Пролог

Год первый после Падения

В хижине слишком тесно, поэтому утром я отправляюсь на прогулку под предлогом поиска еды.

По большей части я хочу немного подышать свежим воздухом в тишине.

Леса уже не те, что раньше. Деревья страдают от климатических изменений, произошедших в прошлом году. После падения астероида погода превратилась в настоящий хаос. Белки, птицы, кролики и олени страдают так же сильно, как и растения, становясь все более худыми и голодными.

В последнее время довольны только пожиратели падали.

Но даже прогулка серым утром по умирающему лесу лучше, чем сидение в охотничьем домике с одной спальней, битком набитом людьми. Когда нас было всего четверо — я, моя сестра, мама и отчим — нам и то казалось тесно. Сейчас нас десять.

Сбежать — это единственный способ побыть в одиночестве.

Полтора года назад я была Эстер Гамильтон. Я училась на первом курсе колледжа на академической стипендии. Я получила пятерки по всем курсам и была принята на специальную летнюю программу НАСА. Стать астронавтом было моей целью с двенадцати лет. Достичь этого всегда было непросто, но я делала успехи.

В том году, когда я была дома на весенних каникулах, стало известно, что к Европе приближается крупный астероид. Это не было событие на уровне вымирания, но все равно стало самой страшной глобальной катастрофой в истории человечества.

Я так и не вернулась в колледж. Никто не вернулся. Моя семья ютилась в нашем родном маленьком городке в штате Миссури, и мы пытались выжить. Наш город приложил немало усилий, но мародеры уничтожили большую часть еды и припасов, и начали формироваться банды, которые взяли под свой контроль то, что осталось.

Поэтому мы сбежали. Укрылись в хижине моего отчима, которая слишком изолирована, чтобы стать мишенью для захватчиков. Здесь мы можем ловить рыбу в реке, добывать пищу на охоте и пытаться вырастить сад. Это намного безопаснее, чем оставаться в городе. Настолько безопасно, что к нам приехали другие родственники.

Вот почему сейчас здесь так многолюдно. Я стараюсь не жаловаться, потому что мы все хотя бы выживаем в мире, где половине населения этого не удалось.

Но все же…

Здесь невероятно многолюдно.

Мне отчаянно нужно побыть одной.

Когда я уходила из хижины, мама настояла, чтобы я взяла с собой пистолет. Он маленький, и его легко носить в кобуре на поясе, которую изготовил для меня Зед. Теперь я знаю, как им пользоваться, но мне это не очень нравится. Я никогда не увлекалась оружием. Даже если я замечу оленя или кролика, я не уверена, что у меня хватит духа застрелить их.

Наверное, я смогу собраться с силами и поохотиться, если мы достаточно проголодаемся, но мы еще не дошли до этого. В реке по-прежнему много рыбы, так что пока все в порядке.

Надеюсь, так будет и дальше.

На ходу я разглядываю листву на земле, но шансы обнаружить что-нибудь съедобное невелики. Я не лесник, не ботаник и не деревенская знахарка, разбирающаяся в травах и кореньях. Если я попытаюсь собрать листья и грибы, то могу отравить всю свою семью.

Через несколько месяцев мне исполнится двадцать лет. Я все еще должна была учиться в колледже. У меня наконец-то появилось несколько друзей, и я была любимицей большинства моих профессоров. У меня был шанс работать в НАСА. Я мечтала стать астронавтом. Моя жизнь была хорошей.

Теперь моя главная цель в жизни — провести пару часов в одиночестве.

Я подолгу брожу по округе, имея лишь смутное представление о направлении или пункте назначения. Я знаю, что нахожусь к востоку от хижины. Пока я вижу солнце, я уверена, что смогу найти дорогу обратно.

В конце концов я слышу низкий раскатистый звук. Мне требуется минута, чтобы понять — это река. Я и не подозревала, что забралась так далеко, но это не имеет значения. По крайней мере, это дает мне ориентир, по которому можно идти.

Когда шум реки становится громче, я неожиданно выхожу из-за деревьев. Земля уходит у меня из-под ног.

Во всяком случае, так мне кажется. Камни и грязь оказались более рыхлыми, чем я ожидала, и моя нога соскальзывает с крутого склона прямо в бурлящую воду.

Я спохватываюсь, сумев не нырнуть в реку головой вперед, но лодыжка выворачивается, и мне приходится резко присесть, чтобы не упасть.

Резкое падение оглушает меня. Я сажусь на задницу на краю каменистого склона и хватаюсь за выступающий корень дерева, чтобы обезопасить себя.

Моя лодыжка пульсирует. У меня болит задница и голова. Кажется, я не могу сделать полноценный вдох.

Я умру в одиночестве на берегу этой реки.

Когда в голове у меня проясняется, мне удается более точно оценить свое состояние, и я понимаю, что на самом деле со мной все в порядке. Я подвернула лодыжку, но сомневаюсь, что все так плохо. Надеюсь, я все еще смогу ходить. Я дохромаю до дома и в следующий раз буду осторожнее.

Мне требуется пять или десять минут, чтобы собраться с силами и подняться на ноги. Моя лодыжка ужасно болит, но я в состоянии переносить на нее вес. Она не сломана и даже не вывихнута по-настоящему. Она подвернута, и это не конец света.

Мой отчим, дедушка и Зед сегодня все на рыбалке. Я подождала, пока они уйдут, прежде чем покинуть хижину, поскольку кто-то из них — вероятно, Зед — стал бы ворчать по поводу того, что я ухожу одна. Но сейчас все это не имеет значения. Если я немного пройду вдоль реки, то наткнусь на них. Это будет разумнее, чем пытаться пробраться через лес и вернуться в хижину самостоятельно. Итак, держась за ветки и стволы деревьев, я пробираюсь вдоль берега реки, стараясь не соскользнуть снова вниз по каменистому спуску.

Я ненавижу, ненавижу, ненавижу получать травмы. Не столько из-за боли, сколько из-за беспомощности. Я всегда была самодостаточным человеком, и апокалипсис не должен это изменить.

Само собой, во время апокалипсиса никто не должен часами сидеть без дела, скучая и не находя себе места в переполненном охотничьем домике.

Я уже несколько минут ковыляю вдоль реки, продвигаясь не так быстро, как хотелось бы, и тут в воздухе что-то меняется.

Я понятия не имею, что это такое и что пробуждает во мне инстинкт, но мои руки холодеют, и мне кажется, что волоски на них внезапно встают дыбом.

Здесь что-то есть. Прячется в лесу. Я чувствую это, хотя пока не могу увидеть.

Я делаю еще один шаг, осматриваясь в поисках того, что могло бы меня подстерегать, и оступаюсь, потому что отвлекаюсь. Моя здоровая нога снова соскальзывает, и мне приходится хвататься за все подряд, чтобы не съехать вниз по склону.

Я снова тяжело сажусь.

Черт возьми.

Это просто смешно.

Возможно, я никогда не была прирожденной спортсменкой — в детстве я всегда ненавидела общественные спортивные программы, — но с тех пор, как я решила, что хочу стать астронавтом, я старалась поддерживать себя в форме. Раньше я бегала трусцой каждое утро, хотя мне это никогда не нравилось. Обычно я в гораздо лучшей физической форме, чем сейчас.

И что-то до сих пор скрывается в лесу.

Я еще раз осматриваю окрестности, прежде чем подняться на ноги. На этот раз мое внимание привлекает движение позади меня.

Я вглядываюсь в тени деревьев, пока не узнаю то, что вижу.

Это койот.

Мои инстинкты в критической ситуации немедленно активизируются. Обычно я не опасаюсь за свою жизнь, находясь рядом с койотом, но сейчас я одна, ранена и лежу на земле. И это животное, очевидно, преследует меня.

Он, вероятно, оголодал, как и все остальные обитатели этого леса. Может быть, он видит во мне слишком соблазнительную добычу и не может устоять.

Я медленно достаю пистолет и направляю его в сторону койота. Прицеливаюсь.

Животное похоже на собаку. Жалкую собаку, изможденную от голода.

Я не могу… я просто не могу… нажать на курок.

Ненавидя себя за свою неудачу, я меняю прицел, чтобы пуля прошла мимо животного, и стреляю.

Звук выстрела эхом разносится по тихому лесу.

Койот совершает быстрый рывок и исчезает из моего поля зрения.

Выдохнув, я опускаю пистолет.

Может, я слаба, может, я не настолько сильная, какой должна быть, чтобы выжить в этом новом мире, но я справилась. По крайней мере, меня не съел койот.

И никто не узнает, что я не смогла убить, когда должна была.

Я оправляюсь от испуга и собираю силы, чтобы подняться на ноги, но тут снова замечаю какое-то движение в лесу.

Черт возьми.

Койот вернулся. На этот раз он ближе. Выстрел не спугнул его.

Он заставит меня убить его.

Я снова поднимаю пистолет. Моя рука дрожит так сильно, что я даже не могу прицелиться.

Может быть, еще один предупредительный выстрел отпугнет его.

Я пытаюсь выровнять руку, чтобы прицелиться, но не успеваю этого сделать, как громкий выстрел позади меня заставляет меня подпрыгнуть. Я издаю позорный визг.

Койот падает.

Он мертв.

Мертв.

Я резко оборачиваюсь и вижу приближающегося Зеда.

Зед — младший брат моего отчима. Можно сказать, мой приемный дядя.

Он мне очень не нравится, и я определенно не хочу видеть его сейчас, когда мне хуже всего.

— Какого черта ты делаешь? — Зед всегда был одним из тех ленивых, беззаботных, несерьезных мужчин. Когда моя мама вышла замуж за его брата, мне было пятнадцать, а ему двадцать два. Он уже несколько лет как закончил среднюю школу и работал на местной фабрике. Он выполнял достаточно работы, чтобы сохранить свою должность, но в остальном почти ничего не делал. Смотрел телевизор, пил пиво и встречался с женщинами.

Он всегда дразнил меня. За то, что я все время училась. За то, что беспокоилась обо всем. За то, что серьезно относилась к учебе и ко всей остальной жизни. За то, что оставалась дома по пятницам вечером. За то, что у меня было мало друзей. За то, что я разрабатывала план за планом, чтобы достичь своей цели — стать астронавтом.

Даже когда появились новости об астероиде, большая часть его общения сводилась к насмешкам надо мной и советам не волноваться так сильно.

«Не волнуйся». Так он говорил. Не волнуйся о том, что весь мир вокруг нас рушится.

Ничто не могло бы взбесить меня больше, чем это.

Он стал немного лучше с тех пор, как они с Мари, его беременной девушкой, переехали жить к нам в хижину. Сейчас он в основном игнорирует меня, но это гораздо лучше, чем поддразнивания.

Он все еще мне не нравится.

И никогда не понравится.

Мне нравятся люди, которые относятся к жизни серьезно, и не только когда происходят плохие вещи.

У Зеда очень короткие волосы, голубые глаза и полное, широкое лицо. Он немного похудел, так как еды стало не хватать — как и все остальные. Раньше у него была более толстая шея и мягкий живот.

Его вопрос, обращенный ко мне, звучит несколько раздраженно, но не сердито.

Он никогда не сердится, сколько бы я ни спорила с ним в ответ.

— Я подвернула лодыжку. Я сделала это не нарочно.

— Почему ты не убила койота? Ты уже достаточно хорошо стреляешь, чтобы попасть в цель.

Возможно, я должна быть довольна его верой в меня, но меня больше раздражает его властность.

— Я отпугивала его.

— Он оголодал. Отчаялся. Громкий шум его не испугает, — теперь он добрался до меня и протягивает мне руку.

Я не хочу, абсолютно не хочу ее принимать. Мне не нужна его помощь ни в чем. Я не люблю принимать чью-либо помощь, но его помощь особенно, потому что это ставит меня в невыгодное положение. Но я все еще сижу на земле, и моя лодыжка все еще болит, и я выставлю себя дурой, если буду сопротивляться. Я протягиваю руку и позволяю ему поднять меня на ноги.

Моя больная лодыжка подкашивается, я теряю равновесие и в итоге падаю на него.

От него сильно пахнет. Потом, грязью и рыбой. Но сейчас все пахнут. В магазинах больше нет дезодорантов. У нас еще осталось немного мыла, которое мы смогли найти и сберечь, но у нас его не так много, поэтому мы не можем использовать его без разбора.

Мир стал более грубым, чем раньше. Должно быть, я начинаю к этому привыкать, потому что запах тела меня больше не беспокоит.

Когда я отступаю назад, держась за дерево, чтобы не цепляться за Зеда, он оглядывает меня с ног до головы.

— Что ты с собой сделала?

— Я же говорила тебе. Я подвернула лодыжку.

— Какого черта ты здесь одна? — в его голосе по-прежнему нет злости. Просто он слегка озадачен. Он не настолько заботится обо мне, чтобы злиться из-за моего выбора.

— Я просто вышла прогуляться.

— Не ходи больше одна.

— Я буду ходить одна.

— Это уже небезопасно. Всякое может случиться. Тебя чуть не растерзал койот.

— Меня никто не растерзал! — я стараюсь держать себя в руках, потому что раньше ему нравилось, когда я реагировала на его поддразнивания. Но это возмутительно. Я не собираюсь мириться с этим. — Я могла бы сама позаботиться об этом. Мне не нужно было, чтобы ты появлялся и пытался играть в героя.

— Я последний парень, который пытается играть в героя, — его губы кривятся, как будто он скрывает усмешку.

Надо мной, без сомнения.

— Если бы я когда-нибудь хотела героя, ты был бы последним в моем списке, но я не хочу, чтобы меня спасал герой. Я могу сама о себе позаботиться.

— Мы услышали выстрел, — объясняет он, — и я пришел посмотреть, что тут было. В следующий раз, если у тебя будет возможность выстрелить, сделай это. Будешь колебаться — умрешь.

— Я бы не умерла. И уж извини, что я не испытываю особого энтузиазма по поводу убийства отчаявшихся животных.

— Ты думаешь, я испытываю? Мне никогда не нравилась охота. Это больше не имеет значения. Теперь нам нужно делать то, что нам не нравится. У нас больше нет такой роскоши, как выбор.

— Я не нуждаюсь в твоих нотациях. Я усердно трудилась, чтобы добиться чего-то в своей жизни, в то время как ты все еще разваливался в своем глубоком кресле с упаковкой пива.

— Конечно. Но это было тогда. Это сейчас. Если ты потратишь всю свою жизнь на учебу, это тебе больше не поможет. Мы все должны измениться.

— Я изменилась.

— Недостаточно, — он протягивает руку, чтобы обнять меня, и я инстинктивно отстраняюсь. Он качает головой. Закатывает глаза. — Наглядный пример. Я пытаюсь помочь тебе, чтобы мы могли выбраться отсюда, а ты слишком упряма, чтобы принять помощь, которую я предлагаю.

— Я не… — я замолкаю на полуслове, потому что даже я понимаю, что это нелепо.

Я никогда не упрямилась ради упрямства, но всегда была полна решимости твердо стоять на ногах и справляться со всем сама. Даже если это усложняет жизнь, я все равно стараюсь придерживаться этого инстинкта.

Закусив нижнюю губу, я снова прислоняюсь к нему и позволяю ему обнять меня за талию. Я опираюсь на него ровно настолько, чтобы идти.

Мне бы очень хотелось, чтобы меня нашел не он.

— Я знаю, что не нравлюсь тебе, Эстер, — говорит Зед более спокойным голосом. — Тебе не обязательно постоянно доказывать это.

— Я не пытаюсь тебе это доказать. Но если тебе кто-то не нравится, это не исчезнет волшебным образом просто потому, что так удобно, — я делаю глубокий вдох. Пытаюсь быть взрослой и разумной. — Я постараюсь быть вежливее.

— Мне плевать, вежлива ли ты со мной. Только не подвергай себя риску, отказываясь от моей помощи. Я говорил тебе, что я не герой, но никто из нас больше не может справиться в одиночку.

— Ладно. Прекрасно, — мой желудок сжимается от волнения, неуверенности, странного вида страха. Мне не нравится чувствовать себя неуютно в такой ситуации. Мне не нравится чувствовать, что я не контролирую свой мир.

Я уже почти ничего не могу контролировать. Одна из немногих вещей, которые у меня остались — это то, как я себя веду, и те слова, которые я говорю.

Мы ковыляем вместе, Зед раздвигает ветки деревьев, пока мы идем. И мой разум погружается в череду страхов и тревог. Так много всего может пойти не так. Так много всего, что я не могу предотвратить.

— Прекрати, — резко бормочет Зед через несколько минут.

Я резко напрягаюсь.

— Прекратить что?

— Прекрати волноваться, или переживать, или что там у тебя в голове. Ты не можешь придумать, как из этого выпутаться.

— Я знаю!

— Тогда зачем пытаешься?

— Я не могу остановить то, что делает мой разум. Я не могу отключить свой мозг так, как ты. Я не такая. Я делаю все, что в моих силах.

— Ну, постарайся получше. Потому что если ты будешь продолжать в том же духе, у тебя может начаться нервный срыв, а это никому не поможет.

Я смотрю на него холодным прищуренным взглядом. Я бы хотела отстраниться от него, но тогда я могу упасть.

— У меня не будет нервного срыва.

— Посмотрим.

Я втягиваю воздух через нос и продолжаю сверлить его взглядом, но сдерживаю свой инстинктивный ответ.

Продолжать этот глупый спор было бы бесполезно. Он не станет меня слушать. Он не поймет меня. Он даже не попытается.

Мне все равно, что он думает. Сейчас он — второстепенная часть моей жизни, потому что обстоятельства свели нас вместе, но он никогда не будет важен для меня.

У меня есть другие дела, которые могут стать центром моего мира.

Это никогда не будет он.

Глава 1

Год шестой после Падения

Двенадцать домов в тупичке, где мы росли, в основном представляли собой бунгало с двумя спальнями. Маленькие, недорогие, они были построены в пятидесятые годы, но выглядели ухоженными, с аккуратными лужайками, цветочными горшками весной и рождественскими гирляндами в декабре. Такими я их и запомнила.

Теперь это заброшенные развалины, сравненные с землей вместе с остальной частью города двумя неделями почти непрерывных торнадо пять лет назад.

Это было почти через год после Падения, и к тому времени мы уже привыкли ожидать необычных погодных явлений, поскольку планета взбунтовалась в ответ на столкновение с астероидом. Почти все, включая нас, покинули город в тот первый год, после чего он все равно сравнялся с землей.

Сейчас это пустырь, как и все другие маленькие городки в этом регионе на юго-востоке Миссури. Разрушенные здания. Разбитый тротуар. Разбросанные скелеты нескольких упрямцев, которые упорно отказались уезжать, когда все остальные мигрировали в поисках пищи и безопасности. Каждый раз, когда я возвращаюсь, я иду к своему старому дому и думаю о маме и отчиме. О моей старшей сестре.

Теперь они все мертвы, и наш разрушенный дом — единственный памятник, который у меня есть в память о них, кроме камней, которыми мы отметили их могилы.

Этим утром я постояла и понаблюдала всего пару минут. Осенний воздух свеж, а дни становятся короче. Когда я закончу здесь, мне предстоит трехчасовая дорога пешком до хижины, и Зед меня отчитает, если я не вернусь домой до темноты.

Я еще раз мысленно прощаюсь со своей семьей и продолжаю двигаться, автоматически осматриваясь по сторонам и держа одну руку поближе к пистолету в кобуре на поясе.

Это мир отличается от того, в котором я выросла. Мир, в котором я была умной девочкой, выигрывала конкурсы по правописанию, часами смотрела на звезды и спорила со своей старшей сестрой из-за того, кому сидеть на переднем сиденье машины. Теперь, если ты не будешь настороже каждую минуту, ты, скорее всего, умрешь.

В пределах легкой досягаемости от коттеджного поселка находятся восемь бывших населенных пунктов, в том числе Гивенс, мой родной город. Два ближайших к главному шоссе городка не пострадали от торнадо и за последние годы были полностью стерты с лица земли мародерами и падальщиками. Но все остальные были сравнены с землей. Они находятся в стороне от основных туристических маршрутов, а оставленные после себя обломки настолько затрудняют поиск полезных вещей, что припасы все еще можно найти.

В течение последних трех лет я систематически осматривала дома в этих городах, один за другим. Сначала там можно было найти многое — даже консервы, которые были еще съедобны. Теперь выбор невелик.

Очень скоро ничего не останется.

Мое нутро сжимается от едва заметного беспокойства, которое теперь стало моим постоянным спутником.

Игнорируя его, я просматриваю свою мысленную карту, чтобы вспомнить, в каком квартале я останавливалась во время своего последнего визита, и прохожу полмили, чтобы добраться до него.

На этой улице жила моя одноклассница. Я каждый год ходила на ее день рождения, хотя всегда меня приглашали скорее как формальность, нежели как подругу. Теперь это не имеет значения. Прошлое больше похоже на мечты, чем на воспоминания. Слишком далекое и чуждое, чтобы быть настоящим.

Наверное, когда-то я была умной, серьезной, тихой девушкой, которая хотела стать астронавтом, беспокоилась обо всем и никогда не пользовалась популярностью. Девушкой, чьей лучшей подругой была ее сестра. Которая любила свою мать, считала своего отчима порядочным человеком и терпела его шумную большую семью, которая всегда ошивалась поблизости.

Тогда я была окружена людьми. Мечтала о тишине и спокойствии.

Ирония в том, что теперь в моем мире есть только мы трое.

Я провожу несколько часов, разбирая обломки пяти разных домов. В двух из них я быстро заканчиваю, так как крыши были полностью снесены. Все, что осталось, подверглось воздействию стихии, так что здесь нет ничего, что можно было бы спасти.

В других домах стены обрушились внутрь, так что все, что находилось внутри, погребено под старой конструкцией. Требуется много времени и огромных усилий, чтобы найти сгнившую мебель. Одежду и драпировки, покрытые плесенью. Остатки книг и электроники, картины и ржавую кухонную утварь. От этого мне мало проку.

В одном доме я нахожу куклу в довольно хорошем состоянии, поэтому убираю ее в сумку. А на кухне другого дома я отыскиваю несколько банок с фасолью и овощами. Они уже такие старые, что есть большая вероятность, что они испортились, но консервы хранятся намного дольше, чем указано в условных сроках годности. Так что, возможно, они все еще годятся в пищу. Определенно стоит взять с собой.

В соседнем доме мне удается откопать большую пластиковую коробку с детской одеждой. Я перебираю ее и нахожу несколько пар почти новых девчачьих джинсов и несколько симпатичных топиков. На дне короба лежат несколько пар девочковой обуви разных размеров. Они занимают почти все пространство в моей сумке, но я беру их все с собой. Если они не подойдут Рине сейчас, то со временем подойдут.

Я уже нашла достаточно материала, чтобы оправдать затраченные на поход усилия, но сейчас еще середина утра, поэтому я обыскиваю еще один дом. В этом доме завалы менее устойчивы, поэтому передвигаться по ним рискованно. Зед посоветовал бы мне не утруждаться, но его сейчас здесь нет.

Я нахожу очень большие флаконы шампуня и мыла для ванной, спрятанные в том, что раньше было ванной, и хороший спальный мешок, завернутый в пластик.

Мне так везет, что я хочу еще раз осмотреть этот дом, но на меня чуть не обрушивается стена, когда я пробираюсь в спальню. Я едва успеваю отскочить в сторону, поэтому решаю, что рисковать не стоит.

Я слышу голос Зеда в своей голове, который говорит мне, что было глупо вообще рисковать с этим домом.

Я и так уже набрала максимальный вес, который могу унести с собой.

Пора возвращаться домой.

Держа свой груз обеими руками, я быстро иду по заброшенным улицам города, направляясь к старой пешеходной тропе, которая является кратчайшим путем к хижине.

Слабый звук голоса заставляет меня резко остановиться. Я прислушиваюсь, пока не определяю направление шума, а затем забегаю в один из пустующих домов неподалеку, чтобы скрыться из виду.

В городе больше никто не живет. Единственные люди, которые могут оказаться поблизости — это коллеги-собиратели или проходившие мимо путешественники.

Насколько я знаю, кроме меня, Зеда и Рины, в радиусе тридцати миль от хижины больше никого нет.

Странники могут быть безобидными, но может быть и не так.

Из дома, в котором я укрылась, ничего не видно, поэтому я перебегаю улицу и направляюсь к другому. Задняя часть дома по-прежнему стоит, что позволяет мне выглянуть в окно.

Трое мужчин расположились лагерем возле старого местного продуктового магазина. В магазине ничего не осталось. Его обчистили мародеры еще до падения астероида.

По моему первому впечатлению, эти мужчины не похожи на головорезов, которые сбиваются в банды или стаи. Таких обычно легко узнать. Эти типы выглядят как старые добрые парни, которых я часто видела в городе — им за сорок или за пятьдесят. На самом деле у них есть небольшой пикап. Он старый и ржавый, но, должно быть, работает, потому что кузов забит припасами, а когда я приходила в город две недели назад, машины здесь определенно не было.

Я больше года не видела работающего автомобиля с заправленным топливом. В округе полно брошенных автомобилей, но ни в одном из них нет бензина.

Заинтригованная и все еще настороженная, я продолжаю наблюдать. Мужчины развалились на земле и пьют из бутылок то, что, как я предполагаю, является пивом.

Пиво.

Где, черт возьми, они его нашли?

Где они взяли бензин для грузовика?

Почему они появились здесь именно сейчас?

Я слышу их приглушенные голоса, но не могу разобрать слов, поэтому иду на большой риск, перебираясь в другую спальню, где, как я знаю, разбито окно.

Я хочу услышать, о чем они говорят.

Слушая через открытое окно, я резко понижаю свою оценку их личностных качеств.

Они рассказывают о фермерском доме, на который вчера совершили налет, и о том, сколько добычи они там нашли. Вот откуда взялось пиво. И вяленое мясо, которое они грызут. И еще много чего в кузове грузовика.

Вскоре я понимаю, что они напали на людей, пытавшихся выжить в том фермерском доме, и убили их.

Возможно, их всего трое, и от них не исходит той криминальной атмосферы, которую я научилась распознавать. Но это те же самые монстры, которые раньше объединялись в стада, толпы людей, иногда по тысяче человек, и бродили с места на место, убивая и разрушая все, что попадалось им на пути.

Стада по большей части распались пару лет назад, после того как ресурсы, которые они награбили, истощились, но все еще есть много банд, которые время от времени появляются.

Эти люди с таким же успехом могут быть бандой из трех человек.

Мне надо сохранять осторожность.

Если они найдут меня здесь, то нападут и убьют меня тоже. Самым разумным было бы ускользнуть.

Именно так посоветовал бы мне поступить Зед. На самом деле, он бы настоял на этом. Он сжимал бы челюсти и бормотал приказы, чтобы я убиралась подальше и держалась в безопасности.

Но сейчас его здесь нет, и, может быть, я смогу как-нибудь заполучить этот грузовик.

Я наблюдаю и слушаю больше часа. Мужчины продолжают поглощать пиво, что мне на руку. У них также есть собака, которую я раньше не замечала. Она крадется по периметру их лагеря, изможденная, нервная и трясущаяся.

Какая-то гончая с печальными глазами и висячими ушами.

Мужчины развлекаются тем, что швыряют в нее пустыми бутылками. Пугая собаку, они хохочут. Когда кто-то из них попадает в животное и оно визжит, они радуются, как будто выиграли очко.

С каждым взмахом бутылки я злюсь все больше, пока меня почти не начинает трясти от негодования.

Я заберу у них этот грузовик.

Они не заслуживают того, чтобы оставить его себе.

Судя по их разговору, они планируют уехать позже в тот же день и продолжить путь на запад в поисках еды, бензина и еще большего количества невинных людей, чтобы убивать, насиловать и грабить.

Они этого не сделают. Нет, если я смогу повлиять на ситуацию.

Я довольно хороший стрелок, благодаря тренировкам моего отчима, так что вполне вероятно, что я смогу прицелиться, выстрелить прямо сейчас и убить всех троих прежде, чем они успеют подняться с земли.

Но они так долго выживали во враждебном мире, а это значит, что они не так некомпетентны, как может показаться на данный момент. Если кто-то сможет выстрелить в меня, я, как минимум, буду ранена.

Даже незначительное ранение может означать смертный приговор. Моя сестра свалилась с крутого склона через два года после Падения. На тот момент не было ни врачей, ни больниц, поэтому через несколько месяцев она умерла от инфекции, которую мы не могли вылечить.

Я не собираюсь рисковать, чтобы меня подстрелили. Только не из-за грузовика.

Так что я продолжаю ждать. Проходит еще час. Ребята лакают добытое пиво. Очевидно, они планируют выпить все найденное за один день.

Если они достаточно напьются, мне не придется особо напрягаться, чтобы достичь желаемого.

В конце концов один парень уходит, бормоча, что ему нужно посрать. Другой лежит на спине с закрытыми глазами. Вероятно, дремлет.

Третий относительно бодрствует, дразнит собаку, предлагая кусочек вяленого мяса, чтобы она подошла поближе, а затем запускает в нее бутылкой.

Для меня это становится последней каплей. Бедная беспомощная собака.

Я подбираю вещи, которые нашла, бесшумно выхожу через боковую дверь дома, а затем обхожу его так, чтобы оказаться как можно ближе к грузовику, оставаясь незамеченной.

Посмотрев в направлении парня, который пошел отлить, и не увидев его, я захожу за угол дома и прицеливаюсь из пистолета.

Сначала я стреляю в того, кто сидит, как раз в тот момент, когда он собирается запустить в собаку еще одной бутылкой.

Затем сразу же стреляю в того, кто дремлет.

Я со всех ног бросаюсь к грузовику, подбегаю к водительскому месту и, распахнув дверцу, врываюсь внутрь.

Я слышу возмущенный крик. Третий парень, должно быть, услышал выстрелы.

Окно со стороны пассажира открыто, поэтому я пригибаюсь как можно ниже, чтобы все видеть сквозь него. Когда он появляется в поле зрения, неуклюже размахивая дробовиком в наполовину спущенных джинсах, я стреляю и в него.

Все трое застрелены на месте. Ни один из них не шевелится.

Они все мертвы.

Наконец, сделав глубокий вдох, я проверяю зажигание. Ключей нет. Должно быть, парни заводили ее замыканием проводов. Я манипулирую оголенными проводами, чтобы завести двигатель, и с удовлетворением вижу, что на индикаторе осталось полбака бензина.

Держа пистолет в руке, я оставляю двигатель включенным и выхожу, чтобы забрать оружие мужчин, несколько оставшихся бутылок пива и запас вяленого мяса, которое они ели.

Услышав скулеж, я оборачиваюсь и вижу пса, выглядывающего из-за брошенного внедорожника.

Я разрываю ломтик вяленого мяса и бросаю ему кусочки.

Он подбегает и жадно набрасывается на еду.

Еще раз оглядев лагерь, я убеждаюсь, что тут нет других полезных припасов или провизии. Ничего не обнаружив, я сажусь за руль грузовика.

Я уже собираюсь закрыть дверь, когда пес, покончив с едой, подкрадывается ко мне, глядя на меня с жалкой надеждой.

Он едва заметно виляет хвостом.

Я замираю на несколько секунд, охваченная нерешительностью. Есть так много причин не делать этого. Мы сами едва выживаем. Еще один рот, который нужно кормить, значит нарываться на неприятности. Зеду это не понравится. Вообще не понравится.

Это правда, что за последние пять лет я изменилась. Я стала жестче. Огрубела. Теперь я могу убивать без колебаний, когда мне это нужно. Но я все еще далеко не так жестока, как мне хотелось бы верить. С тихим стоном я делаю движение головой и издаю щелкающий звук.

Пес прекрасно понимает, что это значит. Он тихонько тявкает и запрыгивает в кабину грузовика, перелезая через меня, чтобы добраться до пассажирского сиденья.

Он садится прямо, как хороший мальчик, и смотрит на меня, пыхтя.

— Мне придется многое объяснить, когда мы вернемся домой, — говорю я ему, трогая грузовик с места и разворачиваясь, чтобы поехать в противоположном направлении. — Так что тебе, черт возьми, лучше приобрести какие-нибудь полезные навыки, чтобы заработать себе на пропитание.

Его язык вываливается из уголка пасти, пока он продолжает пыхтеть.

— И не рассчитывай на изысканные блюда. Тебе придется добывать пищу самостоятельно. Жизнь для тебя будет нелегкой.

Не обращая внимания на мои предостережения, он ерзает бедрами и склоняет голову набок.

— Хорошо. Я верю тебе. Какую бы жизнь мы тебе ни подарили, она будет лучше той, что была у тебя раньше. Так что поехали домой.

* * *

Трехчасовая дорога пешком на грузовике занимает около тридцати минут. Если бы дороги были получше, получилось бы еще быстрее, но дорожное покрытие разрушено временем и пришло в негодность, а тропинка к хижине раньше была посыпана гравием, но теперь превратилась в сплошную грязь.

Прошло почти два года с тех пор, как я в последний раз садилась за руль, поэтому преодолевать крутые повороты и подъемы на трассе для меня невероятно сложно.

Но я справляюсь. Грузовик работает довольно хорошо, так что кто-то явно заботился о нем. Он маленький — не из тех огромных, несносных, тешащих свое самолюбие чудовищ, которых я всегда ненавидела, когда была девочкой — и я довольна и взволнована, когда паркуюсь рядом с хижиной.

Мой отчим использовал ее как охотничий домик. Деревенский. Одна спальня. Относительно прочная конструкция. Дом хорошо сохранился за годы, прошедшие после Падения.

Эта хижина была нашим единственным безопасным местом.

Какое-то время нас было десять человек, запертых в маленьком домике — некоторые из нас спали в палатках на улице или в сарае. Моя мать, отчим, сестра и я. Мои бабушка и дедушка по материнской линии. Зед и Мари, его девушка. А также отец и дедушка моего отчима. Но из-за нехватки продовольствия, отсутствия лекарств и больниц для экстренных случаев наша численность быстро сокращалась.

Теперь осталось только трое. Я. Зед. И его дочь Катрина. Ей почти пять, и она предпочитает, чтобы ее звали Рина.

Я окликаю их, когда выхожу из грузовика, но никто не отвечает, поэтому я предполагаю, что Зед и Рина все еще рыбачат на берегу реки.

Выпустив пса из машины, я позволяю ему обнюхать двор и дом. Этим утром Зед принес воды из колодца, поэтому я наливаю немного в старую металлическую миску и ставлю ее на пол, чтобы пес мог лакать.

Затем начинаю разгружать грузовик.

Эти придурки явно обчистили все хозяйство семьи, которую они убили. Тут есть одежда. Постельные принадлежности. Посуда и приборы. Кастрюли и сковородки. Овощи и помидоры, консервированные в стеклянных банках. Несколько винтовок и хороший запас боеприпасов.

Испытывая легкое чувство вины за свою радость — ведь из-за этих припасов была убита невинная семья, — я наполняю наши шкафы награбленным добром. Кое-что из мужской одежды может подойти Зеду, и я набираю столько женской одежды, сколько у меня получается. Здесь нет одежды для маленькой девочки, но я уже нашла кое-что для Рины в другом доме.

Я раскладываю ее одежду на кровати и стараюсь отмыть куклу, чтобы она выглядела немного красивее. Я только закончила, когда слышу приближающиеся голоса.

Я не волнуюсь, потому что узнаю их. Я кладу куклу на кровать Рины и выхожу поприветствовать Зеда и Рину.

— Что это такое, Эсси? Что это такое? — Рина бросается бежать, ее клубнично-блондинистые косички развеваются за спиной. Она смотрит на грузовик широко раскрытыми голубыми глазами.

Меня зовут Эстер, но Рина всегда называет меня Эсси.

И тут до меня доходит, что девочка никогда раньше не видела пикап. Первые несколько лет ее жизни у нас был исправный квадроцикл, но с тех пор, как закончился бензин, он стоит без дела за сараем.

— Это пикап, — говорю я ей. — Он похож на легковой автомобиль, но сзади у него есть открытое место для хранения вещей.

— Откуда он взялся? — она все еще с удивлением смотрит на грузовик, когда подходит ко мне, чтобы обнять.

На мгновение крепче обхватив ее руками, я отпускаю ее и встречаюсь взглядом с Зедом. Он идет за ней медленнее, его брови слегка приподняты в невысказанном вопросе.

— Я нашла его в городе. И в нем действительно был бензин. Он был набит всякой всячиной. Подожди, пока не увидишь все, что я нашла!

Рина взвизгивает и бежит внутрь, чтобы исследовать.

Зед придвигается ближе ко мне, его брови поднимаются еще выше.

— В городе мародеры. Они ворвались на ферму и украли все их имущество. Я позаботилась о них.

В течение многих лет после нашей первой встречи я считала Зеда несносным и ленивым. Даже после Падения он принимал несколько плохих решений. Именно поэтому мать Рины забеременела от него, хотя им, очевидно, следовало быть осторожнее. В то время он даже не встречался с Мари всерьез. Они просто развлекались. По крайней мере, он не смылся, после того, как она забеременела. У нее не было никого, кто мог бы о ней позаботиться, и он не бросил ее. Вот почему она переехала к нему в коттедж.

Она умерла от лихорадки, когда Рине был год, так что девочка ничего не помнит о своей матери.

Зед по-прежнему крупный, широкоплечий и крепко сложенный, с коротко подстриженными волосами и голубыми глазами, как у Рины. Теперь он прищуривается, глядя на меня.

— Я была в безопасности.

— Вот как?

— Да. Я здесь, не так ли? И у меня есть грузовик и все остальное.

— И ты не могла убраться, не затевая конфронтацию с ними?

Да, я могла бы уйти, но я подумала, что риск того стоит. Мне никогда не нравится, когда он оспаривает мои решения. Мои челюсти сжимаются, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Ему не нравится, когда я рискую, даже если это того стоит. Ему также не нравится, когда мне приходится убивать, потому что раньше это разрывало меня изнутри. Больше так не бывает, если я убиваю людей, которые причиняют боль другим без разбора, как те, в кого я стреляла сегодня — но Зеду это все равно не нравится. Он выглядит недовольным, но ничего не говорит.

В этом особенность Зеда. Он по натуре спокойный и никогда не ищет конфликтов. Но когда наступает момент, ему не нужно говорить ни слова, чтобы высказать свое мнение.

Я никогда не встречала никого, кто мог бы заставить меня чувствовать себя такой виноватой. Даже моей матери это не удавалось.

И мой риск — это даже не самое трудное, что я должна ему сказать.

— О, кстати, — начинаю я, оглядывая двор перед домом. Собака убежала некоторое время назад — полагаю, чтобы немного прогуляться и изучить свою новую территорию.

У меня нет времени готовить почву для новостей. Рина начинает кричать в доме.

— Песик! Песик!

Брови Зеда взлетают еще выше, чем когда-либо.

— У меня был, ээ, попутчик.

Прежде чем Зед успевает как-то отреагировать на это заявление, из хижины к нам выбегает Рина, а собака взволнованно бежит за ней по пятам.

— Это твой песик, Эсси?

— На самом деле не мой. Я видела его в городе, и о нем некому было позаботиться, поэтому он захотел поехать со мной. Нам нужно спросить твоего папу, можно ли ему остаться.

Рина поднимает на отца свои большие голубые глаза.

— Ведь можно, папочка? Я ему уже очень нравлюсь, так что ему будет грустно, если ему придется уйти.

Пес, похоже, хорошо ладит с детьми. Он не реагирует и не отстраняется, когда Рина протягивает руку, чтобы поиграть с его ушами. Его глаза пристально смотрят на меня, как будто он знает, что мы ждем ответа.

Зед бросает на меня красноречивый взгляд — скорее нетерпеливый, чем раздраженный — а затем переводит взгляд на свою дочь, а затем на собаку.

— Он может остаться, если будет хорошо себя вести и не доставит неприятностей. Он чужой, а с незнакомцами сейчас всегда нужно быть осторожными.

— Я знаю, — торжественно кивает Рина. Она протягивает руку, чтобы погладить пса по голове, но уже более осторожно. — Лучше всего прятаться от незнакомцев. Но он хороший пес. Я знаю это.

— Посмотрим.

— Я принесла тебе подарки, — говорю я девочке, чтобы отвлечь ее от защиты собаки. — Я положила их тебе на кровать, так почему бы тебе не пойти и не посмотреть на них, пока папа знакомится с собакой поближе.

— Подарки! — отвлекшись, она вприпрыжку возвращается в хижину. — Что ты мне принесла?

Зед бросает на меня взгляд.

— Прости. Я же не нарочно отыскивала этого беднягу. Он был с теми людьми в городе, и они причиняли ему боль. Я не могла просто оставить его там умирать с голоду.

— Я знаю, что ты не могла.

Я не могу сказать по его лицу, что бы он сделал на моем месте, но его совет для меня всегда заключался в одном — делать все необходимое, чтобы позаботиться о себе, даже если это означает, что мы не можем позаботиться о других.

Иногда нам приходится быть безжалостными, если мы хотим жить.

Это неплохой совет. Вот во что превратился мир после Падения. И я научилась лучше принимать трудные решения для выживания.

Возможно, мне следовало быть более безжалостной к псу, но я не такая.

Если Зед хочет, чтобы мы были безжалостны, он может сделать это сам.

Он приседает, чтобы оказаться на уровне глаз пса, который сидит прямо, как будто знает, что его оценивают. Зед делает резкое, целенаправленное движение, и пес отшатывается, но не рычит и не бросается на него.

Почесав пса за ушами, Зед спрашивает:

— Ты хороший мальчик, а, дружок? — он ощупывает морду собаки. Открывает пасть и просовывает пальцы между зубами.

Животное не кусается. Даже не вырывается.

Затем Зед встает.

— Ладно. Он не кажется агрессивным, но присмотри за ним какое-то время. Ему придется самому добывать себе пищу.

— Я уже говорила ему об этом.

Уголки губ Зеда слегка приподнимаются.

— Вот как?

— Да. Но какую бы жизнь мы ему ни подарили, она будет лучше той, что была у него до сих пор.

— Я верю в это. Я поработаю с Риной, чтобы она не слишком его хватала. Как мы его назовем?

— Не знаю. Может, стоит узнать, что думает Рина?

— Я бы предпочел, чтобы не она придумывала кличку на случай, если он не задержится.

— Хорошо, — я думаю о том, как Зед только что назвал его. — Как насчет Дружок?

Его губы снова изгибаются в улыбке. Это его вариант смеха.

— Подойдет.

Приняв это решение, я направляюсь в хижину, чтобы узнать, что Рина думает о своей новой кукле и одежде.

* * *

Остаток дня мы чистим, разделываем и убираем кости из пойманной Зедом и Риной рыбы, чтобы потом высушить ее полосками. Зед поджаривает одну из них на ужин, и мы едим ее с консервированной фасолью. Ужин получается довольно вкусным, и Рина с удовольствием принимает вечернюю ванну.

Я на улице, убираю во дворе после того, как мы поработали с рыбой, а Зед пошел укладывать ее спать и теперь вернулся.

— Она хотела, чтобы Дружок спал с ней.

— Не сомневаюсь. Но не думаю, что он уже готов ко сну, — пес все еще бродит по двору, пытаясь запомнить все новые запахи.

— Он кажется довольно добродушным.

— Да. Мне тоже так кажется, — я сгребала с травы груду костей и чешуи, но теперь опираюсь на старые грабли и наблюдаю за Дружком. — Он будет хорошей компанией.

— Не привязывайся слишком сильно.

— От того, что ты мне это говоришь, ничего не изменится.

— Думаешь, я этого не знаю? — он качает головой. — У тебя сегодня был хороший улов.

— Да, но в основном это было добычей мародеров. Здесь почти ничего не осталось для собирательства. Как и в любом из близлежащих городов.

— Я знаю, — он встречается со мной взглядом. — И я не знаю, как долго рыба продержится в реке.

Никто из нас ничего не отвечает. Мы оба знаем, что это реальность. Единственная причина, по которой мы так долго здесь продержались — это доступ к большой реке с запасами рыбы, которые нелегко истощить. Но это не будет длиться вечно. Когда не останется ничего, что можно добывать, и когда станет слишком трудно найти достаточно рыбы, чтобы прокормиться, нам придется уехать, как это уже сделали все остальные в этом регионе.

Большинство людей уезжает на запад. Предполагается, что там есть развитые районы, в некоторых из них даже растущая инфраструктура. Зеду, Рине и мне тоже рано или поздно придется уехать. Сейчас с Риной все в порядке, но скоро ей понадобятся другие дети. Она не сможет прожить всю свою жизнь только со мной и Зедом.

Мы всегда знали, что наша жизнь здесь может быть только временной.

Но собирать вещи и переезжать куда-то еще очень опасно. Мы пока не готовы к этому.

На улице темнеет, и я поворачиваю голову, когда слышу, как что-то шуршит в лесу позади нас.

Зед быстро встает передо мной, заслоняя меня своим телом от того, что движется снаружи.

Не знаю, понимает ли он, что это, или нет, но его голос звучит тихо, когда он говорит:

— Уже поздно. Давай зайдем внутрь.

Я зову собаку и направляюсь к двери, ставя грабли на место, прежде чем войти внутрь.

Рина уже спит.

В прошлой жизни было бы слишком рано ложиться спать. Сейчас, наверное, всего семь или восемь часов вечера. Но уже стемнело, и на сегодня не осталось никаких дел. Поэтому я иду в комнату, которую делю с Риной, умываюсь и переодеваюсь в пижаму.

Пес идет со мной и запрыгивает ко мне на кровать, когда я забираюсь под одеяло.

У меня не хватает духу сказать ему «нет», и он засыпает, свернувшись калачиком в ногах моей кровати.

Глава 2

Несколько часов спустя я просыпаюсь, хватая воздух ртом и дрожа.

Сев в постели, я моргаю в темной комнате, пытаясь перевести дыхание и замедлить сердцебиение.

Может, мне приснился кошмар. Если так, я не помню, что там было. Я знаю лишь то, что проснулась как от толчка с приливом страха.

Когда мои глаза адаптируются, я вижу очертания маленькой кроватки Рины на другом конце комнаты. Фигурка под одеялами не шевелится. Она спит. Тихий храп сообщает мне, что пес Дружок тоже спит.

Все в порядке. Хижина надежно заперта. Зед и мой отчим укрепили окна и дверь, как только мы все переехали сюда, так что хижина настолько безопасна, насколько это возможно с нашими нынешними ресурсами. Зед спит в основной комнате и просыпается от малейшего шума. Мы оба держим заряженное оружие у своих постелей.

Меня разбудила не какая-то реальная угроза. Время от времени та тревога, которая всегда тихо рокочет в моем нутре, усиливается безо всякой причины.

Я узнаю признаки. Именно это и происходит сейчас.

Иногда мне удается отговорить себя от этого, поэтому я пытаюсь снова лечь и глубоко дышать, напоминая себе, что все в порядке. Рина, Зед и я сейчас в безопасности. У нас есть еда, чистая вода, кров и возможность защитить себя.

Мир, может, и отстой, но у нас все хорошо. Пока что у нас все хорошо.

Но меня всегда смущает «пока что». Потому что рыбы в реке становится все меньше. И мы собрали почти все, что можно было найти в близлежащих городах и поселках. Путешествия — самое опасное занятие в этом мире, но рано или поздно нам придется это сделать.

Если бы речь шла только обо мне — или только о нас с Зедом — я бы согласилась на риск и уехала. Но Рине всего пять лет. Мы — все, что у нее есть.

С ней может случиться столько ужасных вещей. Но если мы пробудем здесь слишком долго, она может умереть от недоедания. Я учу ее читать, как могу, но ей нужна школа. Другие дети. А так она настолько изолирована, что ее социальные навыки могут быть подорваны навсегда.

Снова и снова мысли крутятся у меня в голове, пока я не впадаю в настоящую панику. Я больше не могу оставаться спокойной. Я встаю с кровати и бесшумно подхожу к двери комнаты.

Пес поднимает голову, но не следует за мной, явно не желая покидать свое уютное местечко. Рина не шевелится.

Я тихо закрываю за собой дверь спальни и на ощупь пробираюсь к маленькому столу на кухне. Стул тихо скрежещет по полу, когда я его выдвигаю, и Зед рывком поднимается на кровати в другом конце комнаты. Должно быть, он тянется за своим дробовиком, потому что я слышу щелчок взводимого курка.

— Это всего лишь я, — говорю я ему, понизив голос. Рина обычно не просыпается по ночам, но нет причин рисковать и беспокоить ее.

— Ты в порядке? — Зед включает фонарь на батарейках, который стоит у его кровати. Это одна из тех батареек, которые должны работать вечно, и пока что она выполняет заявленное.

— Нормально. Возвращайся ко сну.

Зед игнорирует меня, что для него вполне типично. Он ставит фонарь на стол, а затем подходит к стойке, где мы держим кувшин, который каждый день наполняем водой из колодца.

Я наблюдаю, как он наливает воду в стакан. На нем белая майка и фланелевые брюки в клетку, в которых он обычно спит в прохладную погоду.

Когда я только познакомилась с ним, он был в приличной форме, но также любил бездельничать, есть и пить пиво, поэтому у него был заметный живот и более полное лицо. Я никогда не считала его красивым, хотя многие женщины, очевидно, со мной не согласились бы. Как и все остальные из нас, кто прожил так долго, он похудел из-за ограниченного питания, и ему пришлось закалиться. Его тело по-прежнему крупное — всегда кажется, что он занимает слишком много места — с широкими плечами и мощными бедрами, но талия и живот поджарые.

Не знаю, почему я замечаю это именно сейчас, когда мой взгляд останавливается на его спине, но я замечаю. Его брюки сидят низко, и я замечаю упругий изгиб его задницы. То, как его плечи и грудь сужаются к талии.

Зед подходит к столу со стаканом воды и ставит его передо мной, а потом садится на стул, который всегда занимает он.

Он не спрашивает, почему я проснулась. Он не спрашивает, что случилось. Он не проявляет особой озабоченности или беспокойства за меня. Мы никогда не были друзьями или даже приятелями. У нас были семейные отношения, которые теперь совершенно утратили смысл. Единственная причина, по которой мы есть в жизни друг друга — это то, что у нас больше никого нет.

Я доверяю ему. Конечно, доверяю. Но это не тот мужчина, которого я бы выбрала в спутники жизни.

По правде говоря, я даже не могу представить, кого я выбрала бы. Все свое детство и первый год учебы в колледже я посвятила учебе и подготовке к карьере астронавта. У меня имелось несколько друзей, но никогда не было парня. Не думаю, что я когда-либо была непривлекательной, но внешность никогда не была моим коньком. У меня прямые каштановые волосы и темно-карие глаза, кожа, которая легко загорает, правильные черты лица и фигура, которая посредственна во всех отношениях.

Иногда я действительно мечтала о том, чтобы в меня влюбился замечательный парень, но не было никаких признаков того, что это когда-либо произойдет, а сейчас это практически невозможно.

Ничего страшного. Это в самом низу моего списка потерь — так низко, что я уже почти не думаю об этом.

Сейчас главное — выжить. И я не знаю, как долго нам это будет удаваться.

Присутствие Зеда на мгновение отвлекает меня, но тут же сменяется новой волной беспокойства. Я кладу руки на стол и смотрю на свои ладони, сжатые в кулаки.

Зед по-прежнему молчит. Но он вжимает стакан с водой в мою ладонь.

Когда я отдергиваю руку, он разжимает мои пальцы и обхватывает ими стакан.

Я бросаю на него сердитый взгляд — потому что он слишком назойлив, когда я не в настроении разбираться с этим — но стакан с водой уже у меня в руке, и я делаю несколько глотков.

Я едва не давлюсь последним глотком, потому что чувствую, что вот-вот задохнусь. Я хватаю ртом воздух.

— Если нам придется переехать, мы переедем, — бормочет Зед. Может, он и не интеллектуал, но он всегда был умнее, чем притворялся. Он явно знает, что заставило меня подняться посреди ночи.

— Нас убьют по дороге.

— Может быть. А может и нет. В последнее время путешественников стало не так много, и мы можем держаться проселочных дорог и избегать людей.

— Даже если мы возьмем этот грузовик, в нем только пол-бака бензина. Этого не хватит надолго, и мы ни за что не найдем больше бензина.

— Тогда мы пойдем пешком.

— Рина слишком мала, чтобы ходить так долго.

— Тогда я понесу ее.

Я пытаюсь представить себе такое путешествие, но не могу вообразить, как оно будет происходить. Здесь так много препятствий. Так много опасностей. И мы даже не знаем, куда направляемся.

Возможно, в мире не осталось безопасного места.

Мое сердце снова бешено колотится, и я покрываюсь холодным потом. Такое чувство, что я не могу вздохнуть полной грудью.

— Черт возьми, Эстер. Ты слетаешь с катушек.

— Я знаю, — мне прямо сейчас хочется дать ему пощечину, каким бы иррациональным ни был этот порыв. Такое чувство, что я вот-вот сорвусь, а еще такое чувство, что это он во всем виноват.

— Ну так прекрати.

— Я пытаюсь, — я все еще смотрю в стол, но чувствую, как Зед наклоняется ближе ко мне, изучая мое лицо своими голубыми глазами. Черт бы побрал этого мужчину. Во всем его теле нет ни капли утешения и сочувствия.

Я хочу к маме. К моей сестре. К кому-то, кто обнял бы меня и сказал, что все будет хорошо. Даже мой отчим похлопал бы меня по плечу и сказал, что позаботится о нас.

Зед просто говорит мне прекратить это.

Горе при мысли о моей погибшей семье собирается в твердый комок у меня в горле, поднимается к глазам и носу. Но я чувствую, что оно застряло там. Оно блокирует мои дыхательные пути.

Я издаю хриплый звук, отчаянно втягивая воздух.

— Черт, что, черт возьми, ты делаешь, женщина? Ты сейчас упадешь в обморок, — Зед встает и выдергивает мой стул из-за стола. Затем опускает мою голову к моим коленям.

Я знаю, что так положено поступать, когда ты на грани обморока, но его рука сжимает мне шею, как тиски. Я вырываюсь от него, с трудом поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери хижины

Зед следует за мной широкими быстрыми шагами. Когда я тянусь к дверной ручке, он прижимает ладонь к двери, чтобы та не открылась.

— Черт возьми, нет. Ты не выйдешь на улицу.

— Мне нужно, — я все еще хватаю ртом воздух, и слезы текут из моих глаз по щекам. — Мне нужно выйти. Мне нужен… воздух.

— Ну, ты не можешь выйти. Не сейчас, — прежде чем я успеваю возразить еще раз, он выпаливает: — Там медведь. Он притаился, и он голоден. Ни за что на свете ты не пойдешь туда в темноте.

Я не знала о медведе. Он не сказал мне, но теперь я знаю, что за шорох слышала в лесу этим вечером.

— Мне все равно.

— А мне не все равно. Я тебя не выпущу. Я должен позаботиться о Рине, и я не смогу сделать это без тебя.

Я бы поссорилась с ним. Непременно. Потому что его властность — это еще одна ментальная цепь, которая связывает меня. Но звук имени Рины останавливает меня. Потому что я люблю ее, и о ней нужно заботиться. И Зед — хороший отец, но ему было бы чертовски трудно справиться в одиночку.

Я пытаюсь заговорить, но издаю только сдавленный звук. Такое чувство, что я пошатываюсь.

Зед издает низкий, рычащий звук и подходит к одному из окон. Он открывает ставни, которые они с братом установили на окнах для дополнительной защиты, а затем открывает окно и поднимает его.

Я чувствую порыв прохладного воздуха с того места, где стою, и, спотыкаясь, направляюсь к нему, высовывая голову в отверстие, чтобы вдохнуть свежий воздух.

Долгое время после Падения в воздухе висели пыль и мусор. Такие густые, что мои бабушка и прадедушка умерли от болезни легких, вызванной плохим воздухом. Но за последние пару лет погода улучшилась, и прохладный ночной воздух сейчас кажется почти свежим.

Это помогает. Я делаю несколько глубоких вдохов, а затем мне удается замедлить свое дыхание до тех пор, когда мне больше не грозит потеря сознания.

Зед все это время стоит рядом со мной, вглядываясь поверх моей головы в темноту, как будто может увидеть надвигающуюся угрозу.

— Почему ты не рассказал мне о медведе? — спрашиваю я, когда почти прихожу в себя. Мое сердцебиение все еще учащено, и тревога скручивает меня в тугой узел. Но паническая атака закончилась.

— Не было причин.

— Есть слишком много причин. Если есть опасность, я должна знать об этом.

— Ты и так знаешь, что там опасно. Если придать опасности конкретное выражение, это ничего не даст, — кажется, он испытывает в первую очередь раздражение.

Я тоже раздражена. Я оборачиваюсь и свирепо смотрю на него. Он примерно на пятнадцать сантиметров выше меня. У него широкий лоб и квадратная челюсть с глубокой ямочкой на подбородке. Впервые я замечаю, что его лоб и скулы слегка блестят от пота.

Он напряжен. Пульсирует какой-то интенсивностью. Раздражением. Нетерпением. Досадой. Нервозностью.

Мы оба сейчас должны быть в постели и спать, и это моя вина, что мы этого не делаем.

Но я не просила его вставать и докапываться до меня. Я бы и сама прекрасно справилась, сидя в темноте. Это он настоял на том, чтобы прийти сюда и командовать мной.

— Е*ись ты, Зед, — я все еще говорю тихо, чтобы не разбудить Рину.

Он усмехается, нависая надо мной — слишком близко, слишком большой, сильный и мужественный.

— С тобой — в любое время, когда захочешь.

— Что? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, отвлеченная его неожиданной репликой.

— Что — что?

— Ты сказал…

Он заявил, что трахнет меня в любое время, когда я захочу.

Какого черта?

Это абсурдная, нелепая мысль. Я никогда не думала о Зеде в таком ключе. Он не друг, не член семьи и не настоящий компаньон. Он скорее непрошеный сосед по комнате в колледже — тот, с кем ты застряла и с кем обстоятельства вынуждают тебя ладить.

Я никогда не думала о том, чтобы переспать с ним, и я совершенно уверена, что он чувствует то же самое по отношению ко мне.

Возможно, он просто пытался отвлечь меня. Выбить меня из колеи и вывести из состояния тревоги. Но сейчас, подумав о том, чтобы переспать с ним, я уже не могу думать ни о чем другом.

Буквально ни у чего другого нет шансов возникнуть в моей голове. Она полностью заполнена яркими, насыщенными образами того, как мы с Зедом трахаемся.

Мое тело реагирует на это. Мое сердцебиение снова учащается, но теперь уже по другой причине. Вся энергия, оставшаяся после моей недавней панической атаки, превратилась в нечто совершенно иное.

Это уже слишком. Я не могу это контролировать. Как будто моим телом завладела чужеродная сущность.

И именно эта сила — не я, это не могу быть я — тянется к голове Зеда и привлекает его к себе для страстного поцелуя.

Это нелепый поступок. Целовать Зеда.

Я понятия не имею, почему делаю это прямо сейчас.

Прикосновение его губ наполняет меня волнением. Силой. И это чувство усиливается, когда он начинает отвечать.

Он издает низкий горловой звук и хватает меня за затылок, удерживая на месте, а сам погружается в поцелуй, раздвигая языком мои губы.

Я не просто целую его. Он целует меня в ответ.

Я провожу рукой по его голове. Его коротко подстриженные волосы приятно щекочут мою ладонь, и я хочу продолжать прикасаться к ним. Моя вторая рука опускается ниже, обхватывая его за талию. Его тело твердое. Он весь такой твердый. Теплый, и с каждой секундой становится все теплее.

Я все еще пытаюсь справиться с внезапным приливом вожделения и потребности, когда Зед напирает на меня, прижимая к пустому участку стены рядом с окном. Он совсем не нежен, когда обхватывает мой затылок и углубляет поцелуй, и его настойчивость распаляет меня еще больше.

Я обхватываю его шею сзади и выгибаюсь, прижимаясь к нему всем телом. Он хватает меня за задницу свободной рукой и прижимает мой пах к своему.

Он твердый под своими фланелевыми брюками. Выпуклость у моего живота ни с чем не спутаешь. Я задерживаю дыхание от ощущения его. Моя киска пульсирует. Это почти больно.

Я понятия не имела, что желание может быть таким сильным. Настолько сильным, что причиняет боль.

— Эстер.

Я издаю глупый хныкающий звук от того, как он бормочет мое имя, потому что думаю, что он просто произносит его.

Но на самом деле он пытается привлечь мое внимание. Он выпрямляется, чтобы прервать поцелуй, все еще держа мою голову так, чтобы она была повернута к нему.

— Ты хочешь этого?

Я моргаю. Он сумасшедший? Очевидно же, что хочу.

— Да. А ты разве нет?

— Да. Просто хотел убедиться, — он оглядывается на свою кровать, как будто что-то обдумывает. Затем подхватывает меня на руки и несет через всю комнату. Это скорее практично, чем романтично. Он опускает меня на свою кровать и немедленно оказывается на мне.

Меня это устраивает. Я не ищу нежных слов или ласк. Я пытаюсь высвободиться из пижамных штанов и трусиков, пока он продолжает целовать меня.

Сейчас у него одна цель, и он не теряет времени даром. Зед прерывает поцелуй, чтобы стянуть с меня майку. Затем в течение минуты с жадностью смотрит на мои обнаженные груди, хватает одну, мнет, а сам снова целует меня.

Это странно притягательно. Его откровенная потребность и почти первобытная настойчивость. Это вторит тому, что чувствую я сама, и я извиваюсь под его весом, пока он играет с моими сосками и скользит своим языком по ним.

Через несколько минут он отпускает мою грудь и опускает руку между моих бедер. Я была влажной почти с того момента, как мы начали целоваться, и издаю тихий стон, когда он трогает меня пальцами.

— Ты готова? — спрашивает он, и его голос звучит намного хриплее обычного. Он поднимает голову, и его глаза бегло всматриваются в мое лицо.

— Да. Сделай это, — я выгибаюсь, когда два его пальца проникают в меня, возбуждая так, что я сжимаюсь вокруг него. — Бл*дь!

Он, должно быть, видит мою реакцию, потому что притормаживает и размеренно трахает меня пальцами, пока я не достигаю быстрого, интенсивного оргазма. Мое тело сотрясается от спазмов, и от нахлынувшего наслаждения вырывается долгий, тихий стон.

Когда я успокаиваюсь, он убирает руку и возится с поясом, пока не вытаскивает член из штанов.

Он большой, толстый и полностью возбужденный. Я смотрю на него, тяжело дыша, когда он раздвигает мои ноги еще шире и устраивается между ними всем телом.

Он приподнимает мои бедра настолько, чтобы наши тела оказались на одном уровне, а затем вводит свой член в меня. Мы оба смотрим вниз, на наши бедра, пока он скользит внутрь, затем выходит, меняет угол проникновения и толкается еще глубже.

До этого момента я была девственницей. Не потому, что я намеренно ждала, а потому, что у меня никогда не было такой возможности. Зед внутри меня растягивает меня, причиняет глубокую боль. Но даже эта боль — то, чего я хочу.

То, в чем я нуждаюсь.

Я выгибаю спину. Двигаю бедрами. Я издаю почти детский всхлипывающий звук, пытаясь справиться со столькими ощущениями одновременно.

— Все в порядке? — Зед тоже тяжело дышит, но держится очень неподвижно.

— Да. Да, — я не могу удержаться от движения. Я пытаюсь двигать бедрами. — Мне нужно… Мне нужно…

Он издает невнятный звук и начинает двигаться. Начинает с медленных, неглубоких толчков. Они ощущаются приятно, и вскоре мое тело расслабляется от проникновения, приспосабливаясь к давлению. Но потом мне нужно больше. Я нетерпеливо приподнимаю бедра навстречу его толчкам, желая ускорить их, сделать более жесткими.

В любое другое время я бы смутилась от своих тихих стонов, но сейчас каждый звук, который я издаю, делает меня еще более дикой и возбужденной.

Он контролирует мой таз, держа меня за задницу обеими большими ладонями. Мои ноги странно болтаются. Я не знаю, что с ними делать. Я вцепляюсь в его бицепсы, потому что мне нужно за что-то держаться.

— Еще, — выдыхаю я. — Зед, еще!

Он издает еще один из тех сексуальных рычащих звуков и ускоряет движение бедрами. Вскоре он трахает меня так сильно, что наши тела соприкасаются, издавая грубый шлепающий звук. И еще влажное чавканье. И тихий скрип пружин кровати.

Не могу поверить, что мы делаем это. Занимаемся сексом посреди ночи.

Друг с другом.

— Что мы делаем? — я мотаю головой по матрасу взад-вперед, пытаясь заставить себя мыслить трезво. — Это неправильно.

— Перестань беспокоиться обо всем, — бормочет он сквозь стиснутые зубы. Похоже, он прилагает огромные усилия, и это возбуждает сильнее всего. — Перестань думать хоть на одну гребаную минуту.

Волна ощущений захлестывает меня, и я следую его совету и отбрасываю все свои тревоги и душевные терзания в сторону. Прямо сейчас мне это нужно.

Мне это так нужно.

Я издаю еще один всхлипывающий звук, пока моя грудь подпрыгивает от силы его толчков. Волосы падают мне на лицо, и кажется, что у меня текут слюни.

— Шшш, — он так напряжен, что почти дрожит от этого.

Я знаю, что мне нужно вести себя тихо. Рина спит в соседней комнате, и мы не можем ее разбудить. Но такое чувство, что все, что я так усердно старалась упорядочить внутри себя, разлетается в клочья. И я хочу этого. Мне нужно, чтобы это произошло. Я пытаюсь прикусить губы, чтобы подавить очередной крик.

Он отпускает меня одной рукой, удерживая на месте правой. Левой ладонью он закрывает мне рот.

Это должно меня раздражать, но этого не происходит. Это позволяет мне всхлипывать и стонать в его ладонь, когда оргазм, к которому я так стремилась, наконец-то наступает.

Мое тело сотрясается, меня захлестывают волны удовольствия и разрядки. Он издает сдавленный звук и сбивается с ритма, дергаясь и толкаясь в меня, а потом внезапно выходит из моей киски и несколькими сильными толчками кончает мне на живот.

Я этого не ожидала, но в этом есть смысл. В последнее время у меня были непостоянные месячные, но я всегда могу забеременеть, и это последнее, о чем мне нужно беспокоиться.

Тяжело дыша и расслабляясь от удовольствия, я смотрю на его сперму, покрывающую мой обнаженный живот.

Зед тоже смотрит на это. Выдыхает, хрипло постанывая.

Наконец, остаточная боль в моей киске заставляет меня поежиться. Он отпускает меня, и я выбираюсь из-под него и сажусь на край кровати. Я использую его простыню, чтобы вытереть свой живот.

Он прочищает горло и свешивает ноги с края, чтобы сесть рядом со мной. Он все еще одет, но я совершенно голая.

Мне становится не по себе, и я тянусь за своей пижамой, лежащей на полу.

Одевшись, я позволяю себе бросить быстрый взгляд на Зеда. Он наблюдает за мной. Он не выглядит расстроенным, или смущенным, или неловким, или еще каким-то в этом роде.

Это такое облегчение.

— Это было… странно, — говорю я.

Он издает фыркающий звук.

— Как минимум неожиданно.

— Я не уверена, что на меня нашло. Почему я… но я думаю, нам лучше больше этого не делать.

— Я согласен.

— Сейчас между нами все наладилось, и я не хочу, чтобы что-то мешало этому.

— Я знаю. Я тоже.

— Так вот… — мой желудок сжимается от беспокойства впервые с тех пор, как я поцеловала его. — Значит, это была просто странная случайность или… или что-то в этом роде. И это больше не повторится.

— Меня это устраивает.

— Хорошо, — я встаю. Снова бросаю взгляд на его лицо.

Он выглядит… отлично. Физически расслабленный после того, как получил разрядку, и не обиженный и не разочарованный моим ответом.

Он ничего не вкладывал в это, кроме секса, которого не ожидал.

Это хорошо. Это то, что мне нужно.

У меня и так слишком много забот, не надо добавлять к этому неловкие сексуальные связи с моим бывшим сводным дядей.

— Ладно. Я пошла в кровать.

— Постарайся немного поспать.

— Ты тоже.

Вот. Вот и все. Я на цыпочках возвращаюсь в спальню. Рина все еще спит под одеялом, прижав к себе новую куклу, которую я ей подарила.

Дружок все еще свернулся калачиком в ногах моей кровати и тихо похрапывает.

Я ложусь рядом с ним в постель, и мне требуется всего минута, чтобы заснуть.

Глава 3

Следующие несколько недель проходят без особых волнений. Мой улов в городе был настолько хорош, что мне не нужно сразу же отправляться за новой добычей. Я работаю в нашем саду, собираю последние в этом году овощи, а Зед ловит рыбу на реке, чтобы нам хватило улова на зиму. Рина пытается помочь, играет с Дружком и выглядит такой же жизнерадостной, как всегда.

По крайней мере, она не такая беспокойная, как я.

Я стараюсь не думать о сексе с Зедом, намеренно выкидывая это из головы всякий раз, когда воспоминание всплывает снова. Хотя это и трудно. Образ его напряженного лица, искаженного от натуги и удовольствия, слишком часто возникает в моем сознании. Ощущение его больших рук на моем теле. Его член, с силой вбивающийся в меня. Ноющая боль в легких и между ног, пока я льнула к нему всем телом.

Это сильно отвлекает, и я проделываю такую умственную гимнастику, чтобы забыть об этом, что воспоминания становятся расплывчатыми.

Зед никогда не упоминает об этом. Не ведет себя со мной как-то по-другому. Он только и делал, что дразнил меня, когда его брат только женился на моей матери. Казалось, он точно знал, что будет раздражать меня больше всего, и постоянно придирался ко мне за то, что я все время учусь, слишком серьезно отношусь к жизни, никогда не тусуюсь с друзьями, совсем не веселюсь. После Падения, когда мы все собрались в этой хижине, он был по уши занят заботой о Мари и помогал нам выжить, но все равно время от времени поддразнивал меня — достаточно, чтобы я поняла, что на самом деле он не изменился.

После того, как наши родственники начали умирать, поддразнивания в основном прекратились. Последние пару лет он в основном был командующим и практичным, и я привыкла к этому. Он не дразнит меня по поводу секса. Он даже не упоминает об этом. Насколько я могу судить, он вообще забыл, что это произошло.

Возможно, это к лучшему. Мы не семья, но наиболее близкое подобие семьи. А в семье не должно быть секса.

Я даже не могу понять, почему мне захотелось сделать это той ночью. Какое-то странное желание, вызванное отчаянием и потребностью в человеческом контакте. Может быть, это естественно. Биологически. Что бы это ни было, это не должно повториться.

Тот единственный раз пошатнул мою прежнюю эмоциональную стабильность, так что было бы глупо рисковать еще раз.

Однажды днем мы с Риной работаем в саду, пока Зед все еще на реке. День выдался не по сезону теплым, и солнце не закрывает ни одно облачко. Дымка, затянувшая небо после Падения, почти рассеялась. Это хорошо. Это значит, что планета выздоравливает. Но сейчас я вся в поту, а щеки Рины слишком розовые. У нас нет лосьона для загара, а у нее светлая кожа и рыжеватые волосы, как у ее матери.

В данный момент она наклоняется и считает все сорняки, которые вырывает.

— Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.

Я пыталась научить ее основам — по крайней мере, тому, что знал бы детсадовец. Она довольно легко справляется с этим, и ей нравится практиковаться и демонстрировать свое мастерство.

Я говорю «Сорок!» одновременно с ней. Затем добавляю:

— Ты отлично справилась с этими сорняками. Но, по-моему, Дружку становится жарко, так почему бы тебе не налить ему воды и, может быть, вы двое немного посидите в тени, чтобы он не перестарался?

Пес, похоже, не рискует перестараться. Он растянулся на земле на боку, наблюдая за происходящим и стараясь как можно меньше шевелиться. Но Рина воспринимает мои слова всерьез и зовет Дружка в дом за водой.

Я улыбаюсь, наблюдая, как они вдвоем трусцой бегут внутрь, а Рина объясняет Дружку, что перегреваться вредно, поэтому после того, как они наберут воды, им нужно посидеть в тени.

По характеру я вовсе не материнская натура. Когда я была девочкой, я никогда не играла в домики и не проводила много времени с куклами, и я всегда мечтала о карьере, а не о том, чтобы стать мамой. Я не самый лучший человек, который мог бы оказать на Рину то женское влияние, в котором она, вероятно, нуждается, но я — это все, что у нее сейчас есть.

Может быть, Зед в конце концов найдет другую женщину. Ему всего тридцать один год, и он явно все еще испытывает сексуальное влечение. Вероятно, он был бы рад найти увлеченную партнершу по сексу и лучшую мать для своей дочери.

При мысли о том, что эта вымышленная женщина появится в нашей жизни и заберет Зеда и Рину, у меня в горле встает твердый комок, угрожающий задушить меня, поэтому я мысленно пытаюсь выбросить это из головы.

В последнее время я многое выкидываю из головы. Наверное, это не здравое поведение. Но что, черт возьми, я еще могу сделать? Если я расстроюсь, то не смогу выполнять работу, необходимую для выживания, и мы все трое за это поплатимся.

Кроме того, присутствие рядом другой женщины только помогло бы. Это сняло бы с моих плеч большую нагрузку и ответственность.

Я должна была бы этого хотеть, и неправильно, что я этого не хочу.

Выкапывая последнюю морковку из грядки, я рычу на землю. Нет причин волноваться из-за этой случайно возникшей мысли. Здесь нет других женщин и не будет, пока мы не переедем.

Что нам рано или поздно придется сделать.

Мне по многим причинам ненавистна сама мысль об этом. Я выдергиваю морковку с большей силой, чем необходимо, и бросаю ее в корзину.

Шорох в кронах деревьев позади меня заставляет меня замереть. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть, но не вижу никакого движения.

Я жду. Тихо. Затаив дыхание. Затем снова слышу шорох.

Очень медленно я встаю, беру корзину и достаю из кобуры пистолет. Мы не замечали никаких признаков того медведя, который, по словам Зеда, бродил поблизости несколько недель назад, поэтому решили, что он ушел. Но, возможно, это не так. Несмотря на то, что я вооружена, я бы не хотела столкнуться с медведем.

Я иду задом наперед, пока не добираюсь до двери дома. Я захожу внутрь и закрываю ее за собой.

— Мы с Дружком сейчас выходим, — объявляет Рина. Между ней и собакой вода разлита по всему полу рядом с его миской.

— Я закончила в саду, так почему бы нам не остаться дома?

— Но мы же собирались в тень!

— Я знаю, что вы собирались. Это я и предложила, но мне пришла в голову идея получше. Почему бы тебе не помочь мне подготовить овощи для рагу?

Она корчит гримасу.

— Рагу не очень вкусное.

— Я знаю, что ты его не любишь, но даже немного такой еды приносит большую пользу. И ты можешь помочь мне немного порезать, если хочешь.

— Ножом? — ее глаза становятся большими и круглыми.

— Да, ножом. Тебе нужно быть очень осторожной.

— Я буду осторожна, — предложение ножа отвлекло ее от плана посидеть в тени с Дружком, поэтому я вздыхаю с облегчением.

Нет смысла пугать Рину. Она ничего не может поделать с медведем.

Бедное животное, вероятно, оголодало, но хищный медведь — это та опасность, которой нам следует избегать.

Мы с Риной нарезаем овощи для рагу, а Дружок валится на пол вздремнуть, измученный долгим днем ничегонеделания.

* * *

Зед возвращается домой примерно через час. Я забыла отпереть дверь, поэтому он стучит в нее, безуспешно пытаясь открыть.

Рина подбегает, чтобы отпереть дверь для своего отца, крепко обнимает его и начинает перечислять все, что она сделала с тех пор, как он ушел на реку тем утром.

Зед поднимает ее, чтобы обнять, но встречается со мной взглядом через плечо девочки. Он хочет знать, почему дверь была заперта, но я не собираюсь говорить ему об этом в присутствии Рины.

— Ты поймал много рыбы, папа?

— Сегодня только пара малышек, — быстро погладив Дружка, он оглядывает комнату, явно выискивая признаки неприятностей. — Здесь все в порядке?

— Да, все хорошо. Я помогала Эсси приготовить рагу. Она разрешила мне нарезать овощи, и я очень аккуратно обращалась с ножом.

— Хорошая работа. Не хочешь сбегать и взять…

Я осторожно качаю головой.

Зед прерывает свой вопрос из-за моего жеста и быстро переключает передачу.

— О, пока я не забыл, я нашел новый камень для твоей коллекции, — он лезет в карман и достает округлый камень, такой блестящий, что кажется отполированным.

— О-о-о! Прелесть! — Рина хватает камень и несколько раз вертит его в руках, восхищаясь им.

— Почему бы тебе не найти ему почетное место в своей коллекции, чтобы он не потерялся?

Рина торжественно кивает и направляется в спальню, чтобы сделать так, как предложил ее отец.

Зед подходит ко мне и бормочет себе под нос:

— Что, черт возьми, происходит?

— Сегодня днем я что-то слышала в лесу. Я подумала, что, может быть, тот медведь вернулся, и поэтому держала ее внутри.

Он стоит слишком близко ко мне. Я чувствую тепло, исходящее от его тела. Я чувствую его знакомый естественный запах.

Мне вдруг хочется прикоснуться к нему, поэтому я слегка отстраняюсь, увеличивая дистанцию между нами.

Если он и заметил мое отступление, то никак это не прокомментировал.

— Проклятье. Я думал, он куда-то ушел.

— Я тоже. Может, это был и не медведь, но я не собиралась рисковать. Я ничего не видела, но там что-то двигалось.

— Ладно. Я пойду посмотрю после ужина. Если он будет продолжать рыскать тут, мне придется его убить.

Зед никогда не был таким охотником, каким был мой отчим. Ему не нравится убивать животных, но он сделает это, если придется.

Мы будем в большей безопасности, если медведь будет мертв, но я не очень хочу, чтобы Зед отправлялся на его поиски. Охотничье ружье даст ему явное преимущество, но все же…

Мне хочется возразить, но я подавляю этот порыв. Если Зед твердо намерен что-то предпринять, никакие мои слова не поколеблют его решимости. По меркам якобы добродушного парня он определенно упрям.

Кивнув в знак согласия с его словами, я возвращаюсь к рагу, которое время от времени помешиваю в кастрюле на дровяной плите.

— Я подумала, мы могли бы порезать одну из рыб, которых ты поймал сегодня, и добавить в рагу.

— Лучше взять их обе. Они действительно маленькие, — он качает головой, и я понимаю это как недовольство сегодняшним уловом.

Чем меньше рыбы, тем скорее нам придется переезжать.

И никто из нас не хочет этого делать.

* * *

Ужин проходит бодро, потому что Рина очень довольна своей работой по приготовлению рагу. Само блюдо сытное, но безвкусное. В прошлом году у нас закончились соль и перец, поэтому все, что у нас есть в качестве приправ — это различные виды уксуса.

Зед тише обычного. Обычно он поддерживает непринужденную беседу с Риной, но сегодня вечером он какой-то задумчивый. Без сомнения, думает о медведе.

Медведь — всего лишь еще один пункт в длинном списке моих забот, так что я могу нормально общаться, разговаривая с Риной о книге, которую мы вместе читали («Лев, колдунья и платяной шкаф»), и размышлять о том, что Дружок, должно быть, думает о своем новом доме.

После ужина Зед довольно быстро укладывает девочку в постель, и я читаю с ней около получаса. Мне трудно сосредоточиться на рассказе, так как я остро ощущаю, что Зед находится снаружи со своим ружьем.

Прямо сейчас он ищет медведя. А что, если медведь найдет Зеда первым?

Мне удается не паниковать, пока не заканчивается наше обычное время для чтения. Рина просит поцеловать ее на ночь, что я и делаю, хотя я не тактильный человек. Я бы ни за что на свете не стала ранить ее чувства.

Наконец-то я могу закрыть дверь спальни. Я достаю пистолет, выхожу из хижины и осматриваюсь.

Уже почти стемнело. Зед ничего не сможет разглядеть в лесу. Чем, черт возьми, он вообще думает?

Совсем как мужчина. Бродит в темноте один, ведет себя как настоящий мачо, рискуя оставить меня с его дочерью одних.

Я хочу пойти поискать его, но я не уйду от этой хижины. Только не сейчас, когда Рина спит здесь одна.

Дружок вышел со мной на улицу и с любопытством смотрит на меня, словно ожидая, что я буду делать.

Чего мне действительно хочется, так это треснуть Зеда по голове. Или встряхнуть его. Или снять с него стружку, как говаривала моя мама.

Я облегченно выдыхаю, когда Зед выходит из леса справа от хижины. На плече у него винтовка. Увидев меня, он быстро подходит ко мне.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Возвращайся в дом.

— Я зайду внутрь, когда ты зайдешь внутрь. Ты его нашел?

— Нет. Я не могу его отыскать, — он хмурится, что для него необычно.

— Возможно, я сегодня днем слышала не медведя.

— Это был он, — Зед не объясняет, почему он так уверен. По правде говоря, я тоже убеждена, что это был медведь.

Я просто знаю это. Так же, как и Зед.

— Я продолжу поиски, — он заглядывает мне через плечо. — Возвращайся внутрь.

— Я уже говорила тебе. Я зайду, когда зайдешь ты.

Он прищуривается.

— У меня есть пистолет, как и у тебя.

— Эстер.

— Тебе придется заставить меня силой, — я даже не уверена, почему я сейчас спорю, но мне кажется важным не позволить ему давить на меня.

Я такой же хороший стрелок, как и он. Может, я и не так сильна физически, но до схватки с медведем дело не дойдет.

Либо мы его пристрелим, либо нам конец.

— Не искушай меня, — бормочет Зед, прежде чем развернуться на пятках и уйти обратно в лес.

Я хочу последовать за ним, но не делаю этого. Один из нас должен остаться с Риной в хижине.

Если Зеда убьют, у нее не останется никого, кроме меня.

Об этом невыносимо думать. Я стараюсь не допускать этой мысли, вглядываясь в темноту, в еще более темный лес.

Я не знаю, как долго я там стою. Несколько минут. И тут внезапный выстрел заставляет меня вздрогнуть.

Сердце колотится где-то в горле, а уши заложило. В лесу какое-то движение. Внезапно из-за деревьев выходит фигура.

Лунного света достаточно, чтобы я могла разглядеть очертания тела Зеда. Он идет быстро. Я почти дрожу, когда он подходит ко мне.

— Я его нашел, — бормочет он.

Он не выглядит победителем. Он выглядит так, будто его тошнит.

Я с трудом сглатываю.

— Мне жаль. Спасибо, что сделал это.

— Да, — Зед не делает ни малейшего движения, чтобы зайти внутрь. Он стоит рядом со мной на крыльце. Через минуту он издает странный горловой звук и дергает головой в сторону.

Я удерживаюсь от вопроса. Спрашивать его, все ли с ним в порядке, было бы сейчас глупо.

Ему пришлось убить живое существо, которого он не хотел убивать. Животное, которое было голодным и отчаявшимся. Которое еще не предприняло никаких действий против нас.

По какой-то причине мне кажется, что это хуже, чем те жестокие мужчины, которых мы оба убивали на протяжении многих лет.

По крайней мере, мужчины могли сделать моральный выбор и решили этого не делать.

Мы долго стоим в тишине рядом с хижиной. Ветер стал прохладнее, чем днем. Сильнее, чем я ожидала. Мне почти холодно здесь, с голыми руками.

Наконец Зед слегка качает головой.

— Мы можем пойти внутрь.

— Приятно подышать свежим воздухом.

Он бросает на меня прищуренный взгляд.

— Ты замерзла.

— Я не…

— Прекрати.

Я сердито смотрю на него, потому что то, как он прямо приказывает мне прекратить, всегда раздражало меня. Но в его взгляде нет особой теплоты. На самом деле я сейчас на него не сержусь. И даже не особенно раздражена.

Он убил того медведя, хотя и не хотел этого. Он сделал это, чтобы защитить Рину. И меня.

В данный момент я не могу на него сильно сердиться.

— Что это за выражение лица? — спрашивает Зед, открывая дверь хижины и придерживая ее, пока я не вхожу внутрь.

— Какое выражение?

— Выражение на твоем лице прямо сейчас.

— Наверное, это мое выражение «ты несносный».

— Нет, это не оно. То выражение я хорошо знаю. Это что-то другое.

Я не собираюсь говорить ему, что чувствую себя виноватой из-за того, что ему пришлось сделать. Он бы возненавидел это больше всего на свете. Поэтому вместо этого я говорю:

— Ты все выдумываешь.

— Нет, не выдумываю, — он запирает дверь, но не баррикадирует ее большим металлическим засовом, который мы используем. Еще рано, и кому-то из нас или обоим, возможно, понадобится выйти на улицу, чтобы сходить в туалет перед сном.

— Нет, выдумываешь.

— Почему ты споришь со мной прямо сейчас? Ты же знаешь, что мне виднее, — он тоже не сердится. Скорее нетерпелив. Но он напряженнее, чем я ожидала. Я вижу это по его плечам. По тому, как он держит свою шею.

По какой-то причине это задевает меня. Мое дыхание учащается.

— Ничего подобного я не знаю. Если я говорю тебе, что думаю о твоей несносности, значит, об этом я и думаю. У тебя нет выбора, кроме как поверить мне.

— К черту все это. Я не верю и половине из того, что ты мне говоришь.

Это застает меня врасплох и раздражает.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Именно то, что я сказал. Большую часть времени ты скрываешь свои истинные чувства. Ты говоришь мне, что с тобой все в порядке, когда это не так. Ты говоришь мне, что справляешься со своими проблемами, когда тебе нужна помощь. Ты говоришь мне уйти, когда ты на грани срыва.

Я так удивлена этим гневным заявлением, что у меня отвисает челюсть. Зед никогда раньше не говорил ничего подобного. Ничего настолько искреннего или связанного с эмоциями. Или глубокого. Теперь я знаю, что в нем есть нечто большее, чем он показывает миру, но я понятия не имела, что у него такие многослойные, сложные идеи.

Обо мне.

Еще и правдивые, как оказалось.

— Я сейчас не на грани срыва, — нет причин говорить это. Он даже не намекал на это. Но он подобрался слишком близко. Слишком глубоко проник в мое сердце. И моя реакция на это — всегда защищаться.

— Я никогда и не говорил, что ты на грани срыва. Я сказал, что ты не говоришь мне правду о своих чувствах, и ты не говоришь мне правду прямо сейчас. Ты что-то думала обо мне, когда мы вошли внутрь, и я хочу знать, что именно.

— Ну… облом. Ты не получаешь права знать абсолютно все.

Зед напирает на меня, прижимая к закрытой двери.

— Скажи мне, — бормочет он.

Его массивность пугает. Как и явное напряжение в его глазах, его поза, стиснутые челюсти.

Но я его не боюсь. Я никогда не боялась Зеда.

Он никогда не причинит мне вреда.

— Черт возьми, Эстер.

— Не чертыхайся так на меня. Может, я и была девочкой, когда твой брат женился на моей маме, но я больше не надоедливый ребенок.

Глупо так говорить. Я понимаю это, еще не договорив.

Зед реагирует именно так, как я от него ожидаю — сдавленным возмущенным звуком.

— Я не думаю о тебе как о ребенке, и ты это знаешь, — он подходит ближе. — У тебя есть конкретные доказательства этого.

Я задыхаюсь. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я собираюсь схватить Зеда, но вынуждена сдержаться.

Это происходит снова. Внезапный прилив вожделения. Потребности. Голода, который пробирает меня до глубины души.

Я пыталась убедить себя, что это была случайность, но данная бурная реакция ясно доказывает, что это неубедительное убеждение — ложь.

И теперь, когда Зед намекнул на наш секс, между нами снова повисает напряжение. То густое, томительное желание.

Черт, оно переполняет меня.

Поглощает целиком.

— Эстер.

— Не надо.

Зед не прикасается ко мне, но находится примерно в считанных сантиметрах, и мне все равно кажется, что он окружает меня со всех сторон.

— Чего не надо? — хрипло спрашивает он.

— Ты знаешь.

— Я ничего не говорил и не прикасался к тебе. Если хочешь, чтобы я отошел, так и скажи.

Я сглатываю. Пытаюсь заговорить. Не могу.

— Если ты хочешь, чтобы я отошел, тогда перестань так на меня смотреть.

— Как я… как я смотрю?

— Как будто ты хочешь, чтобы я сделал это.

Он целует меня. Грубо. Ненасытно. Просто на грани грубости. И именно так мне нужно его ощутить.

Я хватаю его за затылок и держусь, открывая губы навстречу его языку.

Через несколько секунд Зед отстраняется ровно настолько, чтобы пробормотать:

— Скажи мне остановиться. Если ты этого не хочешь, скажи мне остановиться.

Я впиваюсь ногтями в его затылок.

— Не смей останавливаться.

Он издает горловой звук удовольствия и снова целует меня, на этот раз прижимая меня спиной к двери.

Он твердый. Уже. Я чувствую форму его эрекции, когда она прижимается к моей промежности. Моя киска сжимается в ответ на это ощущение, и я всхлипываю ему в рот.

Может, это из-за того, что я издаю такой беспомощный звук, но Зед внезапно будто вспыхивает. Он издает рычащий звук и обхватывает мою задницу одной рукой, быстрым чувственным движением вдавливая меня в дверь.

Я обхватываю его ногами, отчасти потому, что мне это нужно для опоры, а отчасти потому, что я хочу почувствовать его твердую плоть между своих бедер. Его язык глубоко проникает в мой рот, и он начинает потираться членом о меня.

Это до абсурдного горячо. Я извиваюсь, задыхаюсь и пытаюсь зажать его между ног.

— Проклятье, — наконец выдыхает он. — Ты сводишь меня с ума, — он позволяет мне соскользнуть обратно на пол и начинает расстегивать пуговицу и молнию на своих брюках. — Раздевайся.

Я моргаю, услышав столь грубые инструкции, но не вижу причин спорить с его логичным приказом. Я стягиваю через голову майку, и мои груди свободно подпрыгивают, потому что на мне нет лифчика.

Зед жадно смотрит на меня, ненадолго отвлекаясь от доставания своего члена.

— Брюки тоже. В такой одежде мало что можно сделать.

Я сбрасываю брюки и трусики, и тут он снова набрасывается на меня. Он крепко целует меня и мнет одну из моих грудей, пощипывая сосок так, что у меня перехватывает дыхание.

Затем он трогает меня между ног, как в первый раз.

— Проклятье, ты мокрая, — он наклоняет голову и прикусывает мое горло.

Все мое тело сжимается от удовольствия от этого ощущения.

— Вот и хорошо. Нам не обязательно ждать. Поторопись, Зед. Приступай.

С фыркающим звуком он раздвигает мои ноги еще шире, а затем сгибает колени, чтобы приставить свой член. Он хватает меня за задницу и приподнимает одной рукой, толкаясь в меня.

Он вжимает меня спиной в дверь, входя в меня до упора. Это странная и неустойчивая поза. Совершенно непристойная. Но мое тело все равно вибрирует от удовольствия.

Мне это нужно. Он. Так сильно.

— Трахни меня, Зед, — выдавливаю я. — Сделай это. Сделай это жестко.

Издав еще один горловой звук, он начинает двигать бедрами, с каждым резким толчком вжимая мое тело в дверь. Его член двигается во мне, толстый, твердый и наполняющий.

Все ноет. И это так приятно.

Я стону каждый раз, когда он толкается, и довольно скоро он тоже начинает постанывать. Его стоны тихие и невнятные, но мои становятся все громче и громче.

— Эстер.

Я издаю всхлипывающий звук и наклоняюсь вперед, чтобы укусить его за плечо и заглушить беспомощные звуки, которые я издаю.

Теперь он берет меня сильно и быстро, и у меня перед глазами все расплывается. Я сжимаю его ногами, впиваюсь ногтями в его спину и сильно прикусываю его плечо, когда давление, наконец, ослабевает, вызывая волну острых ощущений.

Я кончаю так жестко и бессвязно — на нем, вокруг него — а он трахает меня до тех пор, пока, наконец, не сбивается с ритма.

— Боже милостивый, — он проглатывает эти слова, быстрым движением вытаскивая свой член из меня и опуская меня так, что мои ноги касаются пола. Его лицо искажается, когда он несколькими толчками кончает мне в грудь и живот.

Я все еще держусь за его плечи. Мои ноги еще не слушаются меня. Мы оба громко и прерывисто дышим, глядя друг на друга.

Я хочу что-то сказать. Понятия не имею, что.

Я также хочу, чтобы он что-нибудь сказал, но я не в том состоянии, чтобы решить, что именно я хочу услышать.

В этот момент я слышу тихий голосок Рины, доносящийся из спальни и приглушенный закрытой дверью между нами.

— Папа? Папа!

— Черт, — Зед на секунду выглядит оглушенным. но потом берет себя в руки. Он натягивает штаны и быстро застегивает их. — Ты в порядке?

— Да. Я в порядке. У нее испуганный голос. Пойди проверь, как она.

Он бросает на меня еще один взгляд, после чего поворачивается и направляется в спальню.

Я нахожу полотенце, чтобы вытереть его сперму со своего тела, а затем снова надеваю одежду.

Рине приснился кошмар, и она хочет, чтобы я легла в свою постель, и тогда она не будет одна в комнате. Зед сидит с ней, пока я готовлюсь ко сну, а потом я желаю ему спокойной ночи, когда возвращаюсь.

Вставая, он долго смотрит мне в глаза. Он еще раз желает Рине спокойной ночи, но не говорит мне ни слова.

Я тоже молчу.

Я понятия не имею, что кто-то из нас мог бы сказать.

Глава 4

На следующее утро я просыпаюсь рано, нервная и беспокойна, и решаю, что пришло время для очередной собирательской вылазки.

Обычно на такие вылазки меня толкает тревога, но сегодня все по-другому. Мной движет не обычный страх за нашу безопасность или беспокойство о еде и припасах.

Прошлой ночью мы с Зедом снова трахались, и я чувствую себя не в своей тарелке. Мой желудок сжимается в тугой узел, и меня постоянно обдает то жаром, то холодом.

Зачем, черт возьми, я это сделала? О чем я вообще думала? Это уже невозможно объяснить случайностью. Теперь в наши отношения вошел секс, и ничто не будет прежним.

Итак, я лежу в постели в темноте около пятнадцати минут, не в силах привести в порядок путаницу в своей голове, и решаю сегодня же отправиться за припасами.

С таким же успехом я могла бы отправиться в путь с первыми лучами солнца, поэтому я встаю и натягиваю джинсы, облегающую футболку и толстовку с капюшоном, поскольку сегодня утром будет прохладно.

Рина все еще спит. Я оставляю ее в покое и иду в главную комнату домика.

Зед, должно быть, только что проснулся. Он сидит на краю кровати и включил лампу, так что комната залита тусклым искусственным светом. Его покрывала смяты, и от этого зрелища у меня внутри все переворачивается еще сильнее.

Он спал в этой кровати всю ночь. Вчера вечером он жестко трахал меня, прижимая к двери.

— Привет, — говорит он, потирая лицо и голову обеими руками.

— Привет, — я пытаюсь придумать, что еще сказать, но не могу, поэтому выхожу на улицу, чтобы сходить в туалет.

В хижине есть обычная уборная, но без технического обслуживания и химикатов не было возможности длительное время поддерживать септик в рабочем состоянии, поэтому мой отчим построил простую пристройку на заднем дворе. Посреди ночи мы пользуемся горшком в углу комнаты, а днем ходим в туалет.

Это одно из многих неудобств современной повседневной жизни.

Закончив, я умываю лицо и руки водой из дождевой бочки. Вчера днем я вымыла волосы и туго заплела их в две длинные французские косы. Они все еще достаточно аккуратные и не лезут мне на глаза, поэтому я оставляю их как есть.

Зед качал воду из колодца, но потом ставит контейнер на землю и подходит ко мне.

— Ты куда-то собралась?

— Решила смотаться в другой город и немного поискать припасов.

— Нам сейчас ничего не нужно.

— Я знаю, но мне все равно больше нечем заняться. В любом случае, нам нужно как можно больше запастись на зиму.

— Если зима выдастся еще раз плохой, мы ни за что не прокормимся, — он произносит эти мрачные слова как само собой разумеющееся. Простая констатация факта. Два года назад мы оказались запертыми в хижине из-за месячного ледяного шторма и едва выжили. Зед, его отец и я отдавали большую часть нашей еды Рине. После этого мы с Зедом несколько недель болели, пытаясь оправиться от лишений, а его отец умер.

Это все еще кажется кошмаром. Как будто этого не случалось с нами на самом деле.

— Я знаю, но мы должны хотя бы попытаться. Мне сегодня нечего делать, так что я могу заняться чем-нибудь полезным.

Он пристально смотрит на меня.

— Почему сегодня?

— Почему нет?

— Ты расстроена?

— Я не расстроена.

— Ты выглядишь расстроенной.

— Я не расстроена, — на этот раз я выдавливаю из себя слова, потому что на самом деле начинаю раздражаться. Почему он не может оставить все как есть?

— Бегство не поможет…

— Я не убегаю. Я делаю то, что делала десятки раз до этого. В чем твоя проблема сегодня утром?

Он качает головой, все еще бросая на меня косой испытующий взгляд.

— Что-то не так.

— Ну, единственное, что не так — это то, что ты меня донимаешь.

— В какой город ты собираешься?

— Я снова думаю о Гивенсе. Мне осталось обыскать всего пару кварталов, так что я хотела бы закончить с ним.

— В прошлый раз там были мародеры.

— Я знаю это. Больше их там не будет. Я их убила.

— Тебе не следовало этого делать. Если ты увидишь кого-нибудь еще, тебе нужно спрятаться и убраться оттуда.

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать растущее раздражение. Почему, черт возьми, он сегодня утром так раскомандовался?

— Я сделаю то, что должна.

— Нет, ты этого не сделаешь. Ты будешь делать то, что хочешь.

— К чему ты клонишь? Я взрослый человек. Я сама принимаю решения.

— Но твои решения влияют не только на тебя.

Я едва не задыхаюсь от возмущения.

— Я никогда не подвергала тебя или Рину опасности своими решениями. Ни разу!

Все его тело напрягается. Это заметно. Он бормочет сквозь зубы:

— Это не то, о чем я говорил.

— Я не понимаю, о чем, черт возьми, ты говоришь. Почему ты так себя ведешь? Я не должна терпеть целый инквизиционный допрос, просто чтобы отправиться за припасами.

Кажется, он собирается что-то ответить, но ему удается сдержаться. Он быстро отворачивается от меня, его плечи поднимаются и опускаются с несколькими медленными вдохами.

По какой-то причине это злит меня еще больше. То, что ему приходится преодолевать такие трудности, чтобы сдерживать свой гнев по отношению ко мне. Он никогда раньше так себя не вел.

Все изменилось.

Это из-за секса.

Я знаю, что это из-за секса.

Это все меняет.

— Почему бы тебе не взять грузовик? — спрашивает Зед более естественным тоном, оборачиваясь.

— Зачем мне брать грузовик?

— Потому что ты можешь добраться туда и обратно намного быстрее и безопаснее.

— Я всегда была в безопасности, и скорость не имеет значения. Нет смысла тратить бензин впустую.

— На эту короткую поездку потребуется не так уж много бензина. Это будет намного безопаснее.

— Я не поеду на грузовике. Я не буду тратить бензин. Я пойду пешком, как всегда. Раньше у тебя никогда не было проблем с этим. Если у тебя сейчас с этим проблемы, ты должен назвать мне вескую причину.

Наши взгляды встречаются с невысказанным вызовом. Пока Зед, наконец, не закатывает глаза и не издает нетерпеливый стон.

— Ладно. Возьми хотя бы Дружка.

Дружок вышел из дома вместе со мной и бродил по окрестностям, проводя свое утреннее расследование. Но, услышав свое имя, он бегом возвращается, радостно пыхтя при виде меня.

— Я возьму Дружка.

— Вернись к середине дня.

— Я вернусь тогда, когда вернусь.

— Возвращайся к середине дня, или я возьму грузовик и поеду тебя искать.

Я хмурюсь, но не пытаюсь спорить.

Если мне позволено делать то, что я хочу, то и Зеду тоже. Если он захочет найти меня, если я не уложусь в установленный срок, то он так и поступит.

Значит, я вернусь к середине дня.

Было бы глупо тратить бензин впустую.

* * *

Мы с Дружком отправляемся в путь, как только начинает светать. Зед стоит в дверях хижины, пока мы уходим, и сердито смотрит мне в спину.

Я не обращаю на него внимания, хотя его раздражительность беспокоит меня больше, чем следовало бы.

Раньше он никогда не был неразумен насчет моих решений. Может быть, он думает, что теперь у него есть на меня какие-то права, раз он меня трахает.

Такое иногда случается, не так ли? Мужчины становятся собственниками и контролирующими, если их члены становятся частью отношений. Я не думала, что Зед такой, но, черт возьми, откуда мне знать? Я никогда не обращала особого внимания на его отношения с Мари. Жаль, что я не могу лучше вспомнить, каким он был с ней.

На самом деле я не уверена, что она ему так уж нравилась. Они, похоже, не были влюблены друг в друга. Это был скорее практичный шаг после пары опрометчивых встреч.

Может быть, именно такими мы с Зедом теперь и станем.

От этой мысли мне становится дурно, поэтому я отбрасываю ее, сосредотачиваясь на работе своих мышц при ходьбе и на том, как прохладный утренний воздух входит и выходит из моих легких при каждом глубоком вдохе.

— Зачем я это сделала, Дружок? — говорю я вслух. — Это было глупо. Я должна была просто держать себя в руках. Несколько минут секса не стоят того, чтобы все испортить.

Дружок смотрит на меня через плечо, его глаза горят интересом, но он не предлагает никаких мудрых заключений по моей ситуации.

Это не то же самое, что интрижка на одну ночь в прежнем мире. В те времена тоже могли быть последствия, но они вряд ли поставили бы под угрозу все ваше благополучие, если бы вы не были уверены в мерах предохранения. Сейчас все по-другому. Зед и Рина — единственные люди, которые у меня есть. Если я испорчу отношения с Зедом, я потеряю все.

Всё.

У меня ничего не останется.

Я не могу позволить себе слишком глубоко погрузиться в зловещие предсказания. Это отвлечет меня, а я не могу позволить себе отвлекаться сейчас, когда нахожусь вдали от хижины. Прямо сейчас мы с Дружком идем по старой туристической тропе, которая вьется через лес, и вокруг ни души. Но это может измениться в любой момент, и мне нужно быть готовой.

Мне удается контролировать свой разум настолько, чтобы сосредоточиться на том, что меня окружает, до конца похода до Гивенса. Город, как обычно, пуст, и я останавливаюсь у своего старого дома всего на минутку, прежде чем вернуться в тот квартал, где остановилась в прошлый раз.

Следующие четыре часа я провожу, обыскивая дома. Я нахожу кучу консервов и других припасов и собираю все это в сумки, которые принесла с собой. Я оставляю их на тротуаре там, где раньше был главный перекресток города, и решаю перед отъездом осмотреть еще один дом.

Зед хочет, чтобы я вернулась к середине дня, а это значит, что мне нужно уходить как можно скорее. Солнце уже высоко в небе. Должно быть, сейчас около полудня, и дорога обратно займет три часа.

Но я могу потратить время, чтобы осмотреть еще один дом перед отъездом. Я бы хотела, чтобы он стоил моего времени.

Я выбираю большой дом в викторианском стиле, где раньше жил мэр. Он в руинах, ни одна из комнат не сохранилась целой, но, немного покопавшись, мне удается спуститься в бывший подвал.

Настоящий джекпот.

Тут, должно быть, имелись полки, забитые всякой всячиной. Я нахожу постельное белье, одежду, книги, консервы и воду в бутылках. Все это было защищено от непогоды развалинами дома, которые возвышались над ним.

Для меня это слишком много, но я могу подогнать грузовик сюда и загрузить его. Этот груз оправдает расходы на бензин. Без вопросов.

Я рада и взволнована, когда мы с Дружком возвращаемся к перекрестку, где я оставила вещи, которые уже собрала.

Я резко останавливаюсь, когда вижу мужчину, который стоит, наклонившись, чтобы заглянуть в мои сумки. Он стоит спиной ко мне, но я знаю, что он мне незнаком. Он такой же крупный, как Зед, но волосы у него длиннее и темнее. За спиной у него пристегнута винтовка.

Я хватаюсь за пистолет и направляю на него оружие, заговорив таким властным голосом, на какой только способна.

— Отойди. Немедленно.

Мужчина вздрагивает от неожиданности и резко поворачивается ко мне. Я не уверена, как ему это удается, ведь мой пистолет направлен прямо на него, но он успевает выхватить винтовку, когда поворачивается.

Итак, мы целимся друг в друга.

Я, вероятно, могла бы выстрелить в него. Не уверена, почему я этого не сделала. Просто я не уверена, что он представляет угрозу. Он мог быть просто проходящим мимо путешественником, которому стало любопытно посмотреть на сумки с припасами, лежащие посреди улицы.

Но теперь, когда я вижу его лицо, я понимаю свою ошибку. У него полноценная борода и острый, расчетливый взгляд. Вся его внешность говорит о жесткости. Силе. Навыках. Компетенции.

Это человек, который знает, что делает, и не боится убивать.

Я тоже не боюсь убивать. Моя рука на спусковом крючке не дрогнет.

— Это мое. Отойди от моих вещей.

Он мог бы убить меня, как и я могла бы убить его, но, очевидно, ни один из нас не хочет умирать. Мы смотрим друг на друга поверх стволов наших пистолетов. Дружок тихо рычит у меня за спиной.

— Пожалуйста, не убивай его, — женский голос раздается слева от меня, и это застает меня врасплох. Я мгновенно реагирую на голос, целясь в незнакомку, а не в здоровяка.

Это еще одна ошибка. Приближающаяся молодая женщина представляет далеко не такую большую угрозу, как мужчина. Она маленькая, стройная и до нелепости хорошенькая, с длинными темными волосами, заплетенными в одну длинную косу, и глазами такого ярко-зеленого цвета, что я вижу их даже издалека.

Она поднимает обе руки вверх. Она делает один медленный шаг за другим.

— Мы не собираемся причинять вам вреда. Мы просто проходим мимо. Пожалуйста, не убивайте его.

— Я не хочу убивать никого из вас, но он все еще целится в меня из своей винтовки.

Дружок снова рычит, поворачиваясь от мужчины к женщине. Пес явно не понимает, что происходит, но инстинктивно реагирует на мою защитную стойку.

— Кэл, — говорит женщина. Она моложе, чем я подумала сначала. Возможно, даже моложе меня.

— Я перестану целиться в нее, когда она перестанет целиться в тебя, — низкий мужской голос. Грубый. Рокочущий.

Я пользуюсь этой возможностью и поворачиваю пистолет так, чтобы он был направлен на мужчину.

Очевидно, это то, чего он хотел. Он опускает оружие, хотя продолжает держать его в одной руке. Он протягивает другую руку в жесте капитуляции.

Он не капитулирует. Этот мужчина, вероятно, даже не знает значения этого слова. Его взгляд такой же непокорный, как и прежде. Если я сделаю хоть одно неверное движение, он пристрелит меня без колебаний.

Конечно, я убью и его тоже. Я не хочу, но я это сделаю.

— Пожалуйста, не стреляй в него, — говорит женщина, подходя и становясь рядом с ним. — Я обещаю, мы не причиним тебе вреда. Мы просто проезжали мимо.

Я верю ей. Она в хорошей форме для своего маленького роста и выглядит так, будто знает, что делать с пистолетом на ее бедре. Но глаза у нее серьезные. Кем бы ни был этот мужчина для нее, он ей небезразличен.

Она беспокоится за него сильнее, чем за себя.

Я опускаю пистолет, хотя держу его в руке так же, как он держит свою винтовку.

— Спасибо, — говорит женщина с заметным вздохом. — Я Рэйчел, а это Кэл. Извини, что мы тебя напугали. Мы путешествовали и остановились в городе, чтобы осмотреться и посмотреть, нет ли чего-нибудь полезного, что можно было бы забрать.

— Здесь мало что осталось. За последние несколько лет я почти все здесь собрала, — я не упоминаю о подвале дома мэра, который я только что обнаружила. Эти люди незнакомцы, и я не собираюсь предлагать им такой улов. Не сейчас, когда нам с Зедом и Риной это так нужно.

— Так ты живешь в этом районе? — спрашивает Рейчел.

— Да.

— Одна?

— Не одна, — я не предоставляю дополнительной информации. Никого из этих людей не касается, с кем я живу.

— Здесь есть кольцевая развязка? — спрашивает Рэйчел. Похоже, она расслаблена, но Кэл определенно настороже. — Мы живем дальше к востоку, но собираемся поехать на запад, чтобы посмотреть, что здесь есть. Мы хотели бы установить связи с любыми сообществами, которые найдем. Расширять нашу сеть и тому подобное.

Я не совсем уверена, что она имеет в виду под сетью, но цель поездки имеет определенный смысл и кажется безобидной. Интересно, какими ресурсами они располагают, если способны отправиться в такое путешествие ради чего угодно, кроме элементарного выживания.

— Здесь поблизости нет сообществ, — говорю я ей. — На многие мили вокруг. Здесь нет никого, кроме моей… моей семьи. Насколько я знаю. И я довольно часто бываю в этом регионе.

— Ладно. Это полезные сведения. Мы собираемся продолжать двигаться на запад. Считается, что там есть более крупные развитые сообщества.

— Я тоже об этом слышала, — теперь мне интересны эти люди, и мне также интересно, что они могут рассказать мне об окружающих территориях.

Возможно, нам с Зедом тоже нужно это знать.

Поэтому я спрашиваю:

— Итак, где вы все… — я обрываю вопрос, когда слышу другие голоса справа от себя и немного сзади. Я инстинктивно поднимаю пистолет и направляю его на новые голоса.

Мои глаза прикованы к приближающимся двум людям, но боковым зрением я вижу, что Кэл снова нацелил на меня свою винтовку.

— Кэл, не надо, — говорит Рэйчел, вставая перед ним. — Она в меньшинстве. Ты не можешь винить ее за осторожность. Мак и Анна не причинят тебе вреда. Они с нами.

К нам приближается еще одна белая женщина рядом с чернокожим мужчиной. Они оба выглядят настороженными, но не вытаскивают оружия и не делают резких движений.

Их четверо, и я никак не смогу защититься, если они решат напасть. Если повезет, я могу уложить парочку из них, но не всех четверых.

Но мне кажется, что я могу доверять Рэйчел, а другой мужчина, который приближается, явно не слабак, но от него не исходят такие безжалостные флюиды, как от Кэла.

— Мак, — говорит он, прикладывая руку к груди. — А это Анна. Мы не причиним тебе вреда.

Может, мне и не следовало этого делать, но я ему верю. Я опускаю пистолет.

Кэл делает то же самое.

— Приятно наконец-то кого-то увидеть, — говорит Анна с теплой улыбкой. Она симпатичная, веснушчатая, с вьющимися рыжими волосами. — Здесь было совсем пусто. Я думаю, мы, вероятно, напугали тебя до смерти, так как ты не ожидала, что кто-нибудь будет поблизости.

— Я не боюсь, — я говорю ей по большей части правду, хотя я определенно настороже. — Но нет, я не ожидала, что здесь кто-то будет.

— Ты одна? — спрашивает Мак.

— Да, — затем я добавляю: — На данный момент, — я не хочу, чтобы у них сложилось впечатление, будто я совсем одна в этом мире.

— Это безопасно? — спрашивает Анна. — Ходить одной?

Я пожимаю плечами. Я не уверена, как ответить на этот вопрос. Он кажется искренним. Не то чтобы эта женщина осуждала меня. И хотя я много лет ходила одна, это никогда не было полностью безопасно.

— Мы делаем то, что должны.

— Наверное. У тебя есть время? Мы могли бы немного поговорить? Я бы хотела услышать о твоем опыте, а мы могли бы рассказать тебе о сообществах, из которых мы родом. У нас есть еда. Ты голодна?

Я почти всегда голодна, и мне хочется узнать побольше об этих сообществах.

Нам с Зедом и Риной нужно куда-нибудь переехать, и я бы предпочла, чтобы это было место, где мы знаем, чего ожидать.

Я смотрю на солнце. Оно начинает снижаться, так что, должно быть, сейчас около часа дня. Но, возможно, я смогу уделить еще тридцать минут, чтобы послушать, что эти люди могут мне рассказать. Я все равно вернусь примерно в четыре.

Это должно быть достаточно близко к середине дня, чтобы удовлетворить Зеда.

* * *

Прошло более двух часов, а я все еще в Гивенсе.

Мы впятером перебрались в здание, которое раньше было единственным местным рестораном в городе. Это одно из немногих строений, которые не были разрушены торнадо, и, вероятно, самое безопасное место для ночлега, поэтому остальные решили остаться здесь.

Пока я раздумывала, когда мне возвращаться домой, желая поговорить с ними подольше, но также беспокоясь о реакции Зеда, если я не вернусь к тому времени, когда он меня ждал, Мак предложил отвезти меня обратно на их грузовике.

Это кажется таким огромным одолжением, что моим первым побуждением было возразить, но никто из них, похоже, не считает это чем-то особенным. У них в кузове грузовика есть большой запас бензина, и они не беспокоятся о том, чтобы сделать небольшой крюк. В конце концов, я согласилась, испытав облегчение от того, что нашла простое решение своей дилеммы.

Итак, я провела с ними пару часов, рассказывая о том, что произошло в этом регионе после столкновения, а затем слушала о районе на юге центральной части Кентукки, где они живут.

Там есть несколько устоявшихся общин. Укрепленные города, ферма и подземный бункер. У них есть еда. Медицинские ресурсы. Они даже открыли школы для детей в этом районе.

Это звучит как мечта. Фантазия.

Может, вместо того, чтобы двигаться на запад, нам с Зедом и Риной стоит отправиться на восток. Путешествие получится не таким долгим, и у нас на примете будет стоящее место назначения.

Слушая, я все больше и больше радуюсь и задаю десятки вопросов. Анна достает лист бумаги и карандаш, и они с Маком начинают рисовать для меня карту.

Она весьма неплоха по меркам нарисованных от руки карт, и, по крайней мере, будет с чего начать, если мы с Зедом решим отправиться в путешествие.

Солнце уже наполовину опустилось на западе, когда я, наконец, отряхиваюсь, быстро глажу Дружка, чтобы он проснулся, и встаю.

— Мне, пожалуй, пора домой. Меня будут ждать примерно к этому времени.

— Конечно, — говорит Мак. — Я без проблем отвезу тебя обратно, — это крупный, красивый мужчина с широким лицом и искренней улыбкой. Он непринужденно смеется и слушает, что я говорю, и искренне помогает мне чувствовать себя в безопасности, хотя я бы никогда не подумала, что посторонний человек способен на такое.

В их запасах был хлеб. Настоящий хлеб, которого я не пробовала уже много лет. Мы перекусили сэндвичами с желе, и это было лучшее, что я могу вспомнить. Я также выпила много воды, поэтому решила, что мне лучше пописать, прежде чем мы отправимся в путь.

— Я очень быстро сбегаю в туалет, но вернусь через минуту.

— Нет проблем.

Следуя за Дружком по пятам, я выскальзываю из здания через заднюю дверь и спешу пописать за несколькими деревьями в бывшем городском парке.

Когда я возвращаюсь в здание, что-то изменилось. Я чувствую напряжение еще до того, как слышу голоса.

— Где она, черт возьми? — я узнаю голос, хотя и не по свирепости тона. Зед никогда так не говорил. По крайней мере, я никогда не слышала, чтобы он так разговаривал. — Скажите мне прямо сейчас, бл*дь. Вон ее сумки в углу, так что не делайте вид, что не понимаете, о ком я говорю. Скажите мне, где она!

Это так неуместно, так нетипично — я едва могу осознать, что происходит прямо сейчас. У меня такое чувство, что сердце застряло в горле, перекрывая доступ воздуха, когда я возвращаюсь в комнату, где мы все собрались.

Это Зед. Мне не померещился его голос. И он стоит в дверях с дробовиком и холодным, как лед, взглядом.

Должно быть, ему каким-то образом удалось застать остальных врасплох, что было немалым достижением, учитывая, что Кэл, похоже, всегда настороже. Зед переводит дуло с одного на другого, а все остальные поднимают руки в универсальном жесте отказа от агрессии.

Зед рычит.

— Если с ней что-нибудь случилось, я убью каждого из вас на месте.

— Зед, нет, — я вхожу в комнату, впервые привлекая его внимание. — Я в порядке. Они ничего не сделали. Опусти оружие.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — выдавливает Зед. Он не опускает оружие, хотя его глаза быстро пробегают по моему лицу и телу, как будто он проверяет мое состояние.

— Они проезжают через это место. Я думаю, они могут нам помочь. Так что перестань размахивать пистолетом и веди себя как цивилизованный человек, чтобы я могла вас представить.

— С какого хера мы должны им доверять?

— Потому что их четверо, а я одна. Они могли бы убить меня десять раз и быть уже за много миль отсюда, если бы захотели, — он так напряжен, что это меня беспокоит. Обычно он не склонен к насилию, но сейчас в нем есть что-то такое, чего я не привыкла в нем видеть. Я подхожу и кладу руку ему на плечо, осторожно пытаясь отвести его и пистолет вниз. Дружок тоже подошел и тычется носом в лодыжки Зеда. — Зед, не надо. Говорю тебе, все в порядке.

— Что в порядке? Ты уже должна была быть дома, — он опустил оружие и, очевидно, отвлекся на другие проблемы. — Что, черт возьми, ты делала все это время?

— Я же говорю тебе. Я разговаривала с ними. Я как раз собиралась возвращаться. Мак подвез бы меня.

Зед смотрит на Кэла, затем на Мака, очевидно, не понимая, о ком именно я говорю, и не в восторге ни от того, ни от другого варианта.

Моя кризисная реакция ослабевает теперь, когда он по большей части отступил. Я могу вдохнуть полной грудью.

И тут я вдруг кое-что вспоминаю.

— Подожди! Что ты вообще здесь делаешь? Ты взял грузовик? Где, черт возьми, Рина?

— Она в безопасности.

— Что значит, она в безопасности? Ты ведь не оставил ее одну, не так ли?

— Я же сказал, что с ней все в порядке, — бормочет Зед, мельком взглянув на меня через плечо, затем снова хмурится. — Мы можем обсудить это позже.

— Мы можем обсудить это прямо сейчас. Где Рина?

На мгновение кажется, что Зед растерян, а затем он указывает головой на дверь здания.

— Вы можете пойти и обсудить все, что вам нужно, — говорит Мак с легкой усмешкой. — Мы просто побудем здесь и займемся своими делами.

Анна хихикает, и я вижу, как Рэйчел прячет улыбку. Кэл настороженно наблюдает за Зедом, держа руку рядом с винтовкой.

Кэл почти не проронил ни слова за весь день, но я кое-что усвоила. Несмотря на разницу в возрасте, они с Рэйчел — пара. Она даже носит обручальное кольцо на левой руке.

И Кэл чертовски обижается на любого, кто направляет на нее пистолет.

Я смущенно машу остальным четверым, когда мы с Дружком выходим из здания вслед за Зедом.

— Серьезно, Зед. Пожалуйста, скажи мне, где Рина. С ней все в порядке, не так ли?

— Да, с ней все в порядке, — он берет меня за руку и тянет вниз по кварталу, туда, где, как я вижу, припаркован пикап, который я забрала у мародеров. Он четыре раза стучит в дверь со стороны водителя и говорит: — Это мы.

Рина, очевидно, сидела на корточках на полу перед сиденьем. Она поднимает голову, широко улыбаясь.

— Эсси!

— Привет, — я не могу не улыбнуться девочке в ответ, когда она открывает дверцу машины и возится с ручкой.

Зед открывает для нее дверцу, и она вываливается наружу, бросаясь ко мне с объятиями.

— Ты в порядке!

— Конечно, я в порядке. А почему я должна быть не в порядке?

— Я не знаю. Но папа сказал, что тебя слишком долго не было, поэтому нам пришлось пойти и найти тебя. Он сказал, что все будет хорошо, но я ему не поверила. Он испугался.

— Я не испугался, — говорит Зед, качая головой, глядя на свою дочь.

— Он не испугался, но я подумала, что он может испугаться, поэтому я тоже испугалась.

Она делает паузу, чтобы обнять Дружка, но потом снова обнимает меня, так как я присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Но ты в порядке!

— Да, я в порядке. Вам обоим не стоило беспокоиться. Я могу о себе позаботиться.

Когда Рина отстраняется на этот раз, ее улыбка превращается в задумчивую гримасу.

— Что такое? — спрашиваю я, ероша ее волосы. Они тонкие и легко выплетаются из ее косичек.

— Ты можешь позаботиться о себе сама, но мы с папой тоже о тебе заботимся. Верно?

По какой-то причине у меня перехватывает горло. У меня возникает нелепое желание поспорить с этим утверждением, но мне удается подавить иррациональный порыв.

— Да, ты отлично обо мне заботишься.

— Хорошо! — она сияет, как будто кто-то щелкнул выключателем. — Я ездила на пикапе!

— Да, ты это сделала. Было весело?

— Нет, было неровно и быстро, и у меня от этого возникло странное ощущение в животике. Но папа сказал, что все пройдет.

— Так и будет. Нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к езде на машине.

— Теперь мы можем вернуться домой, пожалуйста? — спрашивает Зед, оглядываясь через плечо на старый ресторан, который мы только что покинули. Других ресторанов поблизости не видно.

— Нет, не можем, — я вторю его раздраженному взгляду. — Говорю тебе, тебе нужно поговорить с этими людьми. Они хорошие, и они из сообщества, которое может быть именно тем, что нам нужно, — я больше ничего не говорю, потому что Рина слушает с широко раскрытыми глазами, но по выражению лица Зеда я вижу, что он точно знает, о чем я говорю. — Кроме того, раз уж у тебя здесь грузовик, я раскопала кучу вещей в подвале одного дома. Гораздо больше, чем я смогла бы унести домой. Мы как минимум должны погрузить все это перед отъездом.

Как и ожидалось, Зеда больше волнует перспектива припасов чем идея поговорить с незнакомцами. Он прочищает горло и переводит взгляд с грузовика на ресторан.

— Я им не доверяю, — мягко говорит он. Немного грубовато.

— Прекрасно. Ты и не обязан. Но ты можешь, по крайней мере, доверять мне, — он знает… он должен знать, что я бы никогда не подвергла Рину риску, если бы не была абсолютно уверена, что эти люди безопасны.

Он несколько секунд смотрит мне в глаза. Затем, наконец, кивает.

— Хорошо.

Я снова выдыхаю.

— Значит, мы можем пойти и поговорить с ними?

— Наверное. Недолго. Я хочу загрузить вещи в грузовик и вернуться домой до наступления темноты.

— Все в порядке. У нас есть время, — я улыбаюсь Рине. — Хочешь пойти и познакомиться с новыми людьми? Они все милые, и женщины очень хорошенькие.

— Правда? — ее глаза снова становятся очень большими. — Такие же красивые, как ты?

— О, намного красивее меня.

Уголки ее губ опускаются.

— Но никто не сравнится с тобой в красоте, Эсси. Правда, папочка?

Зед прочищает горло. Избегает моего взгляда.

— Это правда.

Глава 5

В итоге мы остаемся на ужин.

Ближе к вечеру Зед пытается повезти нас с Риной домой, но Рина в восторге от встречи с новыми людьми и убеждает его позволить нам остаться еще на пару часов.

У нас есть грузовик, на котором мы можем вернуться в хижину, так что после наступления темноты путешествовать будет не так опасно. И я не виню Зеда за то, что у него не хватило духу увезти Рину слишком рано.

В ее жизни так мало нового, чем можно было насладиться.

Девочка очарована новоприбывшими. Обе женщины и Мак очень хорошо к ней относятся, уделяют ей много внимания и разговаривают с ней так, словно она важная персона. Кэл только кряхтит и бормочет что-то в ответ на ее многочисленные расспросы о его бороде, откуда у него столько шрамов на руке и почему он не умеет улыбаться.

Он такой необщительный, что я боюсь, как бы он не обидел Рину, но она все воспринимает спокойно. На самом деле, он, кажется, ей реально понравился, и она воспринимает его грубое отношение как вызов.

У детей очень хорошее чутье на людей. Она, вероятно, почувствовала то же, что и я — Кэл вовсе не такой злой, каким кажется.

На ужин у них хлеб, бекон, яблоки и еще одно лакомство, о котором я чуть не забыла.

Яйца.

В их общинах есть куры. А еще свиньи и козы. И еще там есть ферма, где выращивают пшеницу и перемалывают ее в муку для хлеба. Коров у них, по-видимому, нет, поэтому основное, чего им не хватает в рационе — это молочных продуктов. Мак говорит о надежде найти коров дальше на западе.

Я наслаждаюсь днем и ужином, и мне приятно видеть, что Рина так хорошо проводит время. Зед необычно тихий, но, по крайней мере, он больше не хмурится.

Чем больше мы говорим, тем очевиднее становится, что нам следует отправиться на восток и попытаться обосноваться в одной из общин в этом регионе Кентукки. Там мы сможем устроить свою жизнь и жизнь Рины. У нас будет больше еды. И социальные структуры, такие как школа и врачи. Встреча с этими людьми изменила для нас все, и все признаки указывают в их сторону.

Инстинктивное понимание, что это правильно — что это подразумевает неизбежные кардинальные перемены — в итоге провоцирует мою тревожность и с каждой секундой взвинчивает меня все сильнее.

В конце концов, я уже не могу усидеть на месте. Дружок, как всегда, тут же следует за мной по пятам. Я извиняюсь, говоря, что мне нужно в туалет.

Не надо. Не совсем. Я просто хочу подвигаться и уйти на несколько минут.

Прежде чем выйти из здания, я оглядываюсь на людей, которых оставила позади. Рина играет с Маком и Анной в какую-то игру из палочек и камней. Кэл и Рэйчел сидят рядом и наблюдают за игрой. Он обнимает ее обеими руками, и я испытываю нелепый приступ чего-то вроде зависти. Они так явно вместе. Так явно влюблены друг в друга.

Зед тоже смотрел за игрой, но теперь переключает свое внимание на меня. На мгновение он встречается со мной взглядом, выражение его лица бесстрастно. Нечитаемо.

Я не знаю, что это значит. Я не знаю, о чем он думает, и это тревожит, потому что обычно я это знаю.

Все было намного проще до того, как я его трахнула. Почему я вообще думала, что это хорошая идея?

Чувствуя себя странно, взбудораженной и взвинченной, я продолжаю выходить из здания вместе с Дружком. Воздух прохладный, и дует легкий ветерок. Я убираю пряди волос с лица и моргаю в темноте.

Мне не нужно в туалет, поэтому я просто немного брожу, разминая ноги и вдыхая ночной воздух.

Если мы будем благоразумны, то соберем вещи и покинем хижину как можно скорее, пока погода не испортилась и не наступила зима. В прежнем мире это была бы однодневная поездка — в мире хороших дорог, остановок для отдыха и заправочных станций через каждые несколько миль. Но у нас это займет гораздо больше времени, а половины бака бензина в грузовике не хватит на всю дорогу.

Нам придется идти пешком. С Риной. И со всеми пожитками, которые мы сможем унести.

Кто знает, с какими опасностями нам придется столкнуться на этом пути?

Мы, скорее всего, умрем по дороге.

— Эстер.

Я вздрагиваю от мягкого голоса позади меня, хотя точно знаю, кто это.

Когда я не оборачиваюсь, Зед подходит и встает передо мной. Он пристально смотрит на меня. Не задает очевидного вопроса.

«С тобой все в порядке? Что, черт возьми, с тобой не так?»

— Мы должны это сделать, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Это будет намного безопаснее, чем отправляться на запад, когда мы понятия не имеем, что нас там ждет.

— Согласен.

Я киваю, начиная дрожать, и сжимаю руки в тщетной попытке остановиться.

— Значит, мы должны это сделать. Чем скорее, тем лучше.

— Нам не обязательно уходить немедленно. Мы можем составить план.

— Да, но мы не должны откладывать это слишком надолго. Что, если зима придет рано и нас снова скует льдом? Мы не переживем еще одну зиму, как…

— Эстер, прекрати.

Я прекращаю лепетать. Еще немного дрожу.

— Нам не обязательно что-то делать прямо сейчас.

Я киваю.

— Знаю.

— Так что нет причин впадать в панику по этому поводу.

— Знаю.

— Тогда почему ты так дрожишь? — Зед хмурит лоб. Его брови сходятся на переносице. Он склоняет голову, словно пытаясь прочесть мои мысли по выражению моего лица.

— Я не знаю.

— Что ж, прекрати.

— Я пытаюсь, — слова звучат сдавленно и слабо. Я ненавижу, что становлюсь такой. Я всегда изо всех сил стараюсь держать себя в руках и сохранять самообладание, но иногда вот так срываюсь.

Ненавижу это.

— Черт возьми, Эстер, — Зед тянется и привлекает меня к себе обеими руками, пока я не оказываюсь прижатой к его груди. Он обнимает меня и стискивает так, что я вздрагиваю.

Это именно то, что мне нужно почувствовать. Твердое, теплое и неподвижное. Непоколебимое присутствие в мире, который только и делает, что сотрясается.

Я всхлипываю ему в грудь. На самом деле я не плачу. Я почти никогда этого не делаю. Но, кажется, я не могу успокоиться даже в его объятиях.

Зед крепко сжимает меня. От него пахнет грязью, потом и Зедом. Я могу уткнуться лицом в его рубашку и спрятаться там на несколько минут. Дружок волнуется и скулит, уткнувшись носом мне в лодыжки.

Это не та жизнь, которая должна была у меня быть. Ленивый, несносный младший брат моего отчима обнимает меня, потому что я не могу держать себя в руках.

Но благодаря ему я чувствую себя лучше. Без него я бы не смогла этого сделать.

И он уже не тот мужчина, каким был раньше. Больше нет.

Никто из нас не остался тем же, кем был до Падения.

Я больше не могу представить свою жизнь без него.

Когда я почти перестала дрожать, я пытаюсь отстраниться. Он мне не позволяет.

— Я в порядке, — бормочу я.

— Ты так говоришь, независимо от того, правда это или нет.

— Я знаю. Но на этот раз я говорю серьезно. Я чувствую себя немного лучше.

Он разжимает руки и снова вглядывается в мое лицо, когда я отступаю.

— Спасибо, — я прочищаю горло и заламываю руки. — Извини за нервный срыв.

Он пожимает плечами.

— Если бы ты не старалась так сильно контролировать абсолютно все, тебе было бы легче.

— Я знаю. Но человек не может остановить работу своего разума только потому, что рационально понимает, что это вредно для него.

Он кивает.

— Но, может быть, ты сможешь убедить свой разум немного успокоиться.

Я хихикаю над этим. Потом уже не могу остановиться.

— У тебя опять нервный срыв?

— Я так не думаю, но, черт возьми, откуда мне знать?

— Во всяком случае, ты знаешь, как попасть в беду.

Эти легкие, дразнящие слова напоминают мне кое о чем. Я выпрямляюсь и вглядываюсь в него в темноте.

— Кстати, никогда больше так не делай.

Его брови сходятся на переносице.

— Не делать как?

— Не приходи за мной так. Не подвергай себя опасности, потому что думаешь, что я в опасности. Никогда больше так не делай.

Я ожидаю, что он скорчит недовольную мину и оставит эту тему, но он поступает вовсе не так.

— Черта с два я не буду так делать!

Зед выглядит таким возмущенным, что я чувствую себя виноватой.

— Я не имею в виду «никогда». Я правда ценю все, что ты сделал для моей безопасности. Но твоя главная ответственность — перед Риной. Не передо мной. Я могу позаботиться о себе и принимать собственные решения. Она не может. И ваш приезд за мной сегодня мог подвергнуть Рину опасности.

— Рина была в по…

— Я знаю, с ней все было в порядке, но что, если бы тебя застрелили? Что, если бы ты погиб, пытаясь спасти меня? Тогда она осталась бы совсем одна.

Я вижу, как на его лице промелькивает осознание реальности этого как возможности. Беспомощность этого. Безжалостность этой ловушки.

— Меня не застрелили бы.

— Ты не знал этого наверняка. Как бы ты ни старался быть осторожным, ты не можешь контролировать все. Так что никогда больше не подвергай Рину опасности, пытаясь защитить меня. Если выбор стоит между нами двумя, ты должен выбрать ее, — когда я затронула эту тему, я думала, что это будет одна из моих обычных тирад, от которых Зед в основном отмахивается, но каким-то образом разговор перерос в напряженную беседу. Мой голос слегка срывается.

Черты лица Зеда снова искажаются. Он пытается подавить какие-то эмоции.

— Я знаю, что это отстойно. Я знаю, что это несправедливо. Но ты всегда говоришь мне, что мы должны делать то, что необходимо, даже если это трудно. Это одна из тех вещей. Рина на первом месте. Для нас обоих. Она должна.

— Я знаю, — хрипит он. — Но я не могу просто позволить тебе…

— Ты должен. Если ее нужно спасти, ты должен позволить мне умереть. Я давно говорила тебе, что ты не можешь быть моим героем. Этот жестокий мир никогда этого не допустит. Так пообещай мне, что выберешь ее. Если выбор стоит между мной и ней, ты всегда выберешь ее, — я смотрю ему в глаза, и слова приобретают значение, которого я не ожидала. — Обещай мне, Зед.

Он склоняет голову в сторону. Делает пару прерывистых вдохов.

— Зед…

— Я обещаю! — слова вырываются у него с трудом. — Но только если ты пообещаешь не ставить меня в такое положение намеренно.

— Я бы никогда…

— Ты бы никогда не стала что? Настаивать на чем-то опасном, просто чтобы доказать, что ты можешь? Просто чтобы доказать, что я тебе не нужен?

Я отшатываюсь от колкости этих слов.

— Я не думаю, что… Я стараюсь не делать этого… уже нет.

— Я знаю. Но ты все равно предпочитаешь доверять только себе, а не мне.

Он говорит правду. Так глубоко и проницательно, что, кажется, это разрывает мне сердце.

— Итак, если я должен пообещать, что позволю тебе умереть, то и ты должна пообещать, что не поставишь меня в такое положение намеренно.

После долгого напряженного молчания я шепчу:

— Хорошо. Я обещаю.

— Хорошо, — он сглатывает с таким трудом, что я вижу, как у него перехватывает дыхание. — Я тоже обещаю.

Мы долго смотрим друг на друга. Затем Зед, наконец, выходит из транса, прочищая горло.

Я потираю лицо и приглаживаю волосы.

— Ладно. Нам пора возвращаться к Рине. Если мы оставим ее надолго, она решит, что Кэл — ее самый любимый человек на свете, и потребует, чтобы мы отправились с ним в путешествие.

Зед тихо смеется, кладя руку мне на спину, и мы направляемся к зданию, где оставили остальных.

— Тут ей не повезет. Она застряла с нами.

Мне нравится, как это звучит, хотя я и не уверена, почему.

— Да. Я думаю, так и есть.

* * *

Кэл перед отъездом заправил наш грузовик из их запасного бака.

Это такой чрезвычайный и необычный акт великодушия, что ни я, ни Зед не знаем, как их отблагодарить. Прощаясь, мы все же стараемся выразить благодарность, и все они думают, что мы еще увидимся. Они знают, что переезд в их район — наш единственный разумный выбор.

Они правы.

Мы должны это сделать, и чем скорее, тем лучше. Это нелегко. Хижина — единственное безопасное место, единственный дом, который у нас был, на протяжении многих лет.

На протяжении всей жизни Рины.

Идея переезда все еще так велика и пугает меня, что я пока не могу осмыслить все детали, связанные с ней.

Вместо этого я слушаю, как Рина трещит обо всем, что мы говорили и делали сегодня. Она сидит между мной и Зедом на переднем сиденье пикапа. Примерно через двадцать минут непрерывной болтовни она сдувается, как лопнувший воздушный шарик. Она широко зевает, кладет голову мне на плечо и меньше чем через две минуты крепко засыпает.

Я обнимаю ее за плечи, чтобы принять более удобное положение. Зед смотрит на нас, уголки его губ слегка приподнимаются.

— Наконец-то она выдохлась, — говорю я, слегка меняя позу, потому что мне вдруг становится не по себе.

— Да уж.

Он продолжает бросать на нас короткие взгляды, и я бы хотела, чтобы он этого не делал. Мне хочется поежиться.

Последние десять минут поездки мы молчим. Я понятия не имею, что сказать, а Зед не заводит разговор. Мы пробираемся по грунтовой дороге к хижине в темноте. Вокруг все зловеще одиноко, когда он подъезжает к дому и ставит грузовик на парковочный тормоз.

Я все еще чувствую, что должна что-то сказать. Наш предыдущий разговор каким-то образом изменил отношения между нами. Но мой мозг опустел. Я смотрю на Зеда в свете лампочек на приборной панели.

Он слегка приподнимает брови. Ждет.

Покачав головой, я отказываюсь от попыток сформулировать то, что все еще представляет собой бессвязный бардак в моей голове.

Он выключает двигатель и вылезает из грузовика. Мы с Дружком делаем то же самое. Зед подходит и осторожно вытаскивает Рину вслед за мной, неся спящую девочку в хижину.

Мы укладываем ее в постель, а затем закрываем дверь спальни, когда выходим из комнаты.

Я оглядываюсь по сторонам, нуждаясь в каком-то занятии, но не нахожу ничего очевидного.

Зед прочищает горло. Засовывает руки в карманы джинсов.

Что бы я в нем ни чувствовала, это заставляет меня нервничать еще больше. Я иду на кухню и беру кухонное полотенце, чтобы протереть столешницу. Там уже чисто. Зед стал лучше убирать за собой, а я аккуратный человек и люблю, чтобы вокруг было чисто. В хижине редко бывает беспорядок.

Но мне нужно чем-то занять руки, поэтому я решаю вытереть столешницу.

— Мы можем разгрузить грузовик завтра утром, — говорит Зед, наклоняясь, чтобы снять ботинки. — Нет смысла возиться с этим сегодня вечером.

— Да. Я тоже так посчитала.

Протирать. Протирать. Протирать. Я — машина для протирания.

Зед наливает немного воды в тазик и снимает фланелевую рубашку. Под ней у него надета майка, но он не снимает ее, пока моет руки и лицо водой.

Я стараюсь не смотреть на него, сосредоточившись на том, чтобы отмыть вымышленное грязное пятно на столешнице.

Когда я замечаю, что мне слишком интересно наблюдать за тем, как он протирает кожу полотенцем, я решаю, что разумнее всего было бы покинуть помещение. Я выхожу на улицу, чтобы воспользоваться туалетом.

Я бы осталась на улице подольше, но несколько звуков в лесу пробуждают во мне инстинкт самосохранения, поэтому я быстро возвращаюсь в дом.

Не говоря ни слова, Зед выходит вслед за мной — вероятно, по тем же причинам. Поскольку меня беспокоят эти звуки, я стою в открытой двери хижины и жду его.

— В чем дело? — спрашивает он, когда возвращается, подтягивая джинсы, так как они слишком сильно сползают с его бедер.

— Ничего. Просто мне показалось, я что-то услышала, — я киваю в сторону леса.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на темные деревья, окружающие хижину. Мы оба стоим и прислушиваемся, но я больше не слышу никаких звуков.

— Наверное, это было какое-то мелкое животное, или птица, или что-то в этом роде. Звук был не такой, как у медведя.

— Хорошо, — он еще какое-то время вглядывается в темноту, пока, наконец, слегка не качает головой. — Возможно, так и есть.

Он кладет руку мне на спину, чтобы вернуть меня в дом. Это не настойчивый жест. На самом деле я сомневаюсь, что он вообще осознает это. Но прикосновение его руки словно обжигает меня. Я отчетливо осознаю это.

Я отхожу в сторону, якобы для того, чтобы снять обувь и носки. Затем подхожу к тазу с водой, которую он налил ранее, и использую ее, чтобы вымыть руки и лицо.

Мои волосы все еще заплетены во французские косички. Они достаточно аккуратные, так что нет смысла их переделывать.

Зед запирает хижину и присаживается на край своей кровати.

Я стараюсь не смотреть в его сторону. Я должна пойти в спальню и лечь в свою постель. У всех нас был долгий день. Я должна быть уставшей. Может, после сна я почувствую себя лучше.

Вместо того чтобы лечь спать, я подхожу к кухонному столу и снова начинаю вытирать.

Я босая, но на мне джинсы и белая футболка в обтяжку. Бюстгальтера на мне нет. Мою грудь не назвать особенной, но она и не такая уж плохая. Она упругая и округлая, и ее заметно видно под тонкой тканью топа.

Интересно, замечает ли Зед мои груди. Нравятся ли они ему.

У меня всегда были полные бедра, и раньше я считала их слишком широкими. Теперь мне даже нравятся их изгибы. Мне кажется, что Зед смотрит на мою задницу, но, скорее всего, это мое воображение. Я просто остро ощущаю свое тело.

И его тело.

У него очень красивое тело. Я хочу прикоснуться к нему прямо сейчас.

Что, черт возьми, со мной не так? Я совсем сошла с ума.

Я все еще оттираю невидимое пятно, когда Зед внезапно взрывается:

— Черт возьми, Эстер. Ты притащишь сюда свою задницу?

Я замираю. Затем медленно поворачиваюсь, все еще держа в руке кухонное полотенце.

— Что?

— Просто иди сюда.

Я кладу полотенце и аккуратно расстилаю его на раковине, чтобы оно высохло. Затем делаю шаг к нему.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

— Немного самонадеянно, не так ли? Если предположить, что у меня на уме что-то подобное.

— Если бы ты не думала об этом, то уже была бы в своей постели. Но ты не там. Так что перестань вытирать чертову столешницу и иди сюда, чтобы я мог трахнуть тебя так, как ты хочешь.

Я сглатываю, мои щеки горят.

— Если этого хочу только я…

— Ты прекрасно знаешь, что не только ты. Ты думаешь, я когда-нибудь скажу тебе нет?

Я не уверена, как это происходит — я не осознаю, что предпринимаю какие-то конкретные шаги, чтобы пошевелить своим телом — но каким-то образом я оказываюсь рядом с кроватью, стоя над тем местом, где сидит Зед.

Он протягивает руку, берет меня за талию и притягивает к себе, так что я оказываюсь у него между ног. Он смотрит на меня снизу вверх, его голубые глаза горят. Взгляд кажется странно голодным.

— Слишком ленивый, чтобы хоть приподнять свою задницу и сделать это правильно, — сухо говорю я.

Он издает сдавленный смешок.

— О, я все тебе сделаю правильно. Можешь на это рассчитывать, — прежде чем я успеваю придумать подходящий ответ, он опрокидывает меня на кровать. Я лежу на спине, верхняя часть тела и ягодицы на матрасе, но ноги неуклюже свисают с края. Он придвигается ко мне. Целует меня глубоко и крепко.

Я обвиваю его руками и отдаюсь поцелую, приоткрывая губы и пытаясь втянуть его язык в свой рот. Он большой, горячий и тяжелый, и мне приходится упираться ногами, чтобы не соскользнуть с кровати.

Наконец я прерываю поцелуй.

— Это не то, что я бы назвала правильным. Я сваливаюсь с кровати.

С низким, хрипловатым смехом Зед выпрямляется и передвигает мое тело так, чтобы я лежала на кровати в нормальном положении. Затем снова забирается на меня, на этот раз обхватывая мои бедра своими ногами.

Он целует меня, пока у меня не перехватывает дыхание. Пока я не начинаю извиваться под ним, пытаясь потереться ноющей киской обо что-нибудь твердое, до чего могу дотянуться.

Когда я нахожу выпуклость его эрекции в джинсах, я обхватываю одной ногой его бедро, чтобы потереться о него.

— Проклятье, — бормочет он, отрываясь от моих губ. Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза горят, а кожа влажная от пота. — Мы, наверное, способны на что-то лучшее, чем тереться друг о друга как подростки.

— Ну, это у тебя мания величия. Если есть какие-то навыки, тебе лучше вытащить их на свет божий и показать мне.

С волчьей ухмылкой он расстегивает мои джинсы, а затем ширинку, захватывая их вместе с моими трусиками и снимая их все сразу.

Стремясь поскорее перейти к главному, я стягиваю с себя майку и бросаю ее с края кровати. Теперь я полностью обнажена.

Он стоит на коленях у меня между ног, с вожделением разглядывая мое тело.

— Окей, — говорю я наконец.

— Что окей? — ему удается отвести взгляд от моей груди и посмотреть в глаза.

— Я думала, ты собираешься продемонстрировать мне кое-какие навыки. Ты только и делаешь, что пялишься.

— Лучшее, на что можно смотреть в этом мире.

Я качаю головой, заслуженно закатывая глаза, но мои щеки снова горят. Кажется, ему действительно нравится, как я выгляжу. Я не могу поверить ни во что другое.

— Может быть, ты просто тянешь время, потому что не так искусен, как тебе хотелось бы верить.

— Я не тяну время. Просто не тороплюсь, — он дотрагивается большим пальцем до одного из моих сосков. — В прошлый раз мы немного поторопились.

— Я не против поспешности.

— Возможно. Но, несмотря на твой скептицизм, у меня действительно есть несколько навыков, которые я хотел бы тебе продемонстрировать.

— Так сделай это. Покажи мне.

Несколько мгновений мы смотрим друг другу в глаза. Затем он одаривает меня еще одной своей волчьей улыбкой. Наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. На нем все еще джинсы и футболка, но, похоже, он не возражает. Он удерживает большую часть своего веса на моем теле, когда жадно впивается в мой рот своим.

Это действительно очень хороший поцелуй. Я вся краснею и тяжело дышу от растущего возбуждения. Моя кровь пульсирует в жилах, и в конце концов я вцепляюсь ему в затылок, как делаю всегда, когда все становится по-настоящему хорошо.

Я полностью возбуждена и готова двигаться дальше, поэтому толкаю его в плечи, пока он не поднимает голову.

— Ладно. Я уверена в твоих способностях. Теперь ты можешь трахнуть меня.

С легким смешком он опускает голову к моей шее.

— Я еще даже не начинал демонстрировать тебе свои навыки.

— Что?

Он не отвечает словами. Просто прокладывает дорожку поцелуев к моим грудям. Он уделяет им много внимания. Так много, что я не могу удержаться и выгибаюсь дугой, извиваясь и издавая множество позорных стонов. Наконец он закончил ласкать мою грудь, но не выпрямился и не вытащил свой член. Он продолжает спускаться все ниже по моему телу, пока не утыкается носом мне между ног.

— Зед!

— Что?

— Ты не… ты не обязан этого делать.

— Я знаю, — он раздвигает мои бедра, чтобы обеспечить себе лучший доступ. Затем лижет мою киску таким движением, что у меня перехватывает дыхание. — Может быть, я этого хочу.

— Но… но… — я так возбуждена, что моя голова мотается из стороны в сторону. Я протягиваю руку, чтобы ухватиться за подушку, так как у кровати нет изголовья, а мне нужно за что-нибудь держаться. — Но ты не обязан.

— Прекрати, Эстер, — он поднимает голову. — Я же сказал тебе, что хочу это сделать. Ты действительно не хочешь, чтобы я это делал?

— Я… — я с трудом сглатываю. — Не знаю. Я никогда не… Я не умею отпускать контроль.

Выражение его лица смягчается. Он одаривает меня легкой самодовольной улыбкой.

— Это я о тебе уже знаю. Думаю, тебе это может понравиться, так что давай попробуем? Если тебя что-то встревожит, просто скажи мне, чтобы я прекратил. И я прекращу. Обещаю.

Я просто смотрю на него.

— Хорошо?

Я киваю.

— Ладно. Я просто…

Он уже собирался снова двинуться мне между ног, но остановился, ожидая, пока я закончу.

— Просто у меня это плохо получается.

Он снова усмехается и разводит мои ноги так, чтобы они были согнуты в коленях и широко разведены в стороны.

— Тебе не обязательно быть хорошей во всем, Эстер.

— Мне нравится быть хорошей во всем.

— Ты хороша почти во всем. Необязательно быть хорошей абсолютно во всем, — он опускает голову. — Кроме того, в данном конкретном случае большую часть работы буду выполнять я. Ты можешь просто лежать и наслаждаться.

— Я не умею просто лежать…

— Прекрати.

— Окей, — мне хочется улыбнуться, но для пущей убедительности я показываю ему язык, заставляя его снова рассмеяться.

Небольшое отвлечение помогает мне немного успокоиться, но все мое возбуждение возвращается с новой силой, как только он снова ласкает меня языком.

Он раздвигает меня пальцами и дразнит языком мой клитор. Затем он трахает меня своим языком. Возвращается к моему клитору. Посасывает его несколько раз и царапает зубами внутреннюю поверхность моего бедра.

Я бормочу бессловесные мольбы и слова поощрения. Кульминация становится все более глубокой и напряженной. Я убираю руки с подушки на простыню под собой, на голову Зеда. Я провожу кончиками пальцев по его голове, ощущая форму черепа, текстуру коротко подстриженных волос.

Затем он скользит двумя пальцами внутрь меня, прижимая их к моей точке G. Он меняет положение так, чтобы одновременно посасывать мой клитор, и я кончаю раньше, чем успеваю этого ожидать.

Моя киска нетерпеливо сжимается вокруг его пальцев, пока я сотрясаюсь от волн удовольствия. Он продолжает трахать меня пальцами, пока я не кончаю во второй раз. На этот раз мне приходится засунуть кулак в рот, чтобы не закричать слишком громко и не разбудить Рину.

Когда я переживаю последние спазмы, Зед выпрямляется и еще раз успокаивающе поглаживает мой пах.

Он улыбается, встречаясь со мной взглядом.

— Не говори этого, — советую я ему.

— Чего не говорить?

— Не говори ничего о твоих способностях.

— Я и не собирался, — он приподнимается достаточно, чтобы поцеловать меня в губы. — Вообще-то я собирался сказать, что ты отлично справилась, лежа там и наслаждаясь этим.

Я игриво толкаю его, фыркнув, но, по правде говоря, я тоже вроде как довольна собой. Я никогда раньше не считала себя сексуальной, но сейчас я чувствую себя именно такой.

Зед встает, чтобы снять джинсы и футболку. Под ними на нем старые боксеры, которые он тоже снимает.

Это первый раз, когда я действительно вижу его обнаженным.

Мне нравится, как выглядит его тело. Мне это очень нравится. У него есть волосы на груди и в паху. Его член твердый и возбужденный, слегка подпрыгивает при каждом движении. У него толстые бедра. У него есть шрам на животе. Я не уверена, откуда он взялся.

— Ну? — спрашивает он, когда я просто смотрю на него.

— Что ну?

— Тебе нечего сказать?

— Не совсем. Я думаю, ты неплохо выглядишь без одежды. Не пора ли теперь трахнуть меня?

— Тебя определенно пора трахнуть.

Он становится на колени у меня между ног и приподнимает мои бедра, пока его член не оказывается у моего входа. Затем он толкается внутрь, и мы оба стонем от проникновения.

Он смотрит на меня сверху вниз и начинает двигать бедрами. Он двигается быстро и часто, достаточно сильно, чтобы моя грудь подпрыгивала, а распущенные волосы упали мне на лицо.

Я чувствую, что полностью теряю контроль, и для меня это новое, пьянящее чувство. Я сжимаю простыню под собой и прикусываю нижнюю губу, издавая беспомощные стоны.

— Вот так, — бормочет Зед, его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, от лица к тому месту, где его член входит и выходит из меня. — У тебя все хорошо получается. Ты так хорошо принимаешь меня. Просто отпусти. Ты можешь отпустить себя.

— Я… пытаюсь, — я мотаю головой и руками. Мне кажется, что я вот-вот утону от интенсивности ощущений. — Я хочу отпустить себя. Так сильно.

— Тогда сделай это. Сделай это для меня.

Я издаю множество рыдающих звуков, когда оргазм достигает своего пика. Затем все обрывается, и я теряю самообладание, быстро поворачивая голову, чтобы заглушить свои крики в подушку.

— Вот так. Так хорошо. Кончай для меня. У тебя все так хорошо получается.

Я трясусь и извиваюсь, переживая оргазм. Наконец-то успокаиваясь, я чувствую себя запыхавшейся и чертовски распаленной. Если я ожидала, что сейчас все закончится, то я ошибалась. Зед выходит, но явно не собирается кончать. Вместо этого он переворачивает меня на четвереньки, опуская верхнюю часть моего тела вниз, так что в воздухе остается только моя попа.

Затем он раздвигает мои ягодицы, чтобы добраться до моей киски, и снова вводит свой член в меня.

В этой позе ощущения другие. Он входит глубже. Кажется толще. Я стону и задыхаюсь в простыню, когда он снова начинает совершать толчки.

На этот раз он делает это жестче, сжимая в кулаках мою попку, чтобы у него был хороший рычаг для движений. Внутри все ноет, но мне нравится. Мне это нужно. Я слышу бесстыдные звуки, которые издаю, и не могу поверить, что они исходят от меня.

Я звучу, как животное. Он тоже. Мы охаем, толкаемся и шлепаемся друг о друга, пока я снова не кончаю с криком, который мне едва удается заглушить в подушку.

На этот раз Зед сам близок к кульминации. Я могу судить об этом по звукам, которые он издает, и по напряжению в его теле. Я уже достаточно пришла в себя, чтобы распознать признаки, поэтому смотрю на него через плечо и вижу, как искажается его лицо, когда он вжимается пахом в мои ягодицы.

Затем он внезапно вытаскивает свой член и стискивает его, кончая мне на задницу и поясницу.

После этого он падает рядом со мной и тянет меня вниз, так что я оказываюсь на боку. Мы лежим рядом, тяжело дыша и все еще время от времени подрагивая. Меня омывает такое облегчение от напряжения, которого я почти никогда не испытывала.

Я не знала, что можно так сильно потерять контроль.

Я не знала, что это будет так приятно.

Я не знала, что мне это будет так нужно.

Зед не обнимает меня. Он лежит на спине. Но он протягивает руку и гладит меня по волосам. По моей руке.

— Ты в порядке?

— Да. Хорошо. Это было здорово.

— Да, здорово.

Кажется, нам хватает этих слов. Мы долго лежим в тишине, расслабляясь и наслаждаясь насыщением.

Я уже почти засыпаю, когда меня будит внутренний сигнал тревоги. С тихим стоном я заставляю себя принять сидячее положение.

— Куда ты идешь? — спрашивает Зед слабым голосом.

— Обратно в свою постель.

— Почему?

— Потому что это моя кровать.

— Ты можешь просто остаться здесь.

— Рина не узнает, где я.

— Рина спит.

— О. Да, — я не могу придумать подходящего возражения или вообще какой-либо причины для спора. Правда в том, что я не хочу перебираться.

Я просто хочу остаться здесь. В постели Зеда. До конца ночи.

Зед шарит по полу, пока не находит свои боксеры. Он натягивает их, не вставая. Затем бросает мне майку, которая была на нем.

Я натягиваю ее. От ткани пахнет им, и я не очень-то хочу спать голой.

Затем он откидывает одеяло и укладывает меня рядом с собой, накрывая нас обоих.

У меня возникает нелепое желание прижаться к нему, но мне удается сдержать порыв. Вместо этого я закрываю глаза, когда Зед выключает фонарь, и в комнате становится темно.

Обычно мне требуется около часа, чтобы успокоиться и заснуть, но сегодня это занимает всего несколько минут.

* * *

Когда я просыпаюсь, в комнате все еще темно, и я крепко прижимаюсь к Зеду.

Я знаю, что это Зед, хотя в остальном я дезориентирована из-за тумана сна. Нет никаких сомнений, что это большое, теплое тело Зеда прижимается к моему. Меня окружает его запах, и я узнаю ощущение руки, обнимающей меня.

Это Зед.

Это не может быть никто другой, кроме Зеда.

Еще до того, как мой разум переваривает случившееся вчера вечером, я точно знаю, что в постели со мной Зед.

Мне нравится спать с ним. Это кажется интимным. Домашним. Его майка, которая все еще на мне, задралась до груди, и одна из моих голых ног закинута поверх его. Я чувствую волоски на его бедрах, когда потираюсь своей ногой о его.

Он издает звук, нечто среднее между фырканьем и храпом, и, как ни странно, мне это тоже нравится.

Мне не должно это так нравиться. Какого черта я все еще с ним в постели? Трахаться с ним — это одно, и это достаточно опасно для моего психического благополучия, но засыпать рядом с ним — это нечто совершенно другое.

Он не влюблен в меня. Мы не пара. Мы не похожи на Кэла и Рэйчел, которые явно связаны друг с другом глубокими узами, которые невозможно не заметить. Даже когда они не прикасались друг к другу, мне все равно казалось, что они соприкасаются. Между ними что-то витало в воздухе.

Это влюбленная пара. Зед со мной вовсе не такой. Теперь он понимает меня на базовом уровне и рад трахнуть. А почему бы и нет? У него нет никого другого, кто был бы доступен. Но я партнер по воле случая и по расчету. Мы вместе только потому, что так сложились обстоятельства.

Мечты о чем-то большем, о чем-то более глубоком в конечном итоге причинят мне боль. А я всегда была слишком умной и практичной для таких вещей.

Напоминая себе об этих неоспоримых истинах, я заставляю себя отодвинуться от Зеда. Мне удается продвинуться всего на несколько дюймов, прежде чем его рука сжимается сильнее и тянет меня назад.

Я бормочу и пытаюсь снова.

Он не отпускает меня.

— Зед.

— Хмм, — он еще не совсем проснулся, как я, но, должно быть, достаточно в сознании, чтобы слышать, как я с ним разговариваю.

— Зед, — я еще раз пытаюсь откатиться.

В ответ он фыркает и тоже переворачивается, так что я оказываюсь на спине, а он на мне.

Весь вес его тела ложится на меня.

И мне это нравится.

Очень нравится.

— Зед, — у меня перехватывает дыхание, когда что-то глубоко внутри меня начинает пульсировать.

— Хммм, — на этот раз он растягивает мычание в долгий хриплый стон. Он утыкается носом мне в шею. Неуклюже целует меня.

— Зед, ты не спишь?

— Я целую тебя.

— Да, но ты не спишь, когда делаешь это?

— Я достаточно проснулся, чтобы понять, что хочу поцеловать тебя.

Он, должно быть, проснулся, если сумел произнести такое законченное предложение. Я поднимаю руки, чтобы погладить его по голове, ощущая текстуру его волос под своими ладонями.

— Угуммм. Мне это нравится, — он перемежает свое бормотание легкими поцелуями. Лишь несколько из них попадают мне на губы. В основном на подбородок и шею.

— Тебе нравится, когда я глажу тебя по голове?

— Угуммм. Приятно, — его член встает возле моего живота. Я чувствую, как он твердеет под тонкими боксерами. — Не останавливайся.

Поскольку мне нравятся эти ощущения, я продолжаю ласкать его, пока он целует и покусывает изгиб моей шеи. Затем он протискивается между моих ног. Он ощупывает мою киску и, обнаружив, что я достаточно влажная, скользит внутрь.

Я тихо стону от того, как мое тело растягивается вокруг него. Он просовывает руку мне под бедро, приподнимая мою ногу. Он все еще покоится на мне всем своим весом, и мне по-прежнему нравятся эти ощущения. Даже когда он начинает двигать бедрами, толчки остаются быстрыми и легкими и соответствуют моему естественному ритму.

Мы трахаемся вот так, в темноте, неуклюже, настойчиво, тихо и почти сразу после сна. Мое тело реагирует на толчки и легкую тряску, и что-то глубоко внутри меня откликается на близость.

— Зед, — слышу я свои хрипы, когда оргазм накатывает на меня. — Зед.

— Да, — он издает те же звуки, что и всегда, когда трахается, но они мягче и хриплее. — Да. Это я. Это я… трахаю тебя.

— Зед, — одна моя рука все еще гладит его по голове, в то время как другая обхватывает его за талию.

— Да. Да, это я. Это я.

Я не совсем понимаю, почему он так говорит, но мне все равно нравится, как это звучит. Как будто это что-то значит для него. Я знаю, что мужчина, который так меня трахает — это он.

Кто еще это может быть?

Он — все, что для меня существует.

Он приближается к кульминации, его толчки становятся все сильнее и быстрее. Мой собственный оргазм накатывает неожиданно, и я содрогаюсь, дрожу и впиваюсь ногтями в его кожу головы.

Он издает беспомощный звук и внезапно двигает бедрами, позволяя своему члену выскользнуть из меня, а затем зажимает его между нашими телами, снова опускаясь на меня сверху.

Он кончает в таком положении, подергиваясь и постанывая мне в шею.

Это самое сексуальное, что я когда-либо испытывала.

— Зед, — выдыхаю я еще раз, чувствуя, как мое тело расслабляется, а спазмы проходят.

— Да, — говорит он хриплым шепотом. — Это я.

Мы долго лежим так вместе. Мне должно быть неудобно под его весом, но это не так. Я должна чувствовать себя в ловушке, но этого не происходит. Я чувствую себя в безопасности. Защищенной. Сдержанное волнение в моем животе, которое является почти постоянной частью моей жизни, почти незаметно, потому что все, что я могу чувствовать и о чем думаю — это Зед.

Но это не реальный мир. Я лишь чувствую себя так. После сонного неуклюжего секса посреди ночи.

В моей жизни ничего не изменилось, и я напрашиваюсь на неприятности, если начинаю верить в обратное.

Этот мир не подслащает пилюли. Он не раздает чудеса.

Он не приходит волшебным образом в порядок.

Я слегка извиваюсь и пытаюсь откатиться в сторону.

— Еще нет, — бормочет Зед, слегка приподнимая голову.

— Мне пора в постель.

— Зачем утруждаться?

— А что, если Рина проснется раньше? — не знаю, зачем я спорю. Я не хочу сейчас вставать с постели.

— Тогда мы объясним ей. Она ничего не знает о сексе. Она не подумает чего-то плохого.

Это правда. Рина настолько отрезана от остального мира, что у нее нет абсолютно никаких предубеждений относительно секса, любви или романтических отношений. Мы могли бы сказать ей, что так поступают взрослые, и она бы нам поверила.

Но я не хочу, чтобы она видела нас вместе в постели. Это сделало бы все реальным в том смысле, в который я стараюсь не позволять себе верить.

— Ты лежишь на мне, Зед.

— Попроси меня подвинуться, и я подвинусь.

Он так и сделает. Я знаю это наверняка. Поэтому я пытаюсь заставить себя попросить его слезть с меня, но не делаю этого.

Я хочу еще немного побыть в безопасности.

— Я так и думал, — бормочет Зед.

— Не будь таким несносным.

— Я думал, ты сказала, что несносность — одна из моих самых значимых черт.

Меня забавляет его сухой тон. Он прав. Я уже говорила ему именно эти слова раньше. И не раз.

— Так и есть.

— Так как же мне перестать быть несносным? Мне придется перестать быть самим собой.

— Ты мог бы немного умерить усилия.

Его тело снова трясется от смеха. Мне нравится, как это ощущается, когда он прижат ко мне.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Мы молчим несколько минут. Его тело кажется почти мягким. Удовлетворенным. Таким же расслабленным, как и мое. Затем он ни с того ни с сего спрашивает:

— Так ты думаешь, нам стоит переехать?

— Да. Не думаю, что у нас есть выбор.

— Я тоже.

Я делаю глубокий вдох, радуясь тяжести его тела, и пытаюсь распутать узел беспокойства, который всегда был слишком страшен, чтобы с ним справиться.

— Это будет трудно, но если мы ничего не предпримем, думаю, мы пожалеем об этом.

— Я тоже так думаю, — он делает паузу. — Ты хочешь поехать в ту часть Кентукки, о которой они говорили?

— Ты думаешь, что не стоит? По крайней мере, мы знаем, что там нас ждет нечто лучшее. Хорошие люди. Больше поддержки. Лучшая жизнь для Рины. Возможно, дальше на западе есть что-то хорошее, но мы не знаем, где это, как далеко и на что это похоже.

— Да. Мне не нравится идея уезжать без четкой цели.

— Так ты думаешь, нам тоже стоит поехать?

— Да. Думаю. Но я не хочу этого делать, пока ты не согласишься. Полностью.

Я сглатываю.

— Я согласна. Полностью.

Он делает движение головой, похожее на кивок. Затем еще раз утыкается носом мне в шею.

— Ладно. Скоро, как ты думаешь?

— Да. Как только мы будем готовы. Мы не знаем, когда наступит зима и мы окажемся здесь в ловушке.

— Ладно. Хорошо. Мы начнем собираться и составим план действий.

— Хорошо, — я чувствую легкую дрожь внутри, но не дрожу. Я не уверена, что вообще могу дрожать, когда Зед лежит на мне в таком положении. — Мы придумаем план.

Я делаю глубокий вдох.

— И потом мы сделаем это.

Глава 6

Три дня спустя, незадолго до рассвета, мы собираемся покинуть хижину.

Скорее всего, навсегда.

В моем представлении это настолько масштабно, туманно и рискованно, что мне трудно удержать эту мысль в голове. Но в тот вечер мы с Зедом приняли решение, и оно окончательное. Никто из нас не сомневался в этом.

Это трудный выбор, но это лучший из множества плохих вариантов.

Нам удалось скрыть от Рины все страхи и волнения, поэтому она в восторге от нового приключения. Она только и делает, что рассказывает о том, что мы могли бы увидеть, что мы могли бы сделать и к чему мы могли бы прийти. Я делаю все возможное, чтобы умерить ее ожидания, чтобы она не слишком разочаровывалась, но я также не хочу разрушать ее надежду.

Прошло много времени с тех пор, как у меня была такая надежда. Это не та вещь, от которой можно легко отмахнуться. Только не в таком мире, как этот.

Последние дни мы собирали вещи, готовились и решали, что брать с собой, а что нет. Мы возьмем грузовик, пока хватит бензина, но на нем мы не доедем до конца. Шансы на то, что нам повезет и мы сможем заправиться по дороге, настолько малы, что о них едва ли стоит задумываться. Поэтому нам приходится строить планы, предполагая, что в конце концов мы вылезем из грузовика и остаток пути проделаем пешком.

Зед использует запчасти от бесполезного квадроцикла и пару ржавых велосипедов, чтобы сделать тележку для наших припасов, так что нам не придется тащить на спине все, что у нас есть. Вечером перед нашим отъездом Зед заталкивает упакованную тележку в кузов грузовика и закрепляет ее, чтобы она прочно держалась там.

Утром нам нужно будет загрузить еще несколько вещей, но в остальном мы готовы к отъезду.

В ту ночь мы с Зедом снова занимаемся сексом. Мы даже не говорим об этом. После того, как мы уложили Рину спать, он тянет меня к себе на кровать, и мы занимаемся любовью под одеялом, молча, настойчиво и страстно. Я так боюсь уезжать на следующее утро, что не могу заставить себя лечь спать в свою постель. Я остаюсь с ним на всю ночь, испытывая облегчение каждый раз, когда он просыпается ночью, обнаруживает, что отодвинулся, и снова заключает меня в свои объятия, крепко сжимая.

Может, он знает, что мне это нужно.

Или, может, ему это тоже нужно.

Мы встаем до рассвета и молча выполняем свои простые обязанности: моем посуду, одеваемся и готовимся к новому дню. Затем Зед будит Рину, и нам остается совсем немного дел.

Пока Зед загружает последние наши вещи в грузовик, мы с Риной и Дружком обходим хижину и двор, и мы прощаемся со всем. Со спальней. С ее кроватью. С ее стулом за столом. С дровяной печью, которая согревала нас зимой. С дождевыми бочками во дворе. С уличным туалетом. С тропинкой, ведущей к реке, где мы ловили рыбу. С садом, в котором мы так усердно работали. С нашим любимым деревом на опушке леса.

Мы прощаемся со всем на свете и нежно похлопываем все на прощание. Рина воспринимает все это серьезно, искренне благодарит все, что составляло нашу жизнь за последние годы. Она не плачет. Она никогда раньше никуда не уезжала, поэтому наверное не совсем понимает, что это значит.

Но я понимаю. И эта хижина была нашим домом — она защищала нас так долго. Я борюсь со слезами, когда мы в последний раз закрываем входную дверь, крепко похлопываем по дереву и прощаемся.

Я не хочу уезжать. Я бы хотела, чтобы нам не приходилось этого делать.

Зед ждет нас у грузовика. Он обнимает Рину в ответ, когда девочка подбегает к нему, но смотрит на меня поверх ее плеча, когда я подхожу медленнее.

— Это был хороший дом для нас, — говорит он, якобы обращаясь к своей дочери. Он все еще смотрит на меня. — Мы найдем другой.

— Может быть, еще больше! — говорит Рина. — У тебя может быть своя комната!

Зед усмехается и отпускает ее, ероша ей волосы. Сегодня утром я заплела их в две тугие косички, но они уже начали растрепываться.

— Я справлюсь и без комнаты. Мы можем обойтись тем, что найдем, верно?

— Верно. Пока мы вместе! Даже Дружок!

Пес следовал за нами по пятам, так что между его носом и моими пятками оставалось всего несколько дюймов. Очевидно, он знает, что что-то происходит, и очень беспокоится, что его бросят.

Когда я открываю пассажирскую дверь пикапа, киваю головой и цокаю языком, он радостно тявкает и запрыгивает внутрь.

В кабине грузовика нам будет тесно вчетвером, но мне не нравится мысль о том, что Дружок будет болтаться в кузове, пока мы едем. Я бы предпочла тесноту, чем риск того, что он пострадает.

Рина забирается следом за ним и садится посередине сиденья между мной и Зедом.

Зед садится за руль и, наклонившись, возится с проводами, пока двигатель не заводится. У нас почти полный бак бензина, так что нам должно хватить на приличное расстояние. Это сэкономит нам много дней пути пешком.

Это благословение, которого мы не ожидали.

— Все готовы? — спрашивает Зед. Его тон теплый и непринужденный — так он всегда разговаривает с Риной, — но его пронизывающий взгляд прикован к моему лицу.

— Я готова! — восклицает Рина.

— Готова, — говорю я, кивая Зеду.

Я не знаю, действительно ли я готова или нет, но это происходит. И ничто во мне не говорит о том, что это неправильно.

Итак, мы делаем это. Зед трогает грузовик с места, и вскоре мы уже катим по грунтовой дороге, оставляя позади хижину и небольшой участок земли, который определял границу нашей жизни.

* * *

День проходит настолько спокойно, насколько это вообще возможно в путешествии.

Это не прямой путь по хорошо заасфальтированному шоссе между штатами. Мы выбираем более узкие проселочные дороги в надежде избежать населенных пунктов или других путешественников и редко можем ехать быстрее 55 км/ч, потому что дорожное покрытие сильно разбито. Но мы не жалуемся. Это намного безопаснее и быстрее, чем мы когда-либо смогли бы пройти пешком.

Мы сравнили карту, которую нарисовали для нас Мак и Анна, со старой бумажной дорожной картой, которая имелась у нас в хижине, так что мы можем довольно точно определить наше местоположение. К середине дня мы пересекли бывшую границу штата Кентукки и не встретили ни одного человека.

В течение многих лет после столкновения дороги были переполнены. Банды и стада людей бродили в поисках новой добычи. Семьи и общины мигрировали в поисках более надежных источников продовольствия и безопасности. Другие просто бродили в поисках бензина в машинах, стоящих на обочинах дорог, и консервов в заброшенных домах.

Но теперь уже почти никого нет. Стада распались, банды захватили опорные пункты, а порядочные люди либо умерли, либо уехали из региона, либо построили себе дома, которые им не придется покидать.

Это жутковато. Пусто. Как в постапокалиптическом фильме, где одинокие выжившие в катастрофе исследуют остатки прежнего мира.

Всякий раз, когда мы проезжаем мимо дома, магазина или заправочной станции, мы останавливаемся, чтобы поискать припасы, но все они были разобраны другими, вероятно, давным-давно.

К концу дня у нас заканчивается бензин.

Мы с Зедом следим за указателем уровня бензина. Мы знаем, что это скоро произойдет. Если не случится чуда и мы не наткнемся на брошенную машину с полным баком бензина, нам придется бросить грузовик и завтра утром пойти пешком.

Это займет больше времени, но, возможно, все обойдется. За весь день мы не заметили ни малейшего намека на опасность. Мы вообще ни с кем не столкнулись.

Солнце уже клонится к закату, когда мотор грузовика начинает «чихать». Зед никак не реагирует. Просто съезжает с дороги и сворачивает на небольшую прогалину в высокой траве на бывшем пастбище, через которое мы проезжали.

На прогалине растет несколько деревьев. Это лучшее укрытие, которое мы сможем найти в здешней местности.

— Ну, на сегодня все, — говорит Зед непринужденным голосом. Он улыбается Рине. — Грузовик увез нас довольно далеко.

— Это хороший грузовик! — Рина оглядывает странно пугающий пейзаж с заросшей травой и сорняками и движущимися тенями от быстро плывущих облаков, закрывающих заходящее солнце. — Мы будем спать прямо здесь?

— Да. Это хорошее место, — я вижу, что Зед старается, чтобы это звучало лучше, чем есть на самом деле. Было бы здорово, если бы мы смогли найти старое здание или, по крайней мере, какой-нибудь укромный лесок, где можно было бы разбить лагерь на ночь. Где-нибудь в менее уязвимом месте.

У Рины округляются глаза.

— Ладно. Мне нужно пописать.

Я выхожу из грузовика и помогаю ей выбраться. Затем мы прячемся за одно из деревьев, чтобы получить хоть какое-то уединение. Дружок радостно тявкает, когда его выпускают из машины, прыгает вокруг и обнюхивает каждый дюйм нашего окружения.

Ну, хотя бы пес рад находиться здесь.

Больше никто не рад.

Я стараюсь не обращать внимания на беспокойство, скручивающееся в узел у меня в животе, расстилаю одеяло, чтобы мы могли на нем сидеть, и начинаю готовить простой ужин из консервированной фасоли, вяленого мяса и пары помидоров.

Зед разводит костер. Затем он бродит по периметру лагеря со своей винтовкой, напряженный и беспокойный.

Он волнуется. Естественно. Это не особенно безопасное место для ночлега. Но он даже не садится за стол, чтобы поесть. Он просто хватает еду и откусывает от нее, расхаживая вокруг. Рина явно улавливает его нервозность.

Она ест то, что я ей даю, пьет воду и наблюдает, как ее отец ходит взад-вперед.

Большую часть дня она была счастлива и расслаблена. Чтобы скоротать время в дороге, я пересказывала истории из прочитанных книг, вспоминая как можно больше деталей и отвечая на многочисленные вопросы девочки. По мере того, как ускользали мили, мы все трое были поглощены этим занятием. Но теперь она замечает, что отец напряжен, и ей становится страшно.

Когда мы заканчиваем есть, я убираю посуду и бросаю раздраженный взгляд в спину Зеда. Даже его спина кажется напряженной, мышцы плеч окоченели, а позвоночник прямой, как шомпол.

Хотя я полностью понимаю его настроение, оно только пугает Рину.

Вокруг никого и ничего нет. Такое чувство, что вокруг притаились призраки.

— Может, мы могли бы спеть несколько песен? — говорю я так бодро, как только могу. — Если ты попросишь, может, твой папа споет что-нибудь для тебя.

Зед быстро оборачивается, бросая на меня озадаченный, раздраженный взгляд. Последнее, что ему сейчас хочется — это петь. Я с молчаливой выразительностью перевожу взгляд на Рину.

Она свернулась калачиком рядом со мной, прижав колени к груди. Смотрит на темнеющий пейзаж, как будто в нем могут прятаться монстры.

— Хочешь спеть, папочка? — спрашивает она дрожащим голосом.

Выражение лица Зеда смягчается. Еще раз быстро оглядевшись, он кладет оружие и опускается на колени рядом с дочерью.

— Мы можем спеть пару песен, если хочешь. С какой из них ты хочешь начать?

Рина сразу оживляется и начинает петь несколько своих любимых старых песен в стиле кантри, которые иногда поет ей Зед. Он не музыкант, но у него довольно хороший голос, и он помнит все слова.

Я никогда особо не слушала музыку кантри, но теперь я тоже знаю все эти песни, так что подпеваю.

Очевидно, воодушевленный улучшением настроения своей дочери, Зед тоже расслабляется. Я улыбаюсь, наблюдая, как он поднимает Рину на ноги и совершает с ней шаги тустепа.

(Тустеп — американский бытовой танец, немного напоминающий польку, — прим).

Она хихикает, спотыкается и пытается петь слова песни во все горло.

Я регулярно осматриваю окрестности, просто на всякий случай, но мир так же пуст, как и двадцать минут назад.

Мы совершенно одни.

Когда мы заканчиваем эту песню, Рина хлопает в ладоши и от волнения исполняет небольшую джигу.

Зед ловит мой взгляд и улыбается по-настоящему. Тепло, искренне и интимно. Это заставляет мое сердце подпрыгнуть, а затем забиться быстрее.

— Еще одну, папочка? Можно еще одну?

— Да. Еще одну, а потом тебе придется лечь спать.

— У меня нет кровати.

— Сегодня ты можешь спать на сиденье грузовика. Это будет почти как кровать.

Мне сразу нравится эта идея, так как двери грузовика можно запереть, а значит, там она будет в большей безопасности, чем где-либо еще.

Рина, похоже, в восторге от этого плана.

— О, это будет здорово! Но сначала еще одна песня!

— Да, еще одна песня. Какую ты хочешь?

Она на минуту задумывается, решая выбрать что-нибудь подходящее. И наконец выпаливает:

— Старики разговаривают о погоде!

Я усмехаюсь, услышав ее импровизированное название старой песни Рэнди Трэвиса, которая всегда была одной из ее любимых.

Зед серьезно кивает.

— Это хорошая песня, — он протягивает руки, чтобы снова потанцевать с Риной, и она с радостью соглашается. Они танцуют всю первую половину песни.

Затем Рина резко отстраняется и восклицает:

— Теперь ты потанцуешь с Эсси!

Я начинаю возражать, потому что танцы — это не мое, а девочке было так весело. Но Зед, не колеблясь, подходит к тому месту, где я сижу. Он протягивает ко мне руку.

— Ты тоже танцуй, Эсси!

Вздохнув и покачав головой, я позволяю Зеду поднять меня на ноги, а затем привлечь в позу, положив одну руку мне на талию, а другую сжав в своей.

Рина радостно аплодирует.

Зед начинает петь песню с того места, на котором остановился, показывая мне па танца. Я стараюсь как можно лучше следовать его примеру, и вскоре мне уже все равно, правильно ли я двигаюсь.

Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах улыбка. В мерцающем свете огня его лицо кажется красивым и знакомым, но в то же время оно выглядит совершенно новым. Как будто он поет прямо для меня. Говорит, что будет любить и хранить верность мне вечно.

Я реально могла бы растаять в ответ на это.

Когда песня заканчивается, Рина вскакивает, продолжая хлопать, и подбегает, чтобы одновременно обнять нас обоих за бедра.

Я смеюсь, довольная тем, что это отвлекает меня от того, что я только что чувствовала.

Я подозреваю, что Зед все еще наблюдает за мной, пока я помогаю Рине умыться, переодеться в пижаму, а затем устроиться с одеялом и подушкой на заднем сиденье в кабине грузовика.

По какой-то причине меня охватывает тревога, она переполняет грудь и сжимает горло. Я похлопываю по пассажирской двери, где Рина надежно укрыта на ночь, а затем скрещиваю руки на груди.

— Может, нам по очереди дежурить? — спрашиваю я, в основном для того, чтобы как-то заполнить тишину.

— Тебе лучше немного отдохнуть. Я не планировал спать сегодня ночью, — он говорит это как ни в чем не бывало, как будто это простая констатация факта. С которым я не могу спорить.

Я не одобряю ни его тона, ни слов.

— Ты не можешь бодрствовать всю ночь. Опасность существует всегда, но одного из нас будет достаточно, чтобы стоять на страже и следить за происходящим. Мы можем дежурить по очереди и оба немного поспать.

— Ты предполагаешь, что я смогу уснуть.

— Да, я предполагаю, что так. Ты, должно быть, очень устал.

— Я в порядке.

Он выглядит неважно. Снова кажется напряженным — прежняя нежность была лишь временной интерлюдией.

Я понимаю, что тревога может сделать с человеком, даже с тем, чей рассудок и рациональное мышление говорят об обратном. Я понимаю это лучше, чем кто-либо другой. Но я не привыкла к такому поведению Зеда. Он всегда был спокойным. Невозмутимым. Твердым, как скала.

Подавляя свое раздражение, я мягко говорю:

— Ну, я тоже в порядке. И мне нравится выполнять свою часть обязанностей. Так почему бы тебе не заступить в первую смену, а я немного посплю. Ты можешь разбудить меня примерно в середине ночи, чтобы вздремнуть несколько часов.

Он встречается со мной взглядом и коротко кивает, что успокаивает меня. В конце концов, он будет благоразумен.

— Ладно. Хорошо, — я переминаюсь с ноги на ногу. — Мне кажется, сегодня все прошло неплохо. А тебе?

— Да. Это было лучшее, на что мы могли надеяться.

— А завтра мы отправимся пешком. Очевидно, нам придется идти медленнее, но нет никаких оснований предполагать, что мы столкнемся с еще большими трудностями, чем сегодня.

— Верно, — его слова звучат не слишком убедительно, но я и сама не до конца убеждена.

Что есть, то есть. Эта поездка никогда не будет безопасной. Мы все равно должны это сделать.

Я скучаю по тому выражению его глаз, когда мы танцевали. Я хочу увидеть это снова. Но я также испытываю некоторое облегчение от того, что этого больше нет, потому что воспоминания до сих пор вызывают у меня дрожь. Я понятия не имею, что еще сказать, а Зед явно не в настроении болтать. Поэтому я откашливаюсь.

— Ладно. Пожалуй, я немного посплю.

— Договорились.

Он помогает мне освободить место в кузове грузовика. Там не так безопасно, как в кабине, но все же лучше, чем на земле. Я забираюсь в спальный мешок и кладу голову на подушку. Дружок, как обычно, сворачивается калачиком у моих ног.

Я закрываю глаза. Мир вращается перед моими глазами, как это бывало иногда после долгих автомобильных поездок в детстве. Я вдыхаю его и пытаюсь очистить свой разум.

Я так устала, что в конце концов меня одолел сон, и я задремала, представляя выражение лица Зеда, когда мы танцевали.

* * *

Когда я просыпаюсь, уже почти рассвело.

Зед в итоге меня не разбудил.

Это не самое лучшее начало утра, и с течением дня настроение не улучшается. Зед напряжен и молчалив. Рина устала и немного раздражена, что совершенно нехарактерно для девочки и, несомненно, является признаком нервозности. Даже Дружок выглядит довольно подавленным. Может, он устал, а может, улавливает наши негативные эмоции. Я изо всех сил стараюсь сохранять оптимизм, но я не привыкла быть тем человеком, который подбадривает других. К середине утра я изнемогаю от усилий сохранять бодрый голос и придумывать темы для разговора.

В конце концов я сдаюсь.

Поход, возможно, был бы менее унылым, если бы вчера мы не ехали на машине. Контраст в том, насколько медленнее мы передвигаемся сегодня, определенно удручает. Мы придерживаемся тех же проселочных дорог, по которым ехали вчера, и на нашем маршруте так же нет городов и других людей.

Такое ощущение, что мы совершенно одни в этом мире.

Рина быстро устает, поэтому Зед устраивает ей перерывы, позволяя ехать на наших вещах в тележке. Мы с ним по очереди толкаем тележку, а у второго наготове ружье на случай опасности. Он хорошо поработал, собирая тележку. Она толкается так легко, как только может двигаться что-то тяжелое, и в основном это трудный подъем в гору. Пару раз мы взбирались на такие крутые холмы, что нам приходилось сообща толкать тележку, но в большинстве случаев мы справлялись без проблем.

Ближе к вечеру мы делаем перерыв и перекусываем, пока мы с Зедом изучаем нашу карту. Дальше по дороге будет небольшой городок. Как и все остальные в этом регионе, он, скорее всего, заброшен, но это значит, что там будут пустые дома. Укрытие.

Мы решаем отправиться в этот город и, если там есть какие-нибудь стоящие строения, остаться там на ночь.

Наличие цели помогает. Рина продолжает рассказывать о том, какой дом мы могли бы там найти и будет ли там вообще кровать для сна. Я поддерживаю ее беседу, потому что Зед по-прежнему слишком тихий.

Мне это не нравится. Это меня беспокоит. Это я та, кто время от времени срывается. Он никогда этого не делал. Ни разу.

Мы добираемся до города незадолго до захода солнца, и это приносит облегчение, потому что температура быстро спадает. Это очень маленький городок. Несколько жилых кварталов и одна главная улица с почтовым отделением, прачечной самообслуживания и магазином «Доллар Дженерал». Несмотря на то, что здания находятся в аварийном состоянии, они все еще стоят. Магазин вычистили, так же как и продукты питания из домов. Но в домах все еще есть мебель, и мы нашли один двухэтажный дом с комнатами наверху, в которых все еще застелены кровати. Окна и двери не повреждены, так что они защищены от непогоды, и нам будет очень удобно провести здесь ночь.

Мы можем закрыть дверь на засов, и тогда, возможно, нам всем удастся немного поспать.

Рина в восторге от нашей находки, и ее настроение портится только из-за того, что отец почти не разговаривает с ней. Я стараюсь многозначительно смотреть на него, как вчера вечером, показывая, что его настроение расстраивает Рину. Но сегодня вечером он еще более нервный и едва ли встречается со мной взглядом.

Я стараюсь не сердиться на него. Он все эти годы помогал мне обрести почву под ногами, когда моя тревожность выходило из-под контроля. Ему тоже дозволяется пережить пару плохих дней в очень сложной ситуации.

Поэтому я сосредотачиваюсь на Рине, придумывая игру, в которой мы расставляем стол и стулья, украшаем обстановку вещами, которые находим в доме, и готовим ужин. Мы с ней хорошо проводим время, и Зед соизволяет присоединиться к нам за столом.

Но когда Рина просит песен, он говорит ей, что не сегодня. Затем встает и выходит из дома.

Вибрируя от раздражения, я выглядываю в окно, чтобы посмотреть, что он делает. Он недалеко ушел. Он стоит у входной двери с оружием в руках, осматривая темнеющие окрестности.

Этот идиот снова собирается стоять на страже всю ночь, после того как не спал прошлой ночью.

Я хочу встряхнуть его. Очень хочу.

— С папой все в порядке? — спрашивает Рина. Она подошла за мной к окну и смотрит на улицу, как и я.

— Да, с ним все в порядке. Он просто хочет сосредоточиться на наблюдении.

— А там есть плохие люди? — она протягивает ладошку и берет меня за руку.

Я сжимаю ее.

— Всегда есть вероятность, что мы случайно столкнемся с плохими людьми, но за время нашей поездки мы еще ни с кем не сталкивались. Кажется, там довольно тихо. Твой папа просто хочет быть осторожным. Он хочет быть уверен, что ты всегда в безопасности.

— Вы тоже должны быть в безопасности, — она смотрит на меня почти умоляюще.

— Да, мы все должны быть в безопасности. Он пытается обезопасить нас всех.

— Поэтому он расстроен?

— Я не думаю, что он на самом деле расстроен.

— Он расстроен. Дома он не был так расстроен.

— Я знаю. Но когда мы путешествуем, все меняется. Нам всем становится немного сложнее. Так не будет продолжаться вечно.

— Может, нам стоило остаться дома.

— Нет. Мы приняли правильное решение, отправившись на поиски места, где больше еды и больше людей. Твой папа тоже это знает.

— Хорошо, — она глубоко дышит через нос. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Можно я поднимусь наверх и сделаю свою постель красивенькой?

— Да, это отличная идея. Пойди и найди все самые красивые одеяла и подушки, какие только сможешь, чтобы сделать твою постель красивой. Мы с папой скоро поднимемся и подоткнем тебе одеяло.

— Хорошо, — ее настроение быстро меняется, как это часто бывает. И она улыбается, взбегая обратно по лестнице в комнату, которую мы выбрали для ночлега.

Я наблюдаю за ней, пока она не поднимается наверх, а затем выхожу на улицу. Подхожу к напряженно застывшему Зеду.

— Ты расстраиваешь Рину.

Он моргает, как будто ему требуется минута, чтобы прийти в себя.

— Что?

— Ты расстраиваешь Рину. Будучи таким напряженным, отстраненным и замкнутым. Она это видит, и это ее беспокоит. Ты можешь попытаться немного расслабиться?

Он морщится, и я ясно вижу, что его первым побуждением было разозлиться на меня, но он пытается подавить это.

— Сейчас не время расслабляться.

— Я знаю, что нам надо быть осторожными, но не нужно пугать бедную Рину до смерти. И тебе не нужно накручивать себя.

— Я не пугаю Рину. И я не накручиваю себя, — его глаза сужаются. Теперь ему все труднее подавлять свое раздражение на меня.

— Ну, ты что-то делаешь, и это совсем на тебя не похоже. Обычно это я тут беспокоюсь. А ты должен…

— Кем я должен быть? — выдавливает он из себя, когда я замолкаю.

Я качаю головой.

— Обычно ты не такая напряженный. Я понимаю, что ты настороже, но не мог бы ты хотя бы попытаться притвориться для Рины? Может, после того, как ты немного поспишь сегодня ночью, ты почувствуешь…

— Я не планирую сегодня спать.

— Черт возьми, Зед! Что с тобой такое? Тебе нужно немного отдохнуть.

— Я отдохну, когда мы будем в безопасности.

— Мы можем и не оказаться в безопасности! По крайней мере, в ближайшее время. Тебе все равно нужно заботиться о себе, чтобы ты мог позаботиться о нас — о Рине, я имею в виду. В той комнате наверху с нами все будет в порядке. Мы можем забаррикадировать дверь и защищаться, если кто-нибудь зайдет.

С минуту он шумно дышит, удерживая мой взгляд и явно недовольный мной.

— Кто-то должен стоять на страже.

— Отлично. Мы будем дежурить по очереди. Сегодня я буду дежурить первой, раз уж ты даже не потрудился разбудить меня прошлой ночью.

— Я не позволю тебе…

— Ты не имеешь права принимать решения за меня. Тем более, что в данный момент ты сам не можешь принимать правильные решения. Тебе нужно прислушаться к собственному совету, который ты даешь мне каждый раз, когда у меня начинается паника. Постарайся расслабиться настолько, насколько сможешь.

— Я не могу прямо сейчас расслабиться, — хрипло произносит он. — Это не одно и то же.

— Может, и нет, но мы все равно в ситуации, которую не можем контролировать, и от того, что ты так напрягаешься, становится только хуже, — я протягиваю руку и кладу ее ему на грудь, почти отчаявшись достучаться до него. — Пожалуйста, Зед.

Он неловко отшатывается.

Это действительно ранит мои чувства, но я стараюсь не реагировать.

— Зед…

— Просто прекрати.

Я так зла и расстроена, что крепко прижимаю руки к груди. С минуту я не могу вымолвить ни слова. Затем я, наконец, мягко говорю:

— Рина готовит постель для сна. Она хочет, чтобы мы ее подоткнули перед сном.

— Это можешь сделать ты.

— Она хочет, чтобы ты тоже это сделал.

— Я не могу…

— Ты, бл*дь, можешь хотя бы поцеловать собственную дочь на ночь, — огрызаюсь я. — Что, черт возьми, с тобой не так?

Зед удивленно смотрит на меня.

Обычно я так не вспыхиваю. Даже на словах. Но сейчас он сводит меня с ума. Я перевожу дыхание.

— Я пойду размять ноги. Вернусь через несколько минут.

— Ты не можешь уйти…

— Я пройдусь вдоль нескольких домов. У меня есть пистолет. Я не собираюсь делать глупостей, — рычу я на него. — Уж точно не буду глупее, чем ты сейчас.

Последние слова я бормочу, уже уходя.

Несмотря на свой гнев, я определенно не собираюсь делать ничего, что могло бы подвергнуть риску меня, Зеда или Рину. Так что я держу свое слово и просто прохожу часть квартала, держась поближе к домам, хотя вокруг не видно ни души.

Время, проведенное в одиночестве, помогает мне сдержать эмоции, и я чувствую себя спокойнее и рассудительнее, когда возвращаюсь обратно.

Как только я подхожу к дому, я понимаю, что что-то не так. Я чувствую это в воздухе.

И когда я вижу то место, где оставила Зеда, я понимаю почему.

Из ниоткуда появились двое мужчин. У обоих в руках дробовики, и они целятся в Зеда. Зед закинул винтовку на плечо и тоже прицелился, но их двое против одного, так что он явно в невыгодном положении.

— Здесь только я, — говорит он хриплым, но ровным голосом. — Я один. Я просто проезжал мимо, и у меня нет ничего, что могло бы вам понадобиться.

— Мы слышали разговор. Ты не один.

— Я разговаривал сам с собой. Вы видите кого-нибудь еще поблизости?

Я мысленно молюсь, чтобы Рина осталась наверху и не выбежала посмотреть, что происходит. Я так ясно представляю, как это происходит, и от этого видения мне становится так плохо, что меня чуть не тошнит.

С Риной случится что-то плохое только через наши с Зедом трупы. Это абсолютный, непреложный факт.

Прямо сейчас у нас есть одно преимущество, и оно в том, что мужчины не знают, что я здесь. Я проскальзываю вокруг дома, ближайшего к тому месту, где стоит Зед, чтобы незаметно подойти с другой стороны.

Зед продолжает с ними разговаривать. Я слышу его голос и их резкие ответы. Я не совсем уверена, чего они ждут, но тот факт, что он вооружен, вероятно, заставляет их колебаться.

Даже если они убьют его, он может убить одного из них первым.

Заняв позицию, я достаю пистолет и направляю его на ближайшего ко мне мужчину. Никто из них меня не видит, но Зед видит. Его взгляд едва заметен в моем направлении, но он, должно быть, точно понимает, что я делаю.

Он медленно переводит прицел на другого человека.

Затем он коротко кивает.

Я стреляю в того, кто находится у меня на прицеле, а он стреляет в другого.

Они оба падают замертво, не успев нажать на курок.

Со странным всхлипом я опускаю пистолет и, спотыкаясь, устремляюсь к Зеду, который наклоняется, чтобы проверить тела и на всякий случай отшвырнуть ногой дробовики.

Он хватает меня одной рукой, когда я подхожу к нему, и крепко обнимает.

На самом деле я не знала, что стремилась к этому объятию, но так и было.

Я зарываюсь лицом в его рубашку, вдыхаю его знакомый запах и сжимаю его так же сильно, как он сжимает меня.

— Откуда они вообще взялись? — спрашиваю я, когда, наконец, отстраняюсь.

— Понятия не имею. Я и не подозревал об их присутствии, пока они не появились тут, целясь в меня из пистолетов. Слава богу, ты разозлилась на меня и сбежала, иначе я не уверен, что мы бы выбрались.

Я издаю еще один странный звук — наполовину смешок, наполовину всхлип. Затем я еще раз прижимаю его к себе, прежде чем отойти.

Когда мы возвращаемся в дом, Рины нигде не видно. Мы оба несколько раз окликаем ее, прежде чем она отвечает.

Она услышала выстрелы и, будучи хорошо натренированной своим отцом, побежала в ванную и спряталась в старой ванне под одеялом. Она напугана, но в остальном все в порядке.

— Вы с Эсси разобрались с плохими парнями, папочка?

— Да. Мы разобрались. Теперь все в безопасности, и пора ложиться спать.

— Ты ляжешь со мной в кроватку, папочка? — у нее хороший цвет лица, и она не дрожит. Но в ее глазах явно по-прежнему тревога.

— Конечно, лягу.

Итак, мы укладываем Рину в постель, и Зед ложится рядом с ней, оставаясь поверх одеяла, потому что он все еще грязный и потный. Он что-то тихо, успокаивающе бормочет ей. Я улыбаюсь им, а сердце тревожно колотится в груди.

Когда нахлынувшие эмоции становятся слишком сильными, я ловлю взгляд Зеда и кивком головы указываю на дверь, давая ему понять, что собираюсь вернуться на улицу.

Я оттаскиваю трупы подальше, чтобы они не лежали на виду, когда мы утром выйдем из дома. Затем обхожу периметр с ружьем наготове, но вокруг нет никаких признаков присутствия другого живого существа.

В конце концов я возвращаюсь в дом и поднимаюсь по лестнице, чтобы проверить спальню. Рина крепко спит, положив голову на плечо отца.

Зед тоже крепко спит, обняв девочку одной рукой.

Та же нежность, которую я испытывала ранее, сжимается крепче, поднимается в моей груди. Я долго смотрю на них сверху вниз.

Я совершенно вымотана, и меня так и подмывает занять вторую двуспальную кровать в комнате, но я сдерживаю порыв.

Я занимаю позицию в коридоре, у выхода из комнаты, на верхней площадке лестницы. Это единственный путь, по которому кто-то может добраться до нас. Я остаюсь на страже, пока не проходит больше половины ночи.

Я бы не спала до рассвета, как Зед прошлой ночью, но в конце концов я едва могу держать глаза открытыми. Поэтому я бужу его в предрассветные часы, чтобы мы могли поменяться.

Он сонно улыбается мне, открывая глаза.

Это был долгий день и еще более долгая ночь, но все закончилось хорошо.

Глава 7

На следующее утро мы отправляемся в путь вскоре после восхода солнца.

Становится намного холоднее, чем накануне, поэтому мы достаем из наших тюков верхнюю одежду. На небе пока небольшие облака, но дождя нет. Надеюсь, так будет и дальше.

Мы смогли проделать примерно три четверти нашего путешествия в пикапе, но у нас впереди еще как минимум три или четыре дня пешего пути, так как с Риной и нашей тележкой с вещами мы не можем поддерживать очень быстрый темп.

Если начнется дождь или мокрый снег, наше продвижение замедлится еще сильнее.

День проходит в утомительном, тоскливом однообразии. Я пытаюсь поддерживать оптимистичный разговор с Риной, но даже у нее, кажется, заканчиваются бессвязные рассказы о друзьях, которых она надеется встретить, и о прекрасном доме, который, как она надеется, мы найдем. Я пытаюсь пересказать для нее еще какие-нибудь книги, но рассказывание историй утомляет и напрягает ум, поэтому я не могу заниматься этим долго.

Большая часть дня проходит в тишине, Рина дремлет на тележке, а мы с Зедом стараемся идти как можно быстрее.

Единственное, в чем нам повезло — это в избегании населенных пунктов и других путешественников. Мы всего дважды сталкивались с другими людьми, и оба раза это были безобидные прохожие, которые доставали оружие так же, как и мы, но вежливо обходили нас стороной.

В остальном на дорогах были только мы.

Мы находим старый фермерский дом, чтобы провести в нем следующую ночь, и следующий день проходит почти так же. В ту ночь мы оказались посреди длинной полосы лесистых холмов, и нигде не было видно ни домов, ни каких-либо строений. Так что у нас нет другого выбора, кроме как разбить лагерь.

Поскольку мы находимся в глуши, вероятность того, что кто-нибудь наткнется на нас — случайно или намеренно — невелика. Так что главным источником опасности для нас будут голодные хищники в лесу.

По крайней мере, животные не убивают просто так.

Зед напряжен и насторожен — как и с тех пор, как мы покинули хижину — но он старается болтать с Риной и смешить ее. Мы неплохо проводим вечер у костра, а затем укладываем Рину спать в нашей маленькой палатке.

Наверное, я могла бы заснуть, если бы легла, но пока не хочу. Я расплетаю свои французские косички и расчесываю волосы, потому что не делала этого с тех пор, как мы покинули хижину.

Зед сидит на земле, прислонившись к толстому стволу старого дуба. Он держит оружие наготове рядом с правой рукой, и его взгляд блуждает по густым теням леса вокруг нас.

Возможно, он видит больше, чем я. Я вообще ничего не вижу в темноте.

— Что думаешь? — спрашиваю я, продолжая расчесывать волосы расческой, которая была у меня со времен колледжа. Учитывая все обстоятельства, держится она неплохо. — Мне кажется, что завтра мы, возможно, попадем в тот регион, о котором говорили Мак, Рэйчел и остальные.

— Да. У нас нет точного километража, и карта, которую они нарисовали, может быть не совсем точной, но мне тоже так кажется.

— Я знаю, ты скажешь, что мне вечно надо о чем-то беспокоиться, но я не могу не думать: а что, если они не примут нас с распростертыми объятиями? Люди стали занимать оборонительную позицию. Они плохо реагируют на незнакомцев.

— Я тоже об этом думал. Но люди, которых мы встретили, были определенно дружелюбны, и если даже некоторые из них такие же, как они, все должно быть в порядке, — Зед качает головой, вглядываясь в лес. — Нам просто придется принять все как есть. Мы в любом случае что-нибудь придумаем.

— У тебя есть какие-нибудь идеи? Придумал что-нибудь на случай, если они не захотят принимать нас в свое сообщество?

— Мы попробуем другой вариант. Судя по всему, в этом районе несколько разных поселений.

— Да. Должно быть какое-то разнообразие в том, с кем мы могли бы договориться. До того, как вы появились в тот день, мне рассказывали о группе женщин-воительниц, которые путешествуют и помогают людям. И Анна, и Рэйчел некоторое время были частью этой группы.

Он приподнимает брови.

— Ты хочешь присоединиться к ним?

— Нет. Нет, конечно, нет. Я ни за что не оставлю тебя и Рину. Я просто подумала, что они кажутся крутыми.

— Да. Похоже, здесь есть немало хороших людей. С нами все будет хорошо.

Я изучаю его лицо. Он спокоен, ничего не выдает, но в его тоне больше смирения, чем уверенности.

— Ты совсем не волнуешься? — спрашиваю я очень тихо.

Он переводит свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

— Ты серьезно? Я до смерти напуган.

Вздохнув, я слегка улыбаюсь.

— Я тоже.

— Я знаю, что первые пару дней я пугал Рину, поэтому я постарался справиться с этим. Но я все еще чувствую то же самое. Не думаю, что когда-либо в своей жизни я был так напуган.

Может, это и неразумно, но от его признания я чувствую себя намного лучше. Я пододвигаюсь к нему поближе. Я еще не заплела волосы заново, но откладываю расческу и протягиваю руку, чтобы сжать его руку.

— Я тоже.

Он обнимает меня левой рукой, оставляя правую свободной, чтобы при необходимости схватить оружие.

— Ты справляешься с этим лучше, чем я.

— Это забавно, — я кладу голову ему на плечо, наслаждаясь его теплом, ощущением его тела, его землистым запахом. — Я так долго беспокоилась о стольких вещах, пытаясь мысленно охватить все, что может с нами случиться. Но теперь, когда мы действительно это делаем, мне, возможно, стало немного лучше. Для меня всегда труднее всего принимать важные решения. Как только решение принято, мой разум как бы успокаивается насчет него. Не знаю, есть ли в этом какой-то смысл.

Он перебирает пальцами прядь моих распущенных волос.

— Мы разные. Я всегда чувствовал себя хорошо в хижине. Как будто у меня все было под контролем, и я мог позаботиться о Рине и о том, чтобы вы обе были в безопасности. Может, там все не так уж сильно отличалось от нынешней ситуации, но я чувствовал себя именно так. Здесь все вне из-под моего контроля. Я не знаю, смогу ли сделать это, — его голос мягкий, естественный. Но на последних словах он становится хриплым и срывается.

У меня болит грудь. Я прижимаюсь к нему.

— Сделать что?

Он опускает взгляд на мое лицо, и в его голосе звучит легкое удивление, когда он говорит:

— Позаботиться о вас. Защитить тебя… вас обеих. Такое чувство, что это моя работа. Моя главная обязанность. И я не могу смириться с мыслью, что я… — он качает головой и не заканчивает предложение.

Я делаю несколько судорожных вдохов, и меня переполняют такие сильные эмоции, что я едва могу их переварить.

— Это и моя обязанность тоже. Заботиться о себе. И помогать с Риной. Ты делаешь это не в одиночку, Зед.

— Да, — теперь он снова смотрит на лес, но наклоняет голову, чтобы потереться щекой о мои волосы. — Я знаю. Если бы я делал это в одиночку, у меня бы наверняка случился нервный срыв.

Я хихикаю над его сухим тоном и прижимаюсь ближе. Мне нравится сидеть с ним вот так. Такое чувство, что мы вместе.

По-настоящему.

Не просто неохотные соседи по комнате.

Но и партнеры. Пара.

Я никогда раньше не знала, что хочу этого, но я хочу.

Правда хочу.

— Ну, мы еще не добрались до места, но есть весомый шанс, что все наладится. Если мы сможем поселиться в одном из этих сообществ, то больше не будем одиноки. У нас будут другие люди. Возможно, мы сможем вести какую-то достойную жизнь.

Да. Это то, на что я надеюсь.

— Если мы сможем это сделать, какой жизни ты бы хотел? — я не знаю точно, как у меня хватает смелости задать этот вопрос. Просто сейчас кажется, что мы находимся в безопасном, интимном пространстве, куда не может проникнуть остальной мир.

— Какой жизни?

— Да. Чего бы ты хотел для себя?

— Честно говоря, даже не знаю. Я никогда не был очень амбициозным. Даже до Падения главное, чего я хотел — это иметь возможность заботиться о людях, которых я люблю, и наслаждаться жизнью, насколько это в моих силах.

Я улыбаюсь на удивление нежно.

— Ты тогда определенно много времени проводил, наблюдая за спортивными состязаниями и попивая пиво.

Он смеется.

— Я наслаждался жизнью. И у меня было не так много обязанностей. Я усердно работал на своей работе.

— Я знаю. Теперь я это знаю. И ты искал… кого-то, с кем можно разделить свою жизнь. Не так ли?

— Да, — он лениво гладит меня по волосам. — Я хотел жену и семью. Тогда мне не очень везло в этом плане, но я не просто развлекался.

— Я не осознавала этого раньше, но теперь я все поняла, — это тяжело. — Это очень, очень тяжело. Но я заставляю себя спокойно сказать: — Может быть, у тебя еще может быть все это.

Он замирает неподвижно. Очень неподвижно. Он отвечает не сразу, и я начинаю сомневаться, не зашла ли я слишком далеко, не взяла ли на себя слишком много.

Прямо сейчас я хочу быть женщиной в жизни Зеда. Частью его семьи. Но он никогда не говорил ничего, что намекало бы на то, что он чувствует то же самое. Даже секс, который у нас был, был чертовски горячим, но не сладким и интимным.

У меня нет причин надеяться, что я когда-нибудь смогу стать женщиной в его жизни.

— А ты…? — его голос такой тихий и натянутый, что я едва слышу его.

Я меняю позу так, чтобы видеть его лицо.

— Что я?

— Ты этого хочешь?

Настает моя очередь замереть, будучи захваченной ошеломляющим наплывом нервозности и эмоций.

Он убирает руку.

— Ты всегда казалась такой независимой. Как будто тебе не нужен мужчина. Или вообще никто. Даже в прошлом.

Я облизываю губы.

— Думаю, так оно и было. Я никогда не относилась к тем девушкам, которые мечтают об уютной семейной жизни. Я хотела… — без всякой видимой причины мне приходится проглотить твердый комок в горле. — Я хотела стать астронавтом.

Он издает странный придушенный звук и снова заключает меня в объятия.

— Я знаю, что ты этого хотела. Мне жаль, что теперь эта мечта никогда не исполнится.

Я на грани того, чтобы расплакаться без всякой видимой причины. Я думала, что это давняя потеря, но сейчас она сильно меня задевает.

— Все в порядке. Даже тогда это было маловероятно.

— Все равно.

— Все равно, — я вздыхаю и слегка киваю. — Шесть лет назад, когда упал астероид, мечты и жизненные планы всех людей были разрушены. Это одна из многих вещей, которые он уничтожил. Так много надежд и мечтаний. Но мы все еще здесь. Ты, я и Рина проделали такой долгий путь. Так что все, что мы можем — это построить другую жизнь. Это не значит, что она должна быть плохой.

— Так что же ты представляешь для себя? Если мы сможем обосноваться где-нибудь в безопасном месте? — Зед снова начинает теребить несколько прядей моих волос.

— Не знаю. Найду себе работу. Кое в чем я хороша.

— Ты великолепна во многих вещах. Ты великолепна в сборе припасов. И в работе в саду. И в обучении Рины, — он делает паузу. — Может, ты могла бы преподавать? Ты всегда была такой умной. Тебе бы этого хотелось?

— Я… Я не знаю. Я никогда не задумывалась об этом. Но я уверена, что если открылись школы, то у них уже есть люди для преподавания. Я действительно не против выполнять примитивную работу. Я хочу внести свой вклад. Возможно, я никогда больше не смогу быть самодостаточной, но, по крайней мере, я могу сделать это.

— Да, — он делает паузу, и молчание между нами затягивается. — Ты хочешь… мужчину?

Я сглатываю.

— Я… Это зависит от обстоятельств.

— От каких?

От того, хочет ли Зед быть таким мужчиной для меня. Я не уверена точно, когда именно это так конкретно прояснилось в моем сознании, но это случилось. Я хочу Зеда. И если у меня не будет Зеда, я буду счастливее сама по себе.

— От того, что случится, — заключаю я довольно неловко.

Он прочищает горло.

— Ладно. Кажется, я понимаю.

Понимает ли он? Потому что я совершенно не понимаю, что здесь происходит.

— Если мы сможем поселиться в более крупном сообществе, — продолжает он хриплым шепотом, — тогда у тебя будет выбор. Спешить некуда. У тебя будет свобода решать, чего ты хочешь.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, но не могу понять, что он чувствует. Его взгляд обшаривает лес в поисках угроз.

Слова кажутся мне значимыми, но, похоже, он не слишком сосредоточен на разговоре.

Вероятно, он передает мне сообщение.

Не придавать особого значения тому, как он меня трахал. У нас обоих будут другие варианты, когда мы где-нибудь поселимся, и мы не будем постоянно находиться лишь друг с другом.

В этом есть смысл. Возможно, мои чувства действительно изменятся, когда рядом со мной будут другие мужчины, кроме Зеда.

Большая часть меня сомневается в этом, но я напоминаю себе, что не стоит думать, что нынешние чувства навсегда останутся неизменными.

Я так сильно изменилась после Падения. Я изменилась во многих отношениях.

Я буду меняться и дальше.

Может быть, я не всегда буду любить Зеда так, как сейчас.

* * *

На следующий день мы постепенно начинаем замечать все больше людей, живущих в этом регионе. Мы встречаем на дорогах несколько человек — все они пешком или на велосипедах. Они достают оружие и обходят нас стороной, точно так же, как и мы их, поэтому мы не останавливаемся, чтобы поговорить с ними. Но они выглядят и ведут себя как обычные люди, а не как преступники.

К тому времени, когда мы проходим мимо четвертой небольшой группы, я испытываю странное облегчение.

Мы не единственные порядочные люди, пытающиеся выжить в этом мире… хотя в хижине все казалось именно так.

Может, мы больше не будем одиноки. Может, каждый незнакомец, которого мы встречаем, не обязательно должен представлять угрозу.

Рина тоже оживляется. Она очарована каждым человеком, которого мы встречаем, и всеми новыми достопримечательностями. В конце концов мы начинаем натыкаться на небольшие фермы с домами, которые выглядят обитаемыми, и полями, на которых явно недавно собрали урожай.

Есть даже несколько свиней, коз и кур. Рина хлопает в ладоши и хихикает, глядя на животных.

Мы едем по старой окружной дороге. Старый асфальт покрыт трещинами и выбоинами, но кое-где его явно пытались отремонтировать, так что, должно быть, этой дорогой все еще пользуются жители данного района. Ремонт дороги — еще один оптимистичный признак. У них должны быть и воля, и ресурсы, чтобы выполнить такую работу.

Даже Зед заметно расслабляется по мере нашего продвижения. Ко второй половине дня наше настроение наполняется надеждой.

Вот почему, когда мы достигаем вершины холма и видим, что происходит дальше по дороге, мы не отступаем сразу же при виде группы людей, собравшихся возле старого фургона на обочине дороги.

Они не выглядят опасными. Они сидят в шезлонгах и, кажется, смеются и болтают. В соседнем ручье играют несколько детей и пара собак. Дружок навостряет уши и неуверенно виляет хвостом, когда слышит, как одна из них лает.

Я бросаю взгляд на Зеда.

— Идем дальше?

Он внимательно смотрит на группу, а затем медленно кивает.

— Держи оружие наготове и не подходи слишком близко, но не похоже, что они ищут неприятностей.

Я чувствую то же самое, поэтому при нашем приближении я насторожена, но не особенно напугана.

Когда мы подходим достаточно близко, женщина средних лет машет нам с шезлонга.

— Привет! Ребята, вам нужна помощь?

Предложение помощи — еще один хороший знак. Бросив быстрый взгляд на Зеда, я окликаю его:

— У нас все в порядке, спасибо.

— Вы направляетесь в какое-то конкретное место? Не видела вас в этих краях раньше, — голос женщины звучит дружелюбно. Расслабленно. Естественно.

Если они живут здесь, то, вероятно, знают большинство других людей, поселившихся поблизости. Само собой, мы выделяемся, будучи незнакомцами.

— Ферма Новая Гавань? — называю я, потому что это одно из тех мест, куда Мак предложил нам направиться. — Или город под названием Холбрук?

— Конечно, — женщина встает и подходит к нам на несколько шагов. У нее нет оружия, и никто из остальных не встает со своих стульев и не тянется за оружием. — Вы не так уж далеко. Пара часов ходьбы. Поскольку вы идете пешком, можете срезать путь. Идите по этой дороге милю или две, а затем сверните. Найти этот короткий путь довольно сложно, поэтому, если хотите, мы можем пойти с вами, пока не дойдем до поворота. Там будет прямая дорога в Новую Гавань, а Холбрук находится не так уж далеко оттуда.

— О, вам необязательно утруждаться, — быстро говорю я, бросая на Зеда еще один вопросительный взгляд. — Я уверена, мы сможем найти сами.

— Это совсем не проблема. Мужчины и так сегодня ленятся. Им нужно поднять свои задницы и размять ноги, — она улыбается мне, и это выглядит искренне. Никаких признаков обмана, напряжения или угрозы.

— Путешествовать не самое безопасное занятие, даже здесь, — говорит один из мужчин. У него лохматые волосы и борода, свисающая до середины груди. — Несколько лишних пистолетов помогут, даже если идти всего пару миль.

Я встречаюсь взглядом с Зедом, и он медленно кивает. Я киваю ему в ответ, молча соглашаясь. Нет абсолютно никаких причин не доверять этим людям. Мы доверяли Маку, Анне, Рэйчел и Кэлу, и это доверие привело нас сюда.

Такое чувство, что наше путешествие почти завершено, и в конце концов мы окажемся в месте получше. Безопаснее. В месте, обещающем будущее.

Трое мужчин и женщина, которые разговаривали с нами, идут рядом с нами по дороге, когда мы трогаемся в путь. Рина шла пешком, но Зед усаживает ее обратно на тележку.

Мы проходим около мили, непринужденно беседуя о том, откуда мы родом, о местных условиях и о различных сообществах в этом районе. Эти люди разговаривают так, словно живут здесь уже давно, и я продолжаю расслабляться еще сильнее, хотя никогда не убираю пистолет.

Первое, что настораживает меня — это когда я упоминаю о встрече с Маком, а они понятия не имеют, о ком я говорю.

Возможно, это иррационально. Даже при такой малонаселенности этого региона, как сейчас, нет причин ожидать, что кто-то знает всех остальных. Но одна вещь, которую я узнала за те часы, что беседовал с ними четырьмя в Гивенсе, заключалась в том, что Мак является центром сети помощи в регионе, так что теперь его знают почти все, кто там живет.

Я бы, может, и не обратила на это внимания, но женщина, должно быть, заметила мое удивление и поспешила оправдаться, сказав, что, кажется, все же знает, о ком я говорю.

Это оправдание беспокоит меня больше, чем первоначальное удивление.

Я улыбаюсь на протяжении разговора, чтобы не выдать своих подозрений, но внезапно настораживаюсь, чего не было до этого момента.

Зед идет в хвосте группы, потому что толкает тяжелую тележку, поэтому я постепенно замедляю шаг, пока не равняюсь с ним.

Я не была уверена, слышал ли он наш разговор и сделал ли из него те же выводы, что и я, но одного взгляда на его лицо оказывается достаточно, чтобы понять, что он слышал и все понял.

Женщина по-прежнему дружелюбно болтает, и я стараюсь поддерживать беседу, насколько это возможно.

Но я больше не доверяю им. С каждой минутой я нервничаю все больше и больше.

Зеду, Рине, Дружку и мне нужно уйти.

У нас с Зедом проходит несколько бесед, состоящих из мимики и осторожных движений рук.

Я понимаю, что он пытается мне сказать. Нет смысла пытаться оторваться от них, если у нас нет укрепленной позиции. Их четверо, а нас двое. Нас убьют, если мы попытаемся противостоять им сейчас.

Но если они что-то замышляют, то они пытаются нас куда-то заманить. И, скорее всего, это будет своего рода узкое место, где они смогут устроить на нас засаду, не пострадав сами. Возможно, они делали это раньше. Возможно, много раз. Просто подстерегают путешественников, нападают на них и крадут все их имущество, предварительно притворившись дружелюбными.

Возможно, они не такие, как мы думаем. Возможно, моя тревога переходит все границы и я выдумываю угрозы там, где их нет.

Но я никогда не сомневалась в своем решении доверять Маку, Анне, Кэлу и Рэйчел. Мои инстинкты всегда подтверждали мое первое впечатление.

Прямо сейчас мои инстинкты вопят как сумасшедшие, предупреждая об опасности.

Зед постепенно замедляет шаг, делая вид, что ему трудно тащить тележку в гору. Я надеюсь, что остальные оторвутся, уйдя вперед, но они этого не делают. Они тоже замедляются, всегда окружая нас с флангов.

Это неправильно.

Это плохо.

Нам нужно как-то выкручиваться.

Но я понятия не имею, как.

Если я начну стрелять, то, возможно, смогу уложить двоих до того, как остальные среагируют, но двое других успеют выстрелить и, вероятно, не промахнутся. Нас с Зедом обоих убьют, и тогда Рина окажется в их лапах. Я не могу так рисковать.

Когда мы поднимаемся на холм, я вижу фургон без колес, брошенный на обочине примерно на полпути вниз. Он припаркован под углом, наполовину преграждая дорогу поменьше, пересекающую ту, по которой мы идем.

Это, вероятно, самая лучшая укрепленная позиция, которую мы сможем занять.

Я украдкой бросаю взгляд на Зеда и вижу, что ему пришла в голову точно такая же мысль.

У нас нет плана, но есть только один стоящий вариант.

Нам нужно схватить Рину, спрятаться за фургоном, начать стрелять и надеяться на лучшее.

Я жду, все еще делая вид, что весело отвечаю женщине. Невероятно трудно говорить непринужденно, когда меня почти трясет от волнения.

Мы спускаемся вниз по склону. Когда мы оказываемся в нескольких метрах от фургона, Зед отпускает тележку и тянется к Рине. Прежде чем он успевает схватить ее, я начинаю стрелять, целясь в спину парня, который, как я решила, представляет, пожалуй, самую большую угрозу из всей компании.

Он падает вперед, а я прицеливаюсь в другого из них и одновременно бросаюсь бежать к фургону.

Зед на шаг обгоняет меня, держа Рину одной рукой и стреляя другой. Его выстрелы улетают мимо цели, но, по крайней мере, они дают нам прикрытие. Дружок следует за нами по пятам и яростно рычит, очевидно, чувствуя наше настроение и понимая, что надвигается опасность.

Моим вторым выстрелом я подстрелила только одного из них, но мы застали их врасплох настолько, что у нас появился шанс занять позицию за фургоном.

Остальные трое отстреливаются. Их больше, и наше единственное преимущество — укрытие за фургоном. Мы стреляем и пригибаемся. Стреляем и пригибаемся. Кажется, я подстрелила еще одного из них, но, опять же, это не смертельный выстрел.

— Вы ничего не сможете сделать, — кричит женщина. — Вам некуда идти. Внизу на холме нас ждут друзья. Они услышат выстрелы и придут на помощь. Вы будете окружены, не успеете оглянуться. Просто выйдите, и мы не причиним вам вреда.

Я ей не верю, и Зед тоже. Он качает головой, крепко сжав челюсти. Он вскакивает и стреляет несколько раз, прежде чем пригнуться.

— Двое все еще на ногах, — бормочет он, снова присаживаясь на корточки рядом со мной. — И к ним идет, подкрепление, — он кладет руку Рине на спину. Она свернулась калачиком, пряча голову, как мы всегда учили ее делать, когда кто-нибудь стреляет.

Я слышу, как она тихонько хнычет, и тогда я понимаю, что мне нужно делать.

— Возьми ее и Дружка, — говорит мне Зед. — Беги как можно быстрее по этой дороге, — он кивает в сторону узкой дороги, которая пересекает ту, по которой мы ехали. — Я задержу их здесь на достаточное время, чтобы вы смогли уйти, — его голос срывается. — Просто позаботься о ней. Пожалуйста.

Я дрожу. Беспомощно. Мне приходится бороться с собой, чтобы не стучать зубами. Но я качаю головой.

— Нет. Ты сильнее. Ты бегаешь быстрее. У тебя будет больше шансов сбежать, чем у меня.

— Нет, черт возьми…

— Да! — я шиплю это слово, мои глаза наполняются слезами. — Ты обещал мне, что сделаешь это, если мы окажемся в такой ситуации! Ты ее отец. Ты нужен ей, — я поднимаю пистолет и нажимаю на курок несколько раз, стреляя наугад в надежде отвлечь их. Я думаю, они, вероятно, вышли за пределы досягаемости и ждут прибытия своих друзей, чтобы окружить нас. Они начнут наступать на нас только в том случае, если мы попытаемся сбежать.

— Я не оставлю тебя здесь умирать, — выдавливает из себя Зед. — Я никогда этого не сделаю. Ни за что на свете.

— У тебя нет выбора, — пара слезинок скатывается по моим щекам, но я слишком поглощена выбросом адреналина, чтобы плакать по-настоящему. — Мы должны обеспечить безопасность Рины, и ты — тот, кто может сделать это лучше всех. Я могу сделать это, — я указываю пистолетом на фургон. — Это то, что я должна сделать. Ради нее и ради тебя. Теперь я это знаю. Я прожила так долго, чтобы сделать это. Так что, пожалуйста, позволь мне сделать это.

— Эстер, — хрипит он, протягивая свободную руку, чтобы схватить меня за подбородок и щеку.

— Ты не можешь быть моим героем здесь, — я нетерпеливо смахиваю еще пару слезинок. — Но ты можешь стать ее героем. Ты должен стать им для нее. Спаси ее. Сделай это для меня.

На его лице все еще читаются невысказанные возражения, поэтому я выпаливаю:

— Ты обещал мне, Зед.

Он правда обещал. И теперь я понимаю, что напряженный разговор в тот вечер в Гивенсе подводил нас к тому, что происходит прямо сейчас. К этому самому моменту.

Если ему придется выбирать между моим спасением и спасением Рины, он должен выбрать свою дочь.

Невозможно выбрать нас обеих.

Вот во что превратился этот мир.

Я вижу страдальческую покорность на его лице. Он издает странный сдавленный звук и наклоняется, чтобы крепко и коротко поцеловать меня.

Я киваю и снова вытираю глаза, потому что мне нужно видеть. Рина громко всхлипывает, все еще свернувшись калачиком.

Протянув руку, я глажу ее растрепанные волосы.

— Я люблю тебя, милая. Никогда не забывай об этом.

Зед издает еще один сдавленный звук, заключая дочь в объятия. Он встает, пригибаясь, чтобы оставаться под прикрытием фургона. Достает маленький пистолет, который всегда носит в кобуре на лодыжке, и протягивает его мне.

Наши взгляды встречаются. Мы больше ничего не говорим.

Больше нечего сказать.

Я быстро почесываю Дружка за ушами.

— Ты пойдешь с ними. Хорошо? Ты пойдешь с ними.

Пес скулит. Я понятия не имею, что он понимает и что он сделает. Он всегда ходит за мной по пятам, и я боюсь, что именно это он и собирается делать сейчас.

— Сейчас, — говорю я, держа по пистолету в каждой руке.

Зед пускается бегом, крепко держа Рину. Как я и ожидала, Дружок не следует за ними. Он остается рядом со мной, а я встаю и начинаю стрелять из обоих пистолетов.

Должно быть, они увидели, что Зед бежит, потому что они снова приближаются и стреляют в меня в ответ. Я попадаю в женщину, и она падает, но есть еще один мужчина, и он продолжает стрелять.

Скоро придут другие. Даже если мне удастся попасть в этого последнего парня, мне все равно придется остаться и дождаться остальных, иначе они просто побегут за нами и, возможно, догонят Зеда и Рину. Я должна оставаться на этом посту до самого конца, чтобы дать Зеду и Рине как можно больше времени для побега.

Здесь у меня нет надежды. Абсолютно никакой надежды.

Может быть, они не убьют Дружка.

Я никогда не попаду в космос, как мечтала. И я никогда не стану женой Зеда и матерью Рины, хотя только недавно осознала, что мне этого хотелось бы.

Но, по крайней мере, я сделаю что-то стоящее. У меня была достойная жизнь.

Я могу спасти их.

Я продолжаю пригибаться и стрелять, соблюдая осторожность только потому, что это даст Зеду и Рине больше времени.

Когда я слышу голоса, я понимаю, что это. Я понятия не имею, сколько их будет, но раз засада продумана, их должно быть достаточно. Гораздо больше, чем я смогу сдержать в одиночку.

Я застрелю столько, сколько смогу, и продержусь так долго, как смогу. Зед сильный. Быстрый. Умный. Он не допустит, чтобы Рина пострадала. Того времени, которое я могу им дать, должно хватить.

Должно.

Когда начинается стрельба, я не удивляюсь. Я делаю все возможное, чтобы открыть ответный огонь, лишь изредка мне удается прицелиться более-менее точно. В дополнение к одному из четырех оставшихся пистолетов появилось как минимум пять новых.

Шестеро против одного.

Они начинают обходить меня с фланга.

Я прикидываю, что, если повезет, то смогу продержаться еще минуты три-четыре.

Справа от меня шумят деревья, и я жду, пока не замечу, как кто-то обходит фургон и направляется ко мне. Я стреляю. Кто бы это ни был, он падает.

Но теперь шорохов становится больше — слева и справа от меня. Они приближаются.

Сейчас будет конец.

Так и должно быть — по всем разумным предположениям. Я давно перестала молиться о чудесах.

Я держу пистолет наготове, целясь в того, кто обходит меня слева. Может быть, я успею прикончить его раньше, чем тот, кто справа, доберется до меня.

Затем человек слева падает, прежде чем я успеваю выстрелить. Я разворачиваюсь, чтобы выстрелить в того, кто справа, но он тоже падает.

С другой стороны фургона раздается еще несколько выстрелов, но они не такие, как раньше.

Они стреляют не в меня. Они стреляют в нападавших на меня.

Это происходит на протяжении двух минут. Все нападавшие падают.

Все кончено. Полностью кончено. И я понятия не имею как.

Дорога и лес вокруг нас внезапно наполняются женщинами. Их много. Все они хорошо обученные и умелые, и некоторые из них улыбаются мне.

— С тобой все в порядке? — спрашивает меня одна из них. — Теперь ты в безопасности. Мы уложили их всех.

Я едва могу вымолвить хоть слово. Я беспомощно дрожу от последствий кризиса, от внезапного облегчения и полной растерянности.

— Ч-что?

— Все кончено, — теперь это говорит другая женщина. Она высокая и привлекательная, с темными волосами и загорелой кожей. — Ты в безопасности. Мы следили за этой группой в течение нескольких недель. Они нападали на путешественников в радиусе ста миль. Я рада, что мы добрались до них вовремя, чтобы спасти тебя.

— С-большое вам спасибо, — я пытаюсь встать, но колени отказываются слушаться. Я вспоминаю, что Рэйчел и Анна рассказывали мне о группе женщин-воинов в этом регионе.

Это, должно быть, они.

— Я Мария. Мы с этими женщинами ходим по округе и помогаем людям, которые нуждаются в помощи. Ты сама по себе?

Я качаю головой и оглядываюсь назад, на дорогу, где исчезли Зед и Рина. Дружок трется о мои ноги, и я наклоняюсь, чтобы погладить его.

— Я не одна. У меня есть… У меня есть… моя семья.

— Тогда мы поможем тебе вернуться к ним.

Глава 8

Что происходит дальше, я помню как в тумане.

Те минуты, проведенные в одиночестве за фургоном, растянулись на целую вечность, и они врезались в мою память с четкостью, как высеченные лазером. В тот момент я точно знала, что должно произойти. Это было неизбежно. Предопределено. Безвозвратно. И это был бы конец.

Но этого не произошло. Этого просто… не случилось. Так что мир как будто больше не имеет смысла.

Я смутно осознаю, что иду с несколькими женщинами из спасшей меня группы по дороге, по которой Зед унес Рину. Дружок по-прежнему следует за мной по пятам. Мы движемся так быстро, как только можем, и вскоре я запыхалась, почти бегу трусцой, так мне не терпится снова их догнать.

Однако у Зеда была большая фора. Когда мы добежали до конца дороги, его по-прежнему нигде не видно. Естественно. Он решит, что за ними следуют те самые преступники. Он будет держаться от них как можно дальше.

Возможно, я никогда не найду его и Рину.

Я так устала, эмоционально подавлена и напугана хаотической чередой событий, что стою на унылом перекрестке и выкрикиваю его имя. Снова и снова.

Я никогда не ожидала, что это сработает. Это акт последнего отчаяния. Поэтому я с трудом понимаю, что вижу, когда через минуту или две из-за густой группы деревьев, прихрамывая, появляется фигура.

Мужчина. Крупный. И он держит на руках маленькую девочку.

Заходящее солнце находится у него за спиной, так что от него остается только силуэт. Я тупо смотрю на него, пока он не подходит достаточно близко, чтобы я могла его узнать.

Затем девочка кричит: «Эсси! Эсси!» и извивается, пока мужчина не выпускает ее из своих объятий.

Она со всех ног бежит ко мне. Я готовлюсь, чтобы поймать ее. Подхватываю ее на руки и крепко обнимаю.

Я беспомощно дрожу. Может быть, плачу. Может быть, что-то говорю. Я понятия не имею.

— Ты в порядке! — хрипло произносит Рина, когда наконец разжимает объятия. — Я так испугалась, а папа плакал, и я не понимала, что происходит!

— Я знаю, что ты не понимала, — мой голос звучит странно. Я сама едва разбираю свои слова. Зед все еще приближается, двигаясь намного медленнее, чем Рина. Намного медленнее, чем обычно. Он бережет левую ногу. Я все еще не могу ясно разглядеть его лицо. — Мне жаль, что тебе было так страшно. Думаю, теперь все в порядке.

— Папа поранился, и нам пришлось прятаться, — голубые глаза Рины широко раскрыты, а лицо красное и заплаканное, с размазанной грязью по щеке. Она оглядывается на Зеда. — Она говорит, что все в порядке, папочка.

Я снова прижимаю девочку к себе, едва в силах ее отпустить, но смотрю на Зеда через ее плечо. Он наконец-то достаточно близко, чтобы разглядеть его получше.

Он такой же раскрасневшийся и грязный, как и его дочь. По щекам у него все еще стекает пот. Выражение его лица ошеломленное. Потрясенное. Он всматривается в меня, но как-то рассеянно.

Он в таком же смятении, как и я.

— Эта группа женщин пришла, чтобы спасти меня, — объясняю я, обращаясь не столько к Рине, сколько к нему. — Те, о которых мне рассказывали Анна и Рэйчел. Я думаю, они долго искали этих плохих людей и добрались до них как раз вовремя.

— Тебе надо было бежать со мной и папой, — говорит Рина, извиваясь, поэтому я ставлю ее на ноги. Она подбегает и обнимает ноги Зеда. — Мы бежали так быстро. Папа повредил лодыжку.

— Я знаю, что вы бежали. Твой папа спасал тебя от плохих людей. Но теперь они ушли, так что нам больше не нужно убегать или прятаться. Надеюсь, лодыжка твоего папы не слишком сильно пострадала.

— Ты в порядке, папочка? — Рина пристально смотрит на лицо Зеда, очевидно, замечая ошеломление своего отца и не понимая его.

— Я в порядке, — его голос такой же хриплый и натянутый, как и мой. — Теперь у нас все в порядке.

Рина снова обхватывает его ноги, а затем протягивает руки, чтобы обнять меня. Я поднимаю ее и несу на руках.

Я пока не готова ее отпустить.

* * *

Остаток дня проходит как в тумане. Мария и другие женщины сопровождают нас в город Холбрук. Похоже, что когда-то это был небольшой сельский городок, но за прошедшие годы его обнесли стеной и поставили вооруженную охрану. У них есть общественная ферма, организованная ротация рабочих обязанностей и ежедневный рацион.

Я и понятия не имела, что поблизости есть такие города. Они приспособились. Изменились. Выжили. И создают жизнь для членов своего сообщества.

Охранники знают Марию, так что нас без проблем впустили, и когда мы объяснили, как попали в этот район. Стало ясно, что все они также знают Мака, Анну, Кэла и Рэйчел. Люди, с которыми мы общаемся, хотят узнать о нас побольше, но в их расспросах нет враждебности. Они говорят нам, что если мы готовы сотрудничать и разделять нагрузку, то можем остаться в городе. Жить здесь. Постоянно.

Вот так просто. Они разрешили нам остаться. Чтобы мы могли сделать этот город своим новым домом.

Я уже давно потеряла счет дням недели, но, должно быть, сегодня пятница, потому что вечером на городской площади играют музыку и танцуют, что, судя по всему, у них организовано в каждую пятницу. Здесь подают блюда — картофель, жареную свинину и жареные яблоки — и это настолько вкуснее, чем все, что мы ели за последние годы, что я с трудом перевариваю вкус. Площадь освещена десятками факелов, и они ярко мерцают в ночной темноте.

Люди подходят поприветствовать нас. Кажется, они рады познакомиться с нами, и никто не задает вопросов, как и зачем мы пришли. Мы не единственные, кто оказался здесь бездомными и отчаявшимися.

Самое приятное — это когда подходят несколько маленьких девочек, чтобы представиться Рине. На вид им от четырех до семи лет. Поскольку Рине скоро исполнится пять, она примерно их ровесница.

Рина стесняется других девочек. Ей потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к общению с другими детьми. Но это только начало.

Мы слишком измотаны и подавлены, чтобы танцевать или петь под музыку, хотя узнаем многие песни в стиле кантри, исполняемые на гитарах, барабанах и скрипке. Праздник еще в самом разгаре, когда мы решаем, что пора спать.

Нам разрешили пожить в одном из гостевых домиков города, пока мы не подыщем себе жилье. У нас две маленькие спальни, в одной из которых две односпальные кровати, поэтому я ложусь на вторую кровать в комнате Рины, чтобы обстановка была как можно более привычной для девочки.

Зед ложится на большую кровать в другой спальне.

После того, как мы выключаем свет, Рина еще несколько минут болтает, расспрашивая о том, что будет завтра, и думаю ли я, что она понравится этим девочкам. В конце концов она замолкает, а я лежу без сна, уставившись в темноту. У меня все еще кружится голова. Мне трудно переварить все, что произошло сегодня. И я никак не могу унять дрожь.

Дружок забрался ко мне в постель и тихо похрапывает на моей кровати. Я жду, пока не услышу, как дыхание Рины замедляется и становится глубже. Затем я жду еще минут двадцать, чтобы убедиться, что она крепко спит.

Наконец я встаю так тихо, как только могу, и босиком выхожу из комнаты и направляюсь к Зеду.

Я несколько раз спотыкаюсь, потому что темно, и я не очень хорошо знаю планировку этого дома. Но мне удается не разбудить Рину, и я на ощупь пробираюсь через комнату Зеда, пока не натыкаюсь на кровать.

— Эстер? — у него мягкий голос. Слегка хрипловатый. Но не сонный. Он не спал, как и я.

— Да.

— Слава Богу, — он тянется ко мне, чтобы схватить за руку, и утягивает меня на кровать рядом с собой. — Я боялся, что ты не придешь.

— Я… — я не знаю, что сказать. Прямо сейчас мои мысли не наполнены ничем, кроме глубокого облегчения от того, что я с Зедом. Его крепкий запах. Жар, исходящий от его тела. Настойчивость в его объятиях, когда он прижимает меня к себе всем телом. — Мне это было нужно.

Он меняет наше положение, ложась на спину, так что я почти всегда лежу на нем сверху. Меня это устраивает. Я могу зарыться лицом в его майку. Я дышу часто и глубоко, пытаясь отпустить, пытаясь разжать кулаки после того, как так долго держала их стиснутыми.

Он тоже шумно дышит, и одной рукой сжимает в кулаке мои волосы, которые я расчесала и распустила перед сном.

Проходит несколько минут, прежде чем он снова заговаривает.

Тогда он, наконец, бормочет:

— Никогда, никогда больше так со мной не поступай.

Я точно знаю, что он имеет в виду. Острая боль этого момента все еще сотрясает меня изнутри.

— Я не хотела… У нас не было другого выбора.

— Я знаю это. Я знаю это. Но мне пришлось оставить тебя умирать, — его голос скрипит, как наждачная бумага. Он даже сейчас не полностью контролирует свои эмоции. — Мне пришлось… оставить тебя.

— Чтобы спасти Рину.

— Да, чтобы спасти Рину. Я знаю, что у меня не было другого выбора. Я знаю, что это, вероятно, был правильный поступок. Но это не ощущалось правильным. Это ощущалось… мне казалось, что я разрываю себя на части. Мне пришлось оставить тебя. И тогда ты бы умерла. И я бы просто позволил этому случиться, — его тело внезапно начинает беспомощно трястись. Так сильно, что это пугает меня.

Я крепко прижимаюсь к нему и утыкаюсь носом в его шею.

— Этого не случилось. Этого не случилось, Зед. Я в порядке. И Рина тоже. И ты тоже.

— Я не чувствую себя в порядке.

— Я тоже. У меня до сих пор такое чувство, что я должна была умереть там. И теперь я будто дрейфую. Без якоря в море. И я понятия не имею, что происходит, или что произойдет, или что должно произойти.

— Я тоже это чувствую, — его дрожь уже начала утихать. Его дыхание замедляется. Вероятно, он намеренно пытается расслабить свое тело.

Мы еще несколько минут лежим, обнимая друг друга, пока мое сердцебиение не замедляется, а его напряжение не спадает.

— Мне кажется, этот город довольно хороший, — говорю я наконец. — Но если нам здесь не понравится, мы не обязаны здесь оставаться. Есть и другие населенные пункты, которые могли бы нас принять.

— Это, наверное, лучшее место для Рины. Ранее я разговаривал с одним парнем о других населенных пунктах в этом районе. Здесь больше детей и более организованная школа. И для меня это похоже на Гивенс. Такой же маленький городок. Так что мне нравится то, что я вижу на данный момент. Но если тебе не по душе…

— Мне это правда нравится. Пока что все кажется замечательным. Но думаю, что у нас могут быть и другие варианты, если они нам понадобятся. Мы не… мы не застряли тут.

— Да. Мы не застряли, — его объятия, наконец, разжимаются, и он начинает гладить меня по волосам и спине.

Это так приятно, что я громко вздыхаю. Это почти стон.

Поскольку я все еще лежу на нем, я чувствую, как его член подергивается у меня между ног.

Ответная боль пульсирует у меня между ног. Я должна быть слишком измучена для секса, но сейчас я так невероятно нуждаюсь в нем. Все внутри меня нуждается в нем.

— Так что, может быть, мы попробуем пожить здесь пару недель. А потом решим, действительно ли хотим здесь остаться.

— Звучит заманчиво. Это так странно. Чувствовать себя… в безопасности. Мы за стенами. И вооруженной охраной. В центре города. Это так… странно.

— Для меня тоже, — его рука скользит ниже и обхватывает мою ягодицу. Это все еще кажется скорее ленивым движением, чем намеренным. — Думаю, со временем мы к этому привыкнем.

— Да, — я приподнимаюсь над ним. Он становится еще тверже. Я хочу потереться о него. — Зед.

— Все нормально, если тебе этого не хочется. После всего, что у нас было. За эти дни. Я знаю, что мой член живет своей жизнью, но я пойму, если ты не готова к…

— Я готова, — я просовываю руку между нашими телами, чтобы погладить его член через фланелевые пижамные штаны. — Я тоже этого хочу.

— Слава Богу, — хрипло бормочет он, переворачивая нас, чтобы оказаться сверху. Затем он целует меня глубоко, крепко и требовательно. — Эстер.

Мы целуемся несколько минут, но сегодня вечером ни у кого из нас нет сил на длительную прелюдию. Вскоре мы уже возимся со своей одеждой, а потом я раздвигаю ноги, и он пристраивается к моему входу.

Он вонзается в мою киску с протяжным, раскованным стоном. Я обхватываю его ногами, и мы двигаемся вместе, быстро, грубо и неуклюже. Я держусь за его плечи. Затем впиваюсь ногтями в его шею сзади, когда наступает быстрый и глубокий оргазм. Я думаю, он пытается удержаться, когда мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, но не может.

Он сбивается с ритма, бормоча хриплые слова, которые звучат как «Эстер», «Да» и «Пожалуйста».

В последнюю секунду он с мучительным звуком выходит и кончает мне на живот. Затем падает на меня сверху. Это грязно, но именно то, что мне нужно.

Его вес — это сила, безопасность и прибежище для меня. Дом.

— Эстер, — он все еще тяжело дышит, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи и плечо.

Я поднимаю руки и глажу его по голове.

— Да. Это… я.

Теперь его тело полностью расслаблено. Мне кажется, что он задремал на несколько минут, но потом резко просыпается и скатывается с меня, вставая, чтобы намочить полотенце и вытереть мой живот и между ног.

Когда он забирается обратно в постель, то снова прижимает меня к себе, на этот раз более расслабленно и уютно. Я жду, что он снова заснет. Мне тоже нужно поспать, но мои мысли все еще мечутся.

Я слишком многого не знаю. Слишком многое мне нужно переварить и упорядочить в своей голове. Расставить свои тревоги по местам. Взять под контроль хаос в моей голове, чтобы я могла успокоиться.

Я только начала, когда Зед говорит в темноту комнаты:

— Я не собираюсь… Я имею в виду, что буду вести себя хорошо.

— Хорошо?

— Осторожно. Не эгоистично.

— Не эгоистично? — я так растеряна и внезапно так напугана, что приподнимаюсь и, моргая, смотрю на него сверху вниз.

В темноте я не могу отчетливо разглядеть его. Далеко не достаточно отчетливо.

— У тебя есть… — он прочищает горло. — Теперь у нас есть выбор. Мы не застряли. Не в этом городе и не с… друг с другом.

Мне так больно, что я издаю сдавленный звук, как будто кто-то ударил меня кулаком в живот.

— Я знаю, сегодня все по-другому, — продолжает он, как будто заставляя себя произносить эти слова. — Мы оба немного… нуждаемся друг в друге. После всего, что случилось. Но я не буду вставать у тебя на пути. Я видел вокруг кучу одиноких мужчин. Может быть, один из них тебе… тебе понравится.

— Д-да, — у меня перехватывает горло от усилий, которые требуются, чтобы произнести хотя бы одно слово.

Вот и все. Он наконец-то заговорил о том, что произошло между нами. И это не какое-то чудесное признание в истинных чувствах.

Он пытается мягко порвать со мной. С таким же успехом он мог бы вскрыть мне грудную клетку.

— Так что нам следует быть осторожными. Когда мы будем в городе. Люди подумают, что мы пара, и мы должны позаботиться, чтобы.… не создать такое впечатление.

Я пытаюсь сказать что-нибудь связное. Не могу.

Он беспокойно ерзает. Он снова хватает меня за волосы.

— Я знаю, что никто из нас не любит… выпаливать то, что мы чувствуем. Но я хотел дать тебе знать. Насколько это в моих силах. Я хочу, чтобы ты была… была счастлива. Чтобы у нас была хорошая жизнь. Поэтому я не думаю, что мы должны вести себя так, будто мы…… мы настоящая пара, — он издает странный сдавленный звук. — Когда это не так.

Боль от этого пульсирует у меня в груди, в горле, в ушах, перед глазами. Мир снова расплывается, как и после неожиданного спасения, произошедшего сегодня утром.

Но на этот раз это не чудесная отсрочка.

Это конец мечтам, за которые я цеплялась, сама это едва осознавая.

Но теперь я их потеряла. Я потеряла его, когда едва могла признаться, как сильно я его хочу.

— Ладно, — наконец-то удается произнести мне после долгого молчания. — В этом есть смысл.

Смешно это говорить, но я всегда так поступала. Никогда ни о чем не просила. Притворялась, что в жизни все хорошо, когда это не так. Защищала себя за маской самообладания, которой на самом деле нет. Не признавала слабости.

Я никогда не стану кем-то другим.

Я осторожно высвобождаюсь из его объятий и перекатываюсь на край кровати.

— Что ты делаешь? — он тянется, чтобы схватить меня за руку.

Я изумленно смотрю на него в темноте.

— Ты сказал, что мы не должны… вести себя как пара. Я собиралась лечь в свою постель.

— Останься на ночь, — хрипло бормочет он. — По крайней мере, останься со мной на эту ночь.

Я хочу этого так сильно, что мои глаза наполняются слезами, но мне удается не дать им пролиться. Пока что нет.

— Нет, — не могу поверить, что мой голос звучит так спокойно. — Ты был прав. Если мы хотим найти других… других людей, нам нужно вести себя лучше.

Теперь я все понимаю и ясно вижу, как это произошло. Почему Зед лег со мной в постель, хотя я никогда не была той, кого он хотел. Поэтому я заставляю себя сказать все это.

— Мы не должны трахать друг друга только потому, что мы под рукой друг у друга.

Мой голос срывается на последнем слове, поэтому я заставляю себя подняться на ноги. Я делаю несколько шагов к двери.

— Эстер.

Одно-единственное слово останавливает меня. И снова мое сердце тянется к надежде, хотя я знаю, что не надо в это верить.

— Спасибо. За все. Мы с Риной не справились бы без тебя.

Слезы текут по моему лицу. Но здесь темно, и я стою к нему спиной, так что, возможно, он не увидит.

— Взаимно. Спасибо.

С этими словами мне, наконец, удается покинуть комнату.

* * *

Я сплю несколько часов, потому что очень устала, но на следующее утро не чувствую себя отдохнувшей. Я чувствую себя так же, как каждое утро после смерти любимого человека.

Я молча умываюсь и одеваюсь. Рина все еще крепко спит в своей кроватке, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем выйти из комнаты. Дружок идет со мной, помахивая хвостом и сверкая глазами.

По крайней мере, он рад началу дня.

Зед уже встал и сидит в одном из шезлонгов на крыльце. Он выпрямляется, когда видит, что мы выходим из парадной двери.

— Привет.

Дружок подбегает поприветствовать его, и Зед чешет пса за ушами.

— Привет, — мне удается улыбнуться, но я не могу встретиться с ним взглядом.

— Они завтракают в столовой. Там, внизу, недалеко от главной площади. Если хочешь, можешь пойти перекусить, а я немного погодя разбужу Рину и пойду есть с ней.

Я киваю и улыбаюсь. Киваю и улыбаюсь.

— Ладно. Звучит неплохо.

Я ухожу, прежде чем скажу что-нибудь еще — что-нибудь, что покажет, насколько разбитой я себя чувствую… или снова разрыдаюсь.

Зед предложил завтракать именно так, чтобы не создавалось впечатление, что мы вместе. Если мы все вместе пойдем есть, люди подумают, что мы семья.

Но теперь становится все яснее, что я могу потерять не только Зеда. Я могу потерять и Рину тоже.

Может, он хочет, чтобы матерью для нее стала другая женщина.

Она никогда по-настоящему не была моей.

Я иду к большому зданию, которое они используют как столовую, встаю в очередь и беру тарелку яиц с беконом. Я оглядываюсь в поисках места, где бы присесть. Я никого не знаю.

Приветливая женщина машет мне рукой и приглашает присесть за их столик. Я знакомлюсь с ее семьей и несколькими другими людьми, которые сидят с ними. Я пытаюсь принять участие в разговоре и запомнить имена и лица.

Но не могу сосредоточиться. Я с трудом сохраняю самообладание. Они видят мое душевное состояние, но предполагают, что это усталость и дезориентация после долгой поездки.

Это достаточно хорошее оправдание.

Примерно через двадцать минут приходят Зед и Рина. Рина оглядывает большую комнату и всех людей огромными от удивления глазами. Я предполагаю, что она пытается осознать все это, но в конце концов ее взгляд находит меня, и она сияет, как восходящее солнце. Она искала меня. Она радостно машет рукой и выкрикивает приветствие.

Я машу и улыбаюсь ей в ответ. Я думаю, она подбежала бы ко мне, но Зед загоняет ее в очередь за едой.

Когда они взяли свои тарелки, он наклоняется, чтобы что-то сказать Рине на ухо. Вместо того, чтобы подойти и сесть на свободные стулья рядом со мной, они пересекают зал и садятся за другой столик.

Вчера ночью он сказал мне, что собирается сделать. Я не могу ожидать ничего другого. Кроме того, одна из маленьких девочек, с которыми Рина познакомилась вчера вечером, сидит за столом, к которому они присоединились. Эта девочка может стать подругой Рины.

Ей нужны друзья.

А мне нужны… Это не имеет значения. Я справлюсь сама.

Я пытаюсь продолжать дружескую беседу с людьми, с которыми я познакомилась, но осознание того, что Зед и Рина сидят в другом конце комнаты — далеко от меня, — нарастает в моем сознании, и в итоге я не могу видеть больше ничего.

Это слишком.

Это причиняет боль, как рана.

Ничто уже не будет прежним.

Я потеряла все, что когда-либо для меня значило, и теперь я совершенно одна.

За исключением Дружка. Он сидит рядом со мной, как послушный пес, и следит за каждым моим кусочком, поэтому я отдаю ему остатки своего бекона.

По крайней мере, он меня не бросил.

Когда слезы уже не сдерживаются, я резко встаю, бормоча оправдание, что мне нужно размять ноги.

Я пытаюсь выйти нормальным шагом, но рыдания застревают у меня в горле. Я наполовину бегу, наполовину спотыкаюсь к двери, чтобы, по крайней мере, не разрыдаться на глазах у всех.

Оказавшись на улице, я понятия не имею, где нахожусь. Я вышла не через ту дверь, через которую вошла, и у меня в голове еще не сложился план города. Я не знаю, в какой стороне находится маленький гостевой дом.

Я совсем не знаю это место.

Неподалеку есть скамейка, и она пустует. Ноги меня больше не держат, поэтому я направляюсь к скамейке и падаю на нее. Дружок следует за мной и скулит у моих ног.

Я не плакса. Я никогда не была такой — и уж точно не на людях. Но у меня нет дома. Некуда идти. Я потеряла свою семью и окружена незнакомыми людьми.

Я сгибаюсь и рыдаю, уткнувшись в колени.

На заднем плане слышен неясный шум просыпающегося города, выполняющего свои утренние обязанности, но сквозь него слышны приближающиеся шаги. Они движутся быстро и становятся громче. Затем в нос мне ударяет знакомый запах земли.

Затем я слышу его голос.

— Эстер. Эстер!

Черт бы побрал все это. Зед, должно быть, последовал за мной сюда.

— Я в порядке, — выдавливаю я, все еще согнувшись и пряча лицо. — Я в порядке.

— Нет, это не так. Ты разваливаешься на куски.

— Нет, я в порядке! — я поднимаю голову и смотрю на него сквозь слезы. — Я не разваливаюсь на куски.

Он стоит надо мной, глядя вниз, и выражение его лица ошеломленное, болезненное и растерянное.

— Прекрати, — вырывается у него.

Я моргаю.

— Что?

— Прекрати мне врать и скажи, что, черт возьми, не так.

— Что не так? Что не так?

— Да, — он присаживается на корточки и обхватывает мое лицо одной рукой, смахивая большим пальцем несколько слезинок. — Я думал, ты хотела… ты хотела быть здесь.

— Я и хотела. Ну то есть, я думаю, что это лучшее место для… для вас с Риной, — я вдруг понимаю, в какой эмоциональный бардак я превратилась. Зед будет жалеть меня, а этого я хочу меньше всего на свете. Я стряхиваю его руку и остатки слез и ухитряюсь сказать: — Я правда в порядке. Наверное, это из-за переутомления. И всех перемен. Со мной все будет в порядке.

— Прекрати, — снова выдавливает он, на этот раз тихо и почти яростно.

По какой-то причине это так меня злит, что я резко отстраняюсь, нахмурившись.

— Перестань говорить мне, чтобы я прекратила! Я делаю все, что в моих силах. Я потеряла все. Всех, кого я любила, и все, чего я хотела в жизни. Мне позволено справляться с этим единственным доступным мне способом!

Зед выпрямляется. Несколько раз моргает, глядя на меня.

— Ч-что?

— Если я хочу притворяться, что со мной все в порядке, когда это не так, то я могу это делать! Если ты не хочешь быть со мной, ты не имеешь права вести себя так, будто я должна говорить тебе правду.

— Если я не хочу… — он повторяет эти слова хриплым шепотом. Он застывает, только его глаза двигаются, настойчиво изучая мое лицо. — Что, черт возьми, здесь происходит?

— А ты как думаешь, что происходит? — огрызаюсь я в ответ. Я не понимаю его реакции, и это расстраивает меня еще больше. — Я понимаю. Правда понимаю. Ты трахал меня, потому что больше никого не было, и это лучше, чем вообще ни с кем не трахаться. Ты не знал, что у меня возникнут чувства, и я все испорчу. Я поняла. Но вы с Риной — единственные люди на свете, которые у меня есть. И я… — черт возьми. Слезы снова текут по моим щекам. — И я люблю вас обоих. Я не могу просто отложить все это в сторону, потому что ты сейчас хочешь освободиться, чтобы найти… найти другую женщину…

— О, Боже милостивый, — выдыхает он, вставая, делая шаг назад, затем вперед, а затем опускаясь на колени передо мной. Он протягивает руки, чтобы схватить меня за руки, которыми я вытирала лицо и глаза. — Что, черт возьми, здесь происходит?

Я смотрю вниз, настолько потрясенная его драматической реакцией, что инерция моего взрыва будто врезается в кирпичную стену.

— Почему ты вообще здесь?

Он прямо передо мной, втиснулся между моих колен. И выражение его лица меняется, и на нем появляется что-то похожее на надежду.

Надежда.

Освещающая его лицо. Освещающая все вокруг.

— Ты только что сказала… ты только что сказала, что любишь меня? — хрипит он.

Я хмурюсь.

— Я сказала, что люблю и тебя, и Рину.

— Как… как семью?

Я так растеряна, что отвечаю ему напрямик.

— Рину как члена семьи. Тебя же скорее как… как…

— Скорее как кого?

— Как… мужчину, — это звучит нелепо. Что, черт возьми, я несу? Я не такая. Я никогда такой не была.

— Ты любишь меня как мужчину?

— Почему мы должны все время это повторять? Ты и так это знал, не так ли? Иначе зачем бы ты затеял этот ужасный разговор прошлой ночью, пытаясь мягко порвать со мной и сказать, как все должно быть впредь? Я понимаю, но легче от этого не становится. И если я хочу разрываться на куски, мне позволено разрываться. Если я хочу притворяться, что со мной все в порядке, то и это мне тоже позволено. Ты не можешь вести себя так, будто мы вместе, если ты на самом деле не хочешь быть вместе с…

Я не могу закончить свою позорную тираду, потому что он наклоняет мою голову, чтобы поцеловать меня.

Когда он отпускает меня, я говорю:

— Подожди. Что?

Он усмехается, и выражение его лица, наконец, смягчается, снимая напряжение.

— Я думаю, мы, должно быть, где-то запутались. Поэтому давай так. Я люблю тебя, Эстер. Я влюблен в тебя. Я безумно влюблен в тебя. Я влюблен в тебя уже как минимум два года.

Я издаю странный писклявый звук.

— Подожди. Что? Подожди. Что?

Он снова смеется, обхватывая мое лицо своими большими теплыми ладонями.

— Я люблю тебя.

Проходит целая минута, прежде чем слова и их значение доходят до моей затуманенной головы.

Затем:

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — вопрос прозвучал довольно громко.

— Потому что я тебе даже не нравился.

— Еще как нравился…

— О, нет, не нравился. Я не идиот. Я знаю, что я тебе не нравился. Ты застряла со мной, и нам приходилось как-то выживать в наших обстоятельствах. И если бы я ляпнул, что каким-то образом за эти годы я влюбился в тебя, это сделало бы все только хуже. Тебе не нужно было столько давления. Нам не нужно было испытывать неловкость и вести себя друг с другом неестественно. Тебе не нужно было чувствовать себя странно из-за того, что ты не можешь ответить на мои чувства взаимностью. Я не мог сказать, когда я впервые в тебя влюбился, а потом, наверное, просто как-то… я привык это скрывать.

— Но ты, само собой, мог заметить, что мои чувства тоже начали меняться. Ну то есть, я сама инициировала секс в первый раз.

— Конечно, — он все еще улыбается. Все еще стоит на коленях у меня между ног. Это, должно быть, неудобно, но он не предпринимает ни малейшей попытки встать. — Тогда я начал надеяться, но ты не сильно изменилась, не считая того времени, когда мы занимались сексом. Поэтому я решил, что это… ситуация, когда «ну лучше так, чем ничего».

— Я думала, что ты именно так относишься ко мне.

— Ну, это не так. До Падения я встречался со многими женщинами, но никогда не был влюблен. Не так, как сейчас. До тебя.

Мои слезы прекратились, но горло все еще сжимается. Я делаю несколько тяжелых вдохов.

— Так… так ты хочешь, чтобы мы были парой?

— Конечно, хочу. Я хочу, чтобы ты была моей… моим партнером, моей возлюбленной, моей женой, как бы ты ни хотела называться. Я хочу прожить с тобой жизнь здесь, в этом городе, и попытаться вернуть хоть что-то из того, что мы потеряли. Ты и так единственная мама, которую Рина когда-либо знала, и я хочу, чтобы ты ей и оставалась. Чтобы мы были настоящей семьей. Она тоже этого хочет.

Я шмыгаю носом. Несколько раз киваю головой.

— Я тоже этого хочу.

— Да.

— Да. Я хочу, чтобы ты был моим… моим мужчиной, и я хочу, чтобы вы с Риной были моими. По-настоящему моими.

Наконец он встает, чтобы присоединиться ко мне на скамейке и обнять меня. Снова поцеловав меня, он говорит:

— Мы оба уже твои.

* * *

Несколько недель спустя я возвращаюсь в наш маленький гостевой дом, когда заканчиваю утреннюю смену в общественном саду.

Я работаю там четыре дня в неделю. В оставшиеся два рабочих дня я помогаю в школе, обучая основам естественных наук детей разного возраста. Я предполагала, что их школьные потребности уже будут удовлетворены, но здешние люди были в восторге от того, что у них появился человек, который изучал науки на таком высоком уровне, как я, поскольку это был серьезный пробел в их знаниях. Преподавание пока не является моей постоянной обязанностью, но я не против поработать и в саду.

Я в восторге от обеих работ, потому что могу внести свой вклад и стать частью построения жизни здесь. Я уверена, что со временем работа станет казаться утомительной, но пока этого не произошло. Чувствовать себя в безопасности большую часть времени — совсем другое дело. Стать частью сообщества. Благодаря этому почти все, что я делала за последние недели, казалось мне свежим и захватывающим.

Зед, Рина и я все еще живем в гостевом доме, но мы выбрали дом из множества незанятых в городе. Он не в лучшем состоянии после многих лет запустения, но мы уже начали разбирать завалы и устранять повреждения. Через несколько недель дом будет в достаточно хорошем состоянии, чтобы мы могли в него переехать.

Он небольшой, но в нем три спальни, на случай, если у Рины когда-нибудь появится маленький братик или сестренка.

Сейчас около получаса после полудня, а я уже пообедала, так что я умываюсь и снимаю грязную одежду, надевая поношенные спортивные штаны и футболку безразмерного размера. Я устала от физического труда за все утро, и у меня есть пара часов, чтобы отдохнуть, прежде чем Рина придет из школы.

Девочка преодолела свою первоначальную застенчивость. Теперь у нее не меньше пяти лучших подруг, и я никогда не видела ее такой счастливой.

Дружок составлял мне компанию в саду — спал в тени, вместо того чтобы участвовать в работе. Но он рад вернуться в дом. Он выпивает полную миску воды и сворачивается калачиком на старой собачьей лежанке, которую мы нашли в одном из пустующих домов в городе.

Я вытягиваюсь на кровати и закрываю глаза. Кладу руку на живот.

Где-то на прошлой неделе я поняла, что клубок беспокойства, который копился в моей душе годами, перестал разрастаться. Я почти ничего не чувствовала.

Тревога не ушла навсегда. Иногда я все еще чувствую напряжение, когда беспокоюсь о будущем или боюсь неизвестности. Но это не так постоянно, как раньше. Сейчас я этого не чувствую. Я чувствую себя… хорошо. Сонной и расслабленной.

Я улыбаюсь, думая о Зеде и Рине, и через несколько минут засыпаю.

* * *

Примерно через час я просыпаюсь, когда кровать проседает, и вдыхаю знакомый запах Зеда.

— Который час? — бормочу я.

Он заключает меня в крепкие объятия.

— У нас еще есть час или около того, прежде чем мы заберем Рину.

— О. Это хорошо, — я прижимаюсь к нему. — Как прошла твоя смена?

Половину своей смены он рыбачит на близлежащей реке, а вторую половину работает охранником на стене периметра. Поскольку он новичок, ему достаются самые тяжелые смены в охране. Он заступает на работу рано утром и заканчивает только сейчас.

Это создает странный распорядок дня, но никто из нас не жалуется на это. В конце концов, его переведут на более удобные смены, чтобы мы могли придерживаться более регулярного графика.

— Нормально. Долго и скучно, но это лучший вариант.

— Да, — я глубоко вдыхаю, все еще уткнувшись носом в его плечо. Должно быть, он, как и я, вымылся, прежде чем лечь в постель. От него пахнет мылом сильнее, чем обычно, и на нем боксеры и майка.

Он уже возбужден. Я чувствую его эрекцию внизу живота.

— Я дремала, — говорю я, скользя рукой вниз, чтобы сжать его член.

Он фыркает от прикосновения моей руки, но в его голосе звучит улыбка.

— Я знаю, что ты спала. Если ты хочешь продолжать спать, мы можем так и сделать.

— Такое ощущение, что ты хочешь заняться чем-то другим.

— Я всегда хочу заняться чем-то другим, — он целует меня, нежно и сладко. — Но я хочу этого только тогда, когда ты тоже этого хочешь.

Я хихикаю и снова прижимаюсь к нему.

— Ну, может, я тоже в настроении.

Он ложится на меня сверху.

— Да.

— Да. Мне вроде как нравится, как мы проводим время после обеда.

Мы часто занимаемся сексом в это время, когда у нас обоих заканчивается смена, но до того, как Рина возвращается из школы. Это странно и свободно — оставаться вдвоем дома. Только мы вдвоем. И приятно, что не всегда приходится вести себя так тихо.

— Я так сексуально принарядилась для тебя, — сухо говорю я ему.

Он уже стягивает с меня мешковатые спортивные штаны.

— Все, что ты носишь, кажется мне сексуальным. Никогда еще никто не сводил меня с ума так, как ты.

— Ты никогда не вел себя так, будто я сводила тебя с ума. Тогда, имею в виду.

— Ну, ты не должна была знать. Но это не значит, что я не испытывал к тебе вожделения, — говоря это, он покрывал поцелуями дорожку вдоль моей шеи, но теперь делает паузу и поднимает голову. — Я не испытывал к тебе вожделения все это время. Просто для ясности. Не тогда, когда ты была подростком. Я даже не думал о тебе в таком ключе.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не захихикать, хотя и реагирую на то, как он прикасается ко мне, смотрит на меня.

— Я рада это слышать. Это было бы немного жутковато. Ты, конечно, тогда много дразнил меня.

— Ну, это был единственный способ заставить тебя вылезти из своего панциря.

— Я не хотела вылезать из своего панциря, так что это в основном только выводило меня из себя.

— Я знаю. Вот почему я продолжал. Я решил, что злиться лучше, чем прятаться в себе. Только много позже я начал хотеть от тебя большего. Я начал хотеть, чтобы ты открылась мне по-другому. Не могу поверить, что ты тоже этого хочешь. Все еще не могу поверить, что все это реально, — теперь он снял с меня всю одежду и снова целует меня. Затем его губы опускаются к моей груди.

— Я тоже, — признаюсь я, выгибаясь от удовольствия, когда его губы касаются моего соска. — Я тоже не могу поверить, что это реально.

Он не спешит, возбуждая меня, и заставляет кончить пару раз, двигая пальцами в моей киске.

Немного переведя дыхание, я переворачиваю его на спину, чтобы снять с него одежду. Я целую его всего, а потом беру его член в рот. Он позволяет мне поласкать его таким образом, но останавливает меня, не дав себе кончить. Я обхватываю его бедра и опускаюсь на его возбужденный член. Я чувствую себя сексуальной, свободной и странно могущественной, когда скачу на нем.

Он вбивается в меня, когда я ускоряюсь. Мы занимаемся этим так активно, что сотрясаем кровать, и изголовье стучит о стену. Я подпрыгиваю на нем, мое тело сотрясается, а крики становятся все громче и громче, когда я отпускаю свои обычные запреты. Я кончаю безудержно и едва успеваю прийти в себя, как он издает рев и тоже кончает.

Он не выходит, и я чувствую, как он кончает во мне. Затем я падаю на него сверху, и он заключает меня в объятия.

Месячные у меня все еще идут с перебоями, поэтому я не уверена, насколько я фертильна. Но мы это обсуждали. Мы будем счастливы в любом случае, но готовы к появлению еще одного ребенка, если у нас это получится.

Мы долго лежим, обнаженные, прижавшись друг к другу. Зед засыпает, а я нет. Когда приходит время, я выскальзываю из его объятий и встаю с кровати, натягивая кое-какую одежду, чтобы пойти забрать Рину.

Занятия начались в половине десятого и закончатся через несколько минут. Это не слишком интенсивные занятия, особенно для детей возраста Рины. Она много играет, иногда дремлет, занимается забавными художественными проектами и немного учится. Ей это нравится.

Дружок идет со мной, когда я прохожу несколько кварталов до здания школы. Она играет с несколькими своими друзьями на детской площадке, но, увидев меня, радостно подбегает ко мне. Она обнимает меня, а затем и Дружка. Берет меня за руку и всю дорогу домой рассказывает обо всем, что она делала в тот день.

Дети поистине стойкие. Я боялась, что ей потребуются месяцы, чтобы адаптироваться к социализации и новой среде обитания, но Рина пережила лишь несколько трудностей, и ничего такого, с чем мы не смогли бы справиться.

— Папа спит? — спрашивает она, когда мы входим в дом.

— Да, он устал от долгой работы у стены прошлой ночью.

— О. Хорошо, — она шмыгает носом и оглядывается по сторонам. Я вижу, что ей хочется побежать к отцу, но я не собираюсь ее в этом поощрять. Во-первых, Зеду действительно нужно немного поспать. Во-вторых, я оставила его совершенно голым в постели.

Я ищу, чем бы ее отвлечь, когда из коридора доносится приглушенный голос.

— Я не сплю, если кто-то захочет подойти и поздороваться со мной!

Рина смеется, хлопает в ладоши и смотрит на меня, спрашивая разрешения, прежде чем броситься по коридору в спальню.

Когда мы с Дружком входим в комнату, я не удивляюсь, увидев, что Зед надел майку и пижамные штаны. Рина сидит на середине кровати и рассказывает ему о событиях прошедшего дня так же подробно, как и мне.

Дружок запрыгивает на кровать, решив, что присутствие Рины — достаточный повод присоединиться к ним. Я не хочу оставаться в стороне, поэтому вытягиваюсь, положив голову на подушку.

Зед улыбается, слушая Рину. Его глаза мягкие и затуманенные, а ее глаза переполнены искренним волнением.

Я люблю их обоих так сильно, что готова проглотить их целиком.

Когда Рина заканчивает рассказывать подробности прошедшего дня, она спрашивает:

— Можно мы останемся здесь навсегда, папочка? Ты, я, Эсси и Дружок?

Зед серьезно кивает.

— Да. Если нам здесь понравится, мы сможем остаться здесь навсегда.

Рина взвизгивает и подбегает, чтобы обнять его. Затем она по очереди обнимает меня и Дружка. Я обнимаю ее в ответ, а Дружок принимает свои объятия, страдальчески постукивая хвостом.

Затем я говорю:

— Хорошо. Нам нужно дать папе еще немного отдохнуть. Не хочешь спуститься вниз и помочь мне придумать, что мы можем приготовить на ужин из наших пайков?

Рине это нравится, поэтому она соскакивает с кровати и бежит обратно по коридору на кухню.

Зед делает жест рукой, подзывая меня к себе. Когда я наклоняюсь, он шепчет «Люблю тебя» и быстро целует меня.

— Я тоже тебя люблю.

Я улыбаюсь, закрывая дверь с тихим щелчком.

Эпилог

Пять месяцев спустя я заканчиваю занятия по Солнечной Системе, которые провожу с пятнадцатью учениками в возрасте от семи до двенадцати лет.

В городе пока недостаточно детей, чтобы иметь отдельные классы для каждого возраста, поэтому мы делим их на начальные, средние и старшие классы и стараемся изо всех сил. Мы преподаем предметы классам как единому целому и прививаем навыки в более индивидуальном порядке.

Это лучшее, что мы можем сделать, учитывая наши нынешние размеры и ресурсы, и в целом наши дети узнают столько, сколько им, вероятно, понадобится в этом новом мире. Некоторые родители хотят, чтобы программа обучения была более практической и включала еще больше базовых жизненных навыков, которые мы сейчас изучаем. Но цель образования никогда не сводилась к простому выживанию. У детей должна быть возможность мыслить, выражать себя, узнавать о мире, в котором они живут, задавать вопросы, удивляться, распознавать красоту.

Возможно, им не нужно будет называть и описывать другие планеты нашей Солнечной системы, чтобы выполнять ту работу, которой они, вероятно, будут заниматься, когда вырастут, но у них все равно должен быть шанс узнать о них побольше.

Я по-прежнему преподаю естественные науки всего три дня в неделю. Однако с каждым месяцем в городе рождается все больше детей, и люди из близлежащих районов начали отправлять своих детей в нашу школу, поскольку она является самой престижной в регионе. Через год или два я, вероятно, смогу преподавать полный рабочий день вместо того, чтобы делить свои рабочие смены между школой и садом.

Дети задают кучу вопросов о планетах, и я с энтузиазмом отвечаю на них. Возможно, я слишком увлекаюсь. Возможно, я слишком много болтаю, потому что многое из того, что мне нравилось изучать много лет назад, нахлынуло на меня.

Но, возможно, открытая страсть к астрономии — это не так уж плохо. Даже здесь. Даже сейчас.

Большинство детей увлечены уроком так же, как и я, и время летит быстро. Когда мы заканчиваем, тихий десятилетний мальчик по имени Чак поднимает руку и спрашивает:

— Откуда мы знаем все это о Марсе и Венере, если там никто никогда не был?

— Потому что люди изучали планеты в течение многих лет. Они смотрели в сверхмощные телескопы и отправляли зонды в космос, чтобы получить данные измерений со всех планет, которые только могли. До Падения некоторые люди посвятили всю свою жизнь тому, чтобы собрать как можно больше информации о нашей планете и всех остальных. Мы не хотим потерять то, ради чего они так упорно трудились, только потому, что наша жизнь теперь другая. Мы все еще можем научиться тому, чему научились они. Мы можем позволить этому расширить наши представления.

Возможно, дело в моем тоне, но это заключительное заявление явно задело некоторых детей. Они серьезно кивают, широко раскрыв глаза, и я неожиданно для себя растрогана.

Прежде чем я успеваю продолжить, снаружи раздается звон старого коровьего колокольчика, возвещающий об окончании учебного дня. Несколько ребят задерживаются, чтобы задать мне еще вопросы, поэтому я возвращаюсь домой позже обычного.

Люди приветствуют меня, когда я иду. Теперь нас знает каждый в городе. Странно, что все произошло так быстро.

Полгода назад мы втроем все еще жили в нашей маленькой хижине, совершенно одни в этом мире, и едва держались на грани выживания. Затем случайная встреча с четырьмя путешественниками изменила все.

Мне до сих пор трудно осознать нашу новую реальность. Я больше не просыпаюсь каждое утро, задаваясь вопросом, как мы переживем этот день. Конечно, у меня по-прежнему много забот. Я всю жизнь беспокоилась, и этот мир всегда будет более ненадежным, чем был до Падения.

Но сейчас в жизни есть гораздо больше, чем просто доживать каждый день до вечера.

Приближаясь к дому, я слышу смех Рины и радостный лай Дружка, прежде чем вижу наш маленький домик с тремя спальнями.

Этот звук вызывает у меня улыбку, и я все еще улыбаюсь, когда добираюсь до нашего двора.

Зед заканчивает ремонтировать переднее крыльцо, пока Рина и Дружок играют во дворе в мяч. Они оба подбегают поприветствовать меня, Рина бросается в объятия, а Дружок восторженно пыхтит, ожидая, когда я почешу его за ухом.

У Рины более короткий учебный день, чем у старших детей, поэтому в те дни, когда я преподаю, Зед забирает ее с рыбалки на реке после своей смены.

— Тебе весело было преподавать, Эсси? — выпаливает она, когда я ее обнимаю. — Дружок поймал мяч десять раз подряд! А я в школе прочитала целую книгу!

— Ух ты, похоже, вы оба проделали впечатляющую работу. Позже тебе придется показать мне, насколько хорошо ты читаешь.

— Покажу, — она кивает, пытаясь сохранить серьезный вид, но на ее лице продолжает сиять солнечная улыбка. — У меня это очень хорошо получается.

— Я знаю, что у тебя получается. Ты отлично справляешься для своих пяти лет, — я бросаю взгляд на Зеда, который все еще приколачивает доску на крыльце. Однако его взгляд прикован к нам, и я вижу нежную улыбку на его лице.

В последнее время он был таким счастливым. Он явно, открыто радовался тому, как складывается наша семья и наша жизнь.

— У меня отлично получается читать, — Рина берет меня за руку и тянет к крыльцу. — Дженни сказала, что у меня нет мамы, а я сказала ей, что у меня есть Эсси, и она сказала, что это не то же самое, но я сказала, что это то же самое. Она не захотела слушать! Разве ты не похожа на мою маму, Эсси?

Она меняет тему так быстро, без всякого перехода, что слова врезаются в меня без предупреждения. Я резко останавливаюсь и смотрю на девочку сверху вниз, чувствуя, как комок в горле нарастает.

Рина озабоченно хмурится, глядя на меня снизу вверх.

— Что не так? Я плохо поступила, сказав это? Папа сказал, что все в порядке, потому что ты любишь меня, как родная мама.

— Конечно, все в порядке, — выдыхаю я, опускаясь на колени, чтобы быть ближе к ней. — Я люблю тебя, как родная мама. Всегда любила и всегда буду любить.

Рина снова расплывается в улыбке.

— Я тоже тебя люблю! — она бросается ко мне, чтобы обнять еще раз.

Я обхватываю девочку руками и крепко прижимаю к себе, усилием воли возвращая себе самообладание.

Когда я смотрю поверх плеча Рины на Зеда, он совершенно перестает стучать молотком. Он смотрит на нас с таким искренним выражением в глазах, и это чуть не заставляет меня снова расплакаться.

Рина отстраняется.

— Значит, я скажу Дженни, что она ошибается, и ты то же самое, как мама. Сегодня папа сказал, что женится на тебе, если ты скажешь «да», но сначала он должен сделать тебе предложение. И у него красивое кольцо! Ты ведь согласишься, когда он попросит, правда, Эсси?

Я моргаю, все еще стоя на коленях. Мой взгляд медленно поднимается к Зеду.

Он прикрывает глаза рукой. Его плечи трясутся от беззвучного смеха.

— Это должно было остаться секретом, Рина.

Глаза и рот Рины округляются.

— Ой! Прости, папочка.

Я издаю странный звук. Наполовину смеясь, наполовину всхлипывая.

Зед подходит к тому месту, где остановились мы с Риной, и опускается на колени рядом с нами. В его глазах живет нежность. Они полны чувств. Он лезет в карман своих поношенных джинсов и достает маленькое красивое колечко, протягивая его мне с немым вопросом на лице.

— Ты согласна, Эсси? — спрашивает Рина, улыбаясь и переводя взгляд с меня на своего отца.

Я подавляю очередной всхлип.

— Да, я говорю «да».

— Ура! — Рина хлопает в ладоши и бегает по кругу вокруг нас. Дружок присоединяется к ней, лая от восторга.

Зед нежно берет меня за руку и надевает кольцо мне на палец.

— Я собирался сделать все романтично.

Я целую кольцо. Затем наклоняюсь, чтобы поцеловать и его тоже.

— Для меня это романтично. Я бы не хотела ничего другого.