Тут и Сейбр шли по полю. Полю простому и золотому. Шла осень. Все было хорошо: шумели длинные травы, шипели змеи, играли дудки.

Тут шепнул Сейбру: „Здесь".

Сейбр наклонился и ковырнул землю. Оттуда выполз червяк и уполз.

— Он? — спросил Сейбр.

— Он, — ответил Тут.

—Догоним?

— Не стоит. Он устал и пошел искать судьбу.

— Ну так что же? — спросил Сейбр.

— Идем дальше.

— И опять будет то же?

— Посмотрим.

— Но почему ты сам не можешь?

— Что ты! — шепнул Тут. — Я не могу, мне нельзя.

Они пошли. Они пересекли дорогу и перешли на другое поле. Там цвели цветы.

— Вон, — сказал Тут и показал на далекое дерево. Они пошли туда. С дерева свисал камень, обвитый ветками. Из камня пищал птенец.

— Выпустим? — спросил Сейбр. — Ему, наверное, пора летать?

г — Не знаю, — зевнул Тут. — Надо спать.

— О чем? — спросил Сейбр.

— О завтра.

Они легли под деревом и уснули.

Наутро рядом с ними стоял большой мохнатый зверь и смотрел им в лицо.

— Чего тебе? — спросил Сейбр, а Тут просто боялся.

— Я видел вас во сне и пришел увидеть.

— Откуда ты?

— Из леса. Там поют русалки, мне с ними скучно. Они глупы, как...

Зверь замолчал.

— Давай играть, — сказал Тут.

— Во что? — спросил зверь.

— Неважно. Я хочу уйти отсюда, а нельзя, — сказал Тут. — Давай играть.

— Пошел ты, — сказал зверь и убежал к дороге.

— Он дурак, — сказал Тут. — Где наши яблоки?

— Вот, — сказал Сейбр. — На, ешь... Сколько мы будем ждать?

— Не знаю. И ты лучше не знай. Давай смотреть вверх.

Они легли и смотрели в небо. Туда пришла туча и смотрела на них. Она уронила дождь, и они заползли под дерево. Там по-прежнему пищал птенец.

— Я хочу успокоиться, — сказал Тут. — Возьми камень и убей меня.

— Это и должно было случиться? — спросил Сейбр.

— Наверно. Мне кажется, что это.

— Я сомневаюсь. Давай лучше смотреть на дождь.

— Он ушел уже, — заметил Тут.

— Тогда расскажи мне все еще раз.

— Нет. Ты не скучай, не бойся, — сказал Тут. — Это не страшно — скучать.

Пришла ночь. Они уснули. Утром над ними стоял другой зверь и глядел на них.

— Ты кто? — спросил Сейбр.

— Я дикарь, — ответил тот. — У меня больно, что мне делать.

— Уйди, — сказал Сейбр.

И зверь ушел к дороге.

— Я не хочу больше ждать, — сказал Сейбр. — Я сойду с ума.

— Скоро. Не торопись, — сказал Тут. — Теперь скоро.

Пришла ночь. Над деревом пролетела сова. Где-то умерли люди.

— Вот, началось, — сказал Тут и умер.

Сейбр встал и ударил по дереву палкой. С дерева упала птица и стала биться о землю.

— Все, — счастливо выдохнул Сейбр и, глядя на звезды, побежал к дороге.

Дорога светилась...

— Сапожник сшил себе сапоги! — пронеслось вдруг по кварталу, и все, кто в нем жил, начиная с пирожника и его огромной семьи и кончая вдовым и бездетным полицейским, сбежались к дому сапожника, галдя и смеясь от недоверия, и, сгрудившись перед крыльцом, стали кричать: „Сапожник, покажи свои сапоги!“ И кричали так, пока не раскрылась дверь и на крыльцо не вышел сапожник, и в руках его в лучах солнца горела пара новых сапог; сапожник смотрел на людей и взгляд его был тверд и серьезен.

— Надень! — крикнул кто-то, очевидно, человек педантичный, и сапожник обулся и выпрямился, и толпа ахнула и вновь загалдела — теперь уже от удивления, что слух подтвердился, и какой слух!

— А не спечешь ли ты мне пирога? — перекрыл шум голос пирожника.

— Да, а мне сделай стол и стулья! — добавил столяр и рассмеялся, и к смеху его присоединились все, кроме оборванного портного, который был настолько же серьезен, как и сапожник.

Тот не ответил, а притопнул каблуками, всматриваясь в качество своего труда, и уже хотел было удалиться, как вдруг в толпе началась какая-то ощутимая перемена в чувствах, и, заметив эту перемену, он остановился и обнаружил ее причину — это его жена рвалась к нему сквозь толпу, толкаясь изо всех сил и сверкая глазами.

Тощая и злая от жизни, она взлетела на крыльцо и крикнула, страшно и смешно оскалясь:

— Ты что же это делаешь, сволочь? Дети пухнут с голоду, а ты обновы справляешь?

После этих замечательных слов в толпе наступило состояние, которое вполне напоминало состояние зрителей боксерского боя в момент, когда один из бойцов теряет силы и уже готов сдаться, и все ждут, что он все-таки сдастся; лишь один портной выглядел иначе, чем типичный наблюдатель подобной сцены: он смотрел, как человек, для которого исход этого происшествия был более важен, чем простой исход простого и возбуждающего зрелища.

— Во всяком случае, их уже не будут дразнить детьми босяка, — негромко ответил сапожник и, без улыбки помахав толпе, ушел в дом.

Жена его, худая и правомерно злая женщина, с ревом и руганью ринулась вслед, и люди не стали расходиться, ожидая конца невиданного спектакля, который вознамерилась показать им жизнь. Все были уверены, что он еще не закончился; а в доме в это время произошли следующие новые события, оставшиеся им неизвестными.

Сапожник, пригладив волосы, уселся за свой стол к прерванной недавними криками работе, а его жена заходила по дому, лишь из экономии не колотя дешевую посуду хозяйства, и, мучаясь от жадности или, возможно, от того же чувства экономии, продолжала комментировать странный поступок мужа, не получая, к своему недоумению, ответных комментариев по поводу ее слов и ее общей человеческой сущности. Через некоторое время она устала от необычного поведения мужа и обычного своего и, присев у печки, задумалась, разглядывая танцы огня. А еще через некоторое время поднялась и, взяв корзину для продуктов, вышла.

Увидев ожидающую толпу соседей, она сказала — не то людям, не то самой себе:

— Надо же как-то отпраздновать такое несчастье.

Услышав это, толпа не захохотала и молча и задумчиво ушла, кроме портного, который, помявшись и повздыхав, поднялся на крыльцо и постучался в дверь сапожника.

Изнутри раздался голос:

— Войдите!

— Если я пойду вот так, — подумал Макинтош, — то кого я встречу? А вот сейчас посмотрим.

Так начался великий эксперимент Макинтоша. Он пошел прямо по улице и через десять шагов встретил сварщика Чебукреева. Конечно, в первую секунду встречи Макинтош еще не знал, что перед ним именно сварщик и именно сварщик Чебукреев, в этот момент Чебукреев был для него только прохожим мужчиной средних лет, в старой кроличьей шапке и новом синтетическом плаще и имевшем, по всей вероятности, то же государственное подданство, что и Макинтош, хотя — и это было почти очевидно — он и принадлежал к другой этнической группе. Выяснив у Чебукреева, что он — Чебукреев, сварщик, зовут Андрей, или, как поправился Чебукреев, Андрюха, имеет детей и жену, которой иногда, по врожденной подлости, изменяет, что в шестилетнем возрасте Чебукреев жил в Узбекистане, где однажды чуть не наступил на змею и испугался до ужаса; узнав, что славному умению соединять металлы его научил дядя Вова, который теперь уже умер, и его могила сейчас находится на окраине его родной деревни очень далеко отсюда, Макинтош тепло распрощался с Чебукреевым (который, кстати, тоже распрощался с ним сходным образом), и пошел дальше. Через тридцать четыре шага он догнал двух девушек, одинаково некрасивых и невысокого роста. Выяснив, что у них есть имена, фамилии, отчества, дом, подъезд, знакомые и незнакомые, симпатии и антипатии, пластинки и книги, воспоминания детства, обида на старших и вина перед младшими, Макинтош тепло распрощался и с ними (отнюдь не потому, что потерял к ним интерес, отнюдь!) и через сорок быстрых шагов оказался на перекрестке, где, свернув налево, встретился с горбатой старушкой, в руках которой была небольшая хозяйственная сумка. Представившись и узнав, как зовут старушку (она потребовала, чтобы он звал ее Мурминишной), Макинтош спросил, что у нее в сумке и куда и зачем она ее несет? Мурминишна сообщила, что в сумке у нее консервы, молоко, конфеты для внука, пенсионное удостоверение, кошелек, а на самом дне сумки имеются, очевидно, разные крошки, оставшиеся от многих предыдущих покупок. „Ей теперь уже двадцать лет“, — сказала Мурминишна, глядя на сумку. Поговорив с ним еще некоторое время, она внезапно пригласила Макинтоша в гости, непременно сейчас, потому что не каждый день можно встретить человека, который проводит такой великий эксперимент. Макинтош вежливо отказался от „сейчас“,  но поклялся страшной клятвой, что после эксперимента придет обязательно и, тщательно записав адрес Мурминишны (адреса Чебукреева и тех двух девушек он помнил наизусть), двинулся в дальнейший путь, но через некоторое время остановился и зашел в магазин, где только что была Мурминишна, и купил мармеладу. Пообещав удивленной кассирше, что сейчас вернется, Макинтош помчался вслед за Мурминишной и передал ей покупку. „Для внука и для тебя, — сказал он. — И вообще для кого захочешь ‘ *. Повторно попрощавшись с Мурминишной, Макинтош вернулся в магазин. У кассирши он узнал ее имя и что она любит петь и танцевать. Что у нее был пьющий отец, а сейчас непьющий отчим. Что ее мама (свою мать кассирша называла именно „мамой“, что в разговоре с незнакомыми случается редко), что ее мама три дня назад сломала руку и теперь боится, что рука не срастется, так как она „натуральная паникерша*1. Передав привет маме и конфету — девушке, Макинтош кивнул и вышел из магазина.

„С ума сойти, сколько идти**, — подумал он на улице.

Следует обязательно отметить, и я это отмечаю, что шагая параллельно с естественным потоком своего сознания, Макинтош тщательно подсчитывал количество шагов, которые он совершал, начиная с самого начала эксперимента.

„Так, — подумал Макинтош после того, как подумал о предстоящем объеме работ. — До Чебукреева было десять шагов, до Шуры и Муры — тридцать четыре, до Мурминишны — еще сорок, итого, значит,, восемьдесят четыре. Потом...“

Впрочем, не буду утомлять вас пересказом подсчетов Макинтоша, главное я уже сказал — он считал шаги между встречами с людьми, а потом складывал; вот как он считал свои шаги. А под „естественным потоком сознания** Макинтоша я понимаю то, что невольно и неосознанно происходило в уме и сердце Макинтоша, пока он шел и считал свои шаги.

К концу первого дня эксперимента Макинтош сделал ровно две тысячи шагов, начиная с пункта начала. Укладываясь спать. Макинтош думал о Федоре и его естественном потоке сознания.

Федором был бывший заключенный тюрьмы строгого режима и одновременно отец двух детей от разных женщин, которых — детей — он не видел ни единого раза и даже не подозревал об их земном существовании; но эти дети существовали, как впоследствии выяснил Макинтош, и даже ходили в школу — один в девятый класс обычной, а другой — в седьмой класс специальной школы для трудновоспитуемых.

До Федора, стоявшего в очереди у винного магазина, Макинтош сделал, считая с начала, тысячу двести четыре шага. Вернее говоря, Федор стоял не в очереди, а уже выходил из магазина, снабженный двумя бутылками портвейна. Столкнувшись с Макинтошем, Федор пришел в агрессивное расположение духа и назвал Макинтоша словом, которое считал нехорошим, и даже прибавил к нему другое, которое, по его мнению, должно было обидеть не только самого Макинтоша, но и всех его близких. Макинтош, до этого собиравшийся поговорить с одним парнем, который собственно и стоял в очереди, стал разговаривать с Федором и через некоторое время выяснил, что Федор уже махнул на себя рукой и не любит, когда его спрашивают о планах на будущее; что он ни разу в жизни не видел своего отца, но с удовольствием, при встрече, придушил бы его „как суку**, растоптал, вдавил в грязь и тому подобное. Что мать Федора была к нему, к Федору, не очень расположена с самых, можно сказать, пеленок. Что в тюрьме жить не очень приятно, но, однако, весьма полезно для общего изучения тайной стороны жизни. Что, если идти вот по этой улице, а потом, километра через три свернуть направо и идти прямо километра четыре, а потом выйти на широкую дорогу и идти по ней километров тридцать, посте чего свернуть на малоприметную проселочную дорогу и идти по ней километров пятнадцать, то как раз и упрешься в ворота этого полезного заведения для изучения жизни — огромные, ржавые, скрипучие и очень холодные, если потрогать их руками в какой-нибудь чудесный январский день, Федор хотел еще что-то рассказать Макинтошу, но заметил, что уже стемнело, и предложил Макинтошу пойти к нему в гости. Тот охотно согласился, и они пошли к Федору, и прошли, по подсчетам Макинтоша, семьсот девяносто шесть шагов и пришли в дом сожительницы Федора (хотя Федор и пытался всячески утаить эту истину о принадлежности дома). Здесь они распили обе бутылки, хотя Макинтош был, в общем-то, непьющий, а потом завалились спать. Ночью Федор часто стонал во сне, и, изредка просыпаясь, грубым требовательным голосом звал сожительницу на свое ложе, забыв, что она в доме отсутствует — по необъясненной Макинтошу причине.

Утром, попрощавшись с хмурым и усталым Федором и пообещав ему зайти, как только получится, Макинтош продолжил эксперимент, в результате чего через четыре дня он вышел на междугородное шоссе, где пеших прохожих уже не встречалось, и ему удавалось поговорить только с людьми из автомобилей, когда они останавливались и предлагали ему свою помощь. Тогда он дружелюбно отказывался и переходил к расспросам.

Оказалось, что в автомобилях также были люди, у которых были все типичные человеческие идентификации, и Макинтош был удивлен, что каждый раз он вновь и вновь удивлялся такому неудивительному, в общем-то, факту. Например, супружеская пара, ехавшая в новенькой легковой автомашине, возвращалась из малоудачного свадебного путешествия и была усталой, что Макинтош понял по глазам молодоженов. Затем он узнал, что мужская половина пары, человек по имени Абрам, тридцати лет, в очках и лысоватый, до безумия любит свою машину и когда с ней случаются какие-нибудь мелкие неприятности, у него начинают дрожать ноги — не от жадности, подчеркиваю, а от любви — что, по немедленному наблюдению Макинтоша, вызывало скрытую неприязнь у женской половины пары, красивой женщины лет двадцати двух. В отношении Лолы (так весело представилась женщина, от чего почему-то напряглось и без того нервное лицо Абрама) Макинтош узнал, что она безумно любит цветы, особенно фиалки, а также шоколад и бородатых мужчин, и жалко, что Макинтош безбородый, а то бы она и его полюбила. Затем Макинтош узнал, что до пятого класса Лола училась игре на фортепиано и ей это очень нравилось, но она бросила, потому что у нее нет таланта. При последнем сообщении Лола внезапно опустила голову и малозаметно сжала кулачки...-

Или же — другой пример — Макинтошу предлагали свою помощь военные, проезжавшие в „газике“,  из беседы с которыми он узнал, что тайна есть тайна, что шофера газика зовут Муса-джон, и что скоро он поедет домой и женится. Макинтош узнал также, что до ближайшего города М. „чесать еще километров сорок“, что ожидается гроза, что советскому офицеру в присутствии подчиненных не к лицу рассказывать о своей жизни и личных воспоминаниях. Затем он узнал, что он чудак, что ходьба босиком по гравию вредна для ног и что не следует экономить на обуви, даже если идешь очень далеко, и вообще кучу интересных и полезных сведений.

— Двести тысяч триста четыре, — подумал Макинтош, глядя вслед удалявшемуся автомобилю, и поправил рюкзак, в котором были: спальный мешок, еда, запасная обувь и одежда, спички, а также блокноты, куда он записывал адреса тех, кто этого от него требовал.

Затем он достал один из таких блокнотов и тщательно записал туда адреса Мусы-джона, капитана Диля, лейтенанта Худайбердыева и отца лейтенанта, Генриха Самсоновича, до которого отсюда было минимум пятьсот тысяч макинтошевых шагов и которого, по трепетным опасениям сына, решительно не слушается его младший брат, тоже Генрих.

В городе М. Макинтош заночевал у постового милиционера Чебукреева, однофамильца сварщика. Второй Чебукреев был холост и терпеть не мог вертихвосток, но зато любил Шекли и — очень — младшую сестру, которая находилась в этот момент замужем за геологом и жила на юге, откуда недавно прислала шесть килограммов урюка, каковым на ночь и угостил Чебукреев усталого Макинтоша.

Утром Макинтош простился с Чебукреевым и приступил к знакомству с человечеством, населявшим М., а через две недели он покинул город и — ну что я тут буду рассусоливать? — еще через шестьдесят недель он вплотную приблизился к некой вспаханной полосе, где был остановлен проходившим мимо человеком в военной форме и его невеселой собакой.

Макинтош вполне сознавал единственный контекст, в котором у него мог произойти разговор с этим человеком, и потому сразу сказал, что просит провести его к начальнику заставы, и пограничник, весьма удивившись его сговорчивости и потому не спуская пальца с курка автомата, провел Макинтоша в требовавшемся направлении.

Начальника заставы звали Петр Ибрагимович Чебукреев, что очень развеселило Макинтоша и придало начавшемуся допросу неспецифический оттенок.

Той же ночью Чебукреев вывел Макинтоша из комнаты, в которой тою заперли после допроса и, посадив в машину, отвез его на границу.

„Эх, жалко, — сказал Макинтош, когда вылезал из машины. — Я же хотел только пешком!“

„Ничего, ничего, — торопливо ответил Чебукреев. — По-другому я бы не смог. Что бы обо мне сказали, если бы я повел тебя пешком? Это же год объясняй, не поймут".

Начальник заставы Чебукреев тоже был однофамильцем сварщика и не приходился родственником милиционеру. Как сказал Макинтош, узнав его фамилию, случайность — это единственное, что придает жизни смысл. У Петра Чебукреева были: жена, „мать-старуха", трое детей, казенная квартира, долг перед Родиной, некоторые сожаления по поводу быстрого течения лет, зычный голос, хороший сон, страх перед начальством, страх за „мать-старуху", собственный автомобиль, строгость к подчиненным и еще многое, многое другое.

На другой стороне границы Макинтош был задержан и отведен на заставу другой стороны...

„Полтора миллиона пятьсот тысяч тринадцать", — подумал Макинтош, когда его вводили в кабинет начальника.

Вряд ли стоит говорить, что и у этого человека были имя, биография к еще многое другое...

— Да, я странный человек, — сказал Макинтош переводчику Кшиштофу, парню из Гданьска, бабнику, тайно и страстно мечтавшему когда-нибудь остановиться и остепениться, а в данный момент своей жизни помогавшему начальнику заставы Даниэлю Консовскому (в семье — Даня), понять суть великого эксперимента Макинтоша.

— Начальник двадцатого отделения города 3. говорил мне то же самое. И тем не менее, мне нужно в Португалию, точнее, в поселок П. в Португалии, где должны жить люди, на которых я, в числе других людей мира, хочу посмотреть и поговорить с ними. А главное — дошагать туда ногами и подсчитать шаги.

— Но почему именно в П.и именно в Португалию? — спросил Даня. — Я тебе гарантирую, что там действительно живут люди, что они спят, едят, разговаривают, гуляют, скучают и тому подобное. Зачем тебе туда ходить?

— Это действительно выглядит бессмысленно, — ответил Макинтош. — Тем более, что шаги можно вычислить по карте. Но вот ведь какая штука, Даня, — мне мало такого знания. Мне мало быть логически осведомленным, что они там спят, едят, говорят и так далее. Мне нужно удостовериться в Этом непосредственно. Понимаешь? И потом, я просто хочу знать это. Дело в том, что я выяснил и, даже можно сказать, открыл, что люди не верят в действительность существования других людей, пока не убедятся в этом личным образом, путем непосредственного видения, слышания, осязания и, если угодно, нюхания.

— Ну и что с того? — задумчиво сказал Даня. — Ну убедишься ты в этом личным образом, ну поверишь, что они спят, едят и так далее — на самом деле. Ну а дальше что?

— А дальше я скажу им, кто я и откуда, а также расскажу, если спросят, что я подразумевал под целью своего эксперимента. И еще я пообещаю им, что, исчезнув из их поля видимости, я не перестану помнить, что они действительно существуют, и именно такими, какими они были в разговорах со мной. А потом я выйду на берег океана и скажу: „Вот я, Макинтош, я здесь, я здесь есть, а когда я уйду, это все равно будет значить, что я здесь был“. И самое существенное — я буду считать шаги.

— Черт тебя разберет! — воскликнул Даня, но вечером вместе с Кшиштофом проводил Макинтоша до шоссе, ведущего в глубь страны.

На прощание Макинтош сказал:

— Видите ли, ребята, оказывается, что до вас я прошел полтора миллиона пятьсот тысяч тринадцать моих индивидуальных шагов. И если бы я повторил весь свой эксперимент сначала и шел по тому же маршруту, то я знал бы почти точно, сколько до вас осталось в любую секунду времени. Меня это поражает.

— Очень странный человек, — сказал Даня Кшиштофу, махая фуражкой удаляющемуся Макинтошу. — Очень.

Остается добавить, что сказано это было по-польски. Не знаю, почему я это добавляю, но я чувствую, что нечто подобное добавить следует, и я добавляю. Хотя ничего странного в том, что поляк с поляком говорит именно по-польски, нет; напротив, это так же естественно, как то, что Макинтоша часто называли странным человеком.

Что-то стало мне скучно, встал я и пошел. Пришел туда, и мы сели. Мы — это Гундик, Суслик и Дырбан. Гундик — это я, а Суслик и Дырбан — это они. Сели и сидим.

— Здорово, — говорю Дырбану.

Хороший он парень, хотя и дырбан, но ничего, сижу и терплю.

— Здорово, — отвечает Дырбан и улыбается с гостеприимством.

— Здорово, Суслик, — говорю Суслику.

Суслик тоже хороший, хоть и суслик, но ничего, я опять терплю.

— Здорово, — отвечает Суслик и тоже улыбается, но без гостеприимства, потому что он сам в гостях, сидит и терпит, значит.

— А вот вчера в Австралии один мужик спас от крокодила свою жену, — с тоской говорит Дырбан и с такой же тоской смотрит в окружающую среду.

— Да ну? — говорим мы с Сусликом и с тайной скукой чешем за пазухой.

— Ага, — говорит Дырбан, подбрасывая в голос интонацию воодушевления. — Взял и спас.

— Ну и дела! — хохочем мы и расчесываем животы до зуда.

„Что ты делаешь? — говорю я себе с ужасом. — Потом три дня чесаться будет!"

И вынимаю руку из-за пазухи. Смотрю — Суслик тоже вынул, а Дырбан, наоборот, засунул. Это значит, что теперь наша очередь разговаривать.

— Как дела, Дырбан? — говорю я, но смотрю на Суслика. — Говорят, что ты вчера заболел ахинеей?

— Нет, — оживляется Дырбан, с яростью водя рукой за пазухой. — А кто говорит?

— Да говорят, — отвечаю я и конструирую юмор в глазах. — Есть данные.

— Может, это ошибка? — спрашивает Дырбан и смотрит между Сусликом и мной.

— Может, — говорю я и перевожу тему на другое, то есть начинаю пить чай.

Чай — это древня китайская пытка, получившая распространение у всех, у кого только два выбора в общении — спрашивать, как дела, глядя при этом в сторону, или же сидеть и чесать за пазухой.

— А вот был такой на эту тему анекдот, — говорит Суслик и опять сует руку за пазуху.

И рассказывает такую чепуху, что" я понимаю, что ахинеей болеет не только Дырбан.

Но мы с Дырбаном смеемся. Если бы мы сказали Суслику, что он — суслик, и его анекдот это доказывает, то мы бы даже чай не допили бы.

Я смеюсь и смотрю на Дырбана. Он так расчесал живот, что аж слезы текут. Суслик думает, что это от смеха и рассказывает еще один анекдот. Тут уж я не выдерживаю и сую руку за пазуху, а Дырбан плачет по-настоящему.

Дырбан хороший парень; я его плохо знаю, но, кажется, хороший. А зачем мне его знать больше, чем я считаю нужным? Вот у меня четыре года подряд правой ноги не было, и я ходил вприпрыжку — он это знает? Нет. Так и я не знаю, что у него там с ногами.

— А вот позавчера, — останавливаю я Суслика в его третьем анекдоте (он при этом довольно умолкает и пьет чай), — а вот позавчера я был в Таралампупу и видел там одну картину, а на картине — что бы вы думали?

— Шиш! — разом отвечают Дырбан и Суслик. — Что еще!

— Ха-ха, — смеюсь я, изо всех сил изображая, что смеюсь. Но у меня не получается и я лицемерю. — Нет!

— Ну-у, тогда... — переглядываются они с удивлением. — Два шиша?

— Ха-ха! — хохочу я. — Три!!

— Ну-у, — с неудовольствием говорят они. — Нехорошо.

И вынимают руки из-за пазухи.

— Это что, — вдруг вспоминает Дырбан. — А давайте я покажу вам, что я вчера наделал.

— Тьфу! — говорим мы с Сусликом. — Как не стыдно!

— Вы меня не поняли, — говорит Дырбан. — Это скульптура.

— А-а, — говорим мы, смягчаясь. — Ну-ну.

Дырбан достает с полки какую-то скульптуру, и мы смотрим ее, а потом пьем чай.

— Бессонными ночами я делал ее, — говорит Дырбан поэтически, — пока не сделал. Я на ней здоровье оборвал.

Скульптура изображала какую-то скульптуру, но мы уже пьем чай.

— Хорошая скульптура, — говорит Суслик и пьет чай. — Я от тебя не ожидал, Дырбан.

— Правда? — говорят Дырбан и вынимает руку из-за пазухи.

— Класс.

Дырбан изображает, что растроган, но, ей-богу, он ничего не чувствует.

Чай кончается, и мы молчим. Слышен громкий звук почесывания, но мы делаем вид, что ничего не слышим. Проходит секунд двадцать, и я не выдерживаю и говорю:

— Чаю, что ли, попить?

— Сейчас, — говорит Дырбан и довольно радостно исчезает с чайником на кухню.

Он не возвращается оттуда минут сорок, и тогда мы с Сусликом идем его проведать. Дырбан сидит на табурете у окна и пьет кисель. Увидев нас, он лицемерно смущается и говорит, что сейчас чай будет готов, но нам ясно, что он увиливает.

С чайником и Дырбаном мы возвращаемся в гостиную. Садимся и пьем чай. Иногда мы курим. Если мы только что пили чай, то мы курим, и наоборот: если только что курили, то мы пьем чай.

Вообще-то, я хороший парень. Только тоска какая-то иногда дома, вот и встаешь и идешь куда-нибудь пить чай. Когда-то мы пили не чай, но однажды надоело. Дырбан и Суслик тоже хорошие ребята. Вон Дырбан какие скульптуры делает, а Суслик — это вообще голова, цены себе не знает. Суслик занимается кастрологией, что это такое, не знаю, но помню, что что-то, связанное с биологией. А что, например, они знают о том, что делаю я? Ну, немного знают, конечно. Но все же, вместе мы никогда и нигде не работали и не работаем. Поэтому мы сидим и пьем чай. Что нам еще делать?

Вот Дырбан заглядывает в чайник и, довольно крякнув, опять уходит на кухню. Суслик и я с завистью смотрим ему вслед.

— Ничего, — думаю я. — Придешь ко мне в гости.

— Во-от, — говорит почему-то Суслик и чешет за пазухой. — Вот.

— Что „вот“-то? — хочу я крикнуть ему в ахинейскую рожу. — Что „вот“-то?

— А ничего, — хочет крикнуть Суслик в ответ. — Дураки мы, и нет у нас другого выхода.

Но ни он, ни я ничего не кричим.

Суслик затягивается сигаретой и, по возможности медленней выпуская дым, спрашивает:

— А еще какие там были картины?

— Где? — спрашиваю.

— Ну, там, в пупу-что-то, — уточняет Суслик.

— А, в Таралампупу, — вспоминаю я. — А больше ничего. Всего одна картина с шишами и куча народу вокруг.

— Да-а, — говорит Суслик, вероятно, представляя картину. — Вещь!

Возвращается Дырбан. У него такое несчастное лицо, что я вынимаю руку из-за пазухи и вытираю слезу.

— Что ты, Дырбан? — хочу я ему крикнуть. — Мы сейчас уйдем, не надо!

— То-то и оно, — хочет ответить на мой несостоявшийся крик Дырбан. — У нас только два выбора — чай на одну или несколько персон. И разговоры о шишовой живописи.

Но мы никогда не говорим этого. Мы вообще никогда не говорим того, что нам хочется крикнуть. Что-то нас держит. Может, чай или сигареты.

Суслик вдруг начинает трястись и уходит в сортир. Там секунд через сто он на публику спускает воду и возвращается с просветлевшим лицом.

— Мужики, — говорит он. — А что, если нам попить кофе?

Дырбан падает со стула и бьется в долгой и искренней судороге. Мы бросаемся к нему, сваливая на пол чайник, чашки и сигареты.

— Все, — говорит Дырбан, поникая в наших руках. — Допился.

Мы кладем Дырбана на плечи и несем его в больницу. По дороге он несколько раз приходит в себя, но, увидев нас, вновь теряет сознание.

— Бедняжка, — думаем мы с Сусликом. — Невыносливый какой-то, не жилец. Не умеешь пить, не пей.

Мы сдаем Дырбана врачам и направляемся к ближайшему гастроному. Входим в торговый зал и открываем плотный пулеметный огонь по стойкам с чаем. Чай сыплется на пол и дымится, как кровь. Мы пожимаем друг другу руки и идем к заведующему.

— Берите нас! — говорим мы и без чувств падаем ему в ноги.

На другой день мы с Сусликом метем улицу как раз под больницей, где лежит Дырбан. Он выглядывает из окна и смотрит на нас с завистью. Мы совсем разогрелись и метем улицу с чувством удивительного душевного покоя. Я мету впереди, а Суслик сзади, и я знаю, что могу на него положиться, если что-то пропущу.

— Мужики! — кричит Дырбан и высовывается из палаты. — А сколько суток?

— Пятнадцать! — отвечаем мы, лучась от радости. — Иди к нам, Дырбан!

— Щас! — отвечает он и выпрыгивает из окна.

Мы ловим прохожего дворника и грабим у него метлу. Дырбан метет последним и поет песенку. Через шесть часов мы делаем перерыв и пьем чай, заедая его бутербродами и закуривая сигаретами. Мы счастливы, что тут сказать! А дорога впереди — такая грязная!

И еще четырнадцать суток впереди! Целых четырнадцать!

Да! месяц бесшумно летел в небе, и тучи робко сжимали его в объятьях, а внизу дышал проспект имени вождя угнетенных, и по проспекту бежали домой и из дому автомобили и люди, и человек, горячий от ссоры, курил из окна на улицу и стряхивал пепел на балкон соседа, а сосед, одинокий небритый старик, сидел в постели и хмуро вспоминал молодость; на проспекте два милиционера с крупными усами жадно вглядывались в женщин, спешивших мимо, а над ними, в странном электрическом молчании висела вывеска ресторана, и там пели, в этом ресторане, — глупую и страстную песню, да и гости были глупы и страстны, как эта песня, и никто не считал все это глупым, оставляя на завтра свои умные и стыдливые мысли. А на другой стороне проспекта из яркого гастронома выходили довольные и недовольные люди, а над магазином, в большой полутемной комнате бились звуки музыки, и стучала обувь юных людей с нежными и притворными глазами и целомудренным цинизмом молодости в движениях танца. Да, а по соседству хохотали перед телевизором три брата-подростка и их взрослая сестра, которая скоро должна была выйти замуж, а на следующем этаже молодой часовщик обнимал полнеющую жену и удивлялся краткости любви и бессмысленности бытия. Двумя этажами ниже в доме зияла арка, и в ее темном проходе чернели ящики с мусором и кошками на светлых вершинах; со двора на проспект вышел человек, который ошибся адресом, и выругался вполголоса; проспект шевелился головами прохожих, слепли и прозревали светофоры на перекрестке; шелестели шины колес и обрывки разговоров; остывала земля в поруганном дневным гулякой сквере; пыльные деревья сонно клонились набок; липли к тротуарам окурки и мятые проездные билеты; бежал ветерок по спинам и лицам; взывала к проспекту неоновая фраза, которую читали лишь случайно, не понимая ее смысла; больной воробей лежал на крыше овощного ларька, закрыв маленькие горячие глаза и переживая чувства, которых никто не слышал; а я, приезжий сын родного города, гнал тело к большому дому за сквером, борясь с чемоданом и думая о своем жизненном предназначении и о том, что мама уже давно стоит на балконе; а проспект отходил ко сну, и — да! — месяц летел в космосе, лаская небо и глядя на человечество...

Его мать, полная пожилая женщина с благородным лицом, знала, что уже само это ее благородное лицо обязывает ее, по крайней мере, к доброте и терпимости. Она знала, что ей нельзя говорить того, что бесполезно раздражает сына и дочерей, не приводя ни к чему воспитательно благотворному (а ведь именно этими побуждениями она объясняла себе эти разговоры). Далее, она знала, что ей надо бы съездить к сыну и проведать, как ему там живется без родных, в чужой и неизвестной домашним стороне. Она знала, что ей нельзя вот так сидеть и ждать, когда муж младшей дочери разведется с ней на том глупом основании, что она уже не отвечает его идеалам, и знала, каким именно должно быть ее материнское вмешательство в это дело — ей следовало бы снестись с матерью зятя и призвать ее к искреннему сотрудничеству, хотя бы во имя их общих внуков (в количестве двух).

Далее, она знала, что старшая дочь наверняка уже никогда не выйдет замуж по причине своей общеизвестной физиономической и умственной непривлекательности, но никогда не говорила ей прямо, чтобы та перестала надеяться и плакать по ночам, хотя знала, что это помогло бы дочери куда в большей степени, чем ее очевидные для дочери лицемерные утешения и призывы ждать своего часа — это в тридцать пять-то лет!

Она вообще прекрасно знала, что часто лицемерит и даже просто лжет, и знала, что все это знают, но не говорят в лицо (говоря, между прочим, куда более невежливые и грубые вещи), и знала, что прекрати она быть такой, все изменится, все станет лучше и благородней, человечней, надежней.

У нее была неистребимая привычка ждать от событий жизни самопроизвольного развития к лучшему, и она знала, что это было не только глупо, но и опасно для событий действительных — ее и ее близких; что следовало бы немедленно приступить к безостановочному предуготовлению хорошего будущего, сейчас и здесь, на конкретном материале реальности, и без чрезмерных мечтаний относительно этого самого предуготовляемого будущего.

Далее, она знала, что затеяла с детьми нечестную игру. Игра эта должна была состояться после ее кончины и заключалась в огромном и пожизненном чувстве вины детей перед нею, мамой, „делавшей им столько добра и получавшей в ответ одни грубости и неблагодарность". Она знала, что ей следовало бы заранее предостеречь их от этого чувства и этой игры; знала, что ей следовало бы покаяться перед ними в том, что это самое „добро" она делала скорей ради этой игры, чем ради их действительного душевного благополучия; что на самом деле она мало, не по-настоящему, не по-бескорыстному любила их, что главные ее чувства кружились, в основном, вокруг ее собственной жизни, почему-то должной быть несчастной, как иногда она сама себе говорила с удивлением, и несчастье это должно было быть организовано неблагодарным поведением детей и ее поистине христианским долготерпением в ответ на эту неблагодарность. •

Далее, ей вполне была доступна истина, что человек должен жить, пока жив, что болтать о смерти всуе просто гадко и недостойно женщины, имеющей детей; она вполне понимала, что даже в этом возрасте и даже при этой мнимой взрослости детей, она оказывала огромное влияние на их души, и что вот эта ее бессмысленная нежизнерадостность и поспешная готовность пересказывать дочерям и сыну любые дурные новости (особенно, о своем здоровье) — отнюдь не самое лучшее, что она может им говорить и показывать.

И тем не менее, тем не менее...

Вечером я пришел в балаган и стал смотреть, что там показывают. На сцене бегали две темные фигуры: у одной за спиной болталась деревянная сумка и пока другой бил этого (он бил его, да), она болталась во все мыслимые стороны и страшно гремела, — наверное, в ней что-то было. Да, они дрались — этот, с деревянной сумкой и тот, с фонариком в левой руке. Фонарик горел фиолетовым светом. Я понял, что этот, который был с деревянной сумкой, куда-то хотел идти, а этот, с фонариком, не пускал. Из-за этого они и дрались. Точнее, фигура с фонариком била этого, а этот слабо сопротивлялся. Под конец этот, с деревянной сумкой, что-то тихо сказал тому, с фонариком, на что тот остановился и упал к ногам этого и стал о чем-то его просить. Наверное, он понял, что зря терял силы и теперь жалел об утраченном. Этот, с деревянной сумкой, вроде простил его, и тот, уж совсем повалившись на пол, сделал для нас вид, что умер. Конечно, я знал, что он не умер, а притворился.

Этот, с деревянной сумкой, прошел по сцене за кулисы и вынес оттуда крест и укрепил его посреди сцены. „Вот!“ — громко заорал он на весь зал, и все в зале страшно заорали. Потом он ушел и долго не появлялся, а когда появился, то шел не сам, а его несли на носилках четыре желтые старухи с глупыми лицами, они положили его рядом с крестом и стали что-то петь. Тогда этот, с фонариком, встал из своей умершей позы и тоже начал петь. Они все пели какую-то странную песню, нельзя было разобрать ни слова, одни подвывания и пришептывания. В зале все молча смотрели на это, и я тоже смотрел и не знал, куда мне уйти — мне было скучно не только внутри этого балагана, но и снаружи, потому что в наше время везде скука. И я остался и скрипел зубами, вот что.

Вдруг этот, с деревянной сумкой, тоже встал из своей умершей позы и показал всему залу и своим товарищам на меня. Все обернулись ко мне, стали зыркать на меня своими дурацкими глазами. Потом из-за кулис вылез здоровенный солдат в медицинском халате и пошел ко мне. Все встали на ноги, чтобы посмотреть, что тут будет. Я тоже встал, потому что мне было интересно, что тут происходит. Это „доктор" подошел ко мне, молча положил меня на плечо и понес на. сцену. На сцене пахло свежесрубленным деревом и красками. Кругом валялись какие-то пестрые тряпки и люди головами вниз. Кровь стала приливать к моей голове, и к сказал, что мне нехорошо и пора меня перевернуть и объяснить, что тут происходит, и если мне будет плохо, то и им будет плохо, потому что это будет так. Тот, который не выпускал из рук фонарик, ударил меня кулаком в нос и сказал, что меня сейчас будут наказывать и что я должен молчать и ждать, когда они решат, как именно меня будут наказывать. Мне захотелось ударить этого, с фонариком, и он это понял и еще раз сильно ударил меня в нос, и мне стало спокойно и уютно. Я видел, что какая-то женская фигура подняла вниз руки и что-то громко спросила у зала, и зал ответил ей громким гулом. Тогда меня повалили на пол и стали гвоздями прибивать к кресту, как христосика какого-то. Мне пробили руки и ноги, а голову привязали к верхушке креста. Крест подняли торчком, и я повис над залом как дурак. Эти ненормальные стали ходить вокруг меня на четвереньках и выть свои песенки. Я закричал с креста всем, кто я есть такой и что всем им будет плохо, когда я спущусь и мои конечности заживут. Они меня не слушали, а целовали мои ноги и продолжали петь. Потом на сцену вышел новый тип метра в два ростом и толстый. Он подошел ко мне и спросил: „Ты не передумал?" — „Нет!" — закричав я громко, хотя не понимал, чего от меня требует этот верзила. Тогда и он меня стукнул.

Очнулся я в больнице, забинтованный, как банан. Черт с ними, думал я, вот выйду из этой клоповки и найду на них управу. А сейчас пока я немного слабый и набираюсь сил. Один черт знает, что я могу натворить, когда мои силы при мне. Вот как. Один черт...

Конечно...

Каток, залитый дядей Гришей Зоболевым. Зимний, солнечный, прямо хрустальный день. Пустые холодные глаза Паюзы, никогда не меняющие выражения... Одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год...

Такие цифры хочется писать прописью.

В ясный солнечный хрустальный день зимой одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года некто Паюза, самый старший из семи братьев Портновых, дал понять, наконец, кого он скоро убьет.

Меня!

Паюза ничего не сказал вслух. Ему ничего не надо было говорить вслух. Я, как и братья Портновы, без лишних слов понимал Паюзу.

Чего тут не понять?

Прав, прав был академик А.Е.Ферсман — ничто не ускорит, ничто не вернет... В 1952 году я, скорее всего, слов этих не знал, но неизбежность сразу и остро почувствовал. Единственное, что меня смущает в рассуждениях А.Е.Ферсмана — направление реки времени. Почему-то я привык считать, что время течет не в прошлое, а в будущее. Хотя почему бы ему и не течь из будущего? Ведь „мысль все равно не хочет с этим смириться".

Последние слова тоже принадлежат А.Е.Ферсману.

Он сказал их 30 января 1922 года на очередном годичном акте Географического института.

„Ничто не вернет нам снова прошлого".

А жаль.

Ведь такие, какие мы есть, наше упрямство, наши пристрастия, наш ум, наши комплексы, наши мечты и наши разочарования, наши устремления, наше добро, наша ложь — все это оттуда, из прошлого. Личностями или ничтожествами нас сделало нечто, оставшееся далеко позади.

Но что? Что?

Почему я давно не беру в руки те книги, что когда-то трогали меня чуть ли не до слез? Почему мне так тягостен человек, совсем недавно считавшийся моим другом? Почему я занимаюсь тем, что еще вчера казалось мне делом заведомо невозможным? Что, черт возьми, сделало меня таким, и именно таким? И когда? Случилось это в какой-то совершенно конкретный момент или растянулось, скажем, на четверть века? Способный на многое, почему из самых невероятных, предоставлявшихся мне жизнью вариантов я выбрал пишущую машинку и размышления о мирах, может быть и достаточно реальных, но все же не существующих?

Помню, как в детстве поразила меня монография Вильяма К.Грегори „Эволюция лица от рыбы до человека".

Пустые злобные глазки, разверстая пасть — ничего умилительного, почти машинный стандарт, позже я не раз встречал это акулье выражение на вполне, казалось бы, обычных лицах.

Лукавая хитреца в расширенных от волнения зрачках опоссума, позже я не раз встречал эту лукавую хитрецу в глазах провинциальных, себе на уме, простушек. Да поможет им Бог.

Близорукое лицо долгопята с острова Борнео. Знаю писателя, который до сих пор смотрит на мир такими глазами. У него даже уши так же топырятся. Ну ладно, не раз говорил он мне, самолеты самолетами, что-то их держит в воздухе, летают они, летают, но объясни, черт возьми, как радиоволны проходят сквозь стены?

Взрослый нахмуренный шимпанзе, надменно оттопыривающий губы. Не самый близкий, но все же родственник тем гамадрилам, что были расстреляны в Сухумском заповеднике. Хотелось бы мне увидеть глаза придурка, передергивающего затвор. Он в самом деле считал, что сухумские гамадрилы поддерживают абхазцев?

Я и сейчас с беспримерным вниманием изучаю таблицу, приложенную к монографии Вильяма К.Грегори.

Девонская ископаемая акула, ганоидная рыба, эогиринус, сеймурия, триасовый иктидопсис, опоссум, лемур, шимпанзе, обезьяночеловек с острова Ява, наконец, римский атлет, триумфально завершающий эволюцию.

К счастью, не разума. Лица. Это утешает.

Еще тогда, в детстве, я с огромным изумлением (думаю, вовсе не лицемерным) видел, что между обезьяночеловеком с острова Ява и пресловутым римским атлетом совершенно замечательно вписывается в таблицу бледное, вытянутое как белый огурец, лицо старшего из семи братьев Портновых — Паюзы.

Удивительно, я забыл его имя.

Длинное бледное лицо Паюзы с холодными пустыми глазами, никогда не меняющими выражения, с кустистыми, совершенно взрослыми бровями, снилось мне десятилетиями, но имя давным-давно унесено рекой времени. Вовка-косой, сутулый Севка, Мишка-придурок, Колька-на-тормозах, Герка, самый сопливый из семерых, наконец, еще более сопливый Васька — всех помню, всю тараканью семью Портновых, в которой я сам вел себя, как таракан, но вот имя Паюзы вылетело из памяти.

Как везде, нашим миром была улица.

В Москве или в Томске, в Свердловске или в Хабаровске, в Чите или в Иркутске, — где бы ты ни рос, ты, конечно, рос на улице. На своей, на своей улице, это следует подчеркнуть. Это улица, где побить тебя могли только свои. Явись сюда чужаки, все мгновенно становились на твою защиту.

Даже Паюза.

Он был старше меня года на два (мне стукнуло одиннадцать). Пустые глаза, пугающие брови, злые крепкие кулачки. В кармане потрепанного полупальто всегда лежала заточка.

Паюза.

Что, собственно, означало это слово?

Например, океан.

Он выкатывается из тумана, он смывает с песков следы, катает по убитому, мерцающему, как влажное стекло, отливу цветные пластмассовые поплавки. Медузы, как жидкие луны, распластаны на камнях, с черных базальтовых обрывов срываются такие долгие струи водопадов, что вода не достигает береговых камней, рассеивается в пыль прямо в воздухе. Весь океанский берег Итурупа обвешан такими водопадами. Особенно красив Илья Муромец. Его видно за десять миль.

Ели Глена, как еловая шерсть, покрывают плоские перешейки, можно на ходу срывать кислые коленчатые стебли кислицы, грести ладонью клопов-ку — самую вкусную ягоду мира. Ночью валы, зародившиеся у берегов Калифорнии, вспыхивают на отмелях, как молнии. Отшлифованные непогодой и временем стены вулканических кратеров отражают свет звезд, на сколах базальтовых глыб волшебно поблескивают кристаллики пироксенов, если всмотреться, увидишь мутноватые вкрапления ксенолитов — камней-гостей, вынесенных расплавленной лавой из неимоверных земных глубин.

И это все тоже океан.

Здесь шли корабли Головнина и Кука, де Фриза и Невельского, Крузенштерна и Лисянского... Здесь брели смертники — цусимские броненосцы...

Сопротивляемость давлению извне...

Повесть о путешествии Михаила Тропинина на Курильские острова была написана.

Но я действительно здорово лажанулся — ее напечатали и кто-то ее даже похвалил, наверное, А.Запорный. Хорошо, в тот год несколько месяцев я провел в поле.

Фумарольные поля Кунашира, сернистые ручьи Итурупа, его черные титано-магнетитовые и белые пемзовые пляжи, зеленый остров Грига, запирающий вкод в бухту Церковную... Бичи, Геологи, рыбаки, погранцы, стюардессы, богодулы, пилоты, сезонницы... Помню каменистый риф севернее бухты Броутона. Волны с океана шли на камни, ревели, вскипали, возносились под самое небо, но, усмиренные, гасли под ржавым бортом японского кавасаки...

Что забросило тяжелое судно так далеко на рифы?

Какие силы разбрасывали нас по свету?

„Если я не уеду, я сяду..."

„Если я не буду писать, я сойду с ума."

Никто не сошел с ума.

Дима Савицкий оказался в Париже, Серега С. вступил в партию, я написал повесть о Тропинине...

Тюрьма... Или положение, подобное тюрьме...

Это я вспоминаю записи Даниила Хармса в дневнике 1936 гада.

Значит, не Сахалин, не Курилы, даже не Академгородок. Не доктор Клоубони и не замечательные совопросники. Что-то другое, что-то более раннее сгустило туманность в облако, что-то другое заставило меня сесть за пишущую машинку, причем тогда, когда никакой пишущей машинки я еще и в глаза не видел.

Но что? Где? Когда?

Замечает ли раковина тот момент, когда под ее створками завязывается жемчужина?

Как знать, может, и замечает.

Может, ее вдруг пронизывает некое беспокойство. Некое совсем особое беспокойство. Может, окружающая вода вдруг приобретает для нее совсем другой привкус. Совершенно особый привкус. Вдруг меняется само восприятие цвета, света, температуры. Как, скажем, менялось что-то во мне, когда в послевоенном Маклаково (Енисейский район), носясь с воплями по лесобирже, мы, стая пацанов, вдруг натыкались на молчаливую колонну пленных немцев, которых вели на работу.

Конвоиры молча курили, так же молча шли серые овчарки, немцы негромко переговаривались.

На солнечный мир вдруг наползало холодное облако.

И все же нет.

Черные альпинисты.

Когда вспоминаю кого-нибудь из тех, кого знавал в пору своей юности, приходит на память и то, что окружало нас тогда, что было для меня частью того времени. Вижу сумеречную, тесно заставленную столами рыбозаводскую бухгалтерию, где зимами, когда топили печь, бывало теплее, чем летом, слышу перестук замусоленных конторских счетов и возникает в памяти тогдашняя безысходность одиночества, долгое, долгое ожидание конца войны.

Главным бухгалтером был Александр Иванович Игнатченко. Припадавший на короткую от рождения ногу, сутулый, хмурый — он уходил с работы последним, и его маленькие глаза с короткими белесыми ресницами всегда были красными от недосыпания и напряженности взгляда. Писали мы на рыхлой серой бумаге военного времени, самодельные (из чаги) бурые чернила расплывались, перо цепляло мелкие впрессованные щепки, но затем и такой бумаги не стало; утомляя зрение, стали писать и делать кантировки на страницах, вырванных из книг и довоенных журналов. Работали допоздна, зимами, когда составляли годовой отчет, засиживались и после полуночи. Слабый свет от комхозовской электростанции то вспыхивал ярче, то мерк, в двенадцать часов свисавшие с потолка голые лампочки, дважды моргнув, окончательно гасли, и бумаги на столах освещали загодя зажженные керосиновые лампы. Потихоньку, по одному, бухгалтера и счетоводы расходились по домам, а Игнатченко оставался в бухгалтерии один с документами, умолкшими конторскими счетами и ночными тенями в потрескивавших от уличной стужи углах.

Однажды он не явился на работу, чего прежде никогда не случалось, а в одиннадцатом часу пришла его жена Наташа:

— Александр Иванович заболел, вот написал что-то, велел отдать...

Маленькая, смуглая, она за глаза величала мужа по имени-отчеству. Может, потому, что была моложе его, а может, не хотела ронять его авторитет в глазах других.

Буквы на клочке бумаги наползали одна на другую, строки шли вкривь и вкось и разобрать можно было лишь одно слово: „лошади".

Через час Игнатченко пришел сам. В белом овчинном полушубке, подтаскивая ногу, прохромал к своему двухтумбовому столу в углу кабинета, откуда можно было наблюдать за работавшими в бухгалтерии, и, опустившись на стул, обвел всех тяжелым взглядом. Что-то хотел сказать, но рот стягивало в сторону, он невнятно повторил, и мы поняли — он хочет посмотреть кантировки. Счетовод расчетной группы Маруся Малышева боязливо положила рядом с его чернильным прибором из серого мрамора обработанные сегодня документы. Он долго смотрел на них, потом поднял голову и, страдальчески кривя губы, спросил:

— То-топор дог-гнали?

Одни испуганно глядели на него, другие делали вид, что погружены в работу.

— То-топор дог-гнали? — мучаясь повторил он в гнетущей тишине.

Кто-то прыснул со смеху, но тут же смолк.

— То-то-топор...

— Догнали, — сказал я.

Он успокоился, опустил голову в завязанной под подбородком тесемочками суконной ушанке и замолчал.

Вошла заплаканная Наташа и увела его. Игнатченко пошел, не сопротивляясь. Грузный, обмякший...

Около месяца он пролежал в больнице, затем появился на работе, но никто не насмелился заговорить с ним о том, что тогда было.

А через два года, когда он ехал санным путем в Колпашево с годовым отчетом, у него приключился второй удар и, не приходя в сознание, он умер.

Разрозненные эпизоды, штрихи тех лет, кусочки мозаики, из которой пытаюсь восстановить картину... Разбито зеркало, перед глазами лишь осколки. Но в каждом отражается все то же, все то же...

На второй день после того как меня взяли учеником в контору, сухая с волевым лицом бухгалтерша Марья Николаевна, накануне искоса наблюдавшая, как я, прижимая пальцами линейку к серой бумаге, старательно разлиновывал карточки для картотеки, принесла мне из дома початую печатку розового туалетного мыла.

Застыдившись, я сунул в карман этот слабо пахнувший утраченным детством гладкий кусочек, а вечером долго-долго отмывал въевшуюся в руки еще со смолокурни черноту.

В сельповском магазине с пустыми полками купил алюминиевую расческу и завалявшееся с довоенного времени круглое карманное зеркальце. Увидел в нем запавшие глаза, начавшие отрастать волосы, тонкую шею, и с болью вспомнил отцовский взгляд, когда, обернувшись, отец в последний раз посмотрел на меня. Бледный, пытаясь ободряюще улыбнуться, с такой тоской в глазах... Как я скажу ему, что мама и Светлана умерли? Я боялся думать, что отца тоже нет, что я остался один. Один из всей нашей семьи...

Пишу почти полвека спустя, мучительно пытаясь передать свое ощущение того времени. Кажется, все было совсем недавно, но как долго, долго длилось... Вспомнилось — школьная уборщица Степаниха, у которой я тогда квартировал, пустила на квартиру двух ссыльных эстонок. Наверное, уже в сорок четвертом, потому что, когда я поселился у нее, прируба к избе еще не было. Его срубил живший у Степанихи пожилой плотник, днями он работал на стройке, а вечерами пристраивал к одностопной избе троестенок. Десятилетний степанихин сын Колька, я и сама она шкурили и подымали сосновые бревна, конопатили мхом пазы, а когда пристройка была готова, хозяйка сложила печку и, потому как к тому времени плотника забрали в трудармию, пустила в эту пристройку тех эстонок. Раньше я их не знал, хотя высланы мы были вместе и везли нас в Сибирь в одном товарняке. Работали они в райкомхозе; одна была покрепче духом, вторая слабей, были они, наверное, в возрасте моей покойной мамы, а, может, чуть моложе, все женщины выглядели в те годы старше своих лет. С работы они приходили усталые, по-русски объяснялись с трудом и со мной говорили по-эстонски. Как-то июльским вечером возбужденные, перебивая друг дружку, рассказали, что сегодня их назначили вымыть трюм разгруженной накануне баржи, и там они увидели написанные по-эстонски фамилии. И будто были там в трюме выведены мелом имена их мужей... „Не может быть, — возражал я, не веря. — Откуда на пришедшей в Васюган барже взяться этим именам? Эшелон с мужчинами отправили на Урал“. Но они радовались и плакали: „Там написал мой Лембит!“, „Там написал мой Юло! Может быть, на этой барже их куда-то везли, может, они грузили в нее лес...“

Что моего отца нет в живых, я тогда уже знал. Помню — мартовским вечером возвращался с работы, солнце только что опустилось в сосняк за райцентром, и придавленное холодной синевой алое зарево уходило за край земли. Днями таяло, оголились обращенные на юг скаты тесовых крыш, осели побитые капелью сугробы у завалин, а к вечеру вновь вместе с тенями наползала стынь. Веру Борскую я увидел в переулке. До ссылки мы жили в далеком отсюда Кивиыли, отцы наши работали на одном заводе, а теперь она со старшим братом и матерью обиталась в Волково. Повязанная полушалком, в пальтишке, из которого выросла за два года, с узелком в руке, увидела меня и остановилась. Я обрадовался ей, спросил, зачем пришла? Она сказала, что принесла продать какие-то вещи, а ночует в семье, где ее знают и пускают на ночлег. Отвечала односложно, а когда я уже собрался идти своей дорогой, посмотрела на меня долгим взглядом и тихо сказала, что одной из ссыльных женщин пришло в Волково письмо от мужа...

Мы ничего не знали о своих отцах — где они, что с ними, это было первое письмо „оттуда".

— Их тогда увезли в лагерь, — сказала Вера. — Мой папа жив, а многие умерли... И твой, кажется... умер.

Помню сгущавшуюся синь неба, сиреневые тени, удаляющиеся шаги... Я побежал за ней, догнал, цепляясь за последнюю соломинку:

— Кажется? Или...

Она посмотрела на меня и ничего не ответила.

Багровела кровавая полоса заката, стыл фиолетовый снег, удалялись шаги.

Назавтра я пришел на работу, когда еще никого в бухгалтерии не было. Сидел один и с мучительной тоской думал об отце. Травленный газами на мировой войне, больной — сколько он еще прожил после того, как его разлучили с нами? Как умирал? Лишь шестнадцать лет спустя я узнаю, что он умер еще в ноябре сорок первого, раньше, чем скончались мама и Светлана. А еще через год мне сообщат, что был он привлечен к уголовной ответственности необоснованно и „за отсутствие в его действиях состава преступления дело на него прекращено". Буду я тогда уже взрослый и будут у меня уже свои дети.

А в сорок втором, в пустой бухгалтерии я сидел, уронив голову на руки, и виделся мне отец, бледный, со страдальческой улыбкой...

Приходили и усаживались за столы работники бухгалтерии, отодвигали стулья, выдвигали ящики столов...

— Что с тобой? — спросил кто-то.

— Отец умер.

От того, что я произнес это вслух, щемящая жалость к нему прорвалась наружу, и я заплакал, уткнувшись лицом в рукав.

— Поплачь, — произнес кто-то. — Поплачь...

Не счесть было смертей в войну, но различны смерти — на фронте или в лагере. Я плакал по умершему в лагере, я был изгоем. Тогда я еще не знал, как много людей погибло в лагерях. Но разве от этого легче?

Сухо, дробно стучали костяшки конторских счетов.

Что можно было сказать мне в утешение? Что?

— Поплачь...

Разные люди работали в бухгалтерии, по-разному существовавшие и переживавшие то время: нервная, часто приходившая на работу заплаканной Аня Луговская, деятельная активистка Зоя Ковакина, чопорная москвичка Нехлюдова, униженная Фрумкина, хорошенькая Лиза Зайдман, общительная, читавшая вслух приходившие ей с фронта письма Виктория, сутулый старик Скубаев, страдающий водянкой Чарыма... Помню многих других. С некоторыми я проработал до конца войны, кто-то перешел в другие учреждения, кто-то уехал из Нового Васюгана до победного сорок пятого.

Наискосок от моего стола стоял такой же обшарпанный однотумбовый стол Николая Андреевича Сафронова, и поначалу, когда мне было что-нибудь непонятно по работе, я обращался не к хмурому Игнатченко, которого побаивался, а к нему. Лицо у Николая Андреевича было бабье, волосы жиденькие, стригся он высоко под бокс, большие уши топорщились, и в свои сорок с небольшим казался он мне пожилым. Но во взгляде его наивных серых глаз было что-то детское, беззащитное. Разговаривать с ним надо было громко — слушал он, склоняя голову набок, пытаясь угадать по губам говорившего то, что недослышал. Принятый чуть раньше меня учиться на счетовода Паша Прудников как-то сказал, что Николай Андреевич делает вид, что глухой. Сказал напрасно — Николай Андреевич страдал от своей глухоты. Поговаривали, что когда-то он был женат, но жена от него ушла. Адмссыльный, в свое время он работал бухгалтером в Сталинске-Кузнецке, а теперь раз в месяц ходил отмечаться в стоявшую на берегу спецкомендатуру. Ходил туда и сосланный на Васюган во время коллективизации Игнатченко. Кто состоит на спецучете, было видно в ведомостях начисления зарплаты — там имелась графа удержания пяти процентов заработка в пользу комендатуры, но за что кого сослали — об этом на работе никогда не разговаривали.

Носил Николай Андреевич подпоясанную потертым узеньким ремешком толстовку цвета фиолетовых чернил, мятые брюки, которые зимой сменял на стеганые ватные; осеннего пальто у него не было, с наступлением холодов приходил он на работу в изрядно поношенном зимнем и облезлой рыжей шапке с болтающимися ушами, в которой становился похожим на непутевого льва из фильма Флемминга „Мудрец из страны Оз“, виденного мною в сороковом году. Много лет спустя я прочту своей дочке о том Льве, Страшиле и Дровосеке в пересказанной Волковым сказке „Волшебник Изумрудного города**, но тогда тот Лев и его друзья из довоенного кинематографа казались таким же детским цветным сном, как и все, что было до разделившей жизнь надвое роковой черты.

Когда вспоминаю тех, кто работал со мной, подчас возникают перед глазами и их росписи — вероятно потому, что по многу раз в день приходилось видеть их на бухгалтерских кантировках. У Игнатченко роспись взбегала волнистой линией и завершалась кружочком, от которого спускался резкий прочерк. Ковакина писала свою фамилию ровными круглыми буквами, у Паши Прудникова, ставшего впоследствии главбухом, а затем и директором рыбозавода, каллиграфическая роспись, словно резолюция, косо подымалась вверх. А Николай Андреевич ставил под своими кантировками лишь заглавную „С“ с коротким хвостиком. Почерк у него был беспорядочный, буквы писал не слитно, слова не дописывал.

Истинные бухгалтера — педанты. Помню, как у ссутулившегося от многолетнего сидения за конторским столом Скубаева однажды вечером не сходился баланс на один рубль двадцать копеек. Старик сличал итоги в карточках с записями в оборотной ведомости, пересчитывал цифры — все совпадало, а баланса не было. Игнатченко нервничал — составляли отчет; Скубаев задерживал других, но продолжал дотошно искать. На электростанции выключили свет, старик продолжал пересчитывать при керосиновой лампе. Ушел домой Игнатченко, а Скубаев, укрывшись долгополым пальто, остался ночевать в конторе на составленных стульях. Был он тоже из адмссыльных, без семьи, дома его никто не ждал... А наутро раскрыл оборотную ведомость и обнаружил ошибку. Стоимость двух оказавшихся на излишках метелок в шестьдесят копеек, записанная красными чернилами, вечером при тусклом свете казалась записанной черным. Чернила были самодельными, и цветом мало отличались одно от другого. Шестьдесят копеек нужно было вычитать, а Скубаев прибавлял, и баланс „не шел** на те злополучные рубль двадцать.

Николай Андреевич не был дотошным и частенько делал „ сторно “ — исправления своих же ошибочных записей, отчего его кантировки пестрели красным. Игнатченко сердился и кричал на него, Николай Андреевич неубедительно пояснял что-то насчет суммарной разницы, но через какое-то время вновь выводил красные цифры. Игнатченко снова кричал, а Николай Андреевич опять ссылался на суммарную разницу.

Считать и писать приходилось много, охочих поговорить в рабочее время Игнатченко быстро обрывал, однако когда отлучался из кабинета, у женщин то исподволь, а то сразу возникал разговор о повседневных заботах, горестях и надеждах, кто-нибудь вдруг вспоминал довоенное... Но входил Игнатченко, все умолкали, вновь сыпалась торопливая дробь конторских счет, постукивали о чернильницы перья, звучали редкие, лишь связанные с работой реплики. Николай Андреевич в общем разговоре участвовать не мог, но ему тоже хотелось поговорить. Думаю, что, ощущая свою ущербность, он острее понимал чужое одиночество и потому обращался ко мне. Впрочем, может потому, что я просто ближе других к нему сидел.

Как-то он мне сказал, что у него в Подмосковье живет сестра, и еще есть брат, который на фронте. Мне ждать писем было не от кого, а он получал и от сестры, и от брата. Жил Николай Андреевич в рыбозаводском домике вместе с матерью, седой малорослой старушкой, изредка приходившей к нему в контору, и весточки те были в основном ей — маме. Несколько раз я замечал, как Николай Андреевич сам пишет на работе письма, и мне казалось, что должны быть они скучные, канцелярские, не такие, какие бы написал я, если б было кому...

Однажды он рассказал, что, живя в Сталинске-Кузнецке, играл в футбол.

— Хавбеком. Знаешь, Дима, что такое хавбек?

Конечно, я знал, что такое хавбек, бек, голкипер, знал, что такое корнер, аут... Ведь мальчишкой я гонял мяч возле железнодорожной насыпи. Еще там, тогда... У Николая Андреевича тоже когда-то была иная жизнь, от него я впервые услышал, что есть такой город Сталинск-Кузнецк. Оба мы попали сюда из другой жизни, каждый из своей, но и он и я в прошлой жизни играли в футбол. Я с мальчишками возле пропахшей паровозным дымом и креозотом железнодорожной насыпи, он — в заводской команде. Но я не мог представить его бегущим в трусах за мячом на футбольном поле. Его, в подпоясанной узеньким пояском толстовке, мятых брюках, помятого жизнью и такого не похожего на хавбека...

Еще меня удивляло, что он ходит на кинофильмы. Мое кино осталось там, в детстве, и потом долго, долго было не до него, первый раз в кино, за стеной которого помещалась школа, где я недолго проучился, пошел я уже в сорок четвертом. А Николай Андреевич смотрел все кинофильмы, не удавалось ему это лишь, когда в бухгалтерии засиживались за полночь с годовым отчетом.

Когда надо было поделиться впечатлениями о кинокартине, то в первую очередь он говорил, хороша или нет была музыка. Может, хотел показать, что ее слышал, но, вероятно, был восприимчив к ней. Он не употреблял в разговоре музыкальных терминов, как это делают меломаны, думаю, что он и не знал всяких таких слов, просто говорил: „Музыка была прекрасная", или: „Вчера мне, Дима, музыка не понравилась".

Когда-то он ходил на оперетты. Может, в Сталинске-Кузнецке, а, может, в каком-то другом городе.

— Ты, Дима, слушал „Сильву"? По сути дела лучшая оперетта...

Иногда вспоминал довоенные фильмы:

— Почему-то сейчас нет кинокартин с Ильинским. Помнишь „Праздник святого Йоргена"? Отличная по сути дела комедия. Что ты сказал? Не видел?.. А „Закройщик из Торжка"?

„Закройщика из Торжка" я тоже не видел. Зато знал, что Николай Андреевич не смотрел „Огни большого города" и „Новые времена" с Чарли Чаплиным, он не видел „Белоснежку" Уолта Диснея, не видел ни „Тарзана", ни „Мудреца из страны Оз“, в которой непутевый Лев напоминал самого Николая Андреевича. Мы были из разных жизней, только ни его прошлой, ни прошлой моей уже не было.

— Знаешь, Дима, какая звучала вчера музыка? Штраус...

Погружен в темноту зал, и бледный рассеивающий луч рождает на куске полотна чью-то жизнь. То смешную, то трагическую, то всего-навсего детскую сказку. Но почему, когда смотришь эту сказку, у тебя на глазах слезы?

Николай Андреевич нуждался в собеседнике, в участии, но к нему относились иронически. Подтрунивали над „суммарными разницами", над тем, что он часто употреблял в разговоре свое „по сути дела", злословили, что мать отбирает у него деньги и не разрешает жениться.

То, что он холост, казалось особенно забавным.

— Николай Андреевич, почему вы не женитесь? — громко спрашивала бойкая Виктория.

Николай Андреевич краснел и делал вид, что не слышит.

— Ну, право! Сколько вокруг женщин. Хотите, найдем для вас невесту?

Николай Андреевич еще больше конфузился и как-то по-особому двумя выпрямленными пальцами продолжал усердно перекидывать костяшки стянутых проволокой конторских счет.

Накануне двадцать седьмой годовщины Октября в рыбозаводской конторе устроили угощение. Прежде ничего подобного не бывало, а тут то ли директор получил указание, то ли сам решил, что людям надо напомнить о празднике не только на торжественном заседании. Собрали по сколько-то рублей с человека, объявили, что каждый может привести с собой на праздничный вечер еще кого-нибудь одного, если тот внесет деньги. Я позвал Вовку, с которым мы два года назад вместе лежали в больнице. Он так же, как я, был ссыльнопоселенцем, бросив школу, работал, только у него была мать, а у меня никого.

Начальство отмечало праздник в кабинете директора, и в бухгалтерии тоже составили застеленные газетами столы. Странно — я забыл, какая была еда, запомнились лишь жестяные банки, в которые каждому было налито по сто пятьдесят граммов спирта. Раньше я не пробовал ничего спиртного, кроме причастия — разведенного водой церковного вина с золоченой ложечки на следующий день после исповеди. Помню его теплый аромат, пресный вкус просфоры, металлический запах креста, к которому торопливо прикладывался после таинства. Благовоние ладана и истекающих воском свечей, мерцание золота иконостаса, глядящие с плащаницы мученические глаза Христа. Переминающийся с ноги на ногу уставший от стояния в церкви мальчик в коротких до колен штанишках, в светлой рубашечке, у которой мама помогала по утрам застегивать верхнюю пуговку на тесном воротнике... Боже! Как давно это, как давно...

Темень за окнами, отражающие электрический свет жестяные банки, неразведенный спирт. Задохнувшись, я торопливо запил его водой, ожидая, что вот-вот должно что-то со мной произойти, но все оставалось таким же, ничего не происходило, кто-то что-то говорил, перекрывая шум застолья, грудной женский голос выкрикнул первые слова песни. И вдруг нахлынула, обволокла теплая волна, шум отдалился, вновь приблизился, распался на отдельные голоса, рядом возникло раскрасневшееся Вовкино лицо, я глянул на него, он — на меня, и мы стали смеяться. Беспричинно, неуемно, судорожно. Последний раз до того я смеялся в детстве, и хотя сейчас вокруг было столько печального что-то неизрасходованное за минувшие два с половиной тяжких года прорвалось наружу. Потом, уже немолодому, во время застолий мне не бывало весело, наоборот — грустно, но тогда, первый раз опьянев, я глупо смеялся. Глядел на Вовку, он смотрел на меня, и мы заходились в бессмысленном, облегчающем душу смехе.

Забылись разговоры за столом, не хочу их сейчас выдумывать, помню лишь — опять стали подтрунивать над Николаем Андреевичем. Отяжелевший, он сидел далеко от меня, впервые, как и все остальные, за войну выпив, впрочем, не знаю, пил ли когда-нибудь прежде. Может, и пил. Рядом с ним слезливо пригорюнилась высланная из-под Славгорода и работавшая в ссылке за доброго мужика, широкая в кости немка Катерина. Кто-то из женщин озорно крикнул — а вот, мол, и невеста для Николая Андреевича. Утирая ладонью слезы, Катерина вяло отмахивалась.

Я ушел домой одним из первых — мне стало плохо. Следующий день был выходной, а когда затем пришел на работу, узнал, что в тот вечер опьяневшая Катерина вскоре свалилась, Николай Андреевич заснул за столом, их не стали будить, уложили рядом на полу, постелив его пальто и катеринин ватник. Долго заставляли сонную Катерину обнять Николая Андреевича... Кабинет заперли на ключ, а ночью сторожиха услыхала, как кто-то колотит изнутри в запертую дверь. Стучал пробудившийся Николай Андреевич, стучал испуганно, требуя, чтобы его выпустили.

Впрочем, все это было потом, а тогда, в сорок третьем, хотя каждый день и приближал конец войны, жизнь не становилась легче, урезали паек, карточки на жиры не отоваривали, вместо крупы стали выдавать на месяц по полтора килограмма прелого гороха...

Третья военная зима на Васюгане выдалась лютой. По утрам в промерзших углах степанихиной избы выступал иней, намерзало за ночь в притворе, вода в кадке возле двери подергивалась ломающимся под ковшом хрустким ледком. Окна рыбзаводской бухгалтерии надолго покрылись изнутри мутным волнистым льдом, и дни были словно короткие сумерки между ночами.

— Николай Андреевич! — громко окликал Паша.

— А? — Николай Андреевич оглядывался, ища глазами окликнувшего.

— С репой поехали, — не подымая головы, вполголоса произносил Паша.

— Что? Я не слышу.

— С репой...

Николай Андреевич вопросительно смотрел на нас.

— Мороз сегодня! — кричал Паша.

Николай Андреевич краснел и утыкался в бумаги.

Обиженный судьбой, беззащитный, он становился мишенью, когда кому-то нужна была разрядка, когда хотелось отвлечься от контрольных журналов, несходившихся обороток.

— Николай Андреевич!

— А?

— Два.

Казалось смешно.

И я... Я тоже насмеялся над бедным Николаем Андреевичем. Соблюдая присущий документам, с которыми приходилось иметь дело, чиновничье-кан-целярский стиль, написал акт на списание Николая Андреевича. Составил дефектную ведомость, начислил амортизацию, процент износа всех его частей. Я изощрялся, как мог. Вероятно, мне, ощущавшему свою униженность, хотелось утвердиться в глазах других, показать и свое остроумие. Понимаю это только теперь.

Акт ходил по рукам, читая его, потешались.

А жизнь становилась тяжелей. Второй раз урезали хлебный паек — теперь я получал на день четыреста граммов, Николай Андреевич — четыреста себе и двести граммов на старушку-мать. Шестьсот граммов хлеба на двоих.

В выходные дни отдыхали редко, летом по воскресеньям корчевали за Васюганом горелые пни и копали канал из озера, заготовляли дрова, метали сено для рыбозаводских лошадей. Когда с низовья приходили паузки с солью, конторских посылали на выгрузку — до глубокой ночи поднимались мы по осклизлым сходням, спускались обратно в трюм, снова с наполненными мокрой солью ведрами гуськом тянулись на яр. Соленый пот разъедал глаза, подкашивались ноги, и наутро задубевшая одежда бывала покрыта белым соленым налетом.

А в начале той студеной зимы объявили, что весь ноябрь надо после работы по два часа трудиться на строительстве. Теперь с семи до девяти часов вечера на берегу при свете костров маячили фигуры приходивших шкурить бревна, подтаскивать к срубам слеги, сгребать щепу. Поначалу собирались все, но усиливались морозы, и людей на стройке появлялось все меньше...

В тот вечер, когда я, выхлебав в столовой тарелку супа с ошметками грибов и соленой воблы, пришел на стройку, работало всего двое — Николай Андреевич и болезненный плановик Алексеев. Подобрав возле сруба брошенную кем-то из работавших днем плотников скребалку, я взялся сдирать с бревна пристывшую сосновую кору, рядом, согнувшись, шкурил сутунок Николай Андреевич, и тесемки на опущенных ушах его облезлой шапки покачивались в лад его' движениям. Утоптанный снег, стылые лесины, колючие звезды на безжалостном небе — все источало жестокий холод. Пытаясь согреться, я работал изо всех сил, но мороз пробирал насквозь.

Скрипя на снегу, подошел с граблями Алексеев:

— Гляди-ка, нашего полку прибыло. — Приложил к лицу, согревая нос, рукавицу и задумчиво проговорил: — Кто бы сказал, сколько сейчас градусов?.. Тридцать будет?

Сказать никто не мог — термометра не было во всем райцентре. Сводок погоды по радио тоже не передавали, передавали сводки с фронта.

Я ожесточенно скреб бревно и чувствовал, как коченеют ноги в ботинках.

— Пошли к костру, — сказал Алексеев и закашлялся. — Николай Андреевич! Идите погрейтесь!

Николай Андреевич отпихнул ногой шелушащуюся ленту сосновой коры и, оставив скребалку, пошел вслед за нами. Сырые щепки в костре таяли, и белый дым нехотя подымался, бессильный перед зимней ночью.

— От брата письмо было? — крикнул Алексеев.

— А?

— Брат что пишет?

— В госпитале... Ногу ампутировали. Мать плачет.

Я уже знал, что у брата Николая Андреевича отняли ногу, мне он сказал об этом еще позавчера.

— Чего плакать... — Алексеев пошевелил граблями щепки, откуда-то снизу прорвался и угас язычок пламени. Дым заклубился пуще. — Теперь живой будет — с одной ногой можно... Дядька мой без обеих рук, вот это уже...

Постукивая ботинком о ботинок, я протянул к костру руки. Заслезились глаза от дыма, закружилась голова, и я бы упал, если б меня не подхватил Николай Андреевич.

— Дима, ты что?

Вместе с Алексеевым они подвели меня к бревну, и я опустился на неошкуренный комель.

Голова перестала кружиться, и снова я ощутил пробирающий насквозь мороз. Николай Андреевич, втянув в рукава руки, растерянно стоял возле меня.

— Айда по домам, — сказал Алексеев. — Чего мы трое наработаем?

— Пойдем, — неуверенно согласился Николай Андреевич. — Пошли, Дима, а то по сути дела тебе худо. У меня отогреешься, тогда к себе. Я близко живу, а тебе далеко.

— Прощевайте, — Алексеев мотнул головой. — До завтра.

Он подался прочь, и издалека опять донесся его кашель.

Мы с Николаем Андреевичем молча шли по неосвещенной улице. В редко стоявших вдоль дороги домах светились неяркие огоньки, жестко скрипели шаги.

Обмели голиком снег с обуви на ступеньках крыльца, вошли в сени. Нашарив в темноте дверную скобу, Николай Андреевич пропустил меня вперед и, чтобы не выстудить комнату, поспешно захлопнул за нами дверь. Прижимаясь к полу, белесым паром пополз и растворился в тепле уличный мороз. Ночная стынь осталась за обитой мешковиной дверью.

Приветливо светила пузатенькая керосиновая лампа, и, казалось, тепло в комнате исходит от ее развоенного сердечком огонька. Ссутулившаяся, с пучком седых волос на затылке, мать Николая Андреевича что-то штопала возле печки.

— Вот — Диму привел погреться. — Николай Андреевич озябшими пальцами расстегнул свое поношенное пальто. — Я тебе, мама, о нем рассказывал.

Желтый свет падал на столешницу, некрашенный пол, на занавеску над печкой; наверное, занавеска отгораживала закуток с кроватью, вторая кровать стояла напротив у стены и над ней был прибит коврик. Обхватив руками колени, с коврика печально глядела на темную гладь пруда сестрица Аленушка.

— Замерз? — Старушка отложила штопку и по тому, что спросила, не повысив голоса, я понял, что она обращается ко мне. — Клади, голубчик, рукавицы на плиту. Сюда, сюда, — с краешку на кирпичи. И разувайся быстрей... Коля! — крикнула она. — Пододвинь ему табуретку.

Я снял ботинки, отодрал пристывший к стельке носок и вытянул ноги к горячим кирпичам. От нестерпимой ломоты хотелось кричать.

— Поморозил?

— Пройдет... Это всегда так...

— Коля~то в валенках, а в ботинках, голубчик, разве можно?

— Ты, мама, чаю налей,— сказал Николай Андреевич, грея над печкой руки.

— Сейчас, сейчас...

Она взяла с полки две фаянсовые с темно-синим рисунком и позолоченными ободочками бог весть откуда и как сбереженные чашечки.

...Фруктовый чай со слабым привкусом сладости и горечи. Черные липкие плитки его еще несколько лет продавались в магазине и после войны. Чай цвета васюганской воды, речная вода цвета чая...

Боль проходила, ломило лишь большой обмороженный прошлой зимой палец.

— Дима-то ведь по сути дела ослаб. Вперед свой паек выбрал. — Николай Андреевич смущенно посмотрел на мать. — Дай ему, мама, кусочек.

— Ты же, Коля, тоже слабый, — сказала старушка, словно винясь. — Я понимаю... Но ты тоже...

— Он два дня без хлеба, мама.

— Хорошо, Коля.

С той же полки, где стояла посуда, она взяла из-под перевернутой эмалированной миски краюшку — граммов двести, бережно разрезала ее пополам и положила передо мной ломтик.

Коля, мама... Как трогательно они друг друга называли. Как стыдно было за тот дурацкий акт, который я сочинил.

— Ешь, голубчик.

Я не постыдился съесть кусочек хлеба, который они отняли от себя. Не мог удержаться. Отломил корочку, потом сгреб на ладонь крошки...

До сих пор из далекой темноты военной ночи светит мне тот огонек керосиновой лампы, помнится тот кусочек ржаного хлеба.

Последний раз мы виделись с Николаем Андреевичем в сорок седьмом. Я уже работал счетоводом колхоза, от райцентра жил без малого за двести километров — по тем временам не ближний свет, в Новый Васюган наезжал дважды в год — с отчетом да с приходно-расходной сметой. В сорок седьмом утверждать в райзо смету поехали мы с председателем в конце марта, когда, сбивая с бега лошадь, уже преступалась под копытами дорога, скатывалась в сбитые полозьями раскаты обрезавшегося зимника тяжелая кошева, и по реке сквозь выступила рыхлая наледь. На полпути к райцентру возле Желтого яра конь провалился под лед, еле его выручили, на постоялом обсушились, отогрелись и воротились домой.

Когда вскрылась река, первым пароходом поехал в райцентр я один. Остановился у Степанихи, полдня протолкался в самосадном дыму у столов райзовского начальства, а вечером пошел подышать речной прохладой. Еще обитаясь тут в войну, любил постоять вечерами на берегу, и в деревне, где жил теперь, тоже тянуло меня к реве. Разливаясь весенним половодьем, надолго затопляла она пойменный противоположный берег с окинувшимися зеленью, а затем белоснежным цветом черемухами, летом скатываясь в русло, обнажала усеянную по кромке мокрой трухой песчаную отмель, на которой, когда удлинились и холодали ночи, порхали, плотно сбившись  в огромные кучи белые бабочки, и лениво набегающие волны смывали и вновь выносили на сырой песок тысячи их безжизненных крылышек.

Не было в тот край дорог, не летали туда самолеты, редко разносился по пустынной реке прерывистый стук буксирного или почтового катера, да раз в десять дней оглашал реку гудок колесного парохода. И рвалась, рвалась отсюда душа, знал, что не вернуть потерянного, утраченного, но манила куда-то водная гладь — таежная река, по которой привезли меня в эти края.

Теперь уже много лет проживший в городе, изредка прихожу к другой сибирской реке, гляжу на ее усеянный бутылочным стеклом, ржавыми консервными банками и обрывками полиэтилена берег, и вспоминается мне тот другой — чистый, омытый первозданной водой, мнится тихий шелест других волн, а потом ночами долго снятся следы чьих-то босых ног на мокром речном песке и, словно огромные трепещущиеся цветы, сбившиеся в кучи белые бабочки...

Николая Андреевича я увидел издали. Он стоял ко мне спиной у полого подымавшегося взвоза, но я узнал его нескладную фигуру, склоненную набок голову в довоенной, давно потерявшей первоначальный вид, расплюснутой кепке.

Я подошел к нему. Не замечая меня, он, понурившись, глядел за реку, где гребенчатая кромка леса подернулась вечерней дымкой, и взгляд его был отрешенным.

— Николай Андреевич! — окликнул я.

Толстовка на нем была новая, но словно сшитая навырост.

— A-а, Дима...

Я никогда не видел, чтобы он улыбался; когда бывал чему-нибудь рад, лишь вроде светлел лицом, становившимся по-детски простодушным. Но сейчас в его глазах была грусть.

Он протянул мне теплую ладонь:

— Приехал... Как живешь в деревне?

— Ничего, — крикнул я.

Два года как кончилась война, но жизнь оставалась трудной. Копейки на трудодни, налоги, поставки, займы. Работа, работа. И вольного хлеба еще не было.

— Вот с приходно-расходной сметой приехал.

— Ну, да, по сути дела... Колхоз-то большой?

— Двадцать девять дворов.

Мне показалось, что он не понял, вроде стал еще хуже слышать, чем прежде.

— С учета комендатуры тебя не сняли?

Я не ответил.

В сорок первом, когда нас привезли на Васюган, районный комендант заставил маму подписать бумагу о том, что мы сосланы на двадцать лет. И все же я надеялся — кончится война, может быть, отпустят, но все оставалось как прежде. Сосланных в тридцатых годах спецпереселенцев открепили, новый контингент — нет. Значит, отбывать еще четырнадцать лет...

Говорить об этом не хотелось.

Николай Андреевич тоже молчал. Наверное, не о чем было спрашивать. Плескалась внизу еще не присмиревшая после весеннего половодья река, по которой я когда-нибудь уеду.

— А как... — начал было я, вздумав спросить Николая Андреевича про старушку мать, но вдруг ощутил в его взгляде безысходное одиночество и такую тоску, что все понял.

И все же что-то мне хотелось ему сказать.

— В кино бываете? — крикнул я.

— А? — переспросил он.

— В кино, говорю, ходите?

— A-а... На днях ходил. По сути дела хороший фильм — „Серенада солнечной долины". Музыка прекрасная...

Помолчав, он повторил:

— Прекрасная.

Когда на следующий год я приехал в Новый Васюган, Николая Андреевича там не было - уехал не то к безногому брату, не то к сестре в Подмосковье.

Наверное, его уже давно нет в живых.

Славный мой, Николай Андреевич, прости меня.

Прости.

Когда началась Великая Отечественная война, мне было четырнадцать лет. И войну я пережил в тылу. Проходит время, многое забывается, память удерживает только отдельные кусочки прошлого. Они маленькие у каждого человека, эти кусочки, но если они остались в памяти, то значит были важны тогда и остаются важными теперь. Ведь память независима, она высвечивает главное. Считаем ли мы то, что помним, главным сейчас... не имеет значения. Мы можем не считать, память считает, у нее свои законы.

Он с трудом нашел это учреждение, хотя располагалось оно в двадцати минутах ходьбы от Манежной площади. В грязноватом переулке, где бугрились и лопались тротуары, пробитые ростками тополей, видимо, спиленных здесь у самой земли и потом закатанных асфальтом, в одном из тесно стоящих серых зданий без балконов (во всяком случае, со стороны двора), на стене у дверей подъезда № 7 сверкала как бы из чистого золота дощечка — конечно, хромированная медь?.. — с выпуклыми буквами „СП ХУДЭКС“, что, наверное, означало: „Совместное предприятие Художник-Экспорт“ или какую иную дичь. Ивану адрес дал знакомый художник из Питера, только что вернувшийся из Франции, где у него состоялась выставка в весьма престижном зале и где, как уверял питербуржанин, у него купили „полкаталога". Естественно, за франки и доллары. Мастер он был средний, этакий умелец, искажавший пространство для странности и прелести восприятия, колорит на картинах так себе, но, тем не менее, будем справедливы, человек способный. Огладив лет пять назад отпущенные бакенбарды, сунув большие пальцы за широкий ковбойский ремень на объемистом пузе, не вынимая сигареты из уголка пухлого рта, трясясь от смеха, он рассказывал, как ловко отвечал на вопросы некоей нашей, российской, журналистки, очевидно, по заказу редакции забредшей в галерею на выставку соотечественника. Она, худая, как вобла, в очках, все пыталась повернуть разговор на политику, на Ельцина и Руцкого, на подспудные мотивы, руководившие живописцем, когда он писал церкви и перевернувшиеся трактора в соседних оврагах, голых девиц на сцене и единственного зрителя в зале и пр.

— Но я-то откуда? Я же отсюда! Я же этих девок знаю еще по тем временам, когда они нас поругивали, помнишь?., что стоим НАД схваткой? Им и сейчас охота пристегнуть нас или к демократам, или к коммунякам... У нее ж одна извилина, и та... ниже критики... — Толстяк трясся и подмигивал, и весь был „упакован" в дорогую иностранную одежду, как бы рабочую, из серо-черного скромного материала, но это был, кажется, лен... на мощных лапах знакомого светились мягкие итальянские штиблеты, на левом запястье свисал, вроде четок, массивный браслет из драгметалла — черт его знает, из платины или серебра... — Вот так, братишка, не дрейфь! Иди прямо к ней, понравишься — поможет. Зовут Алена. Не любил голубых, не любит лощеных... я к ней явился чуть не в тулупе, в валенках... — Осчастливленный художник мурлыкал, как огромный голубь на солнцепеке, разглядывая желтоликого, резко исхудавшего за последние годы своего коллегу в тесном, явно севшем в провинциальных химчистках костюме.

Слушая толстяка, Иван морщился и словно падал, падал в колодец от стыда, столбиком, закрыв глаза. И нынче те же пороги обивай! И нынче все зависит от некоей дамы!..

Он бы не пошел, конечно, во всяком случае сам бы не стал домогаться встречи с дамой Аленой, но в Москве у него утром самым наглым образом, как в какие-нибудь 20-е годы (судя по фильмам о временах нэпа) стянули портмоне из внутреннего кармана пиджака! Он помнил, помнил, как в автобусе его сдавили трое — и как винтом, изогнувшись, он вылез из толпы и юркнул к заднему стеклу... Теснота. Ездить на такси по Нынешним временам было не для него.

Когда же на остановке возле гостинцы „Урал" он вышел и привычно сунул руку в пиджак, то похолодел — денег не было. То есть, деньги какие-то еще оставались в чемодане, на дне, под бельем, но это был НЗ, на обратный билет и на чисто символический подарок жене, в самый обрез... Он просидел часа два в узком номере, тупо глядя в старое, в желтых пятнах зеркало, потом машинально побрел куда-то снова, ближе к центру Москвы, как бы надеясь увидеть на одной из остановок — где он садился в автобус?.. — среди выброшенных окурков и свой истертый кожаный кошелек. Никакого портмоне, конечно, не было, но зато художник оказался на Театральной площади, возле гостиницы „Москва", где случайно живал когда-то, и где, судя по припаркованным иномаркам, ныне жили только лишь новоявленные провинциальные миллионеры, мафиози и их охрана.

Иван был голоден и со злорадством вдруг подумал: „А зайду, поем в ресторане!.. Жена обойдется без подарка... и ночным рейсом — домой!“ Но, попав в ресторан (скорее всего, по причине раннего времени ), он столкнулся лицом к лицу с тем самым питерским художником. Толстяк выходил, помыв руки, из туалета и первый окликнул коллегу:

— Иван! Мила-ай! Ты?..

Иван любил прикинуться дурачком. Он ткнул себя в грудь пальцем, как бы переспрашивая, к нему ли относится возглас.

— Ты что же, не узнаешь?! — Лев Михайлович (так звали знакомца) как бы обиделся, они обнялись, и Лев Михайлович за свой счет заказал Ивану обильный, жаркий обед с вином и коньяком под кофе.

И вот, когда они расставались на улице, толстяк показал ему: это там... и, подмигнув, поймал первую попавшуюся машину — кажется, „Вольво** — укатил, осклабясь, в сторону Ленинградского вокзала. А Иван, ощерясь от неуверенности, побрел в указанном направлении и оказался-таки перед домом с вывеской „СП ХУДЭКС".

Пока хмель шумел в голове и обида жгла сердчишко („Везет же людям! Но я-то получше художник!..“), он шел к некоей Алене, но, когда увидел вывеску, остановился, как вкопанный. И шагу не мог ступить. Из подъезда воняло кошачьей мочой, под ногами валялись газеты, затоптанные обертки из-под „Сникерсов" и „Марсов", и главное, никто из подъезда не выходил и никто в него не входил. Словно дом был мертв. Очевидно, это был один из тех домов Москвы, откуда жильцов переселили на окраину, а тут срочно обосновывались коммерческие фирмы. Возле соседнего строения, такого же серого и безликого, уже стояли вплотную, как домино, черные и темно-синие „мерседесы" и „тойоты", сновал народец с портфелями, а что касается этого дома, куда шел Иван, очевидно, на аукционе не успели продать освободившиеся апартаменты. А может быть, ремонт не закончили?.. В некоторых окнах на стеклах были нарисованы известкой полосы из угла в угол, а под самой крышей из форточки торчал флаг, кажется, Канады — с кленовым листом. Вряд ли тут обитала какая-нибудь организация, представляющая интересы Канады, скорее всего, под чердаком жили бездомные люди, бичи, а то и молодая московская богема, любящая разоренное пространство...

— Алена?.. — бормотал Иван, чтобы не забыть, не напутать, и подумал, надо бы шарф, что ли, яркий намотать на шею или бабочку подвесить. Но где взять? Вернуться на Тверскую, в магазины?.. В мертвом стекле окна первого этажа он осмотрел себя и остался удрученным. Неудачников в новой России не любят. Несмотря на недавний обед, Иван выглядел как больной.

Правда, в потертом чемоданчике-,,дипломате“, с которым он не расставался, лежали проспекты двух его выставок, один даже был отпечатан в цвете, хотя цвет, конечно, оттиснулся ужасно — сполз кое-где, а то и просто перепутали краску... Ну, что?! Изобразить равнодушного к славе человека? Который как бы не от мира сего забрел сюда по усиленной просьбе Льва Михайловича (кстати сказать, большого дамского угодника и, как Лев уверяет, истинного гангстера, если говорить о неутомимости в любовных усладах...) Или намекнуть, что болен, что не знает, кому оставить картины? Родине они не нужны, так, может, устроить прощальную выставку там? А полученные деньги отдать в какой-нибудь фонд, потому что уже и жить не хочется? Тем более, что он и в самом деле измотан нищетой, неверием в завтрашний день, отсутствием хороших красок, кистей, багетов... Холсты у него еще были... на день рождения недавно; подарили друзья... ровно столько, сколько ему лет... А что дальше?

О, Москва!.. Какая ты страшная, столица наша родимая!.. Он стоял у дверей подъезда №7, и, наконец, из таинственного дома вышел первый счастливец — он наверняка был счастливец, ибо улыбался, даже ухмылялся, жуя жвачку и поправляя очки, узкие и маленькие, размером с бритвенные лезвия. Незнакомец выскочил на улицу, потянулся, затрещав суставами, и посеменил дальше, весь в вельвете и коже, посверкивая узкими очечками. Иван решительно сунулся в темный подъезд. На стене, исписанной матерщиной и детскими фразами вроде „Люба и Стас равняется...", висела такая же, как у двери, золотая дощечка со стрелкой, указывавшей наклонно вверх. Значит, где-то наверху. Иван поднялся на полэтажа и прислонился к батарее отопления. Батарея, разумеется, была ледяная, по случаю лета, между ней и стеной были натолканы смятые бумажные пакеты, окурки... Чувство страшной гадливости передернуло Ивана, но что было делать? С него не убудет. Надо подниматься.

Конечно, и убудет... Когда художник идет на сговор с совестью, в его душе происходят необратимые перемены. Лет 15 назад, когда Иван, впервые приехав в Москву, участвовал в выставке на пустыре, его холсты вместе с холстами десятка других талантливых мастеров были сметены бульдозером. Иван от страха и гордыни запил и однажды очнулся в подвале на Сретенке, среди драных афиш по стенам и пустых бутылок по углам, в компании богемной и веселой. Тренькала гитара, рвалась пленка в катушечном магнитофоне, пахло уксусом, которым склеивали пленку... пел Окуджава, пел Галич... О, там, там Иван и познакомился с молодой женщиной (ниже его подбородка), которую звали Сталина. Впрочем, она ласково просила звать ее Таля — стеснялась некогда пугающего, великого имени, подаренного ей родителями-большевиками, но за глаза ее все называли Сталина. Она сама тоже, конечно, как и ее родители, была член партии и выглядела днем трезвая, в серо-стальном платье до щиколоток, внушительно и строго, как девочка-подросток, наряженная к рождественской елке взрослыми. Но к вечеру она переодевалась, обычно в черное с блестками платье, с помпончиками на плечах, с помпончиками на подоле, чуть ниже колен, и глаза у нее начинали блестеть, как у пьяной. А стоило ей и впрямь хватить стаканчик, да стоило рядом появиться настоящему мужчине — по ее классификации это тот мужчина, который хочет победить женщину и не стесняется этого, не жалеет вина и цветов... — как начинала тут же что-то напевать и мотать лохматой головкой, лыбилась, как дурочка, показывая десны... Разумеется, Иван был опасный в этой компании человек, участник той самой выставки... но он не подписывал никаких потом протестов, писем в Кремль, а просто принял со смирением факт, что не все картины вернули — часть их якобы „пропала", наверняка работники милиции или госбезопаности (так и не было ясно, кто расправился с выставкой) забрали себе домой наиболее удачные работы... принял сей итог с пониманием, и лишь одно обстоятельство тешило его сердце: его имя стало в Москве если не знаменитым, то известным. Иван Шубин — это был Иван Шубин. И он сам уже не помнил, как попал в тот подвал... Помнится, кто-то из совершенно незнакомых москвичей затащил, хвастаясь Иваном, как пропуском в подземную компанию, хотя его-то, москвича, тут знали и обцеловали — кажется, это был актер из театра имени Ленинского комсомола, бывший провинциал, считавший себя покровителем всех гениальных сибиряков?.. Или из космической шарашки Володя, проработавший неподалеку от города, где жил Иван, несколько лет?.. Вроде бы даже Володя. Он, он, заикаясь, рассказывал московским дамочкам, какой титан Иван, и что наверняка лучшие его холсты московские „менты" уже сбагрили через своих блядей иностранцам за зелененькие...

— А что, хорошие картины? — спросила Сталина, строго глядя куда-то в переносье Ивану. — С бульдозерной выставки? Этого не может быть! — Она говорила нарочито серьезно и четко, а ее подружки покатывались со смеху. Если где-то работала записывающая установка, то Сталину упрекнуть будет не в чем... она говорит так, как должна говорить чиновница. А она, на беду Ивана, была именно чиновница, работала в некоем отделе горкома КПСС, и от нее многое зависело в жизни творческой интеллигенции... Так, во всяком случае, давясь от смеха или давясь ранне-спелой вишней, объяснила одна из подружек Сталины, повиснув на шее у Ивана:

— Захочет, кха!.. выпустит в демократический Берлин или на Кубу, кха!.. Шоколадница все может! — Шоколадницей Сталину прозвали от того, что она очень любила шоколад, ела его в любом количестве, в чем потом убедился Иван — зубы ее все время были черные или коричневые от шоколада...

Иван ответил на вопрос Сталины в том смысле, что картины у него разные, что он понимает: не все в них равноценно, но есть, которые не выставлял... или есть холсты, которые ему вернули как вполне неплохие, так надо понимать. Ведь, возвращая, некий товарищ в штатском перед художниками извинился: „Товарищи с ближайшей стройки не поняли, решили, что вы собираетесь на пустыре захватывать участок, проводить политическую манифестацию. А это была всего лишь выставка. Конечно, многие из вас „обструкцииисты"... — товарищ в сером произнес неправильно слово „абстракционисты", но именно так неправильно, как произносил это слово тогдашний генеральный секретарь, как лет через десять другой генсек говорил вместо „Азербайджан" — „Азибаржан"... — Но, будем надеяться, вы пойдете ближе к народу, к его нуждам? И еще нарисуете нам героя нашего времени!" Иван говорил все это Сталине с очень серьезным, покорным видом, и окружающие их люди в джинсах, свитерах, темных очках, кто на полу, на ковре, кто на подоконнике, хохотали, подозревая в Иване скрытого сатира. Иван сказал Тале, что, конечно же, он может рисовать и вполне реалистические вещи, и тут же, вынув из кармана карандаш, на оборотной стороне валявшейся афиши набросал — да быстро — симпатичный портрет Сталины, несколько приукрасив ее... слегка убрал скулы, уменьшил рот... но получилось похоже, похоже, шальные пьяные глаза, с нарочитой суровостью глядящие на Ивана, вышли так замечательно, что все зааплодировали.

— Но я люблю создавать образ, — скромно буркнул Иван, пряча карандаш. — А это не очень люблю... фотография...

— Но это гениально! — воскликнула Сталина, целуя свой портрет, и ушки у нее загорелись, и стало ясно, что она влюбилась в Ивана. Через пару дней ее подружка сказала Шубину:

— Знаешь, Ваня, с ней такого давно не было... Разве что... — Она назвала фамилию очень известного киноактера, с которым у Сталины был фантастический роман с венчанием в православной церкви под Парижем, с разводом красавца с прежней женой... — Ну, были, были увлечения, — подруга смеялась, запрокидывая голову и открывая на горле запретный в те времена серебряный крестик. — Но в тебя она втюрилась. Знаешь, что такое втюриться? Мордой в тюрю... ,в кашу... Это я тебе, как филолог, говорю. Куй железо, пока горячо!

— А что ковать? -—удивился Иван.

— Ты адиот?..

Разумеется, и речи не могло быть, чтобы он о чем-нибудь попросил Сталину. Но жизнь у Ивана становилась все более безотрадной. На родине, в провинции, после известной статьи в „Правде", его перестали допускать даже на обзорные выставки. Ни одну картину — даже пейзажи — у него не покупали. В Москве тем более ему дорога была закрыта. Правда, по слухам, кое-кого из „обструкцинистов" принялись выпускать на день-два за границу, чтобы показать окружающему миру — и у нас художники „хорошие и разные". Но попасть в число выпускаемых было все равно что выиграть в лотерею машину „Волга". И все же, как становилось ясно, в этом труднейшем деле могла помочь молоденькая женщина со строгими глазами. Но от нее все время сладко, удушающе пахло духами, видимо, французскими... И у нее были кривые ножки... И когда она смеялась, губы у нее становились бесформенными... И она была совершенно безумна, когда попадала в постель с нравящимся ей мужчиной, становилась бесстыдной и смелой, как нагая Свобода на баррикадах (по картине Делакруа):

— Вперед!., только вперед!..

От великой тоски и растерянности Иван, конечно, пал перед ней. Однажды все же потащился с московскими художниками на собрание, где выступила Сталина. Говорила она, как все чиновники, слова официальные, скучные, но губы ее при этом слегка улыбались, щечки смущенно алели (тогда еще не было модой сильно мазать румянами скулы), и многим в зале казалось, что она как бы в святом сговоре с ними. „Умница, ты говори, говори... — наверное, думали они. — Мы понимаем, ты обязана так говорить, но ты поможешь нам, защитишь нас..." Конечно же, все ‘понимали — Сталина мелкая сошка в окружении всесильного Гришина, тогдашнего секретаря ГК КПСС, но и она что-то могла... Списки составляются внизу, а уточняются наверху. Один раз не пройдет фамилия Шубина, во второй раз, глядишь, проскочит...

— Только ничего сейчас без моего ведома не предпринимай, — шептала Сталина, ночью виясь лозой в постели вокруг опечаленного мерзкой жизнью Ивана. — Дай слово — никаких выступлений!., никаких, боже мой, интервью... даже в компаниях — молчи!..

„Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои..." — вспоминал Иван слова Тютчева и, зажмуривая глаза, кивал. И летел столбиком от стыда в колодец, в пропасть. Женщина была горячая и гладкая, как целлулоидная кукла. И конечно, глупа. В спальне у нее висели наивные подражания Сальвадору Дали, „сюрреалистические" перлы, что, наверное, шокировало ее партийных сослуживцев... Какая храбрая! Хотя вряд ли они сюда допускались. ..

Забежав днем на почтамт, Иван писал домой жене, что задерживается в связи с возможной выставкой, но Сталина не торопилась. Шубин уже месяц болтался в столице, но ни в Москве, ни, тем более, в Берлине или Гаване его работы не были заявлены. Правда, неожиданно ему выдали путевку в Дом художников в Подмосковье, где у него теперь была — хотя бы временно — светлая мастерская, вокруг краснокирпичных хором росли медноствольные сосны, как бы облепленные медалями... неподалеку текла прозрачная, тенистая речка, работала прекрасная дешевая столовая... И разумеется, отныне сюда каждый вечер, в сумерках, как бы инкогнито, в темных очках, приезжала, лыбясь издалека, с зубами, смуглыми от шоколада, в облаке сладких духов, Сталина. Начинались теплые светлые весенние ночи, набухли вербы, томно бормотали вороны... и однажды Сталина вдруг твердо заявила Ивану:

— Ты женишься на мне!..

Иван поперхнулся густым, как мед, вином. Это уже было чересчур.

— Не хочешь? Я тебе не подхожу? Да мы с тобой созданы друг для друга! Тебе хорошо со мной в постели? Так у тебя бывает и с твоей женой? Или со мной лучше? Не красней ты, как красная девица... иди ко мне!.. — Смущенный этими разговорами, Иван лежал голый, лицом вниз, и липкий запах французских духов, и коричневые пятна от шоколада, съедаемого в постели, окружали его. Эти коричневые пятна напоминали ему иные коричневые пятна, потому что в пылу страсти любовники использовали эти простыни, как попало. — Я не красива для тебя? Не умна?

Он молчал. Самое странное, что Сталина в иные минуты ночью жарко нравилась ему своей неистовостью, загоралась от малейшего прикосновенья, как порох... Иван вспоминал свою жену, бледную Машу, родившую ему двух дочерей... и стыдился, что вспоминает, как бы сравнивая, и успокаивал свою душу тем очевидным фактом, что он любил Машу, нежную, тихую, верную... Но тут-то что делать? Хватит, поблудил. „Восстань, пророк... и виждь, и внемли...“ И хлопни дверями.

— Хорошо, — сказала Сталина. Все-таки женщины чуткие твари. — Я не хочу давить, милый. Я сейчас о другом. Ты устал... я устала... Давай съездим вместе на море... как бы в свадебное путешествие. И ты решишь. Кстати, где твои картины?

— Картины? Которые?..

— Ну... лучшие... — она смотрела на зеленую в темноте люстру.

— У Илюшки... — Действительно, холстов двадцать и десятка три картонов стояли в лаборатории у Иванова земляка Ильи Городецкого, работавшего в Институте теоретической физики. Там втихаря уже прошла выставка Шубина, и на ней были иностранные журналисты, но академик Н., друг и покровитель Ильи, попросил их пока не писать на Западе о картинах Шубина — есть надежда, его выпустят с выставкой. И Запад молчал. — В институте.

— Я знаю, — сказала Сталина и повернула Ивана к себе, и, оседлав его сверху, приблизя лицо, смотрела ему куда-то в переносье. И трудно было понять, знала она, где холсты Ивана, проверяла его или только сейчас услышала. — Дай Тане его телефоны и купи завтра нам билеты до Сочи. Деньги на тумбочке, в конверте... потом рассчитаемся... Лучше поездом, на СВ...

На следующий день Иван сдал мастерскую администрации Дома художников, поехал в город, передал подруге Сталины, Тане Фадеевой телефон Игоря, а вечером они уже со Сталиной катили в мягком вагоне на юг... На столике лежал шоколад в синей обертке с золотыми буквами, в пузатой бутылке тускло мерцал черно-золотой коньяк... И снова была ночь. И шарящие, по узкому купе прожектора станций...

Хоть на песчаном пляже юга было еще холодновато, но плотное, чистое, стекловидное тело моря восхитило Ивана. В обжигающей воде он как бы грехи свои омывал. Сталина не купалась, она сидела, кутаясь в кофту, и ждала, когда они пойдут в свой номер-люкс... Белые пароходы, первая ягода, цветы — все поначалу было сладостно после злой суетной Москвы. Но уже на третий-четвертый день Ивану стало тяжко: он без Маши видит всю эту красоту, ест эти овощи и фрукты... К тому же перед самым отъездом из Москвы Иван получил от жены телеграмму. Мария болела (но на работу ходила), в магазинах пусто, старшая дочь отбивалась от рук, рассказывала, говорят, в школе, политические анекдоты... А он здесь валялся с чужой женщиной до изнеможения и опустошенности, до омертвелости губ в постели, на которую изобретательная Сталина насыпала сладкие лепестки роз... В минуту трезвости — где-нибудь в четыре часа утра — Ивану становилось страшно: чем же все это кончится? Впереди как минимум две недели... Тайком от Сталины забежав на почту, дал в Москву телеграмму Илье Городецкому: „Илюша, телеграфируй от моего имени Маше: жив-здоров, но я у тебя на дачах института, показываю картины... из-за секретности не мог позвонить..." Телефона в ту пору у Шубиных еще не было, но телефон имелся у соседей, а также на работе у Марии, в химлаборатории... Слово „секретность" в телеграмме, понятно, было заменено каким-то другим словом, Иван сейчас уже не помнил. Но Илюша все понял и послал от имени друга из Москвы не одну, а две телеграммы, успокоил Марию. А однажды и немного денег ей перевел. Илья очень хороший человек. Жаль, он потом уедет в Америку...

Песчаный пляж раскалялся все более и более, Иван подолгу не вылезал из моря, и однажды его, пьяного, вялого, штормовая волна подхватила, как перышко, и, швырнув в коричневую пену, протащила по дну, по. галечнику, содрав до колен плавки... И смешно, и жутко! Нахлебавшись воды, долго кашлял, сидя среди медуз, напяливая плавки, Руки-ноги тряслись. Зачем он столько пьет вина? А потому что не выдерживает, и Сталина дуется до утра:

„Ты меня уже больше не любишь?.. Эй, сибирский медведь? Ваня!..“ А в пьяном бреду, на пределе гаснущего сознания, как-то все получается лихо, и коротенькая, облитая французскими духами женщина, блаженно улыбаясь, целует его всего...

Наконец, они вернулись в Москву. Здесь лили дожди, стояло раннее холодное лето. Но Шубина ждала и радость — оказывается, его картины были уже в Будапеште, в Венгрии. И сам он получил в Союзе художников предложение хоть завтра лететь туда за счет приглашающей стороны. Так Иван Шубин впервые попал за границу.

Хоть Венгрия и не капиталистическая страна, а, так сказать, страна социалистической демократии, она разительно отличалась от тогдашнего СССР, да и ГДР с Кубой ей в подметки не годились. А уж столица — Будапешт — была в те годы, как говорят знающие люди, самым чудесным и вольным городом в Европе, не считая, разумеется, Парижа, ну, еще Вены... И здесь в аэропорту Ивана встретили три девушки-венгерки, поднявшие над головой картонки, на которых было написано синим и красным фломастером: „Шубин“, ,,Shubin“, „Иван“. И повезли черноглазые красавицы молодого русского художника в роскошную гостиницу „Астория“, и угостили там холодными невиданными напитками, и переглядываясь, ласково смеясь, щебетали на диковинном языке, который ни на какой другой не похож...

На этом же языке выходившие в Будапеште газеты хвалили картины Шубина. Одна из девушек — Илона — немного знавшая русский, переводила, от недостатка слов играя пальцами, как на пианино, и хохоча над собой. Шубин в те годы был, конечно, дерзкий художник, красок не жалел, работал мгновенно, и были у него таинственные удачи, которые что-то изображали, что не передашь словом — даже на волшебном венгерском языке... И надписи на русском были придуманы самим Шубиным очень кстати: „Не пугайся, это я“, „ф“, „Розы, раны и ветер“, „Луна=хулиган“, „Приди ко мне босая“, „98765432100000...“ и т.д. Венгры толпились возле картин и с обожанием разглядывали синеглазого высокого Ивана. Разумеется, здесь знали об его участии в бульдозерной выставке, и о том, что знаменитые физики благоволят к нему, но, люди ревниво-самобытные, венгры должны были- сами составить мнение... Иван получил в гостинице от устроителей выставки немного денег на карманные расходы, но ему было сказано, что он получит большие „форинты” дома, когда венгры оформят с Министерством культуры СССР договор на покупку-продажу картин Шубина...

Переписка между Будапештом и Москвой шла долго. Иван давно уже вернулся домой, в Сибирь, и лишь осенью ему позвонили из Москвы, что он, если будет в столице, может зайти в бухгалтерию Министерства культуры... Оказывается, венгры попросили семь его картин, и какой-то австриец — две картины... И вот Иван получил в окошечке, напоминавшем полумесяц, очень, очень маленькие деньги. Мечты о шубе для Марии рухнули. И надежды привезти девчонкам какие-нибудь сладости. Как объяснили позже коллеги, процентов девяносто гонорара забирает себе государство... А валюты — и того больше. Скажи спасибо, что на чужую жизнь посмотрел...

Посмотрел, но какой ценой! Тогда, после Венгрии и юга вернувшись домой, Иван в первую ночь опозорился в постели с милою Марьей, которую любил до самозабвения... Жена тихо плаката ночью, но ей и в голову не пришло, почему это он так ослаб.

— Перелеты?.. -— шептала она, гладя его лохматую голову. — С иностранцами пришлось много пить?.. Не досыпал?.. Труженик мой!..

Но когда и дома он стал чуть не с обеда заливать в желудок коньяк (говорят, помогает), и пошла носом кровь, и руки дрожат и, и всегда сдержанный Иван начал сквернословить, материться по любому поводу, даже стоя перед мольбертом, жена встревожилась всерьез:

— Что это с тобой? Может, в больницу ляжешь?.. — Она не произносила слова „алкоголизм", „лечение", но Иван понимал, что она имеет именно это в виду. А он пил от стыда, от тоски. Ему казалось — он грязен с головы до ног... Слава богу', к осени Сталина, по слухам, влюбилась в молоденького еврея Тимкина, рисовавшего что-то вроде кинокадров на картонках, и загорелась тайной мечтою уехать с ним из СССР... Господи! Ей, коммунистке, надоело здесь?! И она была умнее, тоньше, чем Иван думал о ней? Дай ей бог счастья! Иван облегченно вздохнул и, получив „венгерские" деньги, не стал ей звонить, а позвонил Илье Городецкому, с которым и пропил часть гонорара. А когда ближе к зиме узнал, что несколько его картин увозят вместе с картинами других русских „гениев" в Париж (наконец-то!), решил, что и сам туда полетит. Довольно нагло позвонил из родного города в столицу, в Союз художников, но его ошарашили новостью, что документы его неожиданно остановлены. Оказывается, к этой поре еврей Тимкин со своей законной женой выехал в Израиль, выехал тоже не просто, со скандалом, подключив мировую прессу... и его не пускала, конечно, „шоколадница", нажимая на нужные рычаги... И документы Шубина теперь мертвым грузом лежали у ее друзей, в МВД или КГБ, кто знает. И она, злясь на весь мир, разумеется, ждала, когда Шубин объявится с повинной... А Шубин плюнул на Париж и вернулся в Сибирь. И бросил пить. Написал пять или шесть очень сильных работ... Написал бы еще, но из Москвы уже летели телеграммы: Франция ждет советского художника Шубина. В газетах „Юманите", „Пари матч" и других сообщали, что Шубин сидит в лагере... По этой причине необходимо срочно развеять клеветнические измышления западных щелкоперов и лететь.

И Иван полетел в Москву. И выехал — конечно, со Сталиной — во Францию. И снова были бессонные ночи, шоколад и шампанское... она как с ума сошла, часами длились допросы в постели, полные ревности и почти ненависти... и снова они, обнявшись, сгорали... Иван даже толком не разглядел Парижа.

Выставка русских авангардистов имела средний успех, и это озадачило Ивана. Очевидно, к этому времени слишком много „обструкцинистов" появилось в галереях Запада... „Надо искать новое", — подумал Иван. По правде сказать, его давно тянуло к реализму, к суровому, как топор, письму... Он лежал посреди Франции, положив голову на упругие, как воздушные шарики, груди Сталины и пил тошнотворный, как духи, ликер — теперь она любила ликеры — и не откликался на ее ищущие губы, ищущие руки. „Хватит. Пора прощаться. Это уже мерзко."

И Сталина, видимо, поняла — это конец. Хоть они еще спали ночь-другую вместе, но, когда вернулись в Москву, расставание в аэропорту получилось спокойным и холодным.

— Пока...

Для Ивана наступило время поиска новых сюжетов, новой техники письма. Мария не могла нарадоваться — Иван работал. Старшая дочь села читать „Историю Государства Российского" Н.М.Карамзина — Иван купил на барахолке старинное издание. Младшая дочь училась играть на пианино. В дом пришел мир. Ивана Москва не забыла, пригласили в „демократический" Берлин (он не поехал), пригласили в Монголию (не поехал), а на Остров Свободы полетел... И вот однажды, под Гаваной, на берегу неправдоподобно синего и горячего моря, в ресторанчике, под белыми зонтиками он увидел Сталину. Она ничуть не изменилась, сидела за столиком с рыжим бородачом, похожим на маленького Хемингуэя, они пили, глядя в глаза друг другу, и целовались. Ивана передернуло — и здесь, за тысячи километров от Родины, те же лица!.. Художника этого он также знал — из Харькова или Киева... Иван хотел отвернуться, но зоркая Сталина его увидела и, этак мило зевнув, махнула коротенькой ручкой с перламутровыми ноготками, острыми, как школьные перья:

— А вот еще... из СССР. Вас, кажется, Владимир зовут? Или Иван? Знакомьтесь. — Она повела ласковыми глазами в сторону бородача. — Оскар. Пока еще не Оскар. Н-но...

Мужчины пожали друг другу руки, и Шубин заспешил прочь...

Больше Сталину он не встречал. Сменились генеральные и прочие секретари, развалилась партийная машина. Грянули новые времена с танками и переворотами...

И по мере того, как менялась страна и рушились многолетние химеры, Иван возвращался к реалистическому письму. И не потому, что нынче бояться стало нечего, а потому, что время игр, зашифрованных кукишей в кармане кончилось...

Однако вся беда была в том, что теперь и в Россию пришла мода: абстракционизм в чистом виде, в лучшем случае — поп-арт: багеты из колючей проволоки... окурки вместо глаз... На стенах выставочных залов засверкали страшные челюсти в цветочных венках, треугольники и линии, напоминающие извивы тела... И картины именно такие — ни о чем — покупали нынешние богачи, поглядывая на иностранцев, которых, наконец, пустили в город Ивана... Продать за доллары чушь собачью Иван тоже мог. Оставшись совсем без денег, за ночь произвел на холсте портрет потасканной, но еще не потерявшей тень былой красоты женщины. Название: „Дактилоскопия мечты“. Суть в том, что художник работал пальцами, оставляя оттиски — красные, черные, желтые... кончиков своих пальцев... Некий американец ошалел, увидев сие творение, а узнав, что автор — тот самый Шубин, заплатил девятьсот долларов — по нынешним временам деньги огромные... Но все время заниматься подобными поделками было стыдно, хотя многие местные художники, особенно вчерашние партийные лауреаты, принялись кто во что горазд малевать фантастику. А вот реалистические холсты Шубина никто не брал. Иностранцы не верили, что это — тот самый Шубин, а наши говорили: „Зачем нам твоя правда? Мы ее и так знаем!.."

Но вот недавно к Ивану в мастерскую (ему дали-таки мастерскую, в дальнем районе, под трубой алюминиевого завода — от фтора стекла трескаются и осыпаются, как гнилые соты...) забрел полупьяный московский журналист, когда-то писавший о бульдозерной выставке, Алик Мазаев. Увидев гневные и почти примитивные картины Ивана, он опешил:

— Милый!., да ты — титан!.. — Он выражался только такими высокопарными словами. — Микельанджело!.. Как выписаны эти лица!.. Рембрандт и Сальвадор Дали!.. Ван-Гог и Репин!.. — Он считал, что он разбирается в живописи. — Как ты все это соединил?! Офонареть!.. Немедленно в Москву! Там мы найдем умных американцев... Тебе надо с выставкой на Запад, слышишь? Ты станешь миллионером!..

Иван мыл кисти и даже не оглядывался на гостя.

— Успокойся... Туда ехать — нужны спонсоры...

— Спонсоры, фуенсоры... Я помогу! Я найду деньги! Ты гений, — вопил, роняя очки, Алик Мазаев. Надевал их и снова бегал по мастерской, разглядывая холсты и картоны. Конечно же, этот человек ничем помочь не мог. Даже если напишет в газете... Что значит мнение его газеты, когда этих газет развелось миллион?..

И все же Иван полетел в Москву. И вот, злой, издерганный полуголодной нынешней жизнью, стоял на лестничной площадке пропахшего кошками подъезда и смотрел на очередную золотую дощечку, которая указывала: вверх. Там некая Алена, которая может помочь. Такая же, как Сталина, только из демократок. „Да что она может придумать? Государство нагревало на духовность, на искусство... Рынок. Разве что есть знакомые иностранцы? Надо было хоть шоколадку купить". Махнув рукой, сгорая от стыда и почему-то все более озлобляясь, Иван затопал по лестницам выше.

После того, как они расстались, Сталина все же звонила пару раз, но, не скрывая неприязни, Иван ответил ей, что ей некогда, у него гости. И почему-то спросил:

— Как Оскар? — намекая, что не он, а она изменила.

— Ося в Нью-Йорке, — тихо, с горечью ответила Сталина. -- Но я же не могу?.. Я, так сказать, член партии... У меня мама больна... я Россию люблю, — добавила она и долго держала трубку возле уха, надеясь, что Иван ей что-то еще скажет. Он оскалился и положил трубку — ему показалось, что на него дохнуло снова французскими духами, подмышечным теплом, жарким запахом шоколада, расплавившегося в руках...

— С кем это ты? — спросила милая жена.

— А, москвичи!.. — сквозь зубы ответил Иван. И вдруг подумал: „А ведь вполне возможно, что Сталина бедствует сейчас". И ему стало неловко — все-таки она ему в свое время помогла. Надо было хоть один раз ему самому позвонить. Мол, как вы?.. На „вы", но позвонить. Домашний телефон Сталины у него где-то был... „А, черт с ней! Прилипалы! Они за счет нас существовали, вся эта партия, все эти министерства, чиновники, цензура... Сжечь их всех! И смести веником. Мы квиты".

На двери сверкала такая же, как и внизу, золотая дощечка с выпуклыми буквами: „СП ХУДЭКС", и более никакой стрелки, указующей вверх, не было. Значит, это здесь. Шубин постучался — не громко, но и не тихо. Кулаком. Не помогут? Ну и идите дальше в рынок!..

— Да-а?.. — как бы удивленно пропел мелодичный голос, и художник вошел. Он увидел большую комнату, почти зал, перегороженный ширмами из стекла и металла. Ближе всех, за экраном компьютера и клавишами сидела, улыбаясь, женщина в синем строгом костюме с белой блузкой до подбородка, на шее сверкали синие бусы, на ушах висели синие — также бирюзовые — клипсы, на запястье левой руки покоился тяжелый синий браслет. — Вам кого? — Она раздвинула смешно губы, обнажив десны, — и Иван с изумлением и откуда-то свалившимся страхом узнал Сталину. Она, конечно, изменилась, но не слишком.

— Мне... — Иван, нахмурясь, опустил, как бык голову, чтобы женщина его не узнала и чтобы скорей уйти. — Так... Алену...

— Алена — это я, — ответила Сталина. — А разве мы не знакомы? — Не претендуя на близость, она говорила спокойно и достаточно громко, чтобы их могли слышать за ближайшей отгородкой, где трещал телетайп и поскуливали компьютеры. — А может быть, я ошибаюсь. Художник Шубин?

— Да, — пробормотал Иван. Наступила пауза.

„Сейчас будет мстить. Укорять. Беги скорей!" Но словно ноги отказали у Ивана... К счастью Алена-Сталина была все же не глупа, да и в личной жизни у нее, видимо, произошли изменения. На безымянном пальце правой руки мерцало золотое колечко.^ „Слава богу, замужем... Но как же она?., работник горкома КПСС — и в совместном предприятии? Сейчас же время демократов?.."

— Присядьте, — Сталина кивнула на кожаное кресло и закурила. — У вас проблемы? — спросила она, применяя модное ныне слово „проблемы".

— Да нет, — уже сердился Иван. — Я случайно встретил Леву... ну, из Питера...

— Ага, — продолжала вышколенно улыбаться, не моргнув глазом, Алена. — Хороший, ищущий художник.

— Ну он и затолкал меня в подъезд, — Иван соврал и покраснел, как школьник. — Я, пожалуй, пойду. Если бы мы с ним не вмазали по стакану... так как-то согласился... Мне ничего не надо.

Алена вдруг посмурнела, отвернулась к окну и долго туда смотрела. И тихо спросила:

— Вы за что-то на москвичей обижаетесь? — И не дождавшись ответа. — Вы по-прежнему в Сибири?

— Да, — ответил Иван, все еще стоя возле стола. От женщины пахло иными, более тонкими духами. Сталина-Алена похудела, она, конечно, постарела, но то, что она была худее, чем раньше, делало милым ее лицо. С ее-то страстями,наверняка переживала, болела... „Но слава богу, что замужем “.

— У вас есть с собой какие-нибудь слайды? Или каталоги?

— Ну... — он замялся, не решаясь раскрыть кейс. — Кое-какие имеются. Если просто так... посмотреть...

— Давай, — она дружелюбно и деловито повернулась к нему. — Давайте. Вместе глянем.

Иван раскрыл „дипломат", достал конверт с двумя десятками слайдов, снятых местным фотографом-немцем на пленке „кодак" за большие, конечно, деньги. Положив конверт на стол, Иван вынул оба каталога — черно-белый и цветной.

Алена, надев очки, минут десять, а то и больше внимательно разглядывала на просвет слайды и, медленно, аккуратно пролистав каталоги, спросила — и впервые ее голос дрогнул:

— А что?., интересных... поисковых работ больше нет?

Шубин решительно мотнул головой.

— Я вернулся к реалистическому письму. Все это туфта... — Он изобразил пальцем в воздухе некие странные фигуры. — Как школа, но не более.

— И Малевич туфта? — без улыбки спросила Алена.

— И Малевич туфта. Во всяком случае, его черный квадрат.

Она, казалось, с каким-то сожалением смотрит на исхудавшего мужчину, который был когда-то с ней близок, а сейчас стоял, отступив к дверям, не утеряв еще, видимо, гордой своей души, не потрепанный жизнью, в алых пятнах раздражения от электробритвы, в старомодном севшем костюме, готовый собрать свои слайды и уйти прочь.

— С реалистами на Западе, как всегда, сложно, это на любителя, — сказала Алена. — Все же там любят квадраты. Вы же видите, кого они привечают? Если вы напишете что-нибудь этакое, я бы помогла. Вы же так хорошо начинали!

Иван молчал. Мысленно он усмехнулся. Как меняется время! Тогда, на юге, сладкими из-за цветов и шоколада ночами Сталина ругала его между поцелуями: „Поклянись, что вернешься к реализму! И я слово даю — ты станешь лауреатом... если не Ленинской, то Комсомола... Мы же в СССР живем! А имя у тебя уже есть!..“

Реализм реализму рознь. В те годы настоящим реалистом быть было куда опасней, чем „обструкцинистом“, с обломками ощущений на холсте, с намеками и иносказаниями. Иван, впрочем, ничего не боялся, но „реалистические" полотна начальников от искусства отвратили народ от картинных галерей, да и, казалось, отравили сам воздух искусства в стране. Краски лауреатов были убоги, рисунки плакатны. Хотелось хулиганить — в цвете, в смешении фантастического и реального... Но сегодня, когда Россия, мечтавшая о свободе и дождавшаяся ее, больна, как бывает болен человек, отравившийся избытком кислорода, нельзя продолжать эти игры, квадраты и окурки вместо глаз на холсте. России нужна надежда, а надежду дает правда.

Западу Шубин не нужен. А в России нет денег. Не рисовать же специально для Запада всякую чушь, чтобы только купили, чтобы туда попасть! Жизнь уходит.

— Но для жизни как раз и надо... — как бы угадав его мысли, Алена улыбнулась чуть более интимно. А может быть, Шубин вслух сказал „жизнь проходит"? — Иногда... чуть... Ваш талант не убудет. А у них денег много. Наша фирма берет всего тридцать процентов от договора... это не девяносто, как было у Министерства культуры...

— Нет, — хрипло отрезал Иван и, склонившись, стал собирать слайды, проспекты. Очень сильно пахло от нее духами, но все же духами более тонкими, холодными. Защелкнул кейс и повторил. — Нет.

— Погодите, — как-то гортанно сказала Сталина и поднялась. Ивану показалось, что она стала еще ниже ростом. И лишь когда Сталина вышла из-за стола, Иван увидел — она в туфлях без каблуков. Что ж, понятно, возраст, ноги устают. — Таня?.. — позвала Сталина-Алена.

Из-за стеклянной отгородки выглянула старая знакомая Ивана, Таня Фадеева. Она вопросительно смотрела на начальницу.

— Мы пройдемся. Если позвонят французы, я через двадцать-тридцать минут. А если арабы, пусть подождут.

Теперь Таня перевела взгляд и на гостя. Иван растерянно насупился и, быстро кивнув, отвернулся к двери. Кажется, Таня его не узнала. Они с Аленой спустились во двор, прошли мимо синих и черных мерседесов, похожих на гигантские немного сдавленные сливы, и оказались на Тверской.

Сталина остановилась и смотрела куда-то в сторону Кремля, на рубиновые звезды, на красную стену, как бы на прошлую жизнь.

— Ты не вспоминал меня? — спросила она впервые на „ты“, не оглядываясь. — Совсем?

Иван молчал.

— А знаешь, а я поверила, что у нас была любовь... Настоящая... Помнишь, пес какой-то прибился, когда мы на скамейке ночью возле моря пили шампанское... он был хромой и печальный, и ты прозвал его Байроном, от его имени прочитал мне стихи... Скажи! — вдруг обернувшись, она цепко схватила Ивана за руки и снова шальными, как прежде, глазами впилась в его лицо. — Это же была любовь?! Или только для дела?.. Любовь?! Скажи, я не обижусь... сейчас такие времена, скажи, как есть.

И черт его знает, почему, Иван Шубин ответил неправдой... то ли пожалел стареющую женщину, а то ли и ему сейчас показалось: было же там, было что-то дивное, у живого стеклянного моря, и пес был, и звезды сыпались, и выл далеко на мысу маяк... Что-то сладкое зажглось в теле, и художник ответил:

— Мы... любили друг друга.

— Пасибо, — по-московски, пропуская ,,с“, ответила Сталина и невесело рассмеялась. И снова Иван увидел, как нелепо-бесформенны у нее при смехе губы, и видны розовые десны... Алена, разумеется, знала свой „порок“ и тут же погасила улыбку. Она сильно изменилась. И дело не только в хорошей заграничной одежде. Она стала ходить медленней, говорить медленней, и щербатые два зуба, делавшие ее улыбку по-детски милой, были заменены на прекрасные, очевидно, американские фарфоровые зубы. Наверное, и деньги имеются, и муж не какой-нибудь запойный, тоскующий о чем-то непонятном русский художник. „Но как же так?.. Как же вы попали из горкомов и министерств в новые структуры? — хотел было спросить Иван. — Откуда у вас возможности — уже в новые времена — отправлять людей искусства в Париж или к арабам? Кто вас поддержал, кто не дал вам утонуть? Значит, и более высокие по своим должностям люди нынче также у власти?"Может быть, в тени, но остались в силе?.."

— Я бы и сейчас тебе помогла, — снова будто подслушала Сталина-Алена мысли Ивана. — Если только за неделю-две...

Иван отрицательно затряс головой.

— Я пошел.

— Погоди!.. — вдруг решилась Алена. — Есть у нас — правда, их мало — коллекционеры реалистического письма... Один америкашка у меня есть, Джим... один испанец... и наш, русский миллионер, Гриша... должен вернуться из Бельгии.,. Я им покажу. Отдашь слайды на пару дней? Не потеряю. Ты где остановился? — Она говорила абсолютно деловито, не навязываясь с любовью, и Иван ответил:

— В гостинице „Урал". Ну, это...

— Знаю, — она приняла из рук Ивана конверт с фотопленкой. — Прости, каталоги твои лучше не показывать... уважать не будут. — И потянувшись к нему — Иван даже отступить не успел — поцеловала его в губы. И снова на него дохнуло теплой малиной этих губ, и сверкнули, как молния, в памяти те бесстыдные, сладострастные ночи, доводившие их до беспамятства и онемения губ и ног...

Он плелся по вечерней Москве, хмуря лоб и пытаясь убедить себя, что он не продался, он же остается реалистом, наверняка у нее ничего не получится. Но она. видимо, постаралась. И через день рано утром в гостинице зазвонил телефон:

— Можно господина Шубина? — голос был нежный, певучий. Это была Алена. Кстати, почему она стала Аленой? Надо бы спросить.

— Слушаю, Алена.

— Где сейчас ваши картины? Которые сняты на этих слайдах?

— Дома.

— Вы гложете их привезти в Москву? Немедленно?

„А не напрасны ли хлопоты? Она уверена? Придется где-то занять денег, — медлил с ответом Иван. — Или в концерне „Сибавиалинии" договориться?" В молодые гады Шубин сделал портрет Саши Орлова, который ныне был заместителем генерального директора концерна. Может, распорядится бесплатно перебросить? Он сам говорил, иной раз самолеты летят порожняком...

— Попробую.

— Чем быстрее, тем лучше, — сказала Алена и добавила. — Я тебя прошу, я не кусаюсь... везешь сразу ко мне! Целую.

И не дождавшись от Ивана никаких слов, она повесила трубку.

Через три дня Иван был снова в Москве, в аэропорту Домодедово уговорил водителя огромного пустого автобуса и перевез свои холсты и картоны в переулок Алены-Сталины, где на одном из зданий сверкает золотая дощечка с выпуклыми буквами: „СП ХУДЭКС“. Только поднялся наверх — Алена засияла и мгновенно вызвала каких-то парней в черных очках, в синих спецовках, и они махом перетащили груз в пустую комнату на том же этаже, что „СП ХУДЭКС".

— Дальше не твоя забота, — прошептала Алена, затягивая Ивана за руку к себе в офис. — Зал мы нашли. Развесят. Люди придут, посмотрят. Купят. А может, и спонсируют выставку в Париже. Хотя маловероятно. Но долларов по пятьсот за каждый холст я обещаю.

Ивану стало жарко, он глупо улыбался.

— А если Гришка-миллионер не обманет, будет тебе набор голландских кистей и лучших красок мира... Только теперь, чтобы все получилось, как надо, необходимо стрельнуть шампанским. Традиция.

— Я сейчас... — заозирался Шубин, готовый бежать в магазин, у него оставались небольшие деньги — на обратный билет, но Сталина небрежно махнула рукой — и ее подруга Таня Фадеева уже накрывала стол в отдельном отсеке, где все — стены, кресла, потолок — было обтянуто золотистой кожей, играла тихая музыка (Моцарт) и воздух был свеж, как в лесу. На столике в вазах лежали разрезанные сочные гранаты и отдельно — большое пунцовое яблоко как бы в венке из черно-хрустального винограда.

— Разрежь!.. — Алена, кажется, волновалась.

Иван подчинился. Сталина протянула к нему бокал с шампанским, и Иван чокнулся своим. Вино было обжигающе сладким, и у голодного с вечера Ивана закружилась голова. Он допил и почему-то спросил:

— А зачем ты?., была Сталина, а теперь...

— Меня звали кто Таля, кто Лина... А потом я подумала — пусть уж Алена. Я же русская! — Она как-то странно посмотрела на Ивана. — Мама меня так звала, до самой смерти.

— Так у тебя мама умерла?..

Сталина опустила голову, и Ивану стало жалко ее, с ее рыжими кудряшками, алыми ушами.

— Ты уже устроился в гостинице? — Неужели хочет домой затащить?.. — Мы тебе заказали „Россию".

— Нет, я же с аэропорта...

— И не устраивайся. Я тебе приготовила сюрприз. — Голос' у нее дрогнул, она заговорщицки оглянулась и открыла лежавшую на столике в коричневой коже папку с золотой эмблемой „ХУДЭКС" и достала два билета на поезд.

— Таня за всем присмотрит. Ты вернешься через две недели, как победитель, пожинать плоды... — Она перешла почти на шепот, но не смотрела в глаза. — А мы повторим нашу поездку? Хочешь? Правда, месяц позволить себе не могу, не те времена... Но дней десять? Хочешь? — Она, наконец, вскинула глаза и с пугающей тоской посмотрела в глаза Ивану, как будто все эти годы без памяти любила его и ждала.

Он стоял красный. „Опять все то же!..“ И если бы он был совершенно трезв, он бы, конечно, отказался. Подумал: „Да ладно!., чего уж теперь!.. Сидеть тут в Москве, ждать результата?.." и — кивнул. И сладко пахнущая женщина повисла у него на шее.

...Конечно, они были уже не те любовники, что полтора десятка лет назад. Алена, как она призналась, перенесла операцию... У нее вырезали маленькую опухоль... она боялась, не повторится ли со временем эта беда...

Иван за последние месяцы ослаб от бесконечного курения, от еды всухомятку в своей мастерской, и поэтому был вынужден сразу же купить две бутылки коньяка. Они с Аленой катили в вагоне „СВ" на юг, где нынче, говорят, постреливали, но правительство обещало в курортной зоне порядок.

На полустанках, где поезд притормаживал, но не останавливался, они видели замерших, как на фотографии, серых в пыли людей на арбах, в машинах, стариков, детей, женщин, подошедших к железной дороге пешком с рюкзаками, торбами, чемоданами. Беженцы... На больших же станциях, где поезд стоял, по перрону фланировала милиция и было малолюдно, поговаривали, что чеченцы обещают к вечеру взорвать вокзал, что вода в трубах, говорят, отравленная и пр.

Пансионат, который выбрала Алена, некогда принадлежал то ли Совмину, то ли ЦК, но там сейчас на каждом этаже висел портрет Ельцина, сверкали маслянистые афиши заезжих кинодив в плавочках, было пустынно и жутковато. Алена сразу установила порядок:

— Купаемся — и лежим в номере... На солнце нам нельзя, мы уже люди немолодые... ну, так, немножко... Вино в холодильнике, фрукты любые... смотрим телевизор.

Фраза насчет телевизора была, конечно, откровенной уловкой — если он и включался, то лишь для создания маскировочного фона — пусть играют, пусть болтают. Во время любовных утех Алена, как и в давние годы, вдруг стонала, взвизгивала, как собачонка...

— Ай, ай!.. — и обмирала, и закатывала глаза, и, зажмурившись, улыбалась, и вдруг смотрела тем самым упрямым, строгим взглядом куда-то в душу Ивану, будто пыталась что-то понять в нем особенное...

„Но ведь точно так же она смотрела и стонала, валяясь по гостиничным и курортным номерам со всеми своими любовниками, секретарями, заворгами и прочей шушерой, некогда командовавшей нами, — брезгливо начинал вдруг думать Иван, разглядывая на шее Алены маленькие дряблые складочки, почти еще морщинки ромбиком, но уже необратимые, и снова его раздражали розовые десны, открывавшиеся, когда она улыбалась, и снова запах как бы тех же самых французских духов, без меры пролитых на тело, и запах разжевываемого шоколада, правда, ныне какой-то иной, кислый, будто исходящий от глины — шоколад-то импортный... — К черту, к черту тебя!.. Что же, так всю жизнь и прожила, беря плату за свои услуги?! А вдруг у тебя СПИД или еще что?.. — И тут же Иван успокаивал себя. — Ну уж этого-то наверняка она остерегается!"

Иван лежал, как бревно, уткнувшись носом в подушку, а она капризно, будто ребенок, надув губки, ныла:

— Ванечка, я тебе надоела?.. Ванечка!.. Я тебе отдала самые юные годы... я же тогда... ты же у меня был. второй... — И бог знает какие еще глупости лепетала она. — Ты разлюбил меня, Ванечка?.. Ванечка?..

Жар ненависти охватывал Ивана, и он вскакивал, испытывая унижение из-за того, что голый, шел под душ и, обмотавшись полотенцем, садился в белое плетеное кресло перед телевизором. Она поднималась со всклокоченной прической, старая, бледная, уже красящая щеки и губы, с большими ступнями, и, также обмотанная простыней, стояла перед мужчиной, укоризненно глядя на него. И наливала ему коньяку, и подавала своими пальчиками с острыми ноготками виноград, ягодку за ягодкой, и он снова поднимался, шел с ней, и снова все повторялось... „Проститутка! Я сам, я проститутка!.." — думая о себе Иван, и сознание его от неприязни ко всему меркло. Через неделю он почувствовал себя совершенно опустошенным, как после страшной длительной болезни. Однажды ночью ему стало плохо, сердце колотилось возле горла. Иван, ослабев разом, весь в зябком поту, лежат и понимал: умирает. Алена, обиженно отвернувшись, спала или делала вид, что спала.

„Господи, — взмолился Иван. — Если ты есть, Господи!.. Если останусь жить, я брошу пить и завтра же уеду... К чертовой матери деньги, к черту славу!.. У нас с Машей есть шесть соток, младшая дочь уже помогает... как-нибудь проживем... Буду рисовать для души".

— Что с тобой? — недовольным голосом спросила Алена.

— Ничего, — и Иван снова обратился к невидимому богу. „Господи, прости мои грехи глупые... только оставь немного еще пожить...“

— Ты какой-то холодный?.. — прошептала, зевая, Алена и, приподнявшись, нагнулась над ним.

— Оставь меня!.. — вдруг хрипло закричал Иван. — Я... я загибаюсь!., у меня... у меня... — Он скреб пальцами грудь и терял сознание.

— Ванечка! Да ты что?.. Ванечка!.. Я сейчас... сейчас!.. — она как кошка бросилась к телефону, вызывать „скорую", а он сполз на' пол, тут было прохладней. — Алло?.. Алло?.. — Телефон „скорой помощи" этого приморского города не отвечал.

— Может, коньяку?.. — метнулась к распростертому Ивану Алена. — Хуже не будет! Говорят, инфарктникам даже дают...

Иван провел вялой рукой по горлу, давая понять, что не может его пить... коньяк и так уже сжег его внутренности...

— А вина? Холодного вина?..

„Все равно конец... — кивнул Иван. — Господи".

Алена почему-то на коленях подползла к нему и, как маленькому соску, ткнула в губы ледяную бутылку.

— Пей!.. -

Что-то острое, жалящее вошло в горло, и разошлось по телу, и дрожь, похожая на дрожь агонии, сотрясла всего Ивана, и он как бы после грозного сна проснулся. Ему стало лучше, „Допился. Доигрался, — зло говорил он себе. — Идиот с блядью".

— Я утром уеду, сказал он. — Извините... я больше не могу.

— Да, да, — все еще испуганно бормотала Алена. — Уедем. У меня тоже много дел... Выпейте еще.

И самое странное — на рассвете, от радости, что жив, Иван снова предался с не плотским утехам, и они были счастливы — каждый от своего счастья, и Алена уговорила его задержаться еще на один день... Но когда они сели, наконец, в вагон „СВ", катящийся обратно из Сочи на Москву, они не разговаривали друг с другом.

Иван лежал на верхней полке, Алена ушла сразу же в ресторан, где, наверное, хлестала коньяк и ела шоколад, разговаривая с попутчиками. Нарядно, дорого одетая дама средних лет в серебре и жемчугах. По-европейски прижимая к левой груди сумочку с деньгами. Да, нужно будет немедленно, как только Иван получит деньги за свои картины, рассчитаться с ней. А если ничего не купили, в институте теоретической физики остались друзья Ильи... „А с ними потом расквитаюсь".

Он валялся, и чтобы больше не думать ни о чем мерзком, открыв рабочий альбом, карандашами рисовал всякую всячину: кипарисы... телеги с людьми. .. свое лицо, как в кадрах кино... через пять-шесть „кадров" становящееся лицом Маши.

Но на юге темнеет быстро. Часов в десять, когда Иван уже недобро подумал: „Где она шляется? Еще вышвырнут из поезда, ограбят?..", поезд вдруг со страшным визгом приостановился, продернулся и остановился, как мертвый, и вагон, в котором ехал Иван, начал как-то странно подниматься и валиться набок. „Вот!.. — только и успел подумать Иван. — За мои грехи!., с этой сучкой, с этой падлой... коммунисткой-демократкой..."

Свет в вагоне погас. За окнами вагона, который медленно лез в небеса и кренился, было черно — хоть глаз выколи. Ивану показалось, что он слышит треск ломаемого железа и что-то вроде взрыва... вдали полыхнуло красным...

— Господи!.. — он вылетел с полки, но успел ухватиться за матрас, слетел вместе с ним, больно ударившись головой о какой-то металлический рычаг, сполз куда-то в угол. Вскочил как пружина на косом полу, стал искать ботинки — не нашел, ударил босой ногой по стеклу окна — не разбил... Оранжевый отсвет вдоль поезда приближался.

— Господи!.. — уже плача от ужаса, он начал шарить по окну руками и — диковинное дело — стекло как-то легко отъехало в сторону, в лицо пахнуло ледяным ветром, в уши бросились крики, скрежет стали, выстрелы...

Иван просунул ноги в окно и, не глядя, куда падает, оттолкнулся от рамы.

Он упал на рельс. Наверное, размозжил себе колено, но тут же вскочил и, прихрамывая, бросился прочь от поезда в поле. Оглянулся — поезд горел. Вагон, из которого он выскочил, оторвался от соседнего и на глазах рухнул, смялся, как игрушечный, из мягкой жести.

— Диверсия!.. — кричали вокруг. — A-а, где Нателла?.. Абрам, Абрам!.. Это бомба, бомба!..

Иван не видел в кромешной ночи лица людей, но силуэты людские различал — вокруг бегал немногочисленный народ, всматриваясь друг в друга и вопя, и шарахаясь друг от друга, боясь, не грабители ли... Тучи разорвало и выскочила в небесах полная бледно-желтая луна.

И Иван увидел — весь поезд, искореженный, перекрученный, как гармошка, лежал на боку, а там, вдали, где он стукнулся с чем-то, или мина взорвалась, стояло пламя пожара. Скорее всего поезд ударился в цистерну с горючим.

— Хлор, хлор!.. — почему-то кричали вокруг. Этого еще не хватало.

Толпа, сливаясь и распадаясь, кружила возле поезда в чистом поле, слышались рыдания. И тут Иван вспомнил про Алену. Где она? Ресторан обычно в восьмом или девятом вагоне. Приволакивая ногу, Иван побежал — или бесплотной тень полетел — вдоль поезда... Да, вот, вот... буквы „Ресторан". Из черных окон, зиявших остроугольными краями выбитого стекла, вытаскивали стонущих людей. Иван подошел ближе. Помог отволочь в сторону какого-то военного, то ли мертвого, то ли напившегося до беспамятства.,. Но нигде не было видно Алены.

„Неужели всмятку?.. — подумал Шубин. — Бедная, несчастная женщина!.." И стало ему жаль ее. Где же, где же она?!

И тут Иван увидел ее. Она стояла совсем рядом, плечи ее тряслись, ее успокаивал, поглаживая по голове, грузный мужчина с чемоданом.

— Ну, ну... видите, как повезло...

— Алена!.. — закричал Иван. Ему неожиданно показалось, что вот эта женщина в тревожной ночи — самая ему родная, самая близкая на земле, свидетельница его падений, уступок и тем не менее всегда любившая и любящая его. „Женщины все-таки более благодарный народ, чем мы!..“ — думал Иван, с тоской в сердце приближаясь к Алене, которая, обернувшись, испуганными глазами смотрела на него.

— Иван!.. — зарыдала она и забилась в его объятиях. — Миленький!..

— Алена!.. А я испугался...

— Ванечка!., любимый!..

Они отошли за какие-то заросли... здесь, кажется, рос виноградник... Упали на землю. Обнимались, целовались. Трезвые, грязные при свете утра, страшные.

— Прости меня, — почему-то сказал Иван.

— И ты прости, — ответила Сталина-Алена...

Наконец, появились войска, тягачи, огромные краны на платформах. Стали разбирать поезд. Пассажирам предложили пройти пешком до полустанка „Красный путь", где их ждал дополнительный поезд, на котором все спокойно доедут до Москвы.

В поезде все пили водку, плакали, обнимались с совершенно незнакомыми людьми. Тут же, рядом на полках, везли несколько трупов. Алена уснула. Иван, серый от бессонницы и усталости, сидел у пыльного окна и думал, как он скоро вернется домой, к семье...

Едва поезд пересек границу, он вошел в наше купе. Он не был таким веселым, как обычно, хотя за двое суток посте знакомства в Москве приучил всех к своим постоянным шуточкам, нередко весьма рискованным.

Сейчас он был подтянут по-офицерски и неприступен, как перед допросом: то ли сейчас начнет спрашивать, то ли наотрез откажется отвечать...

— Не спите?

Он оглядел нас бегло, но все же мне показалось, что моему лицу уделил на полмига больше внимания, чем Николаю, Сашке и Наталье.

Ребята, уже начавшие было улыбаться, незаметно для себя сосредоточились. Видимо, почувствовали, как и я, что-то важное.

— Чаю хочешь? — Наташа кивнула на стол.

— Садись, Митя, — Никола подвинулся.

Он сел и сходу, будто не давая себе опомниться, выпалил:

— Одни вы остались. Всех предупредил.

— Митя! — Сашка округлил глаза. — Что такое?

— В общем, — он слегка ударил себя по колену, — стучать поручено мне.

Еще раз, медленно, оглядел нас и уставился в заоконную тьму.

Мы, разумеется, тоже молчали. Что тут скажешь?

... О том, что кто-то в группе имеет задание на соглядатайство мы все слышали еще до поездки, и с самого начала пути присматривались друг к другу. Народ подобрался с разных предприятий, знакомились на ходу. И этот Митя, конечно, у всех вызвал подозрение своей общительностью и раскованностью. Эта-то вот личина рубахи-парня каждому и представлялась типичной маской стукача. Сначала все его инстинктивно сторонились — подальше от рискованных шуток, от этих провокационных анекдотов про чай с бутербродами и про товарища майора. Однако к государственной границе он так успел всех к себе расположить, что напряжение против воли исчезло, его шуткам начали не только открыто смеяться, но и поддакивать.

И вот тебе на! Сам пришел, сам и раскололся.

Посидев с минутку, он встал.

— Так вы поняли, господа туристы? Раз поручено, работать буду честно, поэтому при мне прошу не звонить. И всяких там делишек — тоже...

И вышел, не забыв пожелать спокойной ночи.

— Вот же гад! — сказал Сашка. — А вообще — молодец.

Помолчали.

— Никакой он не гад и не молодец, — сказала чуть погодя Наташа.

— Нормальный парень. Другой бы молчал в тряпочку и писал бы втихаря, как „личность в штатском" у Высоцкого.

Помолчали еще.

— Между прочим, — предположил я, — это тоже может быть приемом.

Они уставились на меня.

— Чтобы вызвать доверие? — Никола пожал плечами. — А на черта? Он и так уже вызвал,

— Я сначала подозревала, — Наташа кивнула Николаю, — а потом привыкла... В самом деле... Как профессионал, он должен был это почувствовать.

— Да какие они профессионалы! — Сашка разозлился. — Где столько профессионалов наберешь? Из таких, как мы, выбирают самого оголтелого — и вся любовь.

Помолчали еще. Чай не пили, и он остыл.

— Еще вариант, — сказал я. — Он отвлек на себя внимание, чтобы прикрыть напарника.

— Ну, ты, Серега, даешь! — Сашка засмеялся.

Владимир Шкаликов

— Что я даю?

— Да то ... Начитался детективов...

— Правда, Сережа, — сказала Наталья, — ты перестань. Так мы начнем всех подозревать.

— Во-во! —; Сашка все еще мрачно хихикал. — Целая группа туристов-сексотов! И все друг за другом с удовольствием секут!

— Ну, хватит! — Николай встал и полез к себе на вторую полку. — К чертовой матери! Отбой!

— Верно, —поддержал Сашка. — Он сказал, мы услышали. Все честно.

Признание Дмитрия, как ни странно, сплотило группу. Притом его самого никто не стал сторониться. Он приблизился к нашей купейной кампании, Наташа называла его то „товарищем майором", то „личностью в штатском"? Он серьезно ее подправлял: „Зови просто — пан младший подпрапорщик". К концу поездки стало походить на то, что у них наметилось сближение.

Однако его просьбу „не звонить" мы выполняли. И насчет „делишек" — тоже. Впрочем народ в группе подобрался приличный — передовики производства и, понятно бессеребренники. Были, правда, мелочи. Николай Катыльгин „потерял" свой фотоаппарат — ради недоступных в Союзе авторов — Булгакова, Набокова, Пригожина и Солженицына. Александр Баландин провез в радиоприемнике два червонца сверх обменного фонда и купил запрещенный к ввозу в Союз нож-выкидник... Но все это делалось не при „младшем прапорщике" —по уговору. Правда, на обратном пути, при выборочном досмотре ножа у Сашки не нашли. Вероятно, перед границей испугался и выбросил.

Но и после возвращения отношения с Митей Бедовым ни у кого не ухудшились, а в Москве, расставаясь, каждый пожал ему руку.

Мою ладонь Митя задержал.

— Не стоило беспокоить таможню... — глаза его холодно улыбались. — Сашкин ножик был у меня...

— Ты о чем? — пожал я плечами.

— Да так... — он похлопал меня по плечу. — Для информации...

И отошел к Наталье Диковой. Сближение у них точно произошло. Но, полагаю, уже на нашей территории. Последней ночью. Обратно они ехали в одном купе, а Катыльгин с Баландиным часто и подолгу курили в тамбуре.

Больше об этом самозванце мне сообщить нечего.

Правда, видел на днях, как он и Наталья Дикова выходили вместе из проходной нашего завода. Но в контакт с ними не вступал.

Честь имею.

— Девушка, покажите, пожалуйста, во-он ту маску!

— Девушка, а „Вдохновение" у вас почем?

— А „Задумчивость с долей грусти" можно отбивать?

— Девушка, мне шесть „Одухотворенностей"!

— Эй, красавица!..

—; Ой, нога, нога!!!

Лезли через головы, сопели, потели, тянулись с чеками. Над прилавком маняще переливалось: „Секция № 1. Маски".

Рефлекс сработал мгновенно. Калистратов пробился сквозь массу тел, вдавил живот в прилавок и стал внимать...

— Девушка, мне, пожалуйста, две „Целеустремленности"!

— Девушка, а „Полное разочарование" сколько стоит?

— Три пятьдесят!

— Дайте пять!

— „Полное разочарование" — только по два в одни руки!

— Привет, — подмигнул Калистратов. Рефлекс продолжал действовать.

— Я от Палсаныча...

— Какого Палсаныча?

— Ай-яй-яй, замотались и забыли, — обиделся Калистратов. — А ведь договаривались!

Продавщица задержала на Калистратове затравленный взгляд и с ровной приветливой улыбкой на лице простонала:

— Да пропади оно все пропадом вместе с этой работой! Так и тронуться недолго... Катя! „Мужество" не отбивай! Чем интересуетесь?

— Да я, собственно, впервые... Может, сами порекомендуете что-нибудь?

— Девушка, дайте маску „Трогательная забота"!

„Сказала бы я тебе, милый, чего твоя морда просит..." — прочел Калистратов в тоскливом взгляде.

— Вот, пожалуйста, для первого раза могу посоветовать маску „Крайняя занятость" — вещь незаменимая на работе. И еще вам, пожалуй, нужно приобрести „Интеллигентность" — за два пятнадцать. Маска модная, надежная, не то что, простите, эта самоделка у вас на лице...

— Девушка, ну сколько можно ждать?!..

— Значит, „Трогательная забота" и „Интеллигентность" в широкой продаже... — бормотал Калистратов, выбираясь из общего смертоубийства. — А у нас, стало быть, самоделка-с! Интересно девки пляшут...

Напротив народ ломился к прилавку „Секция № 2. Вывески и ярлыки". За прилавком металось юное создание и кричало с ровной приветливой улыбкой на лице:

— Ну куда прете! Русским языком вам говорят: из вывесок остались только „Счастливая семья" и „Полное единодушие", из ярлыков — только „Экстремист" и „Бессребренник" в комплекте с „Дураком"!

— А „Жертва застоя"?! — взвыли в толпе. — А „Свой в доску"?!

— Позвольте, у меня заявка от литобъединения: тридцать семь ярлыков „Гений" и три ярлыка „Графоман"!..

Впрочем, этого Калистратов уже не слышал.

Только выбрался из толпы, как придвинулась к глазам чья-то новенькая „Одухотворенность" и, дыхнув перегаром, просипела:

— Слушай, братан, как эта штука называется, которая у тебя на фейсе надета? Во вещь! Я такую давно ищу, чтоб моя гидра, как увидела — так сразу и завяла!..

Добрался до дома где-то к полуночи.

— Нагулялся? — задумчиво и с долей грусти спросила жена. И тут же сменила „Задумчивость" на „Трогательную заботу": — Ой, да на тебе лица нет!

Холодея, Калистратов медленно подошел к зеркалу...

— Так и есть — сперли! В магазине сперли!

Крик его метнулся по прихожей и увяз в шкафу с зимней одеждой.

— Ты что, набрался?! Боже, интеллигентный человек!

— За два пятнадцать! — зловеще рассмеялся Калистратов и побрел в спальню.

— Да нет, вроде не пьяный... Ну конечно, ты просто уже звезданулся на своей работе. Ничего... — по лицу жены разлилось красивое „Вдохновение". — Ничего, скоро я пойду в отпуск и тогда всерьез займусь твоим режимом!

И снова „Трогательная забота" — в профиль и анфас.

— Почем брала?! — весело спросил Калистратов.

— Коля... — испуганно заплакала жена. И стала глядеть на Калистратова просто как испуганная и плачущая жена.

— Ну-ну.. — растерялся Калистратов. — Ты это брось. Ну успокойся, ну не надо... Ну чего ты?..

Успокоил.-

Засыпал тяжело и грустно. И все-таки среди сплошного мрака, в который Калистратов периодически проваливался, было одно светлое пятнышко, крохотное неуловимое утешеньице. Топало ногами и ревело на весь магазин, на всю Вселенную:

— Не хочу-у „Детскую радость" и „Послушного ребенка"!!! Зайца хочу-у-у, волка-а-а!!!