Несмотря на то что вплоть до средины XIX века большую часть построек Петербурга занимали сооружения из дерева, все же его считают городом, построенным из камня. Можно даже сказать, что история создания Петербурга – это история борьбы воды и камня. В том числе имя его основателя Петра I в переводе с древнегреческого означает «скала», «камень». В противопоставление старой деревянной Руси каменный Санкт-Петербург побеждает стихию воды, усмиряет природу, становясь твердо и прочно там, где ни один город не выстоял бы. Окружающая среда здесь была не слишком гостеприимна: местность по большей части покрыта густыми лесами, болотами и топями, где обитали многочисленные насекомые и дикие звери. И все же эти болотистые берега не были пустынными на момент прихода Петра. Практически повсеместно на территории нынешней Ленинградской и соседних с ней областей были обнаружены разные археологические памятники: остатки поселений, оборонительных сооружений, могильники, культовые камни. Все это – следы нескольких древних культур, соседствовавших и взаимодействовавших друг с другом в течение многих веков. Стоянки неолитического периода (V–III тысячелетие до н. э.) найдены в Выборгском, Приозерском, Всеволожском, Волховском, Бокситогорском, Тихвинском районах. В пределах современной городской черты Петербурга, в Лахте, в 1922 году обнаружили стоянку первобытного человека примерно первой половины – середины II тысячелетия до н. э. Там были найдены каменные орудия труда, обломки керамических изделий и куски железных шлаков, образующихся при выплавке металла.

Уже примерно с середины I тысячелетия н. э. Балтийско-Ладожская речная система была частью хорошо известного по русской летописи пути «из варяг в греки», а по территории нынешнего Петербурга с юга к Неве вел Новгородский тракт, постепенно превратившийся в одну из магистралей города – Лиговский проспект.

Путь «из варяг в греки»

Места, занимаемые сейчас Санкт-Петербургом, входили в Водскую пятину Новгородских земель, а в XVII веке были частью шведских земель под названием Ингерманландия.

«В 1700 г. в устье Невы, на месте будущего Петербурга, было более тридцати мелких пристанищ, мыз, хуторов и деревенек. Почти все они располагались по берегам Невы и ее протоков. Исключением были деревня Калина (от нее возникли названия Калинкина деревня, Калинкин мост) и хутор Усадит на берегу реки, теперь называемой Фонтанкой, а также деревни Кауралассия, Большой Гольтинс, Сютала на Черной речке в районе нынешней Волковой деревни и хутор Малый Гольтинс около теперешнего Красненького кладбища».

А. Булах. «Каменное убранство Петербурга», 2009

Населяли эти земли в основном ижорские, водские и другие финно-угорские языческие племена. Существовали на берегах Невы также и славянские поселения, как, например, село Спасское на месте нынешнего Смольного собора, а на противоположном берегу – шведский город Ниен (крепость Ниеншанц, взятая Петром Первым в ходе Северной войны).

Объектами поклонения у языческих племен были в том числе окружавшие их объекты ландшафта и разные природные явления. Для северных финно-угорских племен, обитавших на территории нынешней Ленинградской области, особую значимость имели именно камни. Большие скопления камней появились в этих местах вследствие схода ледника, то есть пейзаж преимущественно ровной болотистой местности мог быть нарушен редкими каменными валунами. Ледник принес их когда-то сюда из Скандинавии и нынешней Карелии. Естественно, что их воспринимали как нечто необычное, божественное, сакральное и наделяли тайным смыслом. Кроме того, камни могли напоминать форму головы человека, фигуру коня или другого существа, поэтому становились как объектами поклонения, так и местами для жертвоприношений.

Как у любых других язычников по всему миру, у финно-угорских и славянских племен существовали свои традиции и обряды, свой пантеон богов и круг почитаемых мифических существ. Одни из самых главных персонажей в карело-финской мифологии – добрый дух леса Тапио и злой лесной призрак Хийси. Часто Тапио и Хийси представлялись в виде груды камней или большой каменной горы, как великаны. И к тому, и к другому люди обращались с просьбами и совершали жертвоприношения, в том числе человеческие. Как пишет Михаил Пыляев в книге «Старый Петербург»:

«По словам летописцев, в XVI веке в Вотской и Ижорской земле многие держались крепко язычества. Так, в некоторых местах существовали “скверные мольбища идольские, поклонялись лесам, горам, рекам, приносили кровные жертвы, закалывали собственных детей”».

Считалось, что камни были воплощением тех самых злых и добрых божеств и обладали магической силой, то есть могли как помогать, так и наказывать. Многие рыбаки, уходя в море, оставляли «частицу себя», кусок ткани одежды или прядь волос, в камнях на берегу, чтобы их души не могли забрать злые водные духи и они вернулись домой.

Каменные берега Финского залива. Фото А. Евстафьева

Часто крупным валунам давали имена. Так, например, известны камни Русич, Старик, Черепаха в Ленинградской области.

Камень на берегу Ладожского озера. Фото К. Дворцовой

Культ камней существовал и у древних славян, считавших их опорой и символом мировой горы. Почитание камней известно не только в языческий, но и в христианский период, когда их стали связывать уже с именами Богородицы, святой Параскевы, преподобного Феодора, святого Афанасия и других христианских святых и героев. На острове Коневец в Ладожском озере был обнаружен Конь-камень, которому в жертву приносили лошадей, однако позже появилось поверье, что в нем живут злые духи и демоны. Чтобы изгнать их, преподобный Арсений (св. Арсений Коневецкий), прибывший на остров в конце XIV века и основавший там Коневский Рождество-Богородичный монастырь, окропил Конь-камень святой водой. Сейчас на этом камне располагается небольшая часовня.

Особо почитали камни и валуны, возвышавшиеся из воды, к ним совершались паломничества на Петров день. Камни считались целебными, а их оскорбление или осквернение могло караться.

«Хозяин, ему нужно было строить новый хлев, взял большой камень, лежавший на его поле, и разбил на куски для фундамента. После того, как хлев был построен, разбитый камень стал являться хозяину во сне и просить, чтобы он выбросил его осколки из фундамента: «А то я тебя накажу всяким наказанием!». Хозяин поначалу не принял эти сны всерьез, но через несколько дней в хлеву стала дохнуть скотина. Тогда ему пришлось вынуть осколки этого камня и перенести их на то место, где он раньше лежал».

Эта быличка напоминает нам о том, что камень с давних времен был не только объектом почитаний, но и считался одним из самых надежных строительных материалов. Этот материал использовался и при возведении многих построек и в Санкт-Петербурге.

Чаще всего использовали гранит и известняк, добытый на территории нынешней Ленинградской области, а также в Карелии и Финляндии. Самые известные их месторождения – на реке Пудость недалеко от Гатчины (пудостский камень), на реке Тосна у Путиловской горы (путиловский камень). Самый распространенный строительный, декоративный и отделочный материал в Санкт-Петербурге – финский гранит рапакиви (по-фински «гнилой» (или крошащийся) камень) добывали на берегах Ладожского озера и Финского залива, как, например: сердобольский гранит в окрестностях города Сердоболя (ныне Сортавала), гранит Ковансари из месторождений на реке Вуокса, гангутский гранит везли из каменоломен с юго-запада Финляндии близ мыса Ханко, и другие.

Месторождения мрамора и других каменных пород активно стали осваиваться во времена Екатерины II, когда по ее указу финский пастор из Сердоболя Алопеус составил карту и описание мест нахождения необходимых пород. В том числе тогда же был описан разработанный еще шведами в середине XVII века мраморный каньон в Рускеале, где сейчас находится живописнейшее место в Карелии – горный парк «Рускеала».

Следы работ по добыче мрамора в каньоне Рускеала. Фото К. Дворцовой

Мраморный каньон Рускеала. Фото К. Дворцовой

Мраморный каньон Рускеала. Фото Е. Пановой

Берега Ладожского озера в Карелии. Фото К. Дворцовой

В Карелии на берегу Ладожского озера. Фото К. Дворцовой

Кроме того, при возведении домов и облицовке фасадов Санкт-Петербурга использовали гранит и мрамор, привезенные из Германии, Италии, Швеции, Эстонии, где также когда-то проживали языческие племена, почитавшие камни как нечто божественное.

Можно только представить, память о каких событиях и судьбах несут в себе каменные фасады дворцов, гранитные колонны соборов, набережные рек и каналов, созданные из тех самых камней-валунов, бывших когда-то объектами поклонения и жертвоприношений.

Самый известный из таких валунов, пожалуй, Гром-камень, который послужил основанием памятнику Петру-всаднику или, как чаще его называют, отсылая к поэме Пушкина, Медному всаднику. Интересно, что памятник действительно не имеет официального названия, – только «поэтический» вариант. Он стал первым в истории памятником Петру Первому, установленным по велению императрицы Екатерины II, а сейчас является одним из главных символов города.

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

«Алтарным камнем финских чернобогов» назвал Гром-камень Максимилиан Волошин в поэме «Россия». Расколотый однажды молнией, этот валун долгое время был объектом поклонения местного населения, а позже – суеверий. Камень был найден в пределах нынешних границ Санкт-Петербурга, в Конной Лахте. По преданию, с этого камня Петр осматривал местность, когда принимал решение об основании здесь города. Также ходила легенда, что именно тут простудился Петр Первый, спасая во время наводнения матросов, что и привело к его смерти. На основе легенд и суеверий, окружающих Гром-камень, городской фольклор создал новый миф о том, что это была жертва героя камню. Эта история еще сильнее усилила сакральный символ памятника.

Еще один важный символ, фигурирующий в памятнике, – конь Петра. Для Ладожского края характерна связь фигуры скакуна и вождя-всадника, поскольку, по одной из версий, именно в Старой Ладоге покоится Вещий Олег, смерть которого была связана с его конем, а точнее, змеей, выползшей из черепа умершего животного. Только конь Петра, в отличие от коня Олега, попрал змею своим копытом, а император, гордо вздыбив своего жеребца над бездной, правит не только им, но и указывает путь всей России и последующим ее правителям. Так Екатерина Вторая, издавая указ о возведении этого памятника, хотела показать, что и она является продолжателем дел, начатых Петром Первым.

В истории Гром-камня оказался на Сенатской площади, интересен не только символизм, но и история того, как этот валун став неотъемлемой частью образа Санкт-Петербурга. Как известно, памятник Петру Первому на Сенатской площади в Санкт-Петербурге был создан французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе. По его задумке вздыбленный конь должен был стоять на «дикой» скале. Предполагалось, что основание будет сделано из нескольких хорошо подогнанных камней, но скульптор не оставлял надежды, что найдется необходимый ему по размерам большой валун.

По указу Екатерины II в 1768 году была снаряжена экспедиция по поиску необходимого камня в ближайшей округе. Ее инструктированием занимался президент Академии художеств Иван Иванович Бецкой, а на поиски камня был откомандирован каменотесных дел мастер Андрей Пилюгин. Во время экспедиции было найдено около 30 валунов в разных точках – под Гатчиной, на Нарвской дороге, в Кронштадте, на побережье Финского залива, а также на берегах и островах Ладожского озера. Все они не соответствовали требованиям, оказавшись достаточно хрупкими. В конце концов, крестьянин Семен Вишняков рассказал адъютанту Ивана Бецкого о некоем Гром-камне близ Лахты. Комиссия, занятая в экспедиции по поиску необходимого мегалита, сразу отправилась на осмотр данного камня и пришла к выводу, что он будет наилучшим вариантом для задуманного Этьеном Фальконе постамента к памятнику. Об этом адъютант сразу доложил Бецкому: «По словесному приказанию Вашего Высокопревосходительства велено было сыскать большой камень… который и сыскан на Выборгской стороне в даче его Сиятельства графа Якова Александровича Брюса близ деревни Конной, с которого камня… [нарисован] план… и кусок от края нарочно отшиблен, кои при сем представляю, а везти оный надлежит около шести верст до деревни Лахта, а оттуда на судне до означенного места…»

В результате фундаментом для монумента послужили не несколько камней, а части одного. Его размеры достигали 13,2 метра в длину, 6,6 метра в ширину и 8,1 метра в высоту. Под землю камень уходил на 4,5 метра, а его вес составлял 1600 тонн.

«Обтесывание камня Гром у Лахты». Гравюра Якоба Шлея по рисунку Юрия Фельтена

Задача переправки Гром-камня на место установки памятника была не из легких. Фальконе сразу заявил, что размеры валуна слишком велики для постамента к памятнику, но все же камень решили переправлять в его первоначальном виде и размере, немного обтесав его на месте и в процессе транспортировки. Для доставки валуна был сооружен специальный механизм на бревнах и железных катках с применением железных ядер – они и помогали передвигать огромную глыбу. После того как камень доставили к берегу Финского залива, он продолжил свой путь к месту установки памятника по воде на особой плавучей платформе.

Перевоз валуна от Конной Лахты до Сенатской площади занял пять месяцев. Из архива Георгия Попова. «История Гром-камня»

Пунктиром отмечен путь, по которому доставляли Гром-камень от места его нахождения близ Конной Лахты до Сенатской площади

После доставки камню придали нужную форму, хотя обтесывание его производилось и во время транспортировки. Фальконе же в это время занимался непосредственно созданием и отливкой статуи всадника. Тогда же у него возник конфликт с Бецким, который возглавлял процесс по сооружению монумента. Отношения их настолько обострились, что скульптор был вынужден до завершения работ покинуть Петербург. Фальконе отбыл во Францию в 1778 году, не застав окончательной огранки Гром-камня. Дела были переданы архитектору Юрию Фельтену. Торжественное открытие памятника состоялось 7 (18) августа 1782 года.

«И прямо в темной вышине Над огражденною скалою Кумир с простертою рукою Сидел на бронзовом коне». А. С. Пушкин. «Медный всадник», 1837

На месте, где раньше находился Гром-камень, позже образовался пруд, теперь именуемый Петровским. Сейчас он входит в число охраняемых природных территорий Санкт-Петербурга. Так, место валуна не осталось пусто, и вместо него теперь мы можем увидеть новый природный памятник.

Долгое время остатками Гром-камня считали Ольгинский валун – камень на берегу Финского залива неподалеку от места, где был найден и сам Гром-камень. Новейшие исследования ученых-геологов доказали, что это не так: анализ породы показал сильное различие структуры камня, используемого для основания Медного всадника, и Ольгинского валуна. На сегодняшний день нахождение остатков «алтарного камня финских чернобогов» остается неизвестным. Скорее всего, их могли использовать в строительстве сооружаемых тогда зданий или для мощения улиц, тем самым превратив их в часть гранитной мозаики города – главного мотива архитектурного рисунка Санкт-Петербурга.

Памятник Петру Великому (Медный всадник) на Сенатской площади. Фото А. Евстафьева

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

Гармонично вписались в этот рисунок и египетские сфинксы, расположившиеся на противоположном от Медного всадника берегу Невы.

Словно продолжение гранитной набережной Васильевского острова, у широкого спуска перед зданием Академии художеств смотрят друг на друга два древних изваяния – египетские сфинксы.

После египетского похода Наполеона египтомания захватила весь мир. Интерес к культуре Древнего Египта достиг таких пределов, что египетские мотивы старались вплетать во многие памятники и строения архитектуры: мосты, декоры фасадов зданий, набережные… Так что установка древних скульптур в Петербурге, прибывших прямо из Египта, оказалась как нельзя кстати.

Сфинкс – существо из египетской мифологии с головой человека и телом льва. Древние египтяне приписывали этим каменным изваяниям силу и могущество богов, считали, что они обладают могуществом и умом и способны вселять страх даже в злых демонов. Когда фараоны обрели огромную власть сфинксов стали изображать с головой царствующего монарха. Им поклонялись, их боялись, ими восхищались.

Спустя тысячелетия, в другой части мира и в ином историческом периоде, в городе чуждой культуры образ сфинкса получил свое продолжение как символ чего-то вечного, хранящего истинную суть таинственности и побеждающего время. Скульптуры сфинксов, которые мы можем видеть сейчас в Петербурге на Университетской набережной Невы, были созданы более 3000 лет назад в древней столице Египта Фивах во время правления фараона Аменхотепа III, лицо которого и было навечно запечатлено древними скульпторами при создании этих фигур.

Сделаны сфинксы из очень плотного розового гранита, добытого в Асуанских каменоломнях на юге Египта. Подобных образцов, если говорить именно о фигурах сфинксов, не сохранилось ни в самом Египте, ни в музеях Европы. Эти изваяния не были частью аллеи сфинксов, более известной нам по изображениям входа в древнеегипетский храм, а входили в оформление заупокойного храмового комплекса, посвященного Аменхотепу III. Эти фигуры уникальны: они – прекрасный пример древнеегипетской скульптуры XIV века до н. э., эпохи «фараона-солнца», расцвета древнеегипетской цивилизации. Только представьте: в то время, когда эти изваяния уже охраняли погребальный храм фараона Аменхотепа III, здесь, на месте будущего Санкт-Петербурга, вероятно, было еще Литориновое море[1].

Восточный сфинкс на Университетской набережной. Фото А. Евстафьева

Заснеженные восточный и западный сфинксы на Университетской набережной. Фото К. Дворцовой

Аменхотеп III – фараон, правитель Египетского царства в XIV веке до н. э. (ок. 1388–1351 гг. до н. э.), сын Тутмоса IV и отец Эхнатона. Его тронное имя Небмаатра означает «Господин истины Солнца» или «Ра – владыка миропорядка». Именно на время его правления приходится расцвет египетской цивилизации.

Аменхотеп III провозгласил себя сыном бога солнца. Возведение его личности до божественного культа постоянно утверждалось и подчеркивалось в течение всего периода жизни правителя, поэтому чаще данного египетского вождя называют «фараоном-солнцем». Об этом нам говорят сохранившиеся с того времени древнеегипетские скульптуры, статуи, рельефы на стенах храмов, а также заупокойный храмовый комплекс Ком эль-Хеттан, который некогда и был украшен сфинксами, находящимися сейчас на набережной Невы в Санкт-Петербурге.

Храмовый комплекс впоследствии был разграблен. Он подвергся разрушительной силе природы и оказался погребен под многовековым слоем песка вместе со своими стражами-сфинксами. В 20-х годах XIX века их обнаружил греческий искатель древностей Янис Анатази, который на тот момент служил британскому консулу Генри Солту. Эксперты оценили сфинксов в 100 000 франков, что соответствовало 25 000 рублей серебром (по грубым подсчетам на современные деньги это примерно 31,5 млн рублей)[2], и выставили на продажу.

Идеей приобрести сфинксов загорелся российский писатель и путешественник Андрей Николаевич Муравьев. Во время аукциона его чуть было не опередили французы, но Французская революция помешала им в приобретении египетской находки. После долгих переписок с разрешения императора Николая I сфинксы были куплены за 64 000 рублей (примерно 80,5 млн рублей на современные деньги) и отправлены в Петербург, где в то время велись работы по сооружению пристани у Академии художеств по проекту архитектора К. А. Тона.

Работами над возведением пристани руководил инженер-полковник путей сообщения Е. А. Адам. Планировалось, что ее украсят бронзовые кони, но их отливка обошлась бы очень дорого – даже дороже, чем покупка египетских сфинксов и их отправка в Россию. В конечном итоге было принято решение украсить пристань именно ими. Однако при транспортировке одна из скульптур была повреждена – при погрузке ее на корабль сорвался трос, в результате чего был сбит фрагмент платка. Бороды их были сбиты еще в древности во время правления Эхнатона – сына Аменхотепа III, а не в итоге перевозки сфинксов из Египта в Петербург, как многие ошибочно думают.

С 1834 года, после завершения работ по сооружению пристани, сфинксы своим величественным видом стали дополнять окружающий архитектурный пейзаж набережной. Неизбежно они превратились в часть особого петербургского образа и прочно вошли в «петербургский текст»:

«Глаза в глаза вперив, безмолвны, Исполнены святой тоски, Они как будто слышат волны Иной торжественной реки. Для них, детей тысячелетий, Лишь сон – виденья этих мест, И эта твердь, и стены эти, И твой, взнесенный к небу, крест. И, видя, что багряным диском, На Запад солнце склонено, Они мечтают, как, – давно, — В песках, над падшим обелиском, Горело золотом оно». В. Брюсов. «Александрийский столп», 1909

С тех самых пор сфинксов из Египта времен фараона Аменхотепа III иначе как петербургскими никто и не именует.

Образ петербургских сфинксов у многих ассоциируется с чем-то мистическим и загадочным, до сих пор внушая благоговение и страх, что, в свою очередь, порождает различные городские легенды. Например, есть поверье, что нельзя смотреть сфинксам в глаза на рассвете и на закате – именно тогда они могут подчинять себе любого и буквально сводить с ума. Так, в 1938 году во время реставрационных работ один из рабочих, вооружившись пескоструйным пистолетом, стал угрожать расправой окружающим и проклинать Сталина. При последующем допросе в НКВД рабочий-пескоструйщик утверждал, что смотрел в глаза сфинксов и в какой-то момент понял, что не может управлять собой и обязан следовать приказу совершить жертвоприношение. Эта история – лишь еще один пример того, как окружающая среда города и отдельные его элементы могут влиять на человека, тем самым формируя не только очередной миф, но и саму ткань образа города.

Египетские скульптуры – не единственные заморские гости Северной столицы. На Петровской набережной Невы уже в начале XX века появились китайские львы Ши-Цза. Изготовленные из маньчжурского гранита и доставленные из города Гирина в Санкт-Петербург, изваяния были первоначально подарены китайцами приамурскому генерал-губернатору Н. И. Гродекову. Он же, в свою очередь, решил подарить их Петербургу и сам оплатил транспортные расходы по отправке скульптур в столицу. Их решено было установить на недавно обустроенной и облаченной в гранит Петровской набережной напротив Домика Петра.

Ши-Цза – это два льва, а точнее – лев и львица со львенком, которые обычно устанавливались у входа в храм, дворец или на кладбище в Китае. В Петербурге они установлены у самой первой жилой постройки города – Домика Петра Первого, «первого дворца» Петербурга. Именно его и охраняют мифологические львы-стражи.

Гранитные камни издавна использовались не только как строительный и отделочный материал, но и служили надгробиями, которые, в свою очередь, иногда получали новую жизнь неожиданным образом. В начале 2000-х годов во время реконструкции тротуаров в центре города была обнаружена жуткая находка: оказалось, что бордюры, или, как их называют петербуржцы, поребрики, являются не чем иным, как надгробными плитами с захоронений XIX века. Комментарий по этому поводу газете «Комсомольская правда» дал Николай Лаврентьев – секретарь Петербургского Митрофаньевского союза, который занимается историей усыпальниц:

«В тридцатые годы прошлого века многие кладбища уничтожили: Смоленское, Митрофаниевское, Волковское… Выборгское – Римско-католическое, по воспоминаниям очевидцев, было вообще превращено в каменоломню.

В 1924 году Петербург накрыло одно из крупнейших наводнений. Водой смыло из города все деревянные плашки, которыми были выложены улицы. Советские власти нашли оригинальное применение надгробиям с кладбищ, закрытых через три года после трагедии. В угоду индустриализации мостовые выложили могильным гранитом. И дороги обновили, и новые пространства расчистили. Сколько всего улиц подверглось траурной облицовке, даже историки только могут предполагать».

Газета «Комсомольская правда» от 30 марта 2011 г.

Ши-цза. Фото А. Евстафьева

Надгробные плиты, использованные в качестве материала для бордюров или мощения улиц и площадей, были обнаружены на Большой Конюшенной улице, Миллионной улице, Невском проспекте, площади Ленина, Октябрьской набережной. Этот факт словно заново подкрепляет миф о городе, построенном на костях. Однако в нашем случае «кости» – это память об усопших, хранимая каменными плитами со старых кладбищ.

Гранитные набережные, каменные мосты, фасады и колонны дворцов и храмов привносят торжественность в облик Петербурга, но вместе с тем несут и загадочную и мистическую печать древности, закованную в камне – материале, ставшем доминантой в образе города и несущем в себе особую энергетику.

«Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит…» А. С. Пушкин. «Медный Всадник», 1837

В гранит были одеты и стены главной крепости города, речь о которой пойдет далее.

Тюрьмой служила и другая крепость, бывшая, по сути, «старшей сестрой» Петропавловской. Если Петропавловскую Петр I основал сам, то взятие крепости, о которой мы расскажем далее, стало тому предпосылкой. Речь, конечно же, о Шлиссельбургской крепости, ранее именовавшейся Орешек. Служившая защитой выхода из Ладожского озера в Неву с момента своего основания новгородцами еще в 1323 году, она была важным военным и торговым объектом. С 1612 по 1702 год крепость была под контролем шведов, которые и переименовали ее в Нотебург. В 1702 году Петр вернул ее России и дал ей имя Шлиссельбург, что означало «Город-ключ». Именно взятие этой крепости открывало дальнейший путь в Балтику.

Как и Петропавловская крепость, уже в петровские времена Шлиссельбургская крепость стала политической тюрьмой. Здесь в заключении находились сестра Петра I Мария Алексеевна и его первая жена Евдокия Лопухина.

Если Петропавловская крепость использовалась больше для содержания в ней заключенных на время следствия, то есть как следственный изолятор или СИЗО сейчас, то в Шлиссельбургскую заключенных отправляли либо на казнь, либо в долгое заточение. Например, польский заговорщик офицер Валериан Лукасиньский провел там в заточении 37 лет.

Крепость имела шесть бастионов. Внутри крепостной стены находились две тюрьмы: нумерные казармы и Секретный дом, а также церковь, дом коменданта с садом и другие постройки.

Петропавловскую крепость часто называли русской Бастилией, Шлиссельбургская же стала русским «замком Иф». Стены высотой шесть метров и островное расположение обеспечивали полную изолированность тюрьмы. Императрица Анна Иоанновна заточила сюда членов Верховного Тайного совета братьев Долгоруких и князя Дмитрия Михайловича Голицына, избравших ее на царство. Позже здесь оказался и фаворит Анны Иоанновны Эрнст Иоганн Бирон, который после смерти императрицы стал регентом при четырехмесячном Иоанне VI Антоновиче. Бирон пробыл в крепости всего полгода, а несчастный Иоанн Антонович – девять лет. Ему было 16 лет, когда он оказался в Шлиссельбургской крепости, а до этого он 12 лет провел в одиночном заключении в Холмогорах. После попытки заговора майора Зубова, целью которого было вернуть на престол молодого наследника, уже правившая тогда Елизавета Петровна приказала переправить Иоанна Антоновича в одиночную камеру Шлиссельбурга как «безымянного колодника». В то время по приказу императрицы были уничтожены любые упоминания о существовании каких-либо наследников, кроме самой дочери Петра. В том числе из обихода изымались монеты с изображением Иоанна VI Антоновича.

Шлиссельбургская крепость. Фото А. Евстафьева

Надзор за Иоанном VI был поручен трем офицерам: они должны были содержать в строжайшей тайне все, что было связано с секретным узником, вплоть до того, что им нельзя было кому-либо сообщать, стар или молод он, русский или иностранец. В рапортах старшего офицера Овцына, одного из надзорных, указано, что узник часто пребывал в сильном раздражении и в целом выдавал в своем поведении «ненормальность». Это было на руку взошедшей на престол Екатерине II, которая старалась создать образ отсталого в физическом и психическом развитии вероятного наследника престола, демонстрируя внешнюю снисходительность и жалость к нему.

«Указывая на свое «природное человеколюбие» и «чувствительность», императрица дословно объявила, что «ей не оставалось сему несчастно – рожденному, а несчастнейше еще взросшему, иной учинить помощи, как оставить его в том же жилище, в котором мы его нашли затворенного, и дать всякое человеческое возможное удовольствие, что и делом самим немедленно учинить повелели».

М. Н. Гернет. «История царской тюрьмы». В пяти томах. Т. I

Однако при попытке подпоручика Смоленского полка Мировича освободить «безымянного колодника» те же офицеры, что охраняли узника, его и убили, следуя инструкции о невозможности передачи его живым кому бы то ни было. Позже организатор заговора был казнен.

В XIX веке заключенными Секретного дома Шлиссельбургской крепости были декабристы, в том числе и лицейские товарищи Александра Пушкина – В. К. Кюхельбекер и И. И. Пущин. Позже наказание в крепости отбывали различные вольнодумцы, борцы с самодержавием, опасные террористы.

В 1884 году из Алексеевского равелина Петропавловской крепости, прекратившего выполнять функции тюрьмы, в Шлиссельбург были переведены все находившиеся там в заключении узники. В их числе оказался ученый и революционер Николай Александрович Морозов. Из двенадцати его товарищей-народовольцев, которые находились в то же время в Алексеевском равелине, восемь умерли от голода и болезней, один сошел с ума, а сам Морозов заболел цингой и туберкулезом. Несмотря на тяжелое физическое состояние, он провел в Шлиссельбургской крепости еще 21 год. Охрана позволяла Морозову читать и работать, свою камеру он превратил в лабораторию, где за время заключения написал 26 томов рукописей по естествознанию, геометрии, религии, философии и другим наукам.

Позже Морозов в своих воспоминаниях описал многое из того, что с ним происходило в заточении:

«Нужен был талант Достоевского для яркого описания нашей шлиссельбургской жизни, где общий психологический фон давало насильственное заточение вместе со здоровыми или полуздоровыми людьми нескольких безнадежно помешанных или со страшно расстроенными нервами товарищей…

Около 9–10 часов утра… очередной безумный рев сошедшего с ума нашего товарища Щедрина, воображавшего себя то медведем, то другим диким зверем, и ревевшего всевозможными звериными голосами, то императором всероссийским, громогласно выкрикивавшим свои повеления министрам и войскам, что продолжалось нередко с полчаса, иногда сопровождалось битьем кулаками в гулкую дверь. Затем наступала гробовая тишина, после которой через несколько часов… очередное безумное пенье-пенье сошедшего с ума Конашевича-Сагайдачного, начинающееся словами:

Красавица, доверься мне, Я научу тебя свободной быть.

Все снова и снова таким гулким, убеждающим кого-то голосом, что чувствовалось, как будто эта красавица стоит лично перед ним и отвечает на его пенье».

О своем состоянии он писал следующее: «Если я не сошел с ума во время долгого одиночного заточения, то причиной этого были мои разносторонние научные интересы».

Морозов много размышлял о психологии одиночного заключения. После освобождения он пришел к выводу, что психические расстройства, которые наблюдались у многих узников Шлиссельбургской крепости, были следствием тюремного режима. Часто эти расстройства приводили к самоубийствам. При этом даже очевидно душевнобольных не отправляли в специальные медицинские учреждения, а продолжали держать рядом с другими заключенными, что еще больше нагнетало обстановку в стенах крепости.

После революции 1917 года Морозов стал членом Общества политкаторжан, директором Института им. Лесгафта, получил звание почетного академика и заслуженного деятеля наук. Он умер в 1946 году в возрасте 92 лет.

Коридор бывшей тюрьмы в Шлиссельбургской крепости

В 1887 году в крепости был казнен брат В. И. Ленина А. И. Ульянов. Он был осужден за подготовку покушения на императора Александра III и приговорен к смертной казни через повешение.

После Февральской революции делегация шлиссельбургских рабочих потребовала освободить политических заключенных крепости, которые, в свою очередь, просили освободить и всех остальных, в том числе убийц, грабителей, воров и насильников. Их требование было выполнено. Около 600 осужденных построили во дворе крепости и взяли с них клятву о том, что грабить, воровать и убивать они больше не будут, что было затем прописано в документе каждого освобожденного. Однако в годы сталинских репрессий большинство из них было снова арестовано.

Во время Великой Отечественной войны, когда кольцо блокады замкнулось, Шлиссельбургская крепость вновь начала выполнять оборонительную функцию, но заплатила за это высокую цену: за два года на территории было разрушено больше построек и сооружений, чем за шесть веков ее существования.

Сейчас на Ореховом острове в Шлиссельбургской крепости располагается филиал Музея истории Санкт-Петербурга.

Такие же функции тюрем для политических заключенных выполняли и многие монастыри в разных частях России. Кроме них существовали и общеуголовные тюрьмы, в камеры которых также помещали политических заключенных. Когда тюрьма Трубецкого бастиона официально прекратила свое существование, ее узников переправили не только в Шлиссельбургскую крепость, но и в построенную уже к тому времени тюрьму «Кресты».

Если смотреть на тюрьму «Кресты» с противоположного берега Невы, то можно заметить, что она выделяется среди других построек на Арсенальной набережной, в том числе и благодаря своим кирпичным фасадам.

Кирпич, пожалуй, можно назвать тем материалом, который, также как и гранит, является доминирующей составляющей архитектурной мозаики образа Санкт-Петербурга.

Уже при Петре I этот материал стали использовать для постройки зданий, а кирпичные заводы возникали на окраинах города и в ближайших районах. Например, сохранившаяся до нашего времени первая жилая постройка города – Домик Петра I – была обнесена кирпичным футляром. Кирпичными изначально были и стены Петропавловской крепости, Адмиралтейства, склады Новой Голландии. Во второй половине XIX века неоштукатуренный кирпич стал особенно популярен в отделке фасадов зданий различного назначения: жилых домов, церквей, заводов, фабрик, складов. Его также использовали для облицовки некоторых казенных зданий.

Кирпичный стиль, как его стали условно называть, был не только рациональным, но и эстетическим решением. Использование этого материала неслучайно присуще северным европейским и прибалтийским городам – кирпич идеально подходит для климата этих мест, а пластичность и выразительность кирпича дают возможность придать фасадам особое настроение. Башни, шпили, рельефные фасады, выложенные кирпичом, превращали зачастую заурядные промышленные и казенные здания в загадочные украшения улиц и набережных, отсылая зрителя к романтическому ренессансу.

Такие фасады мы можем видеть и на градостроительной оси Петербурга – набережной Невы. На разных ее отрезках среди ярких и крупных построек в кирпичном стиле особо выделяются следующие сооружения: бывшее здание Бумагопрядильной мануфактуры на Синопской набережной[5], Водонапорная башня, завод «Арсенал» и больше всех интересующая нас в ключе дальнейшего рассказа об истории петербургских мест заключения – тюрьма «Кресты».

В 1880-х годах на Арсенальной набережной на месте бывших винных складов, где с 60-х годов XIX века находилась краткосрочная тюрьма, архитектор Антоний Иосифович Томишко начал строительство совершенно нового, соответствующего требованиям времени здания тюрьмы одиночного заключения, фасады и ограды которого должны были стать кирпичными.

В конце XIX века все российские, и в частности петербургские, тюрьмы и казенные помещения, которые использовали как места содержания заключенных, были переполнены – на одно место приходилось по пять арестантов. Их помещения отличались ветхостью, сыростью, недостатком света, в них отсутствовали бани, кухни, прачечные. Надзиратели получали ничтожную зарплату и порой внешне мало отличались от самих заключенных. Отсутствовали и общие правила работы тюрем и содержания арестантов. Вот какое описание состояния тюрем можно было встретить в отчетах того времени:

Наведением порядка занялось Главное тюремное управление. Первостепенной задачей стало обустройство зданий тюрем. Ее и поручили архитектору Антонию Иосифовичу Томишко.

Уроженец Австро-Венгрии, он долго жил в России. К концу 70-х годов XIX века, получив степень академика архитектуры, он получил функции штатного архитектора Главного тюремного управления. Чтобы составить грамотный проект для новой тюремной системы, Томишко отправили в командировку по Европе, где он изучал обустройство локальных мест заключения. Особенно его впечатлила берлинская тюрьма Моабит, построенная в форме звезды. На ее примере Томишко создал проект одиночной тюрьмы, рассчитанной на 1150 заключенных, с той лишь разницей, что корпуса ее представляли собой два креста, что видно на плане ее территории. Такая схема строения оказалась наиболее удачной: из центральной части крестообразного корпуса хорошо просматривались все коридоры с камерами, что облегчало надзор за арестантами.

Проект стал образцовым: по его типу были построены тюрьмы в 22 городах России. Вместе с возведением одиночной тюрьмы на Арсенальной набережной в 1885–1890 годах на Выборгской стороне Санкт-Петербурга также велось строительство женской исправительной тюрьмы. Ее главный корпус тоже имел форму креста, а фасады были оформлены в аналогичном строгом, кирпичном стиле. Кроме бани, прачечной и швейной мастерской, здесь имелись ясли и детский сад для детей арестанток. Работы также велись под руководством Томишко.

Сейчас в здании бывшей женской тюрьмы расположена психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением, где содержатся душевнобольные преступники. Это одна из восьми имеющихся в России подобных больниц. На прилегающей территории, видимо, по старой памяти, поместили женский следственный изолятор.

Интересно, что хотя подобное крестообразное расположение корпусов в такого рода учреждениях не уникально, только тюрьма на Арсенальной набережной почти с первых лет своего существования получила сначала неофициальное, а позже общепринятое название «Кресты». Между ее крестообразными корпусами располагался административный центр, на верхнем этаже которого был воздвигнут пятиглавый храм, освященный в 1890 году именем святого благоверного великого князя Александра Невского. На территории тюрьмы также находились больница, морг, кузница, ледник и другие постройки. Все они были оснащены электричеством, водоснабжением, водяным отоплением и имели необходимую вентиляцию. Вся территория была обнесена мощным шестиметровым забором с натянутой поверх него колючей проволокой, где также были расположены вышки с прожекторами, которые считались в те времена новшеством. С этих вышек осуществляли надзор вооруженные охранники.

Санкт-Петербургская психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением, бывшая женская исправительная тюрьма на Арсенальной улице. Фото А. Евстафьева

В конце XIX – начале XX века «Кресты» считались образцовой тюрьмой – не только из-за самого проекта Томишко, но и в связи с внутренними распорядками и обустройством. Заключенные здесь содержались в одиночных камерах, а ее местонахождение в столице предполагало отсутствие произвола к заключенным со стороны надзирателей. Камеры площадью 7 м² были оборудованы кроватями с тюфяками и подушками. В углу камеры стояла бадейка с керамическим сосудом для испражнений, также имелись полки с посудой.

Сначала в одиночных камерах «Крестов» оказывались осужденные по уголовным делам – воры, бандиты, убийцы… Позже сюда стали отправлять и некоторых политических заключенных. В отличие от уголовников последние были освобождены от работ и отбывали наказание в достаточно мягких условиях. Вот как вспоминает о пребывании в «Крестах» Александр Федорович Керенский, возглавлявший Временное правительство после Февральской революции 1917 года (в «Крестах» он оказался в 1905 году по обвинению в участии в боевой дружине эсеров и провел в тюрьме несколько месяцев):

«Как это ни покажется странным, но я почти наслаждался своим одиночным заключением, которое предоставляло время для размышлений, для анализа прожитой жизни, для чтения книг сколько душе угодно».

В тот же период в «Крестах» побывали и революционеры В. А. Антонов-Овсеенко, П. Е. Дыбенко, Л. Д. Троцкий, будущий нарком просвещения А. В. Луначарский. Вот что писала газета «Вечернее время» о «Крестах» в 1912 году:

«Из всех столичных тюрем самой обширной считаются «Кресты». Эта тюрьма построена по плану одиночного заключения с расчетом на 1200 человек или одиночных камер. Между тем в ней в настоящее время помещается до 2500 арестантов, т. е. вдвое больше против положенного комплекта. При таких условиях арестанты сидят уже не поодиночке, а по двое. Гигиенические условия при таком положении самые плачевные… Асфальтовый пол и каменные стены пропитаны холодом… По недостатку комплектов белье сменяется редко – раз в две недели, а то и реже».

В 1914 году газета «Петербургский листок» писала о тенденции к ухудшению ситуации на территории «Крестов»:

«Тюрьма, называемая у нас «Крестами», переполнена. Там, где должен сидеть один человек, сегодня находится четверо».

В феврале 1917 года митинговавшие рабочие, солдаты и матросы штурмовали тюрьму, выпустив из нее и политических, и уголовных арестантов. На смену им начали отправлять царских министров, жандармов и других сторонников Романовых. Во времена НЭПа в «Крестах» в основном отбывали срок бандиты и налетчики, одним из которых был Ленька Пантелеев.

Устройство тюрьмы предполагало невозможность побега, но тем не менее за время ее существования попытки все-таки предпринимались. И только одна из них стала удачной. Ее и совершил знаменитый вор-налетчик Леонид Пантелкин, более известный как Ленька Пантелеев, подговорив обещанием вознаграждения одного из надзирателей и воспользовавшись помощью подельников, по наваленным дровам преодолел стену тюрьмы и спустился с другой стороны по веревке из простыней. Правда, на свободе он пробыл недолго. Немногим позже он был убит при задержании во время одной из облав на конспиративной квартире на Можайской улице.

Пантелеев был популярен среди простых людей – многие считали его «Робин Гудом», защитником угнетенных. Начало 20-х годов XX века, времена НЭПа, страна оправлялась после революции и гражданской войны. Тем временем в Петрограде вновь открывались шикарные рестораны и магазины, что не могло не возмущать большую часть населения, еле сводящую концы с концами и уж тем более не имеющую средств на такую роскошь. Ленька Пантелеев, бывший красноармеец и чекист, уволенный из органов, решил восстановить справедливость. Он устраивал налеты на зажиточных предпринимателей и часто отдавал награбленное голодающим или детским домам.

Когда в газетах появились первые новости о смерти Пантелеева, многие отказывались в это верить, поэтому тело налетчика было открыто для всеобщего обозрения в морге Обуховской больницы. Позже голову Пантелеева выставили в витрине Елисеевского магазина на Невском проспекте.

Ленька Пантелеев

Печальной страницей в истории тюрьмы стали годы политических репрессий 1937–1938 гг. Тогда камеры, рассчитанные на одиночное заключение, были переоборудованы: вместо откидных коек в них обустроили деревянные нары, после чего они стали вмещать по 15–17 человек. Теперь в «Кресты» отправляли уже преимущественно политических заключенных – писателей, художников, ученых. Всех их арестовали по статье 58 УК РСФСР – антисоветская, контрреволюционная деятельность. Маршал К. Рокоссовский, художник К. Малевич, поэт Н. Заболоцкий, актер Г. Жженов и многие другие оказались в числе заключенных. В тюремных очередях в попытках узнать хоть что-то о своем сыне, Льве Гумилеве, и гражданском муже, Николае Пунине, стояла и поэтесса Анна Ахматова. Об этом она написала в поэме «Реквием»:

«Как трехсотая, с передачею, Под “Крестами” будешь стоять». «И я молюсь не о себе одной, А обо всех, кто там стоял со мною И в лютый холод, и в июльский зной Под красною, ослепшею стеной».

В той же поэме прозвучало горькое пожелание Анны Ахматовой, в котором она говорила о памятнике в ее честь неподалеку от тех самых «красных стен»:

«А если когда-нибудь в этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне, Согласье на это даю торжество, Но только с условьем – не ставить его Ни около моря, где я родилась: Последняя с морем разорвана связь, Ни в царском саду у заветного пня, Где тень безутешная ищет меня, А здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов».

В сентябре 2006 года такой памятник был установлен на противоположной от «Крестов» Воскресенской набережной Невы, а его копия до сих пор находится в опустевшем здании административного корпуса бывшей тюрьмы.

На той же Воскресенской набережной с 1995 года уже стояли сфинксы Михаила Шемякина – памятник жертвам политических репрессий.

Памятник жертвам политических репрессий на фоне «Крестов». Фото А. Евстафьева

Сфинкс Михаила Шемякина на Воскресенской набережной. Фото А. Евстафьева

В XX веке одним из мифов об истории «Крестов» стал миф об арестантах, которые, отсидев здесь в заключении, на долгие годы пропадали в ГУЛАГе. На самом деле все было не совсем так. Многим из осужденных в реальности удалось выйти на свободу и вернуться к обычной жизни. Яркий пример – упомянутый выше Константин Рокоссовский. Он был арестован и отправлен в «Кресты», где подвергся пыткам и многочисленным допросам. Позднее выяснилось, что Рокоссовский был осужден по ложным показаниям. В стенах тюрьмы он провел два с половиной года, после чего был реабилитирован и стал маршалом Советского Союза. История Рокоссовского не уникальна: на страницах истории встречались и иные случаи подобного рода, о которых сейчас мало кто вспоминает.

В годы блокады почти все сотрудники «Крестов» ушли на фронт, а здание тюрьмы подвергалось частым артобстрелам, продолжая свою работу. Например, в годы войны в «Кресты» отправляли подследственных по делу о фальсификации продовольственных карточек, поскольку те совершали продуктовые махинации, когда все петербуржцы голодали. Их раскрыли сотрудники уголовного розыска.

В 1940-е годы в «Крестах» было создано Особое конструкторское бюро (ОКБ), где трудились отмеченные ГПУ и НКВД политзаключенные – ученые, инженеры, техники. Сеть подобных ОКБ начали называть в народе «шарашками» или «шаражкиными конторами». Они располагались по всей стране в разных тюрьмах и лагерях. Их главным куратором был сам Берия. Такие бюро были созданы для отбора из числа политзаключенных квалифицированных кадров и разработки новых технологий в области военной техники, авиации, вооружения. Например, в ОКБ «Крестов» ученые трудились над созданием артиллерийских орудий для ВМФ.

В 1953 году «шарашки» были расформированы, и на их базе создали учебно-производственные мастерские, где заключенные могли не только работать, но и обучаться новым профессиям. С 1964 по 2017 год «Кресты» выполняли функцию следственного изолятора № 1, куда отправляли подследственных, подозреваемых, обвиняемых и подсудимых. В том числе в тюрьме сидели и участники бандитских группировок 1990-х.

Трагической оказалась попытка побега из «Крестов» в 1992 году. Тогда семеро заключенных во главе с Юрием Перепелкиным планировали попасть за территорию изолятора, отобрав ключи у одного из конвоиров через смотровую башню, заранее убедившись, что колючая проволока обесточена. Попытка была пресечена, и люк смотровой башни успели закрыть прямо перед ними. Тогда подсудимые решили прибегнуть ко второму плану побега, взяв в заложники двух корпусных контролеров, Александра Яремского и Валентину Авакумову.

После долгих переговоров с администрацией изолятора начался штурм тюрьмы, в результате которого были ликвидированы трое преступников и смертельно ранен Александр Яремский. Оставшимся в живых преступникам суд назначил наказание от 6 до 15 лет лишения свободы, а главному организатору Юрию Перепелкину вынесли высшую меру наказания – расстрел. Однако из-за действия моратория на смертную казнь в дальнейшем расстрел заменили пожизненным заключением, которое преступник отбывает и сейчас в исправительной колонии «Мордовская зона».

Постепенно здание начало ветшать, коммуникации, которые не ремонтировали более 100 лет, стали приходить в негодность – особенно из-за постоянного превышения количества заключенных. В 2017 году «Кресты» были закрыты, а все подследственные переведены в новое здание СИЗО № 1 в Колпино.

С момента закрытия судьба «Крестов» остается неизвестной. Опустевшие постройки с краснокирпичными фасадами и возвышающимися над ними куполами, словно призраки, напоминают нам о судьбах многих, кто прошел через их застенки.

Опустевшие «Кресты». 2023 г. Фото А. Евстафьева

В XIX–XX веках часто до «Крестов» заключенных отправляли в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице. Его аббревиатуру расшифровывали как «Домой Пойти Забудь», а само сооружение называли «шпалеркой».

Он находится по соседству с Большим домом на Литейном проспекте, 4, где располагалось Управление НКВД[6] – одна из неотъемлемых составляющих мрачного образа Петербурга. Как гласит городской фольклор, из его подвалов был виден Магадан. «Гипертрофированный масштаб фасадов с метрическими рядами колоссальных пилонов символизировал могущество социалистического строя»,[7] – писал об этом здании историк архитектуры Борис Кириков.

Большой дом на Литейном, 4. Фото А. Евстафьева

Дом предварительного заключения на Шпалерной был построен в 1875 году и стал первой следственной тюрьмой в России. В нем находились 317 одиночных камер и 68 общих камер и карцеров, в общей сложности рассчитанных на 700 заключенных. В 1920-е годы стал следственной тюрьмой ОГПУ, в 1930-е здесь действовало ОКБ-12 (очередная «шарага»).

СИЗО № 3, бывший Дом предварительного заключения. Фото А. Евстафьева

Среди тех, кто побывал в Доме предварительного заключения, можно обнаружить многих героев истории, которые вошли в наши учебники совсем не как преступники. Так, в стенах «шпалерки» больше года провел В. И. Ленин. Он был заключен в Дом с 1895 по 1897 год, после чего был отправлен в ссылку в Шушенское. Еще одним узником стала Ольга Берггольц – поэт, прозаик, военный журналист. Она была арестована дважды в период с 1937 по 1939 год по делу «Литературной группы», якобы созданной председателем Вятского отделения Союза писателей террористической организацией. Пройдя многочисленные пытки при допросах, виновной себя так не признала, позже была полностью реабилитирована и в годы блокады работала на радио, а позже была удостоена медали «За оборону Ленинграда». В Доме побывали также поэт Н. Гумилев (расстрелян в 1921 году), писатель Д. Хармс (скончался в тюремной больнице в 1942 году), литературовед Д. Лихачев. В 1960-х годах в «шпалерку» был заключен И. Бродский, после чего в 1964 году был отправлен в «Кресты». Этой историей он делился в одном из интервью Соломону Волкову:

«Вы знаете, когда меня арестовывали в первый раз, я был сильно напуган. Ведь берут обыкновенно довольно рано, часов в шесть утра, когда вы только из кроватки, тепленький, и у вас слабый защитный рефлекс. И, конечно, я сильно испугался. Ну представьте себе: вас привозят в Большой дом, допрашивают, после допроса ведут в камеру».

Сейчас в Большом доме располагается Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, а в бывшем Доме предварительного заключения – СИЗО № 3.

До «Крестов» в Петербурге функционировали и другие места заключения лиц, совершивших уголовные преступления. Так, в 1706 году был построен Каторжный острог при Адмиралтействе для особо опасных преступников, отбывавших наказание греблей на галерах и участием в других тяжелых работах в судостроении и судоходстве. Впоследствии труд каторжников часто использовали как дешевую или вовсе бесплатную рабочую силу. Причем как государство, так и владельцы фабрик, заводов, рудников. Известно, что в XVIII веке в Шлиссельбурге фабрикант Лиман прибегал к труду заключенных на своей ситценабивной фабрике за одежду и еду.

Часть уголовных заключенных держали также в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях до того, как в Санкт-Петербурге начали строить другие городские тюрьмы. В XIX веке одной из таких стала тюрьма, расположенная на набережной Крюкова канала. Она находилась совсем недалеко от Театральной площади, где с 1783 года стоял Петербургский Большой театр[8], а в 1860 году появился Мариинский театр. Первый сезон открывался оперой Михаила Глинки «Жизнь за царя», где присутствовал сам император Александр II со своей супругой Марией Александровной, в честь которой театр получил свое название. Район этот, именуемый Коломна, привлекал многих деятелей искусства, вроде писателей, артистов театра, художников, поскольку там можно было найти недорогое жилье.

По соседству с этой блистательной стороной петербургской жизни расположился тюремный Литовский замок. В романе «Петербургские трущобы» Всеволод Крестовский предваряет рассказ о тюремном замке как раз историей о контрасте этих двух миров:

История Литовского замка берет начало в XVIII веке, когда здание его было построено архитектором Иваном Старовым. Строительство его велось с 1782 по 1787 год, когда Большой Каменный театр уже вовсю принимал в своем зале высокую публику, и изначально замок подразумевался именно как тюрьма.

Пятиугольное строение замка занимало большую территорию вдоль набережной Крюкова канала, набережной реки Мойки, Тюремного переулка, сейчас известного как Матвеев, и Офицерской улицы, которая в наши дни именуется улицей Декабристов. На углах замка были сооружены круглые башни, которые своим образом отсылали к знаменитой французской тюрьме Бастилии, сожжённой во время своего штурма в 1789 году, когда Францию охватила революция. Возможно, из-за подобных ассоциаций замок долгое время не решались использовать по назначению: в нем стали размещать полковые казармы сначала Кавалергардского, а позже Литовского мушкетерского полка, отчего замок и стали называть Литовским.

В начале XIX века во время правления императора Александра I властями была инициирована тюремная реформа. Она была необходима и неизбежна, поскольку состояние многих тюрем в стране оставляло желать лучшего. Кроме того, до нее не существовало какого-либо единого свода правил работы тюрем и иных мест заключения. Идея провести реформу принадлежала английскому реформатору и члену тюремного комитета в Лондоне Вальтеру Венингу. Он познакомил Александра I с трудами своего старшего коллеги Джона Говарда, который сам некогда был заключенным французской тюрьмы, когда был взят в плен во время Семилетней войны.

Едва не лишившись жизни из-за болезней, полученных в заключении, Говард остаток своей жизни положил на то, чтобы облегчить судьбы заключенных в тюрьмах не только в Англии. Для этого он постоянно изучал состояние подобных учреждений в разных странах, обращался к властям с многочисленными призывами улучшить условия содержания заключенных. Он даже написал книгу, в которой в том числе описал проект обустройства тюрем согласно всем санитарным нормам и правилам.

В том числе Джон Говард успел поработать и в России. Посещая тюрьмы в разных частях империи, он оказался в Херсоне, где в то время бушевала эпидемия чумы. Будучи врачом, Говард взял на себя ответственность за лечение больных арестантов и простых людей. Его самоотверженность привела к тому, что он также заразился чумой и умер в 1790 году. Говард был похоронен там же, в Херсоне, где позже император Александр I распорядился установить в его честь памятник с барельефом и надписью: «Он жил для других».

Эти печальные события совпали с работой коллеги Говарда, Вальтера Венинга, над тюремной реформой. Английский реформатор, как и его соотечественник, жил некоторое время в России, хоть и недолго – всего четыре года. Почти повторив судьбу предшественника, Венинг заразился тифом в одной из российских тюрем и умер, не дожив до 40 лет. Он был похоронен на Смоленском лютеранском кладбище в Петербурге, а на его надгробии можно прочесть следующие слова:

Однако за четыре года в России он многое успел. В 1818 году Венингом было создано Попечительное о тюрьмах общество, куда в числе прочих входили митрополит Филарет Дроздов, известная благотворительница княгиня Потемкина, министр просвещения и духовных дел князь Голицын. Целью организации было нравственное исправление заключенных, а также улучшение состояния мест их содержания. По предложенному Венингом проекту сначала предполагалось построить новое здание тюрьмы по «говардовой системе», но в конечном счете было решено использовать для этих целей уже имеющееся здание Литовского замка. Полк, казармы которого там располагались, был расквартирован в других местах, и началась перестройка и обустройство построек на территории замка под тюремные помещения. Работы проводились под руководством архитектора И. И. Шарлеманя.

Главные ворота замка располагались в башне на углу Офицерской улицы и набережной Крюкова канала. Они были двойными: первые закрывались на засов, а вторые – на замок. Возле ворот всегда находился дежурный офицер. Со второй половины XIX века слева от них на фасаде закрепили икону «Иисус Христос в темнице». Она была помещена туда после спасения Александра III и царской семьи при взрыве на Харьковской железной дороге. Далее по Офицерской улице фасад замка выступал немного вперед, верхняя часть его была увенчана треугольным фронтоном, а над ним помещена фигура ангела с крестом – эту часть здания занимала тюремная церковь. Ангел на ее крыше стал частью городского и арестантского фольклора. Ходила легенда о том, что каждую ночь ангел обходил тюрьму, и многие арестанты слышали его шаги, а некоторые – даже видели крылья на спине таинственной фигуры. Иногда Ангел стучал в камеры: в ту же ночь того, кто был в ней, казнили. В дни Пасхи и Рождества Ангел являлся многим арестантам во сне, принося вести от близких, а однажды он даже якобы помог бежать невинно осужденному, выломав решетки и усыпив надзирателей. Многие считали, что настанет тот день, когда Ангел уронит свой крест и все выйдут на свободу.

План первого этажа тюремного замка 1842 года

На территории замка, кроме церкви, располагались больница, мастерские и разные отделения для изолированного содержания заключенных в зависимости от тяжести совершенных ими преступлений. Всего таких отделений было десять, среди них были:

– женское отделение;

– отделение для благородных заключенных;

– отделение для подследственных воров и мошенников;

– отделение для осужденных воров и мошенников;

– отделение для преступников, совершивших особо тяжкие преступления;

– отделение для бродяг;

– отделение для беспаспортных;

– отделение для малолетних;

– отделение для престарелых.

Всего тюрьма вмещала порядка 1000 человек, из них 800 составляли мужчины и 200 женщины. На всех заключенных приходилось 103 камеры. Осужденные дворянского происхождения размещались в камерах по одному или двое, у них на окнах висели занавески, возле кроватей лежали коврики, на стены разрешалось вешать портреты близких женщин – матерей, жен, дочерей. Простолюдинов же размещали в камерах по 10–20 человек, где вместо кроватей были нары, а остальные условия были гораздо скромнее. На двери каждой камеры были таблички со списком ее заключенных, а также с указанием имени старосты камеры.

Литовский замок со стороны Офицерской (Декабристов) улицы. На крыше здания видна фигура ангела с крестом

Литовский замок в начале XX века со стороны главных ворот

Арестанты называли тюрьму «дядин дом», а женское отделение, расположенное в башне замка на углу Офицерской улицы и Тюремного переулка, – «дядиной дачей». Условия в последнем были мягче: вместо нар были кровати, на женщин не надевали кандалы, и им разрешалось под присмотром тюремных служащих готовить себе пищу. Для женщин была выделена также отдельная больница. Когда в отделение попадала новая заключенная, надзиратель сообщал уже находящимся там женщинам: «Принимайте новую дачницу!»

За качеством еды в тюрьме следили штатные врачи при тюремной больнице. Они же совершали и регулярные осмотры заключенных. Для беременных (некоторые умудрялись забеременеть, находясь в тюрьме) и кормящих женщин даже было обустроено отдельное помещение – «ребятница», а для детей арестантов в замке был построен воспитательный дом. Дети могли навещать заключенных под стражу родителей, как и другие посетители, два раза в неделю. Посещать находящихся в тюремном замке арестантов могли только близкие родственники. Остальным свидания были запрещены.

Кроме того, при замке находилось несколько мастерских – портняжная, столярная, сапожная, слесарная, картонажная, где трудились арестанты либо для нужд тюрьмы, либо по системе подрядов за небольшие деньги. Например, в швейных и сапожных мастерских, выполнявших заказы интендантских ведомств, можно было заработать от 9 до 15 копеек в месяц, за хозяйственные работы для нужд тюрьмы устанавливалась отдельная плата, уборкой помещений занимались бесплатно.

Хоть в тюрьме предполагалось раздельное размещение заключенных, полной изоляции отделений друг от друга добиться было сложно. Например, многие могли пересекаться на церковных службах, которые должны были посещать все вне зависимости от желания и вероисповедания. Пост также были обязаны соблюдать все арестанты.

Во время правления Николая I в тюрьме была введена обязательная форма. Теперь арестантов можно было различать по цвету воротничков на куртках:

черные – совершившие тяжкие преступления;

зеленые – бродяги;

желтые – осужденные воры;

синие – подследственные;

серые – беспаспортные;

малиновые – благородные и иностранцы;

красные – малолетние.

Такой порядок соблюдался лишь при Николае I, поскольку он часто лично посещал тюрьму с ревизией. Позже куртки стали выдавать без разбора.

Среди узников Литовского замка побывали и некоторые известные личности: за дебош, устроенный в одном из ресторанов Петербурга, на несколько дней в тюрьму был помещен писатель А. И. Куприн пару месяцев в одной из камер замка провел писатель В. Г. Короленко за связь с народовольцами и распространение прокламаций. В конце XIX – начале XX века в Литовском замке также сидели и политические заключенные, которым не хватило мест в других тюрьмах.

В феврале 1917 года рядом с тюрьмой проходили демонстрации, в ходе которых Литовский замок был захвачен, а все заключенные выпущены на свободу. Само здание было сожжено. Тогда неподалеку на Офицерской улице проживал поэт А. А. Блок. В своем дневнике он писал об этих событиях следующее: «Выгорел дотла Литовский замок и окружной суд… вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела».

Мрачные руины замка долгое время еще напоминали о его прошлом. В 30-е годы XX века они были окончательно снесены, и позже территория, раньше занятая тюрьмой, перестала ассоциироваться со своей темной историей. На месте башни, где находились главные ворота, и части замка, где была церковь, в 1940–1941 годах построен жилой дом Электромортреста, рядом с ним на набережной Крюкова канала появились школа и детский сад.

Уже в XXI веке на углу набережной канала и реки Мойки, там, где при археологических раскопках были обнаружены части фундамента башни и корпусов замка, было построено новое жилое здание Art View House – клубный дом на 24 видовые квартиры стоимостью от 700 тыс. руб. за квадратный метр.

Жилой дом Электромортреста. Тот же угол, где были главные ворота в замок. Фото А. Евстафьева

Клубный дом Art View House на месте одной из угловых башен Литовского замка. Фото А. Евстафьева

Жилой комплекс находится напротив острова Новая Голландия, бывшего когда-то закрытой территорией, которая принадлежала военно-морскому ведомству.

В 1830-х годах под руководством архитектора А. Штауберта на острове построили здание для размещения военно-морских арестантских рот. Оно было необычной круглой формы и облицовано кирпичом. Из-за своей цилиндрической формы место сначала получило название «Башня», а позже – «Бутылка». Согласно одной из легенд, именно с него появилась известная поговорка «не лезь в бутылку».

В 1860-х годах «Бутылка» стала военно-морской исправительной тюрьмой. Сюда отправляли совершивших нетяжкие преступления матросов: причиной могли стать растрата казенного имущества, самовольное отлучение со службы, неповиновение командирам. Эта тюрьма считалась образцовой, и ее часто посещали разные чиновники. Именно в ней впервые в России была применена прогрессивная система перевоспитания заключенных: арестанты проходили строевую подготовку и учились обращаться с артиллерийскими орудиями, а также осваивали ремесла, которыми могли позже зарабатывать, – токарное, столярное, сапожное, швейное. За выполнение работ арестанты получали плату.

Арка Новой Голландии. Фото А. Евстафьева

«Бутылка» в 2024 году. Фото А. Евстафьева

Во время Первой мировой войны Николай II велел отправлять провинившихся матросов не в тюрьму, а на фронт, обещая отменить наказание, если те проявят храбрость в бою. В 1916 году тюрьма была закрыта. После революции в ней размещались административные учреждения военно-морского порта, а позже – Ленинградская военно-морская база. Здесь же находилась радиостанция, которая обеспечивала связь Балтийского и Черноморского флотов.

Долгое время на территории Новой Голландии располагались склады военно-морской базы. Позже местность пришла в запустение. Восстановить остров помогли реставрационные работы, которые продолжаются и сейчас. Только на восстановление «Бутылки» ушло почти два года. В 2017 году остров открыли, и Новая Голландия стала местом проведения досуга для петербуржцев и гостей города, а в здании «Бутылки» разместили многочисленные кафе, магазины, салоны красоты и залы для спортивных тренировок.

Таким образом, многие бывшие места заключения переоборудуют под новые цели, и они становятся излюбленными местами для посещения. Некоторые из них превращаются в музеи, некоторые обретают новую жизнь в качестве развлекательных площадок, как тюрьма «Бутылка», а многие навсегда стираются с карты города, оставляя о себе лишь налет воспоминаний – то, без чего невозможно в полной мере почувствовать дух Петербурга.

Разобрав архитектурную составляющую Санкт-Петербурга, мы можем перейти к главным героям этого города – его жителям. Кроме финно-угорских племен, ассимилировавшихся со славянскими, с началом строительства Санкт-Петербурга на эти земли стали прибывать крестьяне из разных уголков страны – и чаще всего не по своей воле. Некоторые приезжали сюда на заработки, поскольку для строительства требовалось много рабочих, мастеров работы с камнем и деревом и других ремесленников. По указу Петра Первого в Петербург также свозили каторжников, которых задействовали в строительных и производственных работах.

Уровень жизни тогда был крайне низким, а смертность высокой. В 2015 году на Петроградской стороне, на углу Сытнинской и Кронверкской улиц, во время обязательных археологических раскопок было обнаружено захоронение порядка 250 человек. Это была не первая подобная находка для данной местности. В газете «Петербургский листок» от 20 июля (2 августа) 1909 года сообщалось, что во время прокладки канализационных труб на территории Сытного рынка было обнаружено несколько десятков человеческих скелетов. Тогда о природе этой находки были высказаны лишь предположения:

Экспертиза останков, проведенная в 2015 году, отчасти подтвердила догадки столетней давности: данные захоронения были датированы началом XVIII века, то есть, скорее всего, Сытинский рынок возвели на территории бывшего кладбища, где хоронили первых строителей Петербурга. Такой вывод сделали потому, что на скелетах не обнаружили каких-либо ранений, схожих с боевыми. Дальнейшие исследования выявили, что это были переселенцы с Урала, Поволжья, а также жители северо-западных регионов – карелы, ижора. Вероятно, причиной их смерти стали либо эпидемия, либо обморожение, поскольку захоронение было единовременным.

Планировалось, что на этом участке будет построен многофункциональный центр с апарт-отелем, офисами и торговыми площадями, но после обнаружения захоронений это решение было пересмотрено. На данный момент администрация города обсуждает вариант организации здесь сквера.

Какими тяжелыми ни были условия, город продолжал строиться и расти, а вместе с этим увеличивалось и количество его жителей. Если в первой трети XVIII века численность населения Санкт-Петербурга составляла 20–30 тысяч человек, то к началу XIX века она превышала уже цифру в 200 тысяч, в 60-х годах XIX века – более 500 тысяч, а к началу XX века число петербуржцев перевалило за миллион.

Стремительная урбанизация приводила к увеличению доли рабоче-крестьянского населения, что вызывало обеспокоенность со стороны властей: администрация Санкт-Петербурга начала переживать насчет возможного роста городской преступности. Хотя многие исследователи сходятся во мнении, что рост городов не ведет к таким последствиям, разве что косвенно: из-за нищеты, безработицы и других факторов жизнеобеспечения граждан, в первую очередь условий проживания.

Петербург всегда был городом приезжих. С самого его основания северную столицу населяли выходцы из разных регионов страны, а кроме того, здесь всегда существовали иностранные слободы: немецкая, финская, шведская… Если в первой трети XVIII века в город свозили крестьян по указу Петра Первого для участия в строительстве, то в XIX веке многие направлялись сюда уже добровольно. Начиная с середины XIX века, особенно после отмены крепостного права 1861 года, в Петербург на заработки стали съезжаться со всех уголков России.

Основную долю жителей Санкт-Петербурга составляли крестьяне. Они объединялись в целые сообщества, или артели. Крестьяне из Ярославля контролировали торговлю и трактиры, выходцы из Костромы – строительство, из Твери – сапожные мастерские. Деревенских мальчиков, только переехавших в столицу, отправляли сначала к односельчанам, чтобы те занимались мелкими поручениями. Позже эти мальчики продвигались по служебной лестнице в своем сообществе: сперва к приказчику, затем к старшему приказчику. При большом везении и выдающихся способностях через некоторое время они могли позволить себе открыть собственную лавку. Крестьяне в свою очередь становились мещанами, а мещане – купцами, таким образом у приезжих был шанс стать независимыми предпринимателями. Так появились ставшие впоследствии знаменитыми купеческие семьи Елисеевых, Палкиных, Глазуновых…

Покидая родную деревню, крестьяне получали паспорта, но они имели ограниченный срок действия: как правило, полгода, по истечении которого нужно было возвращаться домой и продлевать его. Такая система была довольно накладной для многих: нужны были средства на дорогу и погашение долгов по подушной подати. К тому же из-за этого крестьяне теряли время, в которое могли бы зарабатывать. По этой причине многие из уехавших становились беспаспортными нелегалами. Прописаться открыто они уже не могли и селились там, где это было возможно сделать в обход закона.

Были и те, кто не выдерживал городской жизни и возвращался на родину. Многих одолевала тоска по дому: чаще всего крестьян в город отправляли совсем мальчиками, для которых смена места жительства была ужасным стрессом. Об этом говорится в рассказе А. П. Чехова «Ванька» – в сцене, где мальчик пишет в письме на деревню дедушке:

А в газетах можно было встретить много печальных заметок:

Да и не только детям Петербург казался чем-то пугающим после родной деревни. Вот как описывает Гоголь впечатления от города кузнеца Вакулы, прибывшего в Петербург за черевичками, в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»: «Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук колеса отзывались громом и отдавались с четырех сторон; домы росли и будто подымались из земли на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форейторы кричали; снег свистел под тысячью летящих со всех сторон саней; пешеходы жались и теснились под домами, унизанными плошками, и огромные тени их мелькали по стенам, досягая головой труб и крыш»[12].

Жилье многие приезжие снимали в доходных домах. Их строили специально под сдачу комнат и квартир внаем для получения дохода – так они и получили свое название. Во второй половине XIX века количество таких строений резко возросло. Доходные дома занимали целые районы как в центре города, так и на его окраинах. Только по одному фасаду можно было понять, насколько дорогое жилье сдается в конкретном доме: чем пышнее было их оформление, тем выше стоимость апартаментов внутри.

Имелись разграничения по ценам на квартиры и в зависимости от этажей, на которых они располагались: чем выше в доме находилась комната или квартира, тем дешевле стоило проживание. Причина была простой: в те времена не существовало лифтов, поэтому добираться до верхних этажей было непросто. Первый лифт появился в доходном доме купцов Елисеевых на Фонтанке, построенном в 1890 году. Так, например, описывает Ф. М. Достоевский жилище героя романа «Преступление и наказание» Родиона Раскольникова: «Каморка его приходилась под самой кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру»[13].

Фото А. Евстафьева

Несмотря на резкое увеличение количества доходных домов во второй половине XIX века, качество жизни в них долгое время оставляло желать лучшего. И без того густо заселенные дома дополнялись флигелями, мансардами, пристроенными корпусами – плотность застройки позволяла сдавать больше жилья, дома росли не только ввысь, но и «вглубь» – так и стали появляться знаменитые петербургские дворы-колодцы. Вот как описывает один из корреспондентов газеты «Голос» состояние жилья в Санкт-Петербурге в то время:

«Каждый день воздвигаются новые дома или переделываются старые, и кто не побывал в столице два или три года, тот может быть почти уверен, что на каждой из главных улиц он наткнется на новые, незнакомые ему фасады, с разными выкрутасами и карнизами… К сожалению, в большей части случаев, все и ограничивается фасадами… В домах с мансардированными крышами и кариатидами, черные лестницы, сплошь да рядом, ничем не отличаются от черных лестниц домов, построенных лет пятьдесят или сорок назад, о правильной вентиляции нет помину; клозеты составляют исключение и роскошь; на дворах не принято никаких мер для соблюдения чистоты и уничтожения зловония от помойных ям; отопление везде устроено по допотопной системе и т. п. Всюду заметно или полное незнание современных улучшений в архитектурном деле, или полное пренебрежение к комфорту, удобствам и гигиеническим требованиям».

Газета «Голос» от 17 (29) сентября 1867 года

Двор со стеной-брандмауэром. Фото К. Дворцовой

Двор-колодец. Фото К. Дворцовой

Сдавались, конечно, не только каморки, но и шикарные апартаменты. Позволить снять их могли разве что дворяне или чиновники высшего ранга, хотя последним чаще всего жилье предоставляло ведомство, в котором те служили.

Почти все известные литературные деятели проживали в Петербурге в съемных квартирах. Например, Пушкин, Гоголь, Достоевский, который, кстати, за время жизни в Петербурге сменил 22 адреса. Квартира в Кузнечном переулке, где сейчас расположен музей, посвященный писателю, стала его последним местом жительства. Последним адресом Пушкина был переделанный из особняка доходный дом на набережной Мойки, 12. Гоголь какое-то время проживал в доходном доме Зверкова у Сенной площади. Его же он описывал в повести «Записки сумасшедшего»: «”Этот дом я знаю, – сказал я сам себе. – Это дом Зверкова”. Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников – как собак, один на другом сидит»[14].

Фото А. Евстафьева

Чаще у приезжих пользовались спросом маленькие квартирки или комнаты из-за своей цены. А порой и просто углы. Иногда жилье сдавали еще и в субаренду: снимая квартиру в несколько комнат, арендаторы пересдавали часть помещений или, сняв большую комнату, делили ее на четыре части перегородками и сдавали углы. Кровать у окна стоила дороже кровати в темной части комнаты. Бывало, что на кроватях спали по очереди из-за разного графика работы: кто-то работал днем, кто-то ночью. Это считалось удобным, ведь кровать оставалась теплой, а если она располагалась не у печи, то такое попеременное использование спального места становилось даже преимуществом. Таким образом, в некоторых доходных домах были комнаты, где проживало 20 и более человек, а в одном доходном доме могло насчитываться до трех тысяч жителей. Тяжелые условия проживания приводили не только к частым эпидемиям, но и к росту преступности. Многие выживали как могли, ступая в конечном итоге на скользкую дорожку. И там, где было средоточие низкого по цене и качеству проживания жилья и соответствующих дешевых заведений, как правило, возникали и неблагополучные районы города.

Самым известным из подобных районов в Петербурге в XIX веке была Сенная площадь и ее окрестности. В начале XVIII века территория Сенной, как и большая часть будущего Петербурга, была покрыта лесами и болотами. С 1703 года леса начали активно вырубать, а протекавшая рядом речка Кривуша постепенно превращалась в канал[15], вода из которого даже какое-то время считалась пригодной для питья. Правда, недолго: канал быстро засоряли различными отходами, поэтому горожане стали называть его канавой.

После того как в 1737 году сгорел Морской рынок, находившийся у современной Дворцовой площади, было принято решение отстроить его заново, но на окраине. На новом рынке торговали сеном, соломой и дровами, поэтому рынок стали называть Сенным, а по нему получила название и вся площадь, где он разместился. Сено в то время было все равно что бензин сейчас, ведь основным транспортом были лошади, поэтому буквально с первых лет существования это место никогда не пустовало.

Фото А. Евстафьева

От площади начиналась дорога на Москву, известная сейчас как Московский проспект. В связи с этим торговать здесь стали в том числе приехавшие в город купцы и крестьяне. Постепенно площадь начала активно застраиваться – сначала лавками и трактирами, а позже и жилыми домами. На деньги торговцев была построена деревянная церковь Успения Пресвятой Богородицы, позже перестроенная в камне на средства богатого откупщика Саввы Яковлева. Ее также знали как Спаса на Сенной[16]. Между церковью и рекой Кривушей когда-то находилось кладбище. Позже на его месте появился Спасский переулок, получивший название как раз из-за церкви.

В первой четверти XIX века на Сенной площади было построено здание гауптвахты вместо старой караульной будки. Рядом с ней проводились публичные наказания за воровство и мошенничество, так называемые «торговые казни».

Здание гауптвахты. В советское время в нем располагался автовокзал, потом серпентарий зоопарка, а сейчас – Городское туристическое информбюро. Фото А. Евстафьева

Они, правда, мало способствовали сокращению преступности в этом районе. Сенной рынок изначально был самым дешевым в городе. Таковым он и оставался до середины XIX века. Тогда на площади и в расположенных рядом домах организовали торговые ряды и трактиры, рассчитанные на самого бедного и непритязательного потребителя. Нищие, бездомные, беспаспортные, бандиты и налетчики – вот завсегдатаи этих мест.

Сенная площадь, 1860-е гг. Фото с сайта Госкаталог.рф

«На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу… все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершали отвратительный и грустный колорит картины»[17].

Так описывает Ф. М. Достоевский впечатления Родиона Раскольникова от окрестностей Сенной площади в романе «Преступление и наказание». Все основные действия этого произведения происходят именно в этой части Петербурга. В этих декорациях пыльного, грязного и зловонного города воспаленный мозг героя рождает мысль о праве на чужую жизнь, как происходило и в реальной жизни, а не только на страницах книги.

Роман был написан Достоевским в середине 1860-х годов, когда писатель сам проживал неподалеку от Сенной площади в доме на углу Казначейской улицы и Столярного переулка. В процессе работы над романом Достоевский задумывался над тем, что именно может привести к такому состоянию жителя Петербурга, в каком мы обнаруживаем героев «Преступления и наказания», и какую роль в этом играет город. Не он ли сводит с ума своих обитателей? Очевидно, что происшествия, часто случавшиеся в окрестностях Сенной, послужили своеобразным вдохновением для автора при создании одного из его самых известных произведений. Многие из них освещались в местных газетах, расскажем об одном из таких.

11 сентября 1871 года в полицию Спасской части обратились жильцы одного из домов на Средней Подъяческой улице. На чердаке квартиры в доме Ханкиной был обнаружен сундук, заваленный кусками гипса и закрытый на висячий замок. Новых квартиросъемщиков стал беспокоить гнилостный запах, исходящий от этого сундука. В этом сундуке полиция обнаружила труп неизвестного мужчины. Врач, обследовавший найденное тело, сделал вывод, что смерть жертвы наступила из-за ран, нанесенных острым предметом, а именно – топором.

Подозрение сразу же пало на предыдущих жильцов квартиры – ревельских уроженцев Елизавету Штрам 56 лет и ее сына Александра 23 лет. Дворник опознал в убитом родственника бывших постояльцев, Филиппа Штрама, учителя из Ревеля, промышлявшего ростовщичеством. Он был достаточно состоятельным, но скупым человеком, поэтому предпочитал останавливаться в квартире родственников, когда приезжал в Петербург.

Подозреваемых нашли в Ревеле и доставили в столицу. В ходе допросов Александр Штрам сознался, что убил своего дядю, нанеся тому несколько ударов топором во сне, чтобы забрать его деньги и чековую книжку. Елизавета Штрам стала свидетельницей преступления, а после помогала сыну устранить улики. В деле оказался замешан и еще один персонаж – друг Александра Штрама, двадцатиоднолетний Эмануил Скрыжаков.

В газете «Голос» от 23 октября 1871 года были опубликованы подробности дела:

На самом же деле труп никто не расчленял: его просто спрятали в сундуке. Родственники так и не сумели реализовать похищенные банковские чеки и были вынуждены скоро съехать с квартиры из-за невозможности платы за аренду.

Скрыжаков сначала выступал в качестве свидетеля по делу, но позже также предстал перед судом как участник преступления.

Суд присяжных признал всех троих виновными и постановил лишить их прав и отправить на каторжные работы: А. Штрама – в рудниках на 15 лет, Э. Скрыжакова – в крепостях на 9 лет, Е. Штрам – на заводах на 5 лет, а затем поселить преступников в Сибири навсегда.

В этом деле примечательно, что убийство посредством топора и с целью ограбления произошло именно на Средней Подъяческой улице, где Достоевский поселил небезызвестную героиню романа «Преступление и наказание» старуху-процентщицу. Это совпадение лишь в очередной раз доказывает неслучайность выбора места преступления писателем.

Кроме бандитов и воров, в окрестностях Сенной площади жили и работали в том числе женщины «древнейшей профессии» – билетные, безбилетные и бланковые проститутки. В России проституция стала официальной профессией в 1843 году после решения Николая I сделать этот бизнес легальным. Контроль за деятельностью проституток осуществляли специальные учреждения – врачебно-полицейские комитеты. Чтобы легально заниматься этой деятельностью, девушки должны были получить соответствующий документ, который выдавала полиция взамен изъятого паспорта. В народе он получил название «желтый билет»[18]. Проститутки, как правило, работали при борделе. Большую часть заработка они были вынуждены отдавать его держательнице – бандерше, сохраняя за собой лишь четверть дохода.

Бордели были популярны среди разных слоев населения. В Петербурге в 1872 году насчитывалось 177 официальных домов терпимости, в них работали 1485 проституток. Были также и неофициально занятые этим же делом женщины – одиночки и бродячие, их насчитывалось порядка 3 500 (по данным «Петербург весь на ладони» В. Михневич). Дело, видимо, было прибыльным и со временем набирало обороты: к 1901 году в России было зарегистрировано уже более 2 400 домов терпимости, где работало свыше 15 000 женщин. Работа домов терпимости была регламентирована Министерством внутренних дел. Располагаться они должны были не ближе 300 метров от церквей, училищ и школ. Управлять борделями могли только женщины возрастом от 35 до 60 лет. Проституток брали на работу с 16 лет, и они должны были два раза в неделю обследоваться на предмет венерических заболеваний. Отметки об обследованиях также проставлялись в «билете». Кроме того, девушек обязывали оплачивать госпошлину.

Существовали также бланковые проститутки. По сути нелегальные, но попавшиеся с поличным во время регулярно проводимых на улицах города полицейских рейдов. «Бланковыми» их стали называть из-за бланков, которые выдавались им после медосмотров во врачебно-полицейских комитетах, куда девушки попадали после тех самых рейдов. Так власти пытались контролировать рынок сексуальных услуг и сдерживать распространение венерических заболеваний. Выявленных заболевших девушек отправляли в специальные медицинские учреждения. Например, в Калинкинскую больницу, врачи которой специализировались на лечении больных сифилисом. Эту больницу называли еще и Секретным домом или Секретной больницей, так как лечиться там можно было анонимно. Журналист и писатель Михневич в одном из своих трудов упоминает этот факт в эпизоде, где рассказывает об одном судебном процессе по поводу жалобы жены на жестокость мужа:

«Он же сам развратил жену, заразил ее «секретною болезнью» и давал ей какие-то самодельные лекарства, от которых у нее «дух захватывало» и которыми, быть может, уморил бы ее, если бы добрые люди не надоумили ее отправиться в Калинкинскую больницу»[19].

История Калинкинской больницы берет свое начало с петровских времен. Тогда в Санкт-Петербурге создавались так называемые «прядильные дома» – женские тюрьмы, где отбывали наказание в основном женщины, уличенные в занятии проституцией. В 1734 году здание было передано лейб-гвардии Измайловскому полку, а в 1745 по указу императрицы Елизаветы Петровны снова стало использоваться для содержания в нем «непотребных жен и девок»[20]. К концу XVIII века здание уже выполняло исключительно функции больницы.

Здание бывшей Калинкинской больницы. Фото А. Евстафьева

Так как бланковые и безбилетные проститутки не были прикреплены к какому-либо борделю, они принимали клиентов в своих комнатах, квартирах или нелегальных притонах, которые находились зачастую в районах, где концентрировались все злачные места. Таким женщинам было запрещено появляться на центральных улицах города. Существовал даже перечень районов и улиц, где их присутствие было нежелательно. Даже если эти женщины работали на себя, это не всегда приносило им больший заработок, чем билетным проституткам, потому что услуги первых оценивались гораздо ниже. Работали такие девушки и на сутенеров, также забирающих большую часть их дохода.

«Вообще, нужно сказать, что в Петербурге тайная проституция, неизмеримо и многократно превосходящая количественно явную и профессиональную, находит себе, как в басне, “и стол и дом” под каждым “листком”»[21].

Как ни печально, но в нелегальную проституцию часто вовлекали и несовершеннолетних. В связи с этим в марте 1870 года было возбуждено судебное дело, о котором мы расскажем далее.

Николай Христианович фон-Зон, 62 лет от роду, был надворным советником в отставке – это гражданский чин, соответствующий военному чину подполковника. То есть человеком он был достаточно известным и уважаемым. Но также его знали и как человека, который любил посещать разного рода увеселительные заведения, в том числе и те, где предлагались услуги интимного характера несовершеннолетними. В ноябре 1869 года после посещения по долгу службы Дворянского собрания, он отправился в кафешантан «Эльдорадо». Видимо, в надежде хорошо провести там время.

В «Эльдорадо» фон-Зон был встречен своим знакомым Максимом Ивановым в сопровождении двух дам, который по обыкновению предлагал провести время в компании крайне юной особы, ей было всего тринадцать лет. Так Максим Иванов и завлек отставного советника к себе на квартиру в Спасский переулок.

Кроме Максима Иванова там оказались еще пятеро:

Александр Иванов – ремесленник, 20 лет;

Иван Федоров – крестьянин из Ярославской губернии, 21 год;

Антон Грачев – крестьянин из Олонецкой губернии, 16 лет;

Александра Авдеева – мещанка из Кронштадта, проститутка, 18 лет;

Дарья Турбина – солдатская дочь, сожительница Максима Иванова, 19 лет.

Там же была и тринадцатилетняя Елена Дмитриева, которая и послужила «приманкой» для отставного советника.

Из показаний Александры Авдеевой:

Как стало известно позже, собравшиеся планировали отравить и ограбить фон-Зона. Максим Иванов купил яд заранее и неоднократно опробовал его на бездомных кошках и собаках. Но все пошло не по плану: яд не подействовал, а несовершеннолетняя Елена Дмитриева, почувствовав отвращение к старику, сбежала, после чего и сам гость решил покинуть квартиру. Но Александра Авдеева, Саша Большая, все же успела незаметно вытащить деньги из кармана фон-Зона. Уже на улице тот, обнаружив пропажу, решил вернуться, на свою беду. Иванов с подельниками попытались успокоить чиновника, убеждая того, что «деньги найдутся». Сообщники попробовали снова подлить яд старику. И яд снова не подействовал: фон-Зону стало плохо, но отставной советник продолжал требовать назад свои деньги. В этот момент Иванов и его гости решили принять крайние меры – в ход пошли утюги и ремни. Чтобы заглушить звуки борьбы и крики жертвы, Авдеева громко топала и играла на фортепиано.

Спасский переулок. Фото Л. Сергеевой

Избавиться от тела решили оригинальным способом: упаковали его в большой дорожный чемодан и отнесли на Николаевский вокзал (ныне Московский), чтобы отправить в Москву на вымышленный адрес. После этого сообщники продали вещи убитого, а деньги поделили. Каждому досталось по 10 рублей, Авдеевой же, сыгравшей немаловажную роль в этом деле, досталось лишь 5 рублей, но и те позже забрал Максим Иванов.

20 декабря 1869 года в отделение Сыскной полиции на Гороховой улице, не выдержав давления со стороны Максима Иванова, который подначивал совершать подобные преступления снова, а также из-за мук совести, явился с повинной Александр Иванов. Он рассказал все подробности убийства отставного советника Николая фон-Зона, после чего был произведен обыск квартиры в Спасском переулке, а в Москве найден невостребованный багаж с останками убитого фон-Зона.

Все подозреваемые были арестованы.

Суд состоялся в марте 1870 года. Дело получило огласку во всех петербургских газетах:

«Уже в 8 часов утра стояла у главного подъезда суда толпа желающих попасть в заседание. Билетов, как известно, не было выдаваемо, а мест в зале заседания (бывшей зале уголовного департамента судебной палаты) только 80, которыя и были уже в 1/2 9-го часа заняты счастливцами, успевшими вбежать раньше других по лестнице, ведущей в 3-й этаж. Между тем, наплыв толпы продолжался до самого открытия заседания».

Газета «Голос» от 30 марта (12 апреля) 1870 года

Суд по делу убийства фон-Зона, 30 марта 1870 года (в центре на столе вещественное доказательство – чемодан, в котором тело было отправлено в Москву)

На заседании суда, кроме огромного количества любопытствующих из простого люда, присутствовали также великие князья Константин Николаевич, Николай Николаевич, Николай Константинович, герцог Николай Максимилианович Лейхтенбергский, министр юстиции Николай Валерианович Муравьев, министр иностранных дел Александр Михайлович Горчаков. Все участники преступления понесли наказание:

«Суд постановил: Максима Иванова, Александра Иванова, Ивана Федорова и Александру Авдееву, лишив всех прав состояния, сослать: Максима Иванова в каторжную работу в крепостях на 12 лет; Александра Иванова, Ивана Федорова – в каторжныя работы на заводах на 4 года, Александру Авдееву – в Сибирь на поселение в отдаленнейших местах Сибири; Грачова и Турбину заключить в смирительный дом: Грачова на 5 лет и Турбину на 8 месяцев».

Газета «Голос» от 31 марта (13 апреля) 1870 года

Многие небольшие притоны, подобные квартире Максима Иванова, находились именно в окрестностях Сенной площади, и происшествия разного рода там случались ежедневно. Полиция вмешивалась редко, поскольку здесь действовали особые правила и порядок. Даже если и поступали жалобы или донесения на то или иное преступление, чаще всего все ограничивалось предостережением не ходить по столь злачным местам: «Не знал куда шел? Вот и будет тебе наука прежде».

Еще одним местом средоточия притонов считался Таиров переулок, сейчас переименованный в Бринько, и «Малинник», который находился совсем рядом со Спасским переулком. Располагался он в доме, который на современных картах обозначается как Сенная площадь, дом 5. Там, на третьем этаже, было отведено 13 комнат для предоставления определенного рода услуг. Первые два этажа занимали лавки и дешевые трактиры, куда и спускались работницы на поиски клиентов.

Дома, на месте которых располагался «Малинник». Перестроены в середине XX века. Фото А. Евстафьева

Вот как описывал это место Всеволод Крестовский в романе «Петербургские трущобы»:

«На Сенной площади, позади гауптвахты, между Конным и Спасским переулками есть дом под № 3. На вид он достаточно стар и построен если не в прошлом столетии, то никак не позднее первых годов настоящего. Трехэтажный корпус его и восемь окон по фасаду, с высокой почернелой крышей, на которой, словно три удивленных глаза, торчат три слуховых окна, имеют довольно первобытный и весьма неуклюжий вид. Между этим и соседним домом идет род маленького глухого переулчонка, который выводит к воротам обоих домов: одни левее, другие прямо. Если вы войдете в те, что левее, – вашему взору предстанет грязный двор, со всех четырех сторон окруженный каменными флигелями, по всем этажам которых, с наружной стороны, поделаны сплошные галерейки, называемые в петербургском просторечии «галдареями». Эти галдарейки являют собою необыкновенное удобство сообщения по всему дому, из любого пункта которого вы с помощью галдареек тотчас же проберетесь в любой этаж, в любую квартиру и выберетесь куда вам угодно. Таким образом, эти оригинальные пути сообщения придавали всему дому какой-то сквозной характер, как нельзя удобнее приноровленный к укрытию всяческих темных дел и темных личностей».

«Верхний этаж над трактиром и три остальных надворных флигеля – все это, разделенное на четырнадцать квартир, занято тринадцатью притонами самого мрачного, ужасающего разврата. Смрад, удушливая прелость, отсутствие света и убийственная сырость наполняют эти норы»[22]…

Были такие комнаты и в доходном доме, располагавшемся на другой стороне Сенной площади, называемом петербуржцами «Вяземской лаврой». Точнее, это были целых 13 домов, принадлежавших одному хозяину. Хотя под «лаврой» обычно подразумевают мужской монастырь, в данном случае название носило скорее саркастический характер.

В 1829 году князь Александр Вяземский купил у наследников директора придворной певческой капеллы Полторацкого земельный участок между набережной реки Фонтанки, Горсткиным переулком (ныне улица Ефимова) и Сенной площадью. На купленной территории было построено 13 зданий с квартирами для сдачи внаем, а также складскими и конторскими помещениями. В одном из трех домов, принадлежащих Полторацким и расположенных на набережной Фонтанки, проживал председатель Академии художеств и директор Публичной библиотеки Алексей Оленин, муж одной из дочерей Полторацкого. Дом они с супругой получили в наследство. В салоне у Оленина, собирался весь свет интеллигенции Петербурга: писатели, актеры, художники. В гостях у него бывали композитор М. И. Глинка, художник О. А. Кипренский, писатели И. А. Крылов, В. А. Жуковкий. Дом Оленина посещал и А. С. Пушкин, именно там он встретил свою музу Анну Керн, племянницу жены Оленина Елизаветы. Именно после этой встречи родились знаменитые строки «Я помню чудное мгновенье…».

И вот по соседству с салоном Олениных возникает злосчастная «Вяземская лавра», максимально контрастирующая с пышной жизнью столицы. Один из фасадов дома Вяземских выходил на Фонтанку, а другой – на современный Московский проспект. Таким образом, большая часть флигелей «лавры» была скрыта. Сейчас на этом месте располагается Сенной рынок.

Хотя тогда владение доходным домом в Петербурге считалось делом прибыльным, и даже ходила поговорка про то, что «выгоднее иметь доходный дом в Петербурге, чем золотой рудник на Урале», близость «Вяземской лавры» к Сенной площади сыграла с ней злую шутку: она стала местом проживания, мягко говоря, не самой высокой публики.

Дома Полторацких на Фонтанке. Справа, где пробел между зданиями, к Фонтанке выходил фасад одного из домов Вяземских, снесенный в начале XX века. Фото А. Евстафьева

Согласно данным, опубликованным в 1874 году в справочнике В. Михневича «Петербург весь на ладони», официально в доме князя Вяземского насчитывалось 2505 жителей, при этом только в одном из флигелей проживало до 1600 человек. А в 1902 году в статье «О жилищах петербургских рабочих» говорилось, что в этом доме проживало более 3000.

Московский проспект, дома 4–6, куда некогда выходили фасады «Вяземской лавры». Фото А. Евстафьева

«Множество жильцов, малое кубическое содержание воздуха, ничтожная квадратная площадь пола на каждого, теснота, духота, сырость, нары, двое на одной кровати, жизнь на верстаках – вот при каких условиях проживает это трехтысячное население»[23].

Каждый флигель лавры имел свое название по населявшему его классу. В Корзиночном флигеле располагалась артель корзинщиков. Они чаще имели паспорта, и от полиции они не скрывались. Сохранилось описание нескольких квартир в этом флигеле, составленное санитарным врачом Спасской части и описанное в статье «О жилищах петербургских рабочих» в 1903 году врачом М. И. Покровской:

«Квартира кустарей – корзинщиков. Она состоит из двух квартир, заключающих в себе три комнаты и кухню. Помещается в первом этаже. Девять окон выходят на двор. Три форточки и вытяжная труба. Свету мало. Водопровода нет. Воду носит дворник из чана на дворе. Чан содержится не всегда удовлетворительно. В коридоре отхожее место, общее для четырех квартир. Две голландских печи, одна русская, две чугунки и плита. Стены выкрашены клеевой краской.

В квартире живет хозяин с женой и сыном и 33 рабочих, из которых одиннадцать моложе двенадцати лет. В первой комнате живет восемнадцать человек, во второй – восемь, в третьей – семь. Хозяин с женой и сыном помещается в кухне».

Сенной рынок в 2024 году. Фото А. Евстафьева

Далее в статье сообщалось, что в квартире находилась еще и корзиночная мастерская с верстаками, служащими также спальными местами.

Следом шел Тряпичный флигель, где селились тряпичники – скупщики всякого хлама: бутылок, бумаги, лаптей, веревок. Они сваливали свой хлам на пустыре за кладовыми торговцев и затем сортировали его для дальнейшей перепродажи. Была у них и незаконная деятельность: они скупали краденое. На них работали целые шайки воров разной специализации – домушники, взломщики, карманники. Ворованные вещи быстро перелицовывались в специальных пошивочных мастерских и продавались в неузнаваемом виде до того, как на них могла выйти сыскная полиция.

Самым жутким среди флигелей «лавры» считался Стеклянный. Он располагался за Тряпичным флигелем. Двухэтажный и с большим подвалом, Стеклянный флигель был самым густонаселенным: как раз в нем только официально проживало до 1600 человек, примерно столько же проживало здесь нелегально. В нем жили в основном бандиты и налетчики.

На первом этаже флигеля находилась дешевая столовая, которую еще называли обжорным рядом. Второй этаж занимал притон, где жили главари уголовного мира «лавры».

Феликс Юсупов в своих мемуарах рассказывает, как однажды, переодевшись в лохмотья, посетил «лавру» с товарищами под видом бродяги, сняв там один из углов на ночь:

«Зрелище было ужасное. Кругом – человеческое отребье обоего пола. Лежат вповалку, полуголые, грязные, пьяные. То и дело слышно, как выскакивает пробка. Оборванцы открывают бутылки водки, опоражнивают одним махом и швыряют пустые склянки не глядя. Тут же ссорятся, ругаются, совокупляются, блюют прямо на соседа. Вонь нестерпимая. Долго мы не выдержали. Поднялись и выбежали вон»[24].

Описания этих мест невольно напоминают условия содержания заключенных в тюрьмах, с той лишь разницей, что здесь люди оказывались по своей воле, точнее – по воле тех средств, что у них были. Многие даже сознательно попадались полиции на мелких преступлениях, чтобы очутиться в тюремной камере, где обстановка была гораздо лучше, чем в «Вяземской лавре» или других, подобных ей, доходных домах. Грязь, смрад, болезни, нищета – все это только способствовало распространению болезней и росту преступности.

Со временем мрачная слава этих мест угасала: с Сенной площади стали убирать дешевые обжорные ряды, вместе с ними отсюда исчезала и определенная прослойка населения. Вскоре все флигели «лавры» были снесены. В этом процессе немалую роль сыграла сыскная полиция Петербурга.

Сыскная полиция как отдельная служба начала свою работу в 1864 году – время, когда численность населения Петербурга стремительно росла за счет приезжающих в город крестьян, которые и стали составлять подавляющую часть преступного мира.

Первым начальником полиции стал Иван Путилин. Благодаря творческому подходу он смог раскрыть множество преступлений того времени: например, он часто, переодевшись в бродягу, чернорабочего или священника, посещал трактиры и другие места, где могли оказаться подозреваемые или связанные с ними личности. Подслушивая пьяные разговоры, он выходил на нужных людей.

Бывал он часто и в кабаках на Сенной, в том числе и в «Малиннике». Там им было раскрыто дело о шайке душителей, которая орудовала в Петербурге в 1850-х годах. Все их жертвы, ограбленные извозчики и случайные прохожие, были обнаружены с веревками на шее. Путилин тогда находился в штате Санкт-Петербургской полиции и служил помощником квартального надзирателя Адмиралтейской части. Каждый вечер, переодевшись бродягой, он ходил по трактирам Сенной. И вот в один прекрасный день Путилин выследил двух мужчин, сбывавших снятые с одного из убитых извозчиков вещи. Преступники были тут же задержаны, однако долго вину не признавали. После долгих допросов задержанные признались в одном из убийств и указали на место хранения краденого. Это была небольшая сторожка на Лиговском канале за Московской заставой. Загримировавшись и прикинувшись карманным вором, Путилин отправился на то место, попросившись на ночлег к обитателям сторожки. Подслушав разговоры, он выяснил весь состав шайки, и через несколько дней все они были арестованы.

После раскрытия того дела Путилина повысили до квартального надзирателя и стали поручать важнейшие розыски по Санкт-Петербургу, в том числе и политические. Привлечен он был и к делу по ликвидации тайного общества «Земля и воля». В ходе расследования Путилин вышел на В. Д. Костомарова, у которого в доме была оборудована подпольная типография. Костомаров согласился сотрудничать со следствием и выдал имя автора напечатанной в его типографии прокламации – М. Л. Михайлова, а позже и остальных участников общества, среди которых оказался Н. Г. Чернышевский, о судьбе которого мы говорили ранее.

Когда было решено сформировать отдельную службу сыскной полиции, обер-полицмейстер Ф. Ф. Трепов поручил создание и управление ею именно Путилину.

Среди знаменитых дел, раскрытых Путилиным, было дело об убийстве военного австрийского агента князя Людвига фон Аренберга. В ночь на 25 апреля 1870 года последний был найден задушенным в постели в доме княгини Голицыной на Миллионной улице, где занимал комнаты на нижнем этаже.

Дело взял под контроль сам государь. Убийство было раскрыто в рекордные сроки – за две недели. Путилин сразу заподозрил в случившемся служившего ранее у князя кухонного мужика, крестьянина Гурия Шишкова, уволенного незадолго до происшествия за скверное поведение. Ранее тот уже отбывал наказание за мелкую кражу. В ходе расследования также выяснилось, что действовал Шишков не один: подельником его стал отбывавший с ним срок в тюрьме купеческий сын Петр Гребенников. Он был единственным, с кем Шишков общался в тюрьме. При Гребенникове нашли похищенные у Аренберга вещи. Поэтому до этого отрицавшему причастность к убийству подозреваемому Шишкову пришлось во всем сознаться.

Оказалось, что Шишков оказался в квартире за день до убийства под видом получения расчета у Аренберга и спрятался там до ночи. Когда же все слуги и сам князь ушли, он впустил сообщника. Вместе они проникли в спальню и кабинет князя. Преступникам не удалось открыть сундук с ценными вещами, поэтому они решили дождаться хозяина, чтобы выкрасть у него бумажник и ключи. Аренберг вернулся домой под утро и сразу лег спать. Когда преступники стали искать в его вещах ключи и бумажник, князь проснулся и закричал, из-за чего воры решили задушить его и скрыться с тем, что они успели найти.

В газете «Голос» от 15 (27) мая 1870 года о вынесении приговора по этому делу сообщалось следующее:

За время работы в сыскной полиции на счету у Путилина оказались сотни раскрытых дел, о некоторых из которых он позже написал в своих воспоминаниях «Сорок лет среди грабителей и убийц», ставших основой для изданных позже сборников рассказов о великом сыщике, что сделало его личность поистине легендарной.

Путилин также стал героем одного из первых детективных фильмов, который был посвящен знаменитой авантюристке Соньке Золотой Ручке. По сюжету снятого в 1914 году фильма, сыщик использовал оригинальный способ поимки преступников, который стал известен благодаря Путилину. Переодевшись в богатого барона Родшильда, герой оказался в одном с Сонькой поезде в качестве приманки, на которую авантюристка, не задумываясь, клюнула. Когда воровка бросилась на подставного барона в попытке сделать тому усыпляющий укол, Путилин раскрыл себя и задержал мошенницу.

Софья Ивановна Блювштейн, урожденная Шейндля-Сура Лейбовна Соломониак, более известная как Сонька Золотая Ручка, действительно промышляла кражами – в поездах и не только. Во время краж она использовала тот же прием, что и Путилин во время расследований, перевоплощаясь в разных героев. В ее арсенале был широкий спектр образов – от скромной простой девушки до роскошной знатной дамы. Судя по всему, мошенница обладала незаурядными артистическими способностями: очаровывая своих жертв, она их усыпляла снотворным, с легкостью получала, что хотела, и быстро исчезала из поля зрения, снова меняя внешность и имя.

Известен, к примеру, случай, когда она, назвавшись женой уважаемого психиатра, выбрала в одном из ювелирных магазинов брошь с бриллиантами и несколько колец, попросив отправить все на адрес «мужа», где покупка и должна была быть оплачена. При этом Софья заранее посетила того врача. Она пожаловалась ему на мужа-ювелира, якобы помешанного на драгоценностях, и попросила его госпитализировать. Когда драгоценную брошь доставил по адресу сам ювелир, Сонька уже его там ждала. Забрав украшение, мошенница пригласила того пройти в кабинет к «мужу» для оплаты украшений. Но в кабинете несчастный был объявлен сумасшедшим и позже отправлен в больницу на лечение. Когда правда открылась, авантюристки уже и след простыл.

Были в практике Соньки и романтические случаи краж. Так, один из расставшихся со своим бумажником мужчин был настолько очарован воровкой, что вместе с кошельком предложил девушке руку и сердце. В конечном счете он и правда стал одним из ее супругов.

Однако Софья Блювштейн была не только прекрасной воровкой, но и отличным лидером: под ее руководством собралась большая шайка преступников, на счету которой были десятки краж.

Ко времени съемок фильма «Сонька – Золотая Ручка» ни Соньки, ни Путилина в живых уже давно не было. После нескольких попыток побега из разных мест заключения бывшая «королева преступного мира» скончалась на Сахалине в 1902 году. Хотя многие все равно были убеждены, что ей удалось бежать за границу, предположительно в Америку, где она вела роскошный образ жизни на скопленные за время преступной деятельности средства. Путилин, в свою очередь, ушел в отставку в 1889 году и скончался в 1893 году. Фигуры обоих персонажей считались легендарными, каждый в своей сфере: она – в преступном мире, он – в сыске. Именно по этой причине их объединили в сюжете кинокартины, что только приумножило число мифов вокруг этих знаменитостей.

Софья Ивановна Блювштейн (Сонька Золотая Ручка)

Были у Соньки Золотой Ручки и последовательницы. В «Петербургской газете» от 2 января 1910 года сообщалось о том, как одна неизвестная дама ограбила некоего офицера во время поездки на поезде:

«У станции Вырица в вагон II класса, где сидел офицер, зашла молодая, красивая, изящно одетая дама.

Она уселась напротив офицера и держала себя весьма непринужденно… Дама подсела ближе к офицеру. У офицера вдруг страшная наклонность ко сну… Он делал несколько попыток овладеть собой, но веки сделались тяжелыми… и он погрузился в сон».

Когда же офицер очнулся, поезд уже прибыл в Петербург, а незнакомки след простыл. В его карманах было пусто: пропали бумажник и золотые часы.

«По описаниям можно сделать заключение, что и на этот раз дерзкое похищение устроено новой «золотой ручкой», все еще остающейся неуловимой».

В выборе прессой или режиссерами подобных тем не было ничего удивительного. Сыщики и преступники во все времена становились героями статей и газетных заметок. «Газета считается «неинтересной», если в ее ежедневном меню не преподносится благосклонным читателям какой-нибудь более или менее крупный криминал, какой-нибудь скандал или «происшествие», приправленные пикантным соусом», – так описывал СМИ в 1886 году писатель Михневич, рассуждая на тему нравственного состояния общества на тот момент. И действительно, почти в каждом номере столичных газет можно было прочитать об очередном происшествии:

«2-го июня, утром, на углу Полтавской улицы и Невского проспекта, в доме Рыжева, совершено следующее преступление. Кухарка г. Шмидта, уехавшего на днях в Полтаву и оставившего квартиру в Петербурге на хранение этой женщины, найдена зарезанною. Убитая лежала на полу в кухне, облитая кровью».

Газета «Голос» от 5 (17) июня 1870 года

В газетах освещалось и громкое дело об убийстве в Лештуковом переулке. Преступление произошло в начале XX века и было раскрыто благодаря двум выдающимся сыщикам того времени – начальнику Петербургской сыскной полиции В. Г. Филиппову и начальнику Московской сыскной полиции А. Ф. Кошко. Дело впоследствии стали считать одним из самых знаменитых и громких в истории Петербургской сыскной полиции.

Госпожа Котович была крайне огорчена тем фактом, что в ее четырехкомнатной квартире в Лештуковом переулке произошло самоубийство. Жена инженера, снимавшего данную жилплощадь, помешалась и застрелилась.

В этой печальной истории госпожу Котович заботило то, что об этом происшествии написали все газеты Петербурга и теперь никто не желал снимать эту квартиру.

Несколько месяцев хозяйка горевала о простаивающих без дела квадратных метрах, пока однажды к ней не обратился в поисках жилья некий приличный господин. Мужчина, представившийся Андрианом Федоровым, прибыл в Петербург из Москвы со своим секретарем и искал квартиру, где можно остановиться. Предложение Котович его устроило. Он, не торгуясь, внес плату за месяц вперед, а также нанял горничную, работавшую у Котович, и попросил ее привезти на квартиру его вещи из Павловска. Радости хозяйки не было предела, жаль только, что длилась она недолго.

Не найдя никаких вещей Федорова в Павловске, горничная вернулась вечером и обнаружила квартиру запертой. Не достучавшись до арендатора, она решила переночевать в дворницкой и утром отправилась к хозяйке за ключом. Когда та открыла квартиру, а затем дверь в спальню, то свалилась без чувств от увиденного – на кровати лежал обезглавленный труп и все вокруг было залито кровью.

Прибывшая во главе с Владимиром Филипповым на место преступления полиция обнаружила обезображенную голову в кухонной печи. В комнате также были найдены и орудия преступления – мясницкий нож и лезгинский кинжал. Труп был обнажен, а на всей имеющейся одежде были срезаны бирки. Лишь на внутренней части пояса брюк было найдено клеймо московской компании по пошиву одежды «Жак».

Петербургская полиция решила обратиться за помощью к начальнику Московской сыскной полиции Аркадию Кошко. Его сотрудники выяснили, что костюм совсем недавно был сшит для инженера Андрея Гилевича. К этому времени в полицию Санкт-Петербурга обратился Константин Гилевич с сообщением о пропаже брата. Он же и опознал обезглавленное тело в Лештуковом переулке и сообщил, что при себе у Андрея были деньги в сумме 20 000 рублей, которые в итоге не смогли найти при убитом, что наводило на мысль о цели преступления – ограблении.

Однако Аркадий Кошко, который знал Андрея Гилевича как человека, подозреваемого в ряде мошеннических афер, выдвинул новую гипотезу и посоветовал Петербургской сыскной полиции задержать его брата Константина. Кроме того, московский сыщик вспомнил, что месяц назад к нему приходил один московский студент по фамилии Лебедев со странной жалобой. Он рассказал, что в попытках найти работу однажды наткнулся на заманчивое предложение: в объявлении было написано, что «инженер ищет молодого секретаря для работы в России и за границей». Жалованье составляло 250 рублей, что было большими деньгами для того времени. На собеседовании студенту показалось, что инженера совершенно не волнуют способности соискателя, а важна лишь его внешность, уж больно пристально тот его разглядывал. Тем не менее обещание хорошего оклада и выплаченный аванс отмели все подозрения Лебедева, и он отправился с новым работодателем в свою первую командировку в Киев. Как выяснилось, дел особых там у инженера не было: весь день они только и делали, что прогуливались по городу, выпивали и закусывали. К вечеру, когда оба вернулись на квартиру, Лебедев почувствовал усталость и прилег на кровать прямо в одежде. Чуя опасность, он старался бороться со сном и незаметно наблюдал за инженером. В это время Лебедев увидел, что тот достал из саквояжа длинный мясницкий нож, проверил его лезвие на остроту и стал приближаться неслышно к кровати, как он думал, спящего студента. Тогда студент с криком выскочил из комнаты, добежал до вокзала и первым же поездом уехал в Москву, где, придя в себя, сразу отправился в полицию.

Лебедев опознал своего работодателя по фото Андрея Гилевича. Сопоставив факты, Кошко предположил, что в данной истории Андрей Гилевич – не жертва, а убийца. Нужно было только выяснить мотив. Оказалось, что незадолго до случившегося Гилевич застраховал свою жизнь на 100 000 рублей, раздав страховые полисы родственникам.

Ориентировка с портретом Гилевича была разослана во все концы страны. Расследование заходило в тупик, газеты писали, вспоминая о ранее не раскрытых преступлениях:

Было необходимо узнать, кто же был секретарем Гилевича на этот раз. Филиппов разослал запрос во все высшие учебные заведения России на предмет пропавших студентов. Так он и вышел на Павла Подлуцкого, который учился в Петербургском технологическом институте. Студент недавно стал сиротой и получил в наследство от умершего отца 8 400 рублей. Владельцы квартиры, где он жил в последнее время в Москве, сообщили, что он нашел хорошо оплачиваемую работу секретарем и съехал. В ходе расследования был найден и единственный родственник Подлуцкого, двоюродный брат, который сообщил, что недавно получил письмо от пропавшего родственника из Парижа, где тот просил отправить ему причитающиеся по наследству 8 000 рублей. Просьбу родственник выполнил, но сомнения в том, что писал действительно брат, у него остались: обычно Павел подписывал письма просто именем, а в этот раз стояла еще и фамилия.

Находящийся в это время в Доме предварительного заключения Константин Гилевич дал признательные показания, в которых сообщил, что его брат Андрей, всегда мечтавший разбогатеть, вычитал в некоем французском романе план, который показался ему вполне осуществимым и доходным. Звучал он следующим образом: застраховать свою жизнь на приличную сумму, затем найти жертву, хоть сколько-нибудь похожую на него самого, после совершить убийство без возможности опознания жертвы и, получив через родственников страховую сумму, продолжить жить под именем убитого. Когда полученные средства бы закончились, схему можно было повторить. После дачи показаний Константин совершил самоубийство прямо в камере Дома предварительного заключения.

По фото Подлуцкого хозяйка Котович и ее горничная опознали спутника мужчины, снимавшего в Лештуковом переулке злополучную квартиру. Стало ясно, что искать преступника нужно в Париже под именем Павла Подлуцкого, пока не появилась новая жертва. На удачу Гилевич отправил кузену в Москву новое письмо с просьбой выслать оставшиеся от наследства 400 рублей. Когда преступник явился в один из парижских банков за деньгами на имя Подлуцкого, предупрежденные служащие оповестили об этом полицию, после чего тот был схвачен и доставлен в ближайший полицейский участок. Там с него сняли грим и парик, которые он носил, чтобы максимально походить на предыдущую жертву. При нем нашли деньги и письмо матери.

Андрей Гилевич во всем признался, подробно рассказал, как совершал убийство Подлуцкого в квартире в Лештуковом переулке, и сообщил, что уже оформил новый страховой полис и подобрал себе секретаря, с которым собирался отправиться в Нью-Йорк. После дачи показаний Гилевич отпросился в уборную, где незаметно принял яд. Его труп был отправлен в Петербург, где его окончательно опознали Аркадиий Кошко, хозяйка квартиры Котович и горничная Владимирова.

Кроме того, была проведена экспертиза тела Андрея Гилевича и исследование его мозга, заключение которого было опубликовано в «Петербургской газете» от 2 января 1910 года: «Гилевич был совершенно здоров и совершил злодеяние при полных умственных способностях».

После того как во всех газетах сообщили о раскрытии дела, мать Гилевича пыталась потребовать от страхового общества возмещения в размере 100 000 рублей во второй раз, ведь теперь ее сын действительно умер, но получила отказ.

В России всегда пытались бороться с пьянством, но оно оставалось и остается проблемой. Под воздействием алкоголя совершалось и совершается огромное количество преступлений, о чем свидетельствуют сводки происшествий и в газетах XIX века:

Попытки бороться с «зеленым змием» с помощью сухого закона не увенчались успехом: они только спровоцировали еще большее распространение самогоноварения и подпольную продажу некачественного продукта. Едва ли не самыми частыми причинами смерти в Петербурге были алкогольная зависимость или действия людей, находящихся в состоянии опьянения.

«Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка/ Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?» – пел Александр Вертинский в 1916 году. Да, к алкоголю и пьянству теперь добавился новый, более опасный враг – наркотики, ставшие спутником богемы Серебряного века и получившие широкое распространение в годы НЭПа.

В 1920-е годы морфий, кокаин, опий, гашиш и уже появившийся тогда героин употреблялись разными кругами общества. Поскольку некоторые из веществ тогда использовали в медицине в качестве обезболивающего или снотворного, наркозависимость стала настоящим бичом среди медперсонала.

Пристрастие к наркотикам было свойственно и многим дамам древнейшей профессии. Согласно анонимному опросу 1925 года женщин с «желтым билетом», 410 из 537 девушек сознались в употреблении разного рода наркотических средств.

Часто жертвами наркомании становились беспризорные дети: сначала они просто разносили товар, или, как сейчас сказали бы, «работали курьерами», затем они сами втягивались в пагубную привычку. Известно, что средний возраст кокаинистов не превышал 21 года.

Употребление алкоголя и наркотиков зачастую приводили к таким печальным последствиям:

Поразительно, но долгое время за попытку самоубийства людей сажали в тюремные камеры вместе с преступниками. Только позже их стали относить к душевнобольным и определять в соответствующие лечебные учреждения.

Контролировали наркоторговлю, как правило, шайки бандитов и другие зарождавшиеся организованные преступные группировки.

События 1917 года внесли свои коррективы в жизнь и быт не только Петербурга, но и всей страны. В 1918 году город на Неве вернул столичный статус Москве, к 1920-м годам, началу времен НЭПа, бывший тогда Петроградом Петербург опустошенный революционными смутами, голодом и тифом, снова переживал приток переселенцев из разных городов России.

Вместе с простыми обывателями в крупные города стекались и разного рода преступные элементы: «Именно здесь, на просторе шумных улиц, людных площадей, многоэтажных зданий, переполненных театров, кино, бегов, скачек, ресторанов… преступность показывает свой многоликий образ», – писал правовед Гернет в 1924 году, описывая свойство городской среды того времени.

«Уплотнение», превратившее Петербург-Петроград-Ленинград в коммунальную столицу, звучит громкими отголосками и в наши дни. По количеству нерасселенных коммунальных квартир Петербург по-прежнему остается лидером по стране. До сих пор на Лиговском проспекте находится одна из самых больших коммуналок в городе, где на 34 комнаты насчитывается от 70 до 150 проживающих.

В 1920-е годы город давал возможность легче находить сообщников, скрываться от правосудия. Уровень городской преступности был практически в два раза выше, чем в сельской местности. В Петербурге росло число краж, грабежей, участились и случаи мошенничества. На улицах стали орудовать налетчики, вроде банды Леньки Пантелеева. Милиция Петрограда—Ленинграда, пришедшая на смену ликвидированной после революции полиции, отмечала постоянное увеличение роста преступности. Криминальные сводки того времени пестрили деталями, похожими скорее на фрагменты киносценария: погони, засады, перестрелки, облавы…

Если во второй половине XIX века средоточием криминала в северной столице считались окрестности Сенной площади, то в 1920-е годы таким местом стала Лиговка. Близость Московского вокзала, обилие старых доходных домов с проходными дворами и закоулками, ставших либо ночлежками, либо густонаселенными коммуналками, способствовали тому, чтобы именно этот район стал своеобразным уголовным царством.

На месте нынешней гостиницы «Октябрьская» находилось «Городское общество призрения», куда доставляли беспризорных детей и подростков, попавшихся на мелком хулиганстве, а позже здесь располагалось «Городское общежитие пролетариата», сокращенно ГОП. Многие источники указывают, что именно от этой аббревиатуры и пошло понятие «гопник», которым обозначали воров, грабителей и разбойников.

«Гопами» называли тогда еще и ночлежки, где за небольшую плату, от 10 до 50 копеек, могли переночевать приезжие и сезонные рабочие. Но чаще всего там оказывались все, кто по тем или иным причинам остался в Ленинграде без крыши над головой.

Самым крупным из таких «гопов» был 1-й дом ночлега на Международном проспекте, 77, на современном Московском проспекте. В «Красной газете» от 29 декабря 1926 года приводилось описание краснопутиловским рабочим одной из самых крупных ночлежек Ленинграда, где он вынужден был оказаться. Статья так и называлась – «На ”гопе“»:

Далее в этой же статье идет описание 2-го дома ночлега на Стремянной улице:

В 8 утра всех обитателей ночлежек выгоняли на улицу, поэтому многие из постояльцев вели бродяжный образ жизни, воруя все, что плохо лежит.

В августе 1926 года в окрестностях Лиговки постояльцами подобных ночлежных домов и жителями близлежащих коммунальных квартир в саду Сан-Галли было совершено шокирующее преступление: групповое изнасилование молодой рабфаковки, которая возвращалась вечером с работы. На девушку напали в Чубаровском переулке[25], а оттуда поволокли в сад Сан-Галли, где и было совершено преступление, в котором, как выяснилось, участвовало не менее 25 человек. Издевательства над несчастной продолжались до самого утра: тогда насильники просто бросили девушку и разошлись по домам. Потерпевшая с трудом добралась до постового, который отвел ее в отделение милиции и вызвал медпомощь.

По горячим следам соучастники преступления были найдены и отданы под суд. В основном это были рабочие завода «Кооператор» возрастом от 19 до 24 лет, в числе которых были комсомольцы и члены партии. Одним из насильников оказался рабочий 51 года. Среди них также был 17-летний Валерьян Наумец, известный в кругах лиговской шпаны под кличкой Клоп.

«Дело чубаровских насильников» вызвало большой резонанс в обществе. После этого происшествия все подобные злодеяния и тех, кто их в какой-то степени оправдывал, стали называть чубаровщиной.

На суде, состоявшемся в декабре 1926 года, участники преступления пытались выдать жертву за девушку легкого поведения, которой они якобы заплатили, но показания их были настолько путаными, что выдавали явную ложь в заявлениях. К тому же почти все допрошенные признавали, что потерпевшую «тянули», «водили» и все слышали, как она просила отпустить ее.

Вся страна следила за ходом дела, каждый день суда по которому освещался в газетах. Многие требовали самого жестокого наказания совершившим преступление чубаровцам.

Прокурор указал, что дело выходило за рамки обычного изнасилования, и назвал его преступлением против порядка управления: «Надо, чтобы приговор губернского суда, как бы суров он ни был, был последним гвоздем, забиваемым в гроб чубаровцев. Приговор должен прозвучать похоронным звоном умирающему хулиганству», – говорилось в речи губернского прокурора Крастина. В итоге семерых чубаровцев приговорили к расстрелу, остальных сослали на Соловки на разный срок.

Это дело подтолкнуло милицию к ужесточению мер по борьбе с хулиганством. После него также последовала волна процессов против различных хулиганских группировок, а также была усилена работа по вовлечению молодежи в общественную жизнь.

Обвиняемые по чубаровскому делу в зале суда

После вынесения приговора в «Красной газете» от 28 декабря 1926 года была напечатана статья председателя губсуда Ф. М. Нахимсона, где он говорил следующее: «Не вина, а беда многих сотен молодых людей, что они ютятся на Лиговках и Чубаровских переулках. Но их-то надо прежде всего отвлечь от разлагающей улицы, таящей в себе гнилое наследство прошлых лет…

Чубаровщина должна остаться скверным воспоминанием».

Принятые властями меры по вычислению, преследованию и поимке преступных группировок начали приносить свои плоды. В связи с этим стал формироваться образ нового пролетарского жителя города, героя, по большей части положительного, стремящегося к воплощению социалистической идеологии. Уставшее от бандитизма и хулиганства общество требовало порядка и всячески способствовало сокращению количества преступных элементов.

После громкого дела чубаровцев, конечно, продолжали случаться и другие происшествия. Ленинградская милиция старалась пресекать деятельность разных воровских банд, угонщиков машин и просто хулиганов. Началась, как говорится в известном документальном сериале «совсем другая история». После времен застоя пришла перестройка, а вслед за ней наступили лихие девяностые.

Петербург на протяжении всей своей истории влияет на его жителей через наслоение различных мифов и образов, все создаваемых и создаваемых как разными авторами, так и самими петербуржцами. Это находит отражение в стихотворениях, романах, песнях, фильмах, а также городском фольклоре. В описании города наряду с восхищением зачастую соседствуют печаль, мрак и безысходность. Из этих противоположных деталей Санкт-Петербург продолжает сплетать свою особую картину настоящего: серое небо, ветреная, дождливая погода и прекрасные белые ночи; темный гранит и пышные фасады дворцов; мутные и свинцовые воды рек и каналов и изящные, словно парящие над ними мосты; печальные судьбы людей и прекрасные произведения – изобразительные, музыкальные, литературные, – созданные ими.

Поразительно, но в ходе социологических опросов на предмет идентификации жителей города выяснилось, что многие отмечали весьма противоречивые черты петербуржцев: доброжелательность и агрессивность, безразличие и отзывчивость, вежливость и грубость. Эта «биполярность» действительно свойственна как жителям Северной столицы, так и самому городу. Это ли не подтверждает тот факт, что город меняет сознание тех, кто его населяет?

Может быть, рассмотрев в нашей книге разные стороны и детали удивительной мозаики образа Санкт-Петербурга, мы больше начнем понимать, почему петербуржцы именно такие, какими мы их знаем. Изучая разноцветные, яркие и тусклые осколки калейдоскопа под названием Петербург, мы хотя бы на чуточку приближаемся к разгадке того, как и почему этот город нас сводит с ума.

Анциферов Н. П. «Непостижимый город…» Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина / Сост. М. Б. Вербловская. – СПб.: Лениздат, 1991.

Булах А. Г. Каменное убранство Петербурга. Шедевры архитектурного и монументального искусства Северной столицы. – СПб: Центрполиграф, 2009.

Варламова Д., Зайниев А. С ума сойти! Путеводитель по психическим расстройствам для жителя города. – М.: Альпина Паблишер, 2016.

Власова М. Тайны Северной столицы: Легенды и предания Санкт-Петербурга / Марина Власова. – СПб.: ООО «Издательство ”Пальмира“»; ООО «Книга по Требованию», 2017.

Волков С. Диалоги с Бродским. – М.: Эксмо, 2012 г.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы. В пяти томах. – М.: Государственное издательство юридической литературы, 1960.

Диканский М. Г. Постройка городов. Их план и красота. – Петроград: издание Н. П. Карбасникова, 1915.

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Записки очевидцев. – Л.: Лениздат, 1991.

Иконников-Галицкий А. Хроники петербургских преступлений: Блистательный и преступный. 1861–1917. – СПб.: Азбука-классика, 2007.

Иконников-Галицкий А. Хроники петербургских преступлений: в тихом омуте нэпа. 1922–1926. – СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2008.

Исаченко В. Г. Архитектурные ансамбли Петербурга. От основания до наших дней. Справочник. – СПб.: «Паритет», 2015.

Калинина Е. М., Слепенкова О. В. Петровский Петербург. Город на островах. – СПб.: Паритет, 2021.

Канн П. Я. Петропавловская крепость. – Л.: Лениздат, 1957.

Кириков Б. М. Архитектура Петербурга-Ленинграда: страницы истории. – Санкт-Петербург: Издательский дом «Коло», 2014.

Ковальски Ш. Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880–1930) / Шэрон Ковальски [пер. с англ. А. Глебовской]. – СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2021.

Лурье Л. Я. Преступления в стиле модерн / Лев Лурье. – СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2005.

Михневич В. О. Исторические этюды русской жизни. Т. 3. Язвы Петербурга. – СПб.: Типография Ф. С. Сущинского, 1886.

Михневич В. О. Петербург весь на ладони/ Подгот. текста и вступит. ст. А. С. Сухоруковой, Б. П. Миловидова. – СПб.: Крига, 2021.

Нестеров В. В. Львы стерегут город. – Л.: «Художник РСФСР», 1972.

Петербургские сфинксы. Солнце Египта на берегах Невы. – СПб.: Издательство «Журнал „Нева“», 2005.

Повседневная жизнь Петербургской сыскной полиции: [сборник] / Николай Свечин, Валерий Введенский, Иван Погонин. – М.: Эксмо, 2021.

Покровская М. И. По подвалам, чердакам и угловым квартирам Петербурга. – СПб.: Типография П. П. Сойкина, 1903.

Свешников Н. И. Воспоминания пропащего человека. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2016.

Степанов А. В. Феноменологоия архитектуры Петербурга. – СПб.: Арка, 2016.

Федюк В. П. Керенский. – М.: Молодая гвардия, 2009.

Чехов А. (А. Седой). Призрение душевнобольных в Санкт-Петербурге. СПб., 1897.

Щеголев П. Е. Алексеевский равелин. Книга о падении и величии человека / Сост., автор послесловия и комментариев Е. В. Федотова. М.: «Книга», 1989.

Эллард К. Среда обитания: Как архитектура влияет на наше поведение и самочувствие. – М.: Альпина Диджитал, 2015.

Юхнева Е. Д. Петербургские доходные дома. Очерки из истории быта. – СПб.: Центрполиграф, 2019.

«Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России» № 2 (26) 2005 /Статья Смирнова Л. Б. «Кресты»: история и современность.

Журнал «История Петербурга» № 1 (35) 2007 г.

Журнал «Мир экскурсий» № 2 (22) 2013 г.

Журнал учета вечных ценностей «Адреса Петербурга» № 29/43 2008 г.