковник красноармейскую книжку, которую Туманов до сих пор держал в руках, – мне это без надобности. Когда в штабе армии окажетесь, там писарям отдадите.

– Вот! – подхватил последние слова полковника Туманов. – Товарищ полковник, нам необходимо как можно скорее оказаться в штабе армии. В Москве ждут наших корреспонденций с фронта.

– И снимков, – подтвердил Миша. – Распорядитесь насчет машины.

– Машину вам? – переспросил, багровея, полковник.

– Да. До штаба фронта, – ничего не подозревая, подтвердил Миша.

– А лопату в руки не хочешь? – узкий и высокий лоб полковника покрылся неожиданно образовавшимися длинными и глубокими морщинами.

– Я не понимаю, почему вы вдруг стали разговаривать с нами в таком тоне? – начал бледнеть от негодования Туманов.

– Сейчас поймете! – пообещал полковник. – Шарафутдинов!

От свиты полковника отделился и подошел еще один капитан – пожилой смуглый татарин со спокойным взглядом черных беспощадных глаз.

– Этих… – полковник замолчал, подыскивая нужное слово для определения своего отношения к корреспондентам, – гавриков… определи окопы копать. Если откажутся или плохо копать будут, расстрелять как дезертиров. Выполнять!

– Что вы себе позволяете? – возвысил голос Туманов. – Отмените немедленно ваше распоряжение как незаконное! У вас будут неприятности! Я лауреат Сталинской премии и майор Красной армии!

Полковник обрадовался.

– Лауреат? – переспросил он. – Это хорошо! Кирку[68] лауреату! Этому – лопату, а лауреату – кирку! Выполнять! – повторил он.

– Я настойчиво требую!.. – закричал Туманов.

Но Шарафутдинов ударил его легонько рукояткой выуженного из кобуры «ТТ» по затылку и посоветовал:

– Не нарывайся! А то и правда в башка выстрелю.

Туманов, морщась от боли, схватился за затылок и, подталкиваемый капитаном-татарином, пошел к окопам. Рядом тащился с неподъемным чемоданом Миша.

– Эй, лауреат! – вдруг позвал полковник.

Туманов остановился.

– Запомни, если выживешь! Неприятности сейчас только у Родины! Большие неприятности! Война! Копай хорошо, чтоб неприятностей у тебя не было!

Туманов и Миша трудились над созданием стрелковой ячейки рядом со старыми знакомыми – сержантом и его красноармейцами. За всеми ними наблюдал хмурый боец с винтовкой наперевес.

– Я спрашиваю у комроты…[69] – рассказывал Туманову сержант, вонзая штык в чернозем, – когда оружие выдадут? А он мне говорит: «Оружие заслужить надо. Пока твое оружие – лопата!», а я ведь младший начальствующий состав! Разве так воевать можно? – с тоской спросил он у Туманова.

Туманов, стиснув в зубах пустую трубку, долбил киркой большой камень, который никак не хотел вытаскиваться из земли. Был он, как и все, без гимнастерки. Мокрый от пота и грязный от пыли, столбом стоявшей над раскопом.

Наконец булыжник подался. Туманов с трудом поднял его и водрузил на земляной бруствер над окопом.

– Молодой человек, – обратился он к конвоиру, – у вас табака не найдется? Очень хочется курить.

– И пить, – бросил лопату Миша, – да и есть тоже. Со вчерашнего дня не жрали.

Конвоир помялся, но узелок с табаком из шаровар достал и бросил Туманову.

– Спасибо. – Туманов набил трубку крупно нарезанной махоркой, разжег и с наслаждением затянулся.

– А поесть? – не терял надежды Миша.

Конвоир помолчал, засовывая возвращенный узелок в карман.

– Конечно, полковник этот… кстати, фамилию его надо будет узнать. Хоть и самодур, но посмотри, какое строительство развернул! – Туманов показал черенком трубки на две линии окопов полного профиля с выступающими ячейками для пулеметных гнезд, с ходами сообщения и наскоро сооруженными укрытиями для личного состава. – Натуральный укрепрайон. Первый раз такое вижу за четыре дня, что мы на фронте, – с видимым удовольствием сказал Туманов.

– Подлец он, твой полковник… – мрачно сказал Миша, – и фашист! Как это можно командиров Красной армии под угрозой расстрела заставлять окопы рыть и при этом не кормить!

Видимо, молитвы фотографа дошли до ушей кого надо, потому что по окопу к ним подошел боец с двумя котелками и спросил конвойного:

– Кто тут арестованные?

Конвойный штыком указал на Туманова и Мишу:

– Эти.

– Харчи вам, – боец передал корреспондентам котелки и вынул из карманов два больших куска хлеба. – Котелки в конец траншеи отнесите… я там буду. Не замотайте! Котелков мало, на всех не хватает.

– А нам? – напомнил сержант.

– Вы чего… тоже арестованные? – удивился сержант. – Мне только двоим было сказано отнести.

– Мы не арестованные, – с обидой отвечал сержант, – но раз здесь только арестованных кормят, пускай и нас арестуют.

– Я вас не знаю, – озаботился боец. – Вы сами кто и откуда здесь появились?

– Нашу часть разбомбили. Мы с ними к вам пришли. А потом нас в роту отправили, – разъяснил сержант.

– В какую роту? – продолжал разбирательство боец.

– Не знаю. Нам номер не сказали. Дали лопаты и велели копать здесь. В этой роте командир с усами такими… – и сержант двумя пальцами показал «висячие» усы комроты.

– А! Так это вторая рота. Комроты – старший лейтенант Бурыкин. Пошли отведу, там кормиться будете. – И боец, не торопясь, пошел по траншее.

– До свидания, товарищ майор, – отдал честь сержант, – до свидания, товарищ старший лейтенант. Спасибо вам.

– За что? – удивился Туманов.

– За то, что не бросили, – улыбнулся сержант и поспешил вслед за кашеваром.

Красноармейцы неуклюже откозыряли, потоптались на месте, но, так ничего и не сказав, последовали за своим командиром.

Миша открыл чемодан, достал оттуда две ложки. Одну отдал Туманову, а при помощи второй начал лихорадочно поглощать содержимое котелка. Через мгновение котелок был пуст, а краюха хлеба была съедена.

Наблюдавший за этим конвоир не выдержал и расхохотался.

– Чего смешного? – обиделся Миша. – Голодного человека не видел?

Но обида толстого обжоры еще больше рассмешила конвоира. Впрочем, скоро смеяться он перестал, но не потому, что пожалел Мишу, а потому, что в окопе появился капитан Шарафутдинов.

– Как копали? – спросил он у вставшего по стойке «смирно» конвойного.

– Хорошо копали, товарищ капитан. По-стахановски[70], – уверенно доложил конвоир.

– Одевайтесь, – распорядился капитан, – вас командир полка ждет.

– На расстрел? – поинтересовался Миша, у которого после еды значительно улучшилось настроение.

– Да, – спокойно ответил капитан.

Они подошли к командному пункту полка. Два связиста пробежали мимо них, у одного за спиной наподобие рюкзака была привязана огромная катушка с медным проводом, второй связист разматывал этот провод.

Полковник стоял спиной к ним впереди свой небольшой свиты. Метрах в сорока от командира полка стояли пять человек без сапог, ремней и знаков различий. Трое из них, судя по хорошим габардиновым[71] гимнастеркам, были офицерами, остальные – рядовыми бойцами. Перед ними застыла расстрельная команда.

– Пришли? – обернулся к корреспондентам полковник.

– Так точно, – негромко ответил Шарафутдинов.

– Начинайте, – распорядился полковник.

Лейтенант, начальник расстрельной команды, сделал шаг вперед и начал читать с листка, который он держал в руках, приказ:

– За самовольное, трусливое оставление своих частей, утерю вверенного оружия и предательство своих товарищей, по законам военного времени бывшие капитан Лиходеев, старший лейтенант Конопкин, старший лейтенант Васильев, рядовые Паршин и Ерофеев приговариваются к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно! Председатель военного трибунала пятьдесят четвертого стрелкового полка сто двадцать шестой стрелковой дивизии полковник Берзарин.

Лейтенант-начальник сделал шаг назад и скомандовал:

– Заряжай!

Солдаты перевели затворы винтовок.

– Цельсь!

Расстрельная команда вскинула винтовки.

– Пли!

Раздался залп.

Приговоренные сразу же обмякли и повалились в разные стороны.

– А вы говорите «неприятности»! – сказал корреспондентам повернувшийся к ним полковник.

И пока хмурые солдаты скидывали тела казненных в заранее вырытую яму, полковник по пути к своему блиндажу, совершенно не заботясь о том, слышат его или нет, отрывисто доложил корреспондентам обстановку на текущий момент:

– Связь с штабом армии установлена. Там, в штабе, подтвердили и ваши личности, и ваши полномочия. Сейчас немцы начнут авианалет, а после него предпримут атаку на наши позиции. Поздно вечером в тыл пойдет грузовик с ранеными. Если в грузовике будет место и если вы уцелеете после всего, что здесь сейчас начнется, можете отправляться с этой машиной в тыл. Все!

И в это же мгновение небо загудело авиационными моторами.

– В-о-оздух! – истошно и запоздало закричал кто-то.

В мгновение корреспонденты оказались одни. Позиции обезлюдели. Люди забились в блиндажи, щели, какие-то немыслимые норы. Туманов и Миша побежали к ближайшей линии окопов и почти достигли ее, когда воздух над их головами лопнул, а на земле разорвалась первая бомба.

Горячей взрывной волной их перебросило через окоп на высокий земляной бруствер. Боковым зрением, уже падая, Туманов увидел, как над их головами пролетел огромный Мишин чемодан с фотолабораторией.

У них еще хватило остатков разума сползти с бруствера вниз, в окоп. Но как только они оказались на самом дне траншеи, дальше ими двигал только инстинкт самосохранения. Полный Миша полз по дну траншеи, пока не наткнулся на чьи-то ноги в грубых солдатских ботинках с распущенными обмотками, торчавшие из-под осевшей от взрыва бревенчатой крыши блиндажа.

Как осьминог, поэтапно, Миша вталкивал свое огромное тело в узкую щель к хозяину расхристанных ног. Но, видимо, блиндаж после обрушения сделался столь небольшим, что мог принять под свою защиту только Мишин торс, а ноги остались торчать снаружи.

Немецкие самолеты не торопясь заходили на цель, ложились на крыло и с диким воем сваливались в пикирование для бомбометаний.

В отличие от Миши, Туманов не нашел себе укрытия и сидел на дне траншеи, вжавшись спиной в земляную стену и обхватив голову руками. В какой-то момент после очень сильного и близкого взрыва стало тихо, и ему показалось, что бомбежка закончилась. Он осторожно отвел руки и поднял голову вверх… Прямо на него летел в полном безмолвии немецкий бомбардировщик. Летел так низко, что Туманов на мгновение увидел черные подтеки масла на фюзеляже самолета в том месте, где из двигателя торчали выхлопные трубы, потом промелькнули заклепки на авиационном алюминии. И Туманов успел подумать, что самолет не новый, с царапинами на краске и многочисленными вмятинами. А потом он увидел, как из-под крыла самолета отделилась небольшая, казавшаяся черной на фоне неба бомба и, кувыркаясь, полетела прямо в то место, где скрывался он.

Туманов завороженно смотрел на крутившийся в небе предмет, пока над ним сначала не возвысились, а потом не сомкнулись стены окопа.

Позиций полка больше не существовало. Все было перепахано взрывами, засыпано землей и песком, завалено горевшими бревнами. Казалось, что погибли все.

Но вот засвистели командирские свистки, по уцелевшим траншеям побежали невесть откуда взявшиеся связные, собирая сведения о погибших и раненых. Артиллеристы устанавливали на позиции перевернутые пушки, выносили из окопов спрятанные ящики со снарядами. Уже работали лопатами пулеметчики, восстанавливая пулеметные гнезда, истошно орал на них старшина – командир пулеметного взвода; санинструкторы, сплошь мужчины, оттаскивали раненых за холм с командным пунктом, где около свеженасыпанной дезертирской могилы было развернуто некое подобие медсанбата.

До убитых руки не доходили… вот-вот должны были начать наступление немцы.

Зашевелилась земля в траншее, и скоро из-под гранул высохшего чернозема проявилась человеческая фигура. Туманов затряс головой, долго отплевывался от скрипевшей на зубах земли, потом попытался встать. Хрипло выдохнул несколько раз: – А-а! А! – проверяя слух и голос. Все было в порядке. Видимо, у него была скоротечная контузия от взрыва – когда он не слышал рева бомбардировщика и взрыва бомбы.

Рядом работали двое солдат: выкидывали из траншеи землю.

– Порядок?.. Товарищ командир? – спросил один из них, вглядевшись в шатающегося корреспондента.

– Порядок, – махнул рукой Туманов, сделал несколько шагов навстречу солдатам, но тут же вернулся, выкопал свой вещмешок и пошел искать Михаила.

Он нашел его на перекрестке нескольких траншей и ходов сообщений – на крошечной «площади», которая была самым оживленным местом траншейных «улиц» и «переулков». Миша проводил ревизию своей фотолаборатории.

– Матовое стекло на увеличителе разбилось, – мрачно сообщил он подошедшему Туманову. – Объективы целы, но бутыль с приготовленным гидрохиноном[72] – вдребезги. Положим, матовое стекло я в армейской многотиражке достану, раскулачу кого-нибудь из местных наппельбаумов[73], а вот с раствором плохо!

И только после этого поинтересовался:

– Ты-то как? Не ранен?

– Нет, – счастливо улыбнулся Туманов, – только на время слух потерял. Но сейчас все слышу. Знатная была бомбежка!

– Изумительная, – согласился Миша, – просто счастье! Можешь стихи написать: «Я под бомбами лежал, для тебя сонет писал! И пока сонет писал, в галифе[74], пардон, нассал!»

– Дурак ты, – обиделся Туманов, – знаешь, что я заметил?

Миша не проявил интереса к наблюдательности товарища.

– Я заметил, что самолеты-то у них не новые! Потрепанные! Все во вмятинах каких-то!

– У нас и таких нет, – огрызнулся Миша, укладывая свои сокровища обратно в чемодан.

Он закрыл чемодан на замки, для надежности обвязал брезентовым ремнем и зло подытожил:

– Знаешь, Кира, надоело мне здесь. Домой хочу.

Вновь засвистели командирские свистки. Мимо них побежали по своим местам солдаты. Постепенно траншея заполнилась людьми. Выстрелила полковая сорокапятимиллиметровая пушка, а вслед за ней и все уцелевшие после бомбежки орудия.

Окопы пока не стреляли. Работала только артиллерия. Значит, у немцев в атаку пошли только танки, без пехоты.

– Опять! – в отчаянии воскликнул Миша. – Когда же это закончится?

– Когда победим, – весело ответил Туманов, доставая из вещмешка бинокль.

Он поднялся на вырытую в стене траншеи ступень и теперь смотрел в бинокль на немецкие танки, вывалившиеся из леса, через который они утром бежали к своим. Танков было штук семь. Время от времени они останавливались и стреляли из пушек. Потом снова двигались вперед.

Но досмотреть картину боя Туманову не дали. По ходу сообщения бежал связист и на разные голоса кричал:

– Корреспонденты есть? Из газеты люди есть? Газетчиков никто не видел?

– Здесь мы! Здесь! – заорал Миша.

– На командный пункт! Быстро! Приказ командира полка! – передал приказание связист и убежал обратно.

У завешенного танковым брезентом входа в блиндаж командного пункта полка стоял, как это и полагалось по уставу ведения военных действий, часовой.

– Куда? – спросил он подошедших корреспондентов.

– Вызваны приказом командира полка. Майор Туманов с сопровождающим, – доложил Туманов.

– Подождите, – приказал часовой, достал из кармана свисток и дважды свистнул.

– Значит, я сопровождающий? – мстительно спросил Миша. – Ладно, запомним.

Брезент отогнулся, и из блиндажа вышел капитан Шарафутдинов. Он холодно посмотрел на корреспондентов, потом – себе под ноги, потом – в сторону наступавших немцев и только после этого сказал:

– Я распорядился, чтобы вас отправили в расположение штаба армии первой машиной с ранеными.

– Нас должны были отправить ночью, – напомнил Туманов. – Мы бы хотели посмотреть бой.

– Здесь не цирк, – с ненавистью посмотрел на них Шарафутдинов, – смотреть не на что. Я распорядился. Идите к машине. Боец вас проводит. Ляшко, ко мне! – закричал он.

Откуда-то из-под земли, из невидимого хода сообщения появился боец с автоматом «ППШ»[75], который в начале войны был страшной редкостью. На ремне у бойца висели финский нож в ножнах и офицерский пистолет в кобуре. Потом, в следующие командировки на фронт и Туманов, и Миша узнают, что такое пижонство позволялось только бойцам разведрот.

– Проводи майора и старшего лейтенанта к машине с ранеными. Проследи, чтоб их посадили и чтоб они уехали, – так же, не глядя на корреспондентов, приказал Шарафутдинов.

– Товарищ капитан, – твердо сказал Туманов, – я хочу встретиться с командиром полка.

– Нет, – отрезал Шарафутдинов.

– Я все-таки прошу вас доложить командиру полка о моем желании встретиться с ним, – настаивал Туманов.

– Майор, езжайте. Там тяжелораненые ждут. – Шарафутдинов, не попрощавшись, повернулся и ушел в блиндаж.

Туманов некоторое время стоял у входа в блиндаж, потом повернулся и встретился взглядом с ухмыляющимся Ляшко.

– Следуйте за мной, товарищ майор, – предложил разведчик.

Уже в кузове грузовика, набитом тяжелоранеными, лежавшими на подстилке из вырванных с корнем пшеничных колосьев и беспрерывно кричавшими и стонавшими от нестерпимой боли, причиняемой тряской, Миша, держась обеими руками за борта, чтобы не вылететь на очередной яме, спросил у Туманова:

– Чего ты нарывался? Зачем тебе был так необходим этот страшила-полковник? Что такого необыкновенного ты хотел у него узнать?

– Хотел извиниться, – коротко ответил Туманов.

– Вот это да! – восхитился Миша. – Он нас чуть не расстрелял, заставил целый день окопы рыть! Я из-за него ни одного снимка не сделал, ты ни одной строчки не написал! И мы же перед ним еще и виноваты!

– И Шарафутдинов прав… – Туманов как будто не слушал Мишу, – не надо было говорить «посмотреть бой». Мы тем самым ставим сами себя в позицию равнодушных наблюдателей… попутчиков!

– Надо было сказать: «Разрешите погибнуть в бою!», тогда бы он нас оставил, – съязвил Миша.

– Стыдно! Стыдно! – продолжал Туманов. – И со Сталинской премией стыдно, и с земляными работами под конвоем! На двойку мы с тобой сработали! На единицу! Люди делают огромное, тяжелое, кровавое дело – воюют против сильного и жестокого врага. И делают это дело спокойно и достойно! А тут являются два столичных фендрика…[76] требуют машину, требуют особого к себе отношения… стыдно!

– Я тебе вот что скажу… – серьезно ответил Миша. – Если этот полковник и его капитан-татарин и дальше будут подобными темпами делать свое «кровавое, тяжелое» дело, то через месяц в действующей армии командиров не останется! Зачем он этих несчастных расстрелял? Дал бы по винтовке, поставил в окоп, чтоб хоть погибли от фашистской пули! А каждого, кто растерялся, смалодушничал, сразу к стенке ставить – это, знаешь ли, не только жестоко, но и не по-хозяйски! Да сделай ты что-нибудь! Помоги им! Страдают же люди! – закричал он санинструктору, пожилому сержанту, безучастно сидевшему у водительской кабины.

– Им помочь невозможно, – прокричал в ответ, чтобы быть услышанным за криками и стонами раненых, санинструктор. – У меня кроме бинтов ничего нет, – он похлопал по своей брезентовой сумке с красным крестом. – Потом, они тяжело раненные! – с ударением на слово «тяжело» пояснил он. – Им помочь могут только в медсанбате, а я им ничем помочь не могу. Вот у этого сепсис, похоже, начался – заражение крови… – он показал на солдата, метавшегося у его ног, – у того – потеря крови большая… – и он указал на раненого бойца, безжизненно болтавшегося на дне кузова.

Санинструктор нагнулся к нему.

– Вроде помер… – после короткого осмотра горестно заключил он. – Перевязать могу, а помочь только доктор сможет… хирург!

Постепенно из-за горизонта надвинулись облака, и небо стало темно-серым. Со всех сторон доносилась артиллерийская канонада. Казалось, война шла к ним со всех сторон. Начинало быстро темнеть.

– А далеко еще? – спросил Миша.

– Да нет. – Инструктор привстал и посмотрел вперед. – Сейчас дорога наверх пойдет, а там деревня будет, а в ней штаб и госпиталь полевой были… странно… – недоумевал он, – никого нет… ни машин, ни людей… Как вымерли все! И за всю дорогу никто не встретился…

Машина вдруг остановилась. Водитель, не торопясь, вылез из кабины и замер, вслушиваясь в далекую артиллерийскую стрельбу.

– Чего случилось? – спросил санинструктор.

– Отлить надо, – не оборачиваясь, ответил водитель, пнул сапогом переднее колесо и так же, не оборачиваясь, спросил: – Товарищ майор, я по малой нужде… разрешите?

– Пожалуйста, только быстрее, – разрешил вставший в кузове Туманов.

Водитель вынул из кабины какой-то сверток, перепрыгнул через канаву и скрылся в придорожном лесу.

Туманов и Миша спустились на землю – размять ноги.

– Может, там и баня есть? – мечтательно спросил у Туманова Миша. – С веником кленовым!

– Почему с кленовым? – удивился Туманов. – Я думал, в бане веники березовые.

– В бане разные веники! – многозначительно сказал Миша. – Каждый вид от своих хворей. Кленовый успокаивает, можжевеловый возбуждает, березовый чистит… если там баня есть… я тебя попарю! Санинструктор! – крикнул он оставшемуся в кузове дядьке. – Там баня есть? Не знаешь?

– Наверное, есть, – предположил санинструктор, – деревня же… должна быть. Куда он запропастился? Вы не знаете, как его зовут? – спросил он у корреспондентов.

Туманов пожал плечами.

– Водитель! – закричал санинструктор, сложив ладони рупором. – Водитель, давай назад!

Миша залез в кабину и начал сигналить. Он ожесточенно жал на клаксон до тех пор, пока Туманов не оторвал его руку:

– Аккумулятор посадишь.

– Поискать его? – предложил санинструктор.

– Не надо, – хмуро ответил Туманов, – не вернется он.

– Почему? – изумился Миша.

– Сбежал, – коротко ответил Туманов. – Я еще удивился… он, уходя, какой-то сверток взял.

– Чего сразу не остановил? – продолжал удивляться Миша.

– Подумал, что в нем какие-нибудь личные вещи… мыло, например, – оправдывался Туманов.

– Ну ты даешь! – хохотнул Миша. – У шофера мыло! Это то же самое, если бы он из кабины виолончель вынул! Кстати, как его фамилия?

Санинструктор скривился:

– Я и лица-то его не запомнил, не то что фамилию. Товарищи корреспонденты, вы машину водить умеете?

– Я – нет, – ответил Миша.

– И я не умею, – горько улыбнулся Туманов. – У меня жена машину водит лихо!

Санинструктор непонимающе посмотрел на него.

– Надо в деревню идти за подмогой. Шестеро еще дышат… стонут, а остальные… – Он слабо махнул рукой.

– Я схожу, – вызвался Туманов.

– Я с тобой, – решительно сказал Миша.

– Товарищ майор! – попросил сверху санинструктор. – Пускай товарищ старший лейтенант со мной останется… страшно одному.

– Останься, – приказал Туманов и пошел вверх по дороге.

Миша посмотрел ему вслед и полез в кабину грузовика, где начал рыться в шоферском тряпье, надеясь найти что-то съестное.

Туманов дошел до гребня пригорка и остановился. Деревня, наполовину сожженная и еще дымящаяся, была занята немцами. Бой, по-видимому, ушел дальше, а пока немцы обживали занятое село: ставили большие армейские палатки, на длинных шестах поднимали антенны радиостанций, кормили личный состав…

Село было забито разнообразной техникой. Бензозаправщики подъезжали к танкам, заправляя их топливом. Около большого колхозного сарая была развернута ремонтная база. Техники стучали кувалдами, восстанавливая гусеницы – самое уязвимое у танков место. Огромный гусеничный трактор, используемый для транспортировки тяжелых орудий, сейчас стаскивал в одно место разбитые советские грузовики, легковушки, танкетки и прочую оставшуюся после боя технику.

У крайнего, ближайшего к околице и к Туманову дома за большим дощатым столом сидели немцы, человек пятнадцать. Ужинали и пели. Пели слаженно, на разные голоса. «Немцы – народ объединяющей песенной культуры», – вспомнил Туманов где-то прочитанную фразу.

Весь этот пейзаж он наблюдал какие-то секунды и все-таки успел в эти мгновения заметить: немцы не рыли окопов – окопы им были без надобности. Они наступали!

– Немцы! – кричал, подбегая к грузовику, Туманов. – В деревне немцы!

– А наши? – тупо спросил Миша.

– Значит, окружили. То-то я подумал, навстречу никто не попался. Чего делать будем, товарищ майор? – жалобно спросил санинструктор.

– Уходить надо… – неуверенно сказал Миша.

– А эти? – кивнул в сторону раненых санинструктор и тут же испугался сказанного.

Туманов поставил ногу на заднее сдвоенное колесо грузовика, поднялся в кузов. Сейчас уже трудно было понять, кто жив, а кто умер. Он услышал хрип и встретился со взглядом полуобнаженного, в грязных кальсонах[77], бойца, лежавшего у самой кабины. Того самого, у которого санинструктор определил общее заражение крови.

Туманов забрался в кузов, сел на борт и тихо сказал:

– Будем ждать.

– Чего? – не понял Миша. – Чего мы будем ждать?

– Они все равно помрут, – безнадежно сказал сержант.

– Когда умрут, тогда и пойдем, – безразлично ответил Туманов. – Впрочем, вы можете идти. Я вас отпускаю как старший по званию.

Санинструктор посмотрел в сторону деревни, сплюнул под ноги и сказал:

– Я их, немцев, боюсь очень. Так что вы уж простите, но я пойду.

Он еще потоптался, по-собачьи глядя то на Туманова, то на Мишу, вздохнул и попрощался:

– Прощайте. Боюсь я их очень. Если что, фамилия моя – старший сержант медслужбы Потапов… Никифор.

Он кашлянул, еще раз посмотрел на друзей и, не торопясь, пошел в лес.

Миша достал из кузова чемодан и начал распихивать по карманам то, что можно было унести с собой. Оставшееся он вместе с чемоданом спрятал в придорожной канаве, засыпал землей, осмотрелся, запоминая место, потом сел на водительское сиденье и стал ждать того, что будет.

– К кому? – спросил сержант-часовой.

Галина сверилась с бумажкой.

– К генералу Бергу. Главному редактору. Он меня ждет.

– Ваша фамилия?

– Коврова. Галина Коврова. – Галина надменно протянула сержанту паспорт.

Сержант долго изучал его. Потом положил паспорт на столик с телефоном и, указав глазами на ряд соединенных кресел, попавших сюда из какого-то кинотеатра, посоветовал:

– Подождите.

Пока сержант яростно крутил ручку на аппарате, пытаясь соединиться со своим начальством, Галина присела и стала наблюдать за беспрерывным движением военных, входивших и выходивших из здания редакции газеты «Красная звезда». Многие из военных были небриты, в грязных сапогах, выгоревших гимнастерках, с обветренными, шелушащимися лицами.

«Эти с фронта», – определила про себя Галина.

– Товарищ Коврова! – окликнул ее капитан – с одышкой и бесформенной фигурой.

– Да, – встала Галина.

– Следуйте за мной.

Она пошла вслед за тяжело дышащим капитаном по сначала широким, а затем все более узким коридорам, спускаясь по разнообразным лестницам все ниже и ниже. Наконец, они оказались в длинном подвальном коридоре, вдоль стен которого справа и слева тянулись в несколько рядов толстые силовые кабели.

Капитан обернулся к ней и посетовал, взяв себя рукой за горло:

– Астма!

Галина понимающе кивнула.

Часовой, которому капитан показал пропуск, открыл им тяжелую стальную дверь, и они оказались на платформе станции метро «Кировская». Вся платформа была поделена фанерными перегородками на комнатки, в которых сидели машинистки в военной форме, с невероятной скоростью перепечатывавшие бумаги с текстами.

Здесь же в одной из «комнат» работали аппараты «Бодо»[78], отстукивающие точки-тире на длинные и узкие бумажные полосы. Девушки-операторы резали бумажные ленты и ловко наклеивали их на бланки. Скрежетали телетайпы – новые машины, которые печатали сообщения уже расшифрованными, то есть в буквах.

Офицеры разбирали бумаги. Писали… наверное, статьи. За каждым письменным столом – по два-три человека. Тут же спали, прямо на расстеленных на гранитном полу матрасах.

Галина, следуя за капитаном, прошла мимо типографии. Наборщики соединяли свинцовые буковки в стальные футлярчики с тем, чтобы вставить их потом в большие ящики-верстки. Что было удивительно – почти не слышно было человеческих голосов. Только стрекотание пишущих машинок, скрежет телетайпов и телефонные звонки.

Они дошли почти до конца платформы. Там, параллельно тупиковой стене, была устроена высокая перегородка с дверью посередине. На дверях, как полагается, была табличка: «Главный редактор газеты ЦК ВКП(б) «Красная звезда» генерал-майор Берг Д. И.»

Главный редактор оказался небольшого роста человеком, с нездоровым, землистого цвета лицом и усталыми глазами за сильными линзами роговых очков. Генеральская форма на нем болталась и пузырилась во всех мыслимых и немыслимых местах. Ничего генеральского в нем не было. «Если бы он был актером, то всю жизнь играл бы провинциальных бухгалтеров, обремененных большой семьей и собирающих марки», – подумала Галина.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – протянул Берг сухую маленькую ладонь с испачканными чернилами пальцами, – хотите чаю?

– Нет, – отказалась Галина.

– Идите, Мартынов! – удивился Берг, заметив астматика, который неподвижно стоял у дверей. – Идите, вы свободны.

– В каком смысле «свободен»? – буркнул Мартынов.

– Товарищ капитан! – напомнил Берг. – Мы на военном положении.

– В каком смысле «свободен», товарищ генерал-майор? – повторил обиженно Мартынов.

– В смысле того, что вы можете пойти и заняться составлением командировочного плана, товарищ капитан, – укоризненно ответил главный редактор.

Мартынов подтянул живот и, хрипло выдохнув:

– Есть! – покинул кабинет.

– Хотите чаю? – повторил Берг.

– Нет, – начала раздражаться Галина. – Я хочу узнать, есть ли новости о моем муже Кирилле Туманове.

Берг достал заварку, насыпал ее в ситечко, отложил ситечко в сторону и тусклым официальным голосом сказал:

– В настоящий момент мы не знаем, где находятся наши корреспонденты Туманов и Могилевский…

Помолчал и добавил таким же тусклым голосом:

– В настоящий момент мы не знаем, где находятся еще семнадцать наших корреспондентов.

– Не может быть, чтобы люди бесследно исчезали. Кто-то их видел или слышал о них. Ведь так? – пытаясь поймать взгляд Берга, спросила она.

– Так, конечно… – поспешно согласился Берг, – найдутся они. Я уверен, что скоро дадут о себе знать. Там ведь такая катавасия[79]! – махнул Берг рукой. – Может, в окружение попали и сейчас с какой-нибудь частью к своим пробиваются…

Берг поднял глаза и, встретившись со взглядом Галины, продолжил:

– У нас недавно аналогичный случай был! Пропал корреспондент. Нет его и нет. Должен был вернуться через три дня, а уж проходит месяц – его нет! Выяснилось: он пошел в боевой поход с подводной лодкой для сбора материалов для статьи, а лодка месяц была на боевом дежурстве… под водой!

Берг замолчал.

– Скажите, – попросила Галина, – у вас много корреспондентов в газете?

– Достаточно, – осторожно ответил Берг. – Точную цифру я не могу сказать. Это закрытая информация.

– Достаточно, – повторила Галина, – достаточно для того, чтобы газета выходила даже без этих семнадцати, о которых вы упомянули, плюс мой муж и Могилевский. Я права?

– Вы неправильно истолковали мои слова, – сжался Берг.

– Нет. Я правильно истолковала ваши слова, – встала Галина. – Вы богатый человек. У вас всего достаточно, даже метров над головой! Мне тоже достаточно… – Галина смотрела на него сверху вниз, – достаточно общения с вами.

Москва вымерла. Кто мог – давно уехал из города, мужчины от восемнадцати до пятидесяти лет были мобилизованы, наркоматы отправлены в Куйбышев[80] и Свердловск[81], а немногочисленные оставшиеся заводы и учреждения были переведены на казарменное положение. Было закрыто все: и магазины, и кинотеатры, и рестораны, и даже зоопарк.

Жить в Москве стало страшно и скудно.

По улицам медленно прогуливались тройные патрули. Через каждые пятьсот метров стояли обесточенные троллейбусы, в которых были устроены временные комендатуры. В троллейбусы отводили наиболее подозрительных из задержанных на улицах.

Окна полуподвалов на перекрестках бетонировались, в них устраивались пулеметные гнезда. Прямо посередине Тверской, напротив Моссовета, зияла огромная воронка от авиабомбы. Воронку уже оградили деревянным барьером. Взрыв повредил какие-то подземные коммуникации – из воронки фонтаном била вода, заливая проезжую часть. На краю воронки стоял мальчик лет семи, перекошенный тяжестью сумки с противогазом, и бросал вниз кусочки асфальта.

На другой, противоположной Моссовету стороне Тверской в клубах кирпичной пыли проглядывались руины пятиэтажного дома – результат прямого попадания бомбы. И дом, и воронка были результатами ночной бомбежки. Москву теперь бомбили каждую ночь.

Был конец июля.

Галина остановилась посмотреть на бесцельно слонявшихся по развалинам пожарных, на покрытые брезентом тела жителей дома, извлеченных из-под завалов… Суровый человек, по виду – районный начальник, сидел за уцелевшим на чьей-то кухне столом с обгоревшей клеенкой и сверял при помощи председателя домкома списки жильцов.

Охранявший разрушенный дом милиционер, уставший отгонять от воронки мальчика, схватил его за шиворот и потащил на другую сторону улицы.

Объезжая воронку, прогрохотал танк. У гостиницы «Националь» бронированное чудовище остановилось рядом с одинаковыми черными «эмками». Из люка в башне вылез полковник, спрыгнул на асфальт и, обойдя танк, подошел к люку водителя. Из люка ему подали вещмешок и фуражку. Полковник пошел в гостиницу, а танк с лихостью таксомотора развернулся на месте и поехал обратно.

На плоскую крышу гостиницы «Москва» лебедками поднимали зенитные орудия.

– Гражданка, документы предъявите, – остановил Галину начальник патруля.

Галя достала из сумочки паспорт и пропуск, выдаваемый по месту работы.

Начальник патруля неторопливо просматривал бумаги.

– Куда следуете? – спросил он, сверяя фотографию в паспорте с оригиналом.

– На работу, – удивилась Галина.

– Где работаете? – перешел к следующему документу начальник.

– В театре, – начала злиться Галина, – там указано.

– Почему противогаза нет? – возвращая документы, спросил начальник патруля.

– Как раз иду получать, – резко ответила Галина, запихивая документы в сумочку.

– Получите. Потому что в следующий раз будете задержаны, – посоветовал начальник и сделал шаг, намереваясь следовать дальше.

Галина стояла, не уступая дороги, и растерянно смотрела на него.

– Что? – удивился начальник.

– Нет, ничего, – смутилась актриса.

Патруль обошел Коврову и двинулся, не оборачиваясь, по улице.

– Галина Васильевна! – обрадовался ей председатель профкома. – Получите, пожалуйста, противогаз! В профкоме выдают! И карточки продовольственные и на мыло! На себя и на иждивенцев! Карточки у товарища Игнатьева на третьем этаже выдают… и еще получите, пожалуйста, эвакуационное предписание на себя и на членов вашей семьи… это уже в отделе кадров.

Председатель профкома сверился со списками и, вымученно улыбнувшись, сказал:

– Очень хорошо, что вы пришли. Я уже хотел кого-нибудь к вам домой посылать. Списки-то не закрыты! Меня уж как полощут за это! Как полощут!

Он помолчал, наклонился к Галине и попросил:

– Вы не могли бы замолвить за меня…

– Не понимаю? – отстранилась Галина.

– Словечко, – показал один палец профсоюзный деятель. – Меня в эвакуацию не берут. У меня супруга очень нездорова.

– Перед кем я должна замолвить словечко? – подчеркивая слово «замолвить», спросила Галина.

– Перед Арсеньевым, – обрадовался председатель профкома. – Арсеньев все решает.

– Хорошо, – согласилась Галина, – если встречу Михаила Георгиевича, я спрошу его.

– Жена очень нездорова! За себя бы я не стал просить! – врал ей вслед председатель. – Она еврейка, а немцы, говорят, всех евреев убьют, – вырвалось у него.

По всему театру стоял грохот – рабочие и молодые актеры заколачивали ящики с реквизитом, костюмами, бутафорией и прочим театральным имуществом, которые можно было увезти.

«Узбекская ССР. Г. Ташкент, ул. Им. Коминтерна. Драматический театр им. Хамзы», – старательно переписывала с бумажки на стенку ящика актриса Сазонтьева, давняя недоброжелательница Галины. Она поставила на пол ведерко с черной краской и отошла в сторону, любуясь своей каллиграфией, и здесь чуть не столкнулась с Ковровой.

– Здравствуй, – поздоровалась она, – слышала?.. Меня не берут!

– Нет, – равнодушно ответила Галина, – почему?

– Не представляю такой ценности, как другие, – охотно ответила Сазонтьева, – эвакуируют ведь самое ценное!

Она зло посмотрела на Коврову.

– Ну да ладно! Проживу как-нибудь! А вот вы… для кого же вы там играть собираетесь, Галина Васильевна? Для дехкан[82]? Или для змей со скорпионами?

– Для дехкан, – так же зло ответила Коврова. – Знаешь, за что тебя в эвакуацию не берут?

– Знаю, – снисходительно ответила Сазонтьева, – за правду, за принципиальность, за то, что талантливей многих из тех, кто едет…

– Нет… – прервала ее Галина, – за ядовитость, Сазонтьева! Там и без тебя скорпионов хватает.

Когда Галина ушла, Сазонтьева вернулась к ящику, сладострастно обмакнула кисть в ведерко с краской и написала пониже адреса:

«Возврату не подлежит!»

В их совместной с Галей гримерке Таисия собирала в сумку косметику, туфли, фотографии, безделушки, накопившиеся за годы пребывания в театре.

– Здравствуй, Галька. Эвакоталон получила? – сразу же спросила она.

– Все я получила, – устало ответила Галина, садясь за свой столик. – Меня сегодня патруль остановил для проверки документов, – сообщила она.

– И что? – удивилась Таисия.

– И ничего! – уверенно ответила Галина. – Они меня не узнали! Как я выгляжу? – вдруг встрепенулась она. – Плохо?

Таисия подошла к ней, внимательно всмотрелась в лицо:

– Нормально ты выглядишь… как всегда. Разве что похудела немного.

– Люди очень злые стали, – вдруг сообщила Галина. – Все!

– Была? – присела рядом Таисия.

– Была. – Галина открыла ящик гримерного столика, мрачно поворошила содержимое и, ничего не взяв, закрыла ящик. – Известий нет ни о нем, ни о Мише… и, как я поняла, у них вообще нет известий.

– А нам через три дня уезжать, – опечалилась Таисия.

– Я не поеду, – покачала головой Галина.

– Ты что? – испугалась Таисия. – Как это не поедешь? Кто тебе разрешит не поехать?

– Кто мне запретит? – зло спросила Галя. – Толика, маму и теток отправлю в Свердловск, а сама буду сидеть в Москве и ждать его, пока не дождусь!

– Немцев ты дождешься, а не его! – покраснела от досады Таисия. – Немцы через неделю Москву возьмут!

– Таська! – изумилась Галина. – Ты ума лишилась? Что же ты такое говоришь?

– То, что все знают! – Тася наклонилась к самому уху Галины и лихорадочно зашептала: – Сталин с правительством давно из Москвы уехали по подземному тоннелю! Генералы все уехали! Политбюро! А Кремль, канал имени Москвы и Большой театр заминировали! Как немцы войдут – все взорвут и город затопят!

– Я не верю, – отодвинулась от подруги Галя.

– Я тоже не верила, пока Киев не взяли! – торжествуя, ответила Таисия.

– То Киев… – неуверенно возразила Галина, – он от границы недалеко… может, оборону не успели организовать?

– А Москва недалеко от Киева! – Таисия схватила Галину за руку. – Галька! Люди говорят, немцы только коммунистов и евреев убивают, а простых людей не трогают!

– Я не член партии, – напомнила Галя.

– Зато твой покойный муж – Герой Советского Союза, а у тебя – Сталинская премия… вполне достаточно! – громко зашептала Таисия. – А про встречи со Сталиным забыла?

– Таська, мне страшно! – призналась Галина.

– А как мне страшно! – обрадовалась Таисия. – Поняла, наконец.

– Мне не от немцев, мне от тебя страшно! – рассердилась Галина. – Ты-то чего с ума сходишь? Мужа, Героя Советского Союза, у тебя нет… и званий у тебя нет, и премий… чего тебе-то бояться, я не понимаю?

– Я не за себя переживаю… – уже в полный голос сообщила Таисия, – а что до того, что замуж не взяли… здесь ты права! Не предложили… а почему? Знаешь?

– Я виновата? – догадалась Галина.

– Ты, – подтвердила Таисия. – Когда Ковров погиб, Костецкий все случая ждал, чтоб тебе предложение сделать. Ты про это не знала?

– Нет.

И по тому, как она ответила, Таисия поняла, что Галина говорит правду. Но признать это сейчас она не могла и не хотела, потому что другого случая, как и другой войны, могло и не быть.

– Так я тебе и поверила! – мелко закивала Таисия. – Все видели, как он на тебя смотрит! И только ты ничего не чувствовала! Он мне так и сказал: у нас с тобой, Тасечка, все равно ничего не получится. Потому что я люблю только одну женщину – Галину! Тебя он любит! А ведь если бы я вышла замуж за него, то и у меня были бы и главные роли, и звания, и Сталинская премия! А ты пожадничала! Тебе два летчика, два Героя Советского Союза вроде как неприлично. Тебе чего-нибудь другое подавай! Писателя, например! То есть ни себе, ни людям! Ну да ничего! Жизнь, она все по своим местам расставит…

Таисия поняла, что сказала слишком много, но не закончить речь она не могла и уже тихим, уставшим голосом добавила:

– Рано или поздно.

– Знаешь, что я тебе скажу? – спросила, улыбаясь, Галина.

Истерика прошла, и сейчас Таисия только испуганно замотала головой.

– Фигос под нос твои немцы получат, а не Москву! – уверенно сказала Галина. – А в том, что меня мужики любят, моей вины нет. Не я их ищу, а они – меня!

– Конечно! Конечно! – воодушевилась Таисия. – Это все от страха! Ты не сердишься на меня? – Она обняла подругу за плечи. – Наговорила, наговорила! А чего наговорила, и сама не знаю! Так точно ты не сердишься на меня? Скажи, пожалуйста!

– Таисия, тебе замуж надо, – печально сказала Галина, – а то ты так действительно с ума сойдешь. Все признаки налицо! И перестань ты искать принца – Героя Советского Союза! Знаешь, как любила говорить моя бабушка: ищи попроще – найдешь быстрее!

Галина выдвинула ящик гримерного столика, с мгновение смотрела на его содержимое.

– Возьми что хочешь, – предложила она Таисии, – там пригодится.

– Ой! – не поверила Таисия. – Я не могу взять! Галька, это же все очень дорогое!

– Бери! – приказала Галина. – На востоке любят, когда женщина много красится. Может, найдешь там себе какого-нибудь падишаха[83]. Давай прощаться! Кто знает, свидимся ли еще!

И подруги обнялись.

У ворот огромного ангарообразного гаража механик в военной форме и сатиновом халате поверх нее обхаживал и осматривал Галину «эмку», делая пометки в толстой амбарной книге. Закончив осмотр, протянул книгу Гале.

– Распишитесь. Вот тут. Недолго, вижу, пришлось покататься, – с сочувствием заметил он, принимая ключи.

– Недолго, – призналась Галя.

– Что поделаешь – приказ Совнаркома: машины нужнее фронту. Получите обратно после войны. Если уцелеет, конечно… – прибавил он.

У Галиного дома в грузовики весело грузились разновозрастные женщины, одетые в немыслимое тряпье. Многие были в мужских, видимо, мужниных штанах. В отдельный грузовик закидывали вороха кирок и лопат. Погрузкой командовала здоровенная тетка с командирским планшетом через плечо.

Когда Галина подошла к дому, она увидела, как в кузов крайнего грузовика пытались затащить полную женщину. Сверху ее тянули за руки, снизу толкали под попу, женщина визжала от боли, но взобраться в кузов не могла. Тетка-командир подошла к визжащей женщине и одним толчком мощной руки закинула несчастную наверх.

И тут Галина узнала в кричащей женщине тетю Наталью.

– Тетя Наташа! – закричала она, подходя к грузовику. – Вы куда? Что все это значит?

– Мобилизовали нас, Галечка! – заплакала обрадованная встречей тетя Наталья. – Меня и Надьку! Противотанковые рвы едем в Химки копать!

– Как мобилизовали? Кто мобилизовал? – растерялась Галина.

– Я мобилизовала, – веско сказала тетка-командир.

– Их нельзя мобилизовывать! – возмутилась Галина. – Они в эвакуацию едут!

– Как фамилия? – крикнула тетка-командир.

– Лактионовы мы… – плача, закричала тетя Наталья. – Наталья и Надежда.

Начальница трудбатальона сверилась со списками:

– Не вижу на них брони. Значит, подлежат мобилизации, как и все остальные.

– Это ошибка! Недоразумение! – решительно сказала Галина. – Я позвоню куда надо и все выясню. Слезайте! – приказала она тетушкам.

– Вы здесь не командуйте, дамочка, – посоветовала Галине начальница. – Никуда они не слезут! И вообще отойдите отсюда. Машины поедут – как бы ненароком не зашибить!

Она повернулась по-военному и пошла к головному грузовику, на ходу спросив у помощницы:

– Все?

– Все! – подтвердила помощница.

– Трогай! – крикнула тетка головной машине, и колонна начала двигаться.

– Когда вас обратно повезут? – крикнула Галина тетушкам.

– Ой, не знаем, Галечка! Ой, не знаем! – причитала тетя Наталья.

– А кто с Толиком? – кричала Галина.

– Клавдия с ним, Клавдия! – закричала тетя Наталья и замахала, прощаясь, полной ладошкой.

– Идем, идем, веселые подруги! – запел кто-то из женщин…

…и грузовики подхватили:

– Твоя мать пришла, – сообщила Клавдия Толику. – Сестер видела? – спросила она.

– Да, – кивнула Галина.

– Мама! Мама! – подбежал к Галине сын.

И он открыл чемодан, который притащил с собою. Чемодан был набит игрушками.

– Молодец, – поцеловала его Галина, – но зачем же так много игрушек? Ведь мы не навсегда же уезжаем.

Галина присела рядом с ним на корточки.

– Давай разбираться… вот зачем тебе, например… – она сосчитала, – целых пять самолетов?

– Мы на море? – спросил Толик, закрывая чемодан и садясь на крышку.

– Нет, сыночек, мы поедем на север. Там моря нет, зато есть горы, – ответила мама, подымаясь.

– Есть известия о Туманове? – спросила Клавдия.

– Никаких. Будут звонить, если появятся. – Галина сняла с шеи ненавистный противогаз и бросила его на пол.

Толик тут же кинулся к нему, вынул страшную маску и стал натягивать ее на голову.

– Ты едешь с театром? Что решила? – спросила Клавдия.

– Нет. Я остаюсь, – ответила Галина.

– А нам с Иваном Николаевичем ты поручаешь заботы о твоем сыне?

– Мама, это ненадолго, – умоляюще попросила Галина. – Я вырву тетушек из рук этой гром-бабы и сразу же отправлю их к вам, в Свердловск, они снимут с вас все заботы!

Клавдия промолчала, глядя на внука, водрузившего на голову противогаз, потом спросила:

– Можно спросить у тебя… что ты намереваешься делать в Москве? Театр эвакуируется, киностудия уже уехала, рестораны закрыты, в Кремле приемов не дают… некому! Правительство ведь тоже уехало! Так что же ты будешь здесь делать?

– Я буду ждать его, – ответила Галина. – Что мне еще остается?

Площадь трех вокзалов была пуста. Ленинград был почти окружен, и потому в здании Ленинградского вокзала расположили воинскую часть. Часть была резервная. Прямо перед зданием вокзала солдаты бегали, ползали, отрабатывали приемы штыкового боя, которые им так и не пригодятся за все четыре года войны. Двери Ярославского были наглухо закрыты. Вокруг колючая проволока и часовые. Что таилось внутри Ярославского, не знал никто.

К единственному арочному входу на Казанский вокзал медленно двигалась очередь получивших разрешение на эвакуацию. Справа от входа солдаты охраняли гору чемоданов, корзин, перевязанных тюков. Внутрь вокзала пускали только с одним чемоданом и с одной сумкой, все остальное безжалостно отнималось и пополняло чемоданную гору. Люди плакали, умоляли, скандалили, но все было тщетно – один чемодан, одна сумка, два места.

Люди вскрывали свой тщательно упакованный багаж, перекидывали в один чемодан самое ценное и нужное, распихивали по карманам мелочи – трудно было расстаться со своим, трудами нажитым добром. Дошла очередь и до Галиной семьи.

– Раз, два… – сосчитал заскорузлым пальцем капитан-начальник патруля чемодан Клавдии и ее сумку, – три… Вы отъезжаете? – спросил он у Галины.

– Нет, – быстро ответила Галина, – тут игрушки моего сына, – она показала чемодан, который несла. – Вы разрешите…

– По два места на человека! В сторону! – прервал ее капитан. – Следующий!

– Я жена генерала Костомарова, заместителя начальника главного управления тылового… – начала объяснять женщина, следующая за Галиной.

– Два места! – прервал ее капитан. – В сторону! Следующий!

У чемоданной кучи Галина открыла чемодан Толика.

– Ну, выбирай! – улыбнулась она.

– Не хочу! – заплакал Толик. – Хочу на море!

– Толенька, сыночек! Ты уже большой, ты должен понимать, что надо ехать! Война ведь! Всем приказано из Москвы уехать… Чтоб не мешать военным сражаться за город!..

– Надо идти, – глухо сказала Клавдия.

Галина взяла из чемодана первую попавшуюся игрушку, сунула ее ребенку в руки. Толик отбросил игрушку в сторону и громко заплакал.

– Я приеду! Я скоро приеду к тебе! Очень скоро! Ты даже не успеешь соскучиться, как быстро я приеду! – уговаривала сына Галина.

Никто в очереди не обращал на них внимания. За два неполных месяца войны люди успели привыкнуть к чужому горю, к детским слезам, к женским истерикам.

– Я же взяла только самое необходимое! – плакала рядом генеральша Костомарова. – Теплые вещи, там же, говорят, холод адский! Что же делать, господи! – причитала она, перебирая вещи в трех открытых чемоданах. – У вас нет места? – обратилась она к Клавдии. – Вы не возьмете безрукавку? – она показала меховую расшитую безрукавку, – муж привез из Львова…

– Ну, все! – Клавдия оторвала рыдающего Толика от Галины, свободной рукой подхватила чемодан с сумкой и пошла ко входу в вокзал.

– Мама! – закричала Галина.

– Что еще? – недовольно повернулась Клавдия.

– Мама! – Галина кинулась к ней и даже не обняла, а схватила их, единственных родных и дорогих для нее в мире людей, и заплакала, освобождаясь от всех страхов, накопившихся в ее душе за военные месяцы, с тем, чтобы на их место пришли новые, которых будет так много, что к концу войны она перестанет удивляться вместимости человеческой души. – Прости меня! Прости за все! – просила она мать. – Прости!

И Клавдия не выдержала. Она изо всех сил пыталась не расплакаться, но слезы все равно потекли из ее глаз, смывая аккуратно наложенную тушь:

– Мне не за что прощать тебя. Ты всегда жила своим умом… – начала было сводить старые счеты Клавдия.

Но, почувствовав, что говорит не то, что нужно говорить здесь, посреди спрессованного человеческого горя, попросила:

– Приезжай! Только приезжай скорее! Как только разберешься с ним и с собой… приезжай! А за него… – она поцеловала уставшего плакать Толика, – не волнуйся!

Клавдия повернулась и пошла.

– Мама!..

Клавдия обернулась и вопросительно посмотрела на дочь. Но та и сама не могла объяснить этот вырвавшийся у нее крик…

– Ивану Николаевичу… привет передай, – сказала она.

– Спасибо, передам, – ответила Клавдия и скоро исчезла в плачущей черноте вокзального чрева.

Галина вернулась к чемодану с игрушками, закрыла его, села на крышку и закурила. У входа в вокзал раздался пронзительный женский вопль. Валерия Геннадьевна Костомарова ни за что не хотела расставаться со своими вещами и теперь пыталась силой прорваться внутрь. Осатаневший капитан вырвал из кобуры «наган» и несколько раз подряд выстрелил в воздух.

Галина откинула папиросу, взяла чемодан и пошла прочь от вокзала. Прошла мимо нескольких, сидевших на корточках, почти одинаковых по одежде и тусклости мужичков в низко надвинутых кепках, с жадной надеждой смотревших на чемоданную гору, вернулась обратно, поставила у подножья чемоданной горы свой чемодан и ушла теперь окончательно.

На Чистопрудном, около закрытого книжного магазина, ее нагнал старик с увесистым портфелем.

– Книжками не интересуетесь? – вполголоса спросил он.

– Чем? – не поняла Галина.

– Книжками, – повторил старик. – У вас лицо интеллигентное…

– А что за книги? – не понимая, что все-таки хочет от нее этот человек, спросила Галина.

– Нужные книжки, – так же вполголоса и оглядываясь, начал рассказывать продавец, – современные! Академик Тарле[84] «1812 год», «Воспоминания» Коленкура, адъютанта Наполеона, как раз про вступление двунадесяти языков в Москву. Ключевский, «Смутное время» – это про то, как поляки Москву взяли…

– Я требую, чтобы вы немедленно оставили меня в покое! – бросила на ходу Галина.

– Простите! – испугался старик. – Это мои книги, из моей библиотеки… я думал, интеллигентное лицо… что вас заинтересует… простите!

Дома Галина наудачу открыла купленную все-таки книгу и прочла начало абзаца:

– «…по приказу Наполеона сжигались все деревни, села, усадьбы, через которые проходили войска. Но, начиная с Можайска, и сжигать было почти нечего: так страшно были уже разорены…»

Она перевернула несколько страниц и снова прочла первое, что попалось на глаза:

– «…уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг…»

Галина швырнула книгу через всю комнату в угол.

– Академик! – бормотала она. – «Жестокий и хитрый враг»! А какой он еще бывает? На то он и враг, чтобы быть хитрым и жестоким!

По всему городу завыли сирены. Галина накинула на плечи приготовленную шубку, взяла сумку с провизией и вышла из квартиры.

Жильцы дома неспешно спускались в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. К воздушным тревогам уже привыкли. Это в первые дни бомбежек все бежали сломя голову в подвалы, а потом долго боялись покидать их, иногда дожидаясь следующего налета.

В подвале жильцы сидели на стульях и креслах, заранее принесенных из квартир. Галина расположилась в своем кресле, под номером своей квартиры, написанном мелом на стене. Рядом стояли стулья для тетушек и маленький стульчик со столиком для сына. На столике остались цветные карандаши и коробка пластилина. Тут же, у стены, стояли тетушкины тюфяки.

Где-то недалеко тяжело бухнуло, и лампочки под потолком подвала начали раскачиваться на шнурах. Но в бомбоубежище по-прежнему играли в шахматы, ели, дремали, читали книги… Галя тоже включила карманный фонарик и стала рассматривать картинки принесенного с собой Тарле.

В подвал спустилась артистка Любовь Соколова – тоже в накинутой на плечи шубе. Постояла у входа, пока глаза привыкли к тусклому освещению. Осмотрелась, увидела Галину, подошла к ней.

– Галечка! Сто лет вас не видела! Как вы?

– Здравствуйте, Любовь Ивановна. – Женщины поцеловались. – Сына утром отправила с мамой.

– Куда? – села рядом Соколова.

– В Свердловск. А вы как? Как Григорий Платонович? – спросила в свою очередь Галина.

– Гриша поехал в кинокомитет. Мы в пятницу уезжаем в Алма-Ату. Его попросили быть худруком боевых киносборников, – рассказывала Любовь Ивановна. – Там создается объединенная тыловая киностудия. И вы знаете, кого назначили ее руководителем? – брезгливо поджала губы Соколова.

– Кого? – заинтересовалась Галина.

– Этого алкоголика… хама трамвайного – Ваньку! – негодуя, поведала Соколова. – А вы когда уезжаете и куда?

– Я остаюсь, – ответила Галина.

– Как! Вы что? – Соколова перешла на шепот. – В Москве нельзя оставаться! Ни в коем случае!

– Вы думаете, что Москву возьмут? – так же прошептала Галина и тут же поправилась: – Оставят…

– Этого я не знаю… – отмахнулась Соколова, – но знаю доподлинно, что существует приказ всех оставшихся в Москве актрис и актеров записывать в концертные бригады и отправлять на фронт для поднятия боевого духа в действующей армии.

Соколова ближе подвинулась к Галине. Оглянулась и тихо продолжила рассказ:

– Ансамбль Моисеева выехал… несколько артистов сразу погибли под артобстрелом, а трех танцовщиц изнасиловали! И вообще, каждая приехавшая на передовую актриса рассматривается как куртизанка[85]! Генералы и полковники напрямую предлагают невообразимые вещи! Более того, требуют и угрожают!

Взволнованная Любовь Ивановна закурила длинную английскую папиросу.

– Могу я попросить вас не курить? – обратился к ней пожилой мужчина, который коротал время тем, что втыкал в карту европейской части СССР красные и черные флажки, обозначая тем самым линию фронта.

– Почему мне не курить? – высокомерно спросила Соколова.

– Я не выношу табачного дыма, – сердито пояснил мужчина.

– А я не выношу плохо воспитанных стариков! – ответила Любовь Ивановна и отвернулась от подвального стратега.

Старик пошел к выходу, жаловаться дежурному по бомбоубежищу – неказистой тетке в черной шинели.

– Уезжайте немедленно! – продолжала Любовь Ивановна. – Ваш театр эвакуировался?

– Да, в Ташкент, – Галина тоже достала из сумочки папиросы.

– Ну вот! А то поехали с нами в Алма-Ату, – предложила Соколова. – Вас, дорогая моя, направят туда, куда вы захотите, – вы же все-таки Коврова!

– Я не могу ехать. Я жду мужа, – призналась Галина.

– Вашего драматурга? – удивилась Любовь Ивановна. – Где он?

– На фронте, в командировке… и о нем нет известий вот уже больше месяца, – заплакала Галина.

– Вот как! Я не знала, – извинилась Соколова. – И что… совсем никаких известий?

– Совсем, – подтвердила Галина. – Я была в «Красной звезде», и там ничего не знают.

– Я вам помогу, – решительно сказала Любовь Ивановна.

– Как? – удивилась Галина.

– Сейчас закончится тревога, и мы поедем к медиуму.

– К кому? – переспросила, всхлипывая, Галина.

– К ясновидящей! К ней сейчас вся Москва в очереди. Жены генералов, вдовы… жену Кагановича постоянно у нее встречаю… – с удовольствием рассказывала Любовь Ивановна.

– Она-то что хочет узнать? – поразилась Галина. – Жена Лазаря Моисеевича?

– То же, что и все! – прошептала Соколова. – Победят нас немцы или нет.

Заметив сомнение в глазах Галины, поспешила рассказать:

– Я тоже поначалу в медиумов не верила, но когда пропал наш Микки, убежал от домработницы на прогулке, она точно указала место, где мы его и нашли.

«Угроза воздушного нападения миновала – отбой! – прохрипел репродуктор голосом диктора Левитана. – Граждане, отбой воздушной тревоги!»

– Пойдете? – спросила, вставая, Соколова.

– Пойду, – согласилась Галина.

– Тогда вы идите к себе, возьмите фотографию вашего мужа и какую-нибудь его вещь.

– Вещь? Зачем? – робко поинтересовалась Галя.

– Фотография затем, чтобы перед глазами Самарры был его образ, а вещь, чтобы установить материальную связь в астральном движении к его телесной оболочке, – четко пояснила Любовь Ивановна.

– Что за имя – Самарра? – удивилась Галина.

– Какое-то древнее, восточное. Она не то гречанка, не то турчанка… возьмите побольше денег, она дорого берет, – посоветовала известная актриса, – или серьги, или кольцо, она принимает драгоценности. У вас машина?

– Нет. Я сдала, – ответила Галина.

– Зря! – хмыкнула Любовь Ивановна. – На стоянке в Текстильщиках личные машины сотнями стоят. На них ни шоферов, ни бензина нет. Вы бы спросили меня, – расстроенно покачала головой Любовь Ивановна. – Хорошо. Идите домой, я вызову машину и, когда она придет, позвоню вам.

В квартире Галина сунула в сумочку фотографию Туманова с дарственной надписью и вдруг поняла, что никаких других тумановских вещей у нее нет. Она на всякий случай проверила ящики комода, платяной шкаф… В доме не было ни одной его вещи – Туманов ушел из дома во всем немногом, что на нем было.

– Да! – прокричала Галя в трубку зазвонившего телефона. – Сейчас спускаюсь!

Она выдвинула нижний ящик трюмо, на самом дне которого под кружевными воротничками, вуалями, перчатками покоилась большая палехская шкатулка. В шкатулке лежали вещи Анатолия Коврова. Его письма, конспекты, по которым он учился в академии РККА, наградной пистолет, его стихи, переписанные Тумановым, и его часы, которые передал ей Костецкий.

Галина схватила часы и сунула их в сумочку к фотографии Туманова.

В машине Любовь Ивановна передала Галине пакет.

– Это вам… почитайте. Очень любопытно и очень современно. Вы не представляете, с каким трудом мы достали эту книжку.

– Спасибо, – поблагодарила Галина.

Она развернула бумагу…

…Академик Тарле, «1812 год» – значилось на обложке.

– Читали? – встревожилась Соколова, увидев, как сжались губы Галины.

– Нет, – ответила Галина.

– Почитайте, – посоветовала Соколова, – там тоже… патриотизм! Патриотизм! А барышень, дочерей помещика, крестьяне в свои телеги не брали! Барышни на коленях умоляли, не хотели под французов попасть… а они не брали! Смеялись! Им забавно было видеть, как барышни на коленях стоят!

– Любовь Ивановна… Даже не знаю, как вас благодарить… – задумчиво сказала Галина. – Вы сегодня просто осыпали меня благодеяниями.

– Я понимаю, – кивнула Соколова, – вы думаете, с чего это вдруг? Живем в одном доме, только здороваемся, встречаемся в основном на премьерах и приемах… и вдруг такая расположенность…

Она продолжила после того, как машину остановил для проверки документов очередной патруль. Соколову не узнали – она скрыла лицо под полувуалью.

– И вообще, актрисы не дружат. Тем более актрисы такого уровня, как мы с вами. Но дело в том, моя дорогая, что сейчас мы должны держаться друг друга. Иначе съедят! Слопают без остатка! Припомнят все – успех, неосторожно сказанное слово, мимолетно брошенный взгляд! Все, что раньше хранилось за музейным стеклом, теперь, как им кажется, можно будет потрогать своими грязными лапами, а можно и поломать, если захочется! Но это им только кажется! – с угрозой закончила Любовь Ивановна.

Женщина-медиум была худа, черна и беспрерывно курила. Соколова представила Галину, называя ясновидящую Самарочкой, и вышла, оставив их наедине. Ясновидящая протянула Галине руку – узкую, холодную и твердую.

– Кого хотите искать? – устало спросила она.

– Мужа, – ответила Галина.

– Он пропал? – продолжила опрос ясновидящая.

– Да.

– На фронте, – покачала головой ясновидящая.

– Да.

– Давно?

– Уже больше месяца.

– Двести рублей, – сказала ясновидящая.

Галина вынула из сумочки деньги, фотографию и часы. Ясновидящая разложила все это у «магического шара».

– Фаина!

Из-за бархатной шторы, скрывающей дверь в другую комнату, вышла женщина с недобрым взглядом и, щелкнув выключателем, погасила свет. Шар постепенно заполнился синеватым сиянием. Ясновидящая равнодушно всмотрелась в него и снова позвала:

– Фаина!

Женщина включила свет. Шар погас.

– Этот погиб… и давно, – показала она на часы Коврова. – А вот этот жив, – ткнула пальцем в фотографию Туманова ясновидящая. – Зачем ты мне принесла вещи от двух разных людей? – вдруг резко спросила она, будто очнувшись. – Фаина! Проводи!

Галина и Любовь Ивановна вышли в прихожую, где на стульях дожидались своей очереди дамы в вуалях.

Галина была бледна и едва дошла до свободного стула. Здесь чувства оставили ее. Очнулась она от того, что Фаина брызгала ей на лицо воду из графина.

– Как вы, моя дорогая? – склонилась к ней Соколова. – Может быть, врача?

– Только не сюда, – скрипучим голосом предупредила Фаина.

Галина не дала Любови Ивановне ответить:

– Не нужно. Спасибо. Помогите мне выйти на воздух.

Она оперлась о руку новоявленной подруги, и они вышли из квартиры.

В скверике, неподалеку от флигеля, она отдышалась. Достала из сумочки папиросу и, закурив, судорожно и глубоко затянулась.

– Что произошло? – осторожно спросила Соколова.

– Это Толины часы, – сказала Галина, достав их из сумочки.

– А Кирилл?

– Кирилл жив…

– Вот как! – задумчиво сказала Соколова. – Вы знаете, а ведь я до конца не верила в ее дар, – вдруг призналась она.

– А Микки?

– А что Микки? – пожала плечами Соколова. – Понятно, что породистого мопса рано или поздно украдут. Тем более у дуры-домработницы. А торгуют крадеными собаками на птичьем рынке… где же еще?

Две всесоюзно известные и всенародно любимые актрисы советского кино сидели на ободранной скамеечке маленького сквера на Большой Полянке и молча курили.

Рано утром Галина проснулась от непрерывного дверного звонка. На ходу надевая халат, она открыла дверь. На пороге стоял военный.

– Товарищ Коврова? – не здороваясь, спросил он. – Вам пакет. Распишитесь.

Закрыв дверь, Галина с треском оторвала сургучные печати и вынула из конверта листок с машинописным текстом.

Товарищ Кононыхин в генеральском мундире встал ей навстречу из-за стола.

– Галина Васильевна! Рад и горд видеть вас у себя! – радостно приветствовал он вошедшую в кабинет актрису. – Садитесь, прошу вас, – пригласил он. – Чаю?

– Нет, спасибо, – отказалась Галина.

– Правильно! – одобрил Кононыхин. – Времени нет чаи распивать! Война идет!

Он сделался серьезным. Сел напротив.

– Есть постановление Центрального комитета партии об усилении агитационной и культпросветработы среди бойцов и командиров Красной армии. Из актеров, певцов, писателей, артистов балета формируются фронтовые бригады для выезда в действующие и запасные части, а также госпиталя, для дачи концертов и представления отрывков из драматических спектаклей.

– Да, я читала в вашем письме…

– Ну, вам бригада не нужна… Вы одна целой бригады стоите! Поэтому к вам будут прикреплены гитарист и баянист. И вы будете выступать с сольными концертами. – Кононыхин замолчал, ожидая реакции Галины.

– Я не могу ехать, – сказала Галина, – я мужа жду. Я поэтому и в эвакуацию с театром не поехала.

– С этим будем разбираться отдельно, – строго сказал Кононыхин.

– С чем с «этим»? – спросила Галина.

– С тем, что вы самовольно не поехали в эвакуацию, – значительно произнес Кононыхин. – Что же касается вашего мужа, то, Галина Васильевна… поимейте совесть! Разве вы одна мужа с фронта ждете? Вон сколько женщин вокруг Москвы рвы противотанковые роют… и ведь почти все мужей с фронта ждут! Однако же роют!

Кононыхин встал и вернулся к своему начальственному месту – за письменный стол.

– Я отказа вашего не приму! Это не моя прихоть, а постановление партии! На подготовку репертуара и репетиции – три дня! У вас есть ко мне какие-нибудь просьбы… вопросы?

– Нет, – встала Галина.

– Тогда не смею вас задерживать. Огромное! Невероятно огромное количество работы, – извиняясь, прощался он.

Когда за Галиной закрылась дверь, он вычеркнул из списка, лежащего перед ним, ее фамилию, нажал кнопку вызова и спросил у вошедшей секретарши:

– Соколовой Любови Ивановне курьера посылали?

– Да, – ответила секретарша.

– И что?

– Она дверь не открыла. Сказала, что так рано никого не принимает.

– Пошлите еще раз. Скажем, часов в двенадцать, – распорядился Кононыхин, – и в сопровождении… Выберите кого-нибудь из охраны, посолиднее… Да пострашнее.

– Слушаюсь, – по-военному ответила секретарша.

«Бригада» состояла из пожилого баяниста, болезненного, и оттого неразговорчивого, постоянно глотавшего порошки из крошечных пакетиков, свернутых из кальки; гитариста с «лошадиным» лицом, до войны игравшего в кинотеатрах перед сеансами «гавайские мелодии»; маленькой и крепкой гимнастки-дрессировщицы из Московского объединения «Цирк на сцене» с простуженной макакой, которая все время надсадно кашляла; мастера художественного свиста и жонглера-чечеточника – эти были братьями-близнецами.

Городской автобус американской фирмы «Грэй хаунд», которые во множестве появились в столице в середине тридцатых годов, снаружи был наскоро перекрашен в темно-зеленый цвет, а внутри перегорожен фанерными листами. Отгороженная часть служила гримуборной и костюмерной.

Шел дождь. И без того разбомбленная дорога была размыта, и автобус трясло так, что усидеть внутри него можно было только держась за поручни.

Музыканты прижимали к себе инструменты. Все молчали. Неприспособленная к таким дорогам машина давно была разболтана, и потому дождевая вода сквозь все щели лилась в салон. На полу образовалась большая лужа, которая волнами, в зависимости от того, на какой бок заваливался автобус, перемещалась по салону.

Галина устала каждый раз поднимать ноги и положила их на ящик с реквизитом, стоявший в проходе.

– Галина Васильевна, – обратился к ней один из братьев-близнецов, – хотите мои сапоги? Они резиновые.

– Спасибо, – отказалась Галина.

– Вы не гордитесь, – настаивал брат, – сколько нам еще ехать? А сапоги теплые, на байке. Возьмите.

– Я не горжусь, – улыбнулась Коврова, – просто не хочу.

– Мне дай, – сварливо попросила гимнастка.

– На, – брат снял с себя сапоги.

Гимнастка надела их прямо на туфли.

В колонну по два, чтобы могли проехать автомобили, шли к фронту маршевые батальоны. Впереди, на плохо оседланных лошадях, реквизированных в разоренных придорожных деревнях, ехали командиры. Стали попадаться трофейные немецкие автомобили с наскоро замазанными опознавательными знаками и изготовленными на дощечках советскими армейскими номерами.

– Во! – обрадовался брат-близнец, поджавший под себя ноги в толстых вязанных носках. – Трофейные!

– Где? – встрепенулся его брат.

– Вот… темно-синий… – брат, отдавший сапоги, показал на большую легковую автомашину, поравнявшуюся с ними. Рядом с шофером гордо восседал капитан с черными чапаевскими усами, концы коих были заботливо закручены вверх.

– Большая! – завистливо оценил машину брат-чечеточник. – Человек семь свободно сядут.

– Да ну, – презрительно махнул рукой шофер автобуса, – она задницей по каждому бугорку шкрябать будет. На такой только по Тверской кататься. Подвеска низкая.

– Ездит же! – возразил брат-чечеточник.

– Ну, это до поры до времени… – радостно ухмыльнулся шофер, предвкушая, как трофейный автомобиль сядет где-нибудь на кардан.

– Долго еще? – страдальчески морщась, спросил баянист.

– Скоро, товарищи. Скоро уже! – подал голос «администратор» – незаметный человечек в странном полувоенном одеянии: на нем были командирская гимнастерка без знаков отличия и обычные темные брюки, завершавшиеся сандалиями. – Вот уже Толмачево проезжаем…

Автобус въехал на главную «улицу» совершенно сожженной деревни. Администратор остановил машину и побежал уточнять дорогу к сколоченному из обгоревших досок навесу, перед которым стояло несколько «эмок» – явный признак если не штаба, то, по крайней мере, командного пункта. Оставшиеся в автобусе артисты, пользуясь покоем, достали свертки с провизией и начали есть.

Галина смотрела в окно на женщин, вытаскивавших из-под обломков сожженного дома закопченную железную утварь: чайники, кастрюли, котел, сгоревшие часы-ходики. Все извлеченное с пепелища женщины складывали на бричку, запряженную лошадью, на которую не покусился бы не один интендант тыловой службы.

Дождь прекратился.

– Мы-то уже привыкли, – кивнул на копошащихся женщин подсевший к Галине на ящик с реквизитом брат, который презентовал гимнастке свои сапоги, – поначалу такого насмотрелись, а сейчас привыкли. Мы же на фронт с самого войны ездить начали. Такого насмотрелись! – повторил он. – И под бомбежками были. Ее осколками ранило… – он кивнул на кашляющую обезьяну, – вы, если что, у меня спрашивайте.

Галина не успела ответить. В автобус, хлюпая промокшими сандалиями, ворвался «администратор».

– Километров пять осталось до расположения! – сообщил он. – Трогай!

Автобус взревел мотором и медленно, буксуя в глубокой грязи, поехал.

Женщина-погорелица, которая только что извлекла погнутую крышку от бака, повернула голову на рев мотора и встретилась взглядом с Галиной, смотрящей на нее из окна автобуса.

За время войны и эвакуации она увидит много горя, но эту первую встречу с войной, этот взгляд и эту закопченную крышку от бака Галина запомнит на всю жизнь.

Кузов грузовика с опущенными бортами был сценой. На «сцене» на раскладных стульях уже сидели гитарист с баянистом. Оба были во фраках. Из автобуса, вплотную подогнанного к грузовику, вышла Галина и, поддерживаемая «администратором», взошла по деревянной лесенке на «сцену».

Взойдя, она расправила шлейф концертного платья, подняла голову и замерла от ужаса. На большой поляне перед грузовиком, прямо на земле, сидели, лежали, привалившись друг к другу, солдаты… Человек сто. Их только что, перед концертом, вывели из окопов.

Потом, после выступления, на офицерском банкете, Галине расскажут: почвы здесь глинистые. Во время дождя глина раскисает, а потом на солнце мгновенно сохнет, земля превращается в такы́р[86] и становится такой твердой, что ее и киркой не взять, а вся измазанная глиной одежда деревенеет и становится белой.

Это ей объяснят потом, а сейчас она увидела людей, чья одежда и кожа были покрыты белой твердой коростой. Они были похожи на прокаженных.

Музыканты заиграли вступление, и, очнувшись, Галина запела севшим от спазм голосом:

Часть красноармейцев зааплодировала началу, узнав популярный тогда романс из Галиного фильма[87], – и Галина продолжала:

Но допеть до конца ей было сегодня не суждено… К поляне подъехала вереница камуфлированных легковых машин. Из первой вышел высокий генерал. Высокий по росту и по званию.

– Смирно-о-о! – заорал полковник, сидевший в первом ряду среди других командиров на разномастных поленьях. Красноармейцы зашевелились, вставая…

– Товарищ командующий! – начал докладывать подбежавший полковник.

– Что здесь происходит? – прервал его командующий.

– Концерт! – отрапортовал полковник.

– Кто разрешил вывести людей из окопов?

– Была телефонограмма[88] из политотдела армии. – Полковник продолжал держать руку у козырька фуражки, отдавая честь.

– Батальон вернуть на позиции. Вас я предупреждаю о неполном служебном соответствии, – приказал командующий.

– Была телефонограмма, товарищ командующий, – тихо возразил полковник.

Командующий посмотрел на свою свиту, как бы ожидая от нее помощи в обуздании строптивого полковника. Но, видимо, решил справиться сам, потому что, повернувшись, сказал:

– Вы, впрочем, можете остаться. Послушать концерт наедине.

Генерал равнодушно взглянул на «сцену» и пошел к блиндажу, у входа в который стоял часовой. Там был штаб дивизии. За командующим шла, посмеиваясь, его свита.

Полковник дождался, когда командующий вошел в блиндаж, повернулся к батальону и скомандовал:

– Все! Концерт окончен. По окопам!

– Первая рота за мной!

– Третье отделение ко мне!

– Рота, стройсь! – закричали младшие командиры, и войско потянулось на передовую.

– Тимошкин! – окликнул расстроенный полковник лейтенанта, который, судя по незамызганной одежде, служил по тыловой части. – Обустрой товарищей артистов.

И, махнув рукой, побежал к штабу вслед за командующим.

– Как нехорошо получилось! – сказал лейтенант, подходя к грузовику. – Командующий шутить не любит.

– А кто он? – спросила, спускаясь, Галина.

– Товарищ командующий? – удивился лейтенант. – Генерал-лейтенант Павловский Константин Георгиевич! Идемте со мной – размещаться.

Они подошли к двум блиндажам, спрятанным в поросшем лесом овраге. Лейтенант нес чемоданы Галины. Остальные артисты несли свои пожитки сами.

– Товарищ лейтенант, – спросил аккордеонист, – а вечером концерт будет?

– Не знаю! – покачал головой лейтенант. – Думаю, нет. Командующий как приезжает, так обязательно наступление начинается.

И точно – над их головами вдруг засвистело и зачавкало. И сразу же, там, за лесом, где были позиции немцев, взорвался первый снаряд, потом еще, а потом все слилось в один сплошной рев канонады и разрывов.

– Что я вам говорил? – радостно сказал лейтенант. – Это ваше жилище, – лейтенант кивнул на норообразный вход в землянку, при виде которого аккордеонист и гитарист расстроенно вздохнули.

– А это блиндаж товарища Ковровой. – Лейтенант помолчал и добавил редко употребляемое им, а потому с особым удовольствием выговариваемое слово: – Ин-ди-ви-дуальный!

– Товарищ лейтенант, – снова подал голос аккордеонист, – отчего же вы штаб в селе не располагаете? Ведь удобнее же.

– Товарищ командующий запретил, – пояснил лейтенант, – приказал все штабы дивизий располагать вне населенных пунктов. Толмачево проезжали?

Артисты молча кивнули.

– Еще вчера стояло. Немцы его разбомбили, думали: штаб! А штаб три дня назад сюда перевезли по приказу товарища командующего. Ну, вы располагайтесь пока… – Он нырнул в блиндаж с чемоданами Галины и тотчас появился снова. – А вечером, если у нас успех будет, пожалуйте на банкет.

«Индивидуальный» блиндаж был просторен. Из мебели: кровать металлическая, но с матрасом, к тому же застеленная чистым бельем, стол, невесть откуда взятый умывальник с зеркалом, самодельный крашеный деревянный стол и два венских стула[89]. На бревенчатой стене висела картинка в латунной рамке, а на столе в гильзе от снаряда стоял букет полевых цветов. На картинке, которая на самом деле оказалась раскрашенной от руки фотографией, были изображены две девочки в платочках, обнимавших ствол березки.

На столе стояло покрытое марлей ведро и рядом с ним на железной тарелке булка белого хлеба из солдатской пекарни. Галина сняла марлю: ведро было полно меда. Она улыбнулась, оторвала от булки кусочек, макнула в мед и стала есть.

Атака была успешной. В штабном блиндаже накрывали стол. Во главе стола помещался полковник, рядом с ним посадили Галину, а дальше вперемешку сидели артисты и офицеры штаба. Полковник был возбужден недавним боем, выговором командующего и выпитым спиртом.

– Товарищи! – встал он со своего места. – Выпьем за войну! Да! – упрямо повторил он. – За войну! Если бы не война, сидел бы я когда-нибудь рядом с Галиной Васильевной? А сейчас – пожалуйста! Вот она… Галина Васильевна Коврова! Народная артистка! Рядом сидит! А потому что война! Вот за нее я и хочу выпить! Вообще войны бояться не надо! Надо уметь на ней жить! Вот я умею! И Тимошкин умеет! Умеешь? – спросил он у лейтенанта-тыловика, который в это время резал мясо, очень похожее на конину.

– Так точно! – ответил лейтенант.

– Пережигин… а ты? – обратился он к своему начальнику штаба, лысоватому полковнику.

– Что я? – переспросил лысоватый.

– Ты умеешь на войне жить? – настаивал полковник.

Начальник штаба пожал плечами:

– Завтра немцы контратаковать будут. Вот завтра и посмотрим, как мы умеем жить.

– Клещ ты штабной, а не командир, Пережигин! – расстроился полковник. – Ну да ладно! За войну!

И он повернулся к Галине, чтобы чокнуться с ней.

– Я за войну пить не буду, – спокойно сказала Галина.

– Почему? – обиделся полковник.

– Не хочу, – пожала плечами Галина.

– Это потому, что вы не понимаете, – полковник опрокинул стакан и сел на стул, – война – это такая штука… – он щелкнул пальцами, – на войне человек проявляется! Раскрывается! Вона… предателей сколько… перебежчиков! А кем они были в мирное время? – Он пьяно прищурился.

Галя молчала.

– Не знаете? – закачал головой полковник. – А я скажу… простыми, как говорится, советскими людьми!

– Вы давно на фронте? – спросила его Галина.

– С двадцать четвертого числа. Я же кадровый! – гордо ответил командир дивизии. – Майором начинал.

– В Белоруссии были? – сжимая руки, продолжала расспрашивать Галина.

– А как же! – удивился полковник. – Всю прошел. Попой к Москве.

– У меня муж пропал, корреспондент, – сказала Галина, – как раз в Белоруссии.

– Пропал – найдется! – махнул рукой полковник. – Как фамилия?

– Туманов. Кирилл Туманов! – У Галины перехватило дыхание.

Полковник нахмурился, вспоминая.

– Нет, – выдавил наконец из себя, – не встречал.

– А может, что-то слышали? С ним был фотокорреспондент… такой толстый… Миша.

– Не слыхал. Точно. Если бы слыхал, запомнил бы, – серьезно ответил любитель войны. – Играй! – махнул он рукой гитаристу. – А ты пой! – обратился он к другому Галиному аккомпаниатору. – Раз Павловский концерт отменил, проведем его здесь.

– У меня весь голос в аккордеон ушел, – пояснил аккордеонист, – не пою… Вот Алик, – кивнул он на гитариста, – начинал как мастер художественного свиста.

– Свисти! – приказал полковник, вынимая из кобуры «ТТ» и укладывая его рядом с бутылью разведенного спирта на стол.

Лазарев неслышно подошел сзади и взял пистолет. Испуганный аккордеонист развернул меха инструмента, а бывший мастер художественного свиста встал и засвистел «Утомленные солнцем».

Галина встала и вышла из штабного блиндажа.

Провожал ее все тот же лейтенант Тимошкин. Он светил ей под ноги фонариком с синим фильтром.

– Вы не обижайтесь на товарища полковника, товарищ Коврова. Он, когда выпьет, совсем дурной становится.

Светомаскировочный фонарик давал так мало света, что Галина была вынуждена взять лейтенанта под руку.

– Скажите, почему ваши солдаты измазаны? – спросила она, памятуя о том ужасе, который она испытала, выйдя на «сцену».

– Ой, это! – хохотнул Тимошкин. – Тут… на этом месте, оказывается, залежи белой глины. Из нее тарелки делают. В Толмачево даже заводик был кооперативный по производству – тарелок там… горшков, кувшинов… Немцы разбомбили. Ну, вот… мы же здесь оборону уже десять дней держим, и все наши окопы, ходы сообщения и прочая фортификация в этой глине выкопаны. Как дождь пойдет, глина эта сразу же раскисает и в обмундирование впитывается, а на солнце она высыхает и становится как корка, и ничего с ней сделать невозможно. Нас в армии так и зовут: «гипсовой дивизией».

Они подошли к Галининому блиндажу. В темноте возле него смутно виднелась какая-то фигура.

– Я на всякий случай караульного поставил. Мало ли что. Фронт-то рядом, – пояснил лейтенант, – ну… спокойной вам ночи, товарищ Коврова.

Он повернулся и пошел обратно. Слабый синий отсвет через мгновение растворился в черноте военной ночи.

Галина повернулась к караульному.

– Спокойной ночи, – сказала она.

– Так точно! – ответил постовой скорее всего потому, что за недолгое время войны отвык от простых человеческих пожеланий и просто не знал, что ответить.

Галина зажгла висячий масляный фонарь, поставила его на пол рядом с кроватью, скинула туфли; не раздеваясь, легла и сразу же заснула.

Проснулась она от грохота выбиваемой дощатой двери. В блиндаж ввалился пьяный до оскотинения полковник. Портупею он снял еще снаружи и сейчас, первым делом швырнув ее в угол, начал расстегивать галифе.

– Я сейчас… – бормотал он, валясь на Галину, – я быстро… я быстро…

– Уйдите! – завизжала Галина. – Уйдите! Часовой!

– Я быстро… – бормотал полковник, пытаясь разглядеть ее мутными, без зрачков, глазами, – я быстро…

Он надавил локтем – всей тяжестью своего тела – ей на горло. Свободной рукой ухватил ворот платья и рванул его.

– Часовой! – сдавленно закричала Галина.

– Я быстро… – дышал он на нее чудовищным самогонным перегаром, – я быстро…

Теряя сознание, задыхаясь от передавленного горла, Галина нашла рядом с кроватью масляный фонарь и попыталась ударить им насильника. Удар не получился, но из фонаря на голову полковника вытекло горячее масло. И от какой-то счастливой искорки стало медленно разгораться.

Понадобилось время, чтобы полковник почувствовал боль от горящих на голове волос и гимнастерки на спине. Только тогда он отпустил Галину, вскочил и, рыча от боли, стал биться спиной о стены блиндажа, пытаясь сбить огонь.

Галина выбежала из блиндажа. Часового не было. Из блиндажа выбрался орущий от боли и злобы полковник.

– Помогите! – закричала Галина.

С шипением взлетела в воздух немецкая осветительная ракета. На какие-то мгновения все вокруг вспыхнуло белым слепящим хирургическим светом.

Галина увидела машины, солдат в конце оврага и побежала туда.

– Стой! Кто идет? – закричали в темноте. И к ней стали приближаться синие глазки светомаскировочных фонариков.

В штабном блиндаже было тихо. Галина в генеральской шинели, накинутой на растерзанное платье, сидела у стены и пыталась пить чай из железной кружки. Возле нее стоял военврач с пузырьком нашатыря в руке. У стола, застеленного картами, молча стояли Павловский и генералы его свиты. Все смотрели на полковника, сидевшего на табурете около стола. Полковник был страшен – вместо волос на голове кровоточила покрытая черной обугленной кожей округлая рана: ее смазывала какой-то мазью девушка-санинструктор. Полковник тихо рычал от боли.

Другой пожилой военврач наложил на голую, тоже черную спину полковника марлевый квадрат, пропитанный мазью, и прибинтовал его к телу.

– Все? – спросил Павловский.

– Все, товарищ командующий, – ответил военврач.

– Уведите, – приказал Павловский.

Двое красноармейцев подняли полковника и, поддерживая под руки, вывели из блиндажа.

– Что с ним будет? – спросила Галина.

– На сей счет есть трибунал, – бесцветным голосом отозвался Павловский. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже хорошо, – поблагодарила Галина.

– Вас отвезут в Москву на моей машине, – сообщил Павловский, – от своего имени и от имени армии приношу вам извинения.

Галина молча кивнула.

– Я могу что-нибудь для вас сделать? – спросил Павловский.

– Мне нужно позвонить в Москву, – ответила Галина.

Павловский нахмурился.

– Это возможно? – подняла брови Галина.

– Вам – да, – принял решение Павловский, – соедините с Москвой.

– Слушаюсь, товарищ командующий, – ответил со своего места, оборудованного в углу блиндажа, капитан-связист, – какой номер в Москве?

– К-4–77–23, – продиктовала Галина.

Капитан записал.

– Заря, соедини с девяткой, – проговорил он в трубку.

– Продолжайте работать, товарищи, – приказал Павловский своим генералам.

Генералы расселись вокруг стола и, тихо переговариваясь, стали переносить в блокноты данные с оперативных карт. Пришел ординарец[90] с чаем. Расставил стаканы на блюдечках, чтобы не замочить карты, по столу.

– Ужинать будете? – подсел к Галине Павловский.

– Не могу, – Галина осторожно прикоснулась к начавшему отекать горлу.

– Извините, – Павловский недовольно взглянул на военврача, так и стоявшего за Галиной. – Почему ничего не делаете?

– Товарищ отказалась, – побледнел военврач.

– Тогда зачем здесь стоите? Идите к себе, в лазарет, – приказал Павловский.

– Слушаюсь! – Военврач отдал честь ладонью, между пальцами которой был зажат пузырек с нашатырем, и вышел из блиндажа.

– Есть соединение! – доложил капитан, протягивая трубку Галине.

Галина, придерживая шинель, волочившуюся по полу, подошла к капитану.

– Але! – хриплым голосом сказала она в трубку. – Тетя Наташа, это я. Нет, я не простудилась, нет. Просто голос такой… да, пела много. Все у меня хорошо… Тетя Наташа, никто не звонил? А от Кирилла?.. Понятно… все… завтра буду… до свидания.

Она отдала трубку капитану.

Рано утром Павловский провожал ее. Как и обещал начальник штаба дивизии, в которой еще вчера командовал похотливый полковник, немцы начали наступление. Грохотали орудия и с той, и с нашей стороны. Совсем близко, за редким леском к небу поднимались взрывы.

– Это война, – помолчав, сказал Павловский, – она в человеке много проявляет такого, что в мирное время и ждать не приходится. Может героем сделать, а может и мерзавцем.

Он опять замолчал. Галина смотрела на генерала, словно на несколько секунд загипнотизированная: так он был высок, плечист, строен и подтянут, и лицо у него было не просто мужественное и красивое – но и отмеченное какой-то не городской, а по-крестьянски мудрой интеллигентностью…

Рядом взорвался немецкий снаряд. Так близко, что их осыпало глинистой пылью. Галина охнула и инстинктивно, ища защиты, прижалась к командующему. Павловский обнял ее. Озадаченно посмотрел туда, откуда летели немецкие снаряды.

– Езжайте, – попросил он, – они огонь по тылу перенесли.

Галина отстранилась и села в машину.

– Простите нас великодушно, – еще раз попросил командующий и закрыл дверь «эмки».

Впереди, рядом с шофером, сел порученец командующего, суровый майор с автоматом, и машина поехала. Галина смотрела, как Павловский, широко шагая длинными ногами, шел к блиндажу, и почему-то, помимо ее воли, в голове ее далеко-далеко прозвучали давние бабушкины слова:

«…лик светлый, глаза ясные, волосы русые, плечи широкие, рука прямая и твердая…»

Машину командующего никто не останавливал, и Галина через семь часов въехала в Москву. Майор донес ее чемоданы до дверей квартиры и распрощался. Не отвечая на расспросы тетушек, Галина прошла в ванную комнату, сбросила с себя одежду, легла в пустую ванну и пустила горячую воду.

Семья ужинала. Вареной картошкой с селедкой.

– Селедка сегодня суховатая, – заметила тетя Надя.

– Ты же отоваривала! – возмутилась тетя Наталья. – Надо было тщательней выбирать.

– Как будто там выбирать дают! – в свою очередь возмутилась тетя Надежда. – В пайке же суют! А там все в куче – и селедка, и масло, и крупы!..

– Я же выбрала вчера, – гордо заявила тетя Наталья.

Галина встала, подошла к радиоприемнику и включила его. Передавали сводку Информбюро. Левитан перечислял города, оставленные после «тяжелых боев».

– За приемником приходили, – сообщила тетя Надя. – Мы не дали…

– Чего ж? – равнодушно отозвалась Галина. – Приемники надо сдавать. Есть постановление.

– А если не вернут? – возразила тетя Надя.

– А картошка с глазками, – продолжала ворчать Наталья.

– Так вызреть не дали, и лето жаркое было. Вот ее картофельный клоп и поел, – со знанием дела ответила тетя Надежда.

Галина сделала звук громче и вернулась за стол.

– Галечка, зачем же так громко? – удивилась тетя Наталья. – Мы и так все слышим: отступаем, отступаем…

– Вот и собирайтесь-ка, наконец, в эвакуацию, – едва сдерживаясь, прохрипела Галина, – в Свердловск. К маме и Толику.

– Уже? А когда? – жалобно поинтересовалась тетя Надежда.

– Да хоть завтра! Вызов на вас от матери давно уже пришел. Не понимаю, что вас в Москве, с ее сухой селедкой, так держит!

Тетушки притихли, пытаясь сообразить, чем вызвана эта вспышка гнева.

Пронзительно, как удар спицы, зазвенел дверной звонок. Галина откинула стул, с грохотом упавший на паркет, и кинулась в коридор.

На пороге стоял Туманов. Очень худой, почерневший от загара, обросший бородой, в чужом, сильно поношенном офицерском обмундировании. Кисть левой руки была забинтована невероятно грязным бинтом.

– Здравствуйте, – выглянул из-за спины Кирилла Миша, – вот…добрались-таки!

Галя закричала. Хрипло и страшно.

– Где ты был? Где ты был? – била она наотмашь Туманова по лицу, как будто он вернулся после трехдневного загула в пьяной компании. Из носа его потекла кровь. – Где ты был все это время! Я чуть не умерла! Меня чуть не убило! А тебя не было! Ни одного письма! Ни одной весточки!

Галина схватила его и вжалась всем телом в вонючую, чужую, может быть, снятую с убитого, гимнастерку. Туманов слизал кровь с верхней губы, поцеловал голову рыдающей на его груди жены и счастливо сказал:

– Мы были в окружении.

– В окружении! – повторила Галина. – Ты ранен! – Она схватила его руку с грязным бинтом и стала целовать то руку, то его лицо. – Несите бинты, йод, горячую воду! – скомандовала, не оборачиваясь, она тетушкам. – В окружении… – плакала Галина, – бедный мой, бедный… в окружении-и-и!

– Я тоже, между прочим, был в окружении, – напомнил всеми забытый Миша. – Можно войти?

Галя мыла Туманова, как ребенка. Терла мочалкой спину, тщательно и долго с дегтярным мылом мыла-перемывала отросшие волосы, пемзой счищала коросту с натруженных ступней, сама сбривала бороду, стригла волосы и ногти.

Мишу мыли тетушки. От горячей воды он окончательно «расклеился» и, прикрываясь ладонями, плакал, рассказывая что-то маловнятное о пережитом и об утерянной аппаратуре. Тетушки охали, пугались, но мыли исхудавшее Мишино тело быстро и ловко, как профессиональные банщицы.

Ужинать они не смогли. Миша заснул прямо за столом и усилиями опять же тетушек был дотащен до маленькой комнаты, где прежде жил Толик.

Туманов наслаждался чистым бельем и кроватью в спальне. Уже в забытьи он услышал Галин вопрос:

– Москву сдадут?

– Да, – ответил Кирилл и заснул.

Галина сидела, поджав под себя ноги по-турецки, и смотрела на мужа.

– Как это может быть?.. Туманов! – позвала она. – Кирилл! Кирилл!..

Кирилл спал беззвучно, только легкие хрипы доносились с дыханием через полуоткрытый рот из простуженных в лесных ночевках бронхов.

– Туманов! – Галина начала трясти мужа. – Проснись, пожалуйста! Проснись!

Туманов на мгновение открыл бессмысленные глаза, повернулся и едва различимо пробормотал:

– Мишка, мне опять Галина приснилась…

Больше он не просыпался. Галина надела халат и вышла из спальни.

В коридоре на полу лежала куча тумановского и Мишиного обмундирования. Рядом стояли их вещмешки. Галина развязала первый. Он был заполнен футлярами с негативами, камерами и объективами. Она развязала второй и вытряхнула его содержимое на пол.

Среди недоеденного хлеба, аккуратно завернутого в тряпицу, бинокля с треснувшим окуляром, офицерского компаса, трубки, ржавой бритвы и прочих «сокровищ Тома Сойера» на пол выпали толстые тетради в клеенчатых переплетах. Галина запихнула «мелочи» обратно в вещмешок, а тетради понесла на кухню.

В детской комнате вдруг страшно закричал Миша. Галя и выбежавшие в коридор тетушки, с накрученными на свернутые из газетных обрывков бигуди, зашли в комнату. Миша метался во сне на постели, устроенной ему на полу.

– Машины! – кричал он. – Машины! Грузовики! Черт, слева машины! Очень много машин! Немецкие!

Галя закрыла дверь в детскую и приказала тетушкам:

– Одежду сожгите. Она вся шевелится от вшей. Сейчас сожгите. Только вещи из карманов вынуть не забудьте.

На кухне она включила маленькую настольную лампочку и открыла первую тетрадь. Мелким и очень убористым почерком, образовавшимся из-за желания экономить бумагу, были исписаны страницы тетради. Это был не то дневник, не то заготовки для будущих газетных статей. Часто мелькали стихотворные столбики…

– Смотри, чего мы нашли в Кирилловом кармане! – шепотом сообщила тетя Наталья, входя в кухню. Шедшая сзади тетя Надя несла в руках изъятые из сожженной одежды документы.

Далеко отставив от себя – как это делают дальнозоркие люди – фотографию Галины, тетка Наташа начала читать строки, написанные на обороте:

– Ты ему писала? – удивилась она.

– Отдай! – вскочила из-за стола Галина. – Вас в детстве не учили, что чужие письма читать нельзя? – спросила она, вырывая из рук тетушки фотографию.

– Так это ж не письмо! – удивилась тетя Наташа.

– Ты очень нервная стала, Галина, – обиженно молвила тетя Надежда, – нельзя так. Себя изводишь и нас с собою.

Галина, не слушая, вернулась за стол и, двумя руками держа перед собою фотографию, стала читать тумановское стихотворение.

– Мы тоже хотим… – попросила тетя Наталья, – прочти вслух.

Галина одарила их взглядом, не обещавшим ничего хорошего, но тут же передумала:

– Ладно. Садитесь. Только молчите!

Тетушки сели за стол.

– «Солдатское письмо», – прочла Галина. –

– Это он думал, что умирает, – уверенно кивнула тетя Наталья. – Это же предсмертная записка!

– Милые… идите спать, – попросила Галина, – мне одной побыть надо.

Туманов проснулся, сел на кровати, соображая, где он находится. Окна были затянуты плотными светомаскировочными шторами, и потому понять, что сейчас, день или ночь, было невозможно.

За окном раздался грохот от грузовика, проехавшего по неплотно прикрытой крышке канализационного люка. И этот неповторимый, мирный городской звук напомнил Туманову все события вчерашнего дня. Потом он увидел едва различимую полоску света под дверьми и вышел в коридор.

Напольные часы в граненом футляре красного дерева, напоминавшем гроб, показывали девять часов. Дверь кухни была приоткрыта. Именно там горел свет, слабый отблеск которого он увидел из спальни.

Галина услышала скрип двери и медленно повернулась к вошедшему в кухню мужу. Туманов увидел свои тетради, темные круги под глазами жены…

– Сколько я проспал? Сейчас день или ночь? – спросил он, теряясь от ее пристального взгляда.

– Утро. – Галя подошла к окну и потянула шнур, закатывая штору.

Солнечный свет ослепил их.

Туманов сел за стол, выключил лампу, собрал тетради в стопку.

– Прости… я не спросила у тебя разрешения, – первой заговорила Галина.

– Я не знал, выберусь ли… И писал это для тебя, – признался Кирилл.

– Да, я поняла, – сказала Галина.

– Ну… и как? – тихо спросил Туманов.

– Ты написал любимой женщине и спрашиваешь, нравится ли ей то, что ты написал? – уточнила Галина.

– Да… – растерялся Туманов.

– Сказать? – мучила она его.

– Скажи! Скажи, пожалуйста, – взмолился Кирилл.

– Хорошо! – согласилась Галина. – Я скажу.

Она подошла к нему, обняла и очень серьезно сказала:

– Я люблю тебя. Так, как никогда тебя еще не любила. Поэтому я боюсь…

– Чего? – иссохшими губами прошептал Туманов.

– Боюсь, что эта война сожрет нас, со всеми нашими любовями, как пожирает лев свое потомство. И я не уверена, что, умирая, я буду думать о тебе, – пугаясь своих предсказаний, ответила Галина.

– Господи! – с облегчением выдохнул Туманов. – Я-то, дурак, грешным делом подумал…подлец я и мерзавец, если меня подобные мысли посещают!

– О чем ты подумал? – нахмурилась Галина.

– Не скажу, – покачал головой Туманов.

– Я сама скажу, о чем ты подумал. Ты подумал, что я полюбила другого, – легко сказала Галина.

– Нет… – поморщился Туманов, – не совсем так…

– Так! – прервала его Галина. – Не стыдись, так думают все мужчины. Я была на фронте… – вдруг сообщила она.

– Когда? – испугался Туманов. – Ты мне вчера ничего не говорила.

– Не успела. Ты заснул, – пожала плечами она. – С фронтовой концертной бригадой. Я надеялась, что вдруг встречу тебя или хотя бы людей, знающих что-нибудь о тебе.

– Где ты была?

– Под каким-то Толмачевом.

– Когда?

– Позавчера…

– Вчера Толмачево взяли немцы, – сообщил Туманов. – Нам на последнем КПП перед Москвой сообщили.

Он встал из-за стола:

– Зачем ты поехала на фронт? Кто тебя заставил?

– А ты зачем поехал на фронт?

– Как зачем? – изумился Туманов. – Я военный корреспондент, я мужчина, в конце концов! Сегодня же попрошу Берга отправить вас, тебя и тетушек, в эвакуацию.

– Тетушек я уже сама отправляю! Что же касается меня, – запальчиво крикнула Галя, – то я сама буду решать, куда и когда мне ехать! Я не желаю больше сходить с ума за тысячу километров от мужа в ожидании писем от него, не зная, жив он или нет! Здесь я хоть в редакцию могу сходить и выслушать, что мне соврет Берг на этот раз! Какое-никакое, а успокоение! А там?

– Хорошо, – согласился Туманов, – но на фронт ты больше не поедешь! Пожалуйста, – попросил он, подходя, – это важно! Мне так будет спокойнее. А?..

И он осторожно обнял ее.

– Здравствуйте. Очень хочется есть, – приветствовал их завернутый в одеяло Миша.

– Сейчас я приготовлю завтрак, – сказала Галина.

– Точно! Ведь были завтраки! – восхитился Миша. – Слышь, Кира? Завтрак! – смакуя это слово, счастливо повторил Миша. – Завтрак! Ведь слово-то бессмысленное! Вроде «заведующий трактором»! А какое хорошее!

– Есть яйца. Сделать вам яичницу?

– Как вы живете! – всплеснул руками Миша. – Как до войны!

– Миша, вы тоже думаете, что немцы возьмут Москву? – переменила тему Галина.

– Почему тоже? – возмутился Миша. – Щас! А я где жить буду? Мне Берг комнату обещал. Пусть-ка попробуют после этого Москву взять!..

Они стояли перед столом главного редактора газеты «Красная звезда» генерал-майора Берга. Одеты были, прямо скажем, неважно: из-под длинных шинелей виднелись сапоги, но признаков галифе не наблюдалось – равно как и не было видно и гимнастерок из-под запахнутых поплотнее воротов шинелей. Зато у обоих за плечами висели солдатские вещмешки.

– Очень рад, – вышел из-за стола Берг, – очень рад, что прибыли. – Он пожал руки своим корреспондентам. – А почему в таком… – он запнулся, подыскивая сравнение, – дезертирском виде?

– Жена сожгла одежду, – извиняясь, пояснил Туманов, – сильно завшивели.

– Да, да, – смутился Берг, – вам надо будет получить новое обмундирование. Я распоряжусь. Много привезли материала?

– Много, – ответил Туманов.

– Шестьдесят четыре ролика негативов и сорок пластин, – доложил Миша.

– Очень хорошо, – одобрил Берг, – вам, товарищ Туманов, даю два дня. Мне нужно двенадцать-тринадцать очерков… о боевых буднях, о героях, о зверствах врага. И что-нибудь типа заметок, наблюдений, жанровых сцен… жить будете здесь, в редакции, места вам выделят. Вот, собственно, и все. Что у вас есть ко мне?

– Товарищ генерал-майор! – обратился к главному редактору Миша. – Кирилл не только жанровые сцены – он целую кучу стихов написал.

– Стихи? – удивился Берг. – О чем стихи?

– Это личные стихи, товарищ главный редактор, – ответил Туманов, зло посмотрев на друга.

– Хорошо, – согласился Берг, перебирая бумаги на столе, – личные так личные. Но если вдруг они станут общественными, приносите. Стихи нам нужны. Что еще?

– Все, – ответил Туманов.

– Тебя кто просил о стихах говорить? – накинулся он на друга, когда они вышли из кабинета главного редактора в сводчатый подвальный коридор.

– Никто, – легко согласился Миша.

– А зачем тогда говорил? – кипятился Туманов. – Смотри, Мишка! Доиграешься! Я с тобой в командировки ездить не стану!

– Ну, во-первых, прикажут – поедешь, – спокойно ответил друг, – во-вторых, я лучший фотокорреспондент редакции, куда ты со своими очерками без моих снимков денешься? А в-третьих, я давно тебя знаю, и потому сказал лишь то, что ты сам хотел сказать, только стеснялся: ты мечтал напечатать эти стихи в газете.

– Я мечтал напечатать стихи в газете? – возмутился Туманов.

– Мечтал напечатать, – спокойно ответил Миша, – и рассказать всему Советскому Союзу о своей любви к Галине.

– Ну, знаешь что! – задохнулся от гнева Туманов, но фразу не закончил, а, резко повернувшись, пошел вслед за девушкой-курьером в отведенное ему помещение.

В крошечном кабинете-клетушке он сел за стол, вынул из вещмешка тетради, пододвинул к себе стопку чистой бумаги и открыл первую тетрадь.

Тем временем Миша отдавал распоряжения в фотолаборатории:

– Тамара, готовь раствор и добавь в него грамма четыре гидрохинона. Надо контрастность увеличить. И скажи ксилографу[91], чтоб был наготове… работы сегодня будет уйма!

– У нас каждый день работы – больше, чем уйма, товарищ Могилевский, – весело ответила лаборантка.

Сталин принимал доклад Генерального штаба о положении дел на фронтах.

Докладывали в устроенном для Сталина специальном кабинете-бункере, построенном на глубине под ближней дачей.

Докладывал начальник Генерального штаба Шапошников:

– На рубеже Согулякин – Паратово нашему четвертому гвардейскому корпусу противостоит вражеский корпус «эф». Против корпуса «эф» в составе третьей и тринадцатой танковых армий задействованы также пятый гвардейский кавкорпус[92] генерала Лобанова и танковая группа генерала Сальникова… – тут Шапошников осторожно замолчал.

– Почему замолчали, товарищ Шапошников? – недобрым голосом вопросил Сталин.

– Извините, товарищ Сталин. Есть реальная, подтвержденная разведкой опасность, что при контрнаступлении немцев возможно их вклинивание в стык между позициями корпуса генерала Лобанова и группой генерала Сальникова, что может открыть коридор в направлении Москвы.

Шапошников закончил и в ожидании замер с указкой у карты.

Сталин молчал.

– Поэтому, товарищ Сталин, нужна директива Генерального штаба на перемещение второй армии западнее, на рубеж Саперово – Ситники Юго-Западного фронта, – продолжил Шапошников.

– Подготовьте директиву, – произнес наконец Сталин.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – мягко ответил Шапошников, на пухлом лице которого невзгоды и волнения первых дней войны, казалось, не оставили никакого следа.

– А сейчас я хочу спросить начальника Главного политического управления Красной армии товарища Мехлиса о моральном состоянии бойцов и командиров Красной армии, – повернулся Сталин и в первый раз посмотрел на Мехлиса, который сделал несколько шагов по направлению к нему.

– Морально-политический уровень, – бодро доложил Мехлис, – и боевой дух в сражающихся частях очень высок, товарищ Сталин!..

– За счет чего?

– За счет того, что Политупром[93] РККА проводится в этих целях огромная работа. В частях и соединениях постоянно проводятся политинформации, партийные и комсомольские собрания, проходят встречи с тружениками тыла, колхозниками и рабочими. Регулярно на передовую выезжают фронтовые бригады, составленные из лучших артистов…

– Почему же так получается… – прервал Мехлиса Сталин, – мы отступаем, а дух высокий? Непонятно. Дух высокий, когда армия наступает. Это понятно. А у нас армия отступает, а боевой дух, как утверждает товарищ Мехлис, высокий.

– Потому, товарищ Сталин, – отрапортовал Мехлис, – что это советский солдат!

– А что, советский солдат – дурак? – спросил председатель Комитета обороны, – ему все время весело и хорошо? Отступает и веселится при этом? Так ли, товарищ Мехлис?

Мехлису стало душно, и у него запотели очки. Он снял их, достал из кармана френча платок и начал протирать стекла, лихорадочно соображая, что сейчас надо сказать. Но сказать ему не дали.

– Что за артисты на фронт ездят? – вдруг спросил Сталин.

– Огромное количество артистов высказали желание ездить на фронт в составе фронтовых концертных бригад. Вот недавно на фронт ездила народная артистка Коврова, – желая сделать Сталину приятное, добавил Мехлис.

Сталин поднял голову.

– Вы знаете, кто такая артистка Коврова? – спросил он.

– Нет, – испугался Мехлис, – то есть… я ее знаю, конечно…

Мехлис окончательно запутался и замолчал.

– Актриса Коврова – народное достояние! – значительно сказал вождь. – А вы ее на фронт посылаете. А если немцы захватят артистку Коврову в плен? Вы об этом подумали? – свирепел вождь. – Солдат попадет в плен – мы его заменим, генерал попадет в плен, мы и ему найдем на смену другого. А кто заменит советскому народу артистку Коврову? – сверкнул желтым глазом Сталин. – Вы, товарищ Мехлис?

Сталин помолчал.

– Заводы эвакуируем. Музеи эвакуируем. Центральный банк эвакуируем, а про людей не помним. Немедленно эвакуировать товарища Коврову в глубокий тыл. Пускай она там снимается в кино.

И, уже отвернувшись от Мехлиса, прибавил:

– Там от нее намного больше пользы будет.

– Я никуда не поеду! – кричала Галина председателю Комитета по делам искусств, перегородив ему вход в квартиру.

– Галина Васильевна! – председатель попытался протянуть ей бумагу с печатным текстом.

– Нет! Уберите ногу, я дверь закрою! – Она попыталась закрыть входную дверь.

Но председатель держался крепко, как на последнем рубеже.

– Я никуда не поеду! Это мое последнее слово. Поищите себе другую актрису, которая с коклюшными обезьянами и спившимися чечеточниками будет перед пьяными полковниками изгаляться! – Галина опять рванула на себя дверь.

– Вы про концерты подумали! – обрадовался председатель комитета. – А я совсем по другому вопросу, Галина Васильевна!

– По какому? – насторожилась Галина.

– По вопросу вашей эвакуации из Москвы, – протянул ей бумагу председатель.

– Еще не легче! – возмутилась Галина. – Что вы мне суете? – обратила она наконец внимание на бумагу с печатью.

– Это распоряжение о вашей эвакуации, – в руке председателя помимо бумаги каким-то непостижимым образом оказалась автоматическая ручка.

– Вы не можете мною распоряжаться! – возмутилась Галина. – Я не крепостная вашего комитета! В эвакуацию не поеду!

– Галина Васильевна! – взмолился председатель. – Но как же это? Почему? Любовь Ивановна Соколова уже в эвакуации, и давно, театр ваш тоже эвакуирован в полном составе, и МХАТ со Степановой и Тарасовой в эвакуации, по кинематографу эвакуированы: Ладынина, Смирнова, Федорова, Окуневская, Жеймо… да все эвакуированы! Галина Васильевна… одна вы остались.

– Я никуда не поеду, – успокоившись, повторила Галина, – у меня муж с фронта вернулся.

– Товарищ Туманов вернулся! – обрадовался председатель. Он обернулся и, убедившись, что никто не видит, мелко перекрестился. – Слава богу! – искренне шепнул он.

Галина внимательно наблюдала за переменой его настроений. Этот прожженный, никого не любящий человек обладал редким даром убеждать всех в своей искренности.

– На кого вы там оглядываетесь? – насторожилась Галина.

Она вышла на лестничную площадку. За спиной председателя появились три молодых румяных лейтенанта с нашивками младших политруков на рукавах гимнастерок.

– Это кто? – испугалась Галина.

– Это? – удивился председатель. – Это так… вещи помочь снести… грузчики! – улыбнулся он.

Лейтенанты не улыбнулись.

Галина молча пошла к телефону.

– Галина Васильевна! – предупреждая ее звонок, заторопился председатель. – Это распоряжение не мое, это распоряжение начальника Главного политического управления Красной армии товарища Мехлиса Льва Захаровича, а ему в устной форме приказал вас эвакуировать сам товарищ Сталин.

– Почему товарищ Сталин приказал меня эвакуировать? – медленно положила трубку на аппарат Галина.

– Меня не было на том совещании, но товарищ Мехлис передал мне, что товарищ Сталин сказал, что вы народное достояние и вас нужно перевезти в безопасное место, где вы смогли бы продолжать спокойно работать, – пояснил председатель, – вам предоставлен пассажирский самолет, – добавил он.

Галина посмотрела на сочувствующую и серьезную физиономию сталинского посланца, снова взяла трубку и набрала номер:

– Девушка, пятнадцать тридцать два, капитана Туманова… его жена.

– Товарищ генерал-майор, разрешите мне съездить домой, – попросил Туманов главного редактора «Красной звезды».

– Причина? – удивился Берг.

– Личная, товарищ генерал-майор, – мрачно ответил Туманов, не выносивший любого вторжения в его отношения с Галиной.

– Вы же только позавчера вернулись? – удивился Берг. – Сутки были дома… и уже личная причина!

– Мне нужно, товарищ генерал-майор, – упорствовал Туманов.

– Вы не сдали мне работу, – напомнил Берг.

– Я сдам. Я успею, – все больше мрачнел Туманов.

Берг разглядывал его с каким-то медицинским любопытством, как врач пытается по цвету белков определить наличие желтухи у пациента.

– Три часа, – изрек он, подписывая пропуск.

– Спасибо товарищ генерал-майор, – поблагодарил Туманов, принимая пропуск.

– Три часа, конечно, мало… – продолжил Берг, – но постарайтесь за это время решить все свои проблемы на ближайшее обозримое будущее. Вы на казарменном положении и когда закончите эту работу, будете снова направлены в действующую армию.

– Я знаю, – сухо ответил Туманов. – Разрешите идти?

– Идите, – отпустил его Берг.

– Я не хочу никуда ехать. Я хочу быть с тобой, – шептала Галина, – ты это понимаешь?

– Понимаю, – уныло ответил Туманов, – подожди.

Он вышел из комнаты в коридор, где томились ожиданием председатель комитета и три румяных лейтенанта.

– Товарищи, хотите чаю? – спросил он.

– Спасибо, – отказался председатель, – товарищ Туманов, самолет ждет! – Он показал Кириллу большие наручные часы: – Спецрейс!

– Я понимаю! – Туманов сделал шаг к дверям в комнату, но тут же вернулся. – Все-таки выпейте чаю! – почти приказал он. – Наталья Михайловна, напоите товарищей чаем, – распорядился он.

– Проходите, пожалуйста! – пригласила высунувшаяся из кухни тетушка.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил председатель. – Пошли, – зло приказал он лейтенантам и пошел на кухню.

Лейтенанты сняли наконец фуражки и потопали за ним.

Туманов достал из нагрудного кармана гимнастерки трубку, зажал черенок зубами и вошел в комнату.

– Сделай что-нибудь! – взмолилась Галина. – Ну, пожалуйста, миленький мой! Я на фронт с тобой поеду, буду петь всем, стихи читать, что-нибудь придумаю, только не отсылайте меня! Позвони куда-нибудь! Позвони товарищу Сталину! – вдруг осенило ее. – Позвони! Он нас любит! Он поймет, что нас нельзя разлучать! Ну! Чего ты боишься?

– Я не боюсь, – уныло возразил Туманов.

– Ну, так делай! – обняла его Галина. – Ты же мужчина! Любимый мужчина!

– Можно вас? – спросил заглянувший на кухню Туманов у председателя, который сидел за кухонным столом, в нетерпении тряся ногой и с ненавистью глядя на румяных лейтенантов, с шумом всасывающих чай из хрустальных стаканов в серебряных подстаканниках, которые они уважительно держали красными в цыпках руками.

– Слушаю вас, – приглушенным голосом сказал вышедший в коридор председатель.

– Простите, не помню вашего имени-отчества… – извинился Туманов.

– Неважно! – махнул рукой председатель. – Вы говорите, время поджимает.

– Можно ли что-то сделать… – Туманов запнулся, – есть ли хоть какая-нибудь возможность оставить Галину Васильевну в Москве? – почти умоляя, спросил он.

– Никакой, – спокойно ответил председатель, – приказ товарища Сталина! И потом… – он перешел на шепот, – это даже как-то странно выглядит…

– Что странно? – с трудом сдерживая брезгливость, спросил Туманов.

– Ну, как же? – значительно прошептал председатель. – Все хотят эвакуироваться из Москвы, а Галина Васильевна не хочет. Странно!

– Странно, что Галина Васильевна не бежит, как все? Так, что ли? – уточнил Туманов.

Председатель снисходительно улыбнулся:

– Вы неправильно понимаете мои слова, Кирилл Сергеевич. Мне кажется, что вы и Галина Васильевна неправильно ко мне относитесь. И вообще… – председатель печально улыбнулся, – зачем вы так смотрите на меня?

– Как я смотрю на вас? – смутился Туманов.

– Как Владимир Ильич Ленин на Льва Давидовича Троцкого! С ненавистью! Вот как смотрите на меня вы и ваша супруга. Нашли врага! Меня! Не я же решение принимал… я только исполнитель, даром что председатель Комитета по делам искусств, а так… я посыльный… вот послали за Галиной Васильевной… завтра могут и за вами послать…

– Простите… – окончательно смутился Туманов.

– Да что вы! – махнул рукой председатель. – Время, Кирилл Сергеевич! Время!

– О чем ты говорил с ним? – этим вопросом встретила Галина вошедшего в комнату мужа.

Туманов начал набивать трубку табаком.

– Я задала тебе вопрос! – поторопила его Коврова.

– Тебе нужно будет поехать, – твердо сказал Туманов.

– Мне об этом сказали другие. Что скажешь мне ты? – не отводя глаз, смотрела на него Галина.

Туманову стало страшно. Он не понял, а почувствовал, что от того, что он сейчас скажет, будет зависеть ее любовь к нему, если таковая была или начинала зарождаться.

– Тебе необходимо поехать, – все-таки сказал он.

– Хорошо, – вдруг согласилась Галина, – я поеду, но ты поедешь со мною.

– Я не могу! – опешил Туманов.

– Почему же? – удивилась Галина. – Я же могу!

Туманов хотел сказать, что он капитан, что скоро его снова пошлют на фронт, что идет война, что он мужчина, наконец… что над Родиной нависла страшная опасность, что если он поедет с нею в Ташкент или Алма-Ату (он вдруг понял, что даже не поинтересовался, куда отправляют жену), то товарищи сочтут его трусом…

Но не произнес ни слова.

Он захлопал руками по карманам в поисках спичек, стараясь не смотреть на жену.

– Молчишь! – с пониманием подытожила Галина. – Ты, наверное, хотел сказать, что ты военный корреспондент, капитан, что скоро ты закончишь очерки, и тебя снова пошлют на фронт, что идет война и что ты мужчина, в конце концов, а если ты поедешь со мною, то твои товарищи сочтут тебя трусом.

Туманов нашел спички. Теперь он чиркал об истертый бок спичечного коробка, пытаясь зажечь одну из них.

– А почему бы тебе не сказать всем им… и своим товарищам, и вот этому, который подслушивает в коридоре, и генералу Бергу, что ты любишь меня и жить без меня не можешь? – не обращая внимания на мучения Туманова, продолжала Галина. – Потому что боишься! Страшно идти в атаку. Я знаю, я видела! Но еще страшнее пойти против всех! Это могут сделать только очень мужественные или очень любящие люди.

И она вышла из комнаты.

Галина открыла дверь в детскую, где скрывались тетушки, и объявила:

– Собирайтесь! Эвакуация!

– Галина Васильевна! – подбежал к ней председатель. – Насчет родственников распоряжения не было!

Но Галина, даже не взглянув на него, ушла к себе. Тетушки, вышедшие из комнаты, вопросительно смотрели на председателя.

– Собирайтесь, товарищи. Собирайтесь! – криво улыбнулся председатель.

Лейтенанты загружали в гофрированное чрево среднего бомбардировщика «СБ-3» чемоданы тетушек. Тетушки сильно боялись лететь, были бледны и плакали. Председатель деликатно отошел в сторону, чтобы дать возможность Туманову попрощаться с женой.

Туманов ожесточенно жевал черенок потухшей трубки. Галина стояла в нескольких шагах от него и смотрела на выруливавший на взлетную полосу транспортный самолет. В небе над аэродромом кружили лениво два истребителя прикрытия.

– Галина Васильевна… – председатель показал ей свои часы.

Галина повернулась к Туманову, и он первый раз за все это время посмотрел ей в глаза.

– Тебя на сколько отпустили? – спросила она, подойдя к нему.

– На три часа, – ответил Туманов, вынимая трубку изо рта.

– На сколько опаздываешь? – Галина застегнула пуговицу на кармане его гимнастерки.

– На три часа, – Туманов осторожно положил свою руку на ее.

– Берг ругаться будет?

– Наверное, – пожал плечами Туманов, – заставит в наказание десять очерков написать.

Техник запустил пропеллер правого двигателя и, согнувшись, побежал под брюхом самолета к другому. Запустил его, мелом сделал крестообразную метку на закрылках на месте стыка гидравлики[94] и отбежал в сторону, подняв над головой желтый стартовый флажок. Грохот и ветры, издаваемые двигателями, сразу же сделали невозможным любой разговор около самолета.

Галя, придерживая шляпу, попыталась кричать, но Туманов только беспомощно развел руками. Надо было обязательно сейчас сказать все то, что не было сказано сегодня, вчера, год назад. Но всякую возможность к этому отнял готовый к взлету средний бомбардировщик.

Туманов растерянно смотрел на Галину, которая ждала его прощальных слов. На румяных лейтенантов у хиленького, сваренного из арматуры трапа. На техника, замершего с желтым флажком в поднятой руке. На председателя, с брезгливой улыбкой наблюдавшего за «мелодрамой», разворачивающейся на его глазах…

…и отчаянно захлопал по карманам – теперь в поисках блокнота и ручки, с которыми он не расставался никогда.

Блокнота не было. Он оставил его в редакции на своем столе.

Галина коснулась губами его щеки и пошла в самолет. Туманов поискал глазами, у кого могли бы оказаться бумага и карандаш… показал председателю руками, как будто он пишет на ладони. Председатель открыл портфель, выудил из него бумаги, которые тут же мощный поток воздуха от пропеллера вырвал из его рук.

Бумаги понеслись по летному полю, внутрь самолета втянули трап, и гофрированная дверь закрылась. Механик опустил желтый и поднял вверх красный флажок, самолет медленно поехал. Пилот несколько раз поднял и опустил, проверяя, закрылки с крестообразной меткой.

Туманов ринулся к стартеру-механику, вырвал из его рук мел – здоровенный кусок известняка, – и побежал к самолетному крылу. Держась за крыло медленно выруливавшего на старт огромного самолета, Туманов свободной рукой отчаянно выцарапывал на закрылке куском известняка те самые слова, которые он не успел сказать Галине.

Она видела в иллюминатор, как к Туманову подбежал стартер-механик и, ругаясь, попытался оторвать его от движущегося крыла, как Туманов оттолкнул механика и продолжал доцарапывать свое послание, пока стартер и присоединившиеся к нему лейтенанты-грузчики не оттащили его от набиравшего скорость бомбардировщика.

Самолет несся по утрамбованной взлетной полосе, трясясь и подпрыгивая на неровностях. Тетушки отчаянно визжали, а Галина через иллюминатор пыталась прочесть то, что успел написать на закрылке Туманов.

Наконец средний бомбардировщик оторвался от земли и стал сразу же набирать высоту. В салоне стало темно. Самолет вошел в облака.

На крыльях сначала появились капельки влаги, а скоро потоки дождя смыли крошащийся известковый мел с авиационного алюминия. Галина откинулась на жесткую спинку самолетного кресла и закрыла глаза.

– Можете не говорить ничего, я по вашему лицу вижу, что личные проблемы вы не решили. Даже несмотря на опоздание на пять часов, – сухо сказал Берг.

– Виноват. Готов понести любое наказание, – так же сухо ответил Туманов.

– Да, да… – невнимательно ответил Берг, – вы сколько успели наработать?

– Немного. Пятнадцать очерков и три статьи, – ответил Туманов.

– Мне не нравится ваше лицо, – вдруг сообщил Берг, – нехорошее лицо. Вам надо отвлечься, развеяться. Поезжайте-ка вы на фронт.

– Когда? – единственное, что спросил Туманов.

– Через… – Берг посмотрел на свои часы, – через четыре часа вы должны быть в Тушино. Полетите в Мурманск, на Северный флот, вместо Марычева.

– С фотографом? – уточнил Туманов.

– Разумеется, – ответил Берг, – а допишете по возвращении… Идите. – И он снова занялся вычитыванием гранок[95].

Туманов подождал.

Берг продолжал через лупу выискивать то, что могло способствовать скоропостижному завершению его карьеры. То есть занимался своим непосредственным делом – редактированием самой тиражной газеты времен войны.

– Спасибо, – тихо сказал Туманов и вышел из кабинета.

Берг не отреагировал.

– Вставай! – приказал Туманов, входя в «лабораторию», где при свете красного фонаря мирно спал Миша. – собирайся. Через четыре часа вылетаем.

– Куда? – встал Михаил со своего ложа, состоявшего из составленных в ряд стульев. – У меня пленки в растворе.

– Военная тайна. Возьми теплые вещи… хотя откуда они у тебя… – вспомнил Туманов.

– На север? – догадался Миша. – На север – это хорошо.

– Почему хорошо? – удивился Туманов.

Миша покопался в ворохе газет, вытащил одну и прочел:

– «На Северном фронте идут позиционные бои местного значения». Позиционные бои местного значения! – повторил он. – Это же не фронт! Это курорт! Потом, там замечательно коптят палтуса!

Тетушкам было плохо. Их мутило. Они по очереди тошнили в туалете – каморке в хвосте самолета, отделенной от салона дюралюминиевой[96] перегородкой.

Самолет был боевой, наскоро переделанный в транспортно-пассажирский, когда после ужасных потерь первых дней войны тихоходные «СБ-3» были выведены из состава фронтовой авиации. Потому стрелок, скучавший в пулеметном фонаре в хвосте самолета, чтобы достичь пилотской кабины, должен был пройти через туалет, чем очень пугал и без того изможденных тетушек.

Сам туалет был более чем прост: какой-то аэродромный умелец приспособил стальной вагонный унитаз и выпилил под ним в фюзеляже отверстие, из которого нещадно дуло. Унитаз покрывался крышкой, сколоченной из досок, с большой деревянной же ручкой наподобие колодезной. К крышке была прикреплена эмблема ВВС с командирской фуражки.

Кроме тетушек и Галины, других пассажиров в самолете не было.

Стрелок в очередной раз прошествовал через салон, радостно поглядывая на Галину, и скрылся в пилотской кабине.

Галина прислонилась лбом к иллюминаторному стеклу. Стекло было холодное и почему-то сырое. На крыле не осталось ничего из послания Кирилла. Скоро от ее дыхания стекло затуманилось. Осталась только маленькая проталинка, там, где иллюминатора касался ее лоб.

Земля была закрыта серыми, похожими на вспоротый солдатский матрас облаками. Грохот двигателей уже сделался привычным, и Галина стала засыпать.

Дверь пилотской кабины приоткрылась, и в образовавшейся щелке появился смеющийся черный глаз. Какое-то время из щели смотрели на засыпающую Галину. Потом дверь распахнулась и в салон вошел генерал-лейтенант военно-воздушных сил Рабоче-крестьянской Красной армии, командующий третьей воздушной дивизией транспортной авиации Костецкий.

– Это ж надо! – заорал он, перекрывая голосом грохот моторов. – А я-то думаю, что за секретный пассажир? А это Галечка Коврова!

– Валера! – взвизгнула Галина, выскакивая из кресла. – Валерка! Родной мой, любимый! Откуда ты здесь! – кричала она.

– Вот тебе и раз! – возмутился Костецкий. – Героя-пилота спрашивают, откуда он в самолете? Дожили! – обернулся он за поддержкой к вышедшим вслед за ним из пилотской кабины пилотам и «хвостовому» стрелку. – Вы чего? – вдруг заорал он. – С ума, что ли, посходили? Кто за штурвалом остался?

– Козик, – доложил один из пилотов, – майор Козик за штурвалом.

– Видишь, как тебя воздушный флот любит? – похвастался Костецкий. – Даже управление самолетом бросили, чтоб на тебя посмотреть – Ну, чего уставились? – опять обратился он к экипажу. – Накрывайте! Гость на борту!

Хвостовой стрелок прошел в середину салона и постучал в потолок. В потолке открылся люк, из люка выпала железная лесенка, и по ней в салон спустился еще один стрелок.

– Тут у нас буфет, – пояснил Костецкий, – а то в последнее время особисты повадились самолеты проверять на предмет обнаружения неуставных вещей. Накрывай! – приказал он вновь явившемуся стрелку.

– Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант! – радостно откозырял стрелок и прытко полез наверх.

– Товарищ генерал-лейтенант, – крикнул он сверху, – а что подавать?

– Ты что будешь? – спросил Костецкий у Галины.

– Все равно, – счастливо улыбнулась она.

– Подавай все! – проорал Костецкий.

Оказалось, что в самолете есть все! И маленький складной столик, и консервы, и белый хлеб, и вино, и коньяк, и даже овощи, которые огромным ножом резал «хвостовой» стрелок. «Потолочный» стрелок тем временем наливал в термос бесцветную тягучую жидкость из неприметного краника около входа в кабину.

Термос был поставлен на середину стола. В него один из пилотов – маленький, с подвижным обезьяньим лицом, очень похожий на покойного сталинского наркома Ежова, добавил воды, две ложки варенья и размешал все это.

Костецкий, заметив взгляд Галины, пояснил:

– Это спирт. Его на крылья и на фонарь пилотской кабины подают от оледенения.

– Его можно пить? – поразилась Галина.

– Очень, – убедительно сказал Костецкий.

– Ну, тогда я выпью… спирта из крыльев, – решилась Галина.

– Ну, смотри, – Костецкий плеснул немного в металлическую кружку и кивнул в сторону спящих тетушек: – А это что за жабы? Домработницы?

– Тетушки мои! – укоризненно посмотрела на Костецкого Галина.

– Извини. Не узнал. Хорошенькие, – переменил мнение Валерий, – ну… – Костецкий встал: – Товарищи командиры!

Встали все пилоты и стрелки.

– За замечательную актрису и женщину, мечту военно-воздушных сил, Галину Васильевну Коврову! За тебя, Галечка!

Мужчины выпили.

– Экипажу занять места согласно боевому расписанию! – приказал Костецкий. – Нам с Галиной Васильевной поговорить надо!

Летчики отдали честь и разошлись по своим местам.

– А почему ты сказал, что я секретный пассажир? – спросила Галина.

– Так у нас в полетном задании написано – рейс секретный и пассажир секретный. Нам даже в салон во время полета выходить запрещено. Хотя сейчас у нас все секретно… война! – пожал широкими плечами Костецкий. – Ну, за встречу! – и он, с размаху опрокинув в себя очередную порцию «крылатого» спирта, с удовольствием посмотрел на Галину. – Хороша! Хороша! – повторил он. – Красавица, и все тут! Мы месяц назад картины из музея в Куйбышев вывозили, так я тебе скажу… куда там этим картинам до тебя!

– Ну да… – рассмеялась Галина, – с картинами ведь не выпьешь.

– Не изменилась! – в восхищении воскликнул Костецкий. – Ну нисколечко не изменилась! Ах ты мать моя родная!

И прослезившийся от умиления летчик-герой опять наполнил свою кружку.

– Куда летишь? – поинтересовался он, выпив.

– А у тебя в полетном задании не написано? – удивилась Галина. – Или это тоже секрет?

– Написано – Ташкент конечная. Ну, так перед Ташкентом еще две остановки: Свердловск и Астрахань для дозаправки. В Свердловске я сойду… самолеты новые принимать для моей армии. А сынок где? – вспомнил он.

– В Свердловске, с мамой. А я в Ташкент лечу. В ссылку. Как боярыня Морозова, – усмехнулась Галина.

– Боярыня Морозова? – нахмурился Костецкий. – Не помню… враг народа? Из репрессированных? – осторожно осведомился он.

Галина расхохоталась.

– Чего ты? – засмеялся вместе с нею генерал-лейтенант авиации.

– Какой же ты замечательный, Валерка! – наслаждалась общением с Костецким Галина. – Чудо какое! Ты хоть раз в жизни в музее был?

– А зачем? – тряхнул головой Костецкий. – У меня здесь и музеи летают, и театры, и филармонии. – И он широким жестом показал на салон своего огромного самолета.

– Война закончится, займусь твоим художественным образованием, – пообещала Галина.

– Давай, – согласился Костецкий, – мне стрелки сказали, что какой-то капитан нам крыло попортил… это чего, муж твой?

– Муж, – кивнула Галина.

– Он чего… писатель?

– Да.

– Я так и понял, когда мне про крыло рассказали. – Костецкий замолчал. – Ну и как у вас?

– Хорошо, – Галина протянула Костецкому кружку, – налей мне.

– Понравилось! – обрадовался Костецкий, наливая. – Это распробовать надо, а потом за уши не оттянешь. Ты мне вот чего скажи… ты счастлива? – вдруг спросил он.

– Я хочу быть счастливой, – ответила Галина.

Костецкий хотел ответить, но дверь пилотской кабины отворилась и пилот, доселе нам неизвестный – видимо, тот самый майор Козик, который вел самолет, пока все пировали, доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, к Свердловску подлетаем.

– Через сколько? – поморщился Костецкий, недовольный тем, что его прервали.

– Через пятнадцать минут, – недоумевал Козик.

– Ну, покружи еще с полчаса. Нам договорить надо, – попросил командующий третьей воздушной армией транспортной авиации.

– Есть, – Козик повернулся по уставу и скрылся в пилотской кабине.

Самолет, шедший на посадку, начал набирать высоту и скоро снова исчез, растворился в дожде и облаках. От стоявшей под проливным дождем группы встречающих – значительного вида людей в одинаковых дождевиках и генеральских фуражках – отделился человек в кожаной куртке с повязкой на руке, на которой можно было прочесть четыре буквы: «дисп…» – остальные скрывались под мышкой. Он быстренько побежал по лужам к аэропорту Свердловска – дощатому бараку с дощатой же башней, на которой уныло повисла намокшая полосатая «колбаса» – определитель направления ветра; толкнул оконную раму и сказал:

– Запроси его, может, случилось чего?

Внутри защелкали тумблерами и доложили:

– Не отвечает.

Диспетчер побежал обратно.

– Не отвечает, – доложил он мокнущим генералам.

– Неудивительно, – брюзгливо отозвался один из них, судя по троичным складкам на загривке – самый значительный, – это же Костецкий! Наверняка вспомнил, что забыл в Москве папиросы… вот и полетел обратно.

– Ну и шутки у вас, Трофим Игнатьевич! – в сердцах отозвался другой генерал.

– Это не шутки, – злобно отозвался «значительный», – ей-богу, товарищу Сталину напишу! Пошли по машинам! – приказал он всем. – В машинах ждать будем! Нечего здесь попусту мокнуть!

– Валер, а как же с Тасей сорвалось? Я уж думала, все к свадьбе идет, – спросила Галина.

– А она чего, не говорила тебе? – недоверчиво спросил Костецкий.

– Нет. Она с какого-то момента в ваших взаимоотношениях перестала делиться со мной, – поведала Галина.

– Дура она, – налил себе Костецкий. – Будешь? – он протянул термос Галине.

– Нет, – отказалась Галина, – хватит. А почему она дура?

– А потому что она сразу захотела как у вас с Толиком. Чтоб сразу все! И чтоб так же красиво, и чтоб машина непременно красного цвета была… Как у Гальки, – печально рассказывал Костецкий, – ну, я подумал… да и предложил ей машину красного цвета, чтобы в обмен она меня в покое оставила.

– А она? – спросила Галина.

– Отказалась.

– От машины? – удивилась Галина.

– От того, чтоб меня в покое оставить, – мрачно уточнил Костецкий, – спасибо, война началась, я теперь все время в воздухе, на землю почти не опускаюсь… а до войны от нее проходу не было… уж как я замучился.

– Садимся, товарищ генерал-лейтенант? – высунул голову из пилотской кабины Козик. – Полчаса прошло.

– Садись! – махнул на него рукой командующий третьей воздушной армией транспортной авиации. – Пиявка она… Таська твоя! Хищница!

– Не печалься… – Галина погладила летчика по обритой голове, – я тебе другую найду.

– Только не актрису, – сердечно попросил Костецкий.

– Дрессировщицу, – предложила Галина, – я недавно познакомилась с дрессировщицей.

– Во! – обрадовался Костецкий. – Годится! Мужественная наверняка девушка. А кого дрессирует?

– Обезьян, – мило улыбнулась Галина.

– Не изменилась! – заорал счастливый Костецкий. – Ну ни чуточки не изменилась! – и полез через стол целоваться.

Самолет лихо подкатил к мокрым генералам.

Первым по трапу спустился Костецкий. Каждому отдал честь, с каждым поздоровался за руку. Был очень серьезен. От него пахло мускатным орехом и неприятностями.

Стрелки под ручки сгружали растрепанных тетушек.

– Останетесь здесь. С Клавдией, – втолковывала им Галина. – Я как устроюсь, напишу.

Измотанные перелетом тетушки не возражали. Генералы заторопились по своим автомобилям.

– Экипаж! – гаркнул Костецкий.

Экипаж мгновенно выстроился перед ним.

– Хранить товарища Коврову как зеницу ока! – приказал он. – По прибытии немедленно сообщить мне!

– Есть! – радостным хором ответили пилоты.

Галине стало хорошо от той любви к своему командующему, которую просто излучал экипаж «среднего бомбардировщика».

К самолету подкатил бензозаправщик. Аэродромные солдаты потянули под крылья шланги.

– Тетушек ко мне в машину, – распорядился Костецкий. – Не бойся, доставлю в чистом виде, – пообещал он, подходя к Галине. – Ну, давай, что ли, прощаться? – предложил он.

И, раскрыв свои огромные, длинные руки, обнял Галину.

– Если что… найди меня, – попросил он, – я мозги любому вправлю!

Он поцеловал ее и пошел к машине, не оборачиваясь. Широким, беспощадным шагом сильного, уверенного в себе и в тысячах зависящих от него людей человека.

Галина мгновенно вспомнила эту походку. Точно так же шел от ее машины под немецким артобстрелом генерал Павловский.

– Двадцать минут, товарищ Коврова! И будем взлетать! – сообщил ей пробегавший мимо маленький пилот с обезьяньим лицом.

Галина подошла к крылу, заметила на нем поблескивающие царапины, наклонилась к закрылку и, шевеля губами, стала читать едва различимые буквы.

…закрылки поднялись, да так и остались в таком положении, лишив Галину возможности читать дальше.

– Товарищ Коврова! Готово! Заходите, пожалуйста! – позвал ее из самолета маленький пилот.

Галина, пятясь, не отрывая взгляда от закрылка, пошла к самолетному трапу. Загрохотали все четыре мотора бомбардировщика, закрутились пропеллеры, рассекая дождевые струи… поток воздуха и воды обрушился на Галину. Маленький летчик спрыгнул на землю и почти силой увел ее в самолет.

Сталин смотрел трофейную хронику, немецкий киножурнал «Ди Дойче Вохэншау»[97]. Огромные, уходящие за горизонт толпы советских военнопленных. Идущие по ржаному полю с поднятыми руками солдаты и командиры Красной армии. Оборванные, небритые, доведенные до скотского состояния военнопленные дерутся за куски хлеба, которые через колючую проволоку бросают им немцы…

С неожиданной прытью Сталин вскочил с кресла и, обернувшись к окошкам кинобудки, закричал сиплым тонким голосом:

– Кмара! Кмара! Вирис швилебо! Ра гиндат ром гами сакхмэ![98]

Присутствующие на просмотре вжались от ужаса в свои кресла. Никто и никогда доселе не видел Сталина орущим. Никто не мог предположить, что это старческое подагрическое тело способно на столь резкие движения.

Первым опомнился Берия – единственный, кто понял, что проорал вождь. Он вскочил и замахал в луче кинопроектора руками:

– Хватыт! Хватыт! Твою мат! Перекратыт! Перекратыт!

Проектор выключили. На мгновение в зале стало темно. Потом зажегся свет. На Сталина было страшно смотреть… Он был похож на мелкое хищное животное, загнанное в угол клетки, чующее неминуемую гибель и последний раз в своей жизни шипящее, скалящее клыки в отчаянной попытке напугать своих мучителей.

– Уйдите, – приказал он.

Генералы и члены политбюро мгновенно и неслышно исполнили приказ, стараясь не смотреть на вождя.

В кинобудке что-то слабо звякнуло. Сталин подошел к стене, в которой были прорублены проекционные окна, встал на стул и заглянул в окошечко: киномеханик и начальник его охраны генерал Поскребышев поднимали с пола упавшие коробки из-под пленки.

Сталин смотрел на них через двойные стекла проекционного окна. Механик и Поскребышев, загипнотизированные его взглядом, замерли с коробками в руках.

Сталин молчал.

Наконец они поняли, что значил этот взгляд, и вышли из кинобудки, так и не выпустив коробок из рук.

Теперь, когда он остался один, можно было не сдерживаться. Со Сталиным случилась падучая. Он выл, метался по кинозалу, стучал морщинистыми кулачками по стене, пинал ногами, обутыми в хромовые[99] сапожки, огромные кресла, выл, шипел, захлебываясь пенистой слюной, и беспрерывно кричал по-грузински. Сквозь гортанные, клокочущие звуки языка Важа Пшавела[100] прорывался грязный тюремный русский мат.

В приемной у кинозала томились ожиданием выгнанные Сталиным генералы и члены политбюро. Генералы отдельно, члены политбюро отдельно. Наркомы старались же, наоборот, раствориться среди остальных. Из-за двойных дверей, обитых черной кожей, не доносилось ни звука.

– Лаврентий, – подошел к Берии Молотов, – что сказал товарищ Сталин? – Молотов кивнул в сторону кинозала.

– Ничего, – огрызнулся расстроенный Берия.

Сталин устал. Дополз до кресла, рухнул в него, когда отдышался, поднял телефонную трубку и приказал:

– Товарища Берию ко мне.

Осторожный Берия сначала заглянул в кинозал и только потом всунул в щель не до конца открытой двери свое тело. Открыть дверь полностью он почему-то побоялся.

– Как ты? – тихо спросил он, оставаясь у двери.

Сталин не ответил. Берия стоял у дверей, тревожно поглядывая на вождя.

– Позор, – проскрипел Сталин.

– Что? – не расслышал Берия.

– Они все должны были зарезаться, но не сдаваться, – указывая пальцем на экран, продолжал Сталин.

– Сволочи, – подтвердил Берия.

Сталин, тяжело дыша, смотрел на Берию.

– Что? – опять встревожился нарком внутренних дел.

– Сколько человек перешло на сторону врага? – спросил, подбирая слова, Сталин.

Берия знал, что Сталин по несколько раз перепроверял любую информацию, поступающую к нему от ближайших соратников, маниакально полагая, что все его обманывают. С другой стороны, именно наркомат внутренних дел, по логике того же Сталина, отвечал за переход на сторону врага военнослужащих, и, спрашивая, Сталин наверняка знал, сколько советских солдат с начала войны попали в плен, а сколько сдалось добровольно.

Но пугать в таком состоянии Сталина реальными цифрами было равносильно самоубийству, и Берия, покрывшись потом – вонючим, как моча, решил назвать количество солдат, добровольно перешедших на сторону противника, – то есть ту статистику, которая непосредственно касалась его ведомства:

– Беври, титкмис нахевари милиони[101], – виновато сказал он.

– Полмиллиона! – повторил Сталин. – За три месяца полмиллиона! Почему они переходят на сторону немцев? – спросил Сталин.

Берия замер.

– Почему? Как ты думаешь? – повторил он.

– Я не знаю, – признался Берия, – сам все время об этом думаю!

– Они сдаются в плен потому, что не верят в нашу победу! В то, что мы можем победить, – с угрозой произнес Сталин. – А почему они не верят в нашу победу, а верят в победу немцев? – продолжал он.

Берия благоразумно молчал.

– Потому что никто не укрепляет в них веру в нашу победу, – мрачно подытожил Сталин, – это война не только армий, артиллерии, авиации, танков! Это война в первую очередь идеологий! Позовите товарища Молотова!

Берия высунул голову в приемную.

– Вячеслав Михайлович! – поманил он пальцем Молотова.

Молотов вошел в кинозал. Вслед за ним просочился стенографист в чине старшего сержанта войск НКВД – если Сталин звал председателя Совета народных комиссаров, это значило – будут распоряжения, которые подлежали обязательному стенографированию.

– Слушаю, товарищ Сталин, – тихо сказал Молотов.

– Это пропаганда, – ткнул пальцем в сторону экрана Сталин, – у них есть пропаганда, а у нас нет! Я еще в тридцать девятом году говорил, что у немцев есть министерство пропаганды, которым руководит… – Сталин забыл фамилию гитлеровского министра.

– Геббельс, – подсказал Молотов.

– А у нас нет. Тогда члены политбюро говорили мне: зачем нам министерство пропаганды, когда у нас есть отдел ЦК, Главное политическое управление Красной армии, отдел в ЦК комсомола… – Сталин замолчал, думая о том, что в очередной раз время подтверждает его правоту и что если бы он не доверялся другим, то никогда бы не случилось этого ужаса, который сегодня он видел на экране. – Необходимо в кратчайшие сроки образовать наркомат пропаганды и агитации с передачей этому наркомату функций отдела пропаганды и агитации ЦК партии, Комитета по делам искусств, Комитета по печати, Комитета по кинематографии, соответствующего отдела ЦК комсомола, – продиктовал Сталин.

Стенографист записал.

– Товарищ Сталин, вышеперечисленные органы упраздняются? – задал вопрос Молотов.

– Нет, – после недолгого раздумья сказал Сталин, – отделы ЦК партии и комсомола, наоборот… надо укрепить! Работы хватит всем!

– Нарком? – напомнил Молотов.

Сталин задумался:

– А вот этого… прыткого, который нам спектакль на Сталинскую премию показывал. Его наркомом и назначим.

Теперь записал сам Молотов.

– Он сейчас возглавляет Комитет по делам искусств.

– Вот его, – кивнул Сталин, – дальше… подготовьте постановление Совета народных комиссаров, в котором все сдавшиеся в плен объявляются предателями, их семьи и родственники подлежат выселению и лишению всех видов государственной помощи, включая продовольственную…

Сталин замолчал.

– Все, – наконец изрек он, окончательно успокоившись. – Что еще мы не посмотрели? – не обращаясь ни к кому, спросил он.

Берия высунулся в приемную и молча поманил Поскребышева.

– Что еще товарищ Сталин должен был смотреть сегодня? – шепотом передал он вопрос вождя.

– Картина из американского посольства, – доложил, войдя в кинозал, Поскребышев.

– Американская? – обрадовался Сталин. – Пригласите товарищей, будем смотреть.

Генералы, народные комиссары, члены политбюро расселись по креслам. Погас свет. Заработал проекционный аппарат.

Морщины на лице Сталина разгладились. Он любил кино вообще и американское в частности. На экране прыгал по лужам Фред Астер[102] и пел о своей любви.

– У нас такие есть? – спросил Сталин.

Сзади встала со стула едва различимая фигура председателя кинокомитета Большакова и пообещала:

– Будут, товарищ Сталин.

Весь кузов грузовика занимал оцинкованный поддон, в который краснофлотцы ведрами заливали воду. Поддон заполнился, и водоносы присоединились к остальным морякам-зрителям, расположившимся на гранитных валунах, как на стульях. Концерт давался на сопке, с которой открывался вид на Кольский залив с немногочисленными кораблями у причалов.

В барачно-дощатом Мурманске война напоминала о себе редкими бомбежками. Фронт остановился около Лапландии, поэтому среди зрителей-моряков было много горожан и детей.

Из армейской брезентовой палатки вышел баянист, сел на стул, провел пальцами по кнопкам и клавишам, проверяя инструмент.

– Матросская плясовая-дождевая! – объявил он.

Развернул во всю ширь меха баяна и заиграл лихую ненашенскую мелодию.

Из палатки выскочили братья-близнецы чечеточники, ездившие вместе с Галиной в концертной бригаде, в клешах, форменках и бескозырках, вбежали по лесенке в кузов полуторки и начали лихо, поднимая тучи брызг, бить чечетку в наполненном водой поддоне. Морякам братья-близнецы нравились. Они оглушительно смеялись, хлопали, заливисто свистели.

Туманов наблюдал за концертом, попыхивая трубкой на скамеечке у входа в мурманский «главпочтамт», который по совместительству был и «главтелеграфом» – одно из немногих зданий в Мурманске того времени, построенное из кирпича. Несмотря на кирпичную суть, «главпочтамт» был одноэтажным, длинным и очень походил на барак.

– Товарищ Туманов! – позвала его из дверей девушка-телефонистка. – Ташкент!

Туманов вскочил, выбил трубку о каблук сапога и заспешил внутрь.

Телефон стоял на прилавке деревянного барьера, за которым на трех разномастных письменных столах располагалась почта, телеграф в виде старенького аппарата «бодо» и междугородний телефон. Туманов схватил трубку и начал орать в нее, как все люди того времени, которым казалось, что громкостью голоса они могут помочь телефонному аппарату в преодолении огромных пространств.

– Але! Але! Ты слышишь меня? Але!

– Слы-шу! Слышишь? Слы-шу! – кричала Галина. – Ты где? Где ты?

– Там, где море! – кричал Туманов, соблюдая обязательную для того времени секретность.

– Какое море? – кричала Галина.

– Холодное! У нас холодно! А у вас? У нас снег идет!

– А у нас жарко! Тридцать два градуса! Тридцать два!

– Как ты? – вдруг перестал кричать Туманов.

– Я снимаюсь. В «Парне из нашего города». Режиссер тот же, что и раньше, – продолжала кричать Галина.

– Столпер, что ли? – удивился Туманов.

– А фамилию можно называть? – удивилась в свою очередь Галина.

– Он же не военный объект, – предположил Туманов. – Ну и как?

– Ничего, – прокричала Галина. – Когда ты возьмешь меня отсюда?

Туманов молчал.

– Не молчите! – строго предупредила девушка-телефонистка. – По междугородней связи нельзя молчать. Говорите.

– Але! – кричала из Ташкента Галина. – Але! Я не слышу тебя!

– Не знаю, – наконец сказал Туманов, – но я приеду к тебе! Я обязательно к тебе приеду.

– Когда? – прокричала Галина. – Скажи мне, когда!

– Скоро! – твердо ответил Туманов.

– Я прочла то, что ты написал мне… на крыле, – кричала Галина, – и я хочу, чтобы мы были вместе. Ты слышишь? Я этого хочу! Здесь писателей много… – помолчав, продолжала рассказывать Галина, – и поэтов… и драматургов много. Все с женами… все говорят, что пишут заявления добровольцами на фронт, но пока никто на фронт не уехал…

– Вы говорите зашифрованными словами! – строго сказала телефонистка, – говорите нормальными словами, иначе я прерву разговор.

– Какие слова были зашифрованными? – растерялся Туманов.

– Про крыло, – пояснила телефонистка.

– Это не шифр… – начал было объяснять Туманов, но тут же понял бесполезность своих объяснений и пообещал: – Хорошо. Простите. Я приеду к тебе. Очень скоро. Командировку закончу и сразу же приеду.

– Я тут неожиданно вспомнила фразу Роксаны из Сирано, о том, что «войну мужчины придумали себе в оправдание, чтоб не сидеть дома с постылыми женами».

– Вы говорите зашифрованными словами! – предупредил Галину узбек в полувоенном френче и тюбетейке, сидевший за столом около телефона, – по телефону можно говорить только нормальными словами.

– Где ты услышал зашифрованные слова? – вскипела Галина.

Узбек-дежурный взял со стола листочек и прочел записанное:

– Роксаны и Сирано.

– Роксана, – поправила его Галина, – это французское женское имя.

– По телефону имена должны быть русские, – настаивал вахтер.

Туманов в отчаянии посмотрел на телефонистку и, страшно стесняясь ее присутствия, все-таки крикнул:

– Я люблю тебя!

Телефонистка выдернула штекер.

– Разговор закончен.

Туманов смотрел на нее, осмысливая и этот жест, и эти слова, сказанные с нескрываемой ненавистью, пока не понял, что на войне любое проявление чужого счастья, равно как и чужой любви – неуместно. Что он мог знать про эту девушку, про его возлюбленного? Погиб ли он в страшной мясорубке первых недель войны, или же бросил ее в скоротечном романе с отчаявшимися военными вдовицами? Что он мог знать? И ему стало стыдно за то, что девушке показалось, что у него все в порядке на личном любовном фронте.

Он осторожно повесил трубку, извинился и вышел из «главпочтамта».

Галина положила трубку, посмотрела на бдительного узбека, взяла со стола солдатскую каску и пошла в павильон.

Объединенная студия была устроена в бывшем медресе[103]. Павильон – в молельном зале. В павильоне был выстроен блиндаж, посередине которого стоял стол, заваленный картами, а у стола томились актеры, одетые командирами.

– Галина Васильевна пришла! – объявил помреж – пожилой дяденька с томным лицом дореволюционного педераста, в белых холщовых брюках и в белых же парусиновых туфлях. – Прошу всех приготовиться! Продолжаем сцену номер двадцать четыре, со слов: «Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули…» – и в этот момент в блиндаж входит Галина Васильевна, которая тащит на себе раненого Николая. Николай Иванович, вы где? – озаботился помреж.

– Да здесь я! Где мне еще быть! – недовольно отозвался из темного угла блиндажа актер Крючков. – Что ж ты все время волну-то гонишь?

– Я, Николай Иванович, не волны гоню, а актеров по углам собираю, – обиделся до слез помреж.

– Хватит! – попросил всех режиссер-постановщик. – Давайте работать!

Галина в ватнике, в форменной юбке, хромовых сапогах, с автоматом «ППШ» за спиной встала у входа в блиндаж. Гримеры быстро забинтовали голову Крючкова и нанесли на бинт кровавое пятно. Крючков повис на Галине.

Прозвучали команды:

– Аппаратная!

– Есть аппаратная, – ответил звукорежиссер, щелкая многочисленными выключателями на пульте системы инженера Шорина.

– Мотор!

– Есть мотор! – ответил ассистент оператора, приводя в действие лентопротяжный механизм огромной «синхронной» камеры «Патэ»[104].

– Начали!

– Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули, – решительно произнес «командир», и Галина втащила Николая Крючкова в блиндаж.

По стоптанной деревянной лестнице Туманов спустился с сопки вниз, прямо к причалу, у которого теснились черные узкие корпуса подводных лодок. На причальной тумбе сидел Миша и грыз вяленую корюшку – ее он получил в подарок целый мешок, сделав групповой фотопортрет экипажа тральщика, на котором он и Туманов ходили на высадку диверсионной группы в районе финского Петсамо.

– Дозвонился? – сплевывая корюшкин хвост, поинтересовался Михаил.

Туманов кивнул в ответ.

– Из штаба флотилии кто-нибудь приходил? – спросил он, набивая трубку крупно нарезанным самодельным табаком.

– Нет, – беззаботно откликнулся Миша. – Ну и как там в Ташкенте?

– Жарко, – коротко ответил Туманов.

– Что супруга говорит? – Миша вытащил из мешка рыбку: – Хочешь?

– Нет, – отмахнулся Туманов.

– Так чего Галина Васильевна сказали? – продолжал терзать друга Михаил.

Туманов злобно посмотрел на него, но все-таки сдержался и ответил:

– Что дыни на базаре дешевые.

– Что ты говоришь? – удивился Миша. – И почем? Не сказала?

– Слушай! – встал с тумбы Туманов.

– Слушаю, – покорно ответил Миша, – слушаю и поражаюсь! Всякий раз, как ты с нею говоришь или письмо от нее получаешь, на тебя после этого тошно смотреть.

– А ты не смотри! – предложил Туманов.

– Так я и не смотрю… я слушаю! – сообщил беспощадный Миша.

Невидимый муэдзин с минарета призывал правоверных на молитву.

– Что это? – спросила Галина у сопровождавшего ее молоденького узбека с комсомольским значком на белой рубашке.

– Это муэдзин. Он призывает мусульман на молитву, – пояснил сопровождающий, – это как у вас звонарь. Только у вас верующих собирают звоном колокола, а у нас пением муэдзина. Раньше муэдзин собирал верующих пять раз в день. Всю неделю. Теперь только один раз – в пятницу.

– Красиво, – восхитилась Галина.

– Вам нравится? – обрадовался узбек. – Очень красиво! Но очень вредно. Отвлекает трудящихся.

Они прошли к глинобитному одноэтажному дому с гордой надписью на двух языках: «Гостиница “Центральная”». Юноша развернул бумажный пакет, который нес, и вынул из него яркую скатерть.

– Сколько я вам должна, Данияр? – развернула скатерть Галина.

– Нисколько. Это моя бабушка делала, – застеснялся Данияр, – это вам подарок.

– Спасибо! – Галина поцеловала юношу и вошла в гостиницу, оставив потрясенного поцелуем Данияра в одиночестве бороться со своими чувствами.

Дверь открыло нечто бесполое в парандже[105] и хиджабе[106]. Пока Галина соображала, что необходимо говорить в таких случаях, нечто откинуло паранджу и оказалось народной артисткой Любовь Ивановной Соколовой.

– Эйзенштейн подарил, – пояснила она. – Проходите, спасибо, что пришли.

– С днем рождения! – поздравила Галина, передавая скатерть.

Номер, в котором жила Соколова, занимал почти что всю правую половину гостиницы. По сути это были четыре соединенных специально прорубленными дверями гостиничных номера. В большой комнате, обставленной в «восточном» стиле при помощи оттоманок[107], ковров, парчовых подушек и резных персидских столиков, полулежали и сидели на диванах человек пятнадцать гостей – весь цвет советского эвакуированного кинематографа.

Галину встретили лениво-радостными восклицаниями. Она поздоровалась со всеми и села рядом с хозяйкой.

– Вот и капитан идет, – кивнул в сторону лестницы Миша, – морда хитрая.

– Здравия желаем, – поднес руку к козырьку фуражки подошедший командир лодки. – Поплыли? – обратился он к Туманову.

– Поплыли, – согласился Туманов.

– Секундочку! – встал с тумбы Миша. – А я что?.. Туберкулезом больной? Он без меня не поплывет! – кивнул он на мрачного Туманова. – Он мне товарищ! Мы с ним с первого дня на войне! Никуда он без меня не денется!

– Мы вместо вас лучше сто пятьдесят литров пресной воды возьмем на борт, – оглядывая полную фигуру Миши, сказал капитан, – да и потом, вы в люк не пролезете.

– Кирилл! Чего ты молчишь? Скажи этому хаму, что без меня ты не поедешь! – возопил красный от возмущения фотокорреспондент.

– Мы на флоте не ездим, а ходим! – напомнил капитан. – А за хама можно и в морду получить.

– От кого? – презрительно прищурился Михаил. – От тебя, что ли?

– От меня, – твердо ответил капитан.

– А вот такого видал? – Михаил сжал свою большую пухлую руку в значительного размера кулак и сунул его под капитанский нос.

Капитан расхохотался.

– Ты посмотри, – восхитился он, – каков петушок! Ладно, пошли, пузан, как-нибудь пропихнем тебя в лодку.

Палубная команда отдала концы, и субмарина, не торопясь, заскользила среди ранних рыхлых льдин к выходу из Кольского залива.

– Я Сосо говорю… – рассказывал тучный и носатый Мишико Чиаурели, – ну что мне в этой Азии делать? В Тбилиси дом, меня там все знают. Там студия есть «Тбилкино», а он мне говорит: «Ты советский кинематографист?» Я говорю: «А какой же еще! Конечно, советский». Он говорит: «Все советские кинематографисты эвакуированы в Ташкент. И ты туда поедешь!» Вот я сюда и приехал. В эту Азию. Иду сегодня сюда, а с минарета муэдзин поет. Я местному секретарю ЦК говорю: «Это что за вопли в центре города?» А он мне говорит: «Завтра не будет!» Вот куда меня товарищ Сталин сослал, – скорбно повторил любимый режиссер Сталина.

Домработница-узбечка, со множеством косичек из-под тюбетейки, неслышно ступая босыми ногами, обходила гостей с подносом, на котором во множестве стояли разномастные графины с напитками.

– Сегодня будет плов, – объявила Соколова, – ничего другого, к сожалению, достать не удалось. Только баранина. Обещали из Алма-Аты говядины прислать, да самолета не было.

По улице, на низкорослой лошади подъехал к открытому окну старик. Остановился и стал молча смотреть внутрь.

– Чего тебе? – заметил его Александров – муж Соколовой.

– Каракульча[108] купи, – старик вынул из-за пазухи шкурку.

– Ступай! – махнул рукой Александров. – Не надо.

– Дешево отдам, – протягивал шкурку старик.

– Не надо, – повторил Александров.

Старик плюнул в другую сторону от окна и, не торопясь, отъехал.

– Что ваш супруг? – обратился к Галине неутомимый Пырьев, забравший с подноса домработницы целый графин с водкой.

– На фронте, – вежливо улыбнулась Галина.

– Да, да, да… – Пырьев выпил рюмку. – А на каком?

– На Северном. В Мурманске, – пояснила Галина.

– Да! – воодушевился Пырьев. – Надо на фронт ехать! Хватит тут урюком объедаться.

– Ваня, чего же ты там делать будешь… на фронте? – затягиваясь кальяном, поинтересовался Сергей Михайлович Эйзенштейн.

– Как что? – мгновенно разъярился Пырьев. – А что ковровский муж делает?

– Он корреспондент «Красной звезды», – любезно подсказал Козинцев, – мы его очерки читали.

– Вот и я буду… – запнулся Пырьев.

– Очерки писать? – обрадовался Эйзенштейн.

– А что партия прикажет, то и буду делать, – заорал Пырьев, – прикажет очерки писать – буду писать, прикажет в атаку идти и голыми руками фашистов душить – пойду и придушу! Я, между прочим, на свои деньги для Красной армии гаубицу на гусеничном ходу купил. На ней так и написано: «Свинарка и пастух»!

– Надо было на две гаубицы раскошелиться… – негромко сказал Козинцеву Бернес, – одна чтоб называлась «свинаркой», а вторая «пастухом».

Пырьев услышал. Побагровел. С размаху выпил рюмку водки и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Он что… обиделся? – подняла брови Соколова.

– Нет, что вы, Любовь Ивановна! – светски опроверг Соколову Эйзенштейн. – Чтоб Ванька обиделся! Просто пошел очередной донос писать.

Гости расхохотались.

Повар принес со двора блюдо с пловом.

– Мы с Гришей подарили армии бомбардировщик, который назвали «Веселые ребята», – сообщила Любовь Ивановна, – скоро поедем передавать его летчикам.

– А я четыре танка «КВ» подарил! – сообщил Чиаурели, накладывая себе плов. – Смешно, ей-богу! Танк, а называется как коньяк.

– «КВ» – это Клим Ворошилов. Тяжелый танк, – пояснил Трауберг.

– Да? – удивился Чиаурели, – а я и не знал.

– А мы с Марком на стоху[109] пулеметов бойцам преподнесли! – сообщил Николай Крючков. – А что подарили фронту товарищи Козинцев и Трауберг? – с прямотой любимца спросил он.

Козинцев покраснел и тонким голосом ответил:

– Ну, мы не так много зарабатываем, как народные артисты, но пять грузовиков для армии купили.

– Ну, а что вы подарили фронту, Галечка? – мило улыбаясь, спросила у Ковровой Любовь Ивановна.

– Я подарила фронту мужа, – так же мило улыбнулась в ответ Галина.

Подводная лодка времен Второй мировой войны – корабль маленький и узкий. Все в ней сделано для того, чтобы торпедам, механизмам, трубам, аккумуляторам было просторно, а людям тесно.

На лодке всего три «каюты» – шкафообразных отсека с занавесками вместо дверей. Для капитана, акустика, который по совместительству еще и радист, и первого помощника капитана по политической части – в просторечии политрука. Весь остальной экипаж живет там, где служит. Потому никто по лодке, кроме старпома, не ходит, а подводники даже спят в том отсеке, к которому приписаны: мотористы – у дизелей, гальваники – у аккумуляторов, торпедисты на своих снарядах.

Туманова и Мишу поместили в камбузе[110]. Они сидели за единственным столом, покрытым клеенкой. Туманов рассматривал открытки с фотографиями советских киноактрис, приклеенные к переборке. Среди Соколовых, Окуневых, Федоровых была и Галина.

Миша же внимательно изучал потолок камбуза, где на сварном стыке накапливались и падали вниз крупные капли воды. Падали они в небольшую лужу на клеенчатой скатерти.

Миша смахнул ладонью воду со стола, вытер ладонь о галифе и значительно сказал:

– Протекаем!

Туманов вместо ответа вынул трубку и начал со свистом сосать мундштук, пытаясь таким образом заглушить страстное желание закурить.

– На сколько мы здесь? – спросил Миша.

– Не знаю, – пожал плечами Туманов.

– Как не знаешь? – удивился Миша. – Ты не знал, на сколько мы уплываем?

– До выхода лодки в море вся информация о походе – секретна, – пояснил Туманов.

– Так уж пять часов как вышли! – посмотрев на часы, напомнил Миша.

С крайним неудовольствием взглянув на пассажиров, мимо камбуза прошел старпом.

– Товарищ!.. – запнулся Миша, вспоминая, какое звание означают нашивки на рукаве офицерской тужурки, – товарищ … простите, не знаю, как вас по званию-отчеству…

– Капитан-лейтенант, – подсказал ему старпом.

– Во! – обрадовался Миша. – Капитан-лейтенант, мы вообще на сколько здесь обречены?

– Примерно на семь дней, – сообщил старпом.

– Неделя! – ахнул Миша. – Семь дней под водой! Я на это не соглашался!

– Хотите выйти? – мрачно поинтересовался старпом.

– Не смешно! – рявкнул Миша.

– Куда уж… – так же мрачно пробормотал старпом и пошел дальше.

– Слушай, – хохотнул Туманов, – ты добьешься, что они тобою вместо торпеды выстрелят.

– Я в торпедный аппарат не влезу, – огрызнулся Миша. – Все из-за тебя и твоей жены! – уверенно сказал он.

– Что из-за меня и моей жены? – опять помрачнел Туманов.

– Я на этот плавающий гроб попал.

– Никогда не оскорбляй коня, на котором едешь, – философски изрек Туманов.

– Значит, следует ожидать цикла стихов, посвященных Галине, с персидскими мотивами, – печально произнес Миша. – Ладно… – сказал он, вставая, – пойду прогуляюсь.

Миша покинул камбуз, оставив Туманова наедине с фотографией Галины.

Фотокорреспондент «Красной звезды» боком протиснулся на «боевой пост номер один», попросту говоря, в капитанскую рубку.

– Как дела? – бодро спросил он у офицеров.

Ему никто не ответил.

– А это что? – Миша ткнул пальцем в металлическую трубу посередине капитанской рубки.

– Перископ, – ответил штурман.

– Можно посмотреть? – обрадовался Миша.

– Нет. Для этого надо всплывать на перископную глубину, – подчеркнуто вежливо ответил штурман.

– Понятно, – уважительно отозвался Миша. – Чего он делает? – после недолгого молчания спросил Миша, указывая на гидроакустика.

– Слушает море, – так же вежливо ответил штурман, – это гидроакустик.

– Понятно. – Миша достал фотоаппарат, экспонометр[111] и начал готовиться к съемке.

– Света маловато! – озабоченно сообщил он, изучив показания экспонометра. – Лампы никакой нет? – спросил он.

Капитан закашлялся.

– Пойду чая выпью, – сообщил он штурману со старпомом.

– Чаю не хотите? – спросил он у Туманова, входя в камбуз.

– Не откажусь, – согласился Туманов.

– Товарищ ваш… – капитан ссыпал пачки чая в медный чайник, одновременно подыскивая определение для Миши, – такой…

– Приставучий? – помог ему Туманов.

– Точно! – обрадовался капитан, накрывая чайник офицерской меховой ушанкой, чтобы чай лучше заваривался.

– Работа такая, – односложно ответил Туманов. – Скоро придем?

– Часа через два, – ответил капитан, посмотрев на часы.

– Любите? – спросил он, заметив, что Туманов смотрит на фотографию Ковровой.

– Люблю, – усмехнулся Туманов.

– Вот женщина! – восхищенно вздохнул капитан. – Сказка, а не женщина! Ради такой можно и жизнь отдать! Запросто!

– Можно, – подтвердил Туманов.

– А она как… замуж вышла после Коврова? Или вдовствует? Там в Москве не слышали? – поинтересовался капитан.

– Замужем, – коротко ответил Туманов.

– Вон оно как! – задумался капитан. – А за кем?

– За мною, – покраснел Туманов.

Капитан посмотрел на фотографию актрисы, потом на Туманова и спросил:

– Не шутите?

– Нет, – проклиная себя за откровенность, буркнул Туманов, – Галина Васильевна моя жена.

Капитан кашлянул. Надо было идти, но теперь и встать было как-то неудобно.

– Ну, я пойду… – наконец решился капитан.

– Чай, – напомнил Туманов.

– Чай, – капитан хлопнул ладонью по ушанке, венчающей чайник, – тут сухари, вобла, – открыл он фанерный шкафчик, – изюм, урюк, сахар колотый… а я пойду… всплывать скоро.

И командир подводной лодки ретировался.

– Корреспондент! – позвал он Мишу, который обставлял гидроакустика конфискованными у старпома и штурмана настольными лампами.

– Чего? – недовольно спросил Миша.

– Правда, что капитан женат на актрисе Ковровой? – шепотом спросил капитан.

– Правда, – равнодушно ответил Миша и вернулся к созданию фотопортрета.

Матрос внес на камбуз патефон и брезентовый портфель с пластинками, предназначенный для секретных лоцманских карт.

Поставил все перед Тумановым на стол.

– Капитан прислал, чтоб вам скучно не было, – пояснил он. Открыл крышку патефона, поставил пластинку, завел рычагом пружину, поставил звукосниматель с иглой на пластинку…

…и, дождавшись, когда хрип и шум превратились в первые аккорды музыки, удалился, загадочно улыбаясь.

пела народная артистка страны Галина Коврова на камбузе подводной лодки Щ-127, на глубине более сорока метров в Северном море.

Северное море не замерзает и никогда не бывает тихим. Тяжелые, черные, будто состоящие из нефти волны с белыми прожилками необыкновенно соленой пены, страшные и огромные, кажется, отгоняют саму мысль о том, что найдется какой-нибудь пускай самый большой на свете корабль, который осмелится пуститься в плавание по этой тяжело дышащей преисподней.

Пластинка была до того заезжена, что звукосниматель перескакивал, пропуская по половине куплета, и из-за этой прерывистости казалось, что песня прорывается из толщи вод на поверхность моря.

Галина и Любовь Соколова были в старой турецкой бане. Они лежали на истертых мраморных скамьях, почти невидимые за поднимавшимся от подогреваемого каменного пола паром.

Вошел банщик – кривоногий и невероятно волосатый узбек с руками, почти достававшими до пола. Галина прикрылась простыней.

– Не пугайтесь, – лениво проговорила Любовь Ивановна, – он почти что евнух и совершенно не интересуется женщинами.

– Вы хотите сказать… – изумилась Галина.

– Восток! – Любовь Ивановна перевернулась на живот, подставляя банщику спину. – Любовь к мальчикам у них в порядке вещей.

– И сейчас? – ужаснулась Галина.

– А вы хотите, чтобы тысячелетняя традиция исчезла за двадцать лет? – подняла свои знаменитые брови Любовь Ивановна. – Это идеализм.

Банщик вылил в ладонь немного ароматического масла из керамического кувшинчика и начал растирать спину советской кинозвезды.

– Как съемки? – поинтересовалась Соколова.

– Три съемочных дня осталось, слава богу, – пожаловалась Галина.

– А вы почему не снимаетесь? – после недолгого молчания спросила она.

– Жарко, – ответила Любовь Ивановна.

Чай им подавали на террасе, называемой на Востоке дастарханом. На другой стороне улицы в узкой тени покрытого пылью тополя дожидался Данияр.

– Он за вами повсюду следует? – кивнула Любовь Ивановна в сторону Данияра.

– Да, – призналась Галина.

– Хорошенький! – оценила Соколова Галиного «оруженосца». – Что ваш муж? Пишет? – спросила она, бесцеремонно оглядывая Данияра.

– Звонил, – коротко ответила Галина.

– Что рассказывает? – равнодушно расспрашивала Соколова.

– Он на Севере, – односложно ответила Галина и, чтобы Соколова больше не допрашивала ее, спросила: – А Григорий Васильевич на фронт поедет?

– А зачем? – изумилась Любовь Ивановна. – Во-первых, он боится крови, а во-вторых, каждый должен заниматься своим делом… воевать должны военные, а всем остальным на фронте делать нечего.

– А кто же тогда будет писать об этой войне, снимать о ней фильмы? – спросила настороженно Галина.

– Те, кто вернется с этой войны и станет после нее писателями и режиссерами, – спокойно ответила Любовь Ивановна.

Чайханщик в белой официантской куртке, тюбетейке и калошах на босу ногу принес сладости и чайник со свежей заваркой.

– Любовь Ивановна… – дождавшись ухода чайханщика, спросила Галина, – а почему у вас нет детей?

– Потому что я актриса, – спокойно ответила Соколова, – я не принадлежу сама себе, а деторождение очень портит фигуру и занимает уйму времени. Вы, наверное, спрашиваете себя: «Почему же у меня есть ребенок, хотя я тоже актриса?» Дело в том, что я живу, чтобы жить, а вы – чтобы любить и влюбляться. Ну и наконец, если бы я захотела завести ребенка, то только не от Гриши… представляете… младенец с его носом и с его кустистыми бровями!

Галина брела по безлюдной улице старого города. Рядом шел верный Данияр. Старики сидели у стен своих домов, чумазые дети почти бесшумно возились у заросшего арыка…[112]

– Когда закончится война, я поеду в Москву поступать в актерский институт, – сообщил Данияр.

– В театральный, – поправила его Галина. – Вы хотите стать актером?

– Я хочу стать актером, – подтвердил Данияр, – я хочу стать актером, чтобы быть рядом с вами… жить в вашем мире…

– Чтобы быть рядом со мной, не обязательно быть актером, – улыбнулась Галина, – даже лучше не быть им…

– Галина Васильевна, – остановился Данияр, – а вы могли бы полюбить молодого узбека?

– Нет… я не могла бы полюбить молодого узбека, – ответила Галина, – я не могла бы полюбить молодого индуса, молодого русского и пожилого грека, потому что я люблю своего мужа. Данияр, – остановилась Галина, – мне надо уехать отсюда! Чем скорее, тем лучше! Вы можете что-нибудь сделать для этого?

– Уехать? – удивился красный от стыда Данияр. – Зачем вы хотите уехать? Из-за того, что я сейчас сказал?

– Нет! Ну конечно же, нет! – чуть не расплакалась Галина. – Мне нужно к мужу! Понимаете?

– Понимаю, – кивнул расстроенный Данияр, – уехать – это пропуск надо…

Он взглянул на сникшую Галину и пообещал:

– Я узнаю…

– Узнайте, пожалуйста! – взмолилась Галина. – Узнайте, прошу вас, Данияр!

Радист закончил расшифровку радиограммы, спрятал шифровальные таблицы в ящик стола. Закрыл ящик ключом, висевшим у него на шее на длинной цепочке. Еще раз перечитал расшифрованное. Еще раз удивился и, откинув занавеску, пошел к командиру. Проходя мимо камбуза, с нескрываемым изумлением посмотрел на все так же сидящего за столом Туманова.

– Товарищ капитан второго ранга! – обратился он к командиру. – Шифровка с базы.

По тому, как он сказал, капитан понял, что в радиограмме неприятности.

– Между прочим, Клебанов, в Древней Греции, чтоб ты знал, гонца, который приносил плохие вести, в пропасть со скалы скидывали! – сообщил он радисту.

– Откуда мне знать, что там в Древней Греции было, товарищ капитан второго ранга… – огрызнулся радист, – я в Мордовии родился и оттуда на фронт призван.

– Ага! – угрожающе покачал головой командир. – Поговори у меня!

Он внимательно прочел радиограмму, поднял глаза на радиста и спросил:

– А боевое задание как? Побоку?

Радист молчал.

– Чего там? – встревожился штурман.

– Чего-чего! – вскипел командир. – Обратно поворачивай! Домой почапаем!

– А задание? – недоумевал штурман. – Там люди ждут.

– Подождут! – рявкнул капитан. – Лодке ложиться на обратный курс!

– Есть ложиться на обратный курс! – подчинился штурман.

– Что же ты за фрукт, капитан, – спросил командир лодки, садясь за стол, на котором Туманов разложил свои бумаги, – если из-за тебя лодку на базу возвращают?

– Не понимаю… почему из-за меня? – изумился Туманов.

– Вот, написано… – капитан помахал перед лицом Туманова листком с радиограммой. – Немедленно лечь на обратный курс… как можно скорее доставить на базу военного корреспондента капитана Туманова! – на память прочел он.

– Не понимаю, – повторил Туманов, – наверное, что-то случилось.

– Это что же такое могло случиться, что лодку снимают с боевого задания и бросают на произвол судьбы семь человеческих душ, которые нас под Петсамо дожидаются? – пристально глядя в глаза Туманову, вопрошал капитан.

– Не понимаю, – еще раз повторил расстроенный и этим известием, и прокурорскими интонациями капитана Туманов.

– Ладно… – сказал, вставая, капитан, – Бог даст, когда-нибудь поймем.

И в его словах Туманову послышалась явная угроза.

Сквозь вокзальную толпу метнулась тщедушная фигура, судорожно прижимая к груди что-то завернутое в холстину.

– Держи его! – завопил пронзительный бабий голос.

Толпа накрыла воришку и начала молча и деловито пинать ногами перекатывающееся по дощатой платформе человеческое тело с болтающимися конечностями, похожее на выпотрошенную тряпичную куклу.

– Господи! – ужаснулась Галина. – Они же убьют его.

– Из Ленинграда эвакуированный… – предположил Данияр. – Они там голодали сильно и здесь, как только еду видят, сразу воруют. Даже не убегают – украдут и тут же едят. Их бьют, а они все равно воруют. Сильно голодали там, – повторил он.

Мимо них пробежал патруль.

– Товарищ Коврова, если будут спрашивать о вас, что говорить? – спросил Данияр.

– Ой! Я и не подумала! – призналась Галина. – Ведь точно спрашивать будут.

– Может, сказать, что вы к маме и сыну уехали… в Свердловск? – предложил Данияр.

Галина почувствовала в этом невинном предложении скрытый укор и подозрительно посмотрела на Данияра, но в черных азиатских глазах юноши нельзя было прочесть ничего.

– Да, скажите, что я уехала в Свердловск… к маме и сыну, – с вызовом попросила она.

– Это вам, – Данияр протянул Галине расшитый домотканый мешок.

– Спасибо, я взяла продукты, – не приняла подарок Галина.

– Тут лепешки, сушеные фрукты и сушеное мясо. Лепешки моя бабушка пекла утром, – растерялся юноша.

– Ну, раз бабушка… – Галина взяла мешок. – Данияр, а как вы все-таки достали пропуск?

Данияр первый раз улыбнулся.

– Достал… – уклончиво ответил он, – родственники помогли.

– Спасибо, – она быстро поцеловала юношу, – спасибо за все! Прощайте!

Она пошла к поезду.

– Товарищ Коврова! – догнал ее Данияр. – Если я приеду в Москву, где я смогу найти вас?

– Замужем, – быстро сказала Галина и тут же пожалела об этом…

Данияр побледнел от обиды и от той грубости, с которой были сказаны эти слова.

– Простите меня, Данияр, – попыталась загладить вину Галина, – а найти меня в Москве просто… или в театре, или на «Мосфильме».

– Я приеду, – угрюмо пообещал Данияр, – вот увидите… я приеду.

– Приезжайте, – попросила Галина, – я помогу вам с поступлением.

– Я сам поступлю, – ответил гордый Данияр.

– Хорошо, – согласилась Галина, – сами так сами. Прощайте.

У вагона у нее еще раз проверили документы. С трудом взобравшись по крутым ступенькам, она вошла в тамбур и обернулась…

Данияр сидел на корточках и плакал.

Галина вошла в вагон.

Лодка тихо разворачивалась у пирса, на котором ее ожидало флотское начальство. Швартовая команда закинула причальный конец, который был скоренько обернут принимающими матросами вокруг причальной тумбы.

– Где капитан Туманов? – прокричал в жестяной рупор член военного совета Северного флота комиссар второго ранга Янгулов.

– Здравия желаем, товарищ комиссар второго ранга! – зло прокричал с капитанского мостика на самой верхотуре боевой рубки капитан подлодки. – Здесь он! Сейчас поднимется!

И уже вполголоса, обращаясь к штурману, стоявшему рядом с ним, убежденно сказал:

– Я же говорил – фрукт!

– Капитан Туманов из боевого похода прибыл! – доложил члену военного совета ступивший на пирс Туманов.

– На аэродром, в самолет, в Москву, – приказал член военного совета.

– Товарищ комиссар второго ранга, – обратился к багровому от ненависти ко всей газетной братии члену военного совета Туманов, – со мною фотокорреспондент…

– У меня приказ, в котором ясно сказано про капитана Туманова, а про фото- и прочих корреспондентов там ничего не сказано, – едва сдерживаясь, объяснил член военного совета.

– Но могу я хотя бы… – покраснел Туманов.

– Не можете! – с наслаждением отрезал член военного совета. – Вы можете сесть в машину и ехать на аэродром! Это все, что вы сейчас можете.

– Слушаюсь! – вскинул руку к ушанке Туманов.

Когда машина с Тумановым уехала с пирса, капитан подлодки повернулся к вылезшему на палубу Мише и весело сказал:

– Ну, рассказывай, толстый, кто это был? – и ткнул большим пальцем себе за спину – в сторону отъехавшего автомобиля.

В съемочном павильоне объединенной киностудии ждали исполнительницу главной роли, народную артистку республики – Галину Васильевну Коврову.

– Ну что… гасим? – спросил бригадир светотехников у оператора-постановщика, сидевшего в раскладном полукресле, на полотняной спинке которого была обозначена его профессия: «оператор».

– Гасим, Александр Борисович? – переспросил оператор у режиссера-постановщика, сидевшего рядом с ним в таком же полукресле, только с надписью «режиссер».

– Подождем, – коротко ответил Столпер.

– У меня угли заканчиваются, – сообщил бригадир светотехников, – эти прогорят, надо будет перерыв устраивать, для замены.

– И через три часа электричество отключат, – напомнил оператор-постановщик.

– Подождем еще немного, – попросил, вставая, Столпер, – Михеев скоро уже вернуться должен.

– Как скажете, – равнодушно пожал плечами бригадир.

Столпер вошел в декорацию фронтовой землянки с бревенчатыми стенами, с земляным полом, с настоящей зеленой елкой посередине, украшенной самодельными игрушками, ударил кулаком по бревенчатой стене и горестно сказал, не обращаясь ни к кому:

– О горе, горе! Беда-то какая! Все с Урала везли! Все! Каждую деревяшку! Елку с корнями!

Посмотрел на одетых и загримированных актеров, дремавших на покрытых соломой нарах, повернулся к оператору и убежденно сказал:

– Что-то случилось!

В павильон, стараясь не шуметь, вошел неопределяемой ориентации помощник режиссера, снял холщовый картуз[113] и встал у стены.

– Михеев! – закричал увидевший его Столпер. – Михеев! Что же вы стоите там как сирота казанская! Где Галина Васильевна? Что с нею?

– Съехала, – кашлянув в кулак, объяснил Михеев.

– Я не расслышал… – быстро подходя к нему, спросил Столпер, – что с нею?

– Съехала, – еще тише повторил Михеев, затравленно глядя на проснувшихся актеров, окруживших его.

– В каком смысле? – Столпер затряс головой, как будто пытался отогнать дурные предчувствия.

– Галина Васильевна съехала с гостиницы с вещами, – горестно объявил Михеев.

– Куда съехала? – поторопил Михеева Столпер.

– Никто не знает, – устало ответил помреж.

– Товарищи… – Столпер повернулся к группе, – это невозможно! У нее еще два съемочных дня и озвучание! Она обязана быть здесь и сниматься!

– Надо в милицию заявлять, – спокойно сказал грузный мужчина с бритой головой.

– Вы думаете? – засомневался Столпер. – Может, еще поискать? Может, она у знакомых?

– С вещами? – ухмыльнулся бритый. – Михеев, поедете со мною в милицию.

– Как скажете, Илья Владимирович. – Михеев поспешил подать ему пиджак, висевший на раскладном полукресле.

Когда Михеев снял пиджак, на полукресле обнажилась надпись: «Директор».

– Помяните мое слово, – вырывая из рук Михеева одежду, грозно сказал директор картины, – это последняя кинокартина в ее жизни!

С этими словами он вышел из павильона. Мрачный Михеев последовал за ним.

– С кем она встречалась до отъезда? – допрашивал Данияра, ввиду важности дела, сам начальник управления НКВД по Ташкенту и Узбекской ССР, полковник Каримов.

– С товарищем Соколовой, – ответил Данияр.

– Где?

– В старой турецкой бане.

Начальник управления недоуменно посмотрел на Данияра:

– А ты там что делал?

– Я провожал товарища Коврову до бани, – объяснил Данияр.

– О чем они говорили, не слышал?

– Нет. Я на улице ждал.

– Ты ее на вокзал провожал?

– Я.

– Почему ты?

– Товарищ Коврова попросила. У нее много вещей было. Я помогал ей.

– Куда она поехала?

– В Свердловск. К своей маме и сыну.

– Точно в Свердловск?

– Она сказала в Свердловск.

– Что она еще говорила?

– Все. Больше ничего.

– А чего ты плакал тогда?

– Жалко было, что она уехала.

– Чего тебе вдруг жалко стало?

– Товарищ Коврова очень красивая женщина и очень хороший человек.

– Хорошо… – улыбнулся начальник управления, – расскажи нам теперь о том, кто ей сделал разрешение на выезд?

Данияр молчал.

Личный адъютант Верховного главнокомандующего придирчиво осмотрел стоящего перед ним Туманова – небритого и помятого, в шинели, с кожаной тужуркой в руке и вещмешком за плечами.

– Прямо с фронта? – спросил озабоченно он.

– С подводной лодки, – мрачно ответил Туманов. – Мне бы побриться… в порядок себя привести… – попросил он.

– Не надо, – отказал адъютант (был он, кстати, в чине генерал-майора), – товарищу Сталину будет приятно, что вы прямо с фронта. Не отлакированный, так сказать.

Адъютант открыл папку, сверился с какой-то бумагой…

– Теперь слушайте внимательно! В кабинет вы войдете вместе с товарищем народным комиссаром… – адъютант кивнул на Кононыхина, стоявшего поодаль и при этих словах сделавшего шаг вперед.

Туманов потрясенно посмотрел на него.

– Я потом объясню… – шепотом сказал Кононыхин.

– …и с товарищем Бергом… – адъютант кивнул на главного редактора «Красной звезды». – В беседе с товарищем Сталиным будут принимать участие товарищи Маленков, Молотов, Каганович, Берия. Когда войдете – поздоровайтесь. Если товарищ Сталин протянет руку – пожмите, самому руки не подавать. Близко подходить к товарищу Сталину нельзя. Расстояние, на котором вы должны находиться от него, – четыре-пять метров. Самим не садиться… только если предложит сам товарищ Сталин. Отвечать старайтесь коротко. Если товарищу Сталину понадобится – он сам попросит вас ответить подробнее. Товарищу Сталину не возражать, он пригласил вас не для того, чтобы с вами спорить, а для того, чтобы вы его слушали. Вот вроде и все. Вопросы есть?

– Разрешите побриться! – взмолился Туманов.

– Этот вопрос мы решили, – сурово ответил адъютант, – теперь ждите. – И генерал-майор оставил их в приемной под присмотром внимательных подполковников, сидевших за массивными столами по обе стороны дверей сталинского кабинета.

Вконец расстроенный Туманов сел на стул у стены. Рядом сел Кононыхин.

– Я вам не успел сказать… – наклонившись к Туманову, начал рассказывать он, – меня назначили народным комиссаром вновь созданного Комиссариата пропаганды и агитации.

– Поздравляю, – рассеянно сказал Туманов, – могу спросить, зачем меня вызывали?

– Я не знаю, – так же шепотом ответил Кононыхин, – но, судя по тому, что вызваны я и Берг, речь пойдет о пропаганде и агитации.

Кононыхин замолчал. Туманов, поглядывая на суровых полковников за столами, искал хоть какие-то следы того, что в этом помещении курят… пепельницы или пачки папирос на столе.

– Где ваша супруга? – тихо спросил Кононыхин.

– В Ташкенте… снимается, – ответил Туманов.

– Она уехала из Ташкента, – печально сообщил Кононыхин.

– Как уехала? – изумился Туманов. – Куда уехала?

– Сказала, что в Свердловск… к матери и сыну. Мы проверяли… в Свердловск она не приезжала, – скорбно рассказывал народный комиссар. – Так вы не знаете, где она?

– Нет, – прошептал ошеломленный Туманов.

Тихо открылась дверь, и адъютант объявил:

– Внимание, товарищи! Товарищ Сталин ждет вас!

Сталин пил чай. Вошедшие ждали у дверей, пока задумавшийся о чем-то председатель Государственного комитета обороны ловил в стакане мельхиоровой ложкой кружок лимона. Наконец лимон был пойман, Иосиф Виссарионович, морщась, пожевал его; то, что осталось, выплюнул в ложку, которая в свою очередь была брошена в стакан.

За тем же огромным заседательным столом в отдалении от вождя сидели Молотов, Каганович, Берия и Маленков. В дальнем темном углу за маленькими столиками – два сержанта госбезопасности – стенографисты.

Покончив с чаем, Сталин встал и пошел к вновь вошедшим.

– Здравствуйте, товарищ Туманов.

– Здравствуйте, товарищ Сталин. – Туманов, как учили, пожал протянутую руку.

Кононыхину и Бергу Сталин руки не подал.

– С фронта? – спросил Сталин, оглядывая потрепанную фигуру военного корреспондента.

– Да, с Северного. Товарищ Сталин, извините, не успел привести себя в порядок, – признался Туманов.

– Садитесь, – пригласил вошедших Сталин.

Туманов, Берг, Кононыхин сели с края стола. Сталин остался стоять.

– О чем говорят на фронте солдаты? – спросил Сталин и, видимо вспомнив, что Туманов приехал с Северного фронта, добавил: – И матросы?

– О доме, о семье, о любимых женах и девушках… – неуверенно ответил Туманов.

– Правильно, – одобрил Сталин и заходил согласно своей привычке по кабинету. – За что воюет боец? – спросил Сталин. – За Родину? – и сам себе ответил: – Да! За Родину! Потому что на Родине у каждого бойца мать, отец, жена, дети, любимая девушка.

Сержанты-стенографисты записывали. Записывали Берг и Кононыхин.

– Потому боец воюет! Он воюет за свою семью! За своих детей! За свою жену! А о чем пишут наши газеты?

Сталин остановился около Берга и Кононыхина. Берг и Кононыхин встали.

– О чем угодно, только не о том, что думает солдат! – Сталин долго смотрел на Берга и Кононыхина.

Они не боялись. Просто напряженно ждали, когда Сталин укажет им направление, в котором они будут работать. Сталин почувствовал это и снова заходил по кабинету.

– А солдат должен знать, за что он воюет. Ему это надо объяснить! Как объяснить это солдату? В газетной передовице? Нет! В газетной статье? Нет! Потому что газетная статья, газетная передовица обращены к уму человека, а нам нужно обратиться к сердцу бойца! К его чувству! Как же мы можем достучаться до его сердца? Только при помощи поэзии! Так было на протяжении веков! Когда хотели обратиться к уму – писали роман, когда хотели обратиться к сердцу – писали стихи! Нам нужно такое стихотворение… как гимн! И мы попросим написать его…

Сталин остановился:

– …товарища Туманова.

Туманов медленно встал.

– Товарищ Сталин, я не поэт…

– А вот товарищ Берг говорит другое. Товарищ Берг говорит, что вы на фронте целую тетрадку стихов написали. – Сталин усмехнулся. – Выходит, товарищ Берг обманывал нас?

– Нет. Не обманывал, – слабым голосом запротестовал Туманов, – я писал стихи… для себя.

– Теперь напишите для нас, – приказал Сталин. – Мы обсуждали, кто может написать такое стихотворение. Товарищ Исаковский пишет для песен, Чуковский для детей, Пастернак пишет стихи, непонятные народу, товарищ Эренбург пишет про заграницу… Поэтов много, а написать некому! И так в любом деле, чего ни коснись! Ну, так как, товарищ Туманов… вы поможете нам достучаться до солдатских сердец?

– Я боюсь не оправдать вашего доверия, товарищ Сталин, – признался Туманов.

– Не бойтесь, – предупредил Сталин. – Вы же коммунист?

– Коммунист, – подтвердил Туманов.

– Считайте это партийным заданием. – Сталин с неудовольствием посмотрел на Туманова. – Вон, Микеланджело был скульптором, однако папа римский попросил, и он расписал собор Святого Петра, а автор «Марсельезы» Руже де Лиль был поручиком французской армии. – Сталин замолчал. – Через два дня ждем от вас стихотворение.

Туманов понял, что аудиенция закончена. Он пошел к дверям, вслед за ним поспешили Берг и Кононыхин.

– Я… когда был молодой… тоже писал стихи, – вдруг сказал Сталин.

– Что ты говоришь? – удивился Берия. – Я и не знал.

– Да. Когда в семинарии учился, – подтвердил Сталин, – на грузинском языке. Одна кутаисская[114] газета даже напечатала.

Туманов, Берг и Кононыхин замерли у дверей, осмысливая услышанное.

– О революции? – скорее утвердительно спросил Берия.

– О любви, – мрачно ответил Сталин, – потом перестал.

– Почему? – искренне расстроился Берия.

– Боролся с царизмом… революционером стал. Не до стихов было, – объяснил Сталин.

– Товарищ Туманов, – вновь обратился Сталин к Кириллу, – если вам это поможет, пусть, когда вы будете сочинять стихотворение, перед вами будет образ вашей жены, товарища Ковровой. Пишите ей! Пишите для нее! А мы постараемся за это время найти вашу музу!

– Что с моей женой? – спросил Туманов, оказавшись за дверями сталинского кабинета.

– Я же сказал… – удивился Кононыхин, – она покинула Ташкент.

Туманов повернулся к Бергу. Главный редактор «Красной звезды» развел руками.

– Вы не волнуйтесь, – попытался успокоить Туманова Кононыхин, – найдем мы Галину Васильевну! Никуда она не денется!

– Я прошу предоставить мне возможность позвонить в Ташкент, – твердо сказал Туманов.

– Возможность мы предоставим… – пообещал Кононыхин, – но с кем вы будете разговаривать в Ташкенте?

– Я хотел бы поговорить с режиссером фильма Столпером.

– Хорошо, – со вздохом согласился Кононыхин. – Где мы можем поговорить с Ташкентом? – обратился он к одному из непроницаемых полковников.

– Следуйте за мной, – полковник встал и вышел из приемной.

Ведомые сталинским «цербером», они вошли в большую комнату, где стояло множество массивных письменных столов, за которыми сидело множество непроницаемых полковников – это был секретариат председателя Государственного комитета обороны.

– Столпер! – закричал из окна своего директорского кабинета объединенной киностудии Иван Пырьев. – Где режиссер Столпер?

Рабочие, разгружавшие фундус[115] с грузовика, молча задрали головы к окну директорского кабинета.

– Немедленно разыскать режиссера Столпера! – визжал Пырьев.

По наружной лесенке побежала женщина-секретарь с плоским и невероятно бледным лицом, а вслед за ней выскочил неугомонный Пырьев.

Запыхавшийся, потный, подталкиваемый сзади Пырьевым, Столпер вошел в директорский кабинет. Пырьев вырвал из рук секретаря телефонную трубку, зажал ладонью мембрану и громко прошептал:

– Москва! Кремль!

Столпер принял трубку и хриплым голосом сказал:

– Столпер…

Пырьев, страшно жестикулируя, вытолкнул секретаря из кабинета и стал поочередно, стараясь не шуметь, закрывать окна.

– Она уехала со съемок… остались недоснятыми две большие сцены… – рассказывал Столпер, – нет… не ссорилась ни с кем… и скандалов не было… просто исчезла… мы заявили в милицию…

– А кто ей дал разрешение на выезд? – прокричал в трубку Туманов. – Не могла же она просто так выехать?

– Да в том-то и дело, что разрешения ей никто не давал… – посмотрев на тревожного Пырьева, растерянно ответил Столпер.

– Спасибо, Саша, – помолчав, поблагодарил Туманов и повесил трубку.

– Не волнуйтесь ни о чем, – повторил Кононыхин, протягивая руку, которую Туманов машинально пожал. – Мы обязательно ее найдем. – И народный комиссар пропаганды и агитации вышел из секретариата.

Мрачный Берг молча, стараясь не смотреть на Туманова, пожал его руку и поспешил за Кононыхиным.

– Товарищ Туманов, следуйте за мной, – попросил его вежливый полковник.

Туманов с удивлением отметил, что в руках у полковника его вещмешок и тужурка. Полковник ввел его в просторную комнату и, предложив:

– Располагайтесь, – ушел.

Дверь за ним закрылась, и в замке дважды повернулся ключ. Туманов подошел к двери, задумчиво постоял у нее и все-таки не удержался, дернул пару раз за дверную ручку.

Дверь была заперта.

Из мебели в комнате был большой и мрачный, под зеленым сукном, письменный стол с тумбами – из тех, что в изобилии присутствовали в секретариате председателя ГКО. На столе лежала объемная стопка чистой писчей бумаги. В бронзовом стакане – пук одинаковых наточенных карандашей.

На диване – черной, уже начавшей протираться кожи – лежали солдатское одеяло, постельное белье и полотенца. У стола стоял стул. В углу огромный шкаф. Туманов открыл дверцу шкафа: внутри оказался невероятным образом смонтированный санузел с кафельным полом, душем, рукомойником и унитазом.

Дверной замок начал открываться. В комнату вошел посыльный с подносом, накрытым белой салфеткой. Он расстелил салфетку на письменном столе. Поставил тарелку с селедкой, фаянсовую миску борща и второе: отварное мясо с картофельным пюре. Натюрморт завершали графин водки и бутылка минеральной воды.

– Обед, – сообщил посыльный и вышел.

Дверь опять была закрыта на ключ. Туманов сел за стол и начал есть борщ – пока не остыл.

В машине нарком пропаганды и агитации вынул из портфеля папку, из папки бумагу и протянул ее Бергу:

– Давид Иосифович, будьте добры, пробегите этот список и сделайте пометы, кого из них вы считаете способным выполнить задачи, поставленные товарищем Сталиным. Только Пастернака, Исаковского и Эренбурга сразу же вычеркивайте.

– Что за список? – удивился Берг.

– Список поэтов – членов Союза писателей. Согласован с Фадеевым, – терпеливо пояснил Кононыхин.

– Какого рода пометы я должен делать? – недоумевал Берг.

– Нам надо подстраховаться. Выбрать кандидатуры поэтов, на тот случай, если Туманов не справится и оплошает, – спокойно глядя Бергу в глаза, сказал нарком.

– Нет, – Берг вернул список, – пускай сначала Туманов напишет.

– Смотрите, – пожал плечами Кононыхин, – кандидатура-то ваша!

Вагон, в котором ехала Галина, был единственным пассажирским в составе из товарных вагонов, в которых везли хлопок для текстильной промышленности и для изготовления пороха, лошадей для кавалерийских частей и молодых узбеков для латания прорех в личном составе действующих на театре военных действий подразделений.

Новобранцы были молоды, все в халатах на вате, тюбетейках. Все до этого путешествия ни разу в жизни не видели паровоза, потому на каждой остановке они выпрыгивали из теплушек, шли к изобретению Черепанова и, усевшись вокруг него на корточки, молча смотрели на изрыгающее струи пара железное чудовище. В каждой теплушке был казан, в котором они готовили плов без мяса, заправляя рис пряностями и травами, захваченными из дома.

Через два дня пути поезд въехал в заснеженные казахские степи. В вагоне, где ехала Коврова, почти никого не было.

– Набьются еще! – успокаивал Галину пожилой проводник, по всем статьям не попадавший под мобилизацию. – В Сталинграде набьются… полный вагон! Я вас раньше не возил? До войны? А то лицо очень знакомое… если пожелаете кипятку – скажите. А заварка только ихняя… зеленая, за деньги.

К военным проводник давно привык и не боялся их, а вот одинокая, хорошо одетая женщина с мучительно знакомым лицом, едущая в Москву в то время, когда не то что из города в город, а из дома в дом можно передвигаться только по специальному пропуску, пугала его, и потому он старался услужить ей.

– Сколько ехать до Москвы? – спросила Галина.

– До Москвы быстро доедем! – пообещал проводник. – Пополнение везем! – бодро объяснил он скорость движения состава. – Вот обратно да… в прошлый раз три недели ехали… раненых и эвакуированных везли… не! – вдруг вспомнил он. – Эвакуированных в этот раз не было… только раненые.

– Проводник! – раздался начальственный голос. – Где вы? Проводник!

– Иду! – крикнул в коридор работник железнодорожного транспорта. – Я к вам никого не поселю, – пообещал он, – чтоб вам удобно было. Я вас вспомнил! – вдруг вскричал он. – Вы актриса! Жена летчика, извините, фамилию забыл вашу…

– Коврова, – напомнила Галина.

– Конечно! – выдохнул проводник, и глаза его заслезились. – А я, дурак старый, вспомнить не мог! Отдыхайте! Никого к вам не пущу! До самой Москвы! – с этими словами он закрыл за собой дверь.

Оставшись одна, Галина с трудом сложила верхние полки, раскинула руки в стороны и закружилась по купе, припевая в такт стуку колес:

– Парам-парам-парам! Узнали! Парам-парам-парам! Меня узнали!

Поезд остановился на вокзале маленького степного городка, состоявшего из нескольких десятков дощатых бараков и шахтного террикона[116], нависшего над городком. Название городка на фронтоне саманной[117] станции из-за секретности было завешено крашеным холстом. Пустой земляной перрон охранял милиционер в тулупе с винтовкой.

Одетая в каракулевый жакет Галина осторожно спустилась на заснеженный перрон, прогуляться. Из станционного здания вышел патруль из трех человек и поднялся в вагон.

Галина пошла к локомотиву. Репродуктор на столбе голосом Левитана передавал сводку Совинформбюро:

– …после тяжелых и продолжительных боев наши войска оставили следующие населенные пункты…

Прошло то время, когда вся страна отмечала на школьных картах продвижение немцев. И к хорошему, и к плохому привыкаешь быстро. Человеческая душа не может бесконечно страдать и бояться… Наступает время усталости и равнодушия… люди уповают или на Бога, или на Сталина, или на то, что как-нибудь рассосется, пронесет… Потом сводки с фронтов слушали, но не слышали.

Пока Галина медленно шла мимо закрытых вагонов (узбеки теперь редко открывали двери из-за холода), сводка закончилась, и диктор объявил:

– …новые стихи прочтет автор – орденоносец, лауреат Сталинской премии, Кирилл Туманов…

Галина остановилась. Репродуктор кашлянул и голосом ее мужа сказал:

Она пошла к столбу с репродуктором, как слепой калека идет по вечерним полям, стуча перед собою посохом, на звон колокола деревенской церкви.

Патруль проверил документы у трех пассажиров, ехавших в вагоне вместе с Галиной, проверил пустые купе. В купе, где ехала Галина, старший наряда заметил ее вещи.

– А здесь кто едет? – спросил он у проводника.

– Женщина. Пассажирка, – мгновенно пугаясь, ответил проводник.

– Где она? – оживился старший.

– Пройтись вышла, – уже в отчаянии, чувствуя недоброе, ответил проводник и повторил: – А что?

– Гражданка, ваши документы, – потребовал старший патруля.

– Конечно, – повернулась к ним Галина. – Что вы сказали? – переспросила она.

– Документы ваши, – попросил старший.

– Документы? – удивилась Галина.

– Документы, – еще раз сказал озадаченный безумным взглядом Галины старший патруля.

Локомотив дал гудок и, страшно пыхтя, тронулся с места. Из пассажирского вагона выпрыгнул милиционер и потащил чемодан Галины на станцию.

– Кошелка! – закричал из тамбура проводник, протягивая милиционеру забытую им сумку с лепешками Данияровой бабушки.

Милиционер поймал брошенную проводником сумку и пошел на станцию, на ходу проверяя ее содержимое.

– Мне нужно позвонить, – попросила Галина.

– Нельзя, – ответил старший патруля – он же начальник станционной милиции.

– Почему? – с трудом сдерживаясь, поинтересовалась Галина.

– Телефон служебный, – серьезно ответил начальник милиции.

– Хорошо, – согласилась Галина, – где здесь ближайшая почта?

– Почта в городе, но вам на нее нельзя… вы задержанная, – пояснил начальник.

– На каком основании я задержана? – удивилась Галина.

– На основании запроса ташкентской милиции. – Начальник показал телеграмму, лежавшую на закапанной чернилами столешнице его письменного стола.

– Ну, задержали, а дальше что? – спросила Галина.

– Не знаю, – признался начальник, – отправим телеграмму в Ташкент. Там решат, чего делать.

– Так отправляйте, – поторопила Галина. – Когда следующий поезд?

– На Ташкент? – спросил начальник.

– Почему на Ташкент? – удивилась Галина. – На Москву, конечно!

– Так запрос-то из Ташкента, – в свою очередь удивился начальник.

– Хорошо… – вздохнула Галина, – начнем снова… Вы знаете, кто я?

– Знаем, – улыбнулся начальник, – вы актриса.

– Нет, – поправила его Галина, – я не просто актриса! Я народная артистка республики, орденоносец и лауреат Сталинской премии второй степени, и мне надо позвонить в Москву!

Начальник задумался. Еще раз перечитал телеграмму. Начал скручивать самокрутку, но, взглянув на Галину, сидевшую напротив него на самодельном деревянном диване, с сожалением отложил табак. Время шло… надо было что-то отвечать.

В телеграмме было сказано о том, что ташкентская милиция разыскивает Коврову Галину Васильевну. Что делать с указанной Ковровой, почему ее разыскивают, ташкентские товарищи указать забыли, поставив тем самым начальника транспортной милиции безымянного городка в трудное положение.

Задержал Коврову начальник по собственной инициативе, потому что ни на секунду не сомневался – если разыскивают, значит, есть за что; но сейчас, увидев, кого задержал, он начал смутно понимать, что неприятностей не избежать при любом раскладе, даже если он действовал в точном соответствии многочисленным предписаниям, на которые было богато военное время.

Начальник крутанул ручку на телефонном аппарате и проорал в трубку:

– Караганда! Караганда! Караганда!

Растерянно посмотрел на Галину:

– Связи нет.

– А телеграф? – помогала Галина.

– Телеграф в городе. Я говорил, – повторил начальник.

– Пошли, – встала Галина.

Делать было нечего, и начальник, надев шапку, встал из-за стола.

Городок только казался близким. Идти пришлось далеко… по тропинке, протоптанной в снежной целине. Впереди шел начальник, за ним Галина… идти было трудно; фетровые[119] боты мгновенно промокли, и, не успев пройти и трети пути, Галина остановилась передохнуть. Остановился и милиционер, который нес за задержанной ее вещи.

– Вам бы валенки, – глядя на ее ноги, озаботился начальник. – Что же вы так легко оделись? Зима ведь!

– Кто же знал, что вы меня с поезда снимете! – огрызнулась Галина. – В Ташкенте плюс двадцать.

– Так то Ташкент! – почему-то мечтательно и уважительно сказал начальник.

– Были? – заинтригованная его тоном спросила Галина.

– Не! – сокрушенно покачал головой начальник. – Слышал.

Телеграф был в здании шахтоуправления.

– Я сначала в Ташкент сообщу, что вы обнаружены, – сообщил начальник, – а уж потом в Москву.

Пока он диктовал текст заспанной женщине-телеграфистке:

– …в ответ на вашу ориентировку по розыску и задержанию гражданки Ковровой Г. В. сообщаю, что гражданка Коврова Г. В. мною обнаружена и задержана. Жду ваших дальнейших указаний. Начальник околотка[120] транспортной милиции станции Казахшахта Косоротов… Галина карандашом писала на четвертушке оберточной бумаги текст своей телеграммы:

«Москва. Редакция «Красной звезды». Главному редактору Бергу. Передайте Туманову меня сняли с поезда черт знает где. Выручайте! Коврова».

Дописав, она попросила телеграфистку:

– Отправьте в Москву, пожалуйста.

– Частные телеграммы не отправляем, – устало ответила телеграфистка, – с начала войны не отправляем.

– Мне очень нужно! – попросила Галина. – Пожалуйста!

– Сказано – нет! – вдруг заорала телеграфистка.

– Чего орешь? – озлился начальник.

– А чего она! – крикнула в отчаянии телеграфистка, которая, казалось, обрадовалась возможности излить на пришлую, вызывающе богато одетую женщину все свои бесчисленные боли и несчастья, выпавшие на ее долю вместе с войной. – Чего она? Сказано – нельзя! Сказано? – кричала она.

Начальник дождался, когда телеграфистка умолкнет, и приказал:

– Отправляй.

– Не буду! – крикнула телеграфистка.

– Сядешь, – предупредил начальник.

– За уголь, что ли? – мгновенно сориентировалась телеграфистка.

– И за уголь тоже, – наливался злобой начальник.

– А я его не воровала! Я его нашла! – кричала несчастная женщина.

– Где ты его нашла?

– На шахте!

– Ага! – обрадовался начальник. – На шахте! На шахте угля нет, там руду добывают! Не дури, Танька! Не доводи меня до белого каления! Отправляй телеграмму!

Танька закусила губу, пытаясь из последних сил не разрыдаться от страшного унижения, нанесенного ей начальником перед этой высокомерной фифой.

– Ну! – поторопил ее начальник.

– Хер тебе! – закричала, рыдая, Танька. – Сажай меня, режь, стреляй! А этой фифе я ни хрена не отправлю! – И она, схватив старый выношенный клетчатый платок, выбежала из комнатушки.

– Зашлась! – удивился начальник. – С чего? Как бешеной осой ужаленная.

– Никитыч… – позвал его милиционер, – давай я отправлю.

– А справишься? – обеспокоился начальник.

– Да чего тут справляться… – сел за аппарат милиционер, – у нее ж все включено… надо только набрать и на эту кнопку нажать.

И он показал кнопку, на которую надо было нажимать.

– Отправляй, – согласился Никитыч. – Чего с ней случилось? – спросил почему-то у Галины. – Нормальная баба была.

Милиционер, одним пальцем, мучительно ища на клавиатуре нужные буквы, начал набирать текст.

Обратно шли той же дорогой и в том же порядке – впереди начальник, за ним Галина и последним милиционер с вещами Галины. Галина изнемогла настолько, что шла, шатаясь, поминутно вытирая платком испарину с лица.

– Я вас ночевать хотел в шахтоуправлении… у Таньки оставить… – не оборачиваясь, рассказывал начальник, – пока с Ташкента ответ не придет. А видите, как получилось!

– Когда ответ придет? – задыхаясь, спросила Галина.

– Может, завтра… – шел впереди начальник, – может, послезавтра, я вас одну, без Таньки, в шахтоуправлении оставлять не могу… на шахте ведь зэки работают…

– Никитыч! Никитыч! – услышал он вдруг зов своего подчиненного.

Начальник обернулся. На снегу лежала задержанная им народная артистка республики Галина Коврова. Рядом, растопырив руки с чемоданом и сумкой с зачерствевшими лепешками бабушки Данияра, стоял растерянный милиционер.

– Она сама упала! Шла… и упала, – объяснил он.

Галина бредила. За несколько часов, прошедших с того времени, как она потеряла сознание, от высокой температуры беглянка иссохла и превратилась почти в мумию – глаза и щеки провалились, постоянно открытый из-за нехватки воздуха рот был обметан коростой из-за воспаленного дыхания.

– Кирилл… – бормотала она, – нельзя лошадей в зиму… в холод… они южные… из пустыни… нельзя их в снег… заболеют! Простудятся! Но почему же меня никто не слушает?! Почему? Кирилл… Сделай что-нибудь…

– М-м-мда! – по-профессорски промычал шахтный фельдшер, прикоснувшись к Галиному лбу, – за сорок точно… как печка горит…

– Это тиф? – испуганно кивнул на Коврову начальник.

– Может быть, – неуверенно сказал фельдшер.

– У меня мамаша в двадцатом году от тифа померла, – сообщил начальник.

– А может, и крупозное воспаление легких, – продолжал фельдшер, – с такой температурой все может быть. Знаешь, сколько у человека болезней? – спросил он у начальника.

– Нет, – ответил начальник.

– У меня, в справочнике фельдшера, семьсот с лишним страниц и на каждой описание человеческой болезни, а то и по две! И все, что любопытно, сопровождаются высокой температурой!

Милиционеры молчали, осмысливая услышанное.

– Чего делать? – мрачно спросил начальник, вспомнив свои предчувствия о неприятностях.

– В район везти. В больницу, – посоветовал фельдшер со спокойствием человека, знающего, что он ничем не может помочь умирающей.

– На чем? – возмутился начальник.

– На дрезине? – предложил милиционер, носивший за Галиной вещи.

– На дрезине не выдержит. Помрет в дороге, – сказал фельдшер, по-хозяйски усаживаясь за стол начальника.

– Здесь оставлять? – встревожился начальник.

– Здесь точно помрет. – Фельдшер открыл брезентовый портфель. – Спирт есть?

– Есть, – не понял начальник, но бутылку из шкафа достал.

Фельдшер достал из портфеля свою бутылку и начал сливать содержимое обеих в тазик с отбитой эмалью, стоявший под умывальником.

– Это что у тебя? – поинтересовался начальник.

– Уксус, – коротко ответил фельдшер. – Раздевайте ее, – приказал он.

– Как? – изумился начальник.

– Догола, – устало объяснил фельдшер.

Милиционер хрипло хохотнул, прикрываясь ладонью.

– Она ж… народная артистка… – засмущался начальник.

– Какая она народная артистка… – фельдшер с треском разорвал кусок полотенца, – она сейчас вобла… полутруп. Раздевай.

Начальник и милиционер, толкаясь и мешая друг другу, начали снимать с Галины жакет.

Голую Галину фельдшер обмыл смесью уксуса и спирта, набросил сверху ее одежду и милицейскую шинель.

– Она потеть будет сильно. Мокрое надо снимать и накрывать сухим. Через часа два еще раз протрите ее раствором…

Он налил в кружку остатки спирта и выпил.

– Нашли, – сообщил Берг вошедшему Туманову.

– Где? Что с ней? – ринулся к его столу Туманов.

– В каком-то… – Берг заглянул в листок, лежавший перед ним, – полустанок в Казахстане… что-то с шахтами связано… неважно! Там ее уже нет…

– Что с ней? – повторил Туманов.

– Она больна. Судя по сообщениям – тяжело, – ответил Берг.

– Чем больна? – закричал Туманов. – Почему вы не говорите мне?

– Потому что там пока не знают, чем она больна на самом деле, – спокойно объяснил Берг, – предполагают воспаление легких или тиф… сегодня ее должны привезти в Свердловск… там, надеемся, поставят окончательный диагноз.

– Черт! – схватился за голову Туманов. – Я чувствовал! Я знал! Не могла она просто так уехать из Ташкента! Товарищ генерал, Давид Иосифович, помогите мне! Я должен срочно вылететь… выехать… в Свердловск!

Берг сел за свой стол и вдруг попросил Туманова:

– Сядьте.

– Зачем? – встревожился Туманов. – Зачем мне садиться? Мне нужна ваша помощь, Давид Иосифович! А вы мне предлагаете садиться! Для чего?

– Сядьте, Кирилл Сергеевич, – посоветовал Берг, – поверьте, так будет лучше. Нам предстоит разговор.

Туманов сел.

– Я не понимаю вас…

– Вы не поедете в Свердловск, – твердо сказал Берг.

– Почему? – прошептал Туманов.

– Сегодня вечером вы отбываете на Брянский фронт.

– Давид Иосифович! – закричал Туманов. – Какой Брянский фронт? Какая командировка? У меня жена тяжело больна! Вы понимаете! Я сейчас же поеду к ней, будете вы помогать мне в этом или нет! – Туманов вскочил со стула.

– Сядьте! – крикнул Берг. – Майор Туманов, немедленно сядьте и прекратите истерику!

Приказ Берга вернул Туманова почти что от дверей. Он подошел к столу главного редактора «Красной звезды» и, садясь, спросил:

– Вы поможете мне?

– Да, я помогу вам, – твердо ответил Берг, – теперь сядьте.

Туманов сел.

– О жене не волнуйтесь. Из Свердловска, если хотите, мы постараемся с какой-нибудь медицинской оказией, будь то санитарный самолет или поезд, переправить ее в Москву… хотя, должен сказать… последствия ее поступка еще долго будут сказываться на ней и в первую очередь – на вас…

– Какого поступка? – не понял Туманов. – Заболеть может каждый человек.

– Речь не о болезни, – презрительно взглянул генерал-майор на своего корреспондента, – речь идет о самовольном оставлении вашей женой своего рабочего места, что является тяжелым преступлением по законам военного времени.

– Вы серьезно? – не поверил Туманов.

– Абсолютно, – кивнул бритой головой Берг, – ее поступок вызвал крайнее недовольство лично у товарища Сталина. Кононыхин передал мне, что товарищ Сталин, узнав о том, что ваша жена бросила картину, в которой снималась, и самовольно уехала из Ташкента, выразил свое осуждение ее поступка. Теперь понятно, почему я не разрешаю вам ехать к ней, а наоборот, посылаю на фронт… так сказать, от греха подальше?

– Понятно, – коротко ответил потрясенный Туманов.

– Получайте предписание и отправляйтесь на фронт, – приказал генерал-майор.

– Я не могу, – встал Туманов, – я должен ехать к ней.

Берг долго и внимательно смотрел на него.

– Кирилл Сергеевич… – наконец произнес он, – вы понимаете, что если вы сейчас самовольно покинете мой кабинет, то будете считаться дезертиром? Вы понимаете, что в этом случае уже никто не поможет ни вам, ни вашей жене? Вы понимаете последствия, которые повлечет за собою ваш поступок?

– Так точно, понимаю, товарищ генерал-майор, – ответил Туманов.

– Ну а если понимаете… к чему упорство! К чему весь этот провинциальный театр! – закричал, вставая со стула Берг. – У вас жена заболела! Эка, простите меня, невидаль! У Капитонова из отдела писем жена в начале войны под бомбежкой погибла, у половины редакции жены в эвакуации от голода пухнут, на заводах у станков по двенадцать часов работают, полстраны под врагами оказалось, и ничего! Все воюют, сражаются, работают! Идите и получайте предписание!

Туманов молча повернулся и вышел из кабинета.

Сквозь темень мелькнул далекий заснеженный хребет, спина милиционера в тулупе, трясущаяся перед ее глазами, дрожащая лошадь под снегом…

Галина, закутанная в Танькин платок, повернула голову… и увидела еще одного мужика в тулупе и фуражке с железнодорожными молоточками. Железнодорожник сидел у дизеля, положив руку на рычаг. Перед ее глазами дергались черные телеграфные столбы с провисшими от снега проводами. Потом появился Данияр, свертывающий на плече мохнатый аркан[121].

… а потом снова наступила темнота.

Ковров появился неожиданно – как из-за угла. Был в кожаной летчицкой куртке и в кожаном же шлеме.

– Толя! – обрадовалась Галина. – Ты откуда-нибудь прилетел или наоборот улетаешь?

– Ей нужно вколоть успокоительное, – услышала она чей-то незнакомый простуженный голос.

– Кто это? – спросила Галина.

– Нету… – ответил женский голос, – и папаверин[122] закончился…

– Впрысните хотя бы камфоры…[123] что-нибудь впрысните… так она не долетит… – раздраженно приказал простуженный.

– Кто это? – повторила Галина.

– Ты спи, – попросил ее Ковров, укутывая в свалявшийся солдатский тулуп, крепко пахнувший сыростью и псиной, – спи!

– Ты поведешь самолет? – обрадовалась Галина.

– Ну а кто же еще? – удивился Ковров и надвинул ей на лицо воротник тулупа…

… и опять наступила темнота.

Потом Галина увидела маму… Клавдия смотрела в сторону.

– Мама… – позвала ее Галина.

– Да… – мать спокойно повернулась к ней.

– Откуда ты приехала? – спросила Галина.

– Из Свердловска, – почему-то раздраженно ответила мать. – Скажи на милость: откуда я еще могла приехать?

– А Толик? – испугалась Галина.

– Ну и Толик, конечно, приехал… и тетушки. Все приехали. Как только Берг вызвал – сразу же и приехали, – на этот раз терпеливо разъясняла мать.

– А Кирилл? – спросила Галина.

– Про Кирилла я ничего не знаю. Пришли люди от Берга и отвезли на вокзал. Мы приехали, и я сразу же к тебе, – опять стала злиться мать.

– А куда приехали? Я где? – попыталась приподняться Галина.

– В Москве. В госпитале. – Мать помогла ей сесть на кровати.

– Что со мной было? – начала вспоминать Галина.

– Тиф, – коротко ответила мать.

– Дай мне зеркало! – после долгого молчания потребовала Галина.

Клавдия не шевельнулась.

– Дай же мне зеркало! – срывающимся голосом закричала Галина.

Клавдия достала из сумочки зеркальце в черепаховой оправе. Галина схватила зеркальце, слабыми трясущимися руками открыла его.

Она увидела свою обритую голову, на которой начали отрастать бесцветные волосы, запавшие глаза и невероятно худую шею, которая, казалось, состояла только из жил; охнула, упала на подушку и заплакала, закрыв лицо руками, чтобы мать не видела.

Клавдия вынула из ее рук зеркальце, бросила его в сумочку, защелкнула замок и подошла к окну, пережидая, когда дочь наплачется.

– Ну… я пойду, – вдруг сказала она, – я тебе ничего не принесла, потому что тебе ничего нельзя. Врачи говорят, что тебе сейчас хватает больничного питания. Ты, кстати, в генеральском госпитале лежишь… так что с питанием здесь вполне прилично.

– Где Кирилл? – спросила Галина, вытирая глаза уголком пододеяльника.

Клавдия ответила не сразу… Приехав в Москву, она первым делом попыталась найти Кирилла. И поскольку ни по домашнему, ни по служебному телефонам его найти не удалось, она пошла в редакцию «Красной звезды» – к Бергу. Из разговора с ним она выяснила, что Кирилл в длительной командировке и что о болезни Галины он знает. По тому, как Берг ни разу не посмотрел ей в глаза, по его торопливости, да и по всему разговору она поняла, что в отношении Кирилла к ее дочери что-то произошло. Потому она решила сказать то, что есть…

– На фронте, в командировке.

– Кто меня привез сюда… он? – настаивала Галина.

– Может быть, и он. Я не знаю. Я еще ни с кем не говорила, – ответила мать.

– Откуда же тогда ты знаешь, что он на фронте? – засомневалась Галина.

– Я буду приходить. Выздоравливай, – попрощалась Клавдия и, придерживая накинутый на плечи белый медицинский халат, ушла.

– Зеркало! – закричала Галина. – Оставь мне зеркало!

Но Клавдия не вернулась. Голос у Галины по болезни был еще очень слабым, и, наверное, мать не услышала ее.

– Здравия желаю, товарищ Туманов! – приветствовал Кирилла напряженный от ответственности полковник. – Начальник политотдела армии полковник Плотников.

Начальник политотдела встречал специального корреспондента «Красной звезды» и «Известий» в сопровождении небольшой свиты из двух полковников и трех замученных многочасовым ожиданием старших офицеров.

– Здравствуйте, – поздоровался со встречавшими Туманов. Был он в новом полушубке с новенькими полковничьими погонами и светло-серой каракулевой ушанке.

У встречавших его офицеров знаки различия были старого образца – шпалы и кубари[124], и одеты они были в грязные вытертые полушубки.

– Мы вас к шести утра ждали, – досадуя, сообщил полковник.

– Так дорогу замело! – сообщил Миша, который к этому времени наконец выгрузился из машины со всеми своими чемоданами и сумками. – У Канавина застряли и часа четыре ждали, пока тягач не вытащил.

Туманов, удивленный тишиной, посмотрел в сторону, где должна была быть передовая, и спросил:

– Наступление уже началось?

– Нет, – напрягся еще больше полковник, – вас ждали.

– В каком смысле… ждали? – не понял Туманов.

– Приказ был без спецкорреспондента наступление не начинать, – пояснил полковник.

– Вот как… – изумился Туманов. – Кто же такое приказал?

– Член военного совета фронта генерал-лейтенант товарищ Самошин, – отрапортовал полковник.

– Получается, что наступление для меня устраивали? – догадался Туманов.

– Ну… не то чтобы для вас, но товарищ член военного совета фронта приказал без вас не начинать, – путаясь и еще больше досадуя на себя и высокое начальство, которое, как всегда, давало путаные, противоречивые приказы, стал объяснять полковник.

– Отобедать не желаете? – с надеждой спросил он.

– Нет. Спасибо, – сухо отказался Туманов.

– Ну, тогда пойдемте? – предложил полковник.

– Товарищ полковник, – обратился к Туманову один из замерзших майоров, – с вами груз для нас должны были передать.

– В машине, – кивнул Туманов на «эмку», привезшую его с Мишей.

– А что за груз? Листовки? Вы не знаете? – спросил майор.

– Не знаю, – сухо ответил Туманов.

– Понятно, – извиняясь, сказал майор и пошел разгружать «эмку».

– Мы для вас и наблюдательный пункт организовали, – объяснил полковник, впуская Туманова в сухой блиндаж со смотровой щелью и стереотрубой[125]. – Может быть, хотя бы чаю… с дороги? – с надеждой предложил он.

– Чаю хочется, – обрадовался Миша.

Полковник кивнул старшине, стоявшему по стойке «смирно» у полевого телефона. Старшина бросился к печурке, на которой кипел огромный закопченный чайник.

– Начинать? – спросил полковник.

– Почему вы меня об этом спрашиваете? – возмутился Туманов. – Я не командующий фронтом.

– Товарищ полковник, – обратился к нему Миша, – пять минут! Я сейчас приготовлюсь! – и он начал выгружать из чемодана штативы и фотоаппараты.

Полковник ждал.

– Готово! – обрадовался Миша, располагаясь около щели.

Полковник, сгорбившись, пошел к телефону.

– Товарищ генерал… ну тут… в общем – готовы, – сообщил он. – Есть! – убитым голосом ответил он генералу.

Положил одну трубку, взял другую и сказал:

– Начинай.

Подряд взлетели три красных ракеты… Из-за низенького леса начала стрелять фронтовая артиллерия, где-то совсем рядом с блиндажом заухали дивизионные минометы.

Майор внес в блиндаж две последние упаковки из груза, привезенного Тумановым, и с хрустом вскрыл одну из них. Миша с кружкой чая подошел ближе, любопытствуя. В упаковке ровными рядами, источая запах свежей типографской краски, лежали открытки с фотографическим портретом Ковровой.

– Что же вы не снимаете? – злобно спросил у Миши полковник.

– Да такого материала в редакции навалом, – беззаботно ответил Миша и, заметив недоброжелательство во взгляде полковника, заносчиво спросил: – Или у вас в дивизии стреляют какими-то особенными снарядами из каких-нибудь особенных пушек?

– Ничего не понимаю… – сказал майор, тупо глядя на фотографию Ковровой, – я думал, листовки пришлют…

Он перевернул открытку. На обратной стороне было напечатано стихотворение «Жди меня».

– Здорово! – Миша взял из упаковки еще одну открытку и понес ее Туманову.

– Глядь, чего мы привезли, – протянул он карточку Кириллу.

Туманов повернулся к нему, взял открытку. В это мгновение канонада стихла, от окопов медленно и нестройно раскатывалось «у-рр-ааа!».

Миша ринулся к смотровой щели, поставил на бруствер кружку с недопитым чаем, повертел кольцами телеобъектива и, оторвавшись от видоискателя, забормотал в возбуждении:

– Далеко, далеко! Далековато! – схватил другую камеру и выбежал из блиндажа.

– Куда он! Куда? – встрепенулся полковник. – Задержать! Не хватало, чтоб он на шальную пулю напоролся! И так все наперекосяк!

Два капитана метнулись из блиндажа вслед за Мишей.

– Товарищ полковник, – подошел к Туманову майор с фотографией Галины в руках, – а никакой сопроводиловки с грузом вам не давали? А то непонятно, что с этим делать.

– Нет, – оторвался Туманов от изучения открытки, – только пачки.

– Ясно, – печально ответил майор и отошел от него.

В углу блиндажа какой-то, до этого не замеченный, капитан штык-ножом с треском вскрывал остальные пачки.

По заснеженному полю, не спеша, бежали редкие фигурки наступающих солдат. Застучали немецкие пулеметы, и фигурки так же, не торопясь, побежали обратно. Несколько человек упали. Их потащили к нашим окопам. Атака закончилась. Какое-то время с немецкой стороны раздавались недоуменные редкие выстрелы, а потом стало тихо.

– Говно атака! Ерунда, а не атака! Цирк на конной тяге! – возбужденно кричал вошедший в блиндаж красный и возмущенный Миша. – Погорелый театр, вот это что!

– Нормальная атака… плановая, – не обидевшись, возразил полковник Плотников. – Потери минимальные, – зачем-то добавил он.

– Это я запомню! – хохотнул Миша. – Плановая атака! Это смешно!

– Нашел! – капитан достал из пачки конверт и отдал его полковнику.

– Так… – Полковник вскрыл конверт, достал из него бумагу и, водрузив на нос разболтанные очки, начал читать: – Настоящим…

Дальше он читал про себя, сопровождая чтение междометиями, пока наконец не дошел до основного – и уже это, основное, начал читать вслух, для всех:

– Вот! … «обеспечить встречи с личным составом дивизии автора стихотворения «Жди меня» товарища Туманова. Для этого обеспечить распространение среди бойцов и командиров дивизии открытки с фотографическим портретом артистки тов. Ковровой и с текстом стихотворения «Жди меня» на обратной стороне. Распространение открыток произвести не менее чем за два дня до встречи личного состава с автором стихотворения тов. Тумановым. Заместитель начальника главного политического управления РККА генерал-лейтенант Сапегин. Исполнение распоряжения доложить в установленном порядке по принадлежности».

Полковник замолчал, сосредоточенно глядя на Туманова.

– Так это вы это… стихотворение написали? – наконец спросил он, почему-то кивнув в сторону капитана, обнаружившего конверт с распоряжением.

– Он, – ответил за помрачневшего Туманова Миша.

За полгода, прошедшие с начала войны, в дивизии перебывало множество артистов, писателей, музыкантов, корреспондентов и других суетливых, по большому счету никому не нужных людей. Был даже иллюзионист, глотавший горящее танковое топливо (он почему-то особенно запомнился полковнику). Артисты выступали перед бойцами, потом их кормили, наливали разбавленный пополам спирт… артисты хмелели и уезжали.

Но как вести себя с поэтом в звании полковника, который прибыл в сопровождении распоряжения, подписанного самим первым заместителем грозного Мехлиса, и для которого специально была организована атака, полковник положительно не знал и потому повторил:

– Отобедать не хотите?

– Нет, – отказался Туманов.

– Попозже, – уточнил Миша, – пока на обед не наработали.

– Что же прикажете делать? – не обращаясь ни к кому, спросил полковник. – В распоряжении сказано: распространить открытки не менее чем за два дня… – с надеждой посмотрел на Туманова, сосредоточенно курившего трубку.

– Товарищ полковник, вы останетесь… пока распространять будем?.. Или обратно поедете, а потом вернетесь?

Туманов молчал.

– В батальоне мы можем сегодня распространить… – полковник посмотрел на капитана, который с готовностью кивнул. – К вечеру все прочтут… изучат… и можно будет встречаться. – Полковник замолчал, ожидая, что решит Туманов.

– Останемся, – успокоил полковника Миша, – а пока нам бы еще чего-нибудь посмотреть… с бойцами поговорить, с артиллеристами… что вы можете рекомендовать? Только в атаку людей не посылайте.

Полковник покраснел:

– Да встречайтесь с кем хотите! Хоть с немцами! У нас секретов нет! Мы честно воюем! А атака была запланирована! – Он с вызовом посмотрел на Мишу. – Из-за вас перенесена на четыре часа! Да! Так что с того?

– Не сердитесь, – попросил его Туманов, – конечно, в этом вашей вины нет. Мы это понимаем. И с фотографиями… – Туманов замолчал. – Для нас это так же неожиданно, как и для вас. Перед бойцами я, конечно же, выступлю, – закончил Туманов.

– Товарищ полковник! – обратился к Туманову капитан. – У нас разведчики вчера немца взяли… капитана. Хотите посмотреть? Пока его в штаб дивизии не отправили… хороший немец! Капитан! – гордясь, повторил он.

– Хотим! – выбирая фотоаппарат, решительно сказал Миша.

Немец был спокойный и воспитанный. Он внимательно выслушивал задаваемые вопросы, думал, прежде чем ответить, а слушая, любезно улыбался, покачивая слегка головой и тем самым как бы подтверждая – что смысл задаваемого вопроса ему понятен.

Напрягался он только тогда, когда встречался со взглядом плечистого сержанта с автоматом – его конвоира. Сержант не сводил ненавидящего взгляда с пленного капитана и, казалось, в любое мгновение был готов голыми руками задушить немца.

Вопросы Туманова переводила пожилая женщина-лейтенант, в довоенном прошлом доцент кафедры иностранных языков Смоленского педагогического института.

Допрос проходил в блиндаже штаба батальона. Штабные офицеры курили у входа в блиндаж, выдыхая папиросный дым в приоткрытую дверь, не чувствуя, что своим присутствием они страшно смущают Туманова, который, во-первых, никого и никогда в своей жизни не допрашивал и не знал, как это делается, а во-вторых, не понимал, что он хочет услышать от этого на самом деле неинтересного и ненужного ему немца. Но немцы, тем более офицеры, в начальный период войны в плен попадали крайне редко, и потому этот капитан был гордостью всей дивизии.

– Кем вы были до войны? – спросил Туманов.

– Военным, – коротко ответил немец.

– Вы окончили военное училище?

– Да.

– Где?

– Товарищ полковник! – обратился к Туманову один из штабистов. – Мы об этом уже допросили. Протокол есть.

– Извините, – смутился Туманов, – о чем же мне тогда его спрашивать?

– О чем хотите, – равнодушно предложил штабист, – спросите его, почему немцы сволочами стали или, может быть, все время были, а мы не знали. А где учился, с кем женился и где какие их части стоят – это он нам все рассказал.

– Какие немецкие актрисы популярны в вашей армии? – спросил Туманов.

Немец переспросил, и переводчица еще раз повторила ему вопрос.

– Марика Рекк, Элеонора Шрайбер, Эльза Кангизер… – начал вспоминать пленный, – до войны была очень популярна Марлен Дитрих.

– Они приезжают на фронт?

– В нашей армии они не были, но я знаю, что на фронт они приезжали.

– В Россию? – уточнил Туманов.

– Да, – кивнул капитан, – и в Россию.

– Солдаты носят с собой их фотографии?

– Да! Конечно! – оживился немец. – В каждом блиндаже они висят на стенах рядом с фотографиями родных. Можно узнать, почему вы об этом спрашиваете? – не утерпел пленный.

– Не наглей! – посоветовал ему сержант-конвоир, после того как переводчица перевела вопрос пленного.

– Вообще артисты, писатели, деятели искусства приезжают к вам, в действующую армию? – продолжал допрос Туманов.

– Писателей я никогда на фронте не видел, а артисты приезжают постоянно.

– Что они делают?

– Поют, танцуют… шутят, – пожал плечами капитан, – развлекают солдат. Месяц назад приезжала венгерская оперетта, французские певицы из Парижа… недавно был украинский хор. Мне очень понравились украинские песни. Красиво.

Переводчица закончила говорить, и в блиндаже воцарилось молчание.

– Гнида! – Сержант-конвоир размахнулся и врезал немцу оплеуху, от которой тот рухнул на пол.

– Сержант, – крикнул штабист, – приберите руки!

Никто не помог немцу встать. Когда он, с трудом поднявшись, сел на табурет, никаких следов воспитанности и покоя на его лице не было и в помине. Перед Тумановым сидел испуганный, жалкий человек.

Немец поднял вверх указательный палец – таким жестом он просил в гимназии у учителя разрешения задать вопрос. Туманов кивнул.

– Господин… – немец беспомощно посмотрел на погоны Туманова.

– Полковник, – подсказала переводчица.

– Господин полковник, вы военный? – сжавшись, спросил немец.

– В каком смысле? – не понял Туманов.

– Вы кадровый военный? – пояснил немец, все так же сжимаясь в ожидании удара.

– Нет, – недовольно ответил Туманов. – Что вы хотите узнать?

– Вы не можете сказать мне… меня расстреляют? – тихо спросил он.

– Надеюсь, что да. – Туманов встал и вышел из блиндажа.

Миша последний раз щелкнул затвором фотоаппарата и последовал за своим другом, предварительно пояснив немцу:

– На память.

Переводчица перевела.

– Так что насчет обеда? Надумали? – встретил их у входа в блиндаж все тот же полковник.

– Давайте обедать, – согласился Туманов.

Полковник обрадовался так, как будто ему присвоили внеочередное звание.

Мимо них прошел пленный немец в сопровождении своего конвоира. Немец умоляюще смотрел на Туманова.

– Моя фамилия Донченко! – весело крикнул сержант. – Я с Белой Церкви. Жалко, его в штаб дивизии отправляют… – он ткнул немца стволом автомата в спину, – а то бы я его… от живота веером! – мечтательно закончил конвоир.

Обедали в землянке у полковника. Обед состоял из борща, сваренного из консервированной тушенки; сала, хлеба, жареной картошки все с той же тушенкой и разбавленного спирта.

За столом, кроме Туманова и Миши, сидели полковник и его заместитель-капитан.

– Товарищ Туманов… – встал с кружкой в руке полковник, – очень мне ваше стихотворение понравилось! Очень жизненное стихотворение… чувствительное и нужное нам. Разрешите выпить за вас и за вашу супругу, которой при случае прошу передать привет от всей нашей дивизии! Передадите? – спросил он Туманова.

– Передам, – пообещал Туманов.

Удовлетворенный полковник мелкими глотками, не торопясь, выпил спирт и сел.

Галина уже выходила в больничный коридор гулять. Ходила она медленно, по стеночке, из конца в конец длинного коридора инфекционного отделения Центрального клинического госпиталя РККА. Гулять она могла только по этому коридору. Из инфекционного отделения не выпускали. Нянечка, сидевшая у входа в отделение, так однажды и сказала Галине: «Ты заразная. Гуляй здесь».

Из инфекционного отделения не только не выпускали, но и не впускали. Потому к Галине никто не приходил, да она и сама никого не хотела видеть.

Волосы отрастали медленно, и Галина носила на голове марлевую косынку, которая очень старила ее.

За застекленной, во всю ширину коридора дверью было хирургическое отделение. Там раненые офицеры лежали прямо на коридорном полу. Госпиталь был переполнен. Многие кричали от непереносимой боли. По несколько человек в день уставшие санитары накрывали простыней и уносили. На место умерших сразу же приносили других. Выздоравливающие таскали на руках в курилку своих товарищей с ампутированными ногами. Люди, во всяком случае внешне, быстро привыкали к своим несчастьям… шутили, смеялись, беспрерывно резались в карты.

Однажды Галина услышала музыку в хирургическом отделении. Пели цыганские песни. Она подошла к стеклянной двери. Из палаты вышла Тася Аграновская в цыганском платье с бубном в руке, за нею два гитариста в шелковых косоворотках и шароварах, заправленных в сапоги «бутылками». Трио, распевая «Ручеек», прошло между лежавших на полу раненых в другую палату, и так, не задерживаясь нигде надолго, они обошли все палаты хирургического отделения. За ними из палаты в палату ковыляла на костылях небольшая группа выздоравливающих, неистово хлопавших по окончании каждой песни.

– Пустите меня, – попросила Галина суровую нянечку.

– Нельзя, – непреклонно ответила хранительница дверей, – из инфекционного никого выпускать нельзя. Вы мне весь госпиталь перезаражаете.

– Я же выздоравливаю! Пустите, пожалуйста! Там моя подруга! – взмолилась Галина.

– Врач разрешит – выпущу, а так нет. Даже не проси, – ответила нянечка и демонстративно отвернулась от Галины.

Галина застучала кулачком по стеклу. С той стороны, на стук, к дверям подъехал на самодельной низенькой тележке «самоход» – так называли во время войны раненых с ампутированными ногами. «Самоход» был одет в гимнастерку с капитанскими погонами и в кожаные рукавицы, чтобы отталкиваться от пола.

– Позовите цыганку, пожалуйста! – закричала Галина. – Скажите, ее зовет Галина Коврова!

«Самоход» согласно кивнул и, отталкиваясь руками, поехал за Аграновской. Он настиг ее у последних палат. Галина видела, как «самоход» что-то говорил Аграновской, показывая в ее сторону рукой в истертой кожаной рукавице.

Агарановская, прищурившись, пыталась рассмотреть в самом конце больничного коридора смутный силуэт за частым переплетом застекленных дверей, еще раз недоверчиво посмотрела на человеческую половинку с капитанскими погонами у своих ног и все-таки пошла навстречу Галине.

Пройдя половину коридора, она тихо вскрикнула:

– Галька? Галька! Господи боже мой! – и бросилась бежать к подруге.

Добежав до дверей, она рванула на себя большую медную дверную ручку:

– Откройте! Откройте мне дверь! Почему вы не открываете!

Нянечка как будто только и ждала этого.

– Нельзя! – заорала она, вскочив со стула. – Не дергай дверь! Не дергай! Здесь заразное отделение!

– Она не откроет! – крикнула Галина.

– Почему? Почему она не открывает? – встревожилась Таисия.

– Потому что дрянь, – пояснила Галина.

– Галька! – заплакала Таисия. – Что с тобой, родная? Почему ты здесь? Мы думали, ты в Ташкенте, на съемках.

– Я была в Ташкенте, а потом заболела… – улыбнулась Галина.

– Чем? Чем ты заболела? – плакала Таисия.

– Тифом, – ответила Галина и, увидев, что Таисия не расслышала, повторила, преувеличенно артикулируя, как на занятиях по сценической речи в театральном училище: – ти-фом!

– Это я дрянь? – дошло наконец-то до нянечки. – Сейчас ты узнаешь, кто на самом деле дрянь или даже похуже! Я иду к завотделением! – Она положила ключ в карман халата и решительно зашагала к кабинету заведующего.

– Галечка! Галька! Милая моя! Хорошая! Ты… ты… ты ужасно выглядишь! Я тебя поначалу даже не узнала, – плакала Таисия.

– Не плачь, Таська, – успокаивала подругу Галина, – я выздоравливаю. Скоро меня выпишут. Расскажи лучше, как у нас… как в театре?

– Да все так же! – в сердцах махнула рукой Таисия. – Все вернулись. Театр разграблен, половина труппы в концертных бригадах по фронтам и госпиталям мотается – половина новую пьесу репетирует… водевиль, – рассказывала Таисия, – твою Роксану теперь Окуневская играет…

– И как? – нарисовала пальцем на стекле вопросительный знак Галина.

– Скверно, – сморщилась Таисия, – но солдатне нравится… она на твоем платье декольте увеличила на десять сантиметров, так что играет почти голая. – Таисия отыскала, наконец, в закоулках цыганского платья носовой платок и стала громко в него сморкаться. – Ой, Галька, – вспомнила она, – мы же все Кириллово стихотворение наизусть выучили и взахлеб друг другу читаем! Какая же ты счастливая! Как же мы все тебя любим за это! – Таисия прильнула носом к стеклу. – Как же мы тебя любим!

«Цыгане» – партнеры Таисии напомнили о себе.

– Таисия! Нам еще генералам петь! – раздраженно крикнул один из них.

– Иду! – отмахнулась от партнеров Таисия. – Галька, мне пора.

– Иди, – отпустила ее Галина.

– Я приду! – пообещала Таисия. – Завтра же приду. Что тебе принести?

– Ничего мне не надо, – улыбнулась Галина, – спасибо, Таська.

– До завтра! – Тася медленно, поминутно оборачиваясь, пошла к «цыганам».

– Таська! Таська! – вдруг закричала Галина, стуча ладонями по стеклу, и, когда Таисия подбежала к дверям, попросила: – Таська, ты можешь мне гитару оставить?

– Конечно! – возмутилась Таисия. – Сейчас! – И побежала к «цыганам».

«Цыгане», однако, на Тасины уговоры не поддавались и гитары не отдали. Рассвирепевшая Таисия вырвала из рук партнера инструмент, а когда он попытался вернуть его, замахнулась гитарой так, что он безотчетно прикрыл голову руками.

– На! – показала гитару Галине торжествующая Таисия. – Я ее здесь, у дверей оставлю…

– Я покараулю, – раздался снизу голос…

Безногий капитан снял варежки, взял инструмент и, уперев его корпус о свою тележку, начал подбирать полузабытые аккорды.

– Помню! – поделился он радостью с Таисией. – Вы не беспокойтесь, я гитару вашей подруге передам. Как только нянечка появится – сразу и передам.

– Спасибо, – выдавила из себя потрясенная Таисия и, махнув Галине рукой, заспешила к расстроенным партнерам, на ходу убеждая их, что петь вполне возможно и под одну гитару с бубном.

– Товарищ Коврова! – подошел к Галине заведующий отделением – как все инфекционисты, маленький, худой и седенький, в мешковатой военной форме под застиранным белым халатом.

– Уберите отсюда эту хамку! – прервала Коврова.

– Как это убрать? – изумился завотделением. – Куда?

– В морг. Там ей самое место. Впрочем, это вам решать, но чтобы сегодня ее не было. И откройте дверь… мне нужно забрать инструмент, – распорядилась Галина.

– Вы начинаете выздоравливать, – озабоченно глядя на Галину, подытожил завотделением.

– Да, доктор, я начинаю выздоравливать… и я хочу всех предупредить об этом! – подтвердила Галина.

– Откройте дверь, – приказал завотделением нянечке, провожая взглядом уходящую по коридору Галину.

– Вы же сами приказали… – начала было обиженным басом оправдываться нянечка.

– Ты чего? Действительно в морг захотела трупы сторожить… чтоб не разбежались? – закричал завотделением.

Нянечка поспешила выполнить распоряжение.

Была ночь. Госпиталь спал тяжелым, лихорадочным сном. В отличие от остальных отделений госпиталя, переполненных до такой степени, что раненые и обожженные офицеры неделями лежали на полу в коридорах, инфекционное отделение было заполнено наполовину.

Старшие офицеры все-таки могли соблюдать на фронте элементарные гигиенические правила. Солдаты и младшие офицеры зачастую не имели месяцами возможности помыться, потому тиф и дизентерия наносили действующей армии потери, сопоставимые с боевыми. Но солдаты в Центральном клиническом госпитале РККА не лечились, для них существовали другие лечебные учреждения…

Никогда прежде у Галины не было столько времени для размышлений, для томительного наслаждения одиночеством и тоской. Вся жизнь ее до этого несчастья напоминала сошедший с ума курьерский поезд, несущийся без остановок и пункта назначения с такой огромной скоростью, что от завихрений, образуемых его движением, сносятся жалкие домишки полустанков, разносятся в клочья заботливо собранные скирды[126] и стога на полях, через которые пролег стальной путь…

Но дорога не бывает бесконечной – рано или поздно впереди будет развилка, конечная станция или тупик.

Гитара была старая, потертая, с лохматыми струнами, и Галине пришлось помучиться, настраивая ее.

– Что же мы будем петь? – спросила она сама себя. – Что вы хотите услышать, свет мой, Кирилл Сергеевич? А вот что…

И Галина запела:

Галина закончила петь и прислушалась. Странная, непривычная тишина установилась в госпитале. Галина поняла, что именно показалось ей необычным – перестали кричать раненые в хирургическом отделении.

Она вышла в коридор. За стеклянными дверьми стояли раненые. Кто-то поднял на плечи капитана-инвалида. Он первым начал аплодировать. Вслед за ним захлопали все остальные.

– Еще! – крикнул капитан.

Галина поклонилась.

– Завтра, – пообещала она.

Теперь у дверей дежурила новая нянечка – болезненная женщина с огромными распухшими ногами и маленькой головой на длинной шее. Она была похожа на доисторического ящера.

– Мне нужно позвонить, – потребовала, подойдя к ней, Галина.

Предупрежденная о печальной судьбе своей предшественницы, нянечка, тяжело ступая, поспешила открыть дверь в ординаторскую[128] – там был единственный телефонный аппарат на отделении.

– Я ключ в дверях оставлю… закроете потом? – попросила она Галину.

– Тася, это я, – сообщила Галина подруге, – нет, ничего не случилось… Таська, мне нужен парикмахер и какое-нибудь платье, а лучше два… и туфли, и пудра, и тени обязательно. Нет, пока не выписывают… принесешь? Клавдии говорить не надо… нет, не надо. И знаешь что… принеси, если сможешь, вина…

Она закрыла дверь ординаторской, подошла к дверям, разделяющим два отделения. В соседнем коридоре метались на полу страдающие от боли раненые, за письменным столом, под накрытой вафельным полотенцем настольной лампой, спала вымотавшаяся за дежурство постовая медсестра. Галина смотрела сквозь двойное стекло, как полководец осматривает поле завтрашней битвы.

– Покойной всем ночи, – прошептала она и пошла в свою палату.

Обед подходил к концу…

– К артиллеристам пойдем? – тоскливо спросил полковник.

– Да ну их… – махнул рукой разомлевший Михаил, – артиллеристов этих! Пускай пушки чистят! А то ты ради нас заставишь их показательные стрельбы учинить… снарядов впустую потратите…

– Никаких стрельб я не планировал, – мрачно ответил полковник, – я планировал встречу с товарищем Тумановым.

– Товарищ Туманов не хочет ни с кем встречаться! Тем более с артиллеристами! Товарищ Туманов устал от встреч и атак! Товарищ Туманов хочет отдохнуть! Он бы встретился, например, со связистками… – наступал на полковника Михаил, – есть у нас связистки?

– Организовать? – не поверил полковник. – Я быстро.

– Михаил! – прикрикнул на товарища Туманов.

– Что «Михаил»? – возмутился Миша, – с артиллеристами можно встречаться, а со связистками нельзя… почему? Связистки-то чем хуже? Те же солдаты, только женского пола. Правильно я говорю? – обратился он к полковнику.

– Так я распоряжусь? – спросил полковник у Туманова.

– Делайте как знаете, – отмахнулся Туманов.

– Ну вот! – воодушевился Миша. – А то: «Артиллеристы!» «Артиллеристы, есть для вас приказ! Артиллеристы, не ждите больше нас!» – пропел Миша.

– Вы к связистам пойдете или их сюда привести? – уточнил полковник, но, встретившись с взглядом Туманова, поспешил выйти.

– Ты чего себе позволяешь? – накинулся Туманов на друга. – Ты чего здесь устроил?

– Я устроил тебе отдых, – невозмутимо пояснил Миша, – пожалуйста, если тебе так хочется – поезжай к артиллеристам, танкистам, энкавэдистам, мотоциклистам… к кому хочешь – к тому и поезжай! Но без меня! А если хочешь начистоту, то я скажу! Хочешь? – настаивал пьяненький Миша. – Хочешь?

– Давай, – согласился Туманов.

– Начистоту? – уточнил Михаил.

– Попробуй, – раскурил трубку Туманов.

– Мне дед рассказывал, как во время Первой мировой войны, которую теперь называют империалистической, солдатам на фронт вместо винтовок иконки привозили. Из ведомства императрицы Марии Федоровны… ты, кстати, знаешь, чем это ведомство занималось? – вдруг озаботился Миша.

– Нет, – сухо ответил Туманов.

– Призрением сирот и убогих, – печально ответил Миша, – так вот… солдатики так и шли в атаку, прикрываясь иконами.

– К чему это все? – не понял Туманов.

– А к тому, дорогой мой друг, что из тебя и твоей дражайшей супруги тоже сделали что-то наподобие иконы, чтобы освящать артиллеристов, пехотинцев, минометчиков и политработников, – все более распалялся Михаил. – Ты этого хотел?

– Нет, – ответил Туманов.

– Точно? – хитренько прищурился Миша.

– Точно, – подумав, сказал Туманов.

– А чего же ты тогда хотел, – изумился Миша.

– Я хотел, чтобы она полюбила меня, – спокойно ответил Туманов.

– И чего?.. – настаивал Миша. – Полюбила?

– Да, – тихо сказал Туманов.

– До этого, значит, не любила, – подытожил Миша.

– Наверное, нет.

– Значит, ты своего добился, – размышлял Миша. – Почему ты решил, что она тебя полюбила? – спохватился он. – Потому что она из Ташкента сбежала?

– Да! – с вызовом ответил Туманов. – Она уехала из Ташкента! Бросила все ради меня! А я поступил как свинья и трус! Как подлец! – добавил он.

– Помилуй! – возмутился Миша. – Что ты мог сделать?

– Мог… – с горечью возразил Туманов, – мог! Но испугался и не поехал к ней… она не простит…

– Так и хорошо… – ответил многомудрый Миша, – хорошо, что не простит.

– О чем ты? – не понял Туманов.

– Погубит тебя эта баба! – молитвенно сложил руки Миша. – Ну послушай ты меня хоть раз в жизни! Погубит она тебя своими капризами! А так – хорошо! Не простит – и ладно! Само собой рассосалось!

– Что ты называешь капризами? – перебил его Туманов.

– Да то, что она из Ташкента сорвалась, вот что я называю капризом! – вскричал Миша. – Неужели ты этого не видишь?

– Это не каприз, – упрямо замотал головой Туманов.

– А что же это? – изумился Миша.

– Вы ее не любите, – мрачно ответил Туманов, – все! Не любите и боитесь.

– Мы тебя любим, – закричал Миша, – а до нее нам дела нет!

– Мне есть, – твердо ответил Туманов.

– Заходите! – распорядился полковник, пропуская вперед себя пять разновеликих девушек.

Девушки, стесняясь, выстроились вдоль стены.

– Здравствуйте, товарищи связисты! – приветствовал их Миша.

– Здравия желаем, товарищ капитан, – вразнобой ответили девушки.

– Ну, как связь? – спросил Миша только для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Держим, товарищ капитан, – ответила девушка-сержант.

– Это хорошо, – одобрил Миша и замолчал.

Девушки боязливо посматривали на мрачного Туманова, ожесточенно сосавшего трубку за столом.

– А боевой дух… как? – тоскливо спросил Миша. Он только сейчас рассмотрел, что у девушек были заспанные опухшие лица, пальцы, перепачканные не отмывавшимися чернилами… Полковник разбудил их, велел привести себя в порядок и идти в его блиндаж к большому московскому начальнику. Зачем – полковник не объяснил, это и так было понятно.

Девушка-сержант вопросительно посмотрела на начальника.

– Чего смотришь? – рассердился полковник. – Спрашивают – отвечай.

– У нас… – запнулась девушка, – высокий боевой дух. Ни разу по нашей вине срыва связи не было. Кабельщики, бывало, подводят… а дух высокий.

– Понятно, – печально кивнул Миша. – Есть хотите? – вдруг спросил он.

– Ужинали, – застеснялась девушка-сержант.

– Хотят, – ответил за девушек полковник и начал выставлять на стол банки с тушенкой.

– Господи боже мой! – всплеснул руками парикмахер, когда Галина сняла марлевую косынку. – Это что же вы с собою сделали?

– Это не я, это болезнь, – улыбнулась Галина. – Что будем делать?

– А что тут можно сделать? – возмутился мастер, проведя ладошкой по тому, что осталось на Галиной головке. – Или брить под ноль, или парик времен Людовика Четырнадцатого.

Он решительно начал собирать парикмахерский инструмент в толстый докторский саквояж.

– Месяцев через пять-шесть зовите! – посоветовал он, закрывая саквояж. – Всего хорошего!

– Моисей Ардалионович, – взмолилась Галина, – сделайте что-нибудь, голубчик!

– Не удерживайте меня! – взвизгнул старик, но, уже взявшись за ручку двери, вдруг остановился. – Есть одна идея, – сообщил он, – но я ничего не гарантирую!

И он вынул из саквояжа щипцы для завивки.

Галина вышла из палаты… была она одета в голубое платье с большим шелковым цветком на груди, в синие туфельки. Парикмахер совершил чудо – он изобрел новую прическу. Пройдут десятилетия, и в моду эта прическа войдет благодаря американской кинозвезде Одри Хепберн. Нянечка-ящер беспрекословно открыла дверь, и Галина, сопровождаемая Таисией, вышла в коридор хирургического отделения.

– Ну, что вам спеть? – спросила она у потрясенных раненых, и поскольку никто не ответил ей, решила сама: – Мы споем романс.

Она села на стул, устроила на коленях гитару и запела:

подхватила вторым голосом Таисия.

Галина переходила из отделения в отделение, как королева в сопровождении преданной фрейлины и толпы восторженных, искалеченных поклонников. Слух о ней мгновенно распространился по всему госпиталю, и со всех этажей, изо всех закоулков огромного здания шли, ковыляли, ползли на звуки ее голоса раненые, обожженные, полупарализованные, потерявшие всякую надежду, умирающие и выздоравливающие, которых вскоре снова отправляли на фронт, с тем чтобы они больше никогда не вернулись. Шли слушать ее.

Она пела для всех. Для вконец измученных врачей и медсестер, буквально валящихся с ног после многочасовых операций, для нянечек, многие из которых уже получили похоронки на своих мужей и сыновей, для молчаливых санитаров, переносящих за день тонны человеческих тел. Апофеоз наступил, когда из ожогового отделения ходячие больные стали выкатывать на кроватях своих недвижимых товарищей, вместе с присоединенными капельницами и мехами для принудительного проветривания легких.

Вот тогда в сопровождении заместителей появился начальник госпиталя, генерал-майор медицинской службы Сивцев. Он носил старорежимные усы с бородкой и был очень похож на генерала Деникина.

– По палатам! – коротко приказал он.

Больные начали потихоньку расползаться по палатам – с грохотом повезли кровати и капельницы.

– Вас – на выписку! – обратился к Галине начальник госпиталя.

– У больной не закончилась стадия ремиссии и не проведены все анализы… – попытался дать пояснения начальник инфекционного отделения.

– Завтра же чтобы была выписана, – побагровел начальник госпиталя.

– Слушаюсь, – печально согласился начальник инфекционного отделения.

– Спасибо, – поблагодарила с очаровательной улыбкой Галина и пошла к себе.

– Вы куда? – возмутился начальник госпиталя.

– Вещи собирать, – не останавливаясь, пояснила Галина.

Из-за спин заместителей начальника госпиталя медленно выехал капитан-инвалид и, постукивая шарикоподшипниками, поехал за Галиной, а за капитаном поспешила опомнившаяся Таисия.

– До выписки из палаты не выходить! – крикнул ей вслед начальник госпиталя.

В палате был устроен банкет. Таисии удалось достать вина, пайковую селедку, хлеб, печенье и несколько яблок.

– Вот и новая жизнь! – подняла кружку с вином Галина. – Не думала я, что она так начнется! Да и пусть… главное – ведь началась! – протянула она кружку подруге.

– А как я рада, – восхитилась Таисия, – что так все хорошо закончилось! Что ты выздоровела…

– Я не об этом, – прервала ее Галина.

– А о чем же тогда? – не поняла Таисия.

– Хотите, я спирта привезу? – предложил капитан.

– Спирта? – удивилась Галина. – А давай! Давайте выпьем спирта! Как-то неловко в госпитале пить вино. В госпитале надо пить спирт и мазаться йодом. Принеси, Лешенька, спирта, – попросила она капитана.

Подруги сняли капитана со стула и водрузили его на тележку. Леша, улыбаясь, надел свои кожаные рукавицы и поехал за спиртом.

– Кириллу как-то надо сообщить, – озаботилась Таисия.

– А зачем? – удивилась Галина. – Кирилл теперь с другой женщиной живет. Ему не до меня. Теперь у него другая муза.

– Что ты говоришь? – испугалась Таисия.

– Да… другая, – подтвердила Галина, – огромная, грязная и страшная бабища… зовут ее Война, а фамилия – Отечественная… но она ему нравится. Видишь, уже детки пошли – стихотворения, на подходе пьесы и романы…

– Что ты говоришь? – повторила, ужасаясь, Таисия. – У тебя, наверное, температура! Ты еще не выздоровела!

– Нет у меня температуры! – поморщилась Галина. – Раньше была, а теперь нету! И я абсолютно здорова!

Дверь отворилась, и в палату въехал Леша с объемистой медицинской склянкой в тележке.

– К вам капитан какой-то просится, – сообщил он.

– Пускай не просится! – отказала Галина. – У нас уже есть один капитан, – она поцеловала в голову подъехавшего к ней Лешу, – зачем нам еще один?

Она взяла Лешу под мышки и водрузила рядом с собою, на стул. Довольный Леша снял варежки, заткнул их по-ямщицки за ремень и стал разбавлять спирт.

В дверь постучали.

– Разрешите? – в палату вошел молодой краснощекий капитан в идеально чистом обмундировании, в портупее с кобурой.

– Капитан Мурзин, – представился он, отдавая честь. После чего снял фуражку и продолжил: – Я порученец генерал-полковника Павловского…

– Порученец, – повторила Галина. – Значит, у вас поручение?

– Просьба, – смутился капитан.

– Просите, – по-королевски разрешила Галина.

– Товарищ генерал-полковник приглашает вас к себе на чашку чая, – изложил просьбу капитан.

– К себе – это куда? – удивилась Галина.

– Товарищ генерал-полковник находится здесь, в госпитале, на излечении, – объяснил порученец. – Товарищ генерал говорит, что вы знакомы, – напомнил он после паузы.

– Как вы сказали его фамилия? – переспросила Галина.

– Павловский Константин Георгиевич, вы приезжали в его армию в самом начале войны. Он еще сказал, что сильно виноват перед вами и хочет загладить ее… вину то есть… – закончил капитан.

Галина вспомнила.

– А что же он сам не пришел? – спросила она.

– У товарища генерала ранение в позвоночник. Ему пока трудно двигаться, – доложил капитан.

– А у меня ранение в самое сердце! – весело сообщила Галина. – Я тут вроде как под домашним арестом. Мне до завтрашнего дня начальником госпиталя запрещено выходить из палаты.

– Это мы уладим, – небрежно пообещал капитан.

– Да? – подняла брови Галина. – Ну раз все так решительно и серьезно… – она посмотрела на свою свиту, – так и быть… мы посетим товарища генерала-полковника, выпьем с ним чаю и дадим возможность загладить вину. Леша, Таисия, собирайтесь! – приказала она.

Маленькая процессия шла по больничным коридорам. Впереди капитан-порученец, за ним Галина, за Галиной Таисия, а замыкал шествие Леша, на тележке которого были размещены банкетные продукты и напитки.

Они спустились на один этаж. Там в конце коридора был небольшой аппендикс, у дверей которого дежурил сурового вида майор. На письменном столике стоял телефонный аппарат правительственной связи и лежал автомат «ППШ». Майор встал и отдал честь.

В огромной палате, обставленной наподобие наркомовского кабинета, их встретил Павловский в махровом халате. Из-под халата виднелось сложное сооружение – корсет, фиксирующий позвоночник.

– Извините, – попросил прощения Павловский, смущаясь и своего халата, и дурацкой обстановки, – мне доложили, что вы здесь в госпитале, и я взял на себя смелость напомнить о себе.

– Генералы должны быть смелыми. Иначе какие же они генералы, – отозвалась Галина. – Я с друзьями. Это Таисия, а это Алексей.

Павловский пожал руку Таисии, потом, после некоторого колебания, Леше.

– Товарищ генерал-полковник, – с восторгом обратился к нему Леша, – я под вашим командованием служил, в сто шестой стрелковой дивизии, под Вязьмой! Там меня и разворотило!

– Сто шестой… – кивнул Павловский, – у Косолапова.

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – закричал Леша. – У товарища полковника Косолапова, его потом убило.

– Ну, хорошо… – распорядилась Галина, – давайте я вам спою, и мы пойдем. Вы ведь пригласили меня для того, чтобы я спела?

– Нет! – испугался Павловский, еще более смущаясь.

– Да? – удивилась Галина. – А для чего же?

– Я… – окончательно смутился генерал-полковник, – запомнил вас тогда… на фронте, когда вы к нам так неудачно приезжали. Я и не надеялся, что когда-либо встречу вас… а тут такая удача! Хотя какая удача… я с ранением, вы с болезнью, – Павловский улыбнулся. У него была неожиданная, светлая и очень добрая улыбка, тем более неожиданная для этого сурового, казалось, высеченного из гранита лица. – Садитесь, пожалуйста, – пригласил он всех за роскошно накрытый стол, – я хотел угостить вас чаем.

– Давайте я все-таки спою, – попросила Галина.

– Если хотите, – сухо ответил обидевшийся генерал.

– Хочу, – твердо сказала Галина. – Вы простите меня. Я не пела, мне кажется, лет тридцать… и теперь не могу напеться. Так можно, я спою?

– Конечно, – улыбнулся Павловский.

– Какую песню вы хотите услышать? – села к столу Галина.

– Я хочу услышать… – генерал сел на стул при помощи своего порученца, и видно было, какую боль причиняет ему это нехитрое упражнение, – я хочу услышать ту песню, которую вы любите больше всего.

– Хорошо, – согласилась Галина. – Подруга, – позвала она Тасю, – помогай, а ты, Лешенька, разливай!

Капитан тихо вышел в коридор и, не сказав ни слова, сел рядом с майором.

Ее выпустили. С чемоданом в руке Галина шла по аллее к воротам госпиталя. Караульный открыл калитку в величественных чугунных воротах. Прямо перед воротами стоял черный командирский автомобиль. Адъютант Павловского отдал честь и открыл дверцу.

– Товарищ генерал армии просил вас довезти до дому, – пояснил он.

– Спасибо. Я не просила, – отказалась Галина и пошла по улице.

Адъютант побежал за ней:

– Товарищ Коврова! Товарищ генерал рассердится, когда узнает, что его приказание не выполнено.

– Что мне с того, что он рассердится? – хмыкнула Галина.

– Так он на меня рассердится, – пояснил адъютант.

Галина улыбнулась.

– Так вас домой? – уточнил адъютант, когда машина ехала по городу.

Галина молчала. Адъютант терпеливо дожидался, пока она примет решение.

– Нет… не домой, – ответила Галина, – в редакцию «Красной звезды». Знаете, где это?

– Вы… вас уже выпустили? – спросил, увидев Галину, потрясенный Берг.

– Что значит выпустили? – возмутилась Галина. – Я ведь не в тюрьме сидела. Меня выписали в связи с полным выздоровлением.

– Да, да… – засуетился Берг, – извините… конечно же, выписали. – Он замолчал. – Как вы себя чувствуете? – наконец спросил он.

– Физически хорошо, – ответила Галина, – а вот душевно не очень! Плохо я чувствую себя душевно, товарищ Берг.

Берг молчал.

– Вы ничего не хотите сказать мне? – допытывалась Галина.

– А что вы хотите услышать от меня? – устало спросил Берг.

– Я хочу, чтобы вы вернули мне мужа, – твердо сказала Галина.

– И как, вы полагаете, я это сделаю?

Галина посмотрела в его холодные, бесцветные глаза.

– Догадываюсь, что никак, – и встала.

– Знаешь, где театр? – нагнулся в машину адъютант.

– Знаю, – ответил водитель, – я здесь все знаю. До войны автобус водил.

– Наверное, я задерживаю машину? Наверное, она нужна генералу? – спросила Галина. – Вы меня довезите, пожалуйста, до театра, а дальше я сама.

– Товарищ генерал приказал отвезти вас домой, – решительно ответил адъютант, – других приказаний не было. Потому я буду с вами, пока вы не войдете в свою квартиру.

– Спасибо, – равнодушно ответила Галина.

Адъютант начал закрывать дверь, но остановился:

– Галина Васильевна, может, помочь чем-нибудь?

– Довезите меня до театра, – сухо попросила Галина.

Адъютант закрыл дверь.

– Галька! Галька! Галина свет Васильевна! Как же ты похорошела! – восхитился постаревший и полысевший Паша Шпигель.

– Врешь ты все, Паша, – поцеловала старого друга Галина. – Все ты врешь!

– Нет! Не вру! – убежденно ответил Паша. – Таська, когда из госпиталя вернулась, аж всплакнула от чувств… сказала, что Гальку даже тиф красит. Я на тебя сейчас смотрю и думаю: Таська от зависти всплакнула. Таська просто так плакать не будет! Не такой она человек. – Паша замолчал, боясь задать главный вопрос.

– Что в театре? – помогла ему Галина.

– Все по госпиталям, по фронтам… – пожал плечами Паша, – в агитбригадах.

– А ты почему здесь? – удивилась Галина.

– Я ведь, Галечка, из актеров ушел, – горестно сообщил Паша.

– Как? – испугалась Галина. – Почему?

– Потому что у меня фамилия немецкая, – слабо улыбнулся Паша. – Арсеньев потребовал, чтоб я фамилию сменил… мотивировал тем, что нельзя появляться на сцене с немецкой фамилией, когда немец топчет родную землю. Я поначалу хотел сменить на Зерцалов, а потом подумал – пустые хлопоты, все равно сожрет. Он нас, трамовцев, на понюх не выносит. Отлежал я сезон расстрелянным бойцом в первом акте и решил – хватит. Я теперь администратор. Восстановлением театра к следующему сезону занимаюсь, фанеру, рейку достаю, дюймовку, сороковку…[129] все же разворовано! Живу здесь… – Паша обвел руками гримуборную.

– У вас разве казарменное? – удивилась Галина.

– Нет. Я когда из эвакуации вернулся, в своей комнате чужих людей с ордером на поселение обнаружил. Вот я в театре и поселился. На самом деле удобно – на работу ездить не надо, – пошутил он. – Галь, а я стихотворение твое выучил! Мы все выучили! На концертах читаем! Раненые плачут! Хочешь, прочту? – предложил Паша.

– Спасибо, Пашка, – поблагодарила Галина, – я только из госпиталя.

– Хорошо, – сразу же согласился Паша, – я потом прочту. Чаю хочешь?

– У тебя чай есть? – удивилась Галина.

– А как же! – гордо ответил Паша. Он достал из ящика гримерного столика завернутый в обрывок афиши брикет и стал натирать его на терке. – Галь… – осторожно спросил он, – а ты к нам просто так пришла или…

– Арсеньев где? – не ответила Галя.

– У себя наверху, – предположил Паша. – Галь… ты что же… в театр вернуться решила?

– Разве я уходила? – спросила Галина. – Это, Пашенька, театр сбежал, а я в Москве оставалась, – напомнила Галина. – Пойду, – она встала с холмистого дивана. – Пашка, как же ты на нем спишь?

– Как складной ножик: попа на полу, все остальное наверху, – пошутил Паша. – Я привык. В эвакуации и не на таком спали. Постой, а чай! – расстроился хозяин гримерки. – Он только выглядит противно, а на вкус вполне себе чай!

– Спасибо, Паша, – поблагодарила Галина.

– Галь, – остановил ее Паша, – я очень рад, что ты вернулась. Ты теперь такая…

– Какая? – повеселела Галина.

– Ну такая… – сделал неопределенный жест руками Паша, – такая, как из книжки… как Лаура[130] у Петрарки!

– Хочешь, я с Арсеньевым о тебе поговорю? – предложила Галина.

– Не надо, – улыбнулся Паша, – я втянулся. И зарплата больше!

Галина постучалась в дверь кабинета главного режиссера театра. Ей никто не ответил. Она постучала еще раз и толкнула дверь.

Арсеньев, одетый – в пальто, шляпе и калошах, – спал на диване.

– Михаил Георгиевич! – позвала его Галина. – Михаил Георгиевич!

Не открывая глаз, Арсеньев возмутился:

– Что? Кто посмел? Покиньте кабинет!

– Михаил Георгиевич, – повысила голос Галина, – это я, Коврова.

– Что? – заревел Арсеньев, разлепляя глаза и с трудом усаживаясь. – Кто?

– Коврова, – повторила Галина.

Арсеньев остервенело протер ладонями лицо, рассмотрел наконец Галину и восхищенно сказал:

– Нимфа! Ангел! Откуда вы?

– Из госпиталя, – раздраженно ответила Галина.

– Извините, Галина Васильевна! – протрезвел Арсеньев. – Сморило… с командованием подшефной дивизии встречался… выпил спирта натощак – и вот результат.

Главный режиссер с трудом встал с дивана и начал раздеваться.

– Как хорошо, что вы пришли! – восхитился он, снимая калоши и заталкивая их под диван. – Мы практически полностью обновляем репертуар! Любая роль, любая пьеса – для вас! На ваш выбор!

Он остался в мятом костюме.

– Я хотел навестить вас в госпитале… но не успел! Вру, конечно… – неожиданно признался он, – я не пришел в госпиталь, потому что знаю, что женщины не любят, когда их видят больными и беспомощными.

– Спасибо, Михаил Георгиевич, – поблагодарила его Галина.

– За то, что не пришел? – хмыкнул Арсеньев.

– За то, что правду говорите.

– Чаю? – предложил Арсеньев. – Или, может быть… у меня коньяк есть… трофейный. Подшефные подарили… посмотрите, какая бутылка занятная.

Арсеньев суетливо вытащил из письменного стола пузатую, темного стекла бутылку.

– Спасибо, – отказалась Галина. – Михаил Георгиевич, я хочу снова работать в театре.

– Конечно! – обрадовался Арсеньев. – Я же говорил только что: любая роль, любая пьеса!

– Михаил Георгиевич, не пугайтесь! На Роксану я не претендую, – успокоила главного режиссера Галина. – Окуневская талантливая актриса и вроде бы с ролью справляется…

– Хотите «Гедду Габлер»? – с облегчением предложил Арсеньев. – Или «Бесприданницу»?

– Я подумаю насчет «Гедды Габлер», – пообещала Коврова, – но свою работу в театре я хотела бы начать вместе со всеми… как все актеры, – поправилась Галина.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Арсеньев.

– Я хочу на фронт. С агитбригадой, – твердо сказала Галина.

– Этого нельзя, Галина Васильевна, – тихо ответил главный режиссер. – У меня на сей счет есть совершенно четкие указания.

– О чем вы говорите? – изумилась Галина. – Какие указания? Что вам указали? Кто?

– Наркомат пропаганды и агитации, – печально пояснил Арсеньев. – Кононыхина помните?.. Он теперь нарком.

– Конечно, я помню Кононыхина… – отмахнулась Галина. – Что именно он указал?

– Не пускать вас на фронт. – Арсеньев все-таки налил себе коньяку и залпом выпил.

– Он что… – Галина запнулась, подыскивая нужные слова, – может приказать не пускать меня на фронт?

– Да, – твердо ответил Арсеньев. – Он теперь все может.

– Когда пришел этот приказ?

– А вот вчера и пришел. – и Арсеньев замолчал, покорно ожидая взрыва.

Но взрыва не последовало.

– Ну что ж… – изобразила улыбку Галина, – пойду перечитывать «Гедду Габлер».

– Теперь домой? – с надеждой спросил окончательно замерзший адъютант, не смевший сесть в теплый автомобиль.

– Теперь домой, – покорно согласилась Галина.

Адъютант воссиял.

– Скажите… – вдруг раздраженно спросила его Галина, – вы тоже знаете про меня такое, о чем нельзя говорить?

– Я ничего про вас не знаю, товарищ Коврова, – испуганно ответил адъютант, машинально прикладывая руку к шапке-ушанке, – ей-богу!

– Почему же вы на меня так смотрите? – настаивала Галина.

– Как я на вас смотрю? – растерялся адъютант.

– Как все смотрят… с жалостью, – так же неприязненно объяснила Галина.

– Вам показалось, Галина Васильевна! – попытался возразить адъютант.

– Может быть. Извините… – резко сказала Галина. – Вот что… отвезите меня в наркомат пропаганды и агитации.

– Знаешь, где? – спросил адъютант у шофера.

– Нет, – неожиданно ответил шофер.

– У первого патруля остановишь. Узнаем, – приказал адъютант, усаживаясь в машину.

Народный комиссариат пропаганды и агитации помещался в здании бывшего Комитета по делам искусств. Сопровождаемая адъютантом Павловского Галина вошла в вестибюль наркомата. Лейтенант-дежурный в фуражке с темно-синим околышем[131] войск НКВД поднял глаза на вошедшую… замер… перевел взор на открытку с фотографией Галины, покоившуюся вместе со списком внутренних телефонов под массивным стеклом, покрывавшим столешницу стола.

– Старший лейтенант Куприянов, дежурный по наркомату! – вскочил он, отдавая честь. – Могу я спросить вас о цели вашего прихода?

– Мне нужно увидеться с народным комиссаром, – пояснила Галина. – Передайте, пожалуйста, что народная артистка Коврова просит принять ее.

– Подождите минутку, – попросил дежурный, – сейчас спрошу, – и схватил телефонную трубку.

– Галина Васильевна? – удивился спускавшийся по лестнице Кононыхин. – Вас выпустили?

Был он в шинели с каракулевым воротником с погонами генерал-майора. Наверное, в наркомате дел было невпроворот, потому что народный комиссар выглядел уставшим и невыспавшимся.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – спохватился он.

– Меня не выпустили, меня выписали, товарищ народный комиссар, – уточнила Галина.

– Оговорился! – улыбнулся, грозя пальцем Галине Кононыхин. – Оговорился! Экая вы злюка!

От этой улыбки он сразу же стал прежним Кононыхиным – сладким и хитроватым.

– Идите, – отпустил он своих помощников, ожидавших в отдалении, – подождите меня у машины. – Что привело вас ко мне? – милостиво спросил народный комиссар. – Вы ведь ко мне пришли? Правильно я понимаю?

– Арсеньев сказал, что вы запретили пускать меня на фронт, – ринулась в атаку Галина.

– Арсеньев? – изумился народный комиссар. Он тоскливо посмотрел на стоявшего по стойке «смирно» лейтенанта-дежурного, на замерзшего адъютанта, вздохнул и предложил: – Пройдемте… сюда, – он указал на дверь каптерки – комнаты, где отдыхала дежурная смена. – Открой! – приказал он лейтенанту-дежурному.

Галина прошла в открытую дежурным дверь. Кононыхин проследовал за нею, но тут же вернулся и, подозрительно глядя на адъютанта, спросил:

– А вы кто?

– Старший лейтенант Мурзин! Адъютант командующего Западным фронтом генерал-полковника Павловского! – доложил адъютант.

– Кого? – испугался Кононыхин.

– Генерала-полковника Павловского! – повторил адъютант.

– А здесь что вы делаете? – изумился нарком.

– Сопровождаю товарища Коврову! – доложил адъютант.

Лицо народного комиссара исказила гримаса, как будто он съел что-то невероятно кислое. Он молча кивнул и пошел в каптерку.

– Не запретил! – запротестовал Кононыхин, закрывая за собой дверь. – Не рекомендовал! Как же вас на фронт? Опасно!

– А другим не опасно? – с трудом сдерживая гнев, спросила Галина.

– Другие – это другие. А вы народное достояние. Стихотворение вашего мужа, посвященное вам, с вашей фотографией, каждый боец носит у сердца вместе с письмами от родных, – назидательно произнес народный комиссар. – Рядом с партийным или комсомольским билетом, – добавил он.

– Получается, что мой муж тоже народное достояние, однако он на фронте, – упорствовала Галина.

– Галина Васильевна, – сделался очень серьезным народный комиссар, – об этом просил ваш муж.

– О чем? – не поняла Галина. – О чем просил мой муж?

– Поберечь вас, – сочувственно ответил Кононыхин.

– Кирилл?

– Товарищ Туманов, – подтвердил Кононыхин.

– Он вас просил? – с ударением на слово «вас» спросила Галина.

– Мне сообщили что он просил, – уклончиво ответил Кононыхин, в свою очередь выделяя слово «просил».

– Я вам не верю!

– Печально, – Кононыхин снял каракулевую генеральскую папаху[132], промокнул платком вспотевшую лысину и повторил: – Печально! Я добра вам желаю, Галина Васильевна… вам и вашему мужу. Вот я вам сейчас совет дам, а вы наверняка поступите по-своему… да я все-таки посоветую! – улыбнулся народный комиссар. – Возвращайтесь-ка вы в театр, замечательная Галина Васильевна! Зритель по вам соскучился, Арсеньев любую роль даст. С ташкентской киностудией я как-нибудь улажу… возвращайтесь! Поверьте мне, так будет лучше для вас и для всех!

Кононыхин сел на шаткий, истертый венский стул; жестом, характерным для всех советских руководителей, замученных непосильной работой и бессонными ночами, потер лоб, встал и уже у двери сказал последнее:

– Вот вы думаете, я вас не люблю! Это глубоко не так! Я вас очень уважаю, восхищаюсь вами как великолепной актрисой и прекрасной женщиной! Но время сейчас таково, что мы все не принадлежим сами себе… а вы и ваш супруг, после «Жди меня», в первую очередь! До свидания! – и народный комиссар оставил Галину.

Проходя мимо застывшего по стойке «смирно» адъютанта, нарком остановился, наморщил лоб, будто вспоминая, о чем он хотел спросить… спросил:

– Как здоровье товарища Павловского?

– Поправляется, товарищ генерал-майор, – отчеканил адъютант.

– Поклон ему передавайте, – попросил Кононыхин.

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор!

– От кого, знаете? – вежливо поинтересовался нарком.

– Никак нет! – признался адъютант.

– От народного комиссара пропаганды и агитации Кононыхина. – И нарком поспешил на улицу, к ожидавшим его помощникам.

Адъютант донес вещи до самых дверей квартиры и с видимым облегчением распрощался. Комендант дома, путая ключи, открыл замки, сорвал бечеву с сургучными печатями и пригласил:

– Пожалте, товарищ Коврова.

Мебель была покрыта белыми холщовыми покрывалами, как и полагалось в те времена, когда хозяева надолго покидали жилище. В квартире было страшно тихо… не тикали часы, из-за плотно занавешенных окон не слышно было улицы, не журчала вода в трубах… Казалось, под мебельным саваном были похоронены все звуки, а вместе с ними и жизнь.

Галина, не раздеваясь, подошла к книжным шкафам, откинула полог, отыскала томик Ибсена, еще дореволюционного издания, с буквой «ять», села в зачехленное кресло и открыла книгу.

Телефонный звонок прозвучал громче снарядного взрыва. Галина вскочила с кресла, кинулась в коридор… к телефону, но у аппарата остановилась, не беря трубку.

– Если это он… – шепотом загадала она, – если это Туманов, я стану хорошей – такой, как все хотят, такой, как всем нужно! Я буду играть «Гедду Габлер», царевну-лягушку, черта лысого! Научусь готовить, доснимусь у Столпера, буду тихой паинькой, нежной матерью, послушной дочерью! Буду как все! Клянусь! Только бы это был он! – И, в первый раз в жизни перекрестившись, она схватила трубку разрывавшегося от звонков аппарата и почти прокричала загадочное телефонное слово «алле!».

Но, услышав ответ на том конце провода, сникла и разочарованно ответила:

– Здравствуйте. Все хорошо. Спасибо вам за машину и извините, что так долго держала ее…

Слушая, она прижимала трубку плечом к щеке и безотчетно подошла к коридорному зеркалу, узкому и длинному – от пола до потолка. Равнодушно всмотрелась в свое отражение…

– Ну хорошо… приезжайте… только у меня ничего нет – ни еды, ни питья.

Только сейчас, повесив трубку, она вспомнила про томик Ибсена, с которым она выбежала на телефонный звонок. Галина перелистнула несколько страниц, захлопнула историю женской души, измученной северной протестантской моралью, и положила книгу рядом с телефоном.

Вода из крана долго не шла… потом, после урчания и свиста, кран дернулся и изверг струю отвратительной ржавой, но уже горячей воды. Галина с облегчением вздохнула и стала вынимать из шкафчика флаконы и хрустальные шкатулки с ароматическими солями и пенами для ванны, остатки довоенной роскоши.

Ванна была заполнена кроваво-красной водой. Но она была горячей! Настолько горячей, что по всей ванной комнате стелился пар. Галина вылила в ванну целый флакон пены, но цвет воды не изменился. Не изменился он и после того, как вслед за пеной в воду была высыпана изумрудная греческая морская соль…

Морщась от брезгливости, Галина скинула комбинацию и вошла в ржавые воды, покрытые коричневой пеной.

– Отлично! – Берг отложил прочитанную рукопись. – Нет, правда, просто здорово!

– Спасибо, – сухо поблагодарил Туманов.

– Как-то вы… – Берг пристально всмотрелся в сидящего напротив Туманова, – без энтузиазма.

– Да? – удивился Туманов. – Откуда же ему быть… энтузиазму? Мне материал не нравится.

– Почему? – теперь пришла очередь удивляться Бергу.

– Потому что материал бессмысленный, как и вся поездка, – грубо ответил Туманов, – но если вам нравится… – он пожал плечами, – пожалуйста. Вы главный редактор, вам виднее. Какие будут распоряжения?

– Отдыхайте, – приказал Берг.

– Я не устал, – упрямо ответил Туманов.

– Но у меня нет пока для вас заданий, – спокойно ответил Берг.

– Странно, – удивился Туманов, – раньше были.

– Отдыхайте, Кирилл Сергеевич, кстати, вашу супругу выписали из больницы, – мягко посоветовал главный редактор. – Вам нужна машина?

– Нет, – покачал головой Туманов, – грешник должен возвращаться пешком.

В приемной Берга он набрал домашний номер.

Телефон звонил в коридоре, Галина спала в красной воде.

Туманов повесил трубку. В вестибюле редакции его дожидался Миша.

– Домой? – спросил он.

– Домой, – ответил Туманов.

– Я тебя провожу, – решительно заявил Миша.

– Сам дойду, – огрызнулся Туманов.

– Я рядом пойду. Можешь на меня даже не смотреть, – согласился Миша.

– Иди ты… – выругался Туманов.

– Так я и иду! – легко согласился Миша.

У подъезда Туманов остановился.

– Ну все… – попросил он Мишу, – иди. Дальше я сам.

– Точно? – подозрительно спросил Миша.

– Точно, – успокоил его Туманов.

– Ну смотри… а то у тебя глаза какие-то… – подозрительно всмотрелся в лицо друга Миша.

– Нормальные у меня глаза, – отмахнулся от него Туманов, – иди!

Когда Миша скрылся за углом, Туманов перешел улицу и вошел в подъезд дома напротив. На пятом этаже он сел на подоконник, раскурил трубку и стал смотреть в окна Галиной квартиры.

Галина проснулась от крика матери:

– Галя, что с тобой?

– Что со мной? – не поняла Галина. – Моюсь…

– Что с водой? – с ужасом указывая на кровавую жижу, вопросила мать.

– Ржавчина. Ой, как холодно! – встала из воды Галина. – А ты как здесь оказалась?

– Я звонила в дверь, а потом открыла своим ключом, – пояснила мать. – Господи! Я подумала… – указывая на воду, сказала Клавдия. – А у нас вообще воды нет. Нам ее дворники приносят по пятнадцать копеек за ведро. Дай мне, – потребовала она и стала вытирать полотенцем дочь.

– Ты просто так пришла? – осторожно спросила Галина.

– А я должна приходить только когда что-нибудь случается из ряда вон выходящее? – спросила мать. – Хотя вся твоя жизнь… из ряда вон!

– Понятно, – подытожила Галина.

– Что тебе понятно? – перешла в наступление мать.

– Учить будешь? – равнодушно спросила Галина.

– Нет! – пообещала Клавдия. – Бесполезно! – и тут же сказала: – Ты, надеюсь, помнишь, что у тебя есть сын?

– У меня теперь кожа с красноватым оттенком, – Галина рассматривала свою руку, – тебе не кажется?

– Я задала тебе вопрос! – настаивала Клавдия.

– Помню, мама! – со вздохом ответила Галина.

– Да? – удивилась мать. – Почему же ты не приехала после госпиталя к нему? Он ведь ждет тебя! Плачет! Спрашивает, где его мать!

– Что с того, что я помню! Знаю, что я плохая мать! – Галина вышла из ванной.

На кухне она стала выдвигать ящики, открывать навесные шкафы, жестяные банки из-под чая.

– Что ты ищешь? – спросила, входя на кухню, Клавдия.

– Папиросы, – коротко ответила Галина.

– На, – Клавдия достала пачку папирос «Пушка» из своей сумочки.

– Что я могу ему дать, – неумело закуривая, продолжила Галина, – если во мне нет ни капли материнского чувства? Я боюсь в глаза ему взглянуть! Боюсь, что он почувствует, что я равнодушна к нему! Что единственное чувство, которое живет во мне, – это чувство вины! Потому что я не думаю о нем, потому что он не снится мне, потому что я дала ему жизнь, и это все! Больше ничего дать не могу! Потому что здесь для него ничего нет! – и Галина постучала себя по груди.

Галина замолчала.

– Может быть, потом что-то во мне изменится, я стану другой и сумею полюбить его, стать ему настоящей матерью…

– Потом будет поздно, – мрачно предупредила мать.

– Может быть… – согласилась Галина, – наверняка. Но такая я есть! Такой вот урод…

– А с Кириллом что? – после долгого молчания спросила мать.

– Он на фронте, – равнодушно ответила Галина.

– Знаю. Но он скоро вернется. – Клавдия с тревогой посмотрела на дочь.

– Дай Бог, – так же равнодушно ответила Галина.

Она вышла из кухни.

В спальне Галина открыла платяной шкаф, вытащила ворох платьев и бросила его на кровать.

– Так нельзя жить, – тихо сказала Клавдия, – ты сгоришь, останешься ни с чем… одна останешься!

– Может быть, – разбирая платья, ответила Галина, – но по-другому я жить не могу и не хочу.

Хлопнула дверь, и на лестничную площадку вышла женщина, перепоясанная противогазной сумкой. Женщина прижимала к груди помятый алюминиевый термос. В таких термосах шахтеры-метростроевцы носили в забой сваренный дома борщ. Увидев незнакомого военного на подоконнике, она остановилась. Туманов встал и поздоровался, стараясь не смотреть на женщину.

– Вы к Панкратовым? – спросила женщина. – Так они только вечером, поздно будут.

– Нет, – пробормотал Туманов.

– А к кому же тогда? – недоумевала женщина.

– Ни к кому. Я просто погреться, – соврал Туманов.

– А-а! – поняла женщина. – С фронта?

– С фронта, – ответил Туманов.

– Папироски не найдется, товарищ полковник? – попросила она.

– Нет, к сожалению, – Туманов показал трубку.

– Жалко, – расстроилась женщина, – ну ладно… пойду. Счастливо вам! Бейтесь там… на фронте. Защищайте нас, – и она, не торопясь, затопала по лестнице.

Туманов вернулся на свой «наблюдательный пункт». К Галиному подъезду подъехали две автомашины. Из первой выскочил офицер, открыл заднюю дверь и из машины, как-то боком, трудно, вышел генерал-полковник…

– …Павловский! – прошептал Туманов.

Из сопровождающей машины вышли трое старшин с автоматами – личная охрана командующего. Адъютант вынул из багажника два тяжелых солдатских вещмешка.

Павловский, казалось, в нерешительности, остановился у подъезда, оглянулся и все-таки вошел внутрь. Вслед за ним пошел адъютант с мешками.

Туманов соскочил с подоконника, схватил свой мешок, сухой букет и бросился бежать вниз по лестнице.

– Какое? – спросила Галина, показывая Клавдии два платья: темно-синее и красное.

– Ты уходишь? – насторожилась Клавдия.

– Может быть. Так какое? – раздраженно спросила Галина.

– Все зависит от того, куда ты идешь и с кем, – уклончиво ответила мать.

– Значит, красное, – решила Галина.

– Это платье хорошо для первомайской демонстрации, – мстительно сказала Клавдия.

Галина посмотрела на мать и стала через голову натягивать синее платье.

– Так ты уходишь? – настаивала Клавдия.

Галина не успела ответить… в дверь позвонили. Клавдия оказалась у дверей первой.

В темном проеме лестничной площадки, как парадный портрет в золоченом багете, стоял генерал-полковник Павловский.

– Здравствуйте, – поздоровался он.

Клавдия отступила на несколько шагов, обернулась к вышедшей из спальни Галине и, сказав:

– Ты с ума сошла, – прошла мимо Павловского.

– Здравствуйте, – разведя руками, поздоровалась Галина.

– Я не вовремя? – кивнув в сторону ушедшей Клавдии, спросил Павловский.

– Это моя мать, – объяснила Галина. – А это что? – кивнула она на солдатские вещмешки, которые, беззвучно ступая, внес адъютант.

– Продукты. Вы же предупредили, что у вас ничего нет, – оправдывался полководец.

– Я готовить не умею, – призналась Галина.

– А мы Гену попросим, – предложил Павловский, повернувшись к адъютанту, – он что-нибудь сообразит.

– Гена? – рассмеялась Галина. – А что он сообразит?

– Поджарку, например, из тушенки, – обиделся Гена, – очень вкусно получается.

– Не обижайтесь, – попросила Галина. – Нет, мы не будем просить Гену. Мы пойдем в гости!

– Хорошо! – согласился Павловский. – Я давно в гости не ходил. Даже забыл, как это делается, – признался он.

– Делается это легко и весело! – пояснила Галина. – Для этого гости и существуют. Только вам надо переодеться.

– Как? – изумился Павловский. – Зачем?

– У вас столько золота и звезд на погонах, что люди будут пугаться и смущаться вас, – пояснила Галина. – У вас есть штатская одежда?

– Нет, – признался генерал-полковник, – и никогда не было.

– Вы что, никогда в жизни не носили костюма? – поразилась Галина.

– Никогда, – подтвердил Павловский. – В тюрьме когда сидел, носил арестантскую робу.

– Вы были в тюрьме? – испугалась Галина.

– Да, – улыбнулся Павловский, – в Ленинграде, в Крестах, с тридцать девятого по сорок первый.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – пообещала Галина, скрываясь в спальне. – Гена! – высунулась она на мгновение в коридор, – поставьте, будьте добры, чаю, а вы… – повернулась она к Павловскому, – снимите наконец шинель и идите сюда. Примерьте, – она протянула ему серый твидовый[133] костюм Туманова.

Павловский стеснялся…

– Не бойтесь, – усмехнулась Галина, – я выйду.

– Вот ведь никогда не думал, что мои погоны могут пугать людей! – сокрушался он.

– Пугают не погоны, а их размер и количество звезд на них, – весело пояснила Галина и вышла из спальни.

Вполголоса чертыхаясь, Павловский начал расстегивать китель.

– Товарищ полковник, разрешите документы посмотреть, – откозырял Туманову лейтенант – начальник личной охраны Павловского.

– С какой стати? – удивился Туманов. – Вы не патруль, у вас общевойсковые петлицы[134], и я не в расположении вашей части. Вы не имеете права проверять мои документы! Разрешите пройти! – потребовал он.

– Придется подождать, – твердо отказал лейтенант.

– Лейтенант! – возмутился Туманов. – Немедленно дайте мне пройти!

Старшина из охраны командующего зашел за спину Туманову и перекинул автомат на грудь. Назревавший конфликт прервало появление Клавдии.

– Здравствуйте, Клавдия Михайловна, – мрачно поздоровался Туманов.

– Здравствуй, Кирилл, – осторожно ответила Клавдия. – Что здесь происходит? – спросила она, глядя почему-то не на офицера, а на мрачного старшину с автоматом за спиной Туманова.

– Не пускают, – односложно пояснил Туманов.

– Почему? – удивилась Клавдия. – Он здесь живет.

– Все равно я должен проверить документы, – упрямо сказал лейтенант.

Туманов молча сунул руку за пазуху и достал оттуда офицерскую книжку.

– Галина дома? – спросил он, пока лейтенант листал страницы его документа.

– Дома, – стараясь не смотреть в глаза зятю, кивнула Клавдия, – ты… вот что… не ходи туда, – попросила она.

– Почему? – не понял Туманов.

– Не ходи, – повторила Клавдия и быстро, насколько позволяла засыпанная мостовая, пошла по улице.

Туманов смотрел ей вслед, и в какое-то мгновение ему страстно захотелось побежать за ней, догнать и все выяснить. Но лейтенант, насмешливо, как показалось ему, глядя на него, протянул проверенные наконец документы:

– Проходите.

Старшина перекинул автомат за спину и, потеряв всякий интерес к Туманову, отошел к машине. Туманов стоял у парадного подъезда своего дома, пытаясь осмыслить сказанное Клавдией.

– Проходите, – повторил лейтенант.

И Туманов пошел.

– Ну как? – поинтересовалась Галина, входя в спальню.

– Вот так, – Павловский протянул к ней руки.

Пиджак был короток.

– Не беда! – махнула рукой Галина. – Раздевайтесь!

Она влетела в ванную, схватила халат и опасную бритву с полочки.

– Наденьте, – кинула она халат Павловскому. Взяла пиджак и начала распарывать подкладку.

– А к кому мы пойдем? – спросил Павловский.

– Придумаем! – беззаботно ответила Галина, ловко подшивая рукава. – Вот и готово! – она протянула пиджак Павловскому. – Одевайтесь!

Гена медленно встал с кухонного табурета.

– Товарищ генерал-полковник, что с вами? – потрясенно спросил он.

– Вот… – растерянно развел руками Павловский, – переоделся… Как тебе? – тревожно спросил он.

– Черт его знает… – осторожно ответил адъютант, – неожиданно…

– Да уж… – согласился со вздохом Павловский.

– А какой у вас размер обуви? – поинтересовалась Галина.

– Сорок четвертый, – безнадежно ответил Павловский.

– Плохо! – озаботилась Галина. – Делать нечего, пойдете в своих сапогах – брюки навыпуск, – распорядилась она.

– А смеяться не будут? – сомневался Павловский.

– Нет, – твердо пообещала Галина.

– Думаете? – не поверил генерал-полковник.

– Уверена. Вас же никто не узнает без мундира, – успокоила его Галина.

– Видел бы меня сейчас начальник Генерального штаба, – скорбно подытожил Павловский.

В дверном замке заскрежетал ключ. Потом в дверь позвонили.

Галина открыла. На пороге стоял Туманов с сухим букетом в руках.

– Здравствуй, – поздоровался он, – вот приехал. Отпустили.

– Зачем? – спросила Галина.

– Домой, – пояснил Туманов.

– Здравствуйте, – тихо поздоровался Павловский, до этого не видимый Тумановым.

Туманов смотрел на главнокомандующего, одетого в его костюм, и молчал.

– Интересно, – улыбнулась Галина, – когда человек нужен – его нет, а когда он не нужен – он есть. Мой муж, – представила она Туманова Павловскому.

– Павловский, – после минутного молчания назвал свою фамилию командующий.

– Я хотел многое сказать тебе… – тихо попробовал сказать Туманов.

– Не сейчас, – вежливо попросила Галина, – мы уходим. Если хочешь, можешь остаться, – разрешила она.

– Спасибо, – поблагодарил Туманов, – я пойду.

Когда за ним закрылась дверь, Галина рванулась к зеркалу, достала из расшитой золотом сумочки пудреницу, прошлась пуховкой по лицу, на ходу надевая маленькую каракулевую шубку, распорядилась:

– Ну… вроде бы и все! Надо идти!

Она на мгновение остановилась, вспоминая что-то, на глазах ее выступили слезы, и она почти что закричала:

– Константин Георгиевич! Простите меня! Простите, ради бога! – и выбежала из квартиры.

Из кухни неслышно вышел адъютант и замер в дверях.

– Поехали, Гена, обратно… на фронт… воевать, – тяжело сказал командующий. – Засиделись мы здесь… в тылу.

Галина выбежала на улицу, пронеслась мимо охраны Павловского.

– Стой! – кричала она. – Стой, дурак! Куда! Стой!

Туманов повернулся и медленно опустился на колени.

– Ты меня предал! – кричала подбежавшая Галина.

– Прости, – тихо ответил Туманов.

– Я разведусь с тобой! – кричала Галя.

– Я знаю, – так же тихо отвечал Туманов.

– Я никогда тебе этого не прощу! Я чуть не умерла из-за тебя! – рыдала Галина.

– Прости, – твердил Туманов.

– Я люблю тебя! – крикнула она и опустилась рядом с ним в чистый и незатоптанный снег.

Диковинная машина «Виллис», только что прибывшая из Мурманска в числе первых поставок по ленд-лизу[135], с трудом пробивалась по месиву фронтовой дороги. На ветровом стекле автомобиля была прикреплена фотография Галины.

– Это я! – гордо сообщила водителю Галина. – А на другой стороне его стихи! – и она хлопнула по плечу сидящего рядом Туманова. – Кирилл, перестань улыбаться! Ты все время улыбаешься и похож на идиота! – потребовала она.

– Я счастлив, – улыбнулся Туманов.

– Все равно перестань, – настаивала она.

На обочине завалилось колесом в кювет огромное стосемидесятимиллиметровое гаубичное орудие. Трактор «Сталинец» и орудийный расчет пытались вытащить его. Рядом с зачехленным прицелом к щитку орудия была прикреплена запаянная в плексиглас[136] фотография Галины.

– Смотри, – ткнула она Туманова, – и там я!

«Виллис» пробирался дальше.

– Стойте! – потребовала она.

Галина, увязая по щиколотку в жидкой грязи, добралась до огромного танка «КВ», дожидавшегося своей очереди в дорожной пробке.

– Эй! Кто-нибудь! – застучала она кулачком по броне.

Громыхнула броневая крышка и из башенного люка показалась чумазая голова в ребристом шлеме.

– Почему нет моей фотографии? – закричала снизу Галина. – У всех есть, а у вас нет!

– Секундочку! – попросил командир танка. – Одну секундочку! – и исчез в чреве бронированного чудовища.

Через мгновение в танке начали открываться бронированные люки, окошки, незаметные до этого лючки. И в каждом появились чумазые физиономии в ребристых шлемах – шесть голов – экипаж танка «КВ».

– У нас есть! – продемонстрировал Галине ее фотографию командир танка.

– То-то! – погрозила ему кулаком Галина.

«Виллис» подъехал к штабу дивизии. Туманова встречали офицеры-политотдельцы.

– Здравия желаем, товарищ Туманов. Лучшие снайперы дивизии собраны для встречи с вами, – доложил один из них.

Туманов повернулся к жене.

– Я тебя здесь подожду, – попросила Галина, – погуляю.

Туманов вопросительно посмотрел на встречавших.

– Я сопровожу товарища Коврову, – пообещал один из офицеров, – не волнуйтесь.

Туманов еще раз посмотрел на жену и, улыбаясь, пошел в штаб.

Галина пошла по деревенской улице, на которой не осталось и трех целых домов. К обгоревшим руинам прижимались штабные машины, пытаясь таким образом максимально обезопасить себя от авианалетов. В отдалении за ней следовал офицер.

За грузовичком стояла длинная, распластанная по земле машина. Она была неряшливо покрашена грязно-белой краской, сквозь которую все равно просвечивала роскошная алая основа. Кожаный верх был усеян заплатами, но Галина сразу же узнала машину… Это был «Крайслер» Коврова.

– Чья машина? – спросила Галина.

– Чья машина? – закричал сопровождавший ее офицер.

– Моя, – доложил подбежавший сержантик.

Галина открыла дверь, медленно села на водительское сиденье, повернула ключи в замке зажигания. Мощный мотор сразу же заработал. Галина радостно рассмеялась, закрыла дверь и переключила скорость.

Сержантик вопросительно посмотрел на офицера.

– Пусть, – разрешил штабист.

Машина тронулась и поехала по деревенской улице. Потом выехала за околицу и помчалась по полю, по колее, проложенной орудийными тракторами. Потом поле кончилось, и Галина взлетела на пригорок.

Вокруг не было никого.

«Странно, – подумалось Галине, – фронт рядом, а так безлюдно?»

«Крайслер» летел по снежной целине, оставляя за собой метельные завихрения, пока не попал в перекрестье стереотрубы.

Немец-ефрейтор оторвался от прибора, схватил трубку полевого телефона и доложил координаты объекта, движущегося по территории противника. Засвистели свистки унтер-офицеров, и расчеты орудий – быстро и очень слаженно, как на показательных выступлениях – заняли свои места у пушек.

Снаряды были посланы в стволы, фейерверкеры[137] замерли с натянутыми шнурами. Командир батареи еще раз сверился с расчетами, мгновенно произведенными корректировщиками, и отдал команду:

– Фоер[138]!

Батарея стояла на этой позиции уже десять дней, поэтому вся видимая территория и с той и с другой стороны была пристреляна.

В «Крайслер» попал уже четвертый снаряд.

– Гут[139]! – похвалил своих солдат командир батареи, и унтер-офицеры засвистели «отбой».

Из-за облачности «У-2»[140] летел очень низко, разбрасывая над нашими позициями открытки с фотографией Галины и со стихами Туманова на оборотной стороне.

Подул ветер, и часть открыток стало сносить на немецкие позиции.

Начинался третий год войны.

Ландринки – мелкие леденцы, монпансье. Название происходит от фамилии производителя-кондитера, Федора Ландрина, поставщика Двора Его Императорского Величества. В ХХ веке название почти вышло из употребления в русском языке, но сохранилось в польском (landrynki – «леденцы»).

Разговорное название банкноты в 25 рублей.

Айсоры (также встречаются другие названия: ассирийцы, сирийцы, атурая, сурая, сурьян) – этническая общность на Ближнем Востоке.

Пьеса «Четырнадцатое июля», автор Ромен Роллан. Перевод Т. В. Ивановой.

Гедда Габлер – знаковая пьеса Генрика Ибсена, названная по имени главной героини. Впервые поставлена в 1891 году в Мюнхене.

ЦК ВЛКСМ – Центральный комитет Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи (комсомола), молодежной организации Коммунистической партии Советского Союза.

Всесоюзная коммунистическая партия большевиков, название Коммунистической партии Советского Союза в 1925–1952 гг.

Френч – куртка военного образца с четырьмя большими наружными накладными карманами.

Радиопродуктор – наряду с вариантами «репродуктор», «радиорепродуктор», «радиотарелка» или просто «тарелка» – советское название громкоговорителя соответствующей формы.

«ДИГ» (дуга интенсивного горения) – осветительный прибор высокой мощности; источником света в таких прожекторах является вольтова дуга, возникающая между специальными графитовыми электродами; по мере сгорания электроды с помощью автоматического устройства сближаются, что позволяет работать приборам без остановки достаточно долго, вплоть до полного сгорания электродов.

Фотогения – то же, что фотогеничность. Благоприятный вид воспроизведения на фотографии или киноэкране.

Русская просторная, длинная мужская рубашка из разнообразных гладкокрашеных одноцветных тканей, носившаяся навыпуск, нередко с поясом. Толстовка отличалась густыми сборками, иногда имела кокетку, стоячий воротник и застежки на пуговицах, нагрудный и боковой карманы. Этот вид одежды, похожий на военную гимнастерку, устойчиво ассоциировался с растиражированным на фотографиях образом Льва Толстого в старости, получив распространение среди его поклонников и последователей, хотя само слово вошло в русский язык не ранее второй половины 1910-х годов и в годы жизни Л. Н. Толстого не фиксировалось. Толстовки перестали носить в 1930-е гг.

«Ромео и Джульетта», Уильям Шекспир. Перевод А. А. Григорьева.

«Ромео и Джульетта», Уильям Шекспир. Перевод А. А. Григорьева.

Колосники – решетчатый потолок сцены, решетка из брусьев, предназначенная для крепления и спуска декораций.

Залом, также бешенка и черноспинка – сельдь Кесслера, самая крупная из каспийских сельдевых рыб. Ценится за нежное мясо с высоким содержанием жира (до 20 %) и хорошую просолку.

Долорес Ибаррури Гомес (9 декабря 1895, Гальярта, провинция Бискайя – 12 ноября 1989, Мадрид) – деятель испанского и международного коммунистического движения, активный участник республиканского движения в годы Гражданской войны 1936–1939 годов. На протяжении длительного времени жила в СССР (в начале 1960-х годов получила советское гражданство), а ее единственный сын, Рубен, вступил в Красную армию и погиб в битве под Сталинградом в 1942 году.

Армяк – верхняя долгополая распашная одежда в виде халата из толстой грубой шерстяной ткани или сукна, употреблявшаяся русскими крестьянами.

Панева, также понева – предмет одежды замужней крестьянки, представляющий собой юбку из трех полос шерстяной ткани, обычно яркой клетчатой или полосатой.

Фон – также задник – задняя часть театральной декорации, с помощью которой закулисье скрывается от взглядов из зрительного зала.

«Колбасой» на старых трамвайных вагонах называли шланг воздушной магистрали пневматического тормоза. Сзади вагона свободный конец закреплялся и, изогнутый полукругом, был похож на кольцо колбасы.

«Спарка» – скоростной ближний двухместный бомбардировщик, низкоплан, получивший свое название по оригинальному спаренному двигателю с механической передачей на соосные винты.

Калинин – название города Тверь с 1931 по 1990 гг.

Ферма моста – инженерный термин, прочная система стержней и балок, поддерживающая полотно моста.

Дальний ночной бомбардировщик, использовавшийся также как транспортный и как десантный самолет.

УПВКС РККА – Управление по обслуживанию высшего командного состава Рабоче-крестьянской Красной армии.

Краги – то же, что мотоциклетные кожаные перчатки.

Комбриг – сокращение от «командир бригады», также персональное воинское звание лиц высшего командного состава РККА в период с 22 сентября 1935 по 7 мая 1940, соответствовавшее званию бригадир или бригадный генерал в вооруженных силах других стран.

Феликс Ло́пе де Ве́га Ка́рпьо (25 ноября 1562–27 августа 1635) – испанский драматург, поэт, переводчик и прозаик, выдающийся представитель золотого века Испании. Автор примерно двух тысяч пьес, из которых 426 дошли до наших дней; почти трех тысяч сонетов, ряда романов и поэм.

«Сирано де Бержерак» – драма (героическая комедия) в 5 действиях в стихах, авторства Эдмона Ростана. Написана в 1897 году.

Валентина Степановна Гризодубова (18/31 января 1910–28 апреля 1993) – советская летчица, полковник (1943), участница одного из рекордных перелетов, участница Великой Отечественной войны, первая женщина, удостоенная звания Героя Советского Союза (1938).

Марина Михайловна Ра́скова (15/28 марта 1912–4 января 1943) – советская летчица-штурман, майор Военно-воздушных сил Красной армии, одна из первых женщин, удостоенных звания Герой Советского Союза (1938).

М-1 («Молотовец-первый», неофициальное название – «эмка») – советский серийный переднемоторный заднеприводный легковой автомобиль. Выпускался в 1937–1943 гг. «Эмками» премировали отличившихся представителей партийной и производственной элиты, военных, полярников, видных деятелей культуры и др., а также разыгрывали в лотерее Осоавиахима. В свободную продажу автомобиль не поступал.

Фонарем в авиации называется прозрачная часть пилотской кабины, обеспечивающая визуальный обзор, защищающая экипаж и пассажиров от воздействия встречного потока воздуха, погодных условий и шума.

Первый отдел – отдел в советских и российских организациях, осуществляющий контроль за секретным делопроизводством, обеспечением режима секретности, сохранностью секретных документов.

Muy! Summamente! (кастильский испанский) – Очень! Очень сильно!

Increíble (исп.) – невероятно.

Dornier – немецкая авиастроительная компания, занималась в т. ч. строительством бомбардировщиков для люфтваффе.

Pinche vida (исп.) – чёртова жизнь.

Помпадуры и помпадурши – нарицательное имя чиновников-самодуров, бюрократов и их жен или фавориток-любовниц. Возникло в сатирическом цикле М. Е. Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши». Моделью для писателя послужило имя фаворитки французского короля Людовика XV маркизы де Помпадур, по аналогии со словом «самодур».

Шандал (устар.) – массивный напольный подсвечник.

«Сирано де Бержерак», Эдмон Ростан. Перевод А. А. Дудниковой.

Wunderschön! (нем.) – Прекрасно!

Совет народных комиссаров СССР (аббревиатуры – Совнарком, СНК СССР) – высший коллегиальный орган исполнительной и распорядительной власти СССР в период c 1923 по 1946 годы.

Рожок – бутылочка для искусственного вскармливания младенца.

Наркомат (народный комиссариат) – аналог министерства в Советском государстве в 1917–1946 годах: центральный орган исполнительной власти, ведающий управлением в отдельной сфере деятельности государства или в отдельной отрасли народного хозяйства.

Мальпост – детская коляска с одним или двумя местами для сидения.

Фланель – хлопчатобумажная, шерстяная или полушерстяная ткань с пушистым двусторонним или односторонним равномерным редким начесом-ворсом.

«Арагви» – первый грузинский ресторан в Москве. Пользовался большой популярностью у высшего класса Советского государства.

Цевье – элемент оружия, который закрывает ствол и ствольную коробку (полностью или частично), создает надежную опору для руки при стрельбе и защищает руку от термических ожогов при выстреле.

Андрей Григорьевич Шкуро (настоящая фамилия – Шкура) – кубанский казак, участник Гражданской, Первой и Второй мировых войн, коллаборационист. Отличался исключительной жестокостью; в 1944 году пошел на службу в СС, дослужился до группенфюрера. Казнен в 1947 году в СССР.

Крепдешин, креп-де-шин – «китайский креп» – плотная шероховатая шелковая ткань, популярная в СССР.

Черкеска – у кавказских горцев и казаков: узкий длинный кафтан, затянутый в талии, без ворота и с клинообразным вырезом на груди.

Газыри – металлические или деревянные гнезда для патронов, нашитые рядами справа и слева на черкеску на уровне груди.

Керогаз – нагревательный прибор, работающий на горючей смеси из паров керосина и воздуха. Появился в 30-е годы, использовался для приготовления пищи и нагревания воды.

Главрепертком (Главный репертуарный комитет) – государственный орган в СССР, один из органов цензурного контроля, созданный в 1923 году как подразделение Народного комиссариата просвещения РСФСР.

«Лейка» – фотоаппарат немецкой компании Leica Camera AG.

Мосгорисполком – исполнительный комитет Московского городского Совета депутатов трудящихся, высшего органа государственной власти в Москве с 1918 по 1993 год.

«Кока» – многослойная прическа с завивкой горячими щипцами.

Мартен (мартеновская печь) – плавильная печь для изготовления стали высокого качества. Названа по имени французского изобретателя П. Мартена; из-за особенностей конструкции остановка такой печи сопряжена со сложностями.

Почин – чья-либо инициатива, начинание.

Брыль – традиционная широкополая соломенная или войлочная шляпа у украинцев, белорусов, также иногда в южных областях России.

Кювет (фотографический) – ванночка для проявки фотографий.

Тужурка – верхняя мужская форменная одежда длиной до середины бедра, с двумя рядами пуговиц.

Жатка – машина для скашивания сельскохозяйственных культур.

Самосад – табак собственного посева и домашней выделки.

Бруствер – часть фортификационного сооружения в виде земляной насыпи.

Кирка́, также кайло́ – ручной ударный инструмент строителей, шахтеров и т. п., предназначенный для работы по камню, очень плотному грунту, для разрушения каменной кладки и т. д.

Комроты – сокращение от «командир роты».

По-стахановски, от «стахановцы» – массовое движение в 30-х-40-х годах в СССР по многократному превышению установленных норм производительности труда. Названо по имени забойщика шахты Алексея Стаханова, добывшего в 1935 году за одну смену 102 тонны угля при норме в 7 тонн.

Габардин – ткань (обычно шерстяная) особого переплетения, которое делает ее очень мягкой и одновременно прочной.

Гидрохинон – органическое соединение, используемое как проявитель в фотографии, а также как антиоксидант в химической промышленности и как реагент для определения некоторых металлов.

Наппельбаум, Моисей Соломонович – советский фотомастер, создавший собственную технику исполнения студийных фотопортретов. Для советских фотографов имя стало нарицательным.

Галифе – брюки, заправляющиеся в сапоги, облегающие в коленях и расширяющиеся кверху.

«ППШ» – пистолет-пулемет Шпагина. Разработан в 1940 году, принят на вооружение Красной армией в декабре 1940 года.

Фендрик – воинский чин младшего офицера в вооруженных силах некоторых государств. В армейском жаргоне – шутливое или пренебрежительное название молодого человека, недавно произведенного в офицеры (ныне устаревшее).

Кальсоны – мужское нижнее белье в виде длинных штанов.

Аппарат «Бодо» – многократный телеграфный аппарат, названный по имени его изобретателя, французского инженера Ж. Бодо. Применялся в основном на радиотелеграфных линиях связи большой протяженности.

Катавасия – беспорядок, суматоха, путаница. В разговорный язык слово проникло из жаргона семинаристов: в церковном языке катавасией называется сложное для исполнения песнопение (от греч. καταβᾰσία – «схождение вниз»), когда оба клироса (церковных хора) спускаются с хоров для совместного исполнения. Сложное пение воспринималось как путаница, даже если хоры не сбивались, – от этого происходит современное разговорное значение – путаница.

Куйбышев – название г. Самара с 1935 по 1991 год.

Свердловск – название г. Екатеринбург с 1924 по 1991 год.

Дехкане (ед.ч. – дехкан, также дехканин) – название крестьян-земледельцев в среднеазиатских советских республиках. Слово имеет персидское происхождение, до XIII века им обозначали зажиточных феодалов, затем – всех земледельцев. Слово используется по сей день в Таджикистане и Узбекистане для обозначения разного рода крестьянских хозяйств.

Падишах – восточный монарх.

Тáрле, Евгений Викторович (27.10.1874–05.01.1955) – русский и советский историк, педагог, академик АН СССР.

Куртизанка – женщина легкого поведения, вращающаяся в высшем свете; содержанка богатых и влиятельных любовников.

Такы́ры (тюрк. – гладкий, ровный) – плоские глинистые понижения в пустынях Ср. Азии и Казахстана, периодически затапливаемые паводковыми или ливневыми водами. После испарения воды покрыты твёрдой корой, разбитой на мелкие многоугольники, почти лишённые растительности.

На самом деле – из «Тимура и его команды», романс хороший, но совершенно забытый.

Телефонограмма – вид голосового сообщения, широко применявшийся наряду с телеграммой до распространения персональных средств связи. По сути представляла собой записанный в особую учетную книгу текст телефонного разговора.

Венская мебель – распространенное в России XIX–XX вв. обобщенное название для обозначения особого вида легкой и прочной мебели из гнутого дерева, технология изготовления которой была предложена мастером Михаэлем Тонетом в 1841 году в Вене.

Ординарец – офицер или рядовой, назначавшийся к войсковому штабу, командиру или почетному лицу для выполнения их поручений, главным образом – для связи и передачи приказаний.

Ксилограф – гравер, резчик по дереву. В редакции газеты занимается изготовлением оттисков с фотографий.

Кавкорпус – кавалерийский корпус, оперативно-тактическое объединение конницы в РККА в годы Гражданской и Великой Отечественной войн.

Политупр – сокращение от «политуправление»: политическое управление, высший орган, руководящий политической работой в Советской армии, на флоте, в отдельной отрасли народного хозяйства.

Гидравлика – зд. гидравлические, т. е. работающие на силе давления жидкости устройства самолета, с помощью которых приводятся в движение рули, закрылки и др.

Грáнки – набор оттисков сверстанного и напечатанного материала на больших листах бумаги без разделения его на отдельные страницы, для проверки и правки, т. е. черновая печать текста газеты, статьи или книги, возвращенная автору или редактору для окончательного согласования перед публикацией.

Дюралюминий (дюраль) – группа сплавов на основе алюминия с добавлением меди, марганца, магния и других элементов (от названия фирмы Dural, занимавшейся производством таких сплавов).

«Ди Дойче Вохэншау» (нем. Die Deutsche Wochenschau) – немецкий пропагандистский киножурнал времен Второй мировой войны.

Хватит! Хватит! Ишачьи дети! (досл. «сыновья осла»). Вы чего хотите? Уголовное дело? (грузинский)

Хромовые сапоги – обувь из кожи молодых бычков, обработанной соединениями хромовых квасцов. Такие сапоги долго не изнашивались, быстро сушились и эстетично выглядели.

Важа Пшавела (настоящее имя – Лука Павлович Радикашвили, 26.07.1861–10.07.1915) – признанный классик грузинской литературы.

Много, почти полмиллиона (грузинский).

Фред Асте́р (10.05.1899–22.06.1987) – американский актер, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

Медресе́ – мусульманское религиозно-просветительское и учебное заведение, выполняет функцию средней общеобразовательной школы и мусульманской духовной семинарии.

Камера «Патэ», также «Пате» – киносъемочные аппараты, изобретенные фирмой братьев Пате. Первые кинокамеры такого типа были выпущены во Франции в 1912 году и впоследствии стали самым массовым аппаратом в мировом кинематографе в первые несколько десятилетий ХХ века.

Паранджа́ – широкий халат с закрывающей лицо волосяной сеткой, без которой мусульманки в Средней Азии не появляются перед посторонними.

Хиджа́б в исламе – накидка, скрывающая тело и/или лицо, которую мусульманки надевают при выходе на улицу.

Оттоманка – мягкий диван, кушетка без подлокотников и спинок.

Каракульча – мех, выделываемый из шкурок недоношенных ягнят каракульской породы овец.

Стоха – здесь 100 тысяч рублей. К началу войны пулемет стоил чуть больше 2600 рублей, т. е. на стоху – 37–38 пулеметов.

Камбуз – кухня на судне.

Экспонометр – фотометрическое устройство для инструментального измерения яркости и освещаемости снимаемых объектов.

Арык – оросительный канал, канава (преимущественно в Средней Азии).

Картуз – мужской головной убор в виде кепки с жестким козырьком, неформенная фуражка.

Кутаиси – один из древнейших грузинских городов, второй по величине в Грузии.

Фундус – строительные и архитектурные детали, используемые для создания сборно-разборных декораций в кинематографе.

Террикон – искусственный холм из пустой породы, отработанной при добыче полезных ископаемых.

Саманный – изготовленный из сырцового (необожженного) кирпича. Саман используется для возведения заборов и других строений в сухом климате.

Стихотворение «Жди меня» было написано Константином Симоновым 28 июля 1941 года в Переделкино и впервые опубликовано в газете «Правда», выпуск № 14 от 14 января 1942 года. Оно посвящено актрисе Валентине Серовой, с которой они поженились в 1943 году.

Фетр – разновидность тонкого войлочного (нетканого) текстильного материала из шерсти или пуха.

Околоток, здесь – специальный термин, обозначающий подразделение путевой дистанции на железной дороге (употребляется до сих пор).

Аркан – длинная веревка с петлей на конце, предназначенная для ловли животных.

Папаверин – опиумный алкалоид, сильное лекарственное средство от спазмов и повышенного артериального давления.

Камфора – старинное лекарственное средство; в качестве инъекций применяется для стимуляции дыхания и кровообращения.

В качестве знаков различия в РККА использовались изготовленные из красной меди и покрытые прозрачной красной эмалью квадраты, прямоугольники и ромбы. За квадратами в обиходе закрепилось жаргонное название «кубари» или «кубики», а за прямоугольниками «шпалы».

Стереотруба (также бинокль-перископ) – оптический прибор, используемый для наблюдения двумя глазами из укрытия – за противником, за разрывами снарядов при стрельбе и т. п. Состоит из двух перископов, соединенных вместе у окуляров и разведенных в стороны у объективов.

Скирд, также скирдá – разновидность стога, плотно сложенная или свернутая масса сена, соломы или снопов зерновых культур, предназначенная для хранения под открытым небом.

Бурсак – ученик бýрсы, духовного образовательного учреждения в дореволюционной России.

Ординаторская – служебная комната для врачей в отделениях больниц и клиник.

Дюймовка, сороковка – виды обрезной доски толщиной 25 мм и 40 мм соответственно.

Лаура – полулегендарная возлюбленная великого итальянского поэта Франческо Петрарки, воспетая им во множестве стихов.

Околыш – часть головного убора (фуражки), непосредственно облегающая голову.

Папаха – высокая меховая шапка.

Твид – фактурная, приятная на ощупь шерстяная ткань с незначительным ворсом.

Петлицы – парные знаки из материи на воротнике форменной одежды или формы обмундирования. Служили и служат знаками отличия, знаками различия чина, воинской должности, воинского звания, гражданского чина или должности, принадлежности к воинской части, роду войск или гражданскому ведомству.

Ленд-лиз (англ. lеnd lease) – особого рода государственная кредитная программа, по которой США во время Второй мировой войны поставляли помощь союзным странам.

Плексиглас – то же, что оргстекло (органическое стекло), прозрачный полимерный материал.

Фейерверкер (от нем. Feuerwerker) – унтер-офицерский чин в артиллерийских частях в русской императорской армии, а также в иностранных армиях некоторых стран.

Фоер – команда «Огонь!» (нем. Feuer!)

Гут! (нем. Gut!) – «хорошо»

«У-2» или «По-2» – советский многоцелевой биплан, созданный в 1927 году под руководством Н. Н. Поликарпова. Один из самых массовых самолетов в мире.