Проснувшись в то утро, я была уверена, что мой день пройдет, как и каждый другой день после моего принудительного отпуска: парня, которого я привела домой ночью, выпровожу до завтрака, пообещав перезвонить (чего никогда не сделаю). Залпом выпью обезболивающее, чтобы унять похмелье, проигнорирую чувство вины и отправлюсь в спортзал на изнуряющую тренировку, слушая подкаст «Секретные материалы» или группу «Deftones» на полную громкость. После я подумаю о том, чтобы снова пойти в приюты для животных в поисках кошки, хотя в конечном итоге не пойду из-за страха обязательств, затем вернусь домой и буду ждать электронное письмо от Карлоса, в котором будет сказано, что меня восстановили в должности. Когда этого не произойдет, я напишу своей напарнице Диане и узнаю, что происходит, выискивая любые намеки на то, что меня скоро примут обратно в бюро. Затем, когда я не получу желаемого, я сяду в свое игровое кресло и потеряюсь на несколько часов в «Call of Duty» или «Dragon Age», прежде чем заказать доставку, свайпнуть вправо в приложении для знакомств или отправиться в бар и начать все сначала.

Но этого не произошло.

Вместо этого я легла спать одна и проснулась от Google-оповещения, которое я настроила для имен «Лейни Уэллс» и «Адам Медлок». Эти оповещения я настроила три года назад, через несколько дней после исчезновения моей сестры и ее парня, когда я поняла, что ФБР не будет вмешиваться, и некомпетентные местные копы все испортят. Тогда я поняла, что должна сделать все возможное, чтобы найти ее живой.

Сначала оповещения приходили каждый час: сообщения о людях, которые думали, что видели Лейни, статьи в местных газетах, затем на национальных новостных сайтах, с заголовками вроде: «Что случилось с Лейни Уэллс и ее парнем, когда они решили пойти в поход в Сьерра-Неваду в тот теплый майский день?». Были предположения, что Адам убил ее, что они оба связались с какими-то бандами, что их либо убили, либо они инсценировали свое исчезновение и живут новой жизнью в Мексике. Вскоре полиция решила, что Лейни — просто очередная наркоманка, которую не стоит искать, они сдались, и новостные оповещения перестали приходить.

Лейни стала нераскрытым делом для всех, кроме меня.

Но у меня была надежда. Всегда была, возможно, даже слишком много.

Никто никогда не говорит о том, насколько разрушительной может быть надежда.

Итак, статья, которую я прочитала сегодня утром и в которой упоминалось ее исчезновение, была о парне, который отправился в поход в Саут-Тахо, но не вернулся. Это спровоцировало многодневные поиски, которые ни к чему не привели. Пока его семья не наняла следопыта из Доннер-Лейк по имени Дженсен Макгроу, который смог найти пропавшего туриста за несколько дней, обнаружив его в овраге, куда он упал. Он получил перелом ноги и сотрясение мозга, и был скрыт от поисковых вертолетов скалистой местностью, но благодаря помощи мистера Макгроу он теперь находится в больнице и идет на поправку.

Возможно, было глупо даже воодушевляться тем, что я прочитала. Когда меня отправили в отпуск, Карлос сказал, что нужно смириться с исчезновением Лейни, а не продолжать бередить старые раны. Но он не понимает, что раны никогда и не заживали. Они остаются такими же открытыми и кровоточащими, как в день ее исчезновения. Они останутся такими, пока я не примирюсь с правдой.

Что означает — когда найдут ее тело.

Я смирилась с тем фактом, что она мертва. Я знаю это. Мне снится это каждую ночь. Сны никогда не начинаются одинаково, но заканчиваются всегда одним и тем же. Смертью моей сестры.

Но знать сердцем, что кого-то больше нет, без каких-либо конкретных доказательств, — это особый вид чистилища, которого я не пожелала бы никому. И поэтому я буду делать все возможное, чтобы найти ее, даже если придется выслеживать следопыта по имени Дженсен Макгроу.

Я вывожу служебный «Дюранго» на шоссе и делаю первый поворот в сторону Мемориального парка Доннер. Когда проезжаю мимо памятника парку, по моей спине пробегает холодок, несмотря на яркое солнце, и мои руки инстинктивно сжимают руль. Дело не только в том, что я провела здесь так много времени, когда Лейни только пропала, собирая друзей и коллег, которые хотели поддержать меня, прочесывая местность. Дело в том, что история этого города была главной причиной, по которой Лейни вообще приехала сюда.

«Оно взывает ко мне, Обри», — услышала я в трубке накануне ее отъезда. «Горы зовут, и сны не дают покоя. Я должна поехать. Они хотят мне что-то сказать. Что-то показать».

Ее слова могли показаться бредом сумасшедшего, но это была Лейни, и я, к сожалению, свыклась с ее причудами. Когда Лейни было девять лет, ее класс по истории поехал на экскурсию в эти места, поскольку они изучали историю экспедиции Доннера, а это недалеко от Сакраменто. Вернувшись домой в тот вечер, она выглядела так, словно у нее жар. Глаза блестели, щеки покраснели, и она с трудом говорила. Отец был на службе, поэтому я была за нее в ответе, и заставила ее принять тайленол, прежде чем она наконец рассказала мне, что случилось.

Оказалось, она не заболела, а просто помешалась. И если до этого момента дома она сидела тихо как мышь, то потом ночами трещала про экспедицию Доннера и все, что узнала, меня тоже заставила выучить.

С тех пор это была ее навязчивая идея. Даже в старших классах она перечитывала все книги об этой трагедии, копила деньги, чтобы участвовать в аукционах на «eBay» и покупать всякие якобы старинные вещи, иногда даже наряжалась как пионерка, делала что-то вроде исторического косплея. Лейни всегда была склонна к зависимостям, вероятно, унаследовав это от нашей матери, и я помню, как отец однажды сказал: «Хорошо, что это не наркотики». Я рада, что он не дожил до того момента, когда ему пришлось бы взять свои слова обратно. Он считал, что таким образом она справляется со смертью матери.

Возможно, он был прав. Мы все пытались справиться с произошедшим так, как могли. А когда он погиб во время исполнения своих обязанностей в тот злополучный вечер, Лейни ушла в свое увлечение еще глубже. К сожалению, одновременно с этим она пристрастилась к наркотикам, стала заводить отношения с сомнительными личностями и совершать необдуманные поступки. Тем не менее, интерес к группе Доннера так и не угас. Я объясняла это тем, что она просто зациклилась на определенном историческом событии, хотя, если честно, я бы предпочла, чтобы ее больше интересовали события времен Гражданской войны или Французской революции, а не то, что произошло с этими несчастными восемьюдесятью семью эмигрантами той кошмарной зимой.

Поэтому, когда Лейни позвонила мне и сообщила, что она и ее вечно безработный парень по имени Адам собираются посетить здешний парк, потому что ее туда тянет, я не почувствовала ни тревоги, ни удивления. Стоял один из первых дней лета, и, несмотря на то, что я не видела ее пару недель, она показалась мне вполне адекватной. Похоже, она была трезва. И я даже подумала, что эта поездка пойдет ей на пользу, она сможет отдохнуть от городской суеты, подышать свежим воздухом и развеяться. Смена обстановки порой необходима. Она взахлеб рассказывала о своих снах, о том, что горы с ней разговаривают, но я к этому привыкла.

Однако, сейчас меня терзают сомнения.

Я ненавижу себя за собственную беспечность. Какой из меня детектив, если я пропустила все тревожные сигналы? И какая из меня сестра, если я, словно наивная дурочка, приняла все ее слова за чистую монету и отпустила Бог знает куда с парнем, которому я не доверяла? Может, этот Адам убил ее в горах? Или они отклонились от намеченного маршрута и застряли где-нибудь в глуши Невады? Мысли о том, что у полиции практически нет никаких зацепок, не дают мне покоя ни днем, ни ночью. Меня преследуют кошмары, в которых кровь смешивается со снегом. Мне снится она и участники трагической экспедиции группы Доннера.

Я сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев начинают белеть. Чтобы взять себя в руки и прояснить мысли, я начинаю выполнять дыхательные упражнения, которым научил меня мой психотерапевт. Мне необходимо сосредоточиться на поставленной задаче и понять, чего ждать от этого человека по фамилии Макгроу. Все, что мне удалось узнать о нем, я услышала от этих близнецов: отец умер, ранчо находится в плачевном финансовом состоянии, он ухаживает за своей больной матерью, ему около сорока лет. Нужно было спросить, состоит ли он в браке, но мне захотелось поскорее уйти оттуда. В барменше было что-то подозрительное, или она просто знала о нем больше, чем следовало, поэтому я не питала особых иллюзий по поводу предстоящей встречи. Интуиция подсказывала мне, что все пройдет не так гладко, как хотелось бы.

Тем не менее, если дела на ранчо идут настолько плохо, насколько я могу себе представить — а это, вероятно, так и есть, учитывая непомерные расходы на здравоохранение — возможно, он согласится сотрудничать за определенную сумму. Благо, у меня есть деньги, оставшиеся в наследство от родителей.

Колд Стрим тянется вдоль реки. По одну сторону от дороги высится небольшой холм, покрытый лесом. Места здесь очень красивые. Сосны и шалфей, растущие среди высохшей травы и чертополоха, вырисовывают живописный пейзаж, в котором яркие желтые пятна создают небольшие рощи дрожащих осин. Я опускаю стекло, и в салон проникает сладкий осенний воздух, напоминающий о далеком прошлом и вызывающий тоску по тому, чего никогда не было.

Со временем дорога превращается в сплошное минное поле, асфальт сменяется грязью, и мой внедорожник начинает скакать по кочкам, поднимая за собой клубы пыли. Лес становится таким густым, что, кажется, солнечный свет уже не в состоянии пробиться сквозь кроны деревьев, хотя, возможно, солнце уже просто скрылось за горами. Температура воздуха резко падает, поэтому я вынуждена поднять стекло.

Когда я начинаю терять всякую надежду на то, что еду в правильном направлении, перед моими глазами предстают ворота и деревянная арка, на которой выведено название ранчо: «Потерянный след». По обеим сторонам от надписи расположены символы, напоминающие клеймо для скота. Время и погода не пощадили эти места. Надпись едва различима. Я проезжаю под аркой, какое-то время дорога остается гравийной, петляя между деревьями, и, наконец, я оказываюсь на открытом пространстве, находящемся за пределами горной тени.

«Потерянный след» занимает большую территорию, словно сошедший со страниц старого вестерна, с выветренными деревянными постройками и ржавым металлом, сверкающим на солнце. Главный дом расположен на возвышенности — двухэтажное здание с широкой верандой, окрашенное в темно-зеленый цвет с деревянными элементами. На первый взгляд он выглядит таким же старым, как и вывеска, но, припарковав машину рядом с ржавым пикапом, я замечаю камеры видеонаблюдения, расположенные под карнизами крыши, усиленные замки на входной двери и тщательно отремонтированную крышу. Очевидно, кто-то вложил в это место немало денег.

Дорога возле дома раздваивается — одна ведет к гравийной площадке, где я и припарковалась, другая — к сараю и другим постройкам. Сарай огромный, дерево выглядит новым, через открытые ворота видны аккуратные штабеля тюков сена. Опять камеры. Опять замки.

Слишком много средств защиты для обычного ранчо.

За сараем начинаются загоны и пастбища, где пасутся лошади. За пастбищами видны горы Сьерра-Невада, их вершины уже запорошены снегом. Сосновые леса густо покрывают склоны. Ранчо находится на краю цивилизации, на тонкой грани между обжитой землей и дикой природой. Ни соседей. Ни проезжающих машин. Только лес и скалы, тянущиеся до перевала Доннера.

Где-то здесь течет ручей, его звук смешивается с шумом ветра в соснах и криком ястреба. На первый взгляд здесь тихо и спокойно, но от этого места мне как-то не по себе, и я не понимаю почему.

Замечаю какое-то движение — мужчина в круглом загоне занимается с лошадью.

Я осторожно выхожу из машины, тихо прикрыв дверь. Мне хочется подойти к нему, но я не хочу прерывать его занятие, поэтому остаюсь возле машины и наблюдаю. Интересно, это Дженсен Макгроу?

У рыжего жеребца дикий взгляд. Такая лошадь, от которой я предпочла бы держаться подальше (мои отношения с лошадьми, мягко говоря, сложные).

Мужчина двигается с уверенностью, которая приходит с годами, проведенными за опасным занятием. Без веревки, без уздечки, без седла. Только он и лошадь, кружащие вокруг на пыльной прощадке.

Он пока не заметил меня. Все его внимание сосредоточено на жеребце, он читает его движения, предвосхищает каждый шаг. Ковбойская шляпа, потертые джинсы, белая футболка, промокшая от пота, несмотря на осеннюю прохладу.

Лошадь внезапно делает рывок, ее блестящая шерсть переливается на солнце. Мужчина разворачивается, как матадор, в последний момент меняя направление движения жеребца. В этом есть грация, которая не соответствует его комплекции. Мужчина высокий — около ста девяноста сантиметров, — с развитой мускулатурой, приобретенной не в спортзале, а тяжелым физическим трудом. При движении мышцы напрягаются, на руках видны татуировки, и, если бы ситуация была иной, я бы, наверное, растерялась. Это именно тот типаж мужчин, который мне нравится, особенно с щетиной…

«Успокойся, Обри», — говорю я себе.

— Спокойно, — тихо говорит он лошади, и его голос разносится по двору. Он звучный, низкий и хриплый, что вызывает у меня мурашки по коже. Уши лошади настороженно дергаются вперед. Затем мужчина и лошадь начинают двигаться вместе, словно танцоры. Он излучает уверенность и спокойствие. Наконец, он касается рукой шеи жеребца.

Надо представиться. Я чувствую себя неловко, словно подсматриваю за чем-то сокровенным. Но вместо этого продолжаю рассматривать его руки. Шрамы на костяшках пальцев, мозоли. В них чувствуется сила и уверенность, но одновременно с этим и нежность, от которой мне становится жарко.

Лошадь тяжело выдыхает, сдаваясь, и трясет головой. Мужчина чешет ее щеку, что-то тихо говоря. На мгновение его лицо смягчается, появляется намек на улыбку.

Затем он поворачивается, замечает, что я наблюдаю за ним, и его выражение лица мгновенно меняется. Мягкость исчезает, уступая место настороженности. Острый взгляд, который часто встречается у людей, которым есть что скрывать.

— Чем помочь? — в его голосе слышатся нотки грубости, а поза выражает напряжение. Лошадь даже шарахается от него.

Отхожу от машины и иду к загону, гравий хрустит под ногами.

— Я ищу Дженсена Макгроу.

— Неужели?

— Это вы?

— Зависит от того, кто спрашивает, — говорит он, направляясь к забору, его выражение настороженное.

— Обри Уэллс, — стараюсь говорить ровно. Мне нужно оставаться профессионалом, но не слишком. Ему не следует знать, что я работаю в ФБР. — Мне нужен проводник.

Он прищуривается, его глаза — оттенки зеленого и коричневого, как у окружающей природы.

— Не заинтересован, — он поворачивается ко мне спиной, направляясь к калитке.

— Я еще не сказала, для чего, — говорю я, уже паникуя внутри, хотя и знала, что это будет непросто.

— Не надо мне ничего говорить, — он легко перелезает через калитку и грациозно приземляется на другой стороне. Затем бросает на меня суровый взгляд через плечо и направляется к сараю. — Можете вернуться в свою машину, мисс. Разговор окончен.

После быстрого завтрака мы собираем вещи, складываем палатки и седлаем лошадей. Я второй раз затягиваю подпругу Дюка, когда рядом появляется Дженсен и критически оценивает мою работу.

— Я прошла проверку? — спрашиваю я.

— Подпруга неравномерно затянута. Сдвинь вперед, — его руки касаются моих, когда он ослабляет подпругу, и от этого мимолетного прикосновения по моей руке пробегает тепло.

Он поправляет седло и снова затягивает подпругу, а потом смотрит на меня изучающе. А я стараюсь не смотреть в его глаза, цвета мха на соснах.

— Ты готова к тому, что нас ждет?

— Я пережила вчерашний день. Конечно, все болит, но я выдержу.

— К тому, что мы можем найти, — его голос становится тише, словно он говорит только для меня. — Этот перевал — не просто место, Обри. Это граница.

Не успеваю спросить, что он имеет в виду, как Элай кричит, что все готово, и Дженсен отворачивается. Момент упущен.

Начало тропы полого поднимается вверх, вдоль ручья Доннер, между соснами и пихтами. Утреннее солнце пробивается сквозь ветви, раскрашивая землю под ногами танцующими солнечными зайчиками. В других обстоятельствах все это было бы прекрасно. Умиротворяюще.

Но от тишины, повисшей над нашей группой, веет чем-то тревожным. Каждый погружен в свои мысли, и слышно лишь скрип кожи, мерный стук копыт по земле и иногда фырканье лошадей.

Дженсен и Джеопарди возглавляют наше небольшое шествие, словно слившись в единое целое. Я еду на Дюке следом, за мной Элай. Рэд и Коул едут рядом там, где позволяет тропа, внимательно осматривая лес вокруг. Хэнк замыкает колонну, с винтовкой на коленях и напряженной спиной.

Примерно через час мне становится жарко, я снимаю куртку и привязываю ее к поясу. Тропа становится круче, поднимаясь вверх по склону горы. Деревья редеют, открывая вид на долину внизу, словно зеленое лоскутное одеяло, на котором видны дома и сверкающая гладь озера Доннер.

— Это старая дорога, построенная в 1863 году, — произносит Дженсен, стараясь перекричать усиливающийся ветер. — Когда-то она соединяла шахтерские городки с железной дорогой.

Мы едем вдоль этой дороги довольно долго, и я удивляюсь, что вокруг нет ни туристов, ни признаков цивилизации. Тропа снова сужается, и нам приходится вытянуться в линию. Чем выше мы поднимаемся, тем воздух становится разреженнее, и каждый вдох дается с трудом. Бока Дюка тяжело вздымаются, от его шкуры поднимается пар, и чем выше мы поднимаемся, тем холоднее становится воздух.

Дженсен невзначай упоминает, что мы на высоте около двух тысяч метров, меняется лес. Мои познания ботаники из колледжа позволяют мне определить сосны скрученные и горные тсуги, хотя гранитных скал и низких, изувеченных ветром кустарников, кажется, становится больше. Тропа древняя, выдолблена тысячами колес повозок и стоптана бесчисленными ногами за полтора века.

Когда мы огибаем один из таких выступов, Хэнк кричит. Я поворачиваюсь в седле и вижу, как он резко одергивает лошадь, которая нервно переступает под ним.

— Стой! — кричит он напряженным голосом.

Дженсен поднимает руку, останавливая нашу колонну.

— Что такое?

Глаза Хэнка смотрят на скалы над нами.

— Мне показалось, там что-то двигалось.

Мы все следуем за его взглядом, но на гребне ничего нет, только ослепительное голубое небо.

— Наверное, просто сурок, — пренебрежительно говорит Рэд. — В следующий раз пристрели его.

— Что? — говорю я Рэду, бросая на него презрительный взгляд.

— Вредители, — с ухмылкой говорит Рэд.

— Вредители здесь — это люди, — пренебрежительно говорит Дженсен. Хоть в этом он со мной согласен.

— Это был не сурок, — настаивает Хэнк. — Слишком большой. Может быть, горный лев.

Дженсен изучает гребень, прищурив глаза.

— Мы на их территории. Будьте бдительны, продолжаем движение.

Но я замечаю, как его рука тянется к винтовке в ножнах, как он ждет, пока Хэнк займёт позицию, прежде чем снова подтолкнуть Джеопарди вперед.

Следующий час проходит в повышенной бдительности, лёгкий ритм нашего утреннего путешествия сменяется напряжённой тишиной и настороженными взглядами. Вероятно, не я одна думаю, что на нас вот-вот нападёт горный лев. Ветер усиливается, неся с собой холод, которого раньше не было, и я снова надеваю куртку. Кажется, завтра придётся доставать пуховик.

Даже Дюк, кажется, чувствует растущее напряжение, его уши дергаются вперед-назад, ноздри раздуваются, когда он проверяет воздух. Я глажу его по шее, бормоча успокаивающие слова, в которые не совсем верю.

Мы останавливаемся, чтобы дать лошадям отдохнуть, на том, что Дженсен называет серединой пути — небольшом плато с ручьем, стекающим с ледника выше. Высота дает о себе знать и лошадям, и нам. Каждое движение требует больше усилий, каждый вдох с трудом дается.

Я соскальзываю со спины Дюка, и ноги протестуют после нескольких часов в седле. Земля кажется неустойчивой под ногами, и я не могу понять, от усталости это или от высоты.

— Пей, — говорит Дженсен, появляясь рядом с бутылкой воды в руке. — Маленькими глотками. Высотная болезнь — это не шутки.

Его забота застает меня врасплох, словно обо мне нянчатся.

— Я в порядке. Мы же почти у перевала, верно? Я проезжала там на машине на днях, — но я беру бутылку, и наши пальцы случайно касаются друг друга. У него руки теплые, несмотря на холод.

— Ездить по горам на машине и на лошади — это совсем разные вещи. Тебе кажется, что ты просто сидишь в седле, а Дюк везет тебя сам, но ты тоже тратишь силы.

— Поэтому все ковбои такие накачанные? — поддразниваю его, вспоминая его тело утром, и как чувствовала его мышцы под своими пальцами.

Он улыбается, и глаза загораются, от этого дышать становится еще труднее.

— Нет, — говорит он. — Это у меня от природы.

Он уходит проверять лошадей, оставляя меня в странной тоске. Делаю маленькие глотки, как велел Дженсен, и наблюдаю, как остальные расположились на отдых. Рэд и Коул шепчутся у ручья, Элай поправляет поклажу на муле. А Хэнк…

Хэнк стоит на краю, смотрит в сторону, откуда мы пришли, весь напряженный.

Любопытство берет верх, хотя от него у меня все еще бегут мурашки по коже.

— Что-то видишь?

Он вздрагивает от моего голоса.

— Женщина, ну нельзя же так подкрадываться!

— Прости, — смотрю туда, куда и он. Тропа вьется, как лента, среди скал. Ничего не двигается, только тени облаков скользят по склонам. — Что высматриваешь?

— Мне все кажется, что за нами кто-то следит, — тихо говорит он, и в голосе слышна тревога, которой раньше не было. — Весь день что-то мерещится.

По спине пробегает холодок.

— Что именно?

Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

— Движение. Краем глаза. Но когда поворачиваюсь, никого нет.

— Может, просто олени. Или тени… сурки, — пытаюсь пошутить.

— Да… — он не смеется, и в голосе нет уверенности. — Ты тоже это чувствуешь, да? Словно за нами наблюдают.

Хочется сказать, что это чушь, но я и сама с тех пор, как мы выехали из лагеря, ощущаю это. Чувство, словно кто-то невидимый следит за нами.

— Просто кажется, — говорю я, пытаясь успокоить себя больше, чем его. — Или горный лев, как сказал Дженсен.

Хэнк смеется, но в этом смехе нет ничего веселого.

— Ага, кажется.

Прежде чем я успеваю ответить, Дженсен кричит, что пора двигаться. Отдых окончен.

Вернувшись в седло Дюка, я невольно окидываю взглядом тропу позади, пытаясь понять, что так напугало Хэнка. Пейзаж кажется пустынным: скалы, кустарник, клочки снега меж редких сосен. Но что-то привлекает мое внимание рядом с группой валунов — мелькнувшее движение, настолько мимолетное, что можно было бы и вообразить.

Но напряжение Дюка я точно не придумала, ощущая дрожь, бегущую по его сильному телу.

— Спокойно, — шепчу я, поглаживая его по шее. Но мое сердце уже бешено колотится, словно барабан, о ребра.

Тропа становится все круче по мере того, как мы поднимаемся выше, хотя она достаточно широка, чтобы нам не приходилось ехать друг за другом. Ветер воет вокруг скал, разнося запах снега. Лошади с трудом преодолевают подъем, их дыхание затруднено, бока мокрые от пота, несмотря на усиливающийся холод.

Мы пересекаем особенно опасный участок, где тропа вплотную прилегает к склону горы, а справа — крутой обрыв, когда Дюк внезапно упирается, отказываясь двигаться дальше.

— Все в порядке? — кричит Дженсен, ожидающий нас за поворотом.

— Он не двигается с места, — говорю я, стараясь скрыть панику в голосе, пока Дюк нервно переступает с ноги на ногу, опасно близко к краю.

Дженсен одним плавным движением спешивается, привязывая поводья Джеопарди к седлу, прежде чем подойти ко мне.

— Что такое?

— Не знаю. Он просто остановился.

Дженсен берет Дюка за уздечку, говоря с ним тихим, успокаивающим голосом. Глаза лошади закатываются, показывая белки, но под опытной рукой Дженсена он постепенно успокаивается.

— Что-то его напугало, — бормочет Дженсен почти про себя. Его взгляд сканирует скалы над нами, узкую тропу впереди.

И тут я вижу. Тень, движущуюся среди валунов в пятидесяти ярдах впереди. Не тень от облака. Не птица. Что-то большое.

Что-то, двигающееся с определенной целью.

Напоминающее мне дикую лошадь.

— Дженсен, — шепчу я, кивая в том направлении.

Он смотрит туда же, и его тело замирает. На мгновение мне кажется, что он отмахнется, скажет, что ничего нет. Но вместо этого он медленно тянется к ножу на поясе.

— Всем оставаться на месте, — приказывает он ровным голосом. — Элай, принеси мою винтовку.

Тень снова мелькает, и я пытаюсь разглядеть ее получше в ярком свете солнца, но она неестественно плавно скользит между камнями. Медведь? Пума? Но движения не такие. И не как у лошади. Что-то неправильное, от чего у меня мурашки бегут по коже.

А потом все исчезает, скрывшись за гранитным выступом.

Появляется Элай с винтовкой Дженсена, его лицо сурово. Они обмениваются многозначительным взглядом, который я не могу понять.

— Что это было? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком тихо.

— Наверное, просто олень, — отвечает Дженсен, но винтовку не опускает. — Тропа впереди сужается. Поедем друг за другом, медленно и аккуратно. Элай, иди первым. Я — последним.

Все быстро перестраиваются, без лишних слов занимая свои места.

Но, продвигаясь вперед, я не могу избавиться от чувства, что нас подгоняют, направляют по этой древней тропе навстречу чему-то. Я понимаю, что эта мысль иррациональна, она — результат высоты, усталости и заразной паранойи Хэнка.

Но рассудок не в силах унять нарастающую тревогу, а вчерашний разговор с Дженсеном о «преобразившихся» туристах, равно как и ночное нападение бешеной лошади, отнюдь не вселяют оптимизм.

Небо меняется прямо на глазах, по мере того как мы приближаемся к вершине. Яркая синева сменяется полосами высоких перистых облаков, которые мчатся по небу, то погружая пейзаж в тень, то вновь заливая его светом. С каждым порывом ветра, становящегося все более резким, ощущается заметное падение температуры.

— Погода меняется, — ворчит Коул, когда мы делаем небольшую передышку, чтобы дать лошадям отдышаться. — В прогнозе не было никаких штормов.

— Горы сами создают свою погоду, — отвечает Элай, вглядываясь в темнеющий горизонт за горными вершинами. — Нам необходимо достичь перевала до начала бури.

Дженсен, сохраняющий зловещее молчание с тех пор, как Дюк взбесился, кивает в знак согласия.

— Еще час, может быть, и меньше, если мы поднажмем.

Я перестала притворяться, что высота не оказывает на меня никакого влияния. Моя голова пульсирует с каждым ударом сердца, и мир кажется немного сюрреалистичным: слишком четкие контуры, слишком яркие цвета. Механически делаю несколько глотков воды, зная, что обезвоживание только усугубит ситуацию, и разминаю отекшие конечности, сидя на земле рядом с Дюком, который жует редкую траву.

— Как ты себя чувствуешь? — внезапно спрашивает Дженсен, появившись рядом со мной.

— Нормально, — отвечаю я, хотя мой голос звучит немного более сдавленно, чем я ожидала.

Он пристально смотрит на меня, явно не веря.

— Мы уже почти добрались. Совсем немного осталось. Ты молодец, Блонди.

Его слова вызывают у меня улыбку и странное покалывание в животе. На самом деле это немного жалко, учитывая то, как он вел себя со мной этим утром. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что все произошло во сне. Неужели это действительно было?

Неожиданно раздается крик Хэнка, в его голосе слышится тревога.

— Смотрите!

Мы все поворачиваем головы в ту сторону, куда он указывает, и видим, как тропа изгибается и исчезает за поворотом. Сначала ничего нет. Но затем в поле зрения появляется силуэт, далекий, но вполне узнаваемый. Фигура стоит неподвижно на тропе.

— Это… человек? — спрашивает Рэд, щурясь от солнца.

Невозможно разглядеть фигуру с такого расстояния, но что-то в ее неподвижности вызывает у меня озноб. Ни один турист не стал бы так стоять, совершенно неподвижно, в такой холодный и пронизывающий ветер.

И, кажется, что он смотрит прямо на нас.

Дженсен поднимает винтовку и прицеливается, и на мгновение я боюсь, что он выстрелит в этого человека. Затем его челюсти сжимаются, и он опускает винтовку.

— В седла! — рявкает он, его голос звучит отрывисто и жестко. — Сейчас же.

— Что это? — спрашиваю я, но он уже садится в седло Джеопарди. — Кто там?

— Обри, быстро!

Срочность в его голосе заставляет меня действовать без лишних вопросов. Я карабкаюсь на Дюка, с трудом сдерживая стон от ломоты в мышцах. Остальные без колебаний следуют его приказу, и только я осмеливаюсь задать вопрос о внезапной смене настроения Дженсена.

Мы срываемся с места и начинаем двигаться вперед с такой скоростью, что это кажется безрассудством, учитывая узкую тропу и крутые обрывы. Лошади, чувствуя нашу тревогу, прижимают уши и раздувают ноздри. Дюк дважды чуть не спотыкается на осыпи, и я прилагаю все усилия, чтобы удержать его на тропе.

— Его больше нет, — говорит Коул, но никто не отвечает. Мы тоже не оглядываемся, просто продолжаем двигаться вперед.

Тропа огибает массивный выступ скалы, а затем начинается последний подъем к гребню. По мере того как мы поднимаемся, ветер меняется, теперь неся запах дизеля и асфальта — резко современное, но долгожданное вторжение, которое сигнализирует о том, что мы приближаемся к межштатной автомагистрали 80, которая сейчас пересекает перевал Доннер.

— Почти на месте, — кричит Дженсен, хотя его голос почти теряется в порывах ветра.

Вершина появляется внезапно, когда мы преодолеваем последний подъем — седловина между пиками, где горы ненадолго расступаются, открывая проход с одной стороны на другую. Вид захватывает дух — и в прямом, и в переносном смысле, на этой высоте: стально-синее озеро Доннер внизу, бесконечная вереница гор Сьерры, тянущаяся до самого горизонта, и далекая лента автомагистрали, прорезающая перевал.

Но больше всего мое внимание привлекает то, что находится прямо перед нами — ряд темных проемов, высеченных в склоне горы. Тоннели, чьи входы напоминают зияющие раны на бледном граните.

— Старые железнодорожные тоннели, — поясняет Элай, заметив мое выражение лица. — Построены в 1867 году, заброшены, когда в 90-х годах изменили направление железной дороги.

— Мы собираемся туда? — от перспективы войти в эти темные пасти мое сердце начинает биться еще быстрее, несмотря на уродливые следы цивилизации — бесчисленные граффити на камнях.

— Это самый быстрый путь, — говорит Дженсен, хотя его лицо выражает беспокойство. — А когда погода меняется, скорость — это хорошо. Нам нужно проехать всего несколько тоннелей, а затем мы снова выйдем на открытую тропу.

«И пока за нами кто-то гонится», — думаю я.

Словно в ответ на слова Дженсена, ветер усиливается, принося с собой первые колючие крупинки мокрого снега.

Буря надвигается быстрее, чем мы предполагали.

— Похоже, у нас нет особого выбора, — констатирует Рэд, глядя на темнеющее небо.

— В тоннели — по одному. Держитесь вместе, не отставайте, — приказывает Дженсен. Он смотрит мне прямо в глаза и серьезно говорит: — В темноте лошади легко пугаются, а мы не знаем, что там внутри. Это популярное место среди туристов. Могут быть подростки. Держи Дюка крепче.

Я киваю, сглатывая ком в горле. Есть что-то первобытное в страхе перед темными, замкнутыми пространствами, что-то, что идет вразрез с разумом и затрагивает древние инстинкты. Честно говоря, я даже рада, что там могут быть дети, это хоть как-то разбавит гнетущую атмосферу, ведь все существа, которых мы встречали до этого, были лишь тенями.

— Доставайте фонарики, — приказывает Дженсен, доставая свой из кармана. — Элай, иди первым. Я буду замыкающим.

Мы перестраиваемся, Элай выходит вперед, прорезая лучом мощного фонарика сгущающуюся тьму. Я занимаю позицию за ним, а за мной следуют Рэд, Коул и Хэнк. Дженсен идет последним, его присутствие за спиной немного успокаивает, хоть и не хочется в этом признаваться.

По мере того как мы приближаемся к ближайшему тоннелю, температура резко падает, воздух становится плотным, словно оказывающим сопротивление. Лошади становятся все более нервными, фыркают и мотают головами. Все тело Дюка дрожит подо мной, и мне приходится приложить все усилия, чтобы заставить его двигаться вперед.

— Спокойно, мальчик, — шепчу я, поглаживая его по шее. — Это всего лишь тоннель. Нечего бояться.

Но, когда тьма поглощает нас целиком, я понимаю, что сама не верю в свои слова.

Внутри туннеля на удивление сухо, но тьма кромешная, лучи фонарей создают узкие коридоры видимости, которые мало что делают, чтобы рассеять подавляющую черноту, давящую со всех сторон. Температура резко падает, холод проникает сквозь слои одежды и оседает на коже, как влажный шелк.

Туннель шире, чем я ожидала, он предназначен для вагонов, но потолок кажется угнетающе низким. Где-то в темноте капает вода, звук странно отражается, поэтому невозможно определить его источник. Копыта наших лошадей создают глухую, ритмичную перкуссию, которая отскакивает от каменных стен, умножаясь, пока не кажется, что нас сопровождает невидимое стадо.

— Береги голову, — кричит Элай, его голос напряжен. — Потолок местами опускается.

Я инстинктивно пригибаюсь, хотя его фонарик не освещает ничего, кроме пустого пространства наверху. Луч света выхватывает древние деревянные опоры через равные промежутки, дерево почернело от возраста и влаги. Граффити покрывают стены, некоторые свежие, другие выцвели. Имена, даты, символы. Поколения людей, отмечающих свой проход через эту рукотворную пещеру.

Воздух имеет металлический привкус, с оттенком дизельных паров и чего-то более старого, затхлого. Запах десятилетий тьмы.

Я довольно хорошо переношу тесные, темные пространства, но здесь клаустрофобия начинает нарастать.

— Долго ещё ехать? — спрашиваю я, и мой голос звучит неестественно громко.

— Не знаю, метров двести, — отвечает Элай. — Первый — самый короткий.

— Первый? — переспрашиваю я, и у меня все сжимается внутри. — Сколько их всего?

— Семь штук, — говорит он, и сердце у меня падает. — Некоторые соединены, некоторые разделены небольшими участками открытой местности. Надеюсь, там с погодой будет получше.

Осознание того, что нам предстоит провести много времени в этих мрачных проходах, ложится тяжким бременем. Я стараюсь сосредоточиться на ровном ритме движения Дюка, на его ощутимом присутствии рядом. И на том, что Дженсен едет позади.

Мы проехали примерно половину первого туннеля, когда в свете фонаря Элая что-то блеснуло. Две точки, словно глаза, светятся и тут же исчезают.

— Стоять! — кричит Элай и поднимает руку. Мы останавливаемся. Внезапная тишина пугает больше, чем стук копыт.

— Что там еще? — спрашивает Коул раздраженным шепотом.

Элай не отвечает, луч его фонаря методично скользит по туннелю. Кажется, проходит целая вечность. И вдруг свет снова выхватывает отражение, как будто чьи-то глаза ловят луч.

— Там кто-то есть, — говорит Элай, и хотя он старается говорить спокойно, чувствуется его напряжение.

Я слышу, как позади меня Дженсен взводит курок.

— Эй! — кричит Элай в темноту. — Назовите себя!

В ответ — лишь гнетущая тишина.

Сердце начинает биться быстрее, в висках стучит. Я пытаюсь разглядеть хоть что-то за лучом фонаря, но тьма поглощает свет.

Впереди какое-то движение — тень отделяется от непроглядной тьмы. Затем голос эхом прокатывается по туннелю.

— Кто там? — спрашивает голос.

Фигура выходит на свет наших фонарей, и я почти кричу, пока не вижу, что это мужчина лет тридцати, одетый в походную одежду, с налобным фонарем. Он прикрывает глаза от нашего света, выглядит смущенным и немного настороженно смотрит на нашу компанию.

— Ох, вы меня перепугали, — говорит турист, опуская руку. — Не ожидал здесь кого-нибудь встретить, тем более столько всадников.

— Мы просто едем мимо, — говорит Элай. Его тон нейтральный, но я слышу в нем предупреждение незнакомцу: не задавай вопросов.

Турист, кажется, чувствует напряжение. — Хорошо, не буду вас задерживать. Быстро надвигается шторм. — Он прижимается к стене туннеля, чтобы мы могли проехать. — В этих старых туннелях во время дождя быстро поднимается вода. Не советую здесь оказаться в такую погоду.

— Мы учтем это, — говорит Элай, подталкивая свою лошадь вперед.

Когда я проезжаю мимо туриста, наши глаза на мгновение встречаются. В его взгляде нет ничего угрожающего, только обычное человеческое любопытство, возможно, немного беспокойства о нашем явном волнении. Но часть меня хочет пойти с ним. Впервые с тех пор, как я наняла Дженсена, я начала сомневаться в своем решении. Отдых в кемпинге с жареными хот-догами кажется намного более привлекательным, чем то, во что превратилось это путешествие.

Дженсен последним проезжает мимо него, и я слышу, как он что-то бормочет, но я не могу разобрать. Ответ туриста такой же тихий, но в его голосе чувствуется удивление, возможно, тревога.

Затем мы продолжаем ехать в туннель, оставляя туриста позади. Тьма поглощает его в считанные секунды.

Следующая часть туннеля длиннее, и тьма кажется еще более темной. Стены становятся ближе, древняя каменная кладка скользкая от влаги. В лучах фонарей сверкают льдинки, и лошади осторожно ступают копытами.

— Этот холод неестественный, — бормочет позади меня Хэнк. — Не для октября.

Никто не возражает. Температура действительно упала намного ниже, чем должна быть, даже с учетом высоты и приближающейся грозы. Мое дыхание превращается в пар, влага кристаллизуется в луче фонарика, и я слегка дрожу.

— Почти дошли, — кричит Элай, его голос кажется странно приглушенным в этом плотном воздухе.

Впереди появляется слабый серый свет, конец туннеля, хотя с этого расстояния невозможно сказать, выходит ли он на дневной свет или в другой туннель. Лошади немного ускоряются, им, как и всем нам, не терпится вырваться из этой угнетающей тьмы.

И потом я кое-что слышу.

Тихий скребущий звук, как будто кто-то царапает камень ногтями, идущий откуда-то сзади. Я поворачиваюсь в седле. Позади нас только пустой туннель.

— Ты это слышал? — спрашиваю я Хэнка, который едет прямо за мной.

Но ответа нет.

— Хэнк? — зову я, на этот раз громче.

Тишина.

— Какого черта? Куда он делся?

Я натягиваю поводья Дюка, разворачивая его. Коул и Рэд уже проехали мимо меня, двигаясь к усиливающемуся свету впереди. Только Дженсен остался позади, направив луч фонаря вниз.

— Где Хэнк? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь сохранить спокойный тон.

Дженсен осматривает темноту за нами.

— Я проехал мимо него не больше тридцати секунд назад. — Луч света скользит по туннелю. — Хэнк! — кричит он, и его голос эхом отражается от каменных стен, возвращаясь к нам затихающими повторениями. Хэнк… хэнк… эк…

В ответ — только капание воды.

— Нам нужно вернуться, — говорю я.

— Нет. Мы продолжаем двигаться вперед.

— Мы не можем просто его бросить.

— Наверное, отстал, чтобы отлить. Подождем его у выхода из туннеля, — в его голосе не остается места для возражений, но в его глазах я вижу то, чего раньше никогда не замечала. Что-то пугающе похоже на страх.

Вдруг эхом по туннелю разносится звук — отдаленный крик, резко оборвавшийся.

Дженсен резко поворачивает голову, глядя в темноту.

— Вперед, — приказывает он напряженным голосом. — Живо!

Он не ждет моего ответа, подгоняя Джеопарди вперед, мимо Дюка, к приближающемуся свету. Он прищелкивает языком, заставляя обеих лошадей перейти на галоп, так что я мертвой хваткой вцепляюсь в луку седла.

До меня доносится еще один звук, слишком далекий, чтобы точно его понять, но от этого волосы на затылке встают дыбом.

Он низкий и гулкий.

Как зловещий смех.

14

—

ДЖЕНСЕН

Я закрываю глаза, и воспоминания всплывают без предупреждения. Лейни в тринадцать, крадущая у отца машину, чтобы доехать до библиотеки в другом городе — у нас не было нужных книг о группе Доннер. Лейни в шестнадцать, тратящая деньги с летней работы на «историческую экспедицию» в Мемориальный парк Доннера с подругой, которая вряд ли понимала, что их ждет. Лейни в двадцать, пьяная и плачущая, говорящая, как мама рассказывала ей о голоде, когда она была слишком мала, чтобы понять эти слова, и как она боялась, что однажды станет похожей на маму, что истории станут реальностью.

Истории, которые она никогда не рассказывала мне.

Истории, которые я отмахивалась, думая, что мама иногда просто бредила. Я выросла, научившись отгораживаться и игнорировать это, потому что если бы не делала так, то детство бы просто улетучилось.

— Она знала, — говорю я тихо — все эти годы знала. Или хотя бы подозревала. И не сказала мне.

Предательство пробирает до костей. Не только то, что Дженсен лгал, но и то, что Лейни лгала. Моя сестра. Моя родная сестра. Она скрывала это от меня.

— Думаю, она хотела защитить тебя, — говорит Дженсен, будто читая мои мысли. — Как она говорила… она хотела, чтобы ты была в безопасности.

Я издаю смешок.

— Исчезнув, что теперь никто не знает где она, позволив мне три года жить в неведении — разве это защита, Дженсен? Это жестокость.

— Она не ожидала, что все сложится именно так, — голос его полон сожаления. — Никто из нас не ожидал.

Я поднимаю глаза, готовая услышать страшную правду.

— Расскажи все, — говорю. — С самого начала.

Он глубоко вздыхает и садится напротив. За окном шторм не утихает, снег шуршит по стеклу, ветер рычит в карнизах, словно живое существо.

— Они приехали на ранчо в начале мая, — начинает он. — Лейни была возбуждена, чуть ли не безумна, говорила быстро о своих исследованиях, о взаимосвязях. Адам был… другим. Тихим, властным. Он прерывал ее, сжимал руку, если она говорила слишком много. Словно он стыдился ее. Мне он с самого начала не нравился.

Я киваю, вспоминая пару встреч с Адамом. Как Лейни в его присутствии казалась меньше, менее живой. Как она звонила, чтобы отменить встречи в последнюю минуту, всегда с отрепетированной отговоркой — словно он стоял рядом и заставлял так делать.

— У него были деньги. Я не знаю, откуда, но подозреваю наркотики продавал. Для меня это не имело значения. Деньги есть деньги. А Лейни хотела уйти глубже в горы, — продолжает Дженсен. — К тем местам, где жили МакАлистеры — не только к основному лагерю Доннеров у озера, но туда, куда их семья перебралась, чтобы отделиться от остальных. Там, где родилась Джозефина. Где начались перемены.

— И ты повёз их туда? — не скрывая упреков в голосе говорю я.

На лице его мелькает боль.

— Да, я повез. Если честно, мне было интересно. Хотел поверить ее теории о проклятии, голоде и людях, живущих в горах больше ста лет. Это совпадало с тем, что рассказывал Джейк МакГроу — как он с женой искал выживших, когда очередная группа пропала. О том, что они видели, о существах. Для меня это была возможность, чтобы кто-то вне семьи поверил в наши истории. А страсть Лейни и ее энтузиазм, были заразительны.

Глотаю комок в горле.

— Что произошло?

— В первые несколько дней все шло отлично. Ночевали на тех же местах, шли по тем же тропам. Лейни была на седьмом небе от счастья. Постоянно делала заметки и снимала.

— Камни у ручья? Браслет, цветы и рисунки. Это ее?

Он пожимает плечами.

— Я впервые увидел это с тобой. Но она была там с Адамом, исследовала. Может, оставила это специально. Для тебя. Может, и семена у нее были, кто знает.

Горло сжимается от неожиданных чувств. Даже в своей одержимости, даже в погоне за опасным и неизвестным, Лейни думала обо мне. Оставляла частички себя, чтобы я нашла.

Знала ли она, что не вернется?

Когда говорила, что горы зовут, знала ли, что ответы ее удержат?

Что, возможно, эти ответы и убьют ее?

— Расскажи больше про Адама, — настаиваю.

Лицо Дженсена мрачнеет.

— Он думал, что у них духовное путешествие, по крайней мере, так Лейни говорила ему. Но я чувствовал, что он просто давал ей возможность, позволял приключение, прежде чем… — он замолкает, напрягая челюсть.

Я сжимаю руки на столе.

— Прежде чем что?

— Прежде чем он оторвал ее от всего, что для нее дорого, — говорит Дженсен прямо.

— Как делают абьюзеры, — шепчу я.

Тяжело глотаю, в груди будто камень вины. Я знала — Адам плохой. Видела предупреждающие знаки. Но была слишком занята собой, своей жизнью, слишком верила Лейни. Типичный агент ФБР, которая на работе видит все ясно, а дома слепа к очевидному.

Какой из меня коп? Значок давно пора отобрать.

— На четвертый день, — продолжает Дженсен, — мы добрались до места чуть дальше Бенсон Хат. Внизу в долине, недалеко от Сода-Спрингс. — Он делает паузу, трёт ладони о бёдра, будто пытаясь их согреть. — Лейни была уверена, что мы близки к тому месту, где были лагеря МакАлистеров. Где родилась Джозефина. Она хотела исследовать пещеры, найденные на старых картах.

— И вы исследовали?

Он кивает, взгляд затуманен воспоминаниями, огонь в костре отражается в его глазах.

— Мы разбили лагерь у основания хребта. Планировали утром пойти в пещеры. Но той ночью…

Он замолкает, словно видит то, что мне не дано.

— Той ночью? — задаю вопрос, стараясь сохранять терпение, хотя эмоции бурлят.

— Адам и Лейни поругались, — говорит он. — Я не слышал деталей — стоял на страже в стороне — но все было плохо. Он кричал, называл ее сумасшедшей, говорил прекратить безумие и поехать домой. Я услышал удар, видел, как она выскочила из палатки с красным пятном на лице.

В груди вспыхивает гнев.

— Он ударил ее?

— Да, — подтверждает Дженсен. — Я хотел вмешаться и настучать ему, но он убежал в лес. Лейни бросилась за ним, крича, что там опасно. Я побежал вслед, но местность опасна даже днём, а ночью…

— Ты их потерял, — горько заканчиваю.

— Я слышал крики, — говорит он почти шепотом. — Сначала Адама, потом Лейни. Когда добрался до туда, на земле была кровь. Следы оттаскивания в сторону деревьев.

Сердце больно колотится в груди.

— Как с Хэнком?

— Да. Я пошел по следу, насколько мог, но он привёл в пещеру у подножия хребта. Я… — он замолкает, плечи опускаются от стыда. — Мне было страшно. Черт возьми, страшно, как никогда. Я видел тени в темноте, что двигались слишком быстро, глаза горели синим в лунном свете. Дикие люди. Голодные. Один из них пошел на меня, и я убежал. Без винтовки был, хотя должен был взять ее. Они нападали, как звери, я прыгнул в сторону, упал с обрыва, сломал ногу, — он стучит по правой ноге. — Кричал, но никто не услышал. Я полз ради припасов и винтовки, но пришла метель, поздняя весенняя буря, как сейчас.

— И ты так их и не нашел, — сквозь зубы говорю я. — Просто бросил.

— Я не мог выбраться, — его брови сходятся в мольбе. — Пытался. Удалось поймать сигнал, затем Элай приехал, но я был в бреду. Тогда не мог ничего толком, но, как только выздоровел, пришел сюда. Искал три дня. Были признаки борьбы, кровь. Но тел нет.

— И никому не сообщил? Не рассказал, что случилось?

Дженсен отворачивается, не может встретиться взглядом.

— Нет. Я боялся. Боялся того, что видел в пещерах. Боялся, что полиция не поверит — я один, двое пропали. Больше всего боялся Маркуса.

— Маркуса?

— Маркус Торн. Человек, которому я должен. Практически хозяин ранчо, — его лицо омрачено горечью. — Если бы все всплыло, ранчо пропало бы. О маме не смог бы заботиться. Все, что семья строила, исчезло бы.

Слово «всплыло» звучит странно, но я не настаиваю. Это лишь подтверждает мои подозрения — ранчо Дженсена прикрытие, и его люди связаны с криминалом.

Но сейчас мне до этого нет дела.

Я выдыхаю, кусаю губу, пытаясь понять всё и не находя ответа. Хочется злиться на его эгоизм. Хочется ненавидеть за ложь и скрытность, но в глубине чувствую понимание. Тяжесть ответственности. Невозможные решения ради защиты близких. Даже злясь, я его понимаю.

Но не значит, что мне это нравится.

Черт возьми, Лейни.

Мысль о ней остро режет, словно нож в сердце.

Он знал ее. Он привез ее сюда.

Он потерял ее здесь.

— Значит, ты дал им исчезнуть, — говорю, сглатывая боль. — Ты позволил моей сестре стать еще одной пропавшей без вести. Еще одним неразрешенным делом.

— Я жалею об этом каждый день, — он хмурится, голос дрожит от боли. На его лице чувство вины. — Когда ты пришла на ранчо, когда я понял, кто ты… думал, может, это шанс исправить ошибки. Дать тебе то, чего не смог дать Лейни. Может, это искупление для нас обоих.

— Взять мои деньги, — не скрываю горечь. — И молчать.

— Узнать, что на самом деле с ней, — возражает он. — И да, чтобы спасти ранчо и обеспечить уход за матерью. Я не горжусь этим, Обри. Никогда не гордился тем, кем стал. Но прошу понять — горы прячут свои тайны. Они защищают своих.

— Своих, — повторяю я. — Ты имеешь в виду голодных. Тех, что забрали Хэнка, Лейни и Адама.

Он кивает.

— Верю, Лейни нашла то, что искала — связь с МакАлистерами, с Джозефиной, с голодом. Что было потом — не знаю. Погибла или…

Невысказанное висит между нами.

Возможно, их убили в итоге…

Чёрт.

Она не может… не может быть там, правда?

Нет. Не позволяю себе думать так хотя бы на мгновение.

Встаю, не в силах сидеть, внутри меня буря чувств. Предательство, печаль, злость, стыд — кружатся, как снег за окном, ослепляя.

Предательство со стороны Дженсена, который лгал мне с самого начала. Который всё время знал, что могло случиться с Лейни, но скрывал это от меня, завёл меня в потенциальную ловушку смерти.

Предательство от Лейни, которая никогда не рассказала правду о своей одержимости. Которая держала меня в стороне от того, что определяло её жизнь и в итоге её погубило.

И стыд. Глубокий, жгучий стыд за то, что я не увидела обмана. За то, что я, агент ФБР, обученная замечать несовпадения, читать людей, искать правду, была так полностью слепа.

Я пропустила все знаки.

— Ты должен был рассказать мне, — говорю, сидя спиной к нему, глядя в огонь. — С самого начала.

— Ты поверила бы? — тихо спрашивает он. — Если бы я сказал, что твоя сестра наняла меня, чтобы я проводил её в поисках проклятых предков — живущих в горах как плотоядные монстры? Ты бы поверила?

— Я поверила бы, что она тебе это сказала, — говорю горько. — Но не поверила бы самой Лейни.

— Я сначала думал так же, — говорит он. — Пока не увидел их своими глазами и не понял, что она была права.

Слеза катится по щеке, горячая на холодной коже. С досадой смахиваю её, но идут новые слезы.

— Всё это время, — шепчу, внутренне задыхаюсь. — Ищу ответы. Чувствую себя виноватой. Что если бы я была внимательнее, могла спасти её. И правда, я ошиблась. Я могла спасти.

— Это не твоя вина, — говорит Дженсен, кладя руки мне на плечи. Его прикосновение одновременно утешает и злит. — Лейни выбрала свой путь.

— И он ее убил.

— Мы не знаем наверняка, — мягко говорит он. — Вот в чем суть.

Я поворачиваюсь к нему, гнев смешивается с горем.

— Ты серьезно считаешь, что она ещё там? Что она стала одним из тех… существ? Тех голодных? Моя сестра — зомби, охотящаяся на людей?

— Я не знаю, — говорит он. — Но я видел, Обри. Они были людьми, но другими. И двигались иначе.

Я качаю головой, быстро вытираю слезы. Не могу плакать, не могу сломаться.

— Это безумие, — бормочу я. — Все это… я… — голос рвется, эмоции берут верх над разумом.

Черт.

Дженсен тянется ко мне, но я отступаю, отказываясь принимать его утешение. Не сейчас. Пока груз его лжи давит на грудь.

— Завтра утром вернемся на ранчо, — говорит он спустя мгновение. — На рассвете. Вернем всех в «Потерянный след». Решим, что делать дальше. Попробуем найти людей для поиска Хэнка. Сами не будем. Мы слишком близко воспринимаем это дело.

Логика подсказывает — он прав. В такую погоду, с пропавшим Хэнком и опасностью в темноте, лучше отступить. Хижина уже не кажется безопасной, с теми созданиями снаружи.

Но во мне просыпается что-то другое, преодолевая страх и разум. То же, что заставило Лейни пойти в горы. Жажда правды, ответов, связи.

— Нет, — говорю, выпрямляя плечи. — Хочу, чтобы ты повел меня туда. Куда вел их.

Дженсен смотрит на меня с недоверием. — Обри. Ты видела, что случилось с Хэнком. Ты видела предупреждение у Кедрового ручья.

— На самом деле нет. Мы не знаем, что произошло с Хэнком, и всё, что я видела у ручья — тушу оленя, — говорю я искренне. — Ты должен мне, Дженсен. Ты был должен моей сестре и подвел ее. Ты должен мне правду. Всю правду. Не только то, что считаешь нужным рассказать.

— Но правда в том, что там есть существа, что охотятся и убивают. И которых я не знаю как убить, — говорит он.

Огонь потрескивает в тишине, отбрасывая тени на стены. Буря за окном не утихает, как и буря внутри меня.

— Тогда я должна увидеть, — говорю тише, не отводя взгляда. — Пещеры, где ты их потерял. Где Лейни нашла… что-то. Мне нужно понять, что с ней случилось.

Что может случиться со мной.

У нас одна кровь.

Я тоже всегда была на грани безумия?

Долгую паузу он молчит, выражение лица не читается в мерцании огня. Медленно кивает.

— Хорошо, — просто говорит. — Я отведу тебя.

Незримое обещание висит между нами, как клятва. Кровная.

Опаснее, чем голод в темноте.

19

—

ДЖЕНСЕН

В хижине тихо, если не считать тяжелого дыхания Рэда и стука в окно. Стук замедлился за последние несколько минут, но потом снова начинается.

Тук. Тук. Тук.

Я стараюсь сосредоточиться на помощи Рэду. Пытаюсь не думать о Хэнке с безумными голубыми глазами и окровавленным ртом, стоящем за окном и стучащем в него, словно сумасшедший монстр. Он ведь может ворваться в хижину, если захочет? Но он даже не пытается. Просто монотонно стучит, словно хочет напомнить о своем присутствии.

— Нужно больше света, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, несмотря на леденящий ужас. — И чистой воды. Если у нас еще что-то осталось.

Лишь Элай реагирует, молча поднося ближе керосиновую лампу и ставя на огонь котелок с водой. Его лицо непроницаемо, но я вижу страх в его глазах. И еще… недоверие. Недоверие ко мне. Я ожидала, что Дженсен почувствует себя обманутым, но этот взгляд Элая ранит гораздо сильнее.

Рэд неподвижно лежит на столе. Его лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок. Рана на руке выглядит ужасно, несмотря на все мои попытки ее обработать. Вокруг нее вздулась безобразная багровая опухоль, расползаясь словно яд. Это не похоже ни на одну инфекцию, которую я когда-либо видела. Слишком быстро, слишком агрессивно, словно кожу исковыряли.

— Насколько все плохо? — хрипит Рэд. Кажется, ему все равно, что я коп. Впрочем, чего еще ожидать от человека, который на пороге смерти?

Черт возьми. Нельзя думать об этом. Нельзя сдаваться так рано. У него еще есть шанс. Но он потерял слишком много крови, и мы застряли в этой богом забытой глуши. Ему нужен укол от столбняка, укол от бешенства, антибиотики… черт возьми, все, что угодно! Инфекция уже прогрессирует, и я не знаю, как нам успеть доставить его в город.

Но главный вопрос не дает мне покоя. Вопрос, который терзает Дженсена и Элая: Рэд и Коул не знают правды. Они не знают, что Хэнк — не просто сумасшедший. Они не знают, что укус Хэнка может превратить Рэда в чудовище. Неужели Хэнк специально укусил его, зная, что произойдет? Неужели он хотел пополнить свою армию?

Или Рэду просто повезло, что он сумел отбиться?

Можно ли это вообще назвать везением?

— Я видела и хуже, — говорю я, глядя Рэду в глаза. Лгу, не моргнув глазом, и осторожно снимаю пропитанную кровью повязку, чтобы оценить масштаб повреждений.

— Не ври, — усмехается он, и его смех переходит в мучительный кашель. — Я… я стану таким же, как Хэнк?

— Не неси бред, — огрызается Коул из своего угла. Он сидит, словно парализованный, прижавшись спиной к стене. — Хэнк просто сошел с ума и укусил тебя. Он не зомби.

Но вопрос Рэда повисает в воздухе без ответа. Я не знаю, что с ним происходит, не знаю, распространяется ли сейчас голод по венам Рэда, преображая его изнутри, или это вообще не так работает. Все, что я знаю, — это медицинские факты: учащенный пульс, кожа то горит от лихорадки, то становится липкой от пота, зрачки расширены, несмотря на свет лампы.

Тук, тук, тук.

Опять кто-то у окна.

Каждый удар, кажется, вот-вот разорвет мои нервы, и, глядя на других, я вижу, что они чувствуют то же самое.

Тук, тук, тук.

— Мы сделаем все возможное, — говорю Рэду правду и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на опасность, притаившуюся снаружи.

Краем глаза я вижу, как Дженсен ходит возле двери, мой пистолет заткнут за пояс его брюк. Он нужен мне сейчас больше, чем когда-либо, и все же я потеряла его доверие, вероятно, навсегда. В конце концов, мы оба лжецы. Оба хранили секреты, полагая, что поступаем правильно. Это должно было бы создать своего рода равенство между нами, но вместо этого лишь углубило пропасть.

Снаружи ветер стих, и стук в окно стал более отчетливым. Хэнк — или то, во что Хэнк превратился, — все еще там, все еще пытается проникнуть внутрь. Все еще голоден.

И, возможно, он не один.

Рэд судорожно вздрагивает, его пробирает сильная дрожь, от которой мои руки едва не отлетают от его раны.

— Холодно, — бормочет он, стуча зубами. — Почему здесь так чертовски холодно?

В комнате достаточно тепло, а это значит, что ему становится хуже, и очень быстро.

— Принесите ему одеяло, — говорю я ровным голосом. — И алкоголь, если у нас есть. Чтобы выпить. Это согреет его изнутри.

Я даже не уверена, правда ли это, но звучит убедительно.

Коул неохотно двигается, доставая из своего рюкзака побитую флягу и бросая ее Элаю, а не передавая мне напрямую. Жалкое сопротивление.

Элай отдает виски, и я прошу его поддержать голову Рэда, пока я вливаю виски между его сухими и потрескавшимися губами.

— До дна, — говорю я ему.

Рэд глотает, кривясь от вкуса.

— Гадость, — бормочет он.

— Без жалоб, — упрекает его Дженсен с легкой улыбкой. — Мы отдаем тебе свои запасы.

Затем он смотрит на меня, ожидая ответа, и кивает в сторону кроватей.

Я киваю и говорю Элаю промыть рану свежекипяченой водой, затем отхожу от Рэда и следую за Дженсеном, подальше от чужих ушей.

— Сколько ему осталось? — спрашивает Дженсен тихим и хриплым голосом.

— Не знаю, — признаюсь. — Я никогда раньше ничего подобного не видела.

— Точно? Я уже не знаю, чему верить.

— Я не врач. У меня нет всех ответов.

— Ты хочешь ответов, агент Уэллс? — возражает он, с горечью выделяя мое звание. — Их нет. Как только голод начинает распространяться. Ты видела, кем стал Хэнк. К утру Рэд станет таким же.

Рэд издает звук, наполовину смех, наполовину рыдание. Видимо, мы не так уж и далеко отошли.

— Ну, просто ахуенно, — говорит он хриплым голосом. — Пережил пятнадцать лет работы на ранчо, драки в барах и дерьмо от Маркуса, чтобы в итоге стать едой для зомби в горах.

— Ты не зомби, — твердо говорит Элай, меняя повязки. — С тобой все будет в порядке.

Но в ложь становится все труднее верить.

Снаружи снова начинается стук в окно, на этот раз более настойчивый. Три быстрых удара, пауза, затем еще три. Почти как азбука Морзе. Сообщение, пытающееся пробиться наружу.

— Кажется, он издевается над нами, — бормочет Коул, нервно поглядывая на окна, занавески не дают нам увидеть, что там снаружи. — Пытается залезть к нам в головы.

— Или пытается общаться, — предполагаю я, хотя от этой мысли по спине пробегает холодок. Если Хэнк сохранил рассудок, чтобы попытаться передать сообщение, что еще он может помнить? Какие части его человечности могут быть е целы, запертые внутри чудовищной оболочки?

Если дело дойдет до крайности, можно ли с ними договориться?

Или это станет нашей последней, роковой ошибкой?

Дыхание Рэда внезапно меняется, становится более частым, более поверхностным. Его глаза, когда они открываются, смотрят в никуда, бегая по комнате, словно выслеживая движение, которого нет.

Я бросаюсь к нему.

— Что-то не так, — говорю я, прикладывая пальцы к его шее, чтобы проверить пульс. Бешеный, неустойчивый. — У него резко подскочила температура.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, Рэд кричит:

— Боже, спаси нас всех! — и его тело напрягается, спина выгибается дугой над столом в жестоком припадке. Его ноги дергаются, едва не пиная Дженсена в грудь. Его руки хаотично размахивают, раненая задевает лампу, и та падает на пол. Элаю удается подхватить лампу, чтобы не разлился керосин, но хижина погружается в полумрак, свет исходит только от догорающих углей в печи.

— Держите его! — приказываю я, хватая Рэда за бьющиеся в конвульсиях руки. — Не дайте ему навредить себе!

Дженсен и Коул быстро реагируют, прижимая ноги Рэда, пока Элай хватает его за здоровую руку. Мне удается зафиксировать раненую, стараясь держаться подальше от места укуса. Сила Рэда поражает, он не похож на человека в полумертвом состоянии. Нам всем четверым приходится удерживать его от конвульсий, чтобы он не упал со стола.

Припадок кажется бесконечным, хотя, вероятно, длится всего минуту или две. Когда он, наконец, стихает, Рэд замирает, так внезапно, что на мгновение я боюсь, что он умер. Я снова прикладываю пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс.

Есть — слабый, но присутствует.

— Что, черт возьми, это было? — спрашивает Коул.

— Припадок, — говорю я, хотя это не похоже ни на один припадок, который я видела раньше. — Вероятно, из-за лихорадки. Рана заражена и распространяется.

Элай подносит лампу и зажигает ее, освещая лицо Рэда. Его кожа приобрела восковой, серый оттенок, щеки запали, как будто он похудел за последний час. Темные вены выделяются на его шее, образуя зловещие узоры под кожей.

Это происходит быстро.

Слишком быстро.

Только что он шутил о том, что станет едой для зомби, а теперь выглядит нечеловечным.

— Он…? — начинает Дженсен, затем замолкает, словно не желая озвучивать вопрос.

Прежде чем я успеваю ответить, глаза Рэда резко открываются.

Я кричу.

Они синие.

Бледные, сверкающие, ледяные.

— Всем назад! — приказывает Дженсен, хватаясь за винтовку.

Мы едва успеваем отойти от стола, когда Рэд двигается — не медленными, болезненными движениями тяжелораненого человека, а внезапным, яростным броском, спрыгивает со стола на ноги одним плавным движением. Повязка на его руке начинает разматываться, обнажая рану.

Кровотечения больше нет. Рваные края начали срастаться, почерневшая кожа исчезает, обнажая что-то гладкое и бледное под ней.

Он исцеляется.

Нет. Преображается.

— Рэд? — говорит Коул, его голос слегка дрожит. — Ты с нами, приятель?

Голова Рэда резко поворачивается к Коулу, движения отрывистые, неестественные. Его губы растягиваются в подобие улыбки, обнажая зубы, которые кажутся слишком острыми, и их слишком много. Когда он говорит, его голос хриплый.

— Я так голоден, — просто говорит он.

Затем бросается вперед.

Коул едва успевает поднять руку в защиту, прежде чем Рэд набрасывается на него, двигаясь с невероятной скоростью. Они падают на пол, зубы Рэда клацают у горла Коула, словно пиранья, Коул упирается предплечьем в его грудь.

— Снимите его с меня! — кричит Коул.

Дженсен и Элай двигаются одновременно, хватая Рэда за руки и пытаясь оттащить. Но сила Рэда возросла в геометрической прогрессии, его мышцы преобразились. Это все равно, что пытаться сдвинуть с места валун, его тело зафиксировано нечеловеческой решимостью.

Я хватаю винтовку и со всей силой обрушиваю ее на затылок Рэда. Удар оглушает его на секунду, давая Дженсену и Элаю возможность оттащить его от Коула и отшвырнуть назад, на стол. Рэд рычит, звук чудовищный, нечеловеческий, и готовится к новому нападению.

— Веревку! — кричит Дженсен Элаю, который уже кидается к нашим рюкзакам. — Нужно его связать!

Коул пятится, стараясь держаться от Рэда подальше. Кровь сочится из раны на его шее, которую оставили когти Рэда, острые и длинные, как у дикого зверя. Коул вытаскивает нож, готовый защищаться.

— Я не хочу тебя ранить, — говорит Коул. Голос его едва слышен. — Не заставляй меня это делать, друг.

Элай возвращается с веревками, и они с Дженсеном, стараясь не шуметь, подходят к Рэду с двух сторон. Его голова вращается, выслеживая их движения с хищным прищуром. Дыхание становится тяжелым, и каждый выдох сопровождается низким рычанием, заставляющим меня содрогнуться.

— На три, — тихо говорит Дженсен Элаю. — Раз… два…

Они бросаются вперед, Дженсен хватает руки Рэда, а Элай обматывает веревкой его грудь. Рэд издает жуткий вопль и извивается, пытаясь вырваться. Но Коул тоже бросается, и через мгновение им удается привязать Рэда к опорной балке, обмотав его руки несколькими витками веревки.

Рэд продолжает бороться, его сила не ослабевает, но веревки, кажется, держат.

Пока что.

Я смотрю на него и пытаюсь осознать, что происходит. Человек превращается в монстра. Голод пожирает его, уничтожая остатки человечности за считанные часы. Неужели то же самое случилось с Хэнком? С Лейни? С МакАлистерами? Со всеми, кто пропал в этих горах?

— Что теперь? — спрашиваю я тихо.

Я не говорю о том, о чем мы все думаем.

Дженсен поворачивается ко мне, его лицо мрачно освещено тусклым светом.

— Ждем, — говорит он. — Наблюдаем. Посмотрим, что осталось от Рэда. Мы не знаем, как это работает, но он может говорить, мы смогли его связать… значит, еще не все потеряно. Может быть, у нас есть шанс его спасти.

Это звучит как глупая надежда, но никто не хочет думать о другом исходе.

Дженсен смотрит на окно, где ненадолго прекратился стук.

— Надеюсь, веревки выдержат. И те, кто там снаружи, не прорвутся до рассвета.

Рэд пытается разорвать веревки, его мышцы вздуваются, вены выпирают на коже, словно темные реки. Синие, неестественные глаза с голодом следят за нами. Его острые, звериные зубы клацают в воздухе.

— А если ничего не получится? — спрашивает Элай, глядя Дженсену в глаза. — Если он станет одним из них?

— Тогда мы сделаем то, что должны, — отвечает Дженсен. — Как и с Хэнком.

Я смотрю на Рэда — на то, что от него осталось. Он мне никогда не нравился. Он был грубым, эгоистичным, и я никогда не хотела оставаться с ним наедине. Но он был человеком.

В этих голубых глазах теперь ничего, кроме голода.

Бесконечного, ненасытного голода.

Стук в окно начинается снова, на этот раз быстрее. Как будто они чувствуют, что происходит внутри, чувствуют запах происходящего превращения. Чувствуют, как растет стая.

Мы собираемся в дальней части хижины, как можно дальше от Рэда, насколько позволяет замкнутое пространство, все вооружены.

— Нам нужен план, — говорю я через некоторое время. — Мы не можем оставаться здесь бесконечно, ожидая, что произойдет.

— С первым светом, — соглашается Дженсен. — Мы уходим с первым светом, направляемся обратно к ранчо.

— Мы будем в безопасности при свете? — спрашиваю я.

— Днем их редко увидишь.

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь? — спрашивает его Коул. — Откуда ты знаешь все это дерьмо?

— Моя семья здесь давно живет, — говорит ему Дженсен.

— А он? — спрашивает Элай, кивая на Рэда. — Мы возьмем его с собой? Или просто уйдем и… оставим здесь? В таком состоянии?

Никто из нас не отвечает. Никто из нас не хочет озвучивать альтернативу.

Снаружи ночь все так же тянется, черная, ледяная, полная голодных теней. Внутри мы беспомощно наблюдаем, как Рэд меняется, как последние искры человечности гаснут с каждым вздохом. И ждем рассвета — времени неизбежных решений, времени, когда эти горы заберут еще одну душу в свою ненасытную пасть.

24

—

ОБРИ

Ночь приходит словно злой хищник, высасывая тепло из долины. Я стою, прижавшись к окну, и смотрю сквозь щели в досках, которыми Дженсен забил его несколько часов назад. Луна заливает снег жутким сине-белым светом, превращая все вокруг в кошмарный пейзаж.

— Что-нибудь видно? — спрашивает Дженсен тихо, подбрасывая в огонь очередную обломанную ножку стула.

— Пока ничего, — просто отвечаю я, хотя внутри все сжимается в тугой узел. Лес вокруг замер, ни ветерка, ни звука, лишь эта жуткая, давящая тишина, предвещающая что-то ужасное.

Приход монстров.

Весь день мы готовимся. Закрываем окна обломками полок и стола. Укрепляем дверь старой кроватью. Превращаем все, что попадается под руку, в оружие — заточенная ножка стула, куски металла, согнутые в виде клинков. Дженсен нашел запас керосина для ламп, так что хоть какой-то шанс у нас есть.

Слабая защита от того, что ждет снаружи.

— Как Элай? — спрашиваю я, отходя от окна, чтобы проверить его.

— Плохо, — признает Дженсен, его лицо в отблесках огня выглядит особенно измученным. — Жар все сильнее. Как тогда с Рэдом…

Я кладу руку на лоб Элая, чувствуя неестественный жар, исходящий от его кожи. Его дыхание прерывистое, неровное, каждый вдох кажется тяжелее предыдущего. Рана на его плече ужасна — плоть вокруг темнеет, странные вены расползаются наружу, как чернила в воде.

— Скоро все закончится, — шепчу я, и ужас ледяной хваткой сжимает мое сердце.

Дженсен смотрит мне в глаза. В его взгляде нет ни надежды, ни утешения, только жестокая правда.

Он становится одним из них. Как Хэнк, как Рэд. Как Коул, если от него вообще хоть что-то осталось после той жуткой стычки с монстрами. Голод захватывает его, клетка за клеткой превращая во что-то уже не человеческое. И не просто, как Натаниэль МакАлистер или моя сестра, а в чудовище. В голодного зверя.

— Нужно связать его, — говорю я. — Пока он не…

«Пока не придется его убить», — думаю я, но не произношу это вслух. Мы оба это знаем. И когда придет время, я сделаю это, чтобы Дженсену не пришлось.

Дженсен кивает, уже доставая альпинистскую веревку из рюкзака. Мы молча привязываем Элая к кровати. Он не сопротивляется, даже не понимает, что происходит. Его глаза, когда они ненадолго открываются, затуманены, в них уже проглядывает этот жуткий, неестественный синий отблеск.

— Прости, — шепчу я, затягивая последний узел. — Прости меня, Элай.

Он что-то невнятно бормочет, его голова беспокойно мечется на тонкой подушке. Интересно, что ему снится? Какие кошмары терзают его во сне, пока голод берет верх?

Тихий шорох у окна заставляет меня замереть. Настолько слабый, что это может быть просто плодом воображения — касание сосновой ветки к стеклу, возможно, или просто усадка хижины на морозе.

Но потом это повторяется. Намеренно. Ритмично.

Не случайно.

— Они здесь, — шепчет Дженсен, его голос напряжен от тревоги.

О, боже.

Дженсен уже движется, с винтовкой в одной руке и топором в другой, занимая позицию у заколоченного окна. Я выхватываю пистолет и осматриваю маленькую хижину, проверяя каждую уязвимую точку.

Тоже встаю у окна, выглядывая через другую щель в досках. Сначала я вижу только залитый лунным светом снег и темную линию деревьев вдали. Затем тень отделяется от края леса, двигаясь с той неестественной плавностью, которую я уже научилась распознавать.

Затем появляется еще одна. И еще одна. Пять, семь, двенадцать выходят из леса и образуют полукруг вокруг хижины. Их бледная кожа блестит в лунном свете, глаза отражают жуткий синий цвет, словно у животных, попавших в свет фар.

— Господи, — выдыхаю я, считая все больше фигур, возникающих из темноты. — Их так много.

Не знаю, чувствую ли я облегчение, оттого что Лейни нет среди них.

Затем полукруг расступается, фигуры отходят в стороны, освобождая проход. Из темноты леса появляется новая фигура, двигающаяся с намеренной целью.

Она выходит на лунный свет, и у меня болезненно перехватывает дыхание.

Это мужчина, хотя его едва можно распознать. У него такая же восковая бледность кожи, как и у других, но в нем есть что-то другое — что-то более контролируемое, более осознанное. На нем надеты истрепанные остатки того, что когда-то могло быть туристическим снаряжением, ткань потемнела от старых пятен. Его светлые волосы длинными, спутанными прядями обрамляют лицо, одновременно знакомое и чудовищно преображенное.

— Адам, — шепчу я, имя срывается с моих губ прежде, чем я успеваю остановить себя. — Это Адам. Это парень Лейни.

Словно он слышит меня сквозь стены, сквозь доски, сквозь зияющую пропасть, отделяющую человека от монстра, голова Адама поворачивается к окну. Его глаза, такие же неестественно синие, как и у других, но в то же время более живые, более осознанные, устремляются на меня сквозь щель в досках.

И он улыбается.

Не как голодающие, это обдуманное, почти нежное искривление губ, показывающее слишком много зубов — слишком острых, сверкающих в лунном свете, как отполированные кости.

— Вот же ублюдок, — комментирует Дженсен. — Это точно он. Кажется, он сильно отличается от остальных. Больше как Нэйт, чем как Хэнк.

Он прав. Он кажется более контролируемым, менее бешеным.

— Если Адам укусил Лейни, когда обратился, может быть, ее кровь, кровь МакАлистеров, помогла? — это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

Адам поднимает одну руку почти в формальном жесте, и голодающие немедленно реагируют — распространяются вокруг хижины, занимая позиции у каждого окна, у каждого возможного выхода. Они двигаются со скоординированной точностью охотников, направляемые тихими командами Адама.

— Этот ублюдок точно всем управляет, — шепчет Дженсен в неверии.

Прежде чем я успеваю ответить, звук привлекает мое внимание к дальней стороне хижины — ритмичный стук, как будто что-то с силой ударяется о стену. К нему присоединяется другой, потом еще.

— Они испытывают нашу защиту, — говорит Дженсен, двигаясь, чтобы проверить другое окно. — Ищут слабые места.

Резкий треск раскалывает воздух — дерево разлетается, когда что-то с огромной силой ударяется об одно из закрытых окон.

Потом еще один треск, еще одна доска сдается под неустанной атакой.

— Они прорываются! — предупреждаю я, двигаясь к слабеющему барьеру.

Но слишком поздно.

Доска разлетается вдребезги, и в проеме появляются бледные руки — слишком много рук. Пальцы впиваются в оставшуюся защиту, разрывая дерево с нечеловеческой силой.

Я стреляю из пистолета через проем чисто инстинктивно, звук выстрела оглушителен в маленькой хижине. Одна из рук отдергивается, темная жидкость брызжет из раны, но ее немедленно заменяют другие. Все больше рук хватают, рвут.

— Береги патроны! — кричит Дженсен рядом со мной, с топором наготове. Он обрушивает его на конечности, отсекая одну, потом другую, твари дико вопят. Руки с глухим стуком падают на пол, но все еще извиваются, словно имеют свой разум.

Черт подери.

Я выхватываю охотничий нож из петли ремня и начинаю вонзать его в руки, рублю их, темная кровь брызжет во все стороны.

Но, несмотря на эту бойню, они не останавливаются. Голод, который ими движет, сильнее боли, сильнее инстинкта самосохранения.

— Мы так их не остановим, — рычит Дженсен, тяжело дыша. Я бросаю взгляд на него, на кровь, разбрызганную по одежде.

В этот момент ледяная рука хватает меня, пытаясь оттащить обратно к доскам.

— Пригнись! — кричит он, и я делаю это, когда он замахивается топором. Существо визжит, но чужая рука все еще сжимает мою руку, по ней течет черная кровь.

Я вскрикиваю, убегая от окна и бросаю обрубок руки через всю комнату.

— На чердак! — Дженсен хватает меня, таща к лестнице. — Там есть окно — может быть, это наш единственный шанс.

Я нерешительно оглядываюсь на Элая, все еще привязанного к кровати. Его глаза теперь открыты, и этот неестественный синий цвет проявился в полной мере, он смотрит на нас с хищным интересом и пытается вырваться.

— Мы не можем ему помочь, — говорит Дженсен, видя мою нерешительность. — Он уже ушел.

Он прав, я знаю, что он прав, но покинуть Элая — это еще одна моя неудача, еще одна душа, потерянная в этих горах.

У меня еще есть немного патронов. Но какое бы умиротворение они ему ни принесли, оно будет временным.

В этот момент раздается треск и рык, когда окно наконец-то полностью разрушается, и голодные существа выливаются в проем, словно бледное, корчащееся наводнение.

— Обри, сейчас! — голос Дженсена тянет в реальность, когда первый из голодных существ полностью прорывается в окно, падая на пол. Это Рэд, или то, что раньше было Рэдом — его превращение завершено, человечность стерта голодом, который теперь им движет, его мозги свисают в месте, где Дженсен, должно быть, размозжил ему череп.

За ним следует другое знакомое лицо — Коул, его черты искажены в постоянной ухмылке, маленькие глазки следят за нашими движениями, а тело изуродовано ранами. За ними следуют другие, кошмарные уроды с голубыми глазами заполняют хижину.

Я поднимаюсь, следуя за Дженсеном по лестнице на чердак так быстро, как только могу. Позади нас голодные существа устремляются вперед, тянутся руками, зубы щелкают в воздухе всего в нескольких дюймах от моих сапог, когда я выбираюсь за пределы их досягаемости.

Дженсен уже у маленького окна, разбивает стекло прикладом своей винтовки, окровавленный топор держит в другой руке.

— Спрыгнем вниз, — говорит он, заглядывая в темноту. — Снега много, должно смягчить падение. Готова?

— А потом что? — спрашиваю я.

Он только пожимает плечами.

Снизу слышу, как лестница скрипит под весом, как когти с безумной скоростью взбираются по перекладинам.

— Прыгай! — подгоняю Дженсена. — Я сразу за тобой!

Дженсен не медлит ни секунды, протискивая свою крупную фигуру через узкий проем и исчезая в ночи. Я следую за ним тут же, едва успев вывалиться из окна, прежде чем бледные руки хватают пустой воздух там, где я только что была.

Падение кажется бесконечным, холодный ночной воздух обжигает лицо, а потом — удар, мягче, чем я ожидала, потому что глубокий снег смягчает мое приземление. Я проваливаюсь в сугроб по грудь, холод пронзает меня, как физический удар, после относительного тепла в хижине.

— Хватайся! — рука Дженсена находит мою в темноте, вытаскивая из снежного плена. — Нужно бежать, сейчас же!

Позади нас из окна вываливаются голодные твари, их движения смертоносны, они сразу же бросаются в погоню.

Мы бежим, спотыкаясь в глубоком снегу, лунный свет — наш единственный проводник. Впереди нависает лес, мрачный и угрожающий, но это наша единственная надежда на укрытие от безжалостного преследования.

— Сюда! — задыхаясь, кричит Дженсен, таща меня к просвету между деревьями.

Я бегу за ним вслепую, доверяя его знанию местности, жжение в легких и боль в ногах отходят на второй план перед первобытной потребностью выжить. Позади нас голодные с каждым шагом приближаются, их усиленная сила и скорость позволяют им без труда преодолевать снег.

Деревья смыкаются вокруг нас, ветви царапают лица, корни, спрятанные под снегом, норовят сбить с ног на каждом шагу. Я слышу их позади, их дыхание — коллективное, голодное хрипение, которое, кажется, окружает нас со всех сторон.

— Почти пришли, — начинает Дженсен, и тут земля уходит из-под ног.

Мы падаем.

Кубарем летим по крутому склону, скрытому снегом и темнотой. Я отчаянно цепляюсь за куртку Дженсена, пытаясь не потерять его, пока мы катимся и скользим вниз по склону, снег, лед и камни сливаются.

Мы тяжело приземляемся внизу, от удара из легких выбивает весь воздух. На мгновение я просто лежу, оглушенная, каждая часть тела отзывается болью.

— Обри! — голос Дженсена возвращает меня к реальности. — Ты в порядке?

— Пока жива, — выдыхаю я, медленно садясь, чтобы оценить ущерб. Кажется, ничего не сломано, но тело болит, и я чувствую, как кровь стекает по лбу из какой-то раны.

Дженсен выглядит не лучше, на щеке рассечена рана, которая уже покрывается коркой на морозе. Он потерял шапку при падении, его темные волосы слиплись от снега и льда.

Над нами, на вершине оврага, появляются голубые глаза — десятки глаз, светящихся в темноте, словно звезды. Голодные стоят на краю, наблюдая за нашим падением с нетерпением.

— Почему они не спускаются? — спрашиваю я, едва слышно.

Дженсен осматривает овраг, и в его взгляде появляется понимание.

— Они снова загоняют нас, — мрачно говорит он. — Ведут туда, куда хотят, — он вздыхает. — Они знали наши действия.

Я следую за его взглядом к дальнему концу оврага, где лунный свет освещает темный проем в скале — вход в пещеру, частично скрытый снегом и темнотой.

— Пещеры, — выдыхаю я, и осознание оседает в животе холодным грузом. — Нас все это время вели сюда.

Одна фигура отделяется от остальных на краю оврага — Адам, его изменившееся лицо невозможно не узнать даже на таком расстоянии. Он не делает попыток преследовать нас, просто наблюдает своими холодно-разумными глазами, как мы поднимаемся на ноги.

— Он ждет, — говорит Дженсен. В его голосе — понимание и… смирение? — Они все ждут.

Я смотрю в черную пасть пещеры. Там пропала Лейни. Там она либо нашла свою смерть, либо что-то гораздо хуже. Там ответы. Хватит ли у меня храбрости, чтобы отыскать их?

— Другого выхода нет, — говорю. Я ведь сама этого хотела. Дженсен готов был меня связать, чтобы я не пошла. Но теперь, глядя смерти в лицо, я понимаю, что хочу другого.

Я просто хочу жить.

— Может, попробуем уйти? — предлагает Дженсен, но в его голосе нет надежды. — Просто убежим?

Мы оба знаем — это невозможно. Они окружили нас. Вели нас к этому месту с самого начала. Ночь наступила, укрыться негде, припасов нет. До рассвета не дотянуть.

— Нет, — говорю я. Страх леденит кровь, но решение принято. — Лейни пришла сюда. И я должна.

Дженсен сжимает мою руку. Его пальцы переплетаются с моими. Это прикосновение — словно якорь. Я не одна. Что бы нас ни ждало там, внизу, мы вместе.

И это… чертовски важно.

— Вместе, — шепчет он.

— Вместе, — отвечаю я.

Рука об руку мы идем в пещеру. Навстречу неизвестности и ужасу. За спинами наблюдают голодные. В их глазах — древний, неутолимый голод.

Пещера поглощает нас. Тьма окутывает наши тела. Мы переступаем границу двух миров. Последнее, что я вижу, когда оборачиваюсь — Адам. Он стоит на краю оврага и смотрит. На его лице — жуткая, почти человеческая улыбка. Она видна даже издалека.

А потом… тьма.

Начинается настоящий кошмар.

30

—

ОБРИ

Холодная, непроглядная тьма тянет меня за собой, я беспомощно кувыркаюсь в ледяной воде. Не понимаю, где верх, где низ, могу лишь отдаться бешеному потоку, уносящему меня в глубь мрака. Легкие жжет от нехватки воздуха, пальцы немеют от стужи, рев воды заглушает все, кроме бешеного стука моего сердца.

Но вот, когда кажется, что больше не выдержу, голова выныривает на поверхность. Я жадно глотаю воздух, мои изголодавшиеся легкие наполняются живительной влагой, руки отчаянно ищут опору в кромешной тьме. Но поток неумолим, он несет меня вперед по узкому каналу, кажется, каменные стены царапают плечи.

— Обри! — кричит Лейни где-то впереди, ее голос едва слышен сквозь шум воды. — Держись! Там свет!

Я изо всех сил пытаюсь разглядеть хоть что-то во тьме, ориентируясь на ее голос. И вот — сероватый свет, настолько слабый, что я почти сомневаюсь, не мираж ли это. Гребу к нему, из последних сил удерживая голову над водой, все тело онемело от холода.

Канал немного расширяется, течение ослабевает, и я могу хотя бы контролировать движения. Свет становится ярче — лунный свет сочится сквозь какое-то отверстие впереди. Силуэт Лейни появляется на его фоне, её изменившиеся глаза отражают свет, как у ночного животного.

— Почти, — подбадривает она, стоя на мелководье у выхода. — Еще чуть-чуть!

Я толкаюсь вперед, мышцы кричат от изнеможения, пока мои ноги, наконец, не находят твердую землю. Меня шатает, вода льется с одежды, меня дико трясет в холодном и сыром воздухе пещеры.

— Дженсен? — задыхаюсь я, оглядываясь назад. — Где Дженсен?

— Здесь, — его голос доносится из темноты. Затем он выходит из воды, как древнее существо, кашляя и отплевываясь, его крупное тело двигается удивительно грациозно, несмотря на очевидное истощение.

Я инстинктивно тянусь к нему, помогая встать на ноги, когда он добирается до мели. Его рука сжимает мою, и успокаивает, несмотря на все.

— Ты в порядке? — спрашивает он, голос хрипит из-за проглоченной воды.

— Пока дышу, — говорю я, стуча зубами. — Ты?

— Бывало и лучше, — признается он, откидывая мокрые волосы с лица.

Лейни стоит в нескольких шагах, наблюдая за нами с каким-то выражением. В отличие от нас, она, кажется, едва почувствовала ледяную воду — не дрожит, не задыхается. Еще одно напоминание о том, как она изменилась.

Но это все еще она.

— Нам нужно идти дальше, — говорит она, показывая на отверстие впереди. — Голодные не пройдут через воду, но обойдут нас. Они всегда так делают.

Она ведет нас к выходу, узкой трещине в скале, которая выходит в ночь. Мы протискиваемся один за другим, выходя на заснеженный склон, залитый лунным светом.

Холод обрушивается на нас с удвоенной силой за пределами пещеры, ветер режет мокрую одежду, словно ножами. Я топаю ногами и растираю руки, пытаясь согреться, зная, что переохлаждение — реальная угроза сейчас, и у нас с Дженсеном нет спальника.

Дженсен быстро берёт себя в руки, осматривая окрестности опытным взглядом. — Я знаю, где мы, — говорит он, спустя мгновение, и в его голосе слышится удивление. — Мы почти сделали круг. До домика охотника, не знаю, меньше мили в ту сторону, — он указывает вниз по склону, в сторону леса.

— Мы доберёмся? — спрашиваю я, зубы неконтролируемо стучат. — Не замерзнем?

— Мы должны попытаться, — мрачно отвечает Дженсен. — Там укрытие, и, возможно, остались припасы. Камин. Там ещё есть мебель, которую можно сжечь, и керосин.

Лейни соглашается, кивая, но что-то мелькает в её преображённых чертах — краткий спазм боли, быстро подавленный.

— Тогда домик — наш лучший вариант, — говорит она, и в её голосе чувствуется напряжение. — Но нам нужно спешить.

Мы отправляемся в путь по снегу, и наша мокрая одежда тут же начинает коченеть от леденящего холода. Я иду между Дженсеном и Лейни, и все мы двигаемся так быстро, как позволяют наши измученные тела. В лесу стоит жуткая тишина, слышны только наши тяжёлые вздохи и хруст снега под ногами.

Примерно через десять минут мучительного пути Лейни внезапно останавливается, и её пробивает дрожь.

— Лейни? — спрашиваю я, обеспокоенно шагая к ней. — Что случилось?

Она отступает от меня, обхватывая себя руками, словно от боли.

— Мне нужно немного времени, — говорит она изменённым голосом, каким-то более грубым. — Идите. Я догоню.

Дженсен предостерегающе кладёт руку мне на плечо.

— Обри…

Я отталкиваю его, приближаясь к сестре, несмотря на его безмолвное предупреждение.

— Лейни, что происходит?

Её лицо искажается от агонии, дыхание становится прерывистым. Когда она поднимает на меня взгляд, её глаза меняются — синий цвет стал более насыщенным, более чужим, последние следы человечности исчезают.

— Это голод, — задыхается она, с трудом говоря. — Он становится сильнее. Я не могу… Я слишком устала.

— Борись с ним, — умоляю я, протягивая руку к ней, несмотря на резкий вдох Дженсена за моей спиной. — Ты боролась с ним три года. Сможешь и сейчас. Ради меня.

Горький смех срывается с её губ, и этот звук совсем не утешает.

— Это так не работает, Обри. Я недостаточно сильна. Слишком устала. Слишком замерзла, — ещё один спазм сотрясает её тело, и она сгибается пополам, из её губ вырывается стон. — Вы должны уйти от меня. Оба. Сейчас же.

— Мы тебя не бросим, — настаиваю я, хотя и отступаю на шаг, инстинкт наконец берет верх над эмоциями.

— Тогда я должна вам кое-что сказать, — торопливо произносит она, явно борясь за контроль. — Пока еще могу. Их очень сложно убить. Пули не помогут — только замедлят. Даже тяжелые раны со временем заживают. Можно отрубить голову, но это непросто. Только огонь уничтожает их полностью. Сжигает дотла, без шанса на выживание, — ее взгляд перемещается на меня, полный мольбы и напряжения. — Помнишь мамину боязнь огня? Это было больше, чем фобия.

Пазл складывается в голове — необъяснимый страх моей матери перед открытым огнем, ее отказ даже зажигать свечи в доме. Она знала, как-то, что огонь — единственное, что может по-настоящему уничтожить то, что живет в ее крови.

— В домике есть керосин, — говорит Дженсен. — Достаточно топлива, чтобы развести приличный костер, если понадобится.

Лейни кивает, затем еще одна сильная дрожь проходит по ее телу. На этот раз, когда она поднимает взгляд, ее лицо еще сильнее меняется — черты стали более резкими, хищными, зубы заметно удлинились. Она падает на колени в снег, сжимая голову руками.

— Уходите, — выдыхает она. — Пожалуйста.

Я опускаюсь перед ней на колени, игнорируя руку Дженсена на плече.

— Лейни, посмотри на меня. Сосредоточься. Ты можешь бороться.

Она с трудом поднимает голову, и на миг в этих чужих глазах я вижу сестру — испуганную, страдающую, но еще здесь. Еще борется.

— Обри, — шепчет она, ее голос почти прежний, хотя это стоит ей огромных усилий. — Милая Обри. Я должна попросить тебя об одном… об ужасном.

Горло сжимает от предчувствия.

— О чем угодно.

— Покончи со мной, — говорит она. — Пока я — это я. Пока не стала одной из них. Пока не сделала тебе больно.

Это как удар в живот, перехватывает дыхание.

— Нет! — мотаю головой. — Нет, Лейни. Я не могу, не буду…

— Ты должна, — говорит она, сжимая мою руку когтями. — Я боролась три года. Я так устала, Обри. Устала быть никем. Хочу покоя. Хочу мира. Я хочу к маме и папе.

Слезы застилают глаза, замерзая на щеках от жгучего холода.

— Должен быть другой выход. Мы можем найти больше минералов, о которых ты говорила, сделать смесь сильнее. Мы можем разработать лекарство…

— Лекарства нет! — перебивает Лейни, прежде чем ее сбивает приступ кашля, и она выплевывает черную кровь. — Я искала в этих горах три года, изучила все, что голодные знают о своем состоянии. Обратного пути нет. Только вперед, к полной трансформации, или… — она умолкает, и намек становится ясен.

— Я не убью тебя, — мой голос срывается. — Я только что нашла тебя. Я не могу потерять тебя вот так.

— Тогда ты увидишь, как я стану чудовищем, — отвечает она, и в её голосе звучит отчаяние. — Существом, которое будет охотиться на тебя, причинять тебе боль, не помня о том, что я твоя сестра. А потом ты умрёшь. Так лучше?

У меня нет ответа. Оба варианта невыносимы, невозможно даже представить. Найти Лейни, чтобы снова потерять её — будь то от смерти или полной трансформации — кажется жестокой насмешкой судьбы.

Ещё один спазм пронзает её, более сильный, чем прежде. Она падает вперёд, опираясь на руки, её тело неестественно изгибается, и из неё вырывается звук, нечто среднее между человеческим криком и звериным рычанием, её позвоночник дергается вверх и вниз.

— Начинается, — задыхается она. — Я больше не могу это сдерживать, — она смотрит на меня в последний раз, и её глаза на мгновение проясняются, моя сестра видна сквозь чудовище, которым она становится. — Пожалуйста, Обри. Отпусти меня. Дай мне умереть собой, а не одной из них.

Я безмолвно качаю головой, парализованная невозможным выбором, стоящим передо мной. Позади себя слышу металлический щелчок — это Дженсен проверяет свою винтовку.

— Дженсен, — говорю я, не оборачиваясь, и мой голос едва слышен. — Не надо.

— Она страдает, — тихо отвечает он. — И она права. После завершения трансформации Лейни больше не будет. Она станет одной из них.

— На какое-то время. Потом она снова станет собой.

— Но потом ты умрешь! — выкрикивает Лейни, разбрызгивая слюну.

— Я не могу, — шепчу я, и слёзы текут ручьём. — Я не могу сжечь свою сестру.

— Тебе и не придётся, — отвечает Дженсен, и в его голосе звучит нежная решимость. — Я уже однажды подвёл её. Не подведу снова.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, он поднимает винтовку, целясь в голову Лейни. Наши глаза встречаются на одно короткое, напряжённое мгновение — в его глазах извинение и решимость, в моих — ужас и недоверие.

Выстрел прорезает ночь, как гром, эхом отдаваясь в горах.

Лейни оседает, маленькая, аккуратная дырочка появляется у неё во лбу, а задняя часть черепа взрывается, окрашивая чистый снег. Её тело падает на бок, безжизненные глаза все ещё открыты, но неестественный синий цвет уже меркнет, когда смерть забирает ее.

— НЕТ! — крик вырывается из моей груди. Я бросаюсь вперед, подхватывая ее тело, прежде чем оно полностью коснется земли, прижимая ее голову к себе, не обращая внимания на кровь, пропитывающую мою и без того замерзшую одежду. — Нет, нет, нет…