Следователи

ПРЕДИСЛОВИЕ

В свете решений XXVI съезда КПСС и последующих пленумов ЦК КПСС особое значение приобретает укрепление социалистической законности и правопорядка, которое обеспечивается, в частности, благодаря деятельности следственного аппарата. Следствие — наиболее острое оружие в борьбе с преступностью и причинами, ее порождающими. Велико его значение и как мощного средства воспитания уважения к советским законам и правилам социалистического общежития, формирования правосознания граждан нашей страны.

Благодаря постоянной заботе Коммунистической партии и Советского правительства следственный аппарат за последние годы значительно укреплен, улучшены его научно-техническая оснащенность, условия труда и быта следователей. Ныне советский следователь действует в благоприятной социально-психологической атмосфере, в условиях активной поддержки его работы широкими кругами населения, высокой общественной значимости его труда. В общественном сознании профессии следователя принадлежит самое высокое место по престижности, привлекательности и авторитетности среди всех юридических профессий.

К деятельности следственного аппарата предъявляются высокие требования. Советский народ, подчеркивалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии, вправе требовать, чтобы работа правоохранительных органов была максимально эффективной, чтобы каждое преступление должным образом расследовалось и виновные несли заслуженное наказание.

Основная задача следственного аппарата — раскрывать преступления. Это — дело творческое, сложное. Оно сходно с научным поиском, а по остроте и социальной значимости подчас превосходит его. В многогранной деятельности следователя важно все. Ему нельзя забывать, что нужно не только раскрыть преступление, но и не допустить ошибки: ни один невиновный не должен быть привлечен к уголовной ответственности и осужден. Охрана доброго имени и чести советских граждан, на которых в отдельных случаях может пасть подозрение в совершении преступления, всегда находится в центре внимания наших следователей. Подчас они тратят на реабилитацию необоснованно заподозренных граждан не меньше времени и сил, чем на изобличение действительных преступников. И это понятно: ведь за любым преступлением стоят люди, и от законности, объективности и квалифицированности действий следователя зависят их судьбы, эффективность борьбы с преступностью, обеспечение правопорядка, престиж правоохранительных органов.

Проявляя высокое сознание долга, профессиональное мастерство, инициативу, оперативность и самоотверженность, взаимодействуя с органами внутренних дел и опираясь на помощь общественности, многие следователи умело раскрывают преступления, устанавливают обстоятельства, способствующие их совершению, проводят большую работу по возмещению материального ущерба, причиненного преступлениями.

Следователи прокуратуры и органов внутренних дел вносят значительный вклад в борьбу с посягательствами на советский правопорядок, в укрепление социалистической законности. Многие из них удостоены государственных наград, почетных званий заслуженных юристов. Своим самоотверженным трудом они вписали в историю следственного аппарата яркие страницы.

Сохранить их опыт и традиции, передать на вооружение новым поколениям следственных работников — этой задаче служила состоявшаяся недавно Всесоюзная конференция лучших следователей прокуратуры. Им, их нелегкому, но благородному труду посвящена эта книга. В ее основу положены конкретные материалы уголовных дел о наиболее опасных преступлениях, представляющих особую сложность в раскрытии.

Авторы рассказов и повестей живо и интересно повествуют о некоторых следователях — участниках Всесоюзной конференции, о всех перипетиях и неожиданностях, с которыми им приходилось сталкиваться в своей работе, о психологических поединках с преступниками. В книге на примерах из следственной практики убедительно показано, как важно следователю для успешного раскрытия преступления обладать обширными познаниями, навыками, то есть профессиональным мастерством. Им необходимо безупречно знать и умело использовать на практике те возможности, которые предоставляет в распоряжение следователя уголовно-процессуальный закон, творчески, с учетом конкретных обстоятельств дела и следственной ситуации применять рекомендации уголовно-процессуальной и криминалистической науки, уметь применять при обнаружении, фиксации и исследовании доказательств средства криминалистической техники, использовать помощь специалистов в области психологии, педагогики, бухгалтерского учета, ряда отраслей науки и техники.

Работа следователя протекает в постоянном общении со многими людьми, от поведения которых часто зависит успех расследования. Поэтому для него чрезвычайно важно владеть искусством общения, подчас в затрудненной и конфликтной ситуации, обладать принципиальностью, высокими морально-волевыми качествами, способностью противостоять влияниям тех, кто заинтересован в исходе дела.

Расследование преступлений в современных условиях, как известно, представляет собой результат труда многих лиц: работников дознания, специалистов, экспертов, представителей общественности. Поэтому важным условием профессионального мастерства следователя является умение четко организовать свой личный труд и совместную деятельность участников расследования, с наибольшей отдачей использовать возможности каждого.

Для того, чтобы следователь мог разобраться в сложной и нередко запутанной ситуации, связанной с преступлением, подметить среди множества фактов те, которые могут иметь значение для дела, увидеть связь между явлениями, не имеющими на первый взгляд ничего общего, и использовать все это для решения постоянно возникающих перед ним новых трудных задач, ему необходимы внимание, наблюдательность, хорошо развитая профессиональная интуиция, умение широко, нестандартно мыслить.

Всеми этими качествами обладают следователи, о которых с большой теплотой и симпатией рассказывают авторы сборника.

Заместитель Генерального прокурора СССР

государственный советник юстиции 1-го класса

О. В. СОРОКА

Анатолий Безуглов СЧЕТ ШЕЛ НА МИНУТЫ...

В тот памятный апрельский день 1982 года, когда Кадыр Хамидович Чале — следователь районной прокуратуры выезжал из аула Кошехабль в Москву, кругом бушевала весна. Родная Адыгея утопала в цветах, зеленели поля и сады его края, раскинувшегося на просторах Прикубанья и северных отрогах Кавказа.

В старину считалось, что, отправляясь в дальнюю дорогу, мужчина не должен торопить коня. Теперь другой век, лошади как средство передвижения сохранились разве что в горах. Чале предстояло ехать вначале на машине, а дальше — поездом.

Провожали Кадыра Хамидовича торжественно. Еще бы, его пригласили на Всесоюзную конференцию лучших следователей органов прокуратуры и к тому же предложили там выступить.

Жена Нафисет еще раз напомнила, что нужно купить в столичных магазинах для дочурок.

— Не волнуйся, — заверил ее Кадыр Хамидович, — у меня все записано.

— Да не забудь, — добавила Нафисет, — у тебя теперь есть еще одна дочка — Гулез...

Это замечание озадачило одного из провожавших друзей, который только что вернулся после длительного отсутствия: он знал, что у Чале только две дочери — Сусанна и Оксана. Посыпались вопросы: когда появилась Гулез, почему супруги об этом молчали?

— Не я ее отец, — ответил Кадыр Хамидович. — Но к тому, что она живет на этом свете, тоже причастен.

Гулез... При упоминании о крошечном существе, которому едва минуло полгодика, у него сжалось сердце. Объяснять, кто она и что, не было времени.

Прокурор района Иван Яковлевич Анасенко, рано поседевший, всегда удивительно спокойный и выдержанный, на прощанье сказал:

— Помни, Кадыр, ты один будешь представлять на конференции Адыгею. Наш край небольшой, но недаром говорят: мал золотник, да дорог.

— Легко говорить, Иван Яковлевич, — со вздохом ответил Чале. — Ответственно...

— Ничего, — подбодрил Анасенко. — Главное — не робей. Выступай по-боевому.

Чале пожелали вечное доброе адыгейское «гъогумаф» — счастливого пути! Машина тронулась, и скоро Кошехабль растаял в зеленой дымке садов.

Интересное свойство есть у человеческой натуры: не успеваем мы сесть в машину или поезд, а мыслями уже там, куда должна привести нас дорога. Вот и Кадыр Хамидович мысленно был уже в Москве, еще холодной, только что освободившейся от снега. Впрочем, столицу он любил и залитой неприветливыми дождями, и скованной холодом, и изнывающей в летней жаре. Сейчас погода волновала его меньше всего. Не в отпуск едет...

В Белореченской Чале пересел на скорый. Через сутки с небольшим — столица.

Приглашение на конференцию пришло незадолго до выезда. В последние дни скопилось много дел, времени было в обрез. Кадыр Хамидович набросал лишь тезисы выступления — он вообще не любил читать по бумажке, считал, что живое слово доходчивее. В этом, кстати, его поддерживала Нафисет — учительница русского языка и литературы.

Под стук колес хорошо думалось. Листая свои записи и размышляя, о чем он будет говорить на конференции, Кадыр Хамидович пришел к выводу, что все далеко не так ясно, как казалось ему дома. Да и мысль о самом выступлении на конференции не покидала его. Правда, разговаривать с людьми и даже выступать с трибуны Чале привык. После армии (отслужил три года подводником на Северном флоте) он был секретарем комитета комсомола цеха, потом секретарем цеховой парторганизации Краснодарского деревообрабатывающего комбината, где работал столяром. А цех большой, почти восемьсот человек. Когда Кадыра Хамидовича после окончания заочного юридического факультета Кубанского университета назначили следователем и он приехал в Кошехабль, товарищи по работе избрали его секретарем партбюро. А в то время прокуратура, народный суд и отдел внутренних дел Кошехабльского района имели единую парторганизацию. Опять собрания, беседы с людьми. Помимо этого Чале часто выступал с лекциями, докладами на предприятиях и в организациях, вел работу по пропаганде правовых знаний. Такие выступления стали для Чале привычными, он всегда чувствовал себя уверенно, зная, что его внимательно слушают. Но одно дело — выступить на фабрике, в колхозном клубе или в школе и совсем другое — на столь представительном форуме, где будут ответственные работники прокуратуры, видные ученые-юристы.

Из программы конференции Кадыр Хамидович знал, что руководить ею будет Генеральный прокурор Союза ССР Александр Михайлович Рекунков. Когда-то он был прокурором Азовского района Ростовской области, а это, считай, по соседству, так что они почти земляки. Но земляк земляком, а все же Генеральный прокурор.

С докладом также должен выступить Прокурор РСФСР Борис Васильевич Кравцов. Чале читал в каком-то журнале, что в Великую Отечественную войну он был удостоен звания Героя Советского Союза за участие в форсировании Днепра.

Ну а другие участники конференции? Они съехались со всех концов страны. Масштаб! Значит, проблемы надо затрагивать соответствующие, значительные. Но какие? Конечно, если бы Кадыра Хамидовича попросили рассказать о своем крае — о родной Адыгее, он бы не особенно задумывался, о чем говорить. Тем более 1982 год — юбилейный: шестидесятилетие образования Союза ССР. Все народы, большие и малые, подводят итоги. Чале очень любил землю предков: ее степи, горы, покрытые лесами, чистые, как хрусталь, и буйные в половодье речки, благодатные нивы (в его народе говорят: воткни в землю дышло — вырастет телега). Вот уж действительно: мал золотник, да дорог! Небольшая она, Адыгея. Зато пшеница, взращенная на ее полях, — чудо! Виноград, арбузы, яблоки, помидоры, сладкий перец, подсолнечник, табак — всего не перечислишь, что родят колхозные поля. И все в изобилии, хватает с лихвой и самой Адыгее, и еще тысячами тонн отправляется в другие города, республики, за границу.

Но главное — люди. И как они изменились за шестьдесят лет! Взять хотя бы его семью. Прадед и дед Чале испокон веков были крестьянами. Даже мать и отец Кадыра Хамидовича были почти неграмотными. А он — юрист с университетским дипломом. Его бабка не выезжала дальше районного центра, а Кадыр Хамидович побывал за рубежом. В старые времена, когда народ жил по адату — веками создававшемуся своду писаных и неписаных правил, основанных на религии, — люди шли за советом к мулле. Теперь многие жители аула частенько приходят к нему, Чале, узнать, на чьей стороне закон, справедливость. Даже старики, авторитет которых когда-то был непререкаем.

Что и говорить, перемены разительны. Если раньше его родной край мог похвастаться только тем, что дарит земля, то теперь в нем производится электротехническое оборудование, современные станки, прекрасная мебель, продукция целлюлозной промышленности. Поистине Адыгея шагает в ногу со временем. Есть среди адыгейцев и инженеры, и врачи, и ученые. Есть и свои герои. Тридцать четыре земляка Кадыра Хамидовича во время Великой Отечественной войны получили звание Героя Советского Союза. Их подвиг увековечен в памятниках и обелисках, воздвигнутых в городах, станицах и аулах...

Да, обо всем этом мог бы поведать Чале. Но Кадыр Хамидович ехал не на торжественное заседание. Разговор предстоял профессиональный и сугубо деловой. О следствии, о борьбе с преступностью, о каждодневных проблемах, которые волнуют его коллег. Наверняка участники конференции расскажут об интереснейших делах, находившихся у них в производстве, о новых достижениях криминалистики, поделятся своим опытом расследования преступлений.

Конечно, мастерство следователя лучше всего раскрывается в конкретных делах. Когда Чале готовился к поездке, кто-то из товарищей по работе посоветовал ему остановиться в выступлении на случае, с которым он столкнулся год назад.

...Жила в соседнем ауле супружеская чета Хафициевых. Муж — старик семидесяти шести лет, совершенно слепой да еще без ноги. Жене шестьдесят два года. Жили тихо, мирно, незаметно, на самом отшибе аула. Имели свой домик, садик, вели нехитрое хозяйство, выращивали бычка. Хафициеву соседи знали как смирную, заботливую женщину. Она никогда не жаловалась на свою судьбу, хотя муж иногда выпивал. Ей сочувствовали: присматривать на старости лет за инвалидом, нести на плечах всю тяжесть заботы о нем и по дому — доля незавидная.

Все началось с того, что у Хафициевой умер один из родственников в горах. По адыгейским обычаям на похороны обязательно съезжаются все родные и близкие. Попрощаться с покойным, проводить его в последний путь — дело святое для каждого родственника. Но Хафициева почему-то не приехала. Родня забеспокоилась: что с ней, где она? Старик, ее муж, не мог дать на эти вопросы вразумительного ответа. По его словам, жена несколько дней назад неожиданно уехала, забрав из дома все деньги, и до сих пор не вернулась. Вестей от нее никаких нет. Родные и близкие подняли тревогу: вдруг в пути с ней что-то случилось? В прокуратуру района от родственников Хафициевой поступило заявление о ее исчезновении. Поиски женщины, которые провели работники местной милиции, не дали никаких результатов. Родственники Хафициевой не успокаивались, звонили и приходили к прокурору района. И тогда районный прокурор поручил заняться этим делом следователю Чале.

Кадыр Хамидович перво-наперво решил допросить мужа пропавшей и провести обыск в его доме. Старик вызвал у него жалость. Да и у любого человека дрогнуло бы сердце при виде этого беспомощного инвалида, оставшегося одиноким, без всякого ухода и поддержки. Правда, слепота не мешала ему свободно ориентироваться в своем доме и на дворе — Чале это отметил. И еще на одно обстоятельство обратил внимание следователь: говоря о своей жене, Хафициев отзывался о ней недобро, особенно подчеркивал то, что она бросила его и забрала деньги. Это расходилось с тем, что говорили о Хафициевой соседи. По их словам, она бы никогда так не поступила. Правда, это противоречие не очень смущало Чале: в жизни всякое бывает. И все же подозрения накапливались. Тем более что Хафициев постоянно путался, сбивался, когда речь заходила о том, что забрала с собой жена, когда именно она ушла из дома. Особенно насторожился Кадыр Хамидович, обнаружив в шкафу одежду пропавшей: платья, плащ, пальто и многое другое, что она наверняка должна была бы захватить, если бы решила уйти насовсем (а именно так она и ушла, считал старик).

Чале тщательно обследовал дом, подвал, хлев. Осмотрел участок. Внимание следователя привлекло кострище в глубине двора. В золе Кадыр Хамидович обнаружил обугленные кости. На вопрос, откуда они взялись, Хафициев пробормотал что-то невнятное. Чале послал свою находку на экспертизу. Было установлено, что кости принадлежат человеку. Вывод напрашивался один: Хафициеву убили и сожгли. Подозрение падало на мужа, хотя на первый взгляд выглядело абсурдно: как мог совершить подобное слепой одноногий старик?

Под тяжестью улик и фактов, которые следователь привел на допросах, Хафициев признался: да, убил, да, сжег. И рассказал, как он это сделал. Мотив? Опасался, что жена бросит его, уйдет и уведет с собой бычка.

Действительно, преступление отвратительное, жестокое в своей бессмысленности. Дикий случай, можно сказать, исключение. И психология убийцы не очень мудреная — отзвук времен, когда царствовали дремучие феодально-байские обычаи и женщина была на положении чуть ли не рабыни (поколение Кадыра Хамидовича знает об этих обычаях лишь понаслышке да из книг, повествующих о дореволюционной Адыгее).

Но что нового или особенного будет в этом деле для участников конференции? О чем же все-таки говорить? О том, что следователь должен быть предельно внимательным во время обыска, уметь подметить каждую деталь в поведении допрашиваемого (а именно это помогло ему раскрыть преступление Хафициева)? Азбучная истина! В общем, это дело не стоило того, чтобы упоминать о нем в выступлении.

Чале вновь и вновь возвращался к делам, которые прошли через его руки. Он работал следователем уже пять лет. Немного? Это как считать. По годам — возможно. А на самом деле... Где-то он прочел, что у следователя год жизни нужно считать за три, как на войне. Преувеличение? Пожалуй, нет. Раскрывать преступления, видеть человеческую жизнь с изнанки — это большая трата и душевных, и физических сил. У следователя служебное время не укладывается в обычные рамки «от» и «до». В прямом и переносном смысле. Правда, эта работа имеет и свою положительную сторону: житейский опыт растет с той же скоростью — год за три. Возможно, потому, что следователь знакомится с десятками чужих судеб, глубоко вникает в людские взаимоотношения, чтобы сделать один-единственный правильный вывод, от которого всегда зависит слишком много — судьба человека. Поэтому всем следователям — от начинающего стажера до убеленного сединами ветерана, имеющего высокий чин и звание, — свойственно чувство высокой ответственности за свою работу.

Вот и надо говорить о проблемах, с которыми сталкивается следователь каждый день. Что главное в работе? Что определяет успех или неудачу? Не тот, формальный успех: разоблачил преступника, квалифицировал его действия по соответствующей статье уголовного кодекса и передал дело в суд. Есть более важная задача — разобраться в причинах преступления.

Как-то Нафисет задала Кадыру Хамидовичу любопытный вопрос:

— Вот ты говоришь, преступниками не рождаются, а становятся в силу стечения обстоятельств. Ну а следователи? Это призвание или тоже стечение случайных обстоятельств? Ведь когда исчезнет преступность, вы станете не нужны...

Вопрос, что говорится, в лоб (жёны на такое мастерицы). Он не помнит, что тогда ответил. Кажется, отшутился. Но задуматься было над чем. Действительно ли он стал следователем случайно? И можно ли тут говорить о призвании?

К сожалению, некоторые попадают на их работу случайно. Может быть, влечет романтика, которую пробуждают в увлекающихся сердцах книги. Но в жизни романтики гораздо меньше, чем в книгах. Поэтому многие не выдерживают, уходят. «Почему у меня из-за какого-то подонка должна по ночам болеть голова?» Так, конечно, рассуждать проще. И жить легче. Но у Кадыра Хамидовича подобный вопрос никогда не возникал. Хотя, признаться, быть следователем куда тяжелее, чем он предполагал, получая направление в прокуратуру Кошехабльского района.

И вообще, что лучше для человека — вопрос его характера, личностной установки. Кому-то нравится спокойный, осторожный конь, а кому-то — горячий скакун!

Почему Чале пошел на юрфак? Что толкнуло его к этому решению?

Речка начинает свой бег из родника. Таким родником у Кадыра Хамидовича был отец. Его доброе, отзывчивое сердце. И чувство справедливости. Хамид Индрисович не дожил до того времени, когда сын стал юристом. Но он сумел вложить в своих детей (а у него их было пятеро: двое сыновей и три дочери) уважение к людям, к работе, которой они посвятят себя. «Берегите свое честное имя. Не проходите мимо зла. Обидеть человека — самое последнее дело», — твердил он. И еще он научил их трудиться. «Всему, за что ты берешься, — наставлял отец, — отдавай душу и сердце. Не бойся ошибиться, не спотыкается только ленивый конь...» В справедливости этих слов Чале убеждался в жизни не раз. Да, некоторые предпочитают обходить острые углы, осторожничать. Другие же, наоборот, вечно в борьбе, в поиске.

Вот, например, история двух его товарищей, с которыми он поступал в университет, — Камбулета и Измаила. К вступительным экзаменам они готовились втроем. Камбулет, приехавший из горного аула, горячий, увлекающийся, набрасывался на учебники как одержимый, вечно с чем-то не соглашался, спорил, что-то доказывал. Львиную долю времени отнимала у него беготня по каким-то учреждениям, где он пытался обратить внимание на безобразия, которые творил председатель их колхоза, опекаемый местным районным начальством (Камбулет не мог спокойно рассказывать об этом даже Чале и Измаилу).

— Не суетись, — советовал ему спокойный, рассудительный Измаил. — Плетью обуха не перешибешь. Главное для тебя — стать студентом.

И вот наступил письменный экзамен по русскому языку и литературе. Предложено было несколько тем. Камбулет выбрал свободную — «Покой нам только снится». Он просидел в аудитории дольше всех, писал вдохновенно, страстно, на многих страницах, и все о том же, наболевшем — о земляках, которые хотят жить и трудиться честно, и о тех, кто больше всего печется о своем кармане.

Измаил пошел по другому пути. Взял хрестоматийную тему — «Образ Онегина в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» — и постарался не особенно размахиваться. Настрочил три листочка вялых, азбучных истин, больше беспокоился о том, как бы не допустить ошибок. Получил пятерку. Камбулет же где-то не поставил запятой, где-то не согласовал члены предложения. В результате — тройка. И что же? Измаил был принят, а Камбулету не хватило одного балла.

Но в чем не могли разобраться преподаватели, исправила жизнь. Камбулет все же получил высшее образование, правда, не юридическое, а техническое. Теперь он главный инженер фабрики, его имя нет-нет да и появится в газетах. А Измаил? Он был невыразительным студентом. Ясно, что учился только для диплома. Окончив университет, осел в каком-то управлении небольшим чиновником. Жизнь его оказалась пустой и тусклой, хотя формально и правильной, как его сочинение на вступительных экзаменах. Стоит ли говорить, что Измаилу и ему подобным нечего делать на следственной работе. Такие никогда не проникнутся чужим горем, не обеспокоятся за чужую судьбу, не станут бороться за справедливость.

Когда имеешь дело с людьми, нельзя оставаться равнодушным, походить на счетную машину. «Искать человека в человеке», — любил повторять профессор по уголовному праву в университете.

Казалось бы, парадокс — преступник и человечность. Но Кадыра Хамидовича всегда больше всего волновало не то, какое будет назначено наказание, а почему именно этот, а не другой человек совершил преступление? Обстоятельства бывают разные: излишняя горячность, чья-то грубость, ссора с женой... Все вместе, по отдельности и в разных сочетаниях может стать причиной нарушения закона. Но вряд ли это главные причины. Чале убежден, что они на самом деле глубже и, как правило, тщательно скрыты. И следователь должен, обязан докопаться до них.

И еще думал Чале о том, что его профессия сходна с профессией врача: диагноз должен быть точным, в противном случае болезнь затянется, а то и вовсе станет неизлечимой. Вот она — сверхзадача: помочь оступившемуся морально вылечиться. Одуматься. Прозреть. Но прежде всего, разумеется, надо найти преступника, выяснить все обстоятельства содеянного им. Конечно, эта же цель и у других правоохранительных органов, в частности милиции. А общая цель должна и достигаться общими усилиями. Должна... В идеале! Но, к сожалению, в жизни, на практике не обходится без амбиций. Никогда не забудет Кадыр Хамидович споров между слушателями института усовершенствования следователей в Ленинграде (он закончил этот институт несколько лет назад). Одни доказывали: основная тяжесть в поимке и разоблачении преступника лежит на плечах работников органов внутренних дел, уголовного розыска, ОБХСС. Другие считали, что всему голова — следователь прокуратуры, он — мозг, направляющая сила. Дебаты велись жаркие. И в аудиториях, и в комнатах общежития. Иной раз затягивались далеко за полночь. Кадыр Хамидович считал эти споры пустыми. Он приводил в пример свою службу на флоте. Выполнение боевого задания всегда обусловливалось четкой, организованной работой всего экипажа подлодки — от рядового матроса до командира.

То же и теперь в их работе: успех в равной степени обеспечивают целенаправленность и правильная организация действий следователя и работников органов дознания, их взаимодействие. Но единой, установившейся формы такого взаимодействия нет, и вряд ли она может быть. Дело творческое. Условия и характер каждого преступления различны. Главное — понимать и чувствовать локоть товарища. Это знает каждый следователь. Знает... Но всегда ли и везде работа следователя прокуратуры тесно связана с деятельностью милиции? У них, в Кошехабльском районе, для раскрытия тяжких преступлений, таких, как убийство, изнасилование, грабеж, создана постоянно действующая оперативная группа, в которую входят следователь прокуратуры, заместитель начальника районного отделения внутренних дел и сотрудники уголовного розыска. При первом же сигнале — сообщении или звонке — все включаются в работу.

Может быть, именно об этом рассказать на конференции?

Такая организация совместных действий прокуратуры и милиции помогает быстро обнаружить и разоблачить преступника. Недаром за последние десять лет в районе не было ни одного нераскрытого убийства, изнасилования или грабежа.

Пожалуй, наиболее характерно в этом отношении дело Кардановой. Понадобилось всего пять с половиной часов, чтобы раскрыть преступление. Это было пять с половиной часов борьбы за человеческую жизнь. В самом прямом смысле этого слова. Опоздай они на несколько минут, кто знает...

Дело Кардановой... Он помнит его до мельчайших деталей.

12 октября 1981 года. Кадыр Хамидович вернулся с работы домой вовремя, что случалось довольно редко. На аул спустился тихий вечер. Стояла золотая пора — осень.

Нафисет встретила его встревоженная: младшей дочке — годовалой Оксане что-то нездоровилось, девочка была вялая, капризничала. Обычно в таких случаях выручала соседка, работавшая в больнице детским врачом. Чале сбегал за ней. Та посмотрела девочку. Видимо, малышка немного простыла. Кадыр Хамидович сходил в аптеку, купил лекарства, горчичники. И только после того, как дочке оказали нужную помощь, волнение понемногу улеглось.

Любимый отдых Чале — возиться в саду. Наверное, оттого, что он с детства любил землю. Неспешный крестьянский труд снимает усталость, рождает спокойные, добрые мысли. На своем небольшом участке Кадыр Хамидович проторчал до вечерней зари, когда над Кошехаблем потянуло прохладой от Лабы. На ее берегу Кадыр Хамидович любил иногда посидеть с удочкой. Клев там неплохой. Правда, приходилось отъезжать от аула на несколько километров. Но зато какой чудесный отдых! Как говорится, для души и тела.

Таким и запомнился ему тот вечер — с обычными домашними хлопотами, огорчениями и радостями. Нафисет, склонившаяся над школьными тетрадями, девочки, уснувшие в своих кроватках...

А в четыре часа утра раздался телефонный звонок. Чале схватил трубку.

— Кадыр Хамидович, — послышался взволнованный голос дежурного по РОВД лейтенанта милиции Хасанбита Кунова, — извините, что беспокою...

— Беспокоишь, значит, нужно, — ответил следователь. — Что случилось?

— Понимаете, позвонила гражданка Аликова. Она проживает на улице Колхозной... Так вот, Аликова утверждает, что одна женщина якобы родила ребенка и пыталась его оставить...

— Где?

— Прямо на улице. Под бревнами...

— Фамилию этой женщины установили?

— Да. Карданова, — ответил дежурный и уточнил: — Аминат Карданова.

Чале мысленно повторил это имя и фамилию. Он знал многих жителей аула, но о Кардановой слышал впервые.

— А где роженица и ребенок? — спросил Чале.

— Роженицу нашли, а ребенка нет.

— Как нет? — вырвалось у Кадыра Хамидовича.

— Нету и все. В общем, этим занимается инспектор Шевацуков...

— Я сейчас буду у вас! — бросил в трубку следователь.

Он быстро оделся. Нафисет слышала разговор и, привыкшая к подобным ночным вызовам, только спросила:

— На происшествие?

— Да. А ты спи, родная, — нежно сказал Чале жене и поспешил из дому, заглянув по пути в детскую комнату: как там Оксана?

Девочка безмятежно спала, раскинувшись в кроватке. «Слава богу, — облегченно вздохнул Кадыр Хамидович. — Наверное, действительно ничего страшного. Утром встанет здоровенькая».

До милиции он почти бежал. Хорошо, что рядом. На улицах — никого: жители аула спали. Под утро самый крепкий сон.

— Где Карданова? — первым делом спросил следователь, врываясь в дежурное помещение райотдела.

— Увезли в больницу, — ответил лейтенант Кунов. — Чтобы обследовал врач-гинеколог. Должны вот-вот вернуться.

И в самом деле, буквально через несколько минут раздался шум подъехавшей машины, и в комнате появились старший лейтенант Шевацуков, врач в белом халате и молодая женщина в простеньком платье и стоптанных туфлях, растерянная и подавленная. Она прятала от всех глаза.

Шевацуков представил следователю врача-гинеколога Биштову и задержанную. Затем, оставив Карданову на попечение дежурного и врача, следователь и старший лейтенант прошли в кабинет Шевацукова, и тот доложил Чале о происшедшем. Вот что удалось установить.

Накануне вечером, около двадцати двух часов, к дому Аликовых подошли две молодые женщины. Постучали в ворота. На их стук вышли мать и дочь Аликовы — Хымсад и Дарихан.

— Это ты, Аминат? — узнала одну из женщин Дарихан.

Карданова жила неподалеку, через два квартала.

— Я, — чуть слышно произнесла Аминат Карданова.

И тут заговорила другая, ее подруга, назвавшаяся Зухрой. Объяснила, что Аминат плохо, они, мол, вызвали «скорую помощь», но ее до сих пор нет. Зная, что у Аликовых есть своя машина, решили попросить: не довезет ли брат Дарихан — Мхамет больную до больницы?

Старшая Аликова побежала в дом. Раз человеку плохо, надо помочь. Зухра и Дарихан продолжали разговаривать, а Карданова отошла в сторонку.

Мхамет мешкать не стал. Быстро переоделся и вывел свои «Жигули» за ворота. Зухра села в машину. В это время подошла Аминат. Мхамет открыл ей дверь. Но не успела Карданова устроиться на сиденье, как раздался крик Дарихан:

— Там ребенок! Ребенок кричит! Что вы делаете? — она замахала руками, указывая в темноту, откуда только что подошла Аминат.

Мхамет заглушил двигатель, не понимая, что происходит.

— Ты что, с ума сошла? — накинулась на Карданову Дарихан.

Ей вторила мать.

Тут наконец и Мхамет сообразил: Карданова собирается сделать что-то нехорошее — и выпроводил ее и Зухру из машины. Карданова начала бормотать, что ей, мол, стало лучше и в больницу ехать не надо. Вместе с подругой она поспешила ретироваться, но Хымсад Аликова, догадавшись, что произошло, схватила Аминат за руку.

— Побойся аллаха! — крикнула она. — Как ты можешь?! Любое животное на свое дитя не надышится, а ты...

Теперь уже все услышали писк ребенка. Он доносился оттуда, где в темноте были едва видны несколько старых бревен, когда-то сваленных у ограды Аликовых.

— Я заберу... Сейчас... — растерянно проговорила Аминат и почему-то спросила у подруги: — А в чем нести?

— У вас пеленки не найдется? — обратилась Зухра к Хымсад.

— Конечно, найдется! Только возьмите дитя! — ответила Аликова.

Дарихан побежала в дом и вынесла чистую цветную тряпицу. Вместе с матерью они проследили, как Карданова извлекла из-под бревен шевелящийся комочек и завернула в пеленку. Ребенок не переставал плакать.

— Смотри! — строго предупредила Дарихан. — Не вздумай его еще куда-нибудь сунуть!

Аминат и Зухра ушли, растаяв в темноте.

— Как же она, прямо тут и родила? — недоумевал Мхамет. — И это ж надо — спрятала под бревна! Неужто и впрямь хотела бросить?

— Ничего, теперь не бросит! — сказала Дарихан. — Какой же бесчеловечной надо быть, чтобы решиться на этакое...

Хымсад вздохнула.

— Что-то неспокойно у меня на душе, — призналась она. — Ох, не нравится мне эта Аминат! Да и подружка, видать, не лучше...

Они еще постояли, прислушиваясь, не раздастся ли снова детский плач, и наконец ушли в дом. Но и дома все продолжали говорить только о случившемся. Неизвестно, у кого первого возникла мысль позвонить в милицию. Уж очень сильно взволновало необычное поведение Кардановой...

И вскоре дежурный по Кошехабльскому РОВД уже знал о случае на улице Колхозной.

Для кого-нибудь этот случай, возможно, показался бы всего лишь странным. Ну, растерялась женщина, совершила глупость, потом одумалась... А может, в шоке была, ведь не шуточное дело — родить на улице, без врачебной помощи... Но лейтенант Кунов так не считал. Происшествие его сильно встревожило, как и находившегося в РОВД инспектора Шевацукова, которому дежурный сообщил о звонке Аликовых.

Первым делом старший лейтенант Шевацуков связался со станцией скорой помощи. Там подтвердили, что около 22 часов поступил вызов. Звонила молодая женщина, которая сказала, что ее подруге, Аминат Кардановой, плохо. Просила срочно приехать и назвала адрес: улица Лабинская, дом 4. Через некоторое время машина скорой помощи выехала по указанному адресу. Кардановой дома не оказалось. Решили, что это был ложный вызов (такое случается), и вернулись на станцию.

Шевацуков попросил, чтобы «скорая» подъехала к милиции. Минут через пятнадцать машина была возле РОВД. Старший лейтенант уже успел навести справки: дом по Лабинской, 4, принадлежал Суренковой Татьяне Ильиничне, пенсионерке. Аминат Карданова прописана там не была. Шевацуков решил подъехать на Лабинскую.

Когда машина с красным крестом остановилась возле двора Суренковой, свет в окнах дома не горел. Долго стучали в калитку. Наконец вышла хозяйка в наскоро накинутом халате. Извинившись за поздний визит, старший лейтенант спросил, где жиличка Татьяны Ильиничны. Вопрос этот пришлось повторить несколько раз, так как Суренкова плохо слышала да к тому же была напугана приходом милиции.

— Не знаю, — старушка развела руками. — Давеча вот приезжала «скорая», ее тоже не было...

И она повела Шевацукова в глубь двора, где находилась низенькая времянка, которую снимала Карданова. На дверях висел замок.

— Скажите, Татьяна Ильинична, — спросил старший лейтенант, — Аминат была беременна?

Вопрос озадачил Суренкову.

— Беременна? — удивилась она.

— Ну да! Ждала ребенка?

— Я чтой-то не замечала... Сегодня Аминат, как всегда, ходила на работу.

— Где она работает?

— На колхозной ферме, дояркой.

— Когда она вернулась?

— Да уж темнело. К ней подружка пришла, Зухра...

— Фамилия подруги?

— Не знаю. Она тут где-то недалеко живет. Работает вместе с Аминат на ферме. Я телевизор смотрела, больше во двор не выходила. Куда они пошли, не знаю. Так вы говорите, она ждала ребенка?.. — Суренкова все еще не могла переварить новость о своей квартирантке.

— Она не говорила, что плохо себя чувствует? — задал вопрос инспектор милиции.

— Нет, ничего не говорила.

Слова старушки озадачили Шевацукова. Если та ничего не замечала у Кардановой, откуда мог взяться ребенок, о котором сообщили Аликовы? Что это — плод их воображения? Но ведь показаться могло одному человеку, а не сразу троим взрослым людям, которые слышали плач и видели (да, видели!) новорожденного! Может, их звонок тоже ложный? Аминат Карданова чем-нибудь насолила Аликовым, и они в отместку решили скомпрометировать молодую женщину? К сожалению, бывало и такое в ауле. И хотя население здесь не так уж велико, но страстей хватает...

— Аминат живет одна? — спросил у старушки старший лейтенант.

— Одна.

— Не замужем?

— Говорит, что была. Разошлись. Правда, развод еще не оформлен. Сынишка у нее есть, шестилетний, сейчас у бабки...

— У вашей жилички бывали мужчины?

— Когда я пускала ее к себе, поставила условие, чтобы никого не водила, — строго сказала хозяйка.

Но ее строгость не очень убедила Шевацукова.

— Значит, никто не бывал? — повторил он вопрос.

— Приезжал один... — призналась Суренкова. — На машине.

— На машине? — встрепенулся инспектор (у Мхамета Аликова — «Жигули»).

— Светлая такая машина, — кивнула старушка. — Ездили с Аминат куда-то. А ночевать он не оставался.

— Из кошехабльских? — поинтересовался старший лейтенант (автомобиль Мхамета был цвета слоновой кости).

— Нет, не наш, — твердо ответила хозяйка, — кошехабльских-то я всех знаю.

— Значит, вы уверяете, что Карданова не была беременна? — еще раз уточнил Шевацуков.

— Не была, — ответила Суренкова.

«Черт знает что!» — в сердцах произнес про себя инспектор, возвращаясь к поджидавшей его машине скорой помощи.

Поехали в милицию. Врач и медсестра молчали. Молчал и старший лейтенант. «Какая-то путаница, — размышлял он. — Суренкова утверждает, что Карданова не была беременна. Тогда откуда ребенок? Ну, допустим, Аминат скрывала свое положение, а когда подошло время родить, разрешилась возле дома Аликовых. Но вот тут возникает вопрос: почему она с новорожденным не вернулась к себе домой и не дождалась «скорую»?

Подъехали к милиции.

— Что дальше? — озабоченно спросил врач. — Не можем же мы всю ночь...

Он не договорил. Но и сам Шевацуков понимал, что нельзя попусту задерживать машину. Может, в это время кому-то срочно нужна медицинская помощь...

— Одну минуточку, — сказал инспектор, выскакивая из машины.

Он забежал в дежурку и справился, нет ли новых сообщений о Кардановой.

— Ничего, — развел руками лейтенант Кунов.

Шевацуков застыл в раздумье. Конечно, «скорую» надо было отпускать. Но вдруг сейчас, в эти самые минуты, растерянная женщина, которая, возможно, мечется, не зная, что делать с ребенком, решится на необдуманный, страшный шаг? На душе старшего лейтенанта было неспокойно. Но куда ехать? Где искать Карданову? Как установить точно, что же все-таки произошло у дома Аликовых? Будить их? Инспектор посмотрел на часы: два...

— Слушай, Хасанбит, — решился Шевацуков. — Во-первых, позвони на станцию скорой помощи, скажи, что я еще задержу машину. Во-вторых, подними инспектора, на участке которого Лабинская улица. Мне нужно все знать о Кардановой. И еще попробуй установить фамилию некоей Зухры, которая вместе с Кардановой работает на колхозной ферме. Она живет неподалеку от Суренковой. А я поехал к Аликовым.

— Хорошо, — коротко ответил Кунов.

Аликовы, которых старший лейтенант разбудил в столь поздний час, не выказали никакого недовольства. Они слово в слово повторили инспектору то, что уже сообщили ранее дежурному. Показали, где все произошло. Осматривая бревна, под которыми Аминат якобы оставила ребенка, старший лейтенант заметил на них бурые пятна, похожие на кровь, еще не совсем засохшую.

Мхамет взялся помогать старшему лейтенанту в поисках Кардановой и вместе с Шевацуковым поехал на своих «Жигулях». Осторожно задавая вопросы, Шевацуков понял, что никакой личной вражды или неприязни к Аминат у парня, его сестры и матери не было. Просто всех их возмутил ее поступок. И позвонили в милицию они потому, что боялись, как бы Карданова вновь не попыталась избавиться от ребенка.

«Скорая» и «Жигули» подъехали к дому Суренковой. На дверях времянки по-прежнему висел замок. Шевацуков постучал к хозяйке. Та вышла сонная и на второе появление ночных визитеров ответила недовольным ворчанием.

— Господи, дадут сегодня спать или нет! — вздохнула она. — Ну откуда я могу знать, где Аминат?

— Понимаем вас, Татьяна Ильинична, — извиняющимся тоном, но громко произнес старший лейтенант. — Уверяю, без серьезной причины мы бы не стали беспокоить. Вы не можете припомнить фамилию того мужчины, который приезжал к Аминат на машине? Не знаете хотя бы, где он работает?

У Шевацукова возникло предположение, что Карданова отправилась к своему поклоннику, возможно, отцу ребенка.

Суренкова сказала, что мужчину этого зовут Николай, фамилия Амметов. Работает он, кажется, в колхозе, строителем.

На вопрос старшего лейтенанта, с кем Карданова дружит помимо Зухры, хозяйка назвала трех женщин — соседок.

«Надо срочно установить, где живет Николай, — думал инспектор, выходя со двора Суренковой. — Не исключено, что кто-нибудь из соседок знает это. Главное — успеть предупредить возможное преступление...»

Он постучал в дом напротив, в котором, по словам Суренковой, жила одна из приятельниц Аминат. Но там о знакомом Кардановой ничего сообщить не могли. Шевацуков извинился за беспокойство. Затем он набросал записку Кунову, в которой просил установить место жительства Николая Амметова, работающего в колхозе на строительстве. С этой запиской он послал в РОВД Мхамета Аликова, а сам на «скорой» поехал к другой подруге Кардановой.

В ответ на звонок в ворота со двора раздался злобный собачий лай. Вспыхнул свет на застекленной веранде, и на улицу вышел пожилой мужчина. Увидев «скорую», удивился.

— Вы, наверное, ошиблись, — недоуменно произнес хозяин дома. — У нас, слава богу, все здоровы...

— Мы по другому поводу, — сказал старший лейтенант. — Нам хотелось бы поговорить с вашей дочерью. — Видя, что мужчина встревожился, Шевацуков поспешил успокоить его: — Не волнуйтесь, пожалуйста. Нам нужны кое-какие сведения о ее подруге, Аминат Кардановой.

— Пожалуйста, пожалуйста, — облегченно вздохнул хозяин. — Кстати, Аминат у нас...

— Как у вас?! — вырвалось у старшего лейтенанта. — Одна?

— Одна. — Мужчина как-то странно посмотрел на него и в свою очередь спросил: — А с кем она должна быть?

Шевацуков не ответил и попросил убрать собаку.

Хозяин запер пса в сарай и проводил старшего лейтенанта в дом, на ходу объясняя:

— Понимаете, пришла Аминат, говорит, ей что-то боязно одной дома...

— В котором часу это было? — задержался на веранде инспектор.

— Точно не помню. Уже за полночь. Люба ей открывала...

— Ваша дочь? — уточнил Шевацуков.

— Ну да. Аминат часто забегает к нам. Иногда остается ночевать.

Хозяин провел инспектора через темные комнаты и тихо постучал в одну из дверей. Услышав голос своей дочери, негромко сказал:

— Люба, тут Аминат разыскивают...

Затем вошел в комнату и привычным жестом включил свет.

В небольшой спаленке стояли две кровати. С одной из них, до подбородка укрывшись одеялом, на вошедших испуганно смотрела молодая женщина с прямыми темными волосами, рассыпавшимися по подушке. Инспектор сразу обратил внимание: лоб у нее неестественно бледен и выделяется на смуглом лице.

«Аминат», — решил Шевацуков и шагнул к ней.

— Вы Карданова? — спросил он.

— Да, — тихо произнесла женщина.

— Скажите, вы вызывали «скорую помощь» около десяти часов вечера?

Аминат молчала. Люба с удивлением и любопытством смотрела то на подругу, то на инспектора уголовного розыска, не понимая, что происходит.

— Прошу ответить на мой вопрос, — настаивал Шевацуков.

— Мне уже не надо... Все в порядке... — пробормотала Карданова. — Я вызывала, а потом стало лучше...

Шевацуков некоторое время раздумывал: допросить ее сейчас или отвезти в милицию? Глянул на хозяина, который никак не мог разобраться в происходящем, на его дочь и сказал Аминат:

— Одевайтесь. Мне нужно с вами побеседовать.

Мужчины вышли на веранду и подождали, пока появится Карданова. Извинившись перед хозяином за позднее посещение, старший лейтенант прошел с нею к «скорой». Когда они сели в «рафик», спросил:

— Где ребенок?

— Какой ребенок? — искренне удивилась молодая женщина.

— Которого вы родили возле дома Аликовых и пытались оставить под бревнами.

— Под бревнами? — еще больше изумилась Карданова и, потирая пальцами виски, отрывисто заговорила: — Чепуха... Мне было плохо... Кровотечение... Обыкновенное женское... Я хотела в больницу, потом все прошло...

Шевацуков растерялся. С одной стороны, говорить о таких вещах неловко, а с другой...

— Я прошу сказать правду, — начал он после некоторого молчания.

— Это правда, — всхлипнула вдруг Аминат и закрыла лицо руками.

Врач и медсестра сидели в машине притихшие. Шофер ждал указаний старшего лейтенанта. А он и сам находился в замешательстве. Если Карданова так настойчиво уверяет, что родов не было... В конце концов истину мог установить только врач.

— В больницу! — скомандовал Шевацуков.

Машина сорвалась с места.

По дороге инспектор еще раз попытался выяснить у Кардановой, куда она дела ребенка, но та упорно твердила: не рожала, а значит, никуда не девала.

— К Аликовым вы обращались? — спросил инспектор.

— Обращалась.

— Зачем?

— Хотела, чтобы Мхамет отвез меня в больницу. Мне было плохо... Потом стало лучше, и я пошла домой.

— А пеленку просили?

— Нет...

Не добившись от Кардановой признания, Шевацуков поинтересовался, как фамилия подруги, с которой Аминат была вечером, и где та живет.

— Зухра Бехукова, — ответила Карданова. — Зеленый проезд, дом восемнадцать.

Тревожно тянулись минуты. Пока съездили за Биштовой, врачом-гинекологом, пока она осматривала Карданову в своем кабинете, Шевацуков, вышагивая по пустым полутемным коридорам больницы, то и дело посматривал на часы. Итак, по словам Аликовых, ребенок родился после 22 часов. После полуночи Аминат пришла ночевать к подруге. Что она делала эти два часа? Куда девала ребенка? Стрелки показывали три часа сорок минут. Со времени появления ребенка прошло больше трех часов. Где новорожденный?..

Шевацуков позвонил в милицию и попросил дежурного Кунова доставить в РОВД подругу Кардановой — Зухру Бехукову.

Ночные вызовы... Обычно их стараются избегать. Но в исключительных обстоятельствах...

И снова потекли минуты ожидания.

Наконец из кабинета вышла Биштова, а за ней Аминат. Врач была взволнована.

— Эта женщина, — строго указала она на Карданову, — несколько часов назад перенесла роды...

— Не роды, — попыталась возразить Аминат. — Выкидыш...

— Каким родился ребенок? — спросил Шевацуков Биштову.

— Больше чем семимесячный. Младенец должен быть нормальный. Роды прошли без какой-либо патологии...

— Трехмесячный! Я говорю, трехмесячный! — истерически закричала Карданова. — И мертвый! Понимаете, мертвый!

Старший лейтенант понял: без следователя прокуратуры теперь не обойтись. Возможно, тут убийство. А это уже дело прокуратуры.

Он снова набрал номер райотдела милиции и сказал лейтенанту Кунову, чтобы тот доложил о происшествии следователю прокуратуры Чале...

И вот теперь у себя в кабинете, рассказав следователю обо всем, что удалось установить, Шевацуков спросил:

— С чего начнем?

— Продолжим, Аскарбит, — поправил Чале инспектора. — Насколько я понял, ребенок все-таки появился на свет. Аликовы не зря подняли тревогу. Но то, что Карданова отрицает роды, настораживает. Боюсь предполагать самое худшее...

Старший лейтенант молча кивнул. Они оба понимали, о чем идет речь.

— Привести Карданову? — спросил наконец Шевацуков.

— Да. И пусть врач Биштова тоже присутствует.

Конечно, в другое время Кадыр Хамидович сначала поговорил бы с врачом. И подробно. Как чувствует себя женщина после родов? Как вести себя следователю? Он читал, что иногда роженицы находятся в тяжелом психическом состоянии. Но сейчас Чале не мог себе позволить промедления. Им всецело владела одна-единственная мысль: что с новорожденным? Ведь каждая минута может стать в его жизни последней...

От Кадыра Хамидовича не укрылась бледность Кардановой. Казалось, она еле держится на ногах. Наверное, так оно и было.

— Аминат, — обратился к ней следователь, — прежде всего подумайте о том, что вы совершили или хотите совершить. Расскажите, что вы сделали со своим ребенком.

Измученная женщина подняла на него усталые, словно потухшие глаза. И тут же опустила.

— Не было ребенка, — ответила она негромко. — У меня был выкидыш... Трехмесячная беременность...

Возмущенная Биштова хотела что-то возразить, но Чале жестом попросил ее молчать.

— Однако Аликовы своими глазами видели ребенка, — спокойно произнес Кадыр Хамидович. — По какому поводу вы обратились к ним вчера вечером?

— Понимаете, я еще на ферме почувствовала боли в животе, — начала Карданова.

— В котором часу? — уточнил Чале.

Главное — Аминат заговорила.

— Около восьми, на вечерней дойке. Я подняла тяжелый бидон с молоком, меня и схватило...

— Что же вы предприняли? — продолжал допрос следователь.

— Посидела немного. Боль утихла. Я закончила работать и пошла домой, — рассказывала Карданова. — Потом опять начались боли...

— В пояснице? — все-таки не утерпела Биштова.

— Да, — кивнула Аминат.

— Родовые схватки! — воскликнула врач, поворачиваясь к следователю.

— И давно вы заметили, что беременны? — спросил Чале.

— Три месяца, — повторила свою версию допрашиваемая и, подумав, добавила: — Может быть, четыре...

— Это неправда! — опять не удержалась врач-гинеколог. — Неправда!

— Вот видите, — укоризненно покачал головой Чале. — Врач утверждает...

Но Карданова перебила его:

— Я лучше знаю, наверное. Вы специально путаете... Чтобы напугать меня. И тот, из милиции, тоже... Все сговорились.

Ее бормотание становилось все невнятнее. Кадыру Хамидовичу показалось, что она заговаривается. Он с тревогой посмотрел на Биштову. Врач вскочила с места и подошла к Аминат.

— Ну, успокойся, успокойся, — она положила руку на плечо молодой женщины. — Лучше расскажи, где ребенок? Мальчик или девочка?

Карданова что-то прошептала. Посмотрев на нее, Чале испугался. Остановившийся, безумный взгляд, смертельная бледность.

— Вызовите бригаду со «скорой»! — коротко бросила Биштова.

Кадыр Хамидович кинулся выполнять ее просьбу и с благодарностью подумал о предусмотрительности Шевацукова, не отпустившего машину.

Пока Карданову приводили в чувство, следователь и старший лейтенант обсуждали, что нужно предпринять дальше. А предпринимать надо было! И срочно!

В это время в райотдел вернулся участковый инспектор, которого посылали за подругой Аминат.

Зухра Бехукова была того же возраста, что и Карданова, — двадцать семь лет. Невысокого роста, крепкого телосложения, на лице — россыпь веснушек.

Кадыр Хамидович тут же приступил к допросу. Он попросил рассказать, что случилось вчера вечером у дома Аликовых.

Зухра начала свой рассказ с событий, которые произошли немного раньше.

— Вечером на ферме я вдруг увидела, как Аминат схватилась за живот, а на самой лица нет. Я спросила, что случилось. Она говорит — подняла тяжелый бидон. Ну, посидела немного, отдышалась. В аул мы возвращались вместе.

— Вы знали, что Карданова беременна? — задал вопрос Чале.

— Нет! Ничего не знала, честное слово! — поспешно выпалила Бехукова. — Она скрывала от всех.

— Странно, — покачал головой Кадыр Хамидович. — Ближайшая подруга...

— Она поступила к нам на ферму всего три месяца назад, — стала оправдываться Зухра. — Вскоре мы подружились.

— Хорошо, дальше.

— Ну, мы пришли к ней домой. Это она потом, когда родила, призналась, что специально скрывала. И еще она хотела, чтобы у нее случился выкидыш. Даже что-то делала для этого... А когда мы пришли с работы, я ничего не знала о ее положении. Ей было очень плохо. Я предложила вызвать врача. Она только зубами скрежещет да мотает головой: мол, не надо. А сама белая-пребелая...

Зухра замолчала.

— Но вы все-таки вызвали врача? — нетерпеливо спросил Чале.

— Ну да. Когда ей уже совсем плохо стало, я побежала к соседям, у которых есть телефон...

— В котором часу?

— Около десяти вечера... Мы прождали минут двадцать, точно не помню. И тут Аминат вспомнила, что у Аликовых есть машина...

Затем допрашиваемая рассказала то, что Кадыру Хамидовичу уже было известно со слов Шевацукова.

— Ребенок родился нормальный? — спросил Чале в тот момент, когда Бехукова рассказывала, как они, завернув новорожденного, поспешили уйти от дома Аликовых.

— Кажется, нормальный, — ответила Зухра. — Пищал, шевелился...

— Мальчик, девочка?

— Девочка, — тихо ответила Бехукова, опустив глаза.

У Чале екнуло в груди. Он почему-то вспомнил своих дочурок. Вспомнил, с каким волнением первый раз вез из роддома крошечное беспомощное создание, завернутое в розовое шелковое одеяльце. И как был горд тем, что он — отец. А потом, через три года, снова испытал счастье: в доме появилась еще одна дочка. Друзья всё подтрунивали, когда же Нафисет родит ему джигита. Жена отшучивалась: мол, в следующий раз обязательно будет мальчик. Шутки шутками, но когда-то, в старые времена (по шариату[1]), женщина по сравнению с мужчиной считалась существом более низким, ей даже полагалась лишь половина наследства от того, что получал брат, и рождению дочери не особенно радовались. Кое-кто и до сих пор не может избавиться от этого предрассудка. Но Кадыр Хамидович никогда так не думал, он гордился тем, что имеет двух дочерей.

— Что вы с ней сделали? — срывающимся голосом спросил Чале.

Бехукова с испугом посмотрела на следователя и словно онемела.

— Что сделали с ребенком? — жестко повторил следователь.

— Закопали... — хрипло выдавила из себя Бехукова.

Следователь не имеет права повышать голос на допрашиваемого, но в ту минуту Кадыр Хамидович не смог сдержаться.

— Где?! Когда?!

— Это не я... Это она... — в страхе залепетала Бехукова. — Я только принесла лопату. Аминат говорила, что ребенок мертвый...

— В котором часу это случилось? — с трудом взяв себя в руки, спросил Чале.

— Часов в двенадцать.

Кадыр Хамидович посмотрел на часы: пять с минутами.

У него заныло сердце: опоздали!

«Почему не сообщили мне раньше? — подумал он. — Может быть... Но что может быть? И Кунов, и Шевацуков действовали оперативно. Их ни в чем нельзя обвинить. Не их вина, что правда обнаружилась так поздно...»

У Чале, что говорится, на какое-то мгновение опустились руки. Чудовищный поступок этих двух женщин исправить невозможно. Не было никакой надежды на то, что только что родившийся ребенок, недоношенный, пять с лишним часов назад погребенный в земле, остался жив...

— Поехали, покажете, где закопан ребенок, — Кадыр Хамидович решительно встал.

— Не знаю, где... Пусть скажет сама Аминат, — со страхом ответила Бехукова.

Чале показалось, что она знает, но просто-напросто боится увидеть то, что совершила.

— Нет, — отрезал следователь. — Вы сейчас же поедете с нами! И советую подумать вот над чем: от вашего поведения зависит мера наказания, которую вам определит суд! — Видя расширенные от ужаса глаза женщины, он добавил: — Да, да, суд! Вы — соучастница!

— Боже, какая я была дура! — простонала Бехукова и обреченно вышла из кабинета.

Вспоминая потом свои действия, Кадыр Хамидович спрашивал себя: правильно ли и в соответствии ли со всеми необходимыми формальностями он поступил? Надо было, наверное, на том допросе выяснить степень участия Бехуковой в преступлении, подробно расспросить, как оно совершалось. Но тогда Чале больше думал о другом. Какая-то сила гнала его туда, где произошло убийство. Жестокое убийство человека, прожившего на свете всего два часа...

Кадыр Хамидович коротко рассказал Шевацукову о результатах допроса.

— Захвати фотоаппарат, будем проводить съемку, — сказал он в заключение старшему лейтенанту. И поинтересовался: — Что с Кардановой?

— Биштова говорит, что после укола Карданова чувствует себя вполне удовлетворительно.

Следователь заявил Аминат, что они отправляются на то место, где был закопан ребенок. Карданова опять попыталась возражать, но Чале оборвал ее:

— Бехукова рассказала, что вы сделали со своей дочерью.

Карданова больше не сопротивлялась.

Пока размещались по машинам, Шевацуков успел кое-что сообщить Чале о предполагаемом отце ребенка. Участковый инспектор рассказал старшему лейтенанту, что Николай Амметов не здешний, один из шабашников, которые подрядились строить в колхозе силосную яму и дренажную сеть. Амметову лет сорок, имеет собственную «Волгу». Вовсю приударял за молоденькими девчатами, из-за чего имел стычки с колхозными парнями. Несколько дней назад все шабашники, в том числе и Амметов, уехали из Кошехабля.

— Подробности участковый постарается узнать днем, — добавил инспектор.

— Хорошо, — кивнул Кадыр Хамидович.

Отправились на трех автомобилях. В милицейский газик сели Чале, Шевацуков, Карданова и Бехукова. Следом шла «скорая». Последним — Мхамет Аликов на своих «Жигулях».

Когда ехали по аулу, Кадыр Хамидович отметил про себя, какая прекрасная ночь, тихая, с яркими, словно умытыми звездами. Небо на востоке едва начало светлеть. Не верилось, что они направляются на такое страшное мероприятие.

Путь их лежал на Степную улицу. Остановились у места, указанного обеими женщинами. Это был небольшой тупичок, образованный заборами двух участков. Здесь густо разрослись кусты, земля была усыпана ковром опавших листьев.

Кадыр Хамидович объяснил понятым (шоферу «скорой» и медсестре), что от них требуется. Водители поставили машины так, чтобы фарами получше осветить тупичок.

Чале дал Кардановой лопатку-саперку, прихваченную в милиции, и приказал копать. Шевацуков постоянно щелкал фотоаппаратом, стараясь зафиксировать основные моменты этого трагического действия.

Аминат сгребла листья, обнажив рыхлый квадратик земли. Все застыли в тягостном безмолвном ожидании.

Яма углубилась на полметра, свет от фар туда не попадал. Кадыр Хамидович включил электрический фонарик.

Карданова в очередной раз копнула лопатой. Показался кусок цветной тряпки. И вдруг... Что это? Неужели?.. Чале показалось, что там, внизу, что-то шевельнулось. Он нагнулся, пристально вглядываясь в яму. Нет! Не показалось! Да, он уже различил крохотную ножку. И ножка... чуть-чуть повернулась. Значит?..

Еще не веря в чудо, Кадыр Хамидович вырвал у Кардановой лопату и отшвырнул в сторону. Затем быстро-быстро стал руками выгребать землю. И вот его ладони явственно ощутили тепло. Да, человеческое тепло! В этот миг раздался слабый, еле слышный писк. Все бросились к следователю.

— Жива! — вырвалось у Кадыра Хамидовича. И больше он ничего не мог вымолвить: спазмы перехватили горло.

К нему подскочили Биштова, врач и медсестра «скорой». Осторожно развернули тряпицу. В руках Чале лежал сморщенный, красный новорожденный младенец со сжатыми кулачками. На личике и тельце у него виднелись ссадины.

Кадыр Хамидович передал ребенка врачам. И какие уж они предприняли меры, он не знал: «скорая» тут же увезла девочку. Впрочем, Чале тогда отнюдь не был уверен, что младенец останется жив. Его извлекли в пять часов тридцать минут. Пять с половиной часов в земле!

Потом началась скрупулезная работа. Надо было в мельчайших деталях восстановить картину преступления.

Начали с того, что повезли Карданову и Бехукову к дому Аликовых. Аминат давала подробные показания, которые сопровождались фотосъемками. Она сообщила, где родила ребенка, куда они с Зухрой пошли, когда мать и дочь Аликовы заставили их взять новорожденного.

Эти следственные действия закончились допросами в прокуратуре. Полтора часа Кадыр Хамидович допрашивал Зухру Бехукову, а затем еще два часа — Аминат Карданову. И вот что удалось выяснить.

От Аликовых обе женщины пошли к Кардановой. Зухра всю дорогу уговаривала подругу поехать в больницу: Аминат и ребенку нужен врачебный уход. Карданова сначала колебалась, потом стала уверять, что младенец недоношенный и на этом свете нежилец. Почти два часа просидели они во времянке во дворе Суренковой. Ребенок наконец затих. И вот тогда Аминат окончательно решилась избавиться от него.

Зухра высказала опасение, что Аликовы позвонят в милицию.

— Не позвонят, — возразила Карданова. — Им-то какое дело...

Потом искали место поукромнее. И остановились на уже известном тупичке.

Чале несколько раз прерывал допросы, чтобы связаться с больницей. Ему неизменно отвечали, что состояние ребенка критическое, надежды почти нет. А он все-таки верил, очень хотел верить в то, что девочка выживет. Он молил про себя, чтобы сейчас возле нее были белые джинны[2], о которых рассказывала ему мать.

Но какие черные джинны заставили Карданову пойти на это страшное преступление? Что руководило ею?

Аминат все время твердила: если бы она знала, что ребенок жив, то никогда не решилась бы на такое...

Постепенно выяснилось (в основном из показаний Зухры Бехуковой), какие были взаимоотношения между Кардановой и Амметовым.

Он появился в Кошехабле восемь месяцев назад. Компанейский, веселый мужчина нравился девчатам. Карданова познакомилась с ним на танцах еще до того, как поступила работать на колхозную ферму. Муж Аминат уже год находился в Тюменской области. Подался на нефтеразработки. Их отношения были неопределенными: деньги на сына он присылал, но жить им вместе дальше или нет — оба пока не решили.

Аминат не была дурнушкой. Парни за ней ухаживали. Суренкова и не ведала, что у ее жилички время от времени оставались на ночь мужчины. Старушка была глуховата, к тому же имела привычку запирать дверь уже в сумерки и, посмотрев телевизор, тут же ложилась спать.

Амметов обещал жениться на Кардановой, возил ее на машине, делал недорогие подарки. Аминат хвасталась перед подругами, что скоро снова выйдет замуж.

Чале понял, что Амметов просто морочил женщине голову. У него в Армавире была семья. «Жених» уехал, и Карданова узнала цену его обещаниям. Вот тогда у нее и зародилось желание избавиться от беременности. Однако спохватилась она слишком поздно...

Потянулись дни допросов, очных ставок — обычная следственная работа.

А между тем врачи боролись за жизнь девочки. Много дней и ночей длилась эта борьба. И чудо совершилось — ребенок остался жить. Когда опасность миновала, Гулез — так назвали девочку — направили в Майкоп, в дом ребенка. И Кадыр Хамидович, и Шевацуков, и другие работники милиции, когда бывали в Майкопе, обязательно забегали проведать ее. Ни у кого из детей в доме ребенка не было столько игрушек, как у этой девочки, которую Кадыр Хамидович, Шевацуков и Кунов считали своей крестницей. В доме Чале говорили о Гулез как о родной. Более того, сестра Кадыра Хамидовича заявила ему, что хотела бы удочерить девочку (у них с мужем своих детей не было).

— Сестра, дорогая, — ответил ей Чале, — у тебя хорошее, доброе сердце. И поступок такой был бы прекрасен. Но ведь нужно думать о будущем. Я имею в виду законную мать...

Да, Чале помнил об Аминат. Ведь пройдет время, и она выйдет на свободу. Может случиться так, что в ней вспыхнет настоящее материнское чувство к дочери. Конечно, как юрист Кадыр Хамидович знал: по закону она будет лишена родительских прав на Гулез. Но если потом, после отбытия наказания, ей очень захочется замолить свою вину перед дочерью, восстановить свое честное имя и репутацию, в конце концов возродиться самой, то, может быть, чудо и совершится и она вернет себе дочь (как уже совершилось одно чудо — девочка осталась жить).

Как ни мало времени имел Чале в Майкопе, он все же выкроил полчаса и заехал в дом ребенка. Гулез, кажется, узнала его. Ее черные глазенки сверкнули от радости. И, вспоминая ее в поезде, мчавшемся в Москву, Кадыр Хамидович понял: да, об этом случае стоит рассказать на конференции. Он и его товарищи, выполняя свой долг, сохранили жизнь человеку. Пусть одному, но и это уже немало.

Валерий Гусев ПЯТЫЙ ПЕРИОД

12 марта, четверг ОБХСС УВД Рязанского облисполкома

— Габуния меня зовут. Реваз Давидович. Из села Квалиани. Честный человек. Дочку замуж отдаю. Одна дочь, красавица — коса до колен. Жених — орел, вот такие усы. Хорошая пара. У меня красивые внуки будут. Я их уже люблю, как свою мать. Понимаешь?

— Нет, — признался инспектор ОБХСС.

— Слушай дальше — поймешь. Хочу, чтобы моя Тамара в новый дом хозяйкой вошла. Поэтому к тебе пришел.

— ?

— За правдой. За законом.

Реваз Габуния был в самом деле честный человек, труженик, передовик. Работал в колхозе много, зарабатывал крепко. И со своего сада солидный прибыток имел. Хорошо жил. Настала пора отдавать дочку за жениха с усами. Понадобилась мебель в новый дом. Габуния приехал в Рязань и нашел своего земляка, который давно клялся помочь, если будет в чем нужда. Васадзе познакомил его с «большим человеком» — управляющим областной базой Росхозторга Бельским. Тот охотно, будто только и ждал этой просьбы, пошел навстречу — как не помочь? — и обещал отпустить отличный импортный гарнитур. С переплатой. На «оргтрансрасходы».

— Он человек, нет? — горячился, рассказывая, Габуния. — Две тысячи сверх просит! Деньги есть, не в том дело. Но обидно, слушай. Я их сам не печатал. Я их в поле заслужил. Почему такая цена? Кто позволил? Как — спокойно? Зачем — спокойно? Разве можно спокойно? Он этот мебель разве сам строгал? Ему государство только продавать поручило, а он и другое дело делает — свой цена для свой карман дает. Бельский нужно за руку хватать и за решетку сажать!

— Как я вас понял, вы возмущены требованием гражданина Бельского о переплате и изъявляете желание оказать содействие в поимке преступника с поличным?

— Возмущены! — грозно сказал Габуния. — Изъявляем!

— Что ж, хорошо. Будем работать. Как вы договорились с Бельским? Где встречаетесь? Когда?

— Завтра. Утром. У главной почты, — Габуния стукнул по столу громадным кулаком.

— У главпочтамта, вы хотите сказать?

— Правильно, дорогой, там.

— Деньги при вас?

Заявление Габуния стало первым достоверным свидетельством преступной деятельности Бельского. До этого по городу упорно ходили слухи о том, что заведующий базой продает мебель и другие дефицитные товары со значительным превышением стоимости. Но проверить эти слухи и принять конкретные меры пока не представлялось возможным. Тем более что до недавнего времени Бельский имел безупречную репутацию: авторитетный руководитель, удостоенный звания Заслуженного работника торговли РСФСР, награжденный орденами и медалями, он свыше двадцати лет бессменно занимал трудную должность управляющего базой, пользовался уважением коллектива, руководства, всех, кто его знал. А знали его очень многие...

Поэтому сотрудникам ОБХСС предстояла работа сложная, кропотливая, как говорится, высококвалифицированная; действовать надо было с особой четкостью и оперативно.

13 марта, пятница Главпочтамт. Оптовая база. Областная прокуратура

К зданию главпочтамта, разбрызгивая грязный мокрый снег, подлетела черная служебная «Волга» и плавно остановилась, чуть заскользив вдоль тротуара. Заднее стекло ее было задернуто цветной шторкой.

Водитель вышел, осмотрелся, подошел к немолодому грузину, который нервно топтался у входа в главпочтамт, что-то тихо сказал ему, и они сели в машину. На заднем сиденье, лениво откинувшись на спинку, развалился Бельский: то ли сидеть так ему было удобнее и привычнее, то ли он старался остаться незамеченным.

«Волга» рванулась и исчезла в потоке машин. Она долго металась по городу, несколько раз останавливалась. На одной из таких остановок водитель вышел, а Бельский сел на его место и снова черная «Волга» запетляла по улицам и переулкам, будто искала, где бы получше спрятаться. Наконец она забралась в тихий безлюдный тупик и затаилась среди старых безглазых домов...

Бельский закурил, повернулся к Габуния, приветливо посмотрел на него и, протянув руку, многозначительно пошевелил пальцами.

— Расписку хочу, — буркнул Габуния. — Деньги большие.

Бельский покачал головой.

— Уважаемый Шалва...

— Ревазом меня с детства зовут, — мрачно поправил Габуния.

— Уважаемый Реваз, вы имеете дело с порядочным человеком. И этот человек весьма щепетилен, даже обидчив, когда затрагивается его честь. Согласитесь, дорогой Шалва, мне не очень нужны ваши деньги, просто я хочу помочь вам из личной симпатии, но вам очень нужна мебель.

Габуния крякнул и отдал тугой пакет, перетянутый двумя аптечными резинками.

Бельский небрежно бросил его в ящичек на панели машины.

— Вот видите, мой милый, я-то вам верю и не оскорбляю проверкой.

— Все равно проверять будешь, — проворчал Габуния. — Свои две тысячи отсчитывать. Если не хватит — мебель не дашь. Я больше рискую.

Бельский усмехнулся и включил двигатель.

— Еще скажу: много берешь. Зачем тебе столько? Тебе сердечное спасибо мало, да?

— Я очень люблю цветы и фрукты. А покупать их приходится у ваших земляков, дорогой Реваз.

Габуния был горячий человек, но сдержался: хорошо помнил, зачем он здесь и что делает.

— Куда вас отвезти, уважаемый? Где вы остановились?

— Гостиница «Первое Мая». Там живу. Там ждать буду.

— Там не ждите. Получите вашу мебель сегодня в одиннадцать у входа на рынок. Водитель отвезет вас на вокзал и поможет оформить перевозку.

Высадив Габуния у гостиницы «Первомайская», Бельский поехал на базу.

Через несколько минут после того, как Бельский зашел в свой служебный кабинет, туда же без стука и приглашения вошли несколько человек в штатском и, предъявив постановление об обыске, спросили, получал ли он сегодня какие-либо деньги и где они находятся.

Бельский, сидевший до этого в кресле, встал и, вскинув голову, резко ответил:

— Во-первых, я ни от кого никаких денег не получал и, во-вторых, глубоко возмущен вашим поведением. Вы мешаете ответственному должностному лицу исполнять его служебные обязанности, поэтому прошу принести мне извинения и покинуть мой кабинет. Со своей стороны обещаю не ставить в известность руководство органов о вашем нетактичном поведении. Всего доброго.

Капитану Говорову, опытному и решительному работнику, доводилось слышать и не такое. Он сразу обратил внимание на то, что один из стульев в комнате стоит явно не на своем месте и что на его мягкой обивке еще видны вдавленные следы обуви.

— В таком случае, — сказал он, — вынужден произвести осмотр вашего кабинета. Приступайте, товарищи.

Капитан пригласил понятых — машинистку и экспедитора из соседнего учреждения, объяснил им задачу и, встав на стул, снял висевшую над ним картину. За ней была отдушина, закрытая дверцей с фигурной ручкой — шишечкой, на которой и висела картина.

— Попрошу вас подойти поближе, — обратился он к понятым.

Бельский, нервно смеясь, покрутил головой:

— Ну и ловкачи! Когда же вы их подбросили? Жаль, я раньше не знал, погулял бы на ваши денежки. Небось, не поскупились? Сколько там?

— Сумма наверняка та же, что зафиксирована в протоколе — одиннадцать тысяч рублей. — Капитан Говоров извлек из отдушины газетный сверток, вынул из него пакет, перетянутый двумя аптечными резинками, снял их и выложил на стол деньги. — Купюры те же, номера и серии сходятся. Прошу убедиться.

— Видали, как они ловко все подстроили? — повернулся Бельский к понятым. — Научились работать. Их бы хитрость — да на преступников! Хотя где им, с честными людьми-то проще воевать.

Машинистка растерянно заморгала, экспедитор переступил с ноги на ногу и покашлял в кулак, не отрывая изумленного взгляда от денег на столе, уже сложенных аккуратными пачками.

— Так вот, — продолжал Бельский. — Заявляю в присутствии свидетелей, что никакого отношения к этим деньгам не имею, что действия работников ОБХСС — явная провокация, грубое нарушение социалистической законности, за которое им придется ответить по всей строгости...

— Собирайтесь, гражданин Бельский, — перебил его капитан Говоров. — Продолжим наш разговор в другом месте.

— Правильно, — ядовито усмехнулся Бельский. — При закрытых дверях, за решеткой, где вы всегда правы!

Он снова сел в кресло и стал наводить порядок на столе.

— Что я могу взять с собой?

— Берите, что считаете нужным, там посмотрим и разберемся.

— Я возьму авторучку и бумагу, чтобы сразу же написать о ваших бесчинствах секретарю обкома партии, — он потянулся через весь стол за авторучкой, которую сам же только что переложил на дальний угол, и другой рукой незаметно бросил в корзину для бумаг связку ключей. — Я готов, — и демонстративно протянул вперед руки.

— Не кривляйтесь, гражданин Бельский, не надо.

Когда Бельского доставили в прокуратуру, он повторил, что настаивает на своем заявлении о провокации, и добавил:

— Все объяснения буду давать только в присутствии прокурора или ему лично.

Расследование поручили следователю областной прокуратуры по особо важным делам Николаю Николаевичу Агафонову[3]. Начиная очередное дело, каким бы спешным оно ни было, Агафонов никогда не торопился с первым допросом. За многие годы работы он хорошо понял: чаще всего именно первый допрос определяет успех расследования, дает возможность хотя бы вчерне наметить его основные линии, предугадать дальнейшее поведение подозреваемого, нащупать противоречия и другие слабые места в его показаниях. Тщательное изучение первичных материалов, личности подследственного, его окружения, даже общественного мнения о нем — словом, по возможности всех имеющихся деталей позволяли ему затем действовать целенаправленно, энергично и практически безошибочно.

Начальник следственного отдела Алексей Михайлович Сабода, зная стиль работы Агафонова, решил предварительно сам допросить Бельского, чтобы выяснить, какой тактики поведения он будет придерживаться, к чему следователь должен быть готовым.

Бельский, как и ожидалось, бурно жаловался на противозаконные действия работников ОБХСС, требовал прокурора, просил защиты и справедливости. Ему даже удалось прослезиться, когда он выражал надежду на то, что «правда восторжествует, а зло будет сурово наказано».

— Николай Николаевич, — сказал Агафонову Сабода после допроса Бельского, — первая ваша задача — быстро и решительно сбить его с этой позиции, иначе мы долго будем топтаться на месте. Вторая — доказать факт получения взятки.

— Будет, видимо, и третья, и четвертая?

— И пятая, и десятая, — вздохнул Сабода. — Сдается мне, что копать придется очень глубоко. Приступайте.

Привели Бельского. Он держался уже спокойно, свое возмущение демонстрировал с достоинством. Сел, откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, сцепил на колене пальцы.

Следователь, представившись, задал первый вопрос:

— Каким образом в вашем служебном кабинете в тайнике оказались деньги в сумме одиннадцати тысяч рублей, принадлежащие гражданину Габуния?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Вы продолжаете настаивать на том, что Габуния не передавал вам деньги для приобретения мебельного гарнитура?

— Категорически.

— Вот заявление Габуния, вот протокол, составленный на основании заявления, где указаны серии и номера купюр. Вот, наконец, показания гражданина Васадзе, который был свидетелем и участником вашего разговора с Габуния. Ознакомьтесь.

Бельский небрежно полистал бумаги, положил их на стол.

— Все очень просто, — сказал он. — Габуния действительно просил меня устроить ему мебель, предлагал значительную сумму сверх ее стоимости, но я отказал ему на том основании, что существует установленный порядок продажи и нарушать его я не намерен. Вот он и «отблагодарил» меня ложным, клеветническим заявлением. Что касается Васадзе — не верьте ему, он нечистоплотный человек. Если бы я согласился бескорыстно помочь Габуния, Васадзе безжалостно содрал бы с него солидный куш от моего имени, да еще и выторговал бы сотню-другую за содействие. Вас вводят в заблуждение, гражданин следователь. Повторяю: мне неизвестно происхождение этих грязных денег. Я не имею к ним решительно никакого отношения и никогда к ним не прикасался.

— В таком случае как вы объясните тот факт, что пакет с деньгами, обнаруженный в тайнике, был завернут во вкладыш газеты «Труд» от двенадцатого марта нынешнего года, а при осмотре вашего портфеля обнаружена эта же газета, но без вкладыша?

— Случайным совпадением, скорее всего.

— А отпечатки ваших пальцев на пакете? — помолчав, спросил следователь. — Тоже случайность?

Бельский если и растерялся, то внешне ничем этого не показал. Агафонов молча ждал ответа.

— Хорошо, — как бы перебарывая себя, начал допрашиваемый. — Простите, что я не сразу доверился вам. Теперь вижу: вы честный, умный, порядочный человек, и мне, пожалуй, надо быть с вами откровенным, чтобы с вашей помощью, совместными усилиями установить истину. В самом деле, между мною и Габуния существовала договоренность. Но, так сказать, условная. Сейчас вы поймете. Когда Васадзе свел нас, я сразу догадался, что Габуния действует по указке работников ОБХСС, помогает им совершить провокационные действия с целью опорочить мое доброе имя. Желая разоблачить их, вывести из органов охраны правопорядка затесавшихся туда недобросовестных людей, я взял эти деньги и спрятал, чтобы в дальнейшем передать их прокурору с соответствующими объяснениями. Но я недооценил силы своих опытных врагов. И оказался не борцом за справедливость, а преступником. Поделом мне: надо знать свое место. Каждый должен заниматься своим делом, верно?

— Согласен. Мне только непонятно: зачем работникам ОБХСС потребовалась эта, как вы уверяете, провокация?

Бельский придвинулся к столу, оглянулся и зашептал:

— Месть! Когда-то один их инспектор, не помню сейчас его фамилию, попросил меня устроить ему холодильник «Минск-22». Кстати, очень хорошая вещь. Не интересуетесь? Так вот, я имел глупость — теперь я это понял, но, к сожалению, поздно — резко отказать ему. Я прямо сказал, что эти холодильники продаются по записи, и посоветовал занять очередь на общем основании. С того черного дня я стал ощущать скрытое внимание со стороны определенных лиц, появились сплетни, будто я систематически продаю мебель выше ее стоимости. То есть усиленно создавалось негативное общественное мнение. И вот мне нанесен подлый удар. В результате кто-то злорадно смеется, а я — здесь — рыдаю.

Агафонов методично, без нажима задавал тщательно сформулированные вопросы, спокойно, не перебивая, выслушивал пространные ответы Бельского, прилежно наклонив голову, почти дословно записывал их в протокол. Внешне он никак не реагировал на наглую лживость показаний. Спокойствие следователя, его внешнее равнодушие к сообщаемому создавало впечатление, что он давно знает истину, имеет неопровержимые доказательства, а сейчас просто выполняет необходимые формальности.

И Бельский вскоре занервничал, стал терять уверенность.

— Значит, вы утверждаете, — продолжал Агафонов, — что намерения продавать Габуния гарнитур у вас не было?

— Безусловно утверждаю.

— Имеются ли сейчас на базе импортные гарнитуры стоимостью девять тысяч рублей?

— Нет, сейчас таких в наличии нет. И это подтверждает искренность моих слов. Чтобы продать Габуния гарнитур, согласитесь, надо по крайней мере иметь его на базе.

— Придется проверить.

— Конечно, пожалуйста. Правда, я забыл: один такой гарнитур, венгерский, «Чардаш», стоимостью девять тысяч сорок рублей, я оставил для себя и уже оплатил его.

— Ну что ж, на сегодня хватит. Прочитайте протокол допроса и подпишите. Здесь, здесь и здесь.

— Я свободен? — спросил Бельский, подписав протокол и вставая.

— Нет. Подпишите еще вот это.

— А это что?

— Протокол вашего задержания.

— Как? На каком основании?

— На основании статьи сто двадцать второй Уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

— Что за статья? Разъясните.

— Задержание подозреваемого в совершении преступления.

— Ах, вот как! Понятно! Напрасно я вам доверился. Имейте в виду: чем круче вы заворачиваете гайки, тем строже вам придется отвечать! Я отказываюсь подписывать эту бумагу!

Бельского увели. Было уже около десяти часов вечера.

В двадцать два пятнадцать на оперативном совещании следователь Агафонов доложил о первых результатах расследования, подчеркнув, что показания Бельского необходимо срочно проверить, чтобы опровергнуть их и иметь весомые доказательства его вины в получении взятки.

— Бельский обещал Габуния доставить мебель в условленное место к одиннадцати часам, буквально через два часа после того, как получил от него деньги. Значит, гарнитур, готовый к продаже, который не числится за базой, у него уже есть. И находится он или здесь, на городской базе, или на складах отделения базы в Сабуровке, или на квартире Бельского, или на его даче, или в его личном гараже.

— В одном из трех его гаражей, — уточнил капитан Говоров.

— Далее. Бельский показал, что о якобы готовящейся провокации работников ОБХСС ему сообщил какой-то надежный человек. Назвать его он отказался, чтобы не «навлечь на него беду». Вполне возможно, что этот «надежный человек» существует не только в воображении Бельского. Нужно установить его.

— Какие-нибудь данные о нем вам удалось получить?

— Только косвенные, со слов подследственного. Но говорил ли он правду, кто знает?

— А все-таки? Надо же от чего-то отталкиваться.

— Это неустановленное лицо, как утверждает Бельский, — директор столовой. У него недавно проводилась ревизия, и он случайно услышал или подслушал такие слова: «Здесь разберемся, а потом возьмемся за Бельского. Есть за ним должок. По нему тюрьма плачет. Через одного богатого горца возьмем Бельского с поличным. Все будет сделано гладко и чисто. Не отвертится».

— Так, что еще?

— Завтра суббота. Но обыск на базе откладывать нельзя, поэтому необходимо вызвать на рабочие места бухгалтеров и заведующих складами...

Совещание закончилось в час ночи. На нем были созданы оперативные группы из работников ОБХСС и прокуратуры. В их задачу входило проведение неотложных следственных действий.

14 марта, суббота Рязань, оптовая база. Поселок Сабуровка, отделение базы

Капитан Говоров со своей группой проводил обыск в служебном кабинете Бельского. Работали уже почти три часа — методично, неторопливо, терпеливо. И результативно: в книжном шкафу между склеенных страниц потрепанной брошюрки «Ремонт мебели» нашли сберкнижку, а в коробке с печеньем — еще одну. Раскрыли и присвистнули.

— Ворует как большой, а прячет как пацан, — усмехнулся молоденький инспектор. — Олег Петрович, что с сейфом делать будем? Резать?

Говоров не ответил. Большой двухдверный сейф — последнее, что оставалось осмотреть. При личном обыске Бельского ключей от сейфа не обнаружили. Где они могут быть?

Капитан вспомнил поведение Бельского при задержании. Что-то в этом поведении было странным, неестественным. А что, собственно, особенного? Понятно, человек теряется, когда за ним приходит милиция, нервничает, волнуется. Нет, было что-то другое. Какое-то явно бессмысленное действие. Бельский перебрал бумаги, поправил календарь, положил авторучку на край стола, снова потрогал бумаги, подвигал ящик и опять потянулся за авторучкой...

Говоров обошел стол, сел за него и скосил глаза на пластмассовую корзину для бумаг, которая стояла у левой тумбы.

— Между прочим, — сказал он молоденькому веселому инспектору, доставая из корзины связку ключей, — здесь надо было смотреть в первую очередь. Покопайся-ка в ней еще, а я пока сейф посмотрю.

В сейфе было очень мало служебных бумаг. Зато он был буквально набит бутылками. Разными: толстыми и тонкими, круглыми и квадратными, треугольными и коническими. Их содержимое сверкало хрусталем, рубинами, изумрудами, янтарем и черным бархатом. Многоцветные этикетки шептали, кричали, пели, визжали...

— Вот это да! — ошалело вытаращил глаза молодой инспектор. — Я и в кино таких не видал!

— Не отвлекайтесь, Морозов, работайте.

Когда бутылки выгрузили (иначе не скажешь), в верхней части сейфа обнаружили пачки денег, аккуратно прикрепленные клейкой лентой к его стенкам и крышке.

— Ну, ребята, считать нам сегодня — не пересчитать.

В это время следователь Агафонов с другой группой трудился в Сабуровке. На территории отделения базы располагалось множество складских помещений: под номерами и без номеров, узких и просторных, свободных и забитых до отказа, светлых и темных. Их нужно было внимательно осмотреть и разыскать где-нибудь, скорее всего в укромном уголке, венгерский гарнитур «Чардаш». Работники ОБХСС осматривали один склад за другим, заглядывали в подсобки, спускались в подвалы.

А следователь работал с документами. Проще всего было бы проверить по карточкам поступление на базу дорогих гарнитуров и проследить их путь в торгующие организации. Но карточек на импортную мебель у заведующих складами не оказалось. Они в один голос заверяли Агафонова в том, что их забрал Бельский. Пришлось просматривать в бухгалтерии базы все документы по приходу и расходу.

Следователь сидел за столом. Справа — стопка папок, скоросшивателей и конторских книг. Он взял верхнюю и начал листать. Отложил влево. Следующая. Отложена. Еще одна... Он листал, листал, листал... Листал, как много лет назад, как будет снова листать, когда закончит это дело и возьмется за очередное. И так — еще много лет. Зачем? Чтобы крепко схватить за руку проходимца и жулика и посадить его на скамью подсудимых? Не только. Как-то журналист задал Агафонову расхожий вопрос, на который еще никто из следователей не дал однозначного ответа: «Любите ли вы свою работу?» «Не знаю, — сказал Агафонов. — Никогда не думал об этом». Действительно, не думал. Но твердо знал: цель и смысл его работы — достижение истины, а с ней и справедливости. За это можно биться всю жизнь. Случалось, в него стреляли, на него писали анонимки и клеветали, против него лжесвидетельствовали. А он работал, трудился. На среднем пальце правой руки у него давно поселилась и затвердела мозоль от авторучки, а сейчас уже заболела подушечка указательного. Он листал, листал, листал...

Стоп? Вот они — два венгерских гарнитура «Чардаш». Поступили на базу в декабре прошлого года. Один из них отпущен в магазин Рязанского горпромторга, а второй... Второй отправлен в Касимов через товароведа Байкову. Так, интересно. Попал ли он в Касимов? Сомнительно. До Касимова сто шестьдесят километров, а гарнитур должен был находиться у Бельского под рукой. Нужно срочно вызывать в Рязань Байкову.

— Николай Николаевич, — доложил один из инспекторов, проводивших обыск, — мы всё осмотрели, нет тут такого гарнитура. Правда, надежды не теряем. Нашли один обособленный склад. Даже не склад, сарай какой-то, а двери обиты жестью и под замками. В одном — контролька. Ключей нет.

— Пошли, посмотрим.

В это время зазвонил телефон. Агафонов снял трубку.

— Да, я. Слушаю, Олег Петрович... Так, молодцы. Для начала очень неплохо. Да, придется поработать. Да, копать и копать. Ключи? Какие ключи? Интересно. Подошли-ка их сюда, быстренько. Жду. — Агафонов положил трубку. — Нашлись ключи, ребята!

Он заметно волновался. С дачи Бельского, из его квартиры и гаражей, где одновременно проводились обыски, уже сообщили, что работу закончили, что обнаружили несколько новых импортных гарнитуров, много ценностей, но венгерского «Чардаша» нигде не было. А если его нет и в этом сарае? Агафонова одолевало желание, не дожидаясь, когда привезут ключи, взломать дверь. Но это желание пряталось у него глубоко внутри. Внешне он оставался спокоен и терпелив.

Наконец у ворот базы притормозила черная «Волга».

— Долго добирались, — заметил следователь.

— Где же долго? — обиделся водитель. — По такой дороге мы рекорд поставили. Точно говорю.

Пошли в глубину территории, долго петляли между складами. Наконец остановились около невзрачного, но крепкого сарая. Следователь осмотрел замки, особенно контрольный, вздохнул.

— Давай, Костя, отпирай, ты везучий. С контролькой только поаккуратнее.

Защелкали ключи в замках, заскрипели, распахиваясь, широкие тяжелые двери. Агафонов, не торопясь, вложил в бумажник контрольку с подписью Бельского, постоял на пороге и шагнул внутрь. Кто-то зашел следом и, найдя выключатель на стене, щелкнул им. Вспыхнул яркий свет.

Внутри сарай оказался добротным и большим складом. В нем поместилось многое: и венгерский гарнитур «Чардаш», который предназначался для Габуния, и холодильник марки «ЗиЛ», и громадная хрустальная люстра, которые тоже кому-то предназначались. Все эти товары, запишет позже следователь в протокол, «на сумму двадцать восемь тысяч шестьсот одиннадцать рублей шестнадцать копеек, как установлено документальной ревизией, за базой Росхозторга не числятся».

15 марта, воскресенье Областная прокуратура

Утром следователь Агафонов допрашивал касимовского товароведа Байкову. Крупная, щекастая женщина держалась настороженно, на вопросы отвечала уклончиво, пытаясь поскорее понять, что угрожает именно ей, найти такую линию поведения, чтобы и следователя «не рассердить», и самой выкрутиться.

— В декабре прошлого года вы получили венгерский гарнитур «Чардаш» стоимостью девять тысяч сорок рублей...

— Не помню сейчас, полгода прошло.

— Три месяца, — уточнил следователь. — Но дело не в этом. Вспоминать не надо: вот документы, подтверждающие, что этот гарнитур двенадцатого декабря с базы Росхозторга отправлен в Касимовский горторг через товароведа Байкову. Вы продолжаете утверждать, что не получали его?

Байкова сразу изменила тактику:

— А, вспомнила! Получала. Совсем забыла, а вот теперь вспомнила. Волнуюсь очень.

— Вы пустили его в продажу?

— А как же! Сразу же и продала. Такая вещь не задержится.

— Что ж, это легко проверить, — согласился следователь. — Мы так и сделаем.

Похоже, Байковой эта проверка — кость в горле. Знает она, что это такое. Начнут с ерунды, вроде «Чардаша», будь он неладен, а потом...

— Не продавала я его. И не получала.

— Не понимаю вас. Вот же документы, и сами вы только что признали факт получения гарнитура с базы.

«Простой он на вид, этот следователь, а не поймешь его. Держи ухо востро, Байкова, не то пропадешь. Ну его, Бельского! Его, по всему видать, крепко зацепили, не сорвется».

И Байкова стала давать показания.

Да, все верно: по документам гарнитур ушел в Касимов, а на деле она получила вместо него деньги от Бельского. Девять тысяч сорок рублей.

— А что я плохого сделала? Конец квартала был, конец года. План немножко недотягивали, а людям-то премию хочется. Бельский говорит: бери деньгами, какая тебе разница, даже удобнее. Говорит: пока отправим, пока получишь, пока в сеть пустишь — год-то и кончится. Бери, говорит, не сомневайся, такой, говорит, мой совет и распоряжение. Ну и взяла. Не себе же в карман, государству.

Так, с «Чардашем» все. С Байковой, понял следователь, предстоит большой разговор. Но это потом.

Капитану Говорову было поручено разыскать директора столовой, на которого ссылался Бельский. Несомненно, Бельский лгал, говоря о готовящейся против него провокации, рассуждал Говоров. Но, как человек далеко не глупый, он должен был понимать, что убедительной лжи на голом месте не построить — нужно обязательно привязаться к какому-нибудь действительному факту. Значит, вполне возможно, что директор столовой существует — это первое; что недавно у него проводилась ревизия — второе; и третье — это должен быть человек, близкий к Бельскому.

Начали с того, что выявили столовые, где на днях проводились ревизии. Их оказалось шесть. Немного сложнее было определить, кто из шести директоров знаком с Бельским, но это тоже сделали быстро. Двое. Один из них в отпуске уже третью неделю.

Говоров прямо из столовой позвонил следователю.

— Николай Николаевич, вышли мои ребята на директора столовой. Доставлять?

Директор столовой Широкова оказалась молодой симпатичной женщиной. Она была в меру встревоженна, но это понятно.

Следователь Агафонов заметно изменил манеру допроса. Доброжелательный, корректный, тактичный, он не словами, а всем поведением и тщательными формулировками вопросов давал понять, что видит в Широковой не противника, а союзника, нуждается в ее помощи, рассчитывает на нее.

Женщина постепенно успокоилась и начала толково отвечать на вопросы.

Да, у нее была недавно ревизия. Нет, все в порядке. Да что вы, никакого разговора о Бельском, о готовящейся против него провокации она не слышала.

— А вот Бельский уверяет, что работники ОБХСС решили спровоцировать его на взятку и схватить с поличным и что именно вы сообщили ему об этом, предупредили, так сказать.

По лицу женщины пробежала какая-то тень, глаза ее на секунду потускнели, как от сильной боли.

— Не может быть, — прошептала она. — Бельский не способен на такую низость.

Следователь показал ей нужное место в протоколе допроса Бельского и наблюдал за ее реакцией. «А ведь она, кажется, немного неравнодушна к Бельскому», — подумал он.

Широкова попросила разрешения закурить и долго молчала. Агафонов не торопил ее.

— Знаете, — медленно начала она, — а ведь был у нас такой разговор. Не точно такой, но похожий. Кто-то из наших общих знакомых пожаловался мне, что Бельский «устроил» ему дефицитную стенку и потребовал за это пятьсот рублей. Я сначала не придала этому значения, не поверила, а потом, когда снова услышала о подобных случаях, встревожилась и сказала об этих разговорах Бельскому.

— И что же он ответил? Возразил?

— Посмеялся, пожаловался, что у него много врагов. Ведь всем не угодишь, на всех знакомых мебели не хватит, вот и приходится кому-то отказывать, наживая недругов.

— Вы поверили ему?

— Хотелось верить... Но все-таки посоветовала, чтобы он...

— Был осторожнее? — подсказал следователь.

— Что вы! Я сказала: если он действительно занимается такими делами, то рано или поздно это плохо кончится. Он опять засмеялся и уверил меня, что как честный человек может спать совершенно спокойно... Это что — правда?

— Не могу пока ничего сказать вам. Вина его еще не доказана.

Агафонов покривил душой. Просто он пожалел эту женщину. Исходя из собранных доказательств, заявление Бельского о провокации полностью опровергалось и вина его в получении взятки была доказана.

Вечером следователь предъявил Бельскому постановление прокурора об аресте.

16 марта, понедельник Областная прокуратура. Автобазы. Разные адреса

— Это, конечно, только начало? — усмехнулся Бельский, узнав, что он арестован. — Пошел для меня пятый период?

— Что? — переспросил следователь. — Какой период?

— Это так, к делу не относится. Теперь начнете выворачивать мою жизнь наизнанку и, как у вас говорится, тома по делу Бельского станут пухнуть и множиться.

— Послушайте, гражданин Бельский, первоначальные следственные действия убедительно показывают, что вы систематически торговали дефицитными товарами непосредственно с базы. Принято решение проверить всю вашу, так сказать, деятельность. В ваших интересах помочь следствию...

— ...Быстрее установить истину. Чистосердечно раскаяться в содеянном и рассчитывать на снисхождение суда?

— А что, вас не устраивает такая перспектива?

Бельский усмехнулся.

— Не устраивает.

— Почему же?

— Вы умный человек, Николай Николаевич, ваша работа, как пишут в газетах, требует отточенного логического мышления, а такой простой вещи понять не можете. Во-первых, все, до чего вы докопаетесь, — ваш актив, но мой пассив. Чем меньше вы узнаете, тем меньше мне сидеть. И наоборот, естественно. Ну, а сколько бы мне скинули в случае добровольного признания? То-то. Счет не в мою пользу.

— А во-вторых?

— Я не большой знаток законов, но и мне известно, что время, которое я буду находиться под следствием, зачтется, да еще с каким-то коэффициентом, при отбытии срока наказания, верно? Так что с богом, Николай Николаевич, работайте, а я буду вам мешать. Насколько это, конечно, возможно в моем положении.

— Я вижу, Бельский, вы еще не совсем понимаете, что с вами случилось и что вас ждет. Подумайте. Не о следствии, не о суде, не о наказании. Подумайте о вашей прошлой жизни. Сейчас для этого самое время.

По делу Бельского была назначена документальная ревизия. Параллельно с этим произведена выемка квитанций в трансагентстве на уплату денег за доставку мебели; изъяты документы, из которых следовало, что мебель отпускалась с базы раньше, чем отписывалась в магазины; допрошены водители автомашин и грузчики. Казалось бы, по крайней мере с этим все ясно. Но следователь не торопился «переворачивать страницу». Первые результаты ревизии показали, что «работал» Бельский с масштабом, широко и размашисто. На то количество мебели, которая ушла с базы не в магазины, а прямо в гостиные, холлы и спальни его друзей, знакомых и просто случайных людей, требовалась не одна автоколонна. Значит, были «левые» машины, значит, нужно их искать.

Следователь сел смотреть журналы выезда автомобилей города. Такие журналы имеются на автобазах, в них заносится время выхода и возвращения машин. Исключил легковые, самосвалы, трейлеры, рефрижераторы и другой транспорт, непригодный для перевозки мебели. Связался с городской ГАИ, составил список машин, какие, по определенным признакам, могли участвовать в доставке мебели, и пошел с ним по автобазам. Это была объемная и трудная работа. Водители, как только догадывались, к чему клонится суть расспросов следователя, настораживались и отвечали неохотно. Тем не менее, работая терпеливо, осторожно, психологически точно, Агафонов установил восемь водителей, из которых шестеро смогли точно указать адреса, куда они доставляли мебель. Вот что они показали.

Водитель Медведев (на вопрос, приходилось ли ему отвозить мебель с базы непосредственно на квартиры, минуя магазины): «Да, сколько раз. Даже в Москву возил. По просьбе товарища Бельского. Мне что? Крути баранку — и все. Адреса? Все, конечно, не помню, а какие помню — скажу».

Водитель Золотарев (на тот же вопрос): «Как же, возил. Все адреса помню. Так уж совпало: один рядом, где я живу, другой — около школы, где дочка учится, а еще два — где жена работает».

Водитель Григорьев: «Возил. Конечно, могу показать. А что?»

Остальные водители также пояснили, что неоднократно по распоряжению Бельского доставляли мебельные гарнитуры с базы на квартиры.

Теперь начиналось, пожалуй, самое сложное — пройти с каждым водителем по всем адресам и опросить хозяев квартиры. Диалоги с ними были крайне однообразными, но кропотливо собранные сведения — весьма ценными.

«Вопрос: Этот гарнитур (стенку, холл, люстру) вы приобрели с помощью гражданина Бельского?

Ответ (нерешительный): Да.

Вопрос: Какую сумму вы заплатили, кому непосредственно?

Ответ: Заплатил столько-то, деньги передал лично Бельскому. (Вариант: Деньги платил в магазин по указанию Бельского, предварительно передав ему определенную сумму — от ста пятидесяти до семисот рублей.)»

Потом уже не с водителями, а с экспертом-товароведом следователь ходил и ездил (даже в Москву) по тем же адресам. Товароведческая экспертиза позволила установить артикулы гарнитуров, стенок и других товаров, их стоимость, а значит, до копейки подсчитать, сколько брал Бельский «за хлопоты» со своих друзей, хороших знакомых и незнакомых тоже. Результат, как ожидалось, оказался очень внушительным.

1 апреля, среда Областная прокуратура

На очередном допросе, а потом и на очных ставках Бельский равнодушно заявил, что с водителями он никогда дела не имел, указанных граждан, которым он якобы продавал мебель, ранее не знал, видит впервые и признавать свою вину, основанную на оговоре, конечно же, не собирается.

— Осложняете вы нам работу, — посетовал следователь. — И свою судьбу тоже.

— Можно подумать, — вяло усмехнулся Бельский, — что, если бы я чистосердечно признался, вы бы не стали проверять мои показания. Стали бы. По каждой бы строчке прошлись. Сами себе работу ищете. А ведь могли бы жить... — и он многозначительно замолчал, прямо глядя на следователя.

— Эх, Бельский, — вздохнул Агафонов и вызвал конвой.

Чтобы опровергнуть очередную ложь Бельского, доказать его вину, следователь вместе с ревизорами взялись за восстановление всего движения мебели через базу. Что это значит, представляют только специалисты. Нужно было документально проследить и соответственно оформить путь каждого гарнитура, каждого предмета с указанием их наименований, стоимости, дат поступления на базу и отпуска в магазины, куда они были направлены. На базе произвели выемку документов, вновь допросили заведующих складами, работников мебельных магазинов.

— Поясните, каким образом мебельный гарнитур «Лада», проходивший по вашему складу, могла приобрести гражданка Березовская, если в магазин, куда он был отписан, гарнитур фактически не поступал?

— По распоряжению начальства, — отвечал заведующий складом, — товарища Бельского.

— Подробнее, пожалуйста.

— Ну, позвонил он, спросил, есть ли «Лада». Я отвечаю — есть. Хорошо, говорит, отпусти этой самой Березовской, а оплату она, мол, произвела прямо в четвертый магазин.

— И так вы поступали неоднократно? — скорее утверждает, чем спрашивает Агафонов.

— Ну, не то чтобы так повелось, но бывало. Деньги или сам начальник привозил, или покупатели платили: кто — нам, а кто — в магазин. Наше дело, гражданин следователь, простое: делай, как прикажут. Никого мы этим не ущемляем, государство не обманываем. Деньги же не себе в карман... Какой нам интерес?

— Интерес-то наверняка есть. Мы попозже еще поговорим об этом, — обещает следователь.

Примерно то же показывали и работники магазинов: принимали от Бельского вместо мебели деньги, а в фактурах расписывались за получение товара. «Какая нам разница? Так даже проще и удобнее...»

С определенной точки зрения, конечно, удобнее. Удобнее класть в карман чужие деньги (далеко не все из пособников Бельского действовали бескорыстно, лишь слепо выполняя распоряжения начальства), удобнее обкрадывать государство, запутывая следы своей преступной деятельности. Удобнее грубо обманывать покупателей. Именно — обманывать: в ходе следствия выяснилось, что помимо всего прочего Бельский еще и нахально накидывал от себя немалые суммы к цене продаваемой мебели. Многие из тех, кто пользовался его услугами, узнали об этом только на суде. Кстати, кое-кто из них тоже сел на скамью подсудимых вскоре вслед за Бельским. Это были люди его «круга». Они тоже, каждый в своей сфере, занимались подобными делами и, так же как Бельский, не считали зазорным периодически «накалывать» своих партнеров. Такие «шуточки» диктовались действующими в этом обществе правилами «хорошего тона», считались чем-то вроде невинной разминки перед боем (перед крупными махинациями), совершались небрежно, легко, даже с известным изяществом и воспринимались чуть ли не как свидетельство уважения друг к другу.

Следствие по делу Бельского подходило к концу. В результате было установлено и доказано, что Бельский, злоупотребляя служебным положением, продал непосредственно с базы, минуя торговую сеть, несколько десятков импортных и дефицитных отечественных гарнитуров, швейных машин и хрустальных изделий на столько-то сотен тысяч рублей, имея при этом столько-то десятков тысяч рублей личной выгоды.

По делу в установленном порядке были приняты необходимые меры. Конфисковано имущество, принадлежавшее Бельскому. Наложен арест на «Волгу», дачу, гаражи, на денежные вклады в сберегательных кассах. Изъяты деньги, обнаруженные при обысках. Установили, что в течение ряда последних лет предусмотрительный взяточник передавал своим особо доверенным подчиненным крупные суммы денег, они клали на сберкнижку на свое имя, а книжки отдавали Бельскому. На эти вклады тоже был наложен арест.

За время, пока продолжалось следствие, Николай Николаевич Агафонов просмотрел, изучил и проанализировал тысячи документов, допросил свыше ста свидетелей, провел десятки очных ставок, проделал массу других предусмотренных законом следственных действий. Конечно, работал он не один, но основная тяжесть этого огромного труда лежала на нем.

Подводя итоги, готовя обвинительное заключение, следователь испытывал чувство удовлетворения, профессиональную гордость. Все это заслуженно приходит после хорошо, добротно сделанной трудной работы. Но думал он не только об этом. В который раз вставали перед ним тяжелые вопросы: «Почему? До каких же пор?»

Ущерб, который причинил Бельский, исчислялся не только вполне определенной суммой хищения. Бельский нагло воровал, наживался за счет государства, а потом, чтобы определить меру его вины, целый аппарат умных, серьезных, знающих работников долгое время занимался разбором его деятельности, затрачивая на это немалые силы и средства. Но главное не в этом. И даже не в том, что несколько десятков прежде сравнительно порядочных граждан благодаря Бельскому убедились на собственном опыте в сокрушающей силе нечестных денег в руках нечестных людей. Денег, за которые можно купить почти все. И не в том, что из лексикона честных граждан исчезает простое и понятное слово «купить», которое заменяется хитрым термином «достать». Главное и, пожалуй, самое страшное в том, что бельские — такова уж их природа — имеют способность плодить себе подобных. Ведь вместе с Бельским к уголовной ответственности оказались привлечены шесть его прямых, активных соучастников. Они тоже были когда-то честными людьми и, возможно, остались бы ими, если бы не встреча с Бельским. Значит, Бельский породил шестерых себе подобных. А если бы не вмешался следователь? Каждый из шестерых бельских ввел бы в преступный оборот еще шестерых новых. А те — еще по шесть... Страшно подумать!

Заканчивая дело, Агафонов решил еще раз побеседовать с подследственным.

Бельский изменился за это время. Во всяком случае уверенности и наглости в нем уже не осталось. Раскаяния, правда, тоже не появилось. Он сознавал, что бесславно проиграл в борьбе с более сильным противником, досадовал, что не удалось вывернуться, и даже искренне зауважал следователя, оказавшегося умнее и сильнее его, но чувства вины не испытывал. Окажись Бельский сейчас на свободе, он пошел бы прежним путем. Не сразу, конечно. Отдохнул бы, пришел в себя, проанализировал прошлые ошибки и снова, но уже осторожнее, изощреннее начал бы воровать и обманывать.

— Знаете, Бельский, — сказал следователь, — я все стараюсь понять вас и не могу. Ведь вы неглупый человек...

Бельский серьезно кивнул, соглашаясь.

— Вы должны были предвидеть такой конец. Неужели хотя бы страх перед наказанием не мог остановить вас?

— Есть вещи сильнее страха. Есть вещи, которые помогают преодолеть его. Но вы все равно не поймете меня. Вы тоже неглупый человек, но вы — ограниченны. Вы живете в узком мире устаревших понятий: долг, совесть и так далее. У вас всего два костюма, как я заметил, наверняка одна жена и неблагодарная работа. И вы уверены, что больше вам ничего не надо, что это и есть простое, надежное человеческое счастье. Ведь так?

— Пожалуй, так, — согласился Агафонов. — Лишний костюм, очередная любовница еще никого не сделали счастливым. А что касается неблагодарной работы, то вы на собственном опыте убедились: это не соответствует истине.

— Вы что, всерьез удовлетворены тем, что лишили человека свободы? А как же ваш гуманизм? Молчит?

— Вы — эгоист и собственник, Бельский, если уверены в том, что даже гуманизм должен принадлежать вам одному. Гуманизм — это та же справедливость. Во имя защиты многих он беспощаден к таким, как вы.

— Казуистика. Вернемся лучше к предмету нашего разговора. Да, я собственник. В лучшем, чистом смысле этого слова. Есть многое на свете, чем я страстно хотел бы обладать...

— Например, платиновые запонки с дорогими камнями, перстни?..

— И это тоже, — смело перебил Бельский. Чувствовалось, что разговор его занимает, что он охотно идет на откровенность. Возможно, лишь для того, чтобы убедиться в своей правоте, вновь обрести уверенность. — Но не надо мельчить и передергивать. Я люблю картины старых мастеров, музыку, книги. Мне нравится дремать у камина под уютный стук старинных напольных часов, пить прекрасное вино из дорогих бокалов. Я люблю красивых женщин. Вы, борцы за справедливость, называете это мещанством. А, по-моему, самое страшное мещанство — не понимать прелести всего этого, а потому делать вид, что это вам не просто недоступно, а не нужно, нужны идеалы и спокойная совесть. Что ж, совесть хорошая штука... когда кроме нее ничего больше нет. Она успокаивает самолюбие.

— А если есть все, кроме совести? Это лучше? Неубедительна ваша философия: такие «высокие» помыслы и такие низкие пути их воплощения, как воровство и обман. Что-то здесь не вяжется, согласитесь. И я понимаю, что именно. Эта философия ваша собственная, вы придумали ее лично для себя, для оправдания своей нечестной жизни. В наше время, чтобы иметь возможность наслаждаться прекрасными книгами и картинами, вовсе нет необходимости красть...

— Сейчас, Николай Николаевич, вы посоветуете мне брать любимые книги в общественной библиотеке. Так? По вашему лицу вижу: угадал. Извините, но пользоваться библиотекой для меня то же самое, что брать на время девушку из известного дома, если бы, конечно, у нас это было возможно. Нет уж, я люблю, чтобы книга пахла свежей краской, радовала глаз новеньким корешком, чтобы стояла на полке на своем месте. Представьте себе, кто-то (и не один) мусолил ее до вас, закладывал страницы спичками, оставлял на них жирные пятна... Фу! Я не понимаю такого счастья. Я не понимаю, как можно слушать бессмертную музыку, если кто-то сопит вам в ухо или шуршит шоколадной оберткой! Как можно наслаждаться прекрасным творением художника, когда рядом назойливый экскурсовод бубнит свое безграмотное толкование безграмотной публике! Нет, такого счастья мне не надо. Все эти вещи становятся еще прекраснее и совершеннее, когда принадлежат тебе одному, от сознания, что ты их единственный обладатель.

Следователь рассмеялся.

— Поразительно! Откуда такая уверенность, что сотни лет великие мастера создавали свои великие творения специально для вас? Не велика ли честь, Бельский? Вы разочаровали меня своим примитивным эгоизмом. К тому же дело вовсе не в этом. Ведь вы даже сейчас не откровенны с самим собой. Вы боитесь назвать истинную причину своего падения, объясняете его невинным и, в общем-то, понятным, естественным для каждого человека желанием хорошо и красиво жить, иметь возможность, как говорится, полностью удовлетворять свои не только материальные, но и духовные запросы. Ну, а что же все другие люди? Разве им не хочется красиво одеться? Иметь хорошие вещи? Дарить друзьям и любимым дорогие подарки? Помогать своим старикам и детям? Или у них не бывает долгов, трудностей? Почему же они не воруют для этого? Боятся? Нет. Вы сами признаете, что страх перед наказанием не остановил вас. А что же тогда останавливает их? Только одно, Бельский, — надежные, добрые и старые, но не устаревшие, как вы пытаетесь доказать, понятия: совесть и честь. Поверьте — все на земле держится тем, что большинство людей — честные люди.

Бельский криво, уголком рта улыбнулся, пытаясь выразить презрение.

— И кстати, — добавил Агафонов, — у вас ведь и не было необходимости красть. Все, что нужно для нормальной человеческой жизни, вы вполне могли бы приобрести честным путем.

Он полистал одну из папок с материалами дела, нашел какие-то листки, вынул их и положил перед Бельским.

— Что это?

— Это справка о ваших доходах. Законных. Видите, здесь все учтено. Зарплата у вас была высокая, вы регулярно получали большие премии, ценные подарки. В чем же дело?

— Разный уровень запросов, видимо. Одному достаточно иметь «Школьную библиотеку», другому...

— Бросьте, — жестко прервал следователь. — Какой вы отчаянный книголюб, я знаю. Во время обыска я изучил вашу библиотеку. Она, конечно, прекрасна и дорога. Но безнадежно мертва. В ваших книжных шкафах такой убийственный порядок...

— Что же в этом плохого?

— То, что ни одна книга, кроме тех, в которых вы прятали деньги, никогда не покидала своего места на полке, не была раскрыта ни разу. Это не библиотека, Бельский, — это капитал, запасы про черный день. Ну, и престиж. И так практически во всем. Вы не ценитель прекрасного, каким хотите казаться, вы — примитивный алчный человек, стяжатель. Нажиться любым путем, всеми средствами — вот смысл и цель вашего существования в последние годы. Сколько бы ни украл — все мало, у кого бы ни украл — не стыдно, схватили за руку — есть страх, досада, но нет и, видимо, не будет раскаяния.

Бельский молчал.

— Ответьте мне еще на один вопрос: о каком-таком пятом периоде вы как-то обмолвились на допросе?

Бельский горько усмехнулся.

— Это сугубо личное. Но, не желая окончательно портить с вами отношения, я скажу. К тому же, возможно, это пойдет кому-то на пользу. Придется только вернуться на много лет в прошлое. Не беспокойтесь, вы не услышите длинной повести о моем трудном детстве — я расскажу ее суду, может быть, он примет во внимание эти печальные обстоятельства и сочтет их достаточно вескими для смягчения приговора. — Бельский попросил сигарету и откинулся на спинку стула — это была его любимая поза. — С той поры, как я занял ответственный пост управляющего базой — да будет проклят этот день, — я различаю в своей жизни четыре периода. Первый, самый длительный, — когда я с искренним негодованием оскорблялся на предложение взятки и без сожаления, более того, с глубоким удовлетворением отвергал ее. Второй, немного короче, — когда я делал это с трудом и уже сожалел о том, что приходится выставлять за дверь человека, предлагающего мне деньги за услугу. Третий — я начал брать, когда мне предлагали, и стремительно пришел к четвертому — сам стал требовать...

— А теперь наступил пятый период? Период расплаты и раскаяния?

— Насчет раскаяния — не знаю. Что касается расплаты, это верно. Знаете, я сейчас все чаще вспоминаю свой первый шаг, как говорится, по наклонной плоскости. И все больше убеждаюсь: он был случайным.

— Прекрасно. Мне нравится ваш оптимизм. Это защитная реакция, да?

— Не иронизируйте. Все действительно началось случайно.

— Зато кончилось закономерно, — не удержался следователь.

— С вашей точки зрения. Будь я осторожнее, а вы — поглупее, сидеть бы мне сейчас не здесь, а в любимом ресторане, в обществе прекрасных и доступных женщин.

— А вы не могли быть осторожным. Аппетит-то рос, жадность развивалась. И каждый раз, небось, думали: все, это последний кусок, больше нельзя, пора остановиться, опасно. Ан нет, как же можно! Само в руки плывет.

— Тут вы правы. Есть у меня один знакомый. Большие дела делал. Но меру знал. Нахватал, обеспечил себя и внуков и сказал, как образумившийся пьяница: все, завязал. И завязал. Сейчас он на пенсии, живет спокойно и припеваючи.

— Вы имеете в виду гражданина Семушкина?

Бельский промолчал, но удивления скрыть не смог.

— Ну, не так уж спокойно и припеваючи он сейчас живет. Он тоже под следствием.

— Докопались?

Следователь кивнул:

— И вполне закономерно. Так что не вините случай, вините во всем себя.

— Ну, в моей жизни все-таки сыграла злую шутку именно случайность. Род моей служебной деятельности потребовал, чтобы я вошел в соответствующий общественный круг, клан, если хотите, куда входят совсем другие люди, живущие совершенно иначе.

— Типа Семушкина?

— Примерно. Если бы вы знали, как они поразили и восхитили меня! С каким изяществом они швыряли деньги, как легко обменивались своими подругами, как талантливо делали дела, как мужественно переносили неудачи и небрежно пожинали плоды нелегких побед! Я преклонялся перед ними и мечтал скорее из гадкого утенка превратиться в белого лебедя.

— Господи! — удивился следователь. — Какой у вас мусор в голове. Вы всё ухитрились поменять местами.

— Это было давно, — успокоил его Бельский. — С тех пор я очень изменился. Так вот, когда мне предложили мягкий, как первый снег, кожаный пиджак и мне не хватило на него ста рублей, я занял их, потому что этот пиджак, пусть всего на один шаг, но все-таки приближал меня к кругу избранных. Потом я занял еще. На дубленку. И еще на что-то.

— Трогательная история, — усмехнулся Агафонов. — И старая как мир. Сначала долги, а потом растрата...

— Нет, нет! — запротестовал Бельский. — Меня погубило мое доброе сердце и злой случай, как я уже говорил. В то трудное для меня время пришла ко мне одна женщина. В старом романе сказали бы, что это был сам дьявол-искуситель в ее облике. Она рассказала мне трогательную историю. Они с мужем бездетны. Взяли в детском доме и усыновили ребенка. И были счастливы долгое время. Пока кто-то не сказал девочке, что папа и мама — не настоящие ее родители. Это была трагедия. Девочка замкнулась и с тех пор очень болезненно реагировала на любое проявление заботы со стороны приемных отца и матери. Ей казалось: будь она родная — и подарки были бы дороже, и дарили бы ей их чаще. Потом все более или менее наладилось. Подошла пора выдавать дочку замуж. Родители лезли из кожи, чтобы все было «как у людей». Тысячи — на кооператив, на свадебный стол, на наряды, на приданое, на машину, наконец. Оставалось достать хорошую мебель. Женщина со слезами на глазах умоляла меня помочь. Ведь для дочки это будет такой травмой, если они не обставят ее новую квартиру. Признаться, мне стало жаль — не хищную дочку, конечно, а ее бедную маму. И я помог ей — распорядился отпустить прямо со склада хороший гарнитур. Радости не было предела! Она ушла, пятясь к двери, кланяясь и сморкаясь в платок.

— После ее ухода вы обнаружили в своем бумажнике конверт с деньгами и попытались разыскать эту женщину? — подсказал следователь.

— Ну, не в бумажнике, а прямо на столе. Я действительно хотел догнать эту женщину, но...

— Но в тот вечер предстояло погашение очередного долга, и вы решили повременить. Взять эти деньги как бы взаймы, а потом, когда ваши дела поправятся, вернуть их с соответствующей отповедью?

— Именно так. К сожалению, долг мой не уменьшился — эта женщина в благодарность пригласила меня на свадьбу дочери, и мне пришлось потратиться на подарок. Потом мы подружились, и все забылось. Видите, какое роковое стечение обстоятельств прижало меня к стенке. С одной стороны, горячее желание стать человеком, с другой — долги и хорошая должность, которая давала неограниченные возможности поправить дела и твердо встать на ноги. Этот случай открыл мне глаза. И понеслось. Неудержимо. Вплоть до пятого периода.

— Да, — сказал Агафонов, — история поучительная. И, к сожалению, далеко не единственная в своем роде. Знали бы вы, сколько подобных объяснений я уже выслушал до вас. Все они словно сделаны под копирку, все абсолютно одинаковы, за исключением незначительных отклонений в деталях. И все имеют одну цель — скрыть свое истинное лицо, часто даже от себя самого. Слабость характера вы объясняете роковыми ошибками, примитивную жадность — желанием хорошо и красиво жить, нечестность пытаетесь выдать за исключительность натуры и оправдываете своим особым предназначением. Мне искренне жаль вас, Бельский. И не потому, что вы будете строго наказаны, нет, это вы, бесспорно, заслужили. А потому, что вы зря прожили жизнь. Вы всё перепутали, Бельский, вам так и не удалось понять, что хорошо и что плохо, где добро, а где зло, что самое главное в жизни, ради чего человек рождается. Подумайте над этим.

Бельскому предъявили обвинение в неоднократном получении взяток, в систематическом обмане покупателей, в злоупотреблении служебным положением. Он осужден к длительному сроку лишения свободы с конфискацией имущества. Вместе с ним понесли наказание и его сообщники. Суд направил ходатайство о лишении Бельского правительственных наград и звания Заслуженного работника торговли РСФСР. По делу Бельского в объединении Росхозторга и в Управлении торговли Рязанской области сделаны два представления для принятия мер по устранению причин и условий, способствовавших совершению преступления. Представления рассмотрены на коллегиях этих организаций, и получены соответствующие обнадеживающие ответы.

А следователь Николай Николаевич Агафонов снова напряженно работает по новому делу.

Действительно, до каких же пор?..

Сергей Панасян «НИ ЗА ЧТО»

13 сентября, суббота

Она лежала на мокром асфальте, запрокинув подбородок, кусая свои удивленные детские губы и изо всех сил зажимая ладонями правый бок. Но кровь сочилась и сочилась, тихо и горячо, и она чувствовала ее, но боялась смотреть. Крови она всегда боялась. Острая боль жгла невыносимо. Девочка не могла кричать.

Вечер. Густые сумерки. Силы уходили куда-то в землю. Но ей казалось, главное — встать. Если встать, то сразу станет легче и можно идти. Не валяться же здесь, среди улицы, всю ночь. Стыд-то какой! Девочка правой рукой одернула платьице в горошек и поджала ноги. Озноб. И ни души на улице, только где-то вдали слышатся женские голоса. И боль, боль, малиновая, тягучая. «О-о-ох! Мамочка, мама...» Она жалобно заплакала, тоненько и негромко. Мельком подумалось, что вот от мамы-то уж ей попадет — точно! И опять тут же вспомнились короткие, страшные удары ножом в живот. Она сперва даже не поняла, что у него в руке нож. Она вообще ничего не успела понять тогда и поэтому даже не защищалась, а смотрела на него во все глаза, медленно оседая на асфальтовую дорожку. Но он нагнулся и ударил ее еще два раза, уже сидящую. Она только вскрикнула: «Больно!» И все. Когда он отошел от нее, девочка еще подумала: «Ладно, хоть не убил...» Но она боялась отвести от него глаза и, сраженная неожиданной болью, четко видела, как он закружился на месте, потом стал рыться в карманах, достал что-то белое, опять взглянул на нее:

— То-то! Теперь будешь знать!

Нож он все еще держал, вытянув перед собой, осторожно, боясь запачкать пиджак. Он, видимо, хотел чем-то вытереть лезвие, то ли носовым платком, то ли еще чем, но ей это было не важно, она смотрела только на его лицо, серое, туманное и необъяснимо страшное. Ей казалось, что он беззубый. Он снова попытался что-то найти в карманах, но потом, видимо, раздумал.

— Поняла? Теперь будешь знать! Фифа! Мы тоже гордые. То-то! Поняла?

Она не очень вникала в смысл его слов, ей хотелось кричать, боль ее переполняла, но она не унизилась перед ним до крика, а лишь, крепче зажав раны и окаменев, смотрела, смотрела на него... И он не выдержал. Вдруг заторопился, суетливо сунулся вправо, а потом, резко повернувшись к ней спиной, почти побежал вдоль улицы.

А она уже не могла встать. Сидела, опираясь рукой о землю, но потом все поплыло у нее перед глазами и, зажимая бок, она легла, потрясенная болью и всем тем, что было до нее. Сколько прошло времени, она не понимала. Женские голоса в черной тьме то приближались, то удалялись. Теперь, оставшись одна, девочка плакала тоненько и жалобно. Вдруг из окна дома напротив послышался голос:

— Оля, это ты?

Она встрепенулась и четко ответила куда-то в темноту:

— Я не Оля, я Ирина...

Потом она опять лежала молча какое-то время. По дороге кто-то шел, разговаривая. Теперь мужчин она боялась и голоса не подавала. Но тут ясно услышала, что идут женщины. Пока она собиралась крикнуть, они уже прошли мимо, но все-таки девочка слабо крикнула, не узнав своего глухого, чужого голоса:

— Помогите!

Они услышали и вернулись. Это были две девушки.

— Кто тут?

— Я...

— Ой, да что с ней? Зоя, смотри...

— А чего смотреть? Избили девчонку. Это надо же так...

Они подошли совсем близко. Одна наклонилась. Девочка слабо попросила:

— Помогите мне встать. Мне надо туда, — и она показала в конец квартала. — Доведите меня, пожалуйста.

Девушки попробовали приподнять ее, но она сильно застонала, запрокидывая голову:

— О-о-ой... нет, нет! — и они, оробев, опустили ее.

Тут подошли еще какие-то женщины, что-то говорили. Послышался и мужской голос. Он строго спросил:

— Как тебя звать?

— Ирина... — она отвечала еле слышно, но все понимала.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Он опустился на корточки и двумя пальцами приподнял полу ее голубого пальтишка. Девушка, стоявшая рядом, вскрикнула:

— Ах, да ее порезали! Вон даже кишки видно...

— «Скорую» надо! Вызывайте быстрее.

А мужчина снова спрашивал:

— Кто тебя?

— Не знаю.

— Может, у тебя есть враги?

— Что вы!..

Девочка закрыла глаза. Ей было больно говорить. Но она слышала, как загудела рядом машина, чувствовала, как ее клали на носилки и везли.

Врач в белом халате еще в машине внимательно осмотрел раны. Он и женщина рядом опять задавали вопросы, но она отвечала одно:

— Потом, потом...

Ей хотелось быстрее, быстрее доехать до этой больницы, чтобы прекратилась страшная боль. Болело все тело. Руки и ноги покалывало, как иголками. А живот жгло так, что было трудно дышать. Но она была в сознании. Она была в сознании и когда санитарки снимали с нее окровавленную одежду. Девочка попросила:

— Пожалуйста, пусть мне все сделают под наркозом... И... маме... маме ничего не говорите, пожалуйста...

Санитарки, привыкшие ко всему в травматологической больнице, только переглядывались. И когда ее повезли на каталке, длинной и дребезжащей, и ее черные волосы рассыпались по белой простыне, одна вздохнула вслед:

— Молоденькая какая... Господи, изуродовали-то как!

В коридоре девочку окружили медсестры:

— За что тебя так?

Она снова всхлипнула и уже в который раз проговорила с отчаяньем:

— Не знаю... Ни за что...

— Расскажи, как все случилось? Кто тебя ударил? Сколько их было?

— Потом, потом...

Врач вновь осмотрел ее и велел готовить к операции. Через несколько минут каталку повезли в операционную. Сестры в последний раз увидели ее черные рассыпавшиеся волосы, и все... Жить ей оставалось полчаса. Из этих дверей ее вывезут уже с остановившимся взглядом, руки ее будут беззащитно лежать вдоль юного искромсанного тела, и белая простыня уже накроет ее всю. И долго еще сестры будут вспоминать ее последние слова:

— Не знаю... Ни за что... Потом, потом...

А «потом» и не было.

14 сентября, воскресенье

«Ни за что...» Он подчеркнул эти слова, которые Ирина едва слышно с отчаянием произнесла в больнице, когда ее везли в операционную. Увы! Эти слова, а также ее «потом» стали последними для пятнадцатилетней девочки. Пять ножевых ран, каждая из которых несла смерть. Нелепую смерть. Что же произошло там, на пустынной улице? Почему погибла именно она, эта девочка, остановилось это сердечко, едва ли успевшее полюбить?.. И одновременно в тот же миг остановились сердца всех ее потомков.

Сергей Гарусов, молодой следователь прокуратуры Первомайского района города Кирова, медленно закрыл уже начавшую пухнуть папку. Да... Опрошены почти все жители ближайших домов, но никто (никто!) не показал ничего существенного, что могло бы хоть как-нибудь высветить случившееся. Никто не видел преступника. Свидетелей не было.

Следователь взглянул на часы. Стрелки неумолимо приближались к девяти вечера. Он убрал дело в сейф, выключил свет. Кончался воскресный день. На улице еще светились голубым и желтым окна. Голубым — от воспаленных телеэкранов, желтым — от усталых лампочек. Завтра для города начнется новая трудовая неделя. И полетят дни за днями. А парта Ирины в школе будет пустовать.

Осень беспечно осыпала листья, и ненастные сумерки обволакивали деревья. Ветер становился пронзительным. Сергей поднял воротник, нетерпеливо дожидаясь троллейбуса, который, казалось, никогда не придет. Через десять минут он показался. Над лобовым стеклом, в кружочке, припечатана девятка. Значит, вот он, этот самый девятый. Сергей зашел в заднюю дверь, и почти пустая машина нехотя тронулась. Вчера вот так же ехали две женщины и она, Ирина... Казалось, они и сейчас стоят где-то здесь, рядом, невидимые. Троллейбус вез их неумолимо навстречу самому страшному. А если бы они сели не в этот, а в следующий? Было бы все по-другому? Возможно... Или бы на два троллейбуса раньше? Наверное, эти же мысли терзают и мать Ирины: «Почему именно в этот сели? Приспичило? Подождали бы — и беда мимо пролетела бы. Так нет, они еще бежали сломя голову, чтобы успеть именно на этот, проклятый...» Да кто ж теперь угадает, что думает в эту мрачную ночь мать — еще не старая, но какая-то измученная жизнью женщина. Он вспомнил ее тихий, немного растерянный голос...

Боровалова Раиса Петровна:

«Да, по этому адресу я проживаю с дочерью Ириной, ученицей 9 «Б» класса школы № 46. С мужем, Валентином Михайловичем, мы развелись восемь лет назад. Да, так уж получилось... Но продолжали жить вместе до января этого года. А с января... С января он живет с другой женщиной, где-то на улице Хлыновской. Сегодня, 13 сентября, полвосьмого вечера мы поехали на девятом троллейбусе... Мы — это я, дочка Ирина и подруга моя — Анна Григорьевна Прасолова. Она моя старая знакомая из Горького, в гости ко мне приезжала и горьковским поездом должна была уехать обратно. А Ирина... доченька моя! Так вот, Иришка с утра с одноклассниками ездила в совхоз на уборку. А я копала картошку дома с бабушкой, то есть моей матерью — Климовой Любовью Никитичной. Ирина утром была, как всегда, веселая. Но я как-то больше с Аней разговаривала, ведь давно не виделись... Так вот, сели мы в этот девятый... Еще бежали к нему, торопились. И ведь я, именно я крикнула: «Быстрее, а то не успеем!» У театра мы с Аней вышли, чтобы пересесть на первый троллейбус, он к вокзалу идет. Я билеты Иришке отдала, и мы с Аней поторопились выйти. Я ведь даже не оглянулась на дочку-то... Хоть бы из дверей, последний раз... Так нет, не оглянулась, а ведь жить-то ей оставалось, выходит, несколько часиков, и живой я ее уже больше не видела... Ну, вышли мы с Аней, а этот девятый и повез ее. Ирина хотела проведать бабушку, у нас был уговор, что она съездит проведает, а потом на вокзал ко мне вернется и мы с ней вместе домой поедем. Я Аню провожу и буду ждать. Проводила я Аню. И все хожу по этому вокзалу. Посижу, похожу. А Ирины нет. Долго я ждала, очень долго, потом начало под сердцем сосать. Но в чем дело, знать не знаю... Долго я на дверь смотрела, откуда она должна была войти. Нет, входили все не те... Тогда я рванулась искать ее. У бабушки Иришки не было, она ее и не видела... Я — домой. Тоже никого. И все жду, что сейчас должна прийти... Пришла милиция. У меня и ноги подкосились...»

— Дом культуры «Авангард», — вдруг резко объявил в микрофон водитель, и Сергей, почему-то оглянувшись в дверях на салон троллейбуса, поспешно вышел.

Вчера Ирина, по логике вещей, должна была, перейдя на другую сторону улицы, пройти по ходу движения троллейбуса до конца квартала и свернуть за угол на пересекающую улицу Володарского. Но она, видимо, хорошо зная район, перебежала дорогу, направилась в глубь квартала и пошла дворами, сокращая свой последний путь. Конечно, если бы не собака...

Медведев В. В. Кинолог:

«14 сентября 1980 года в 8 часов утра я заступил на дежурство вместе со своей служебно-розыскной собакой по кличке Болт и выехал для работы у дома № 166 по улице Володарского. Около дома № 21 по улице Пролетарской я дал собаке одежду пострадавшей, она ее обнюхала и стала искать след. Она обнаружила его на тротуаре, напротив калитки дома № 166, место было присыпано песком. Таким образом, могу пояснить, что Болт взял след самой пострадавшей. По правилам, одежда давалась собаке на расстоянии не менее десяти метров от места преступления. Болт уверенно взял след и повел. Сначала вниз метров пятнадцать по улице Володарского до калитки дома № 164, потом, свернув вправо, дворами, еще через одну калитку в заборе до дома 30б (в глубине квартала, приписан к улице Красноармейской). Обогнув его, Болт опять свернул направо и по тропке из глубины дворов вывел прямо на улицу Красноармейскую, потом через дорогу к остановке троллейбуса — дом культуры «Авангард», где след оборвался. После этого я второй раз применил собаку, уже с другого места. Болт уверенно прошел по тому же следу. Вообще Болт — лучшая собака в нашем питомнике, работает около трех лет и очень редко теряет след. Я убежден, что он правильно показал дорогу потерпевшей к месту преступления...»

Вот оно, это место... Сергей медленно прошел до перекрестка. Сегодня днем он здесь вместе с понятыми составлял протокол места происшествия. Была также составлена подробная схема, сделаны необходимые фототаблицы.

Молчаливо чернела возле тротуара трава. Ветер все-таки нынче силен, так и пронизывает, словно хочет замести все следы... Нет, надо собраться с мыслями. Ничего не упустить. Вероятно, преступник ушел к перекрестку к улице Пролетарской, в сторону рынка. От Красноармейской приближались две девушки, громко разговаривая между собой. Они, видимо, и спугнули его, он заторопился. Ведь девушки первыми подошли к раненой. За забором, во дворе дома, который стоит метрах в двадцати от тротуара, развешивала белье Видякина, женщина из четвертой квартиры. Она, услышав глухой стон и плач, решила, что это опять Слобожанина Манефа из дома напротив лупит свою дочку. А Манефа Васильевна, услышав жалобные стоны, подумала то же самое о Видякиной, ибо и у той росли две дочки. Она и крикнула из окна второго этажа:

— Что с тобой, Оля?

— Я не Оля, я — Ирина...

Слобожанина М. В., швея:

«Вечером 13 сентября я находилась дома. Была дома также моя мама, тяжело больная женщина. Примерно между 21 и 22 часами я услышала голос соседки Видякиной Татьяны, она звала свою дочь Олю. Я подумала, что она ее разыскивает. А минут через пять я услышала детский плач. Подумала, что Видякина нашла свою дочь и теперь наказывает ее. Потом какой-то удар, и вдруг плач прекратился. Я еще сказала своей матери, что вот, мол, соседка так бьет свою дочь, что та от страха и плакать перестала. Через несколько минут снова послышался детский плач со словами: «Ой, мамочка, мне больно!» Ну, я не выдержала и, выглянув в окно, крикнула: «Что с тобой, Оля?» И услышала: «Я не Оля, я — Ирина...» Она еще говорила, что ей плохо, тяжело. Я сказала, что сейчас выйду. А тут еще Видякина мне крикнула: мол, что у вас случилось? А я в ответ: «Так ведь это у вас что-то случилось...»

Когда я вышла, то на асфальте увидела женщину, она лежала, а около нее стояли две девушки. Тут и Видякина подошла. Я вначале не поняла, что лежит ребенок, видела только, что одета по-женски. Одна из девушек говорила возбужденно: мол, где здесь телефон, нужно вызвать «скорую помощь», почему вы ничего не предпринимаете? Я сказала: «Вон в той стороне телефон, беги». Она ответила, что не знает где, что здесь впервые. Мы вместе побежали к телефону и вызвали «скорую помощь». Разговаривала по телефону девушка. Ее спросили, куда ехать, и она вопросительно посмотрела на меня. Я объяснила. Затем я вернулась. Раненая стонала и на вопросы, которые ей задавали, не отвечала. Говорила только, что ей больно.

Подошла «скорая помощь», врач попросил помочь погрузить раненую. Все отошли. Я помогла положить девочку на носилки. У нее распахнулся плащ. Под плащом было платье в горошек, все в крови. Когда подошла «скорая», то уже собрался народ. Один мужчина сказал, что надо записать свидетелей. Девочка мне незнакома, я ее раньше не видела. Имен она никаких не называла. В нашем доме в тот вечер у соседей никаких ссор и скандалов не было. Вообще же улица у нас шумная, оживленная, но в тот вечер, и особенно в то время, я, по-моему, даже шума машин не слышала, словно вымерло все...»

В прокуратуру Первомайского района г. Кирова,

следователю тов. Гарусову С. О.

На Ваш запрос станция неотложной медицинской помощи сообщает следующее. Вызов на улицу Володарского к дому № 166 поступил 13 сентября 1980 г. в 21 час 23 мин. Звонила прохожая. Повод к вызову: избили девочку. В 21 час 25 мин. вызов был передан врачу Волкову Ю. П. с бригадой № 11 (фельдшер Норсеева, шофер Зонов).

На место происшествия была выслана одна бригада, вызов № 64 703.

И. о. главного врача Т. А. Васильева.

Гарусов опять задумался. Неужели свидетелей все-таки не было? Ни одного? Но преступник не мог не оставить следов. Необходимо их найти. Особенно любопытен этот пропуск...

Сапожников Ю. Н., дежурный следователь Первомайского районного отдела милиции:

«...При осмотре места происшествия мною на траве газона, в нескольких сантиметрах от лужи крови и рвотной массы, был обнаружен разовый бумажный пропуск за 28 августа на имя Александра Попцова. Пропуск лежал на траве сверху, совершенно сухой и не смятый. Такое было впечатление, что пропуск только что уронили или бросили. В этот день до самого вечера шел дождь, а пропуск был совершенно сухой, именно это меня и насторожило. Я поднял пропуск, осмотрел его и положил себе в папку, а в отделе милиции упаковал его в конверт и опечатал гербовой печатью... На месте происшествия, кроме того, обнаружены: чек магазина за 13 сентября 1980 года, значок «Мишка олимпийский» и обертка от жевательной резинки «Мятная». Все это было взято с места происшествия. Кроме того, взяты образцы крови. После осмотра места происшествия мы приступили к опросу жильцов близлежащих домов.

Во время опроса поступило сообщение, что с потерпевшей в больнице очень плохо. Сразу после этого сообщения я с инспектором уголовного розыска Гавриловым Б. Н. направился в больницу, но, когда мы прибыли туда, раненая уже скончалась. В больнице мы изъяли одежду потерпевшей и вернулись в отдел милиции...»

15 сентября, понедельник

Утро. Почему же телефон молчит?

На столе пачка фотографий. Снимали с разных точек, чтобы охватить все «пространство». Гарусов разложил карточки в несколько рядов. Четыре снимка составили общую панораму места происшествия. Снимали так, что хорошо просматривалась и противоположная сторона улицы с нечетными домами. Вот угловой трехэтажный каменный дом. Здесь же, на углу, чернеет водоразборная колонка. За домом укатанный проезд во двор. Редкие, но высокие деревья. Деревянный двухэтажник... Вон из того окна на втором этаже крикнули: «Это ты, Оля?» Затем метров двадцать открытое пространство с последними, еще невырубленными старыми яблонями в глубине. Опять деревянный двухэтажный дом. А на переднем плане панорамы — забор, скрывающий то место.

На другой фотографии — крупным планом место преступления: тротуар вдоль дома № 164, забор и калитка дома № 166. А на следующей — перекресток. По центру уходит к горизонту улица Володарского. «Уж не к колонке ли побежал преступник после всего содеянного? Никто не видел, конечно... Но ведь кровь... Он не мог не испачкаться в крови!» Гарусов внутренне содрогнулся, представив, как холодная струя смывает все улики с ножа и с рук этого...

Следующий ряд фотографий — панорама со стороны дальнего перекрестка. По трем снимкам можно шариковой ручкой прочертить последний путь Ирины. А вот и ее портрет в школьной форме. Оборки белого фартука. Комсомольский значок. Густые черные волосы. И чуть раскосые глаза. Темные-темные... Упрекающие? Фотография ее класса. Двадцать четыре пары глаз. Ждущих глаз — так кажется Гарусову. И он переводит взгляд на фото отца и матери девочки. Мать смотрит прямо, а вот отец как-то в сторону. Или опять кажется?

Следователь, пододвинув к себе дело, раскрыл показания отца Ирины.

Боровалов В. М., электромеханик:

«...Вступил в законный брак с Раисой Петровной... Поженились, значит, хоть мать меня и предупреждала. Ну, ладно... Родилась дочка. Когда? Где-то в марте. Назвали Ириной. Поначалу с женой жили нормально, но потом стали ссориться, взъедалась она в основном из-за ревности. Довела до того, что мы развелись. Я работал в то время в мехколонне, и мне дали место в общежитии... Несколько раз я пытался восстановить нормальные отношения с женой, да где там! Через месяц-два она опять выгоняла меня, все характер показывала. Но года три назад я все-таки вернулся к ним. По характеру жена вспыльчивая. Из-за каждой мелочи скандалила, чуть что — заводилась, как граммофон. Причем начинала с меня, а кончала всегда дочерью. Ругала ее, что плохо учится, хотя училась Ирина нормально. О том, что дочка меня любила, можно судить и по тому, что, когда я ездил по командировкам, она однажды написала мне письмо, где говорила: «Если будешь скитаться по белу свету, я не буду считать тебя отцом». Она меня любила. Ну, ладно... В январе этого года из-за постоянных осложнений, выражавшихся в виде ссор со стороны жены, я был вынужден уйти жить к другой женщине. Я ведь тоже не железный... 13 сентября меня в Кирове не было! Алиби! В тот самый день, в субботу, я вместе с моей новой женой поехал в Сидоровку к ее сестре. Уехали мы утром, а приехали только в воскресенье, в начале восьмого вечера. По поводу смерти Ирины ничего пояснить не могу. Лично у меня с дочкой ни разу скандалов не было, я даже никогда голоса на нее не повышал. В последнее время мы не виделись. Однажды я к ним заходил, но что было — плохо помню, так как был немного выпивши. Кажется, дочка мне что-то говорила... Не помню».

«Да, этот отец... — думал Гарусов. — Что-то в нем есть такое... Значит, ездил в Сидоровку? А телефон все молчит. Что же не звонит Борис Гаврилов?» Инспектор уголовного розыска Борис Гаврилов возглавлял группу сотрудников милиции, которая была выделена в помощь Гарусову. Ребята опросили почти весь район, нашли шофера троллейбуса, а затем и тех немногих пассажиров, которые ехали с Ириной. Проверяли, может, кто следил за девочкой еще в троллейбусе. Но...

Пересмотрев внимательно еще раз бумаги, поступившие сегодня утром, Гарусов медленно перечитал показания рабочего шинного завода, который вчера вечером сам пришел к своему участковому.

Кузнецов В. В., станочник:

«...Вечером 13 сентября я с семьей ходил в Южную баню. Жена и дети ушли домой раньше, а я с другом — Гребенкиным Володей выпил после бани на остановке восьмого маршрута автобуса. С нами был еще один... Познакомились в бане... Он был со своим родственником. Их, кажется, звали Виктор и Геннадий. Который был повыше — Геннадий. А может, и наоборот. Если бы знал, что понадобится, так я бы и фамилии спросил. А тогда и в голову не пришло. На четверых мы выпили бутылку белой и бутылку бормотухи. Когда те сели в автобус, мы с Гребенкиным дошли от остановки до угла, постояли минуты три, поговорили. Потом он пошел в свою сторону, а я в свою — по четной стороне улицы Володарского по направлению к Красноармейской. Сколько было времени, сказать не могу, так как в баню часов не беру, но приблизительно было начало десятого. По дороге я никого не видел, прохожих не было, ничего подозрительного не заметил. Стал проходить двухэтажный деревянный дом и увидел, что народ окружил девочку, которая лежала на асфальте. На мой вопрос, кто ее ударил, сказала одно слово: мужчина. И, по-моему, она еще сказала, что ее ударили ножом. Минут через пять пришла «скорая». После отъезда машины мы все разошлись, а вот вчера, услышав сообщение по телевизору, я рассказал участковому, что сам видел, знаю. Я был одет тогда в синие брюки, светло-синий пиджак, светлую рубашку. Ношу небольшую бородку. Дополняю: я еще ее спрашивал, есть ли у нее враги. Девочка ответила: «Ну что вы!»

Наконец телефон ожил.

— Гарусов слушает.

— Это Гаврилов из уголовного...

— Привет, Борис. Есть что-нибудь?

— Все так называемое новое у тебя на столе. Наши стараются. Но сам понимаешь... В какие-то пять, шесть, семь минут, максимум восемь этот негодяй исчез. Попцов еще не у тебя?

— Он вызван на десять утра.

— Там, пожалуй, алиби. Но есть одно подозрение. Он упорно твердит, что пропуск вместе с накладной передал инженеру Бокову. Жена Попцова утверждает, что накануне заходил его брат, Попцов Владимир, и взял у них дома штормовку. Ночь с тринадцатого на четырнадцатое Попцов-младший будто бы находился на рыбалке. Адрес его записал.

— А значок? «Мятная»? Чек?

— Чек — от кассового аппарата «Ока» № 9164, установленного в торговом зале магазина № 11 «Овощи — фрукты». Магазин находится в пятнадцати минутах ходьбы от места происшествия. Теперь значок. Выявлено человек двадцать — двадцать пять фалеристов, то есть любителей значков. В основном это дети и молодежь. Хозяина «Олимпийского мишки» определим завтра-послезавтра. «Мятная» пока висит в воздухе. Эти жевательные резинки продаются в каждом киоске, в каждом продуктовом магазине...

— Понятно... А где Боков?

— Инженер шесть дней назад укатил в командировку. Мы по согласованию с заводским начальством позвонили в тот город, и сегодня наши коллеги должны посадить его на первый же поезд. Без очной ставки не обойтись. В отделе кадров взяли фотографию Бокова. Три на четыре. Но узнать можно. Будем встречать.

— Хорошо. Я после разговора с Александром Попцовым еду в школу, затем к Климовой — бабушке Ирины. Если что, дай знать.

— Договорились.

Попцов А. М., шофер:

«13 сентября в семь утра я был на заводе. С работы домой приехал примерно в 15 часов. У дома я встретил Коковихина Алексея, моего соседа, проживает в квартире № 1. Мы с ним решили по случаю субботы взять на двоих бутылку водки. Я сбегал в «Искру» и принес «Старорусскую». В комнату свою не заходил, а вместе с бутылкой пошел к соседу. В 17 часов прибежала жена и погнала меня домой. Больше на улицу я не выходил, это жена может подтвердить. Затопили титан, и я вымылся в ванне. В 20 часов пришел сосед со своим будущим тестем. Мы сидели, пили чай, смотрели телевизор.

Пропуск за 28 августа помню хорошо, я не отдал его охраннику в воротах. Охранник из проходной и не выходил. Там ворота автоматические, он нажал кнопку, и ворота открылись. Этот пропуск остался с накладной. Когда я пришел в отдел кооперации, то отдал и то и другое инженеру Бокову. Я точно помню, что отдал и пропуск, и накладную.

В последние месяцы, пока тепло, я обычно хожу в штормовке, это такая брезентовая непромокаемая куртка с капюшоном. Штормовку и болотные сапоги брал мой старший брат на рыбалку. С кем рыбачит, не знаю. Вернул в воскресенье вечером. В коридоре оставил и ушел. Ничего не сказал. Торопился. Лично я ножа у него никакого не видел. Иногда ходили за грибами, он брал нож обыкновенный, кухонный».

Выписав Александру Попцову повестку на завтрашний день, Сергей Гарусов заторопился на улицу, и почти бегом направился к красному «Москвичу». Порывисто открыл дверь и сел рядом с шофером:

— Здравствуй, Виктор! Будешь со мной кататься?

— Согласно приказу, — он повернул ключ зажигания и, оглянувшись на улицу через заднее стекло, нажал на сцепление. — Куда?

— К сорок шестой школе. Знаешь?

— Опаздываем?

— Сейчас в школе у одной учительницы «окно». Сорок пять минут плюс перемена.

Через десять минут Сергей, быстро взбежав по ступенькам, толкнул тяжелую дверь. Затем также бегом — на второй этаж. В коридорах стояла осуждающая, как ему казалось, тишина. Когда он вошел в учительскую, все подняли головы.

— Здравствуйте. Мне бы Галину Петровну.

Но уже женщина, смотревшая почему-то чуть удивленно, протягивала руку:

— Сергей Олегович? Я вас представляла постарше.

— Да вот, я такой... Может, поговорим в коридоре?

— Как вам будет удобно.

Под скорбное молчание они вышли из учительской и медленно пошли вдоль одинаковых коричневых дверей, на которых белели таблички с черными буквами.

— Кто бы мог подумать? Господи, и за что такое горе... Все в школе, и педагоги и ученики, поражены. Слов нет выразить наше отчаянье. Какой только подлец мог поднять на нее руку?

— Вы давно в сорок шестой?

— Я преподаю здесь четырнадцатый год. Ирину учила с восьмого класса, а в этом году стала ее классным руководителем.

— Хорошая была девочка?

— Была... Слово какое жуткое... Скромная, вежливая. Училась ровно, без троек. Отвечала за работу культмассового сектора, активно участвовала в художественной самодеятельности, ходила в балетный кружок, оформляла классную стенную газету...

— А была ли у нее самая близкая подруга, с кем бы она могла делиться самым сокровенным? Ведь что ни говори, девочке пятнадцать лет. В эти годы пробуждаются новые чувства...

— Я поняла вас. Об Ирине можно сказать, что она была доброжелательна ко всем одноклассникам, этакий ровный, спокойный характер. Ну а выделить кого-то затрудняюсь. Пожалуй, она дружила чуть больше с Волосковой Леной и Артемовой Светой. Ну а личного? Личного у нее еще, бесспорно, не было. Из мальчиков она никого не выделяла.

— А старше? Может быть, среди десятиклассников у нее были поклонники? Или, может, среди ребят, окончивших школу в прошлом году?

— Нет, не замечала.

— А дома как у нее жизнь складывалась?

— Дома, на мой взгляд, у нее было все сложней. Мать она любила, жили они дружно. Только вот, пожалуй, мать держала ее в ежовых рукавицах. Из дома вечером — никуда. Хотя Ирину и не тянуло из дома. Отец... Отец ушел от них, кажется, минувшей зимой. Да и раньше он все фокусы выкидывал. Ирина сначала хотела вернуть его в дом, очень переживала его уход, но затем поняла — отец не стоит этого. Мать Ирины рассказывала, что муж часто пил и скандалил, плохо относился к Ирине, называл ее дармоедкой и иждивенкой. Был такой случай, что он бегал за Ириной с ножом.

— Даже так?

— Может, это она со зла сказала. Возможно, отец Ирины и не гонялся за ней, а просто сильно скандалил. Я ведь точно не могу сказать, это все со слов матери. Кроме того, соседка Бороваловых — Молчанова рассказывала мне, что совсем недавно, в сентябре — в школе уже занятия начались — Боровалов скандал устроил и дочь ему сказала, чтобы он больше не приходил. Все это я говорю с чужих слов, сама свидетелем не была.

— Вы видели Ирину в последний раз...

— В субботу. Мы всем классом ездили в подшефный совхоз «Красногорский».

— И чем занимались?

— Морковку дергали. По два человека на ряд. Выдергивали из земли за ботву, бросали в кучи, потом в мешки загружали.

— Ничего не заметили в поведении Ирины?

— Нет. Ничего. Веселая была, как всегда, жизнерадостная. Работали до обеда. Где-то в час дня пошел дождь. Около трех вернулись на автобусе в город.

— Никто из одноклассников за ней в совхозе, как бы выразиться точнее, не ухаживал?

— Нет. Повторяю, и Ирина относилась к мальчикам безразлично.

— Ну, спасибо вам большое.

— Пожалуйста. А вам вопрос разрешите задать?

— Сколько хотите.

— Вы найдете его?

— Обязательно! Это наша работа.

«Обязательно... Как это я, не успев подумать, мгновенно ответил? И получилось убедительно...» — думал Гарусов, не спеша покидая тишину школьного здания. Вот-вот должен был раздаться звонок с урока.

— Гаврилов по рации вызывал... — рука Виктора потянулась к ключу. — Теперь куда?

— Сейчас решим, — следователь откинул крышечку перед собой, достал телефонную трубку, и через минуту услышал знакомый голос:

— Первое. Диктую отправление с автовокзала на Сидоровку: 6-15, 9-30, 13-15, 17-05. Прибытие и отправление из Сидоровки: 7-40, 7-55, 10-55, 11-05, 14-40 и 14-50. Последний рейс: прибытие 18-30, отправление 18-35. Какие будут указания?

— Автобус в пути час двадцать пять минут. Нам же, на машине, около часу — туда, час — обратно. Там, надеюсь, управимся за два-три часа. Так ты намекаешь, что отец мог уехать последним рейсом тринадцатого и вернуться утром в воскресенье? Я сам проверю... А второе?

— Читаю показания Титляновой Лидии Афанасьевны. Пенсионерка, живет по улице Володарского, 164, в квартире № 2. Слушай.

«13 сентября, ровно в 20-00 — я посмотрела на часы — я пошла в булочную. Сколько проходила — не знаю, но считаю, что вернулась домой около девяти часов вечера, примерно за 10-15 минут. Соседка Овсянникова красила пол. На часы, придя из магазина, я не смотрела. Соседей Бурчевых не было дома. От магазина я шла по улице Пролетарской, а затем свернула на свою улицу и шла по проезжей части. Когда подходила к мусорному ящику, то увидела, что по тротуару медленным шагом идет мужчина. Я испугалась его и отошла к противоположной стороне дороги. Улица была не освещена, и поэтому мужчину я не разглядела. Был он в чем-то темном, наверное, в костюме, но не в куртке и не в плаще. На голове ничего не было. Рост — не выше моего. Не толстый. Шел медленно, как будто прогуливался. Я больше ничего не могу сказать о нем, было темно. Никаких звуков, стонов я не слышала. Придя домой, я никуда не выходила и ничего не слышала. Утром, в половине восьмого, уехала к сыну и внукам, там же и заночевала, вернулась домой сегодня, в 12 дня, после того как приготовила обед для сына. Мужчину я видела с расстояния метров семь, но из-за темноты разглядела его плохо, если встречу — не узнаю. Волосы у него не длинные, цвет сказать не могу. Лицо не разглядела. В руках у него ничего не было. Я больше не оборачивалась, куда он ушел — не видела, видела только, что он дошел до угла. Я перешла через дорогу и, открыв калитку, прошла к себе домой».

— Ну вот, пока все.

— Спасибо. Позвони в Сидоровку, в сельсовет, предупреди, что часам к шести вечера, когда народ пойдет с работы, подъедем. Пусть ждут гостей. Мы же — к бабушке Ирины.

Климова Л. Н., бабушка Ирины:

«Внучка лицом в отца выдалась. Симпатичная девка росла. Волосы что смоль. Валентин-то мужик смазливый. Оттого и гулял. Душа моя с самого начала чуяла, что не будет у Раиски, у дочки, спокойной семейной жизни. Рая-то институт одолела, он же — неуч. Ей на концерт, в кино охота, а зятек по сторонам зыркает. Да и бабы чужие сами льнули. Красавец, на цыгана похож. И Райка, хоть с образованием, за него держалась. Любил и винцо попить, особливо если надармовую.

Нет, Ирину он не бил. Или, может, боялся: она ведь как взглянет. А с января, как другая его прибрала, начал он буянить, денег, что по алиментам высчитывали, жалеть. Это его та бабенка накачивала, вот он и бесился, что в месяц шестьдесят рубликов уходило на Ирину. У него от этих денег ум помутился. Говаривал со зла, что, мол, могла бы Ирина и сама работать, а учиться вечером. Раиса молодец, хотела дать дочери полное образование. Но Ирину блюла шибко строго. Боялась, что это самое — отцовское — в ней взыграет. Но внучка и сама была от ухажерства далека. Нет, нет... В школе или по соседству у нее никого не было. Не успела...

Я тут, однако, приметила, что дружок внука о ней выспрашивает у Юры. Юра — это мой внук, от сына Василия. У меня двое: дочь Раиса и Василий. У Васьки в семье вроде — тьфу, тьфу, не сглазить — ладно. Дочь его, старшая внучка, замужем. По любви живет. Юрка-то работает шофером на автобусе. Работа по нраву. Так что у Василия слава богу... А Раиса... Молода еще: сорок лет. Другая бы давно нашла себе нового, а эта по цыгану бесится. И сама нервничает, и ему истерики устраивала. Надо было давно пнуть под зад. Может, все бы по-другому пошло. Вот внучку бог прибрал... Не дано Раисе счастья, не дано! Внученьку больно жалко. Хорошая девка росла...

Тринадцатого мы с дочкой копали картошку на участке. Потом Рая поспешила к подруге. Я вернулась домой в шесть вечера. Дочь прибежала после одиннадцати.

...Что за дружок у Юры, не знаю хорошо. Зовут Колей. Где работает? Не знаю».

Кассир-контролер, девушка лет двадцати трех с новеньким обручальным кольцом, счастливо сверкавшим на весь небольшой магазинчик, работала быстро и уверенно. Левой рукой перебирала в металлических сетках, что подставляли покупатели, правой выбивала чеки. Получала деньги, выдавала сдачу. «Профессионально работает», — отметил Гарусов и огляделся. Картошка, морковь, свекла, яблоки, помидоры — все было свежим, сочным, — должно быть, недавно поступило с полей. На полках стеклянные и железные банки с различными наклейками. Обычный магазин. Ничего примечательного.

Гарусов прошел к заведующей. Та приветливо встретила его (звонили из милиции), но протянутый следователем конверт с чеком взяла настороженно.

— Ваш чек? Простите... Имя? Отчество?

— Елена Семеновна. Наш...

— Он что-нибудь говорит вам, Елена Семеновна?

Она уставилась на клочок бумажки:

— Ничего не вижу криминального. Все правильно отбито.

— Дело в том, что именно этот чек оказался на месте преступления. И вполне возможно, что человек, у которого был этот чек, то есть покупатель вашего магазина, преступник. Понятно?

Заведующая мучительно вникала в его слова, пытаясь сообразить, с какой стороны грозит опасность:

— Не очень...

— Елена Семеновна, можно ли вспомнить — я понимаю, это почти нереально, но все же: кто мог унести этот чек в своем кармане?

— Что вы! Столько народу! Тринадцатое... Суббота... В выходные самый наплыв. Да и арбузы подвезли. Машину. Две с половиной тонны. Вчера закончили продавать. Я боюсь, что ничем помочь вам не смогу.

— Вы были в зале?

— Да, весь день находилась в торговом зале.

— А на кассе кто работал?

— Тринадцатого? По нечетным дням работает Тома Рузаева, то есть... как же ее новая фамилия? Ах да, Сарышева... По четным — Валя Сивцова. Кроме девушек, в каждой смене две женщины, они фасуют, подают товар, следят за порядком в зале. И уборщица.

— Сегодня пятнадцатое. Тома?

— Да.

— Можно с ней поговорить?

— Конечно.

Они вышли в зал. Заведующая приблизилась к кассе и что-то зашептала на ухо девушке. Та бросила на молодого следователя любопытный взгляд, встала и подошла к Гарусову, который выбирал сеточку с помидорами. Елена Семеновна села на место девушки.

— Поздравляю вас, Тома!

— С чем же? — девушка удивилась.

— Со свадьбой.

— Спасибо. Начальница доложила?

— Жениха небось в магазине высмотрели?

— Где уж здесь... На танцах. В Халтуринском парке.

— А здесь что? Не попадаются молодые?

— Попадаются.

— Ах да, вы здесь недавно?

— Почему? Сразу после училища. Пять лет.

— Так вы уж, наверняка, и многих покупателей знаете?

— Нет. Они в общей массе все на одно лицо.

— В субботу работали? Ваш чек?

— Мой. Арбузы. Я полные килограммы сначала отбиваю: 2 рубля 10 копеек, затем граммы: 18 копеек. Итого: два двадцать восемь. Отбила чек после обеда. Здесь два арбуза. Семь килограммов 600 граммов. Все крупные арбузы с утра выбрали, гору целую перебрали, переворошили. Четырех- и трехкилограммовые пошли после обеда.

— Какая вы, Тома, умница! А может, вспомните покупателя?

Она так пристально, с прищуром всматривалась в чек, что в душе следователя всколыхнулось: «Неужели?..»

— Нет... Не помню... — девушка была огорчена не меньше, чем Гарусов. — Народу было очень много. Очередь большая. Мужчины и женщины. И средних лет, и пожилые, и молодежь. За арбузами все стоят...

— Тома, вы работаете пять лет, покупателей ведь многих знаете?

— Я же сказала — ни с кем здесь не знакома. Никому ничего не оставляю.

— Но в лицо ведь знаете?

— Ну... если просто в лицо... Есть, конечно, постоянные кадры. Особенно пенсионеры. Надо, не надо — все равно по магазинам шастают.

— Тома, давайте договоримся так. Через час или полтора в магазин придет милиционер, в гражданском конечно. А вы вспоминайте, вспоминайте. Ну пожалуйста! Очень прошу. Он будет «восстанавливать» послеобеденную очередь. Как увидите кого-нибудь субботнего — ему показывайте.

— Так это нехорошо. А если человек ни в чем не виноват?

— Я же говорю: восстанавливать арбузную очередь. Когда человек долго в очереди стоит, то он, хочешь — не хочешь, многих запомнит, кто впереди, кто позади... А пенсионеры... они ведь свой район неплохо знают. Постарайтесь, Томочка, очень постарайтесь. А завтра вы не сможете выйти на работу? Нам бы очень помогли...

— Но чтобы тот не торчал возле меня. Еще муж увидит... Он каждую смену приходит.

Въехав на территорию автоколонны, Сергей и Виктор быстро нашли в первом же ряду готовых к выезду машин нужный автобус — 17-45. Вокруг никого не было, и следователь пошел искать Юрия Климова. В ближайшем здании двухэтажного гаража ему указали на одну из красных дверей: «У Лехи в слесарке». Двоюродный брат Ирины не удивился, когда к нему подошел следователь.

Климов Ю. В., водитель автобуса:

«Я живу с отцом и матерью. Старшая сестра замужем, живет в семье мужа. Ирина — моя двоюродная сестра. Взаимоотношения у меня с ней были хорошие, ссор между нами никогда не случалось. В детстве, в школьные годы, я частенько ходил к ним в гости, но еще чаще мы играли у бабушки. После демобилизации из армии я начал ходить реже. Только по делу. Бывал в основном один. Но раза три-четыре заходил с другом Ерлашовым Николаем. Он живет в общежитии на углу улиц Дерендеева и Милицейской, а работает в «Уралхиммонтаже». Ему двадцать один год.

В субботу, тринадцатого, я работал во вторую смену на 119 маршруте. А после обеда в тот день я должен был работать на маршруте от автовокзала до аэропорта. Примерно в 20-10 подъехал к диспетчерской на центральном рынке, высадил пассажиров и двинулся на заправку. Пообедать не успел, так как в 20-55 необходимо было выезжать с автовокзала в аэропорт. На автовокзал я приехал примерно в 20-40. Домой вернулся в час ночи.

14 сентября в семь часов утра к нам приехала мать Ирины, и от нее я узнал, что сестра погибла. Кто мог убить ее, не знаю, но на своих друзей не думаю.

В воскресенье, 7 сентября, ко мне приезжал Ерлашов Николай, и мы решили отдохнуть. Родителей дома не было, и поэтому я решил навестить Бороваловых, чтобы занять денег у них. Дома была одна Ирина. Я занял у нее 17 рублей, и мы с Николаем пошли в «Юбилейный». В ресторане сидели до закрытия, но выпитого показалось мало, и я предложил поехать к Бороваловым, так как знал, что у них есть вино. Там мы с Николаем еще выпили и остались ночевать. Больше Николай, по-моему, Ирину не видел. Мы сидели на кухне. Ирка нам не мешала, она была у себя в комнате и не выходила. Стелила нам на раскладном диване ее мать. Я вернул долг в пятницу. Николай 13 сентября собирался ехать домой, в поселок Вахруши Слободского района, у него приехал в отпуск брат из Саратова.

Родители у Ирины жили, я считаю, обычно, как все. То сходились, то расходились, ссорились иногда — ну, в общем, как все».

Борис Гаврилов дал о себе знать в последний раз около девяти вечера, когда «Москвич» мчался по шоссе и впереди, уже близко, полыхало белым ровное поле городских огней. Еще километров десять, еще минут восемь — и появятся первые кварталы.

— Ну как поездка? Как Петровка, 38, поживает? То есть не Петровка, а Сидоровка?

— Хорошо поживает. Картошку копает.

— Еще не всю выкопали? — засмеялся Борис. — Мало, видно, помощников?

— Немного. Но наш-то помощник побывал. Хотя и небольшой он любитель работать в огороде.

— Побывал все-таки?

— Прикатили в субботу. Не на автобусе, а через Нововятск на теплоходе. Вернулись в воскресенье. Последним рейсом, 18-35. Копали в деревне Кузнецы, это в трех километрах от Сидоровки. Рядом участок Носовой Маргариты Николаевны, она все подробно высмотрела и рассказала как на духу. И еще есть свидетели. Приезжая своего нового мужика показывала.

— Не густо, не густо... А вы сколько мешков накопали? Вам помощников не надо? Выгружать?

— Ты все шутишь... А у тебя есть что?

— Первое. Попцов, это который Владимир, утверждает, что к брату Александру заходил одиннадцатого сентября в десять минут девятого вечера. Время запомнил, так как был на футболе на стадионе «Динамо». Футбол кончился в восемь. По дороге домой зашел к брату, взял у него штормовку и рюкзак. Штормовку нес в руке, а рюкзак повесил на плечо. Содержание карманов штормовки и рюкзака не проверял, и было ли что в карманах — не знает. Шел по нечетной стороне улицы Пролетарской от улицы Большевиков до улицы Свободы, у кафе «Северянка» перешел на четную сторону и по ней дошел до своего дома. В пятницу заходил к брату за сапогами. 13 сентября встал рано утром, собираясь на рыбалку. Минут пять седьмого на автобусе третьего маршрута от диспетчерской на улице Пролетарской доехал до моста и отправился пешком до лодочной станции. Там его ждал товарищ по работе Шарапов Александр с сыном Алексеем. Втроем доехали на моторке до Загорского моста, где и рыбачили. Ночевали на берегу в палатке. Вернулись в воскресенье после обеда.

Попцов-младший утверждает, что у дома № 166 и вообще по улице Володарского в последние два-три месяца он ни разу не ходил. Вот так-то!

Второе. Выявлены первые покупатели из арбузной очереди. Пока ни членов семей, ни самих работников ремзавода не установлено. Завтра Томе будут помогать двое.

И последнее. Инженер Боков прибывает на поезде «Москва — Соликамск» в 20-30 московского времени, или полдесятого по-нашему. Через полчаса он ступит на родной перрон...

— Намек понял. Ну что ж, я его встречу. Фотография, надеюсь, уже лежит на вокзале в линейном отделении милиции?

— Естественно. Какие будут указания?

Боков А. С., инженер:

«Начальником отдела комплектации ремзавода работает Рычков Михаил Григорьевич. В отдел входит три бюро. Я работаю в бюро кооперативных поставок и комплектации, мой начальник — Горбушин Леонид Аркадьевич. Я вхожу в группу кооперативных поставок счетной техники, работаю уже десять лет. Года четыре Кирово-Чепецкий филиал является поставщиком картонных коробок. Для получения продукции с филиала мы накануне делаем заявки в автотранспортный цех. Там выделяют машину, водителя. Когда водитель приходит к нам, мы даем ему устное задание поехать в Кирово-Чепецк и получить коробки. Обычно туда приходится ездить два раза в неделю. Система налажена так, что на две недели вперед у себя в бухгалтерии мы оформляем доверенность на получение коробок, которую направляем в отдел сбыта филиала. Шофер, отправляемый за коробками, документов от нас не получает. Он сам в Чепецке выписывает в бюро пропусков, согласно сделанной по телефону заявке, себе пропуск, въезжает на территорию, по выписанной в отделе сбыта накладной ему грузят коробки. Накладные отдаются нам, мы их фиксируем в журнале и передаем на склад. Пропуск должен сдаваться в проходной филиала охраннику.

Шофера Попцова я знаю. Он не раз ездил за коробками. Но я не помню, ездил ли именно он 28 августа этого года... Не помню. В конце месяца много работы, люди в командировках, и работать приходится допоздна. Шофер мог оставить накладную и в мое отсутствие на столе, так что запись в журнале не поможет определить, кто принял у него накладную. Но я утверждаю, что мне шофер Попцов пропуска не оставлял. Я в этом уверен потому, что еще не было ни одного случая, чтобы шофер передал мне пропуск.

По улице Володарского я не хожу. Как туда попал пропуск, не имею представления».

...Понедельнику оставалось существовать каких-то полчаса. Сергей Гарусов, постояв с минутку на том месте, медленно пошел к ближнему перекрестку. Похоже, Ирина была права: ее убили «ни за что». Преступник появился в ее короткой жизни случайно и внезапно. Появился, чтобы совершить свое черное дело. Он вот так же дошел до перекрестка и повернул назад. Последняя прохожая, Титлянова, уже свернула с пустынной улицы. Через минуту-две появится Ирина... Судьба неумолимо ведет ее к дому № 166 ни позже, ни раньше, а словно торопит именно к той секунде, которая столкнет ее с ним. Ирина даже сокращает свой путь дворами. Неудержимо... А потом преступник вновь побежит к перекрестку... «Вы его найдете? — Обязательно». А понедельник уже кончился. Тот негодяй (ведь живет где-то рядом!), наверное, спать завалился. И неужели ничто его не тревожит? Возможно, тревожит лишь одно — страх за себя.

16 сентября, вторник

Ровно в девять утра пришел вызванный для дачи показаний Александр Шарапов. Он осторожно постучался и, робко приоткрыв дверь, заглянул в кабинет. «Рыбак», — машинально отметил про себя Сергей и улыбнулся:

— Да, да. Проходите. Добрый день. Садитесь.

— Здрасьте. Я не один. В коридоре сын. Позвать? Он был со мной... С нами... На рыбалке...

— Пока не надо. Знаете, почему вас сюда пригласили? Да вы садитесь, не стойте.

— Догадываюсь.

— Слышали об убийстве?

— Как не слышать!

— Я должен вас предупредить об ответственности по статье 181 Уголовного кодекса РСФСР за дачу заведомо ложных показаний и по статье 182 за отказ от дачи показаний. Вы обязаны говорить только правду.

— Все понимаю. Понимаю... Буду говорить только правду. Скрывать нечего.

— Вы давно знаете Владимира Попцова?

— Володю? Сколько лет, точно не помню. Десять? Или больше? Пожалуй, лет пятнадцать. А может, и не пятнадцать. Но не меньше десяти. Мы работаем вместе на «Электробытприборе», в одном цехе. Токари. Ну и отдыхаем, то есть рыбачим, вместе.

— Вот и расскажите про последнюю рыбалку.

— Ну, значит, так, — Шарапов мучительно сморщил лоб. — Мы с Володей еще в среду договорились вместе ехать на Вятку. На пятницу, на двенадцатое сентября то есть. На моей лодке марки «Казанка». Но двенадцатого не смогли, не нашли бензина. Выбрались в субботу, около семи утра. С лодочной станции. С нами был и мой старший сын Алексей. Поплыли к Загорскому мосту. Ну и ловили рыбу... Правду говорю.

— Где именно ловили?

— В районе впадения Пижанки в Вятку. Ночевали с субботы на воскресенье на левом берегу в палатке. Правду говорю.

— Не холодно было?

— Да ничего... Под утро маленько прохладно.

— Владимир Попцов на ночь глядя не отлучался? Вопрос понятен?

— Да. Вопрос понятен. Он был все время с нами. Никуда не отлучался даже на тридцать минут.

— Когда вы вернулись?

— Вернулись в воскресенье, в четвертом часу дня. Отъезд и приезд мы отмечали на лодочной станции. Отмечал нас дежурный. Нет, Володя был все время с нами. Правду говорю... Сына спросите, он тоже скажет. И дежурный на станции должен помнить, он выпросил, как всегда, двух лещей.

Они оба, и Александр Попцов и Александр Боков, пришли почти одновременно, к десяти часам. Сев напротив друг друга перед столом следователя, каждый из них старался не смотреть на соседа.

Сергей Гарусов подробно объяснил им права и обязанности и, достав бланк протокола очной ставки, закончил свое объяснение словами:

— Вы можете также задавать друг другу вопросы. Имеете право ознакомиться с протоколом и требовать его дополнения, внесения в него поправок. Каждый из вас подписывает свои показания и каждую страницу в отдельности. Понятно?

— Понятно... — пробурчал Боков, а Попцов лишь утвердительно кивнул головой.

«Допрашиваемые на вопрос, знают ли они друг друга и в каких отношениях находятся между собой, показали:

Ответ Попцова: Отношения с Боковым только служебные, нормальные.

Ответ Бокова: Попцова знаю только по работе, неприязненных отношений нет.

Вопрос к Попцову: Ездили ли вы 28 августа в Кирово-Чепецкий филиал? Какие документы и кому передавали после этой поездки?

Ответ: Да, я ездил в тот день в Кирово-Чепецк. В бюро пропусков получил пропуск на въезд на территорию филиала. Кроме того, после загрузки машины коробками получил от кладовщика накладную. Когда выезжал с территории, пропуск у меня не забрали, количество коробок не проверяли. Охранник, не выходя из проходной, нажал кнопку, открыл ворота, и я выехал. И накладную, и пропуск я, помнится, отдал инженеру Бокову. Документы были скреплены скрепкой.

Вопрос к Бокову: Получали ли вы от Попцова вместе с накладной пропуск?

Ответ: Я вообще не видел ни накладной, ни пропуска.

Вопрос к Попцову: Вы настаиваете на том, что передавали документы Бокову?

Ответ (после продолжительного раздумья): Я могу сказать точно, что документы отдал. Но кому? Конкретно не помню и настаивать на том, что отдал именно Бокову, не могу. Обычно я отдаю документы или Бокову, или Локуневу, или Горбушину. Кому-то из троих. Боков не подтверждает, и я не могу утверждать и наговаривать на человека.

Вопросы Бокова к Попцову: Вы во сколько приехали? И приехали сразу к нам или в гараж?

Ответ: Я пришел сразу в отдел в 17 часов, в гараж не заезжал.

Вопрос Бокова к Попцову: Кто из бюро звонил в цех по поводу разгрузки?

Ответ: Не помню. Мне кажется, что я вам передал пропуск, и тогда вы должны были звонить.

Вопросов друг к другу не имеем. Протокол прочитан, записано верно».

Гарусов протянул исписанные листки Попцову:

— Читайте и расписывайтесь. Потом вы, — он обратился к инженеру. — И знаете что? Поедем сейчас на завод, попробуем разобраться на месте. Не возражаете?

«Одно верно, — думал следователь. — Все-таки Попцов отдал эти злополучные бумажки в бюро. Но кому? Горбушин, помнится, начальник. И заниматься таким пустяком, как оформление накладной на коробки, стал бы только в том случае, если бы никого не оказалось в отделе. Здесь прозвучала еще одна фамилия... Локунев... Локунев... Локунев, — раздумывал следователь, пока перечитывал протокол. — Фамилия эта мне встречалась... Вчера...»

Сергей открыл сейф, достал папку и тут же у раскрытого железного ящика стал быстро листать подшитые показания жильцов ближайшего района. Вот! Полстранички текста. Но адрес! Улица Пролетарская, дом 23а, квартира № 1. Почти напротив! Угловой трехэтажный каменный дом.

Локунева Н. П., шлифовщица:

«По этому адресу я проживаю с 1953 года. Со мной живут моя мать — Шабурова Анна Алексеевна и сын — Локунев Николай Юрьевич. Мать на пенсии, сын работает инженером на заводе. 13 сентября мы все были дома. Сын пришел из бани в шесть часов вечера, и мы вместе ужинали, смотрели телевизор, отдыхали. Никаких криков и ничего другого не слышали. Об убийстве девочки нам стало известно на следующий день во дворе, когда милиционеры обходили квартиры. Девочку не знали. Больше сказать нечего».

«Москвич» мчит по Пролетарской, а сидящие на заднем сиденье Попцов и Боков по-прежнему молчат и, кажется, в чем-то упрекают друг друга. Инженер время от времени то сопит возмущенно, то глубоко вздыхает. А брат «рыбака» смотрит только вперед, на дорогу, и хлопает глазами. Не доезжая метров ста до пересечения с улицей Володарского, Виктор резко сбрасывает скорость, и теперь машина катит медленно-медленно, не быстрее пешехода.

Проехав перекресток, возле углового трехэтажника остановились. Гарусов первым выбрался из автомобиля и открыл заднюю дверцу.

Они втроем стояли на углу квартала.

— Вон там возле девочки лежал пропуск, — Сергей рукой показал на противоположную сторону. — Его, весьма вероятно, обронил преступник.

— Не знаю... — едва слышно пробурчал инженер, а Попцов пожал плечами.

«Спросить про Локунева? Знают ли они, что он живет в этом доме? Если спросить, они сразу же сообразят, что вопрос задан неспроста, и на сына шлифовщицы упадет тень. А если он непричастен?» — подумал Гарусов, а вслух сказал:

— Я оставлю вас на некоторое время. Не возражаете? Да... Как вы думаете, когда выстроен этот дом?

— Этот? — инженер взглянул на следователя с легкой иронией. — Вас тогда и на свете не было. В наши дни такие не строят. Дом поставлен в послевоенные годы. На совесть сработано, не одну сотню лет простоит. Хотя, конечно, выглядит тяжело, несовременно. Буквой «Г» спланирован, так как угловой. На два фасада...

Следователь медленным шагом пошел вдоль дома по улице Володарского. До конца здания. Вспомнил укатанный въезд во двор на фотографии. «Сюда, если бегом, — меньше минуты». Обогнул дом. «Во двор выходят четыре подъезда. До дальнего, первого — тридцать секунд».

Гарусов наискосок пересек двор и вышел на Пролетарскую. Вон дожидается пассажиров Виктор в «Москвиче». Руки, как всегда, на баранке. Боков и Попцов терпеливо стоят на углу, возле колонки. Сергей подошел к ним.

«Пять глубоких ран... Руки в крови... С такими руками домой заявляться никак нельзя. Дома — мать и бабушка. Значит, бегом сюда, к колонке... Обмыть руки, осмотреть и отряхнуть костюм... И нож... Он тоже весь в крови... И его обмыть... Холодная вода хорошо смывает кровь. А потом? Домой... По Пролетарской... На той стонет девочка... Приближаются голоса... Сразу во двор, через улицу, нельзя... Могут заметить... Только по Пролетарской. Но куда девать нож? Домой или выбросить? Домой нельзя! Если выбросить, то куда?..»

Первый подъезд. Первый этаж. Квартира номер один. Дверь, обитая дерматином. Пластмассовые планки крест-накрест. Медные заклепки. Желтая кнопка звонка.

Гарусов коротко нажимает. Слышатся шаги, и вход в квартиру открыт.

— Анна Алексеевна? Здравствуйте, — Сергей широко улыбается старушке. — Я из прокуратуры...

— Заходите, заходите.

Следователь шагает в проем. Небольшой коридор. Прямо — комната. Дверь приоткрыта. Отсюда только что вышла хозяйка. Две кровати. Ее и дочери. Налево вторая комната («Локунева?»). Направо — кухня.

— Приходил же только что один. Сказывал, что из милиции... И полчаса не прошло. Товарищ, поди, твой? Про арбуз спрашивал. И чё вы друг за дружкой ходите?

— Да вот так получилось... Разошлись. Ищу я его. Устал. Попить-то не найдется?

— Как не найдется, — и они проходят на кухню. — Чё это ты? С похмелья? Глаза-то красные... Или ночью плохо спишь?

— Дочь-то еще трудится?

— Тянет. До пенсии два годочка осталось.

— И внук на работе?

— Где же еще? На заводе...

— Арбузы-то спелые попались?

— Хороший принесла, сладкий.

— В субботу?

— В субботу.

— Один арбуз?

— Один.

— Один?

— Один. Мне же тяжело тащить-то...

— А когда в магазине были?

— Так я уж все рассказала твоему товарищу. Его ко мне Филиппова направила, в очереди виделись. Он все про тех, с кем стояла, расспрашивал. Особенно кто позади...

— Когда в магазине были? После перерыва?

— Где-то так. В половине четвертого домой пришла.

— Внук что делал?

— Коля? Как раз из кино пришел. Обедал с матерью. После обеда арбуз и умяли. Потом Коля в баню засобирался.

— А вечером? Часов в восемь-девять? Коля на улице гулял? Суббота же...

— Дома сидел. Если и выходил, то ненадолго. Мы с дочкой отдыхали. Не видели. Да дома он сидел.

— У вас в семье у каждого свои ключи?

— Да.

— Внук мог выйти из квартиры так, чтобы вы этого не заметили?

— Мы в восемь часов ушли отдыхать. К себе в комнату. Коля у себя сидел. Если он уходил, то ненадолго. Кино по телевизору шло, Коля заглядывал к нам, звал смотреть. Мать-то уж дремала, а я пошла, посидела, но быстро сморило меня, старую. Что-то непонятное казали, и я ушла.

— Во сколько вас внук к телевизору позвал?

— В половине десятого. А что случилось-то? Что случилось? Тот про арбузы, а вы про телевизор. Что случилось?

— Да так, ничего. Пойду дальше искать... его. Спасибо за водичку.

Попцов и Боков стояли возле «Москвича», курили. Увидев выскочившего на улицу следователя, лишь удивленно переглянулись.

— Извините. Еще три минуты. Извините, — и Гарусов побежал к телефонной будке, той самой, откуда была вызвана «скорая помощь» для Ирины.

— Борис? Слава богу. Боря, он должен был выбросить нож где-то в радиусе максимум двести метров. Пошли побольше ребят. Осмотрите дом 23а. Угловой. В каждом подъезде, вниз по лестнице, есть вход в подвал. Там клетушки, где жители дома хранят, видимо, старое барахло, картофель. Затем чердак. Хотя вряд ли... Но проверить надо. Канаву вдоль обочины. Ящик для мусора. Двор. Вдали забор, за которым стройка. Металлический гараж.

— Кто он?

— Локунев Николай Юрьевич. Тридцать лет. Работает на ремзаводе. Я еду на завод.

— Задание понял.

Попцов и Боков уже находились в «Москвиче». Тихо разговаривали и... улыбались. «Помирились», — отметил следователь, садясь в машину.

— Нужна ваша помощь. Согласны?

— Согласны, — миролюбиво протянул инженер, а второй торопливо кивнул.

Возраст Николая Локунева сразу трудно определить. Настолько бесцветная личность. Можно дать и двадцать пять, и под сорок. Редкие волосы, прикрывающие лысину. Темный костюм. Импортный, поношенный. Ростом невысок — приблизительно сто шестьдесят два.

Он сидел, сжавшись, как воробей в сильный мороз, весь в своих мыслях. Казалось, лишь старательно делает вид, что вникает в разложенные бумаги. Когда в комнату вошел следователь, Локунев нервно вскинул голову, но взгляд его мгновенно потух, и он, успокоенный, склонился над столом.

Боков посадил Сергея Гарусова за пустым столом (одна из сотрудниц в декретном отпуске) лицом к Локуневу. На следователя никто из восьми находившихся в бюро комплектации не обратил внимания. Лишь сидевший у окна за двухтумбовым большим столом Горбушин взглянул на Сергея поверх очков: «Не из Ярославля?» Перед этим следователь с час просидел в отделе кадров и у Рычкова, начальника отдела комплектации, а сейчас незаметно наблюдал за Локуневым.

После школы — Кировский пединститут, физический факультет. Поступал — лишь бы куда приткнуться. Учился Локунев средне, только бы не ругали. Замкнутый, скромный. После учебы — Кильмезский район, село. Год протянул. Не видя особого усердия, его легко отпустили. Перебрался в Халтуринский район. На один месяц! Уже 30 сентября уволен с должности учителя физики Соловецкой школы. Вернулся в Киров, четыре с половиной месяца отдыхал дома.

Скрыв существование диплома об окончании вуза, определился учеником слесаря на приборостроительный завод. Через месяц и тринадцать дней уволен в связи с призывом в Советскую Армию. После службы — удачный взлет. Старший инженер в Центре стандартизации и метрологии. И здесь год. Качеств, необходимых инженеру, не проявил. За ним требовался постоянный контроль. Порученную работу не всегда доводил до конца. Поощрений и взысканий не имел. 3 мая уволен по собственному желанию. Два года назад, опять скрыв диплом, пришел в отдел кадров ремзавода. Взяли слесарем, но спустя год, учитывая нехватку кадров, перевели инженером в отдел кооперативных поставок. К возложенным на него обязанностям относится без должной инициативы и желания. Зарекомендовал себя плохим инженером: не хочет анализировать и работать на перспективу. Вопросы комплектации, экономические и правовые, познает и применяет на деле с трудом. Общественной работой не занимается, замкнут. Первого августа переведен на должность техника.

— Может, просто характер такой? Ну нет у человека способностей? — вспомнил Гарусов свой вопрос Рычкову, начальнику отдела.

— Не характер, а холодный расчет. Единственная его цель — чтобы только не работать. Нет способностей? Капля камень точит. Научиться всему можно.

— Почему ж не выгоните? По собственному желанию?

— Людей не хватает. Мужики на вес золота. В командировки надо ездить. А женщины... Сами знаете. К семье тянутся, к постоянству. Да и на нашем предприятии женщины повышенной декретоспособности. Не хватает людей. Вот и держим.

— Да... Женщин на заводе много. Локуневу уже тридцать, а не женатый...

— Кто ж за него пойдет? Даже разведенные отказываются, сразу раскусывают, что этот мужик и дома работать не будет. Ему бы только поесть, поспать да в кино сходить. Как слизень по жизни ползет. Ей богу, похож, не раз в голову приходило почему-то.

В дверь без конца входят и выходят. Постоянно раздаются звонки. После одного из звонков женщина, работавшая на счетной машинке и одновременно хватавшаяся за телефонную трубку, громко объявила: «Есть здесь Гарусов?» Когда же протягивала Сергею трубку, спросила: «Вы не из Ярославля?»

Звонил Гаврилов:

— Нож складной, самодельный, раскрывающийся по типу «лиса». Общая длина 177 миллиметров. Длина лезвия — 77, ширина — 14 миллиметров. Нашли не в подвале, а в трех с половиной метрах от колонки, в канаве, в куче листьев. Я осмотрел его, но пятен крови не обнаружил. Отправил в лабораторию. Умолял, чтобы сделали побыстрей, к вечеру.

Локунев совершенно не отреагировал на звонок, хотя продолжал на каждого входящего поднимать голову. «Кого высматривает? Чего ждет? Или просто дикий страх в груди? Неужели чувствует? Не может не чувствовать...»

Наконец, как договорились, появился и Александр Попцов. Он, видно, бегал в гараж, к своей машине, и сейчас был в штормовке. Водитель сразу двинулся к Локуневу:

— Я с полмесяца назад разовый пропуск Кирово-Чепецкого филиала за 28 августа вместе с накладной на коробки тебе не отдавал?

— Пропуск? Лежал где-то... Чего это спохватились?

— Требуют.

— Где-то был... В бумагах. Я не знал, что с ним делать. Последний раз видел... в пятницу. Прибирал в столе... — Локунев полез во внутренний карман пиджака, достал записную книжку. — Сюда положил. Хотел спросить, куда его сдавать. Кому он понадобился?

— Вот ему, — выдавил Попцов, показывая на подошедшего следователя. — Он из милиции.

— Из прокуратуры, — поправил Гарусов. — Где пропуск?

Глаза Локунева словно заледенели. Он побледнел, руки, держащие записную книжку, напряженно замерли.

— Не знаю.

— Вы хорошо помните, что клали в пятницу пропуск в записную книжку?

— Часов в пять... В конце дня... Прибирал в столе...

— В пятницу положили, а в субботу обронили. Вспомните. Там!..

— Где... там?

— Напротив своего дома. Около девяти вечера. Минут без двух-трех девять. Вспомнили? Ну что, поехали?

— Я же на работе.

— Уже обговорено и это.

Все в комнате, за исключением Бокова, смотревшего во все глаза, не обращали на разговаривающих никакого внимания. Многие потом и не вспомнили, когда исчезли эти трое: Попцов из транспортного, Николай Локунев и третий, неизвестно откуда появившийся («Кажется, он был из Ярославля»). Да и были ли они?

Прокурору Первомайского района

от Н. Ю. Локунева

Повинная

13 сентября я ходил в баню. Долго был в парилке, после чего, когда я вышел, у меня наступил психический кризис и сильная головная боль, так как я ранее лежал с ушибом головы в больнице с сотрясением мозга. Приступ начался у меня в этот вечер. Я унес белье домой и пошел прогуляться. По направлению к бане я встретил женщину, не знаю, что я ей сказал, и ударил ножом, потом пошел домой. У дома я встретил девушку и тоже ударил. И, видимо, пропуск вывалился тут. Нож брал дома, в столе. Никто не видел, как я брал его. Прошу направить меня на судебно-психиатрическую экспертизу. И вменить мне ст. 104 и ст. 38 УК. Так как писал явку с повинной.

Дополнение к повинной

Искренне сознаюсь в следующем: к женщинам, раненным мною, подходил, чтобы познакомиться. Когда они мне отказали, я ударил ножом. Первая женщина меня оскорбляла, говорила: «Уйди, я не хочу тебя знать». Девушка сказала, когда я ударил ножом: «Ой, мамочка». Дома после происшествия я переоделся и сел смотреть телевизор. Нож купил в магазине, в Одессе, год назад. Хранил в своей тумбочке, туда и положил. Товарищ прокурор, прошу простить за малодушие, что сразу не явился, а только сегодня. Это все случилось впервые. Пропуск выкинул в корзину для мусора, на работе. В понедельник, я помню, корзина была пустая. Каким образом пропуск очутился на месте преступления, это для меня совершенно непонятно. Я сообщил все искренне и чистосердечно. Убедительно прошу направить меня в психоневрологическую больницу на излечение.

Кончается вторник. Сергей Гарусов вновь на улице Володарского. Следователь медленно приближается к месту, где трое суток назад упала девочка. Он ясно представляет, как все произошло, как Локунев бежит, озираясь по сторонам, к колонке. Подставляет нож под струю холодной воды. Старательно моет. Вспоминаются сухие строчки цитологической экспертизы.

...Исследование производили методом тонкостной хроматографии в двух модификациях: горизонтальная хроматография в чашках Петри и вертикальная хроматография. Предварительно все смывы подвергали экстрагированию — 50 часов в холодильнике... Для контрольных исследований была приготовлена вытяжка из заведомого пятна крови в разных разведениях... По капле вытяжек последовательно наслаивали на листы хроматографической бумаги «Сулифол» и помещали для соответствующей разгонки в заранее подготовленные камеры... Разгонка в чашках Петри протекала 15 минут, в вертикальной камере — 50 минут. Пластинки прогревали и затем последовательно проявляли 0,1% спиртовым раствором подкисленного основного бензина и 3% перекисью водорода. Положительные реакции — синие зоны окрашивания вблизи линии финиша — получены лишь с заведомой кровью. Со всеми исследуемыми вытяжками реакция была отрицательной. На представленном на экспертизу ноже кровь не обнаружена.

«Не обнаружена, не обнаружена... — думал Гарусов. — Смыл все-таки! Обмыл со всех сторон. Этот Локунев очень и очень не прост. Сплав трусости и холодного расчета. Голыми руками не возьмешь — выскользнет. Выскользнет, как слизень... Додумался — симуляция душевнобольного. Желание выиграть во что бы то ни стало время для выработки тактики? Запоздалое отчаянное желание отказаться от пропуска? Запутать, запутать... На всякий случай внедряет в события еще одну женщину, якобы им раненную. Сместить акцент в сторону... Уверен, что нож не найден, а чтобы не искали, ненавязчиво подставляет другое орудие преступления («куплен в магазине, в Одессе, год назад»). И настораживающее знание статей уголовного кодекса. Но главное — выиграть время. Ведь стационарное обследование в областной психиатрической больнице продлится не меньше двадцати дней. Утопающий хватается за соломинку. Имеет право. Но этот шаг будет для преступника единственным и последним. Ибо почва у него из-под ног будет выбита».

12 октября, воскресенье

— Здравствуйте, — в голосе не слышалось ни тени сомнения. Уверенность. Или показалось?

Локунев прошел и сел на стул, лицом к двери. Следователя и его разделял стол.

Молчание.

Гарусов читал полученные еще вчера и потому уже хорошо знакомые две страницы убористого машинописного текста. Блеклые глаза Локунева ощупывали три пухлые папки на столе. Взгляд насторожен («Что в них?»). Медленно поднял глаза на следователя («Почему ничего не спрашивает?»). Повел плечами, как бы ненароком, стараясь незаметно сбросить начинающую давить тишину.

«Все-таки волнуется», — отметил Гарусов, а вслух сказал:

— Познакомьтесь с актом стационарной судебно-психиатрической экспертизы.

«И руки дрожат», — следователь отвернулся к окну. Сегодня еще и семи не было, как он уже сидел за этим столом. А за окном глубокая осень. И низкое пасмурное небо. Скоро, скоро повалит белый снег. Деревья уже давно без листвы...

— Прочел.

— Распишитесь в протоколе ознакомления с заключением экспертизы.

Расписывался Локунев медленно, словно тянул время.

— Читаю еще раз. Для ясности. «На основании вышеизложенного комиссия пришла к заключению, что Локунев в настоящее время психическим заболеванием не страдает, способен отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. 13 сентября Локунев не страдал хроническим или временным психическим заболеванием, мог отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. В отношении инкриминируемого ему деяния Локунева следует считать вменяемым». Что скажете? А?

— Я отказываюсь давать какие-либо показания для органов следствия. Я не совершал убийства и говорить об этом лишний раз не хочу. Никто не видел меня, и никто не подтвердит этого. — Локунев весь как-то выпрямился, глядя мимо следователя, словно уверовав во что-то.

— Почему вы так убеждены в том, что вас никто не видел?

— Я был дома.

— Взгляните на показания Титляновой Лидии Афанасьевны.

Локунев торопливо схватил бумагу. «Разговор только-только начался, а он — всё! Нервы сдали. Заторопился-то как...»

— Она пишет, что не опознает в лицо. Так на любого можно указать.

— Она вас видела. Хотя и не опознала, конечно. Было темно. Вы дошли до конца квартала и повернули назад.

— Не-ет. Меня никто не видел. Свидетелей, кто подтвердит, не было. Ни один суд в мире не признает виновным без свидетелей.

— Вы хотели, наверно, сказать: не признает виновным без доказательств?

— Это одно и то же. Свидетелей же не было.

— А как оказался пропуск на месте преступления? И почему вы утверждаете, что на улице никого не было, если сидели дома?

— Я и говорю: никто меня не видел, раз я дома сидел. А пропуск? Понятия не имею. Я его выбросил в корзину... или когда с работы шел... Ну, конечно, я шел в пятницу и выронил. Полез в карман за чем-то и выронил. Да случайно он там оказался. Вот ведь! А? Из-за какой-то малюсенькой бумажки, ни за что меня и расстреляют?

— Ни за что? Вы выронили пропуск, когда доставали записную книжку. Хотели вырвать листки, чтобы обтереть нож. Пропуск нашли совершенно сухой, а ведь в тот день шел дождь, вся трава была мокрая... Ни за что?

— Не помню. Не было дождя.

— Ознакомьтесь, — Гарусов протянул лист.

— Ну, что там? — Локунев не взял.

— Не хотите читать? Тогда я прочту. «На ваш запрос Кировская зональная гидрометеорологическая обсерватория сообщает, что 13 сентября сего года осадков выпало 0,15 мм. Дождь наблюдался с 13 до 18 часов 50 минут».

— Пропуск кто-то подбросил, чтобы на меня подумали. Я смотрел телевизор.

— Что смотрели?

— По первой программе показывали «Стакан воды», по другой — передачу «Очевидное — невероятное».

— Фильм смотрели?

— Да.

— Расскажите, о чем он. Я этот фильм тоже видел.

— Не помню. У меня голова болела.

— Во сколько вы вышли из бани?

— В шесть вечера.

— Дальше?

— Пошел домой.

— Разве? А вас в магазине видели.

— Каком?

— Вам лучше знать. Если не хотите говорить, тогда слушайте. После обеда вы съели арбуз, купленный бабушкой, и засобирались в баню. После бани пошли в магазин № 11 «Овощи — фрукты», где выстояли за полчаса очередь и купили два арбуза, заплатив 2 рубля 28 копеек. С арбузами вернулись домой около семи вечера. Правильно я говорю?

— Да.

— Вы признаете, что были в магазине и купили два арбуза?

— Да, — Локунев недовольно поежился.

— Напоминаю, как вы покупали. Выбрав, как все, заранее, положили арбузы, как полагается, на весы перед кассиром. Она выбила чек. Левой рукой подхватили один арбуз, правой подали деньги. Девушка протянула чек, вы, машинально сунув его в карман пиджака, быстро подхватили второй арбуз и отошли в сторону, к столу, где оба арбуза положили в сетку с бельем. Так?

— Да.

— А потеряли его, этот чек, там же, где пропуск, когда выхватили из кармана нож.

После продолжительного молчания Локунев выдавил:

— Я не выхватывал нож. Я просто гулял. И потерял его. Чек...

— Значит, признаете, что все-таки выходили на улицу?

— Да. Но я не встречал никакой девушки. Старуху Титлянову видел...

— Будете читать?

— Что еще?

— Результаты экспертизы наложения микрочастиц волокон. Четырнадцать страниц текста. И вывод, который я все же прочитаю вслух: «1. На одежде Бороваловой (на пальто и колготках) обнаружено 10 волокон, имеющих общую родовую принадлежность с волокнами двух групп из ткани пиджака и брюк Локунева. 2. На одежде Локунева (на брюках и пиджаке) обнаружено 7 волокон, имеющих общую родовую принадлежность с волокнами из ткани пальто Бороваловой».

— Я не убивал! Она шла навстречу. Я задумался. Было очень темно. Мы столкнулись, я ее нечаянно задел. Да она почти набежала на меня!

— Столкнулись? А дальше?

— Я пошел сразу домой. Я испугался, мне показалось, что кто-то догонял ее.

— Догнал и ударил пять раз ножом. Вашим ножом.

— Никто не видел меня.

Следователь достал раскрытый нож. Положил на чистый лист. Локунев ошалело смотрел на него. Наконец еле слышно промолвил:

— Этот нож не мой. Я его впервые вижу.

— С год назад, когда работали слесарем, вы его сами сделали на заводе.

— Нет... Никто не видел... Нет.

— Мы обратились на ваш завод, в центральную заводскую химическую лабораторию. Я лишь зачитаю отдельные места. «Лезвие... Марганца в пределах 0,2 — 0,4%, углерода 1,03%... Материал марки ШХ-15 в виде полос и прутков горячекатаных, холоднотянутых... имеется в перечне материалов на заводе. Рукоятка ножа. Содержание меди 94%. Никель... Бериллий... Бронза... Поступает на завод в виде полос и лент. Черные накладные пластинки, клей, заклепка, соединяющая лезвие ножа и рукоятку... Заклепка — фиксатор клинка... Установлено содержание. Данная сталь поступает в виде листов и лент и в виде проволоки... Припой...» В общем читайте сами.

Локунев дрожащими руками взял страницы текста, но не читал, а лишь бездумно скользил по ним взглядом. «Время тянет. Лихорадочно ищет спасения». Тоскливо посмотрел на дверь. И опять:

— Я не убивал.

— Нож ваш?

— Мой. Но я его давно выбросил в кучу листьев. Давно. Три или четыре месяца назад.

— Летом? Когда и листья не опадали?

— Месяц назад. Стояли какие-то парни... Или один парень, не помню. Он видел, как я бросил нож... туда... в канаву. И потом он подобрал. У меня другой нож. В Одессе купил.

— И «лиса», и этот, одесский, и третий, хозяйственный, что в кухонном столе лежал, тоже самодельный с рукояткой из черной пластмассы, — все три ножа были на экспертизе. Заключение эксперта занимает ни много ни мало двадцать пять страниц, плюс шестнадцать фотографий. А вот снимки, отражающие характер колото-резаных повреждений на ткани пальто, платья, сорочки, колготок. Вот характер ран на препаратах кожи потерпевшей. Вы ударили пять раз именно этим ножом, и никаким другим. А потом побежали к колонке и обмыли нож водой, зная, что холодная вода хорошо смывает кровь. Выбросили его тут же, в канаву. Дома не заметили вашего отсутствия. Вы включили телевизор и пошли звать бабушку. Вы — уникальный трус. Ударить девочку... На парня и даже на взрослую женщину вы не посмели бы поднять руку, побоялись бы. Не говоря уж о мужчине. Зачем вы ударили ее?

— Это не я.

— Вот смотрите, — Гарусов взял раскрытый нож. — Здесь, на сгибе, имеется наложение маслянистого вещества. Вы смазывали нож, чтобы он лучше закрывался и раскрывался. Так?

— Ну...

— При стереоскопическом исследовании клинка обнаружено, что к этому маслянистому веществу прилипли различные текстильные волокна. Кроме того, в трех из пяти ран погибшей также обнаружены текстильные волокна. Так, к нижнему краю раны № 1 прилипло волокно красного цвета от комбинации. В глубину и в края раны № 2 внедрены волокна черного и белого цвета. Черные — от вашего польского костюма, белые — от плавок девушки. В ране № 5 — волокна от вашей сорочки. А на ноже, вернее на сгибе ножа, в том маслянистом веществе обнаружены волокна от пальто и комбинации Бороваловой, ну и, конечно, волокна от брюк и пиджака вашего модного костюма, того, польского. А? Вы слышите меня?

Локунев еле кивнул.

— Теперь вернемся к самому началу нашего разговора, к медицинской экспертизе. Цитирую: «В отделении первые дни был замкнут, необщителен, держался одиноко. Потом изменил поведение, охотно беседовал с окружающими, читал книги, слушал радио». В первые дни вы мучились, думали... Два пути. Какой выбрать? По первому один шаг сделан — написали повинную. Идти дальше? Бить себя в грудь, рвать волосы, плакать, каяться, ползать по полу — ну, в общем, все что угодно, лишь бы сохранить жизнь. Вы знали, что на суде учитываются как смягчающие обстоятельства признание вины и полное раскаянье, а также совершение преступления впервые. Идти по этому пути? Получить срок, может и большой, но сохранить жизнь. Но вы, как всегда жалея себя, выбрали иной путь: решили вывернуться, избавиться и от срока. Поэтому — только отказываться, отказываться от всего. Не докажут. Свидетелей не было. Единственное, чего вы боялись, — это пропуск. Но и от него решили отпихиваться всеми силами. Выбросили в корзину, оставили на столе, потеряли. Теперь ваша очередь говорить. Рассказывайте.

— Что?

— Как все произошло. Молчите? Ну что ж, тогда я расскажу. Вы вернулись из магазина домой. Арбузы по дороге завернули в полотенце, спрятали от матери и бабушки. От тех, кто тридцать лет вас кормил, из кого вы тихонько высасывали все соки и деньги. Ибо свои вы, жалея, регулярно относили в сберкассу, откладывая себе на будущее: ведь родные, вы знали, не вечны. Итак, вы прошли в свою комнату незамеченным. Заперлись и, достав «лису», разделали первый арбуз. После ужина, в восемь часов, мать и бабушка ушли отдыхать. А вы выкатили из-под кровати второй арбуз. Где-то минут без двадцати — без пятнадцати девять, завернув корки и семечки в газету, незаметно выскользнули в коридор — и на улицу. Выбросили отходы в мусорный ящик, раскрыли нож... Дальше рассказывайте сами.

Локунев побледнел и вдруг выпалил:

— А чего она отвергает, не зная души человека? Как можно отталкивать? Подумаешь, нашлась тоже. Я, может, просто хотел познакомиться...

— Не понимаю.

— Чего не понимать? Я отказываюсь давать показания.

— Это уже не имеет значения.

Юрий Феофанов ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ

1

Дачу эту они, как теперь выражаются, вычислили, и вроде бы безошибочно. Хозяин с хозяйкой около девяти сели в «Москвич» и уехали на работу. Минут через сорок на крыльце появилась старуха с кошелкой. Постояла, глянула на облака, закрыла на ключ дверь и пошла по своим делам. Надолго, по всем данным. Теперь только к обеду вернется. Это Валера Кныш установил за два дня наблюдений.

— Пошли, Павлуха, — сказал он своему совсем юному спутнику. — Не робей, дело верное.

Оба перескочили через невысокий забор, подошли к окну. Валера вынул какой-то хитрый крючок, проделал манипуляцию со шпингалетом, и через секунду оба были в большой комнате. Павлуху бил озноб. Кныш действовал уверенно. В объемистую спортивную сумку нырнул дорогой магнитофон, кожаная куртка, миниатюрный транзистор, фотоаппарат. Деньги из ящика стола Валера сгреб в карман. Павлуха трясущимися руками подал что-то из белья, но Кныш отшвырнул тряпки.

— Не возникай, Павлуха, иди лучше в окно глянь, а я сейчас хозяйскими драгоценностями займусь. Тут есть кое-что...

И вдруг оба замерли. Кто-то открывал дверь ключом. Павлуха заметался. Кныш хотел схватить его, зажать ему рот, успокоить. Но не успел: тот как ошалелый бросился к окну, опрокидывая стулья и горшки с цветами. И тут же раздался мощный вопль старухи: «Караул, грабят!» Валерию ничего другого не оставалось, как кинуться вслед за своим малодушным напарником.

Дачная улица, безлюдная в утренние часы, ожила от истошного крика. Народ сбежался хотя и пенсионный, но достаточно энергичный. Кныш и Павлуха кинулись в одну сторону, в другую, но их уже заметили, окружили. И вскоре оба грабителя отвечали на вопросы в отделении милиции. Павлуха уже отрыдал и теперь держался более или менее спокойно. А вот хладнокровного при грабеже Валерия била дрожь.

— Успокойся, парень. Водички вот выпей. И отвечай толком. Вас ведь чуть не в комнате схватили.

— Берите меня. Сажайте. Немедленно. На десять лет. Не надо меня выпускать, — нервически вскрикивал Кныш, красивый, рослый двадцатипятилетний парень.

— Ну, десять лет — это ты через край хватил. Но «отдохнуть» придется. Мы пока твоим родным сообщим. Чтобы не очень переживали. Да ты чего дрожишь-то весь?

— Это так... пройдет... Вы меня только не выпускайте.

— А кто ж тебя выпускать собирается? — удивился милиционер. — У нас впереди долгая беседа. Так что пока отдохни в камере, соберись с мыслями... Успокойся ты наконец, парень...

Да, что-то странное почувствовали работники милиции подмосковного поселка, где происходили описанные выше события, в поведении задержанного Валерия Кныша. Уж очень нервничал. Может быть, за ним что-то есть? Но почему он словно боится выйти из отделения? Решили на всякий случай запросить область, а также сообщить в Московский уголовный розыск о задержанном. Из обеих инстанций получили ответ, что на Валерия Кныша никаких данных нет. Посоветовали расспросить повнимательнее.

А сам Валерий в это время мерил из угла в угол тесную камеру в отделении милиции. И лишь одна мысль сверлила ему мозг: что скажет Шеф? Вернее, что сделает? Ведь он, Кныш, нарушил строжайшее правило. Нет, он не так уж боялся наказания. Во всяком случае не об этом он сейчас думал. Тут какие-то шансы есть. Что они сделали? Ну, залезли в дачу. Попытка ограбления. Ведь не взяли ничего. Правда, не по своей вине — старуха нежданно-негаданно вернулась. Но, с другой стороны, это и к лучшему, что ничего не успели взять. Скажу — за вином лезли. Только бы о главном не проговориться. Павлуха-то вообще ничего не знает. Он у какого-то Стаса в подручных, в компании Шефа не бывал. Этого Стаса он, Кныш, всего раз и видел, комнату снимает на Лесной. Противный тип. А взять дачу вместе Павлика уговорил он, Кныш. Уж очень хотелось гульнуть на свободе, без строгого глаза Шефа. Теперь надо выкручиваться. Впрочем, можно заложить этого Стаса, тем более что Павлуха не удержится, на допросе скажет о нем. Сопляк этот Павлик, с кем связался! Но вот что скажет он, Валерий Кныш, Шефу.

От этой мысли Валерий весь вдруг покрылся холодным потом.

Ах, что же он наделал! Ведь еще бы немного — и... Кой черт его дернул! Так бездарно влипнуть! Нет, с Шефом бы они эту дачку взяли шутя. Только Шеф бы тут и мараться не стал. Вот у Рыбаковых — это был улов!

Перед взором Кныша, словно кинолента, прокрутилась вся операция по ограблению семьи Рыбаковых.

Тогда Шеф — Эдуард Бочарников — собрал у себя четверых из их компании: Надьку-Синичку (Синицыну) — его, Кныша, бывшую жену, Алика Мукомолова, по кличке Балбес, нигде не работающего парня, Юрку Кляйнштока — студента-интеллигента, у которого папа и мама научные сотрудники и который никогда в деньгах отказа не знал, а на тебе — в их компании оказался.

— Знаете Рыбаковскую дачу? — спросил тогда Шеф. — Ну, директора мебельного магазина? Роскошная вилла. Так будем брать. Не дачу только, а квартиру. Вилла роскошная, но пустая. Всё — в квартире. Там есть чем поживиться.

— Где та квартира? До нее не доберешься, — сказал тогда Кныш, — а дача не такая уж и пустая.

— Заткнись, — Шеф так взглянул на Валеру, что тот поперхнулся. — Распределяю роли. Надежда — на телефон с Юркой, Балбес с Кнышем — наружное наблюдение. Сейчас я каждому дам подробную инструкцию, и чтобы ни на полшага в сторону. Ясно? — все промолчали. — Ну, тогда слушайте...

Меряя шагами тесную камеру, Валерий вновь и вновь переживал успешно проведенную операцию. О семье Рыбаковых они знали всё. Подсчитали, какой примерно может оказаться улов в случае удачи. А в удаче не сомневались. Месяц велось наблюдение за квартирой. Надька-Синичка со своим новым мужем Юриком Кляйнштоком звонила по телефону. И на специально выписанном графике значилось: от 9 до 10 и от 12 до 13 отвечает голос пожилой женщины, в 13 часов тот же голос или голос мальчика, от 13 до 16 — голос пожилой, от 16 до 18 — голос мальчика, позже — женский или мужской голос. От 10 до 12 чаще всего никто не отвечает.

— Вот в это время и надо брать, — предложил Юрка-Студент. — Родители на работе, парень в школе, бабка по магазинам шастает. Взломаем дверь и обчистим за два часа.

— Культуры тебе, Студент, не хватает, — сказал Шеф. — Дверь взламывать! Эк, выдумал. Нам следы оставлять ни к чему. Значит, будем действовать так... Слушайте сюда...

— А почему ты думаешь, — выслушав план Шефа, возразил Студент, — что мы не наследим? А вдруг бабка или пацан окажутся дома? Чулки, что ли, на морды натягивать? Бабка же нас всегда признает. Не убивать же ее. А тем более пацана.

— Во-первых, чтобы самим спастись, можно свидетеля и... обезвредить. Серьезные дела в белых перчаточках не делают. Надо ко всему быть готовыми. Потребуется убить — придется убивать. Се ля ви, мои дорогие. Но думаю, не придется. Вы полагаете, Рыбаковы в милицию заявят? Да я на хозяина досье собрал, как Остап Бендер на Александра Ивановича Корейко. Классику надо читать. Не грабить мы будем со взломом, а изымать нажитое нечестным путем. Ясно?

...Ровно в 12 часов бабка Рыбакова вернулась со своей ежедневной двухчасовой прогулки с заходом в булочную и молочный магазин (остальные продукты, как показало «наружное наблюдение», Рыбаковым доставлял шофер гастрономовской машины). Через час придет из школы внучок-первоклассник, и она будет его кормить. Бабка села в лифт вместе с молодой парой, которая, тьфу, целовалась прямо на ее глазах. Вышла на шестом этаже. И «лизунам», как их окрестила бабка, оказался нужен тот же этаж. «К кому бы это они? Рядом кинорежиссер живет с семьей. В следующей однокомнатной — актриса-пенсионерка. Дальше... ах, к Марии они, наверное. У той все время какие-то посетители...» Рассуждая так, бабка Рыбакова вынула ключ, вставила в замок... А повернула ключ уже с помощью твердой мужской руки.

— Входите, мамаша, не стесняйтесь, — сказал высокий парень с залысиной и длинными баками, переходящими в аккуратно подстриженную бородку. — Только тихо. И не бойтесь. С вами все будет о’кей.

Бабка и ахнуть не успела, как очутилась в коридоре своей квартиры. Вслед за ней вошли та девка, что с высоким целовалась, и еще трое парней. Девка провела бабку, онемевшую от страха, на кухню. Той под угрозой ножа пришлось сориентировать посетителей, где что лежит... Ребята рассыпались по четырехкомнатной кооперативной квартире. Через полчаса, не больше, они сказали бабке «мерси, мадам».

Когда покинули большой кооперативный дом, когда приехали на квартиру Юрика Кляйнштока (а квартира эта была свободна от родителей уже полгода, те находились в длительной экспедиции), когда прикинули, что взятое потянет не на одну тысячу, ликованию не было предела.

— Ну, Эдик, давай гульнем как следует после такой удачи, — предложил Алик-Балбес, заискивающе глядя на Шефа.

— Не мешало бы, — буркнул Кныш.

Эдуард Бочарников обвел всех четверых холодным, стальным взглядом.

— Бунт на корабле? — не улыбка, а скорее гримаса скривила его красивый рот. — Разгул демократии?

— А что, Шеф, и спрыснуть нельзя? — уже без энтузиазма произнес Балбес. — И Валера Кныш не против.

— Кныш? Не против? — Бочарников резко обернулся к Валерию, и тот сразу сник, засуетился.

— Заткнись, Балбес, пока в заграничных джинсах ходишь и бифштексы жрешь, — Валерий был сама преданность Шефу.

— Не забыл, значит, Кныш? — усмехнулся Бочарников. — Ну, и молодец...

Забыть такое? Сейчас, томясь в камере отделения милиции, Кныш вновь ощущал себя каким-то червяком, которого — р-р-р-аз — и раздавят безжалостно. Это было... когда же это было? Сейчас сентябрь, значит, ровно год назад. Тогда тоже удачно взяли квартиру одного коллекционера и реализовали иконы вдвоем с Шефом. Продали за баснословную сумму. Валерий ждал. Нет, не половины, конечно, и не четверти. Но тысчонку-то Шеф мог отвалить. А ему не дали ничего!!! Нельзя же считать деньгами три сотни! Подачка какая-то. И тогда Валерий возмутился. Он кричал, что кончает эту муру, что не желает быть рабом, что он хочет свою долю. И вообще... если... то он...

— Если что? — зловеще спросил Шеф, помолчал и примирительно похлопал Валерия по плечу. — Свою долю хочешь? По справедливости? Ну что ж, пойдем. Выделю тебе твою долю...

Они пришли на свою «штаб-квартиру» (тогда Юркины родители опять в очередной раз были в отъезде). Собралось семь человек. В том числе Надя, его жена, с которой Кныша когда-то познакомил Шеф и которую Валерий искренне полюбил. Бочарников приказал Валерию снять роскошный кожаный пиджак. Потом фирменные джинсы. Потом черную рубашку. Потом... Его оставили в одних трусах. Валерий пробовал возражать, но под стальным завораживающим взглядом Шефа покорно снимал вещь за вещью. Наконец не выдержал:

— Что ты делаешь, Шеф, при моей жене?..

— Где это ты увидел свою жену? Ах, Надька тебе жена? Ты так думаешь? Теперь забудь о ней, как о всей этой «фирме», — Бочарников указал на кучу тряпья и тут же обратился к только что появившемуся в компании Ване Золотову: — Иван, сними свой «москвошвей» и оденься прилично. Да, да, в эту классную кожу. А ты, Надежда, поцелуй на прощанье своего бывшего. Бери ее, Студент, твоя отныне Надька, ты ж на нее давно глаза пялишь. Всё, ребятки. Есть у кого-нибудь возражения? У тебя, Кныш? Или ты забыл, кто тебя в «фирму» одел? И кто тебе Надежду в жены отдал?

Все подавленно молчали. И он, Валера Кныш, молчал. Но это было еще не все. «Суд» только начинался.

— Валера тут ультиматум выдвинул, — сказал Бочарников. — Долю свою хочет. И грозится нас заложить. Что будем с ним делать?

— Да я ж это так... — лепетал Кныш. — Я ничего такого и не думал. И в мыслях не было...

Он беспомощно оглядывался по сторонам. Все молчали. И тут Шеф жестко произнес:

— Ты, гнида, грозил мне, грозил всем нам. И мы тебя объявляем вне закона. Вне нашего закона. Понял?

И тогда он пополз, пополз на коленях к ногам Шефа, умоляя о прощении, о том, чтобы его не вышвырнули из компании, не сделали бы чего хуже. Он полз на глазах у всех, на глазах у Нади, которую Шеф отдал Юрке-Студенту...

Его простили. Но взяли клятву, что он будет подчиняться беспрекословно. «Фирму» и жену так и не вернули.

Шеф между тем сказал:

— Деньги мы взяли большие. Они пойдут в общую кассу, в наш фонд. А вам каждому по триста. Всё, джентльмены. И боже упаси, если кто-нибудь из вас задумает гульнуть на радостях. Вы должны быть примерными гражданами. Тебе, Кныш, пока хватит и сотни...

Все это Валерий явственно представлял сейчас, словно это случилось не год назад, а сегодня утром. Но сегодня утром случился провал. И если Шеф узнает, а он не может не узнать, то...

Валерию страшно было даже подумать о встрече с Шефом. Лучше колония. Но Шеф и там достанет, если из-за Кныша на него упадет хоть тень подозрения. Нет, о делах компании надо молчать как рыба. А этот Стас... почему бы и не скинуть на него? Он же Павлика к себе приблизил, тоже какое-то дело замышляют. Вот и пусть расхлебывают...

И утром на допросе Валерий Кныш сообщил работникам милиции о том, что он оказался на даче чуть ли не случайно, что послали на дачу Павлика и послал его некий Стас, который снимает комнату на Лесной. А кто он, этот Стас, ему, Кнышу, неведомо.

Павлик подтвердил показания Валеры. Сказал, что со Стасом познакомился недавно, что он «классный парень», но к ограблению дачи не имеет никакого отношения. Стали расспрашивать подробнее. И тут Валерий напомнил Павлику: ведь тот говорил, будто этот самый Стас имел какое-то отношение к ограблению инкассатора в своем городе — Перми.

— Инкассатора, говорите? — сразу же насторожились в милиции. — Это серьезно.

Задержали Стаса. Он отрицал и участие в наводке на дачу, и тем более нападение на инкассатора. Хотя да, он постоянно живет в Перми, но сейчас временно не работает и приехал посмотреть столицу. Установили личность Стаса. Документы оказались в порядке. Сообщили обо всем в МУР. Оттуда сделали запрос в Пермь — не было ли в последние годы нападения на инкассатора; кстати попросили данные, если они есть, о личности Стаса.

В Перми на запрос из МУРа быстро подготовили ответ. Да, действительно, такой проживает в городе, в настоящее время то ли в отпуске, то ли ищет другое место жительства. Что же до нападения на инкассатора, то подобного происшествия, к счастью, не было.

Ответ МУРу уже был готов, когда его увидел сотрудник областного управления внутренних дел Михаил Григорьевич Попов. Фамилия Стаса его насторожила. Где-то она мелькала. Но где?

— Подождите отправлять, — сказал Попов. — Надо бы на всякий случай связаться с Владимиром Ивановичем Олейником. Вы ведь знаете... Да-да, по тем самым делам.

— Но там никакой инкассатор не проходил.

— И все же. Что-то тут меня настораживает.

Тотчас связались со следователем по особо важным делам при Прокуроре РСФСР В. И. Олейником. Он в это время находился в отпуске. Рассказали ему о запросе из МУРа. От Олейника тут же пришел ответ: «Немедленно сообщите в МУР. Пусть во что бы то ни стало задержат Стаса. Вылетаю в Москву».

2

Следователь по особо важным делам Владимир Иванович Олейник, хоть и находился в отпуске, меньше всего думал о грибах, рыбалке или любовался красотами природы. Он все время возвращался мыслями к делу, которое оставил незаконченным: в отпуск его отправили чуть ли не в приказном порядке. Дело было сложным, многоплановым, оставалось множество невыясненных обстоятельств. Поэтому Владимир Иванович, даже гуляя, перебирал версии, а в веселой компании вдруг словно отключался и в который раз словно «прокручивал» мысленно показания подозреваемого, допрошенного месяц-два назад. Короче говоря, он не столько отдыхал, сколько продолжал работать. И когда ему сообщили о задержании Стаса, он начал мучительно вспоминать: где же мелькала эта фамилия? Она определенно как-то связана с теми загадочными пока преступлениями, которые были совершены в Пермской области. Расследование шло очень трудно. А преступления были серьезными...

В ночь на 25 декабря на шоссе, которое здесь по старинке называют Сибирским трактом, случилось ЧП. В помещении поста ГАИ близ села Лобаново был убит инспектор Николай Малов. Смерть наступила от трех огнестрельных ранений. На теле обнаружили несколько ран, нанесенных небольшим ножом, предположительно перочинным. Запястья рук инспектора словно кто-то сжимал железной хваткой. Кобура с пистолетом системы Макарова была срезана.

Убийство казалось загадочным. Пост ГАИ расположен на бойком месте. Метрах в пятидесяти — работающая круглосуточно автозаправочная станция. Неподалеку проходит электричка. По Сибирскому тракту движение не прекращается даже ночью. Похоже, что цель нападения была одна — завладеть пистолетом. Но почему преступник или преступники выбрали именно этот пост, с их точки зрения опасный?

Как было установлено, в 0 часов 35 минут пост посетили проверяющие. Значит, нападение произошло сразу же после проверки: об этом говорило и заключение медицинской экспертизы. Выходит, преступник знал, когда будет проверка поста? Или следил за постом в морозную ночь?

Недоумение вызывал и тот факт, что инспектор подпустил к себе убийцу. Николай Малов был сильный и храбрый человек. Совсем недавно он гостил в родном селе. Пошел в клуб. А там шум. Оказалось, четверо строителей из расположенного неподалеку СМУ напились и буянят, пристают к людям. Николай один (он был в гражданской одежде) унял дебоширов. В подразделении хорошо знали: Малов всегда собран, отлично несет службу. Как же он подпустил к себе убийцу или убийц? Не значит ли это, что в преступлении участвовал хорошо знакомый инспектору человек?

Пока оперативная группа задавала себе эти вопросы и пыталась ответить на них, пришло еще одно зловещее сообщение: исчез неизвестно куда гражданин Палицын. Вечером повез на своих «Жигулях» телевизор в мастерскую ремонтировать, сдал его, а домой не вернулся. В 14 часов следующего дня в городе обнаружили автомашину, а в ней — следы крови. Нашли также одну женскую перчатку, еще хранившую запах духов. Кому она принадлежит — тогда установить не удалось. В боковом кармане дверцы «Жигулей» лежали две трехрублевые купюры. Через два дня близ шоссе около села Лобаново, то есть совсем недалеко от того самого поста ГАИ, обнаружили труп Палицына, запорошенный снегом. И деньги, и документы, которые были у Палицына, остались нетронутыми.

Работники милиции и прокуратуры не на шутку встревожились. Два опасных преступления подряд. Кроме того, в руках преступника или преступников оружие. И практически никаких следов. Снятые отпечатки пальцев ни о чем не сказали: они принадлежали либо осматривавшим место происшествия людям (на посту ГАИ), либо Палицыну (в «Жигулях»).

Разумеется, строились различные предположения, выдвигались версии, проверялось, кто мог совершить нападение на инспектора и на гражданина Палицына. Но все было тщетно.

Два месяца прошли «спокойно». В том смысле, что преступники нигде не применили оружия. А 1 марта «Макаров» впервые «заговорил».

В 9 часов 03 минуты этого субботнего дня в сберкассу на Пионерской улице вошел молодой человек спортивного вида. Он огляделся, и тут же в кассу вошла женщина с книжкой для оплаты коммунальных услуг. Молодой человек сел за стол и стал заполнять бланк. Женщина расплатилась и о чем-то беседовала с кассиром. Рядом сидела другая работница кассы. Молодой человек смял один бланк, другой, сунул их в карман, стал писать на третьем. Женщина попрощалась и вышла из помещения. Тут же незнакомец встал, вынул пистолет и выстрелил в кассира Семенову, а затем в другую работницу кассы — Носову. Семенова, падая, сделала несколько шагов к кнопке сигнализации. Носова медленно опускалась на пол. Она толком и не разглядела нападавшего, отметила лишь высокий рост. И потеряла сознание.

Через несколько минут в кассе появился наряд милиции. Семенова была мертва. Носову в тяжелом состоянии увезли в больницу. Преступник уже скрылся: очевидно, он понял, что, падая, женщина успела нажать кнопку сигнализации. Деньги оказались не тронуты. Отпечатков пальцев не обнаружили. Но на столе лежал кассовый бланк, заполненный с двух сторон одним и тем же почерком. На той стороне, где «расход», была написана фамилия «Станиславский», а где «приход» — «Николай Рубцов». Итак, преступник оставил свой почерк. И еще гильзы от того же «Макарова».

Снова оперативная группа недоумевала. Более невыгодного объекта для налета нельзя было и придумать. Пионерская — одна из центральных улиц города. В трехстах метрах — отделение милиции, во дворе дома — инспекция по делам несовершеннолетних. И время налета странное: по идее, в 9 утра в кассе не должно быть крупных сумм. Правда, на этот раз инструкция была нарушена: с вечера деньги в банк не отправили. Но мог ли знать об этом налетчик? «А почему бы и нет? — задавали себе вопрос члены оперативной группы. — Ясно, преступник тот же, что напал на пост ГАИ, — об этом говорят гильзы. Но тот, видимо, хорошо знал режим работы поста ГАИ. Может быть, он был осведомлен и о подробностях работы кассы? Но тогда кто он?»

Носова, когда пришла в себя в больнице, дала очень путаные показания — она была еще в тяжелейшем состоянии. Она запомнила только высокий рост налетчика. «Ну, а лицо какое? Круглое? Продолговатое?» — спрашивали ее. «Вроде круглое». — «А одет во что?» — «Шапка была на нем меховая, пальто темное». В первый раз врач не разрешил долго разговаривать с больной. Но как только Носовой стало чуть лучше, с ее слов составили словесный портрет предполагаемого налетчика и разослали его во все службы милиции, в народные дружины. Показали фоторобот также по телевидению, одновременно рассказав о дерзком налете. Разослали всюду и образцы почерка.

Впоследствии, когда Олейник, знакомясь с делом, узнал, какие были приняты энергичные меры, он только вздохнул. Вроде бы все правильно. Но — шаблонно. Фоторобот был очень приблизительным, вряд ли кто-нибудь мог бы опознать по нему налетчика. Зато сам налетчик получил важную для себя информацию: теперь он знал, каким его представляет милиция. Даже если в показанном по телевизору портрете и было какое-то сходство, с помощью косметики его легко можно было устранить. Посмотрел следователь этот портрет, составленный со слов женщины, едва оправившейся от тяжелой раны, и усмехнулся: стандартное лицо молодого человека без всяких индивидуальных примет, каждого четвертого можно заподозрить, а ни на кого точно не укажешь. Стоило ли давать такие карты в руки опытному, изощренному преступнику? А в том, что это именно опытный преступник, никто не сомневался.

«Промашка вышла с розыском по словесному портрету, — размышлял Олейник, — ну да ведь задним умом мы все крепки. Горячились коллеги, можно их и понять. Нет, словесный портрет — не улика, а вот образец почерка, оставленный налетчиком, куда серьезнее, это может стать доказательством. Но кто заполнял бланк?» Конечно, проверили всех Станиславских и Рубцовых, пока не пришли к выводу, что фамилии писавший поставил первые пришедшие в голову. Станиславский — слишком известная фамилия. Рубцов? Был такой поэт — Николай Рубцов. Интересно, преступник машинально написал эти две фамилии? Не исключено. Но тогда он человек образованный, не чуждый литературы и искусства.

Сотрудник областного управления внутренних дел Аскольд Маркович Петров долго раздумывал над бланком, заполненным с двух сторон. Что кроется за этими быстрыми, летящими строками? Он показал бланк старому профессору-филологу, своему доброму знакомому, и попросил его по почерку нарисовать психологический портрет писавшего. Профессор, как знал Аскольд Маркович, упражнялся в этом, возможно, и не подкрепленном научными авторитетами занятии.

Филолог долго рассматривал буквы, а потом сказал:

— Ну-с, что тут можно увидеть? Неустойчивый по характеру субъект. Скорее, мечтатель. Но — волевой, жесткий. Молодой. Либо учится в институте, либо только что окончил: так пишут конспекты. Очень вероятно, что знаком с нотной грамотой. Да все это, батенька, гадание на кофейной гуще. Разве вам это сгодится?

— Сейчас, профессор, нам все годится, — буркнул Петров. — На нуле мы.

Между тем инспекторы и следователи думали над нелегкой задачей. Что в данном случае ставило в тупик опытнейших сыщиков? Прямо-таки отчаянная дерзость. Но это позволяло делать и некоторые умозаключения. Кто же он? Маньяк? Ненормальный? Не похоже. Да, его или, скорее, их действия безрассудно рискованны. Но, может, в этом своя логика? Во всем прослеживается четкий план: добыть оружие и с этим оружием совершить налет на сберкассу. Что помешало налетчику схватить пачку денег из открытого сейфа? Ведь минуты две-три у него было. Испугался? Он, по-видимому, не робкого десятка. Значит, дерзок и предельно осторожен.

Так или иначе, дело у них (все-таки вряд ли действует один) сорвалось, но оружие осталось. Надо ждать нового налета. Где? Когда?

Срочно были взяты под усиленное наблюдение сберкассы, кассы крупных магазинов, кассы предприятий в дни выдачи зарплаты, бдительно охранялись инкассаторы. Любая попытка ограбления неизбежно должна была кончиться поимкой налетчиков.

— А если они преподнесут сюрприз? — не успокаивались члены оперативной группы. — Давайте прикинем другие возможные объекты налетов. Ну, скажем...

Они преподнесли-таки сюрприз. «Макаров» заговорил там, где налета меньше всего могли ждать. Случилось это через пять месяцев после нападения на сберкассу — 3 августа. И опять в таком месте, которое предопределяло рискованность действий.

В центральной части города, неподалеку от районной ГАИ, рядом с плавательным бассейном разместился пункт кинопроката Дома офицеров. Пункт охраняется. Обнесен забором. Кругом кусты, освещение тусклое.

В три часа ночи охраннику показалось, будто с внешней стороны забора кто-то затаился. Он насторожился. Вдруг поверх забора на секунду показалось лицо. Охранник вскинул автомат, и тут же с противоположной стороны раздался выстрел. Пуля попала охраннику в ногу. На пункте поднялась тревога. Дежурные выскочили из помещения, бросились за забор, но никого не нашли. А утром метрах в двухстах от забора обнаружили автомобиль «Жигули», который, как потом выяснилось, был угнан у гражданина Шмелева со станции техобслуживания. Охранник вспомнил, что перед происшествием слышал звук автомобиля, но не придал этому значения.

И снова сплошные загадки. Почему же нападавшие не уехали в машине, если прибыли на ней? А если это не они, то кто оставил похищенный автомобиль в кустах? И вообще с какой целью было совершено нападение на пункт кинопроката?

— Ну, последнее объяснить нетрудно, — сказал руководитель опергруппы, — ясно, что охотились не за кинолентами. Им нужно оружие посильнее пистолета. Автомат им нужен. Другого объяснения я не нахожу.

— Но как они узнали, что охранник вооружен автоматом?

— А как они вообще все узнают? Как подпустил их к себе покойный Малов? Где они достали сведения о движении проверяющих посты ГАИ? Откуда им было известно, что утром в сберкассе имелась крупная сумма денег? Очень много им известно.

— И какой же вывод можно сделать из всего этого?

— Горько делать такой вывод, — сказал один из руководителей управления. — Во всем этом участвует либо сотрудник милиции, либо тот, кто тесно с нами связан. Другого объяснения дать почти невозможно.

Да, это был горький, но мужественный вывод. Трудно, очень трудно бросить тень подозрения на человека, носящего форму блюстителя порядка. Но железная логика фактов приводила к такому умозаключению.

— Оставим пока догадки, — сказал представитель прокуратуры, участвующий в работе оперативной группы. — Нам необходимо более тщательно продумать все обстоятельства этих загадочных происшествий, чтобы предугадать другие возможные ходы неизвестных пока преступников. Раз уж у них сорвалось со сберкассой и с пунктом кинопроката, то нужно ждать новых налетов. Где?

Началась напряженная работа по анализу всех имеющихся фактов, тщательнейший осмотр места последнего происшествия. Одновременно изучались старые дела. Ведь почерк преступления — это тоже след. Запрашивались другие области: вполне возможно, действует «гастрольная» группа, хотя это и маловероятно, уж очень хорошо были сориентированы преступники в местных условиях. Скорее всего, это местные, но они могут появиться в других областях: ведь у них оружие, и они, по всем данным, готовят серьезную акцию.

После того как словесный портрет предполагаемого налетчика, составленный со слов тяжело раненной Носовой, был распространен среди личного состава и дружинников, показан по местному телевидению, стали приходить «сигналы». Их тщательно проверяли и отбрасывали один за другим. Но один «сигнал» заставил насторожиться. Механик автогаража Сарычев обслуживал машины ГАИ, хорошо знал многих инспекторов. Был знаком и с Палицыным, которого убили, судя по всему, в его собственной машине. Когда до Сарычева дошел слух, будто в преступлении подозревается работник милиции, он пришел и заявил, что Палицын был в приятельских отношениях с сержантом Маловым.

— Ну и что? — спросили его, — ведь оба убиты.

— Верно. Но Палицын, в свою очередь, был приятелем заведующего гаражом Башкирцева. А у того компания теплая. Еще Акоп Акопян, механик. Шариков Николай. Уволен из милиции за пьянку, правда, давно. Еще Вячеслав Козочка, тот и сейчас в органах работает. Вечером 24 декабря, накануне убийства сержанта Малова, к нему вся компания заезжала, звали ехать на какое-то мероприятие, в деревню какую-то.

— Вы лично слышали этот разговор?

— Во всяком случае точно знаю, что Башкирцев и его компания собирались в загул.

— Почему вы думаете, что это происходило именно в тот вечер?

— Меня Башкирцев попросил его персональную «Волгу» посмотреть. И говорит: в деревню поедем, а там дороги сам знаешь какие. Я его спросил, что это они зимой в деревню наладились. А он сказал, что, дескать, во всем мире в ночь на 25 декабря рождество празднуют. У нас 7 января, а у них раньше. Смеялся, говорил, что они решили отметить четыре праздника — два рождества и два новых года. С сегодняшнего, сказал, вечера и начнем.

— Почему вы раньше не сообщили нам об этом?

— Да ни к чему было. А сейчас, когда кругом говорят, что в нападении на пост ГАИ участвовал кто-то из милиции, я и сопоставил: сержанта Малова звали — он не поехал, а потом... И Палицына убили... Может, есть какая-то связь?

— Да не очень все это вяжется. Ну, решили рождество отметить, а убивать-то зачем?

— Этого я не знаю, — ответил Сарычев, — но подозрительная у них компания. Между прочим, Башкирцева ординарец, ну, шофер его личный, Генкой звать, пижон самый что ни на есть, недавно за грабеж сел. Он все их дела знает, а ведь на суде ничего не сказал. Это не подозрительно?

Никакой связи между загулами Башкирцева и его компании, осуждением Генки и убийством инспектора ГАИ, а также нападением на сберкассу на первый взгляд не прослеживалось. Но «сигнал» стоило проверить.

Заведующий гаражом Башкирцев слыл человеком солидным. Его приятели тоже подозрений не вызывали. А вот Геннадий Ровинский действительно был недавно осужден. И Палицын, из их компании, убит. Да и таинственные поездки на какие-то «мероприятия», о которых стало известно работникам милиции, показались заслуживающими внимания. Правда, Сарычев слыл изрядным фантазером, любил приврать. Да и в его путаном рассказе логика не очень прослеживалась. Но в сложившейся ситуации бездействие становилось прямо-таки невыносимым. Решили проверить «сигнал». А вдруг в этом сумбуре рациональное зерно таится?

Прежде всего связались по телефону с колонией, где отбывал наказание Геннадий Ровинский.

— Есть у нас такой герой, — ответил начальник колонии. — Он, кстати, часто хвалится, что был личным шофером какого-то автомобильного начальника. Так вот, этот Ровинский недавно вдруг заявил, что хочет дать дополнительные показания. Чистосердечно, говорит, хочу покаяться. Но что-то я ему не верю, скользкий парень...

На другом конце провода соображения начальника колонии относительно личности Ровинского слушать не стали.

— К вам немедленно вылетает наш сотрудник, — и разговор закончился.

3

Инспектор управления Михайлов тут же выехал в колонию, где отбывал свой срок Геннадий Ровинский. Сообщение, что он намеревается дать дополнительные показания, взволновало опергруппу, которая в это время проверяла туманные рассказы Кости Сарычева.

В колонии к инспектору привели долговязого, какого-то дерганого парня. Он пугливо озирался, перебирая борт куртки пальцами, говорил торопливо.

— Так в чем, Ровинский, вы хотели чистосердечно признаться? — сразу начал инспектор. — Что душу гнетет? Раскаяние принесет облегчение. Выкладывайте.

— Значит, когда мы с Баландиным в универмаг залезли, — ну, этот эпизод по суду проходил, — я показал, что Баландин взял две меховые шкурки. Так на самом деле их было восемь. Шесть ушли к...

— Подожди, — прервал его инспектор, — переходя на «ты», — какие шкурки? Какой Баландин? Ты что тут заливаешь? Хотел чистосердечно все выложить, так и выкладывай.

— Так я ж как на духу...

— Ладно, если как на духу, то о Башкирцеве расскажи. Возил ты его куда-нибудь кроме как по служебным делам?

— Возил. А как же.

— Вот и давай. Куда возил? Когда? С кем? И напряги свою память: куда вы ездили вечером 24 декабря? В ночь под рождество?

— С Башкирцевым? Под рождество? — Ровинский недоуменно посмотрел на инспектора. — Ах, это... Вы знаете, я сейчас не готов отвечать. Дайте с мыслями собраться.

— Соберись. И не бойся ничего. Тебе-то вряд ли больше грозит, чем имеешь.

Геннадия увели. А инспектор нервно заходил по кабинету. Неужели наконец напали на след? Ведь время идет, а дело о загадочных преступлениях так и не раскрыто. Расследование пока не продвинулось ни на шаг. Но теперь, кажется, что-то проясняется. И ведь как удачно получилось: «сигнал» Сарычева, его сумбурные предположения, кажется, вывели на нужную тропинку. Да и сам Ровинский так вовремя надумал покаяться. А почему все-таки? Ну, да ведь чужая душа — потемки. Жать на него ни в коем случае нельзя. Надо осторожно подтолкнуть к откровенности...

На следующее утро Геннадий начал давать показания, как он сам сообщил, «теперь уж точно чистосердечные».

Да, он, Геннадий Ровинский, по существу был личным шофером заведующего гаражом Федора Ивановича Башкирцева. Он знает отлично всю компанию своего шефа: Акопа Акопяна, Вячеслава Козочку, Николая Шарикова. Знал и убитого Ивана Палицына. Ровинский и еще один водитель, Соленый, на двух машинах часто возили всю компанию на «мероприятия». Соленый приходится родственником Шарикову. А Шариков раньше служил в милиции, но его оттуда уволили...

— Подожди с родственниками, что это за «мероприятия»?

— Известно что. Банька хорошая, водочка...

— А в ночь на 25 декабря тоже на «мероприятие» ездили?

— Было дело.

— Вот об этой ночи подробнее. И откровенно. Кто же все-таки и за что убил Палицына? Он же в вашей компании был?

Инспектор решил пока не затрагивать вопроса о сержанте Малове.

Ровинский надолго замолчал и вроде бы даже растерялся. А потом с вызовом выкрикнул:

— Как кто? Свои же и ликвидировали!

— С какой целью?

— А этого я не знаю.

— Вы присутствовали при этом? — инспектор снова, незаметно для себя, перешел на «вы».

— Нет. Но слышал, это точно. Значит, так было...

— Давайте уж с начала. С нападения на пост ГАИ.

— Пожалуйста...

Инспектор слушал не перебивая. А Геннадий разливался. Такое начал открывать, что Михайлов подумал: его надо срочно этапировать в управление и там допрашивать основательно, проводить очные ставки.

— Могу одно сказать, — Геннадий то говорил уверенно, то заметно нервничал, — мое дело шоферское. Я привез Федора Ивановича, Козочку и Акопяна. Около станции остановился, заправиться было надо. А Шариков с Палицыным на «Жигулях» подъехали. Они все на пост пошли, а я в машине остался.

— И не знали, что они там делали?

— Откуда мне знать? Мое дело шоферское. Вернулись, сказали — трогай... Нет, выстрелов я не слыхал, все же далеко стоял.

— А Палицын с Шариковым?

— Они сами уехали. Федор Иванович, верно, какой-то странный был. Сказал, что рождество отменяется. Поехали мы в деревню Кондратовку. А потом вдруг говорит: все же надо отметить. И до утра пили. Ну, а потом банька...

— Но утром весь город знал о происшествии. Неужели вы не догадывались?

— Как не догадываться? Да только боялся я очень.

— А когда по телевидению фоторобот показывали, вы видели?

— Так Шарикова ж и показывали. Только почему-то его не узнал никто. Да и верно, не очень он похож, если только внимательнее присмотреться...

— Значит, и сберкассу тоже они брать намеревались? Знаете о нападении на Пионерской улице?

— Вот про сберкассу, гражданин начальник, я ничего не знаю. Я там не был, никого туда не возил...

Но и без того информация, которую выдал Геннадий Ровинский, была первостепенной важности. В управлении его допросили по всей форме. В основном его показания сходились с первоначальным рассказом. Он показал достаточно много для того, чтобы заподозрить Башкирцева и его приятелей в тяжком преступлении, и все же явно не достаточно для того, чтобы выстроить стройную цепочку обвинений. Однако звенья цепочки подбирались, сцеплялись одно с другим.

Во-первых, автомеханик Сарычев твердо сказал, что в ночь на рождество компания собралась в загул, заезжали за сержантом Маловым, который потом оказался убитым. Убит и Палицын — из их же компании. Теперь вот и Геннадий Ровинский уверенно подтверждает это. Лично он не участвовал в нападении на пост ГАИ, но привез Башкирцева, Козочку и Акопяна чуть позже полуночи к посту и ждал в машине. Именно в это время и погиб сержант.

— Но цель? Какова цель этих двух убийств? — спросили Ровинского.

— Цель? — переспросил он. — Да все очень просто. Ведь Федор Иванович Башкирцев какие дела делал? Не один кузов продал. Машины новые списывал. Вы что, не знаете? Да об этом все шофера в городе говорят. На что же загулы-то? На зарплату? Они и сержанта Малова втянуть хотели. А он, как узнал о махинациях... Может, они боялись, что он их выдаст. Мне откуда знать?

— Учтите, Ровинский, мы дадим вам очную ставку с людьми, против которых вы выдвинули тяжкие обвинения.

— А я не выдвигал ничего. Меня спросили — я сказал. Как было. Это и на очной ставке подтвержу. Возил? Возил. У поста останавливался ночью? Останавливался. Видел, как убивали? Нет, извините, этого не видел.

Потом, на очных ставках, Ровинский, действительно, все это уверенно подтвердит. Но еще не скоро.

Решили предъявить Носовой — работнице сберкассы, которая в день нападения была ранена и со слов которой составлялся фоторобот налетчика, — фотографии Шарикова. Несколько фото разных лет.

Женщина долго всматривалась в лицо, а потом сказала:

— Как будто бы похож. Но ведь время прошло. Вроде бы он...

Охранник пункта кинопроката, на который было совершено неудачное нападение, больше склонялся к тому, что это «не тот». Хотя допускал возможность, что и «тот». Правда, он видел лицо мельком.

Но одно весьма существенное обстоятельство рвало начинавшую составляться цепочку. Почерк на кассовом бланке, который оставил налетчик, даже не напоминал почерка ни одного из пятерых, включая покойного Палицына. Таков был категорический вывод экспертов. А ведь бланк, по существу, представлял собой один из немногих, если не единственный, материальный след, оставленный преступником.

— Но разве не может быть так, — предположил один из инспекторов. — Преступник просит заранее кого-то заполнить бланк. И оставляет его специально на месте преступления. Чтобы ввести в заблуждение розыск.

— Возможно. Но почему бланк заполнен с двух сторон? Так может машинально написать человек, у которого занята голова чем-то другим. Об этом и фамилии говорят — первые пришедшие на память.

— А почему не допустить, что и это все продумано?

Сошлись на том, что вполне возможен и такой вариант.

Проверили показания Ровинского относительно махинаций заведующего гаражом с кузовами и машинами. И тут открылась картина весьма неприглядная. Действительно, Башкирцев вместе с Шариковым продавали новые кузова от «Волг». Значит, им было что скрывать. Ведь разоблачение грозило судом и лишением свободы.

Но больше всего волновал главный вопрос: во имя чего эти пятеро пошли на целую серию тяжких преступлений? На него надо было ответить, прежде чем начать не допросы даже, а простые расспросы.

Положим, Шариков крепко закладывает, он в последние годы катится по наклонной плоскости. Значит, в принципе такой, теряющий себя человек может пойти на все. Но сержант Козочка — отличный работник. Башкирцев человек властный, в гараже, которым руководит, царь и бог, делает что хочет, да и на руку нечист. Опять же гуляка. Ему нужно много денег. К тому же он жесток, груб, порывист, когда в ярости — ударить может. А вот Акоп Акопян — тот семью любит, что, правда, не мешает ему участвовать в «мероприятиях».

Однако все это может хоть как-то объяснить лишь убийство сержанта Малова и Палицына. Допустим, требовалось убрать свидетелей, чтобы уйти от ответственности за махинации с кузовами. Тут есть логика. Ну, а налет на сберкассу? На пункт кинопроката? Могли эти люди пойти на столь опасные и тяжкие преступления? — спрашивали вслух друг друга и каждый самого себя члены оперативной группы и отвечали очень неоднозначно. Склонялись все же к тому, что при определенных, «крайних» обстоятельствах — могли. Уж очень непривлекательно, если не сказать грязно, выглядели их личности в свете «мероприятий», в которых участвовала эта пятерка.

И еще одно обстоятельство усиливало подозрения. Вскоре после всех тех происшествий сержант Козочка перевелся на службу на Украину. Акоп Акопян уехал в Прибалтику, где жили родители жены. Шариков перебрался в деревню к отцу. И лишь Башкирцев остался на месте, по-прежнему руководил гаражом. Теперь верный Геннадий возил его развлекаться одного по тщательно скрываемым адресам. Сам он связался с двумя парнями примерно своего возраста.

Геннадий был из такой трудной семьи, что и нарочно не придумаешь. Об отце было известно лишь то, что он из тюрьмы не выходил. Мать пила и ребенком совсем не занималась. Мальчик рос — именно рос, а не воспитывался — у бабушки, скаредной злобной старухи. Пока он был маленький, бабка его била, а как подрос, — сам стал ее поколачивать, она тоже редко трезвая бывала. В школе Генка учился кое-как, он не переходил из класса в класс, а его перетаскивали, чтобы не нарушать общих показателей. Подросток отличался не баловством, а каким-то пакостничеством. Мог, например, украсть у приятеля завтрак, воровал в раздевалке шапки. Состоял на учете в инспекции по делам несовершеннолетних. После восьмого класса бросил школу и до призыва в армию ничем не занимался. В армии получил специальность шофера. После демобилизации долго не устраивался на работу — не хотел. К счастью (или к несчастью), Геннадий жил по соседству с Федором Ивановичем Башкирцевым. Познакомились: Башкирцев, у которого на квартире гуляли, послал Генку за водкой. Поднес выпить, пригласил к столу. Ему пьяный Гена и выплакал свою «несправедливую жизнь».

— Приходи завтра ко мне в гараж, — похлопал парня по плечу Федор Иванович, — будешь доволен, если мне понравишься.

Геннадий заведующему гаражом понравился и стал его личным ординарцем, а не просто «персональным водителем». Между прочим, никакой персональной машины Башкирцеву не полагалось. Но она была. И когда она не требовалась Башкирцеву, Ровинский пользовался ею как своей. С помощью этой машины Геннадий со своими новыми дружками и совершил ряд краж. Для этого они выезжали в близлежащие населенные пункты, где начали с похищения колбасы из магазина сельпо, а попались на краже из меховой секции в универмаге. Они были осуждены и отбывали наказание, когда неожиданно, без видимых причин Геннадий Ровинский заявил, что хочет сделать «чистосердечные дополнения» к своим признаниям на суде. Что это — совесть заговорила? Или тому были какие-то другие причины?

Такой подробный экскурс в личную жизнь Геннадия Ровинского не лишний, хотя с виду и кажется прямо к делу не относящимся. Все-таки он единственный свидетель, который абсолютно уверенно утверждал: 25 декабря после 12 ночи он привез троих из компании к посту ГАИ на Сибирском тракте, где примерно в это же время остановилась и машина Палицына и где в это же время был убит на своем посту инспектор ГАИ Николай Малов. Ровинский также утверждал, что в руках у Шарикова он видел пистолет Макарова.

После долгих обсуждений всех обстоятельств дела, после того как был проведен следственный эксперимент с участием пока одного Ровинского (как подъехали, где стояли машины и т. д.), с учетом того, что Носова вроде бы узнала в нападавшем на сберкассу Шарикова, вскоре со своих новых мест жительства были доставлены Козочка, Акопян и Шариков, у себя в гараже арестован Башкирцев.

Первые вопросы каждому из четверых были одинаковы: где они находились вечером и ночью на 25 декабря?

— В ночь на рождество, — уточнялся вопрос.

Башкирцев ответил:

— Мне нет нужды отвечать на ваши дурацкие вопросы. Где мне надо, там и был.

— А я знаю, где я был? — усмехнулся Шариков. — Если в вытрезвителе, должны остаться документы.

Вячеслав Козочка спокойно ответил:

— Где был в ту ночь — надо вспомнить, пока не могу сказать.

Акоп Акопян возмущался, требовал прокурора района и грозился жаловаться Генеральному прокурору.

Но отвечать на вопрос все же пришлось. И началось... Один заявил, что был в семье, другой — на зимней рыбалке, третий — ездил к отцу в деревню, четвертый — не помнит. Им подсказали: разве вы не собирались в том году праздновать два рождества и два новых года? Кто-то «припомнил», кто-то по-прежнему все отрицал. Они противоречили друг другу, путались в ответах. И только когда им сказали, в чем их подозревают, все посерьезнели. «Гулять — гуляли. Но чтобы такое, о чем говорите, — нет, это невозможно. Вы что, товарищи дорогие, в своем уме?» — был смысл ответов.

Стали выяснять, как проходили другие «мероприятия». Снова путаница и противоречия. Когда коснулись махинаций с кузовами, допрашиваемые попытались сначала все скрыть, но потом были вынуждены сознаться. Установили, что незаконно продан «налево» не один кузов автомашины. Кроме того, «дельцы» получали деньги за подставных лиц, незаконно списывали бензин.

— В ночь на 25 декабря вы приглашали сержанта Малова принять участие в вашем загуле? — спросили Шарикова.

— Приглашали. Но он отказался. Сказал, что его не смогли подменить. Мы и уехали.

На очной ставке с этой четверкой Ровинский уверенно повторил свои показания, данные следователю. Все сходилось. Подозреваемые не отрицали, что заехали за Маловым, хотели взять его с собой. Палицына с ними не было. Все четверо ехали в машине Башкирцева, которую вел Ровинский. Малова и пальцем не тронули. Зачем? Дружки ведь. А про кузова сержант и не слыхал ничего. В баню с ними иногда ездил. Но убивать-то его за что?

И все-таки постепенно в этой «круговой обороне» удалось пробить брешь. Шариков признался, что как-то был у них разговор о том, что вот если бы банк ограбить — потом гуляй всю жизнь. «Но это же так, — добавил он, — в шутку, после кино американского. Но чтобы на самом деле убивать или грабить — не было такого». Одно время заколебался Башкирцев — ничего определенного на себя не брал, но заявил, что все расскажет, если признаются другие... А другие не признавались.

Время шло. Кончались определенные законом сроки следствия. Расследование загадочных и пока не раскрытых тяжких преступлений находилось на контроле в Прокуратуре СССР. И однажды в область сообщили, что к ним выезжает старший следователь по особо важным делам при Прокуроре РСФСР Владимир Иванович Олейник.

Прибыв в Пермскую область, Олейник прежде всего изучил все 34 тома уголовного дела. В шести из них содержались в основном так называемые объективные данные: протоколы осмотров мест происшествий, заключения медицинских экспертов и т. д. В остальных томах были собраны протоколы допросов подозреваемых, свидетелей — словом, материалы, изобличающие Башкирцева, Козочку, Акопяна и Шарикова. Много было материалов. Но когда Владимир Иванович захлопнул последний том, он вздохнул:

— Увы, свидетельская база равна нулю. Свидетелей много. И — свидетелей нет...

4

Опытные юристы знают: нет ничего сильнее, а порой и страшнее стечения обстоятельств.

Следователь по особо важным делам, ознакомившись с материалами дела, нашел, что те, кто вел следствие, не допускали недозволенных методов, добросовестно опрашивали свидетелей. И когда Олейник сделал вывод об отсутствии надежной свидетельской базы, он не сомневался в виновности Башкирцева, Козочки, Акопяна и Шарикова. Просто в показаниях подозреваемых и свидетелей было немало противоречий, в цепочках доказательств замечались разрывы. Их надо было устранить. Но по мере того как материалы изучались все более тщательно, разрывы эти не сцеплялись, а, наоборот, все увеличивались.

Подозреваемые действительно много лгали, действительно совершали крайне аморальные поступки. Желая как-то обелить себя, эти люди путались в показаниях, пытались кое-что скрыть и этим усиливали подозрения против них. Кроме того, сообщение Геннадия Ровинского о махинациях Башкирцева полностью подтвердилось. А опознание Шарикова потерпевшей? Как бы там ни было, она все же признала в нем человека, совершившего нападение на сберкассу. Все это запротоколировано, надлежаще оформлено и выглядит серьезной уликой.

И все-таки имеющиеся в деле противоречия никак не удавалось примирить. Следователь Олейник и из собственного опыта, и из опыта своих коллег отлично знал, как опасно в их работе, не рассеяв сомнений, пусть самых незначительных, пойти дальше. Это как в научном поиске: крошечная погрешность в исходных данных может увести на ложную тропу. Но там это чревато в крайнем случае материальными потерями. В правосудии — может обернуться ничем не восполнимыми человеческими страданиями. Поэтому опыт следователя говорил: если сомневаться, то до конца, до того момента, когда сомнения уже невозможны. Критическое изучение собранных материалов подсказывало В. И. Олейнику: по существу, надо начинать все сначала, в частности с выяснения некоторых вновь возникших вопросов.

Работников управления продолжал беспокоить «Макаров». Оружие в руках опасных преступников. Но сравнительно долгое время «Макаров» молчит. Почему?

«Может быть три варианта, — рассуждал Олейник. — Первый — пистолет утерян, или его владелец мертв; второй — совершено какое-то преступление, и владелец пистолета отбывает наказание; наконец, третий — преступник затаился, чувствуя, что он под подозрением. Но ни к одному из четверых обвиняемых ни один из вариантов не подходит. Не похожи эти люди на тех, кто готовит серьезное преступление. Скорее всего, настоящие преступники затаились, так как по независящим от них причинам не могут действовать».

Стали изучать все дела последних лет о разбойных нападениях и других подобных преступлениях. Одновременно заново анализировали показания свидетелей, в частности Носовой. Олейник имел с ней долгую беседу. Он выяснил, что первое описание налетчика она дала в тяжелейшем состоянии. По выздоровлении стала что-то уточнять. «Лицо преступника скорее продолговатое, а не круглое». «Но вы же говорили — круглое, что же вы, товарищ Носова?» — упрекнул ее следователь. Женщина смутилась: «Ну, может, и круглое». Где же истина? Одно уточнение рушило целую версию. Но... все начинать заново? И запетляла ложная тропка, уводя следствие в сторону.

В ходе знакомства с материалами дела у Олейника возник вопрос: почему Геннадий Ровинский, отбывавший наказание за воровство, вдруг решил покаяться? Совесть мучила? Нет, этот аргумент для «чистосердечного раскаяния» никак не подходил к Ровинскому. Тщательное изучение его биографии, а потом и личное знакомство убеждало: Ровинский — человек бесчестный, лгун, для него не существует никаких моральных норм. Почему же он вдруг начал разоблачать своего благодетеля Башкирцева? Месть? Тоже не было поводов. Тогда что же?

Олейник тщательнейшим образом изучил поведение Ровинского в колонии. И вот что выяснилось. Всю свою короткую жизнь парень нигде не работал, кроме как шофером — «ординарцем» Башкирцева. А попить-поесть любил сладко. В колонии, на лесных работах, он впервые познал тяжкий труд. В шесть подъем. Многие километры до участка. Выматывающая работа, стисни зубы и вкалывай. Он всячески отлынивал. Потом был уличен в воровстве у своих же. Избили его жестоко. Но не исправили. Конечно, сейчас в колонии «законы» не те, что были когда-то. Поддерживается строжайший порядок. Но «общество» и сейчас не такое, чтобы церемониться с тем, кто крадет у своих.

— Мне надо было уйти оттуда во что бы то ни стало, — сказал Ровинский следователю уже после признания в оговоре. — А как? Решил взять на себя еще несколько нераскрытых эпизодов по кражам. Авось, к следователю вызовут, а там в другое место пошлют. Боялся я, за жизнь стал бояться. Ну и написал. А тут из области — насчет Башкирцева спрашивают. Сначала я не понимал, что к чему. А когда об убийстве Малова заикнулись — сообразил. У нас же весь город об этом хорошо знает. Я и понес. Ведь пока разберутся. А время на меня работает. В следственный изолятор переведут, а там, глядишь, в другую колонию. Выхода у меня, гражданин следователь, не было.

Вот откуда взялась версия обвинения Башкирцева и его компании. Но ведь не только показания Ровинского заключены в 34 томах дела!

И началась поистине титаническая работа сначала по анализу, а потом и по опровержению выдвинутых обвинений. Надо было разобраться во всех напластованиях, рожденных ложной версией. За это время было проверено десять вновь возникших версий, допрошено 730 свидетелей, сделано 79 экспертиз, проведено 34 следственных эксперимента, изучено 156 других уголовных дел. И к 34 томам прибавилось еще 56. Собранные в них материалы теперь уже с максимально полным основанием утверждали: Башкирцев, Акопян, Козочка и Шариков не виновны в убийстве сержанта Малова, в нападениях на сберкассу и пункт кинопроката.

Следователь по особо важным делам день и ночь сидел над схемами, вычерченными на миллиметровой бумаге. Первая — она не умещалась на письменном столе — содержала более ста кружков, соединенных с одним кругом, в центре круга значилась фамилия «Ровинский». Эта схема его связей с людьми, которых он называл в своих показаниях, с потерпевшими, с женщинами, были кружки предполагаемых связей. В каждом кружке — фамилия или обозначение (например, «человек, с которым была встреча в ресторане», «девушка, с которой провел вечер»). О каждом из этих людей следователь мог рассказать все, что их связывало с Ровинским.

Вторая схема — это связи, которые Ровинский скрывал от следствия, здесь около 70 кружков. Далее схема родственных связей. И, наконец, схема связей по эпизодам, за которые Ровинский был осужден.

Для чего вся эта работа? Но ведь это только сейчас стало ясно, что Ровинский лгал. А тогда, вначале, он настаивал на своих показаниях. Вот, скажем, он утверждал: «Раис А., в прошлом таксист, затем осужденный, говорил, что у него есть пистолет, который он хранит в сарае». На схеме кружок «Раис А.». Этот человек всесторонне проверяется, делается обыск в сарае. Пистолета нет. Но Раис мог его кому-то передать. Он вызывает подозрения: в сарае у него обнаружены похищенные ранее вещи. Значит, надо все тщательно проверять. Уйдет немало времени, пока будет установлено, что насчет пистолета Ровинский все выдумал. А тот на это и рассчитывал, давая ложные показания.

Словом, перефразируя известные строки поэта, можно сказать, что Олейнику и его товарищам приходилось переворачивать тысячи тонн догадок, предположений, ложных показаний, сомнительных версий ради крупиц истины. Но они упорно искали и находили эти крупицы.

Одновременно следователь еще раз тщательно изучил личности подозреваемых. Вообще-то вопрос у него возник сразу: могли ли Башкирцев, Козочка, Акопян и Шариков пойти на столь тяжкие деяния? Если да, то что толкнуло их на это? Содеянное не очень соответствовало характеру и образу их жизни. Но «улики» перевесили все иные соображения. Олейник вновь вернулся к личностям этих людей.

Вот Вячеслав Козочка, работник милиции. Это последнее обстоятельство и привлекло тогда внимание розыска. Преступники действовали дерзко и расчетливо. Сразу возникла мысль: а не является ли их соучастником некто, связанный с милицией? Козочка, в прошлом безупречный работник, оказался раза два-три в компании Башкирцева. Ну, а если подозревают эту компанию, следовательно... И было сброшено со счетов, что Вячеслав прекрасно нес службу, что он всегда отличался честностью, что он хороший семьянин (у него любящая жена и пятилетний сын), что готовился к защите диплома в сельскохозяйственном институте, где учился на вечернем отделении. Когда Олейник познакомился с Козочкой во время первого допроса, то пришел к выводу: не мог он совершить убийство.

А вот за Башкирцевым обнаружилось много грехов: занимался небескорыстными махинациями, любил подношения, груб, жесток. Шариков — окончательно спившийся человек, за бутылку водки мать родную не пожалеет. Акоп Акопян ни в чем особо подозрительном замешан не был, но любил устраивать попойки, хотя сам пил мало. У него масса знакомых, которые могут «все достать», и Акоп широко пользовался этими связями. Но все это сводилось к добыванию разных дефицитных вещей, не более.

Короче, каждый из этих троих не был примерным гражданином. Но чтобы они пошли на убийство... В это Олейник не верил. Да и доказательства их вины не выдерживали строгой критики. Поэтому дело в отношении их было прекращено, подозреваемые освобождены. Правда, Башкирцеву и Шарикову предстояло держать ответ за махинации с кузовами, однако этим должен был заниматься уже не Олейник.

Итак, стало окончательно ясно: не они. Но кто?

Перед оперативной группой во главе с Олейником стояла двуединая задача: снять обвинение с невиновных и найти преступников. Работа велась интенсивно, но все еще без обнадеживающих результатов. И постоянно возвращались к вопросу: почему молчит «Макаров»? Его «голоса» ждали с тревогой: ведь он в руках у опасных людей.

Скорее всего, считали члены опергруппы, теперешние владельцы оружия попались на каком-то другом преступлении или попался их главарь. Поэтому изучили массу уголовных дел, связанных с грабежами, кражами, налетами. Бесконечные проверки лиц, осужденных за сходные преступления, прослеживание их связей. Это была кропотливая исследовательская работа. Круг поисков постепенно сужался. И все же пока это были блуждания в темноте, заподозрить кого-то с достаточными основаниями опергруппа не могла...

В эти-то напряженные дни и получил Олейник сообщение о задержании в подмосковном поселке некоего Стаса, родом из Перми и постоянно здесь прописанного. МУР запрашивал: не участвовал ли Стас в нападении на инкассатора? Такого нападения не было — это Владимир Иванович знал точно. А вот фамилия Стаса не давала покоя: где-то она мелькала, в каком-то эпизоде многотомного дела...

И вот Олейник проводит первый допрос Стаса.

— Ваши фамилия, имя, отчество?

— Бочарников Станислав Аркадьевич.

— Ваш род занятий?

— Учусь в сельскохозяйственном институте, на четвертом курсе. На вечернем отделении.

— А работаете где?

— В музее. Сторожем.

— Когда-нибудь были судимы?

— Н-нет...

— Знакомы ли с Валерием Кнышем?

— Не знаю такого. Первый раз слышу эту фамилию.

— А он вас знает. И даже утверждает, что вы принимали участие в подготовке к ограблению дачи.

— Ну, это его фантазия, — Станислав Бочарников был абсолютно спокоен.

— Хорошо. Оставим это. Есть показания, будто вы участвовали в нападении на инкассатора. В городе... Перми.

Владимир Иванович знал, что никакого нападения на инкассатора в том городе не было. Всё это путаные россказни Валерия Кныша. Но следователю было очень важно, как прореагирует Стас на название своего родного города. Ведь он там жил и работал. Олейник не ждал никакой особой реакции. Ведь Стас точно знает, что не совершал нападения, раз этого нападения не было вообще. Как знал он и то, что не участвовал непосредственно в ограблении дачи. Вопросы о даче Стас встретил почти равнодушно. Но когда Олейник упомянул несуществующего инкассатора, он натянулся как струна. Хотя внешне отвечал спокойно. Только внешне...

— А когда вы в последний раз виделись с Леонидом Таракановым?

— Каким еще Таракановым? Не знаю такого.

— Не знаете своего бывшего одноклассника? С которым десять лет учились?

— Ах, этот... — Стас совсем растерялся.

Владимир Иванович наконец-то вспомнил, откуда ему знакома эта фамилия — Бочарников.

В одном из уголовных дел, которые следователь изучил в последнее время, содержались материалы по обвинению некоего Тараканова — специалиста по окраске угнанных машин. Есть, оказывается, и такая «профессия». Тараканов освоил ее в совершенстве. И номера на двигателе перебивал. Так вот, изучая это дело, Олейник обратил внимание на один эпизод. Станислав Бочарников, бывший одноклассник Тараканова, обратился к нему с вопросом: если он с друзьями угонит машину, сумеет ли Леонид быстренько ее преобразить? «Тебе-то зачем? — удивился «специалист». — Это нужно тем, кто в другое место с угнанной машиной скрыться хочет. Ты из города вроде уезжать не собираешься, а здесь попадешься». — «Мне на время нужно, одну операцию провернуть». — «Банк, что ли, ограбить?» — спросил в шутку Тараканов. «Не твое дело». — «Нет, тут я тебе не помощник». Вот такие показания имелись в деле Тараканова. Совсем незначительный, «проходящий» эпизод. Но в голове следователя он отложился: упоминался, пусть и не серьезно, банк. И теперь отрицание Бочарниковым этого «невинного» эпизода настораживало.

К следующему допросу у следователя были на руках данные о самом Станиславе Бочарникове, о его трех братьях, о бывшей жене, о родителях. Один из братьев, по имени Эдуард, выехал из родного города и словно в воду канул: родные ничего не могли сказать о месте его пребывания. Или не хотели говорить.

— Вы давно виделись со своим братом Эдуардом?

— Я? — еще больше заволновался Станислав. — Уж и не помню когда. Вообще мы с ним... в плохих отношениях. Из-за женщины. Из-за жены моей бывшей.

— Так и не помирились?

— А зачем это вам?

— В данной ситуации, Бочарников, вам надо только отвечать на вопросы. Итак, давайте выясним, когда вы в последний раз видели своего брата Эдуарда.

Ах, если бы Валерий Кныш знал, какую услугу оказал своему грозному шефу — Эдуарду Аркадьевичу Бочарникову!

5

Валерий Кныш, упомянув незнакомого ему Стаса, не подозревал, что тот приходится родным братом его жестокому Шефу. Но он напрасно думал, что лишь его неосторожное слово вывело розыск на след братьев Бочарниковых. Поиски неведомых пока налетчиков охватывали довольно широкий круг лиц. Среди других в поле зрения милиции попали и Бочарниковы. Особенно подозрительным казалось внезапное исчезновение из родного города Эдуарда. Он вдруг бросил дом, работу и спешно куда-то уехал. Вскоре выяснилось, что Эдуард был задержан во Львове, где совершил странный для него поступок — на улице вырвал сумочку из рук женщины. Его осудили и направили на стройку народного хозяйства. И оттуда он так же внезапно сгинул. Даже родители Эдуарда не знали, где скрывается их сын.

Между тем следователь по особо важным делам В. И. Олейник продолжал заниматься Станиславом Бочарниковым. На всех допросах тот отрицал причастность к происшествию на Сибирском тракте, к убийству Палицына, к нападению на сберкассу и пункт кинопроката.

— Ну что ж, — сказал следователь, — человек вы, насколько я могу судить, разумный. С криминалистикой неплохо знакомы. Вот текст, который вы написали вчера. А вот, — следователь вынул бланк сберкассы, где на одной стороне была написана фамилия «Станиславский», а на другой «Николай Рубцов», — тоже ваш почерк. Не узнаете? Впрочем, можете сейчас не отвечать, допрос мы продолжим завтра.

Пока проводили допросы Станислава, милиция напала на след Эдуарда Бочарникова. Он был арестован и препровожден в Москву.

Начались первые допросы и второго брата. Владимир Иванович многое узнал о жизни семьи Бочарниковых...

В русском языке есть пословицы, которые нередко противоречат друг другу. Говорят: яблоко от яблони недалеко падает. Но говорят и так: кругом грязь, а он князь. Но, как ни странно, правильны оба утверждения. В хорошей семье, у самых высокоморальных родителей часто вырастает опасный для общества человек, но бывает и наоборот: кругом пьянство, разврат, грязь, а к молодому человеку и пылинка не пристанет.

Семья Бочарниковых в этом смысле — яркий пример справедливости обеих пословиц.

Впрочем, семью эту трудной или неблагополучной никак не назовешь. У Аркадия Сергеевича и Галины Ивановны четверо сыновей. В семье всегда полный достаток, даже чрезмерный. И деньги не наживались путем прямого воровства или тем более грабежа. Аркадий Сергеевич, сколько помнят дети, всегда был на руководящей работе. Не важно, в какой области хозяйства. Важно, что всегда чем-то руководил: участком в леспромхозе, местным автовокзалом, какой-то базой. Причем руководил так, что обслуживающий персонал базы или вокзала обслуживал и квартиру Бочарниковых. Нередко служебные суммы, находившиеся в распоряжении Аркадия Сергеевича, почему-то оказывались в его семейном бюджете. Когда Бочарниковы строились, то строила их личный дом государственная организация практически бесплатно. Всю жизнь Бочарников-старший занимался махинациями, но умел сохранять видимость порядочности.

Мать и отец, боже упаси, никогда не учили детей воровать, а тем более грабить. Но и никогда не учили их жить честно. Родители гордились своим достатком, который давался им без труда. Они не скрывали сторонних доходов, не скрывали и того, что эти доходы, мягко сказать, небезупречны. Но они часто самодовольно изрекали: к их небезупречным доходам не придерешься. Умели прятать концы.

Если родители пьют, дерутся, воруют, то этим они грубо развращают своих детей. В благополучной, непьющей семье Бочарниковых дети развращались изощренно. Наверное, родители не ставили специально такой цели, но своим поведением очень успешно ее достигали. Они хранили в семейных преданиях рассказы деда, который некогда владел пароходом, о сладкой безбедной жизни, порушенной революцией. При этом сыновьям внушалось, что с их семьей, с семьей судовладельца Бочарникова, когда-то поступили несправедливо.

В такой «нравственной» обстановке росли братья. Надо отдать должное двум из них — порча их не коснулась. Зато двое других — Станислав и Эдуард — очень хорошо усвоили «семейную мораль»: и ту, что брала истоки в сладких грезах о былом деда, и ту, что вытекала из «умения жить» родителей...

Такие вот выводы сделал В. И. Олейник о семействе Бочарниковых.

— Скажите, Эдуард Аркадьевич, — спросил следователь на очередном допросе, — какую цель вы преследовали, нападая на пункт кинопроката?

— Нам нужен был автомат.

— Зачем?

— Не ворон стрелять, конечно. Мы собирались взять крупную сумму денег. Очень крупную.

— И что бы вы предприняли, если бы удалось ограбить кассу?

— О-о, будьте уверены, монеты бы у нас не заржавели. Меня всегда угнетала мысль о том, что надо считать деньги. Я хочу ими швыряться. Презираю нищету.

— Но ведь вы никогда не знали нужды. Детство прожили в достатке. Когда выросли, родители вам дом купили. Вы кончили институт. Стали управляющим отделением совхоза. Надежная, обеспеченная жизнь...

— Вы забываете, гражданин следователь, что за жалкие три сотни в месяц я был обязан вкалывать от девяти до шести.

— Да, но пойти на такое преступление, на которое вы пошли, это — отбросим моральные и правовые оценки — большой риск. Стоила ли игра свеч?

— Случай. Нас подвел его величество случай. Ведь все было рассчитано...

Владимир Иванович уже знал из показаний Кныша и других, какие порядки царили в группе, сколоченной Эдуардом Бочарниковым — Шефом. Надо сказать, что Эдуард был образован и умен. В институте он получил хорошие знания. Кроме того, самостоятельно изучал историю, логику, ораторское искусство, знал английский. Внимательно читал криминалистическую литературу и прекрасно ориентировался в таких специальных разделах, как стереотип поведения преступника, а значит, и стереотип поведения тех, кто преступников ловит.

— Вы спрашиваете, гражданин следователь, почему мы выбрали объектом для нападения сберкассу на Пионерской, в самом центре города, рядом с милицией, — рассказывал Бочарников. — Именно потому, что она должна менее бдительно охраняться.

— Но ведь ваш налет не удался.

— Кто ж мог предположить, что эта женщина, фактически умирающая, сделает два шага и нажмет кнопку сигнализации?

Группа Эдуарда Бочарникова совершила около сорока грабежей. И всегда в разных городах. Шеф тщательно готовил каждый налет, старался предусмотреть любую мелочь. Сам он был педантичен всегда и во всем. Если назначалась встреча и кто-нибудь из подручных опаздывал хоть на секунду, он получал строжайший нагоняй.

Одевался Шеф по последней моде. Он практически не пил и преследовал пьянство в своей компании. Тщательнейшим образом отбирал подручных. Критерий был один: никакой моральной узды. «Мы должны провести операцию, которая обогатит нас надолго. За успех ручаюсь. Но при условии полного и беспрекословного подчинения. Если я скажу — этого надо убить, его надо будет убить». Такие проповеди он читал, конечно, тем, кто уже был связан общими преступлениями, кому уже некуда было деваться.

У Олейника невольно возник вопрос: как удалось матерому преступнику подчинить себе волю людей, поначалу и не думавших становиться на преступный путь? Владимир Иванович не раз встречался с подобными случаями. Как правило, такой вот Шеф играет на высоких чувствах неустойчивых юнцов. Говорит о дружбе, верности, о «серых буднях», из плена которых надо вырваться к «сладкой жизни». Юности свойственны не совсем отчетливые романтические порывы. А уж если искуситель предстает в интеллигентном обличье, отлично одетым, со «светскими» манерами, к тому же сорит деньгами — это действует еще сильнее. Когда же молодой человек или девушка вдруг осознают, куда их завлекли, какую страшную перспективу им навязали, — бывает поздно. Правда, на самом деле никогда не поздно одуматься, раскаяться. Но попавшим в сети молодым людям часто кажется, что поздно. Время одуматься, осознать свое положение всегда есть. Но как трудно бывает преодолеть страх разоблачения, пока еще малого! А потом человек все больше вязнет в тине преступлений и уже не в состоянии вырваться из железных сетей такого вот Шефа.

Эдуард Бочарников имел много подручных, иногда «разовых». В ком хоть чуть сомневался, с тем прощался навсегда. Но те, кто вошли в его компанию, были связаны круговой порукой. Они знали: чтобы спасти себя от разоблачения, Шеф пойдет на любую крайность. Грабежи давали им большие деньги (сравнительно, конечно, большие, не совсем то, о чем мечталось). Бочарников по собственному усмотрению «подкармливал» свою группу, а львиная часть денег шла в фонд, которым он распоряжался единолично. Хранительницей была его жена Ирина (прежде она была женой Станислава, братья даже разругались из-за Ирины, но потом Станислав смирился).

Надо сказать, брак Эдуарда с Ириной был браком по расчету. Очень своеобразному расчету. Шефу была нужна такая же морально растленная спутница жизни, как он сам. И когда он нашел ее, то не остановился даже перед тем, чтобы разрушить семью брата. Ирина с самого детства мечтала об одном — о «красивой жизни», возможной, по ее мнению, только если есть деньги. Ей было 17 лет, когда она увела от жены и детей сорокалетнего директора Дома культуры. Выжав из него все, что могла, она бросила старого ловеласа и вышла замуж за человека еще старше, но еще богаче. Потом очаровала юношу, у которого были состоятельные родители. Потом появились на ее горизонте братья Бочарниковы. Сначала Станислав. Когда же Эдуард открыл перед ней перспективу «очень богатой жизни», она тут же бросилась в его объятия и стала ему верной помощницей в преступных делах, хранительницей всего, что награбили братья.

Между прочим, это ее перчатку нашли в машине на другой день после убийства сержанта Малова. Пришло время, и экспертиза определила принадлежность перчатки. Правда, сама Ирина в налете на пункт ГАИ не участвовала. Как пояснил Эдуард, он всегда брал ее перчатку, идя «на дело», в качестве талисмана...

— Давайте, Бочарников, вернемся к самому началу, к тому, как вы убили инспектора Малова, — продолжал следователь.

— Ну что ж, давайте.

— Этот допрос мы проведем в ходе следственного эксперимента...

Стрекочет аппарат. На экране идет цветной фильм. Воспроизводятся в ходе следственного эксперимента события той давней декабрьской ночи. Эдуард Бочарников поясняет, как и что происходило...

Им нужно было оружие. Ему и брату Станиславу. Все налеты, связанные с «мокрыми» делами, они совершали только вдвоем. Друг другу они доверяли безраздельно. Любой третий, каким бы преданным он ни казался, был ненадежен. Все равно он чужой.

Но при убийстве сержанта третий был. Гражданин Палицын. Они попросили его подвезти их ночью в одну деревню, обещали хорошо заплатить. Тот что-то замялся. Его уговорили: с нами поедет сержант Малов, твой хороший знакомый. Очевидно, Палицын кому-то проговорился о предстоящей поездке в тот вечер — это и породило ложную версию. В ночь выехали. У поста ГАИ, на бойком месте, братья сказали Палицыну, чтобы он подождал в машине. Сами зашли в помещение. Станислав хорошо знал инспектора: они вместе учились в вечернем институте. Во время разговора Станислав внезапно схватил ничего не подозревавшего сержанта за руки, Эдуард ударил ножом, заранее специально отточенным. А потом выстрелил из взятого у сержанта пистолета.

Братья вышли одни и сели в машину. Палицыну сказали, что сержанта не подменили на дежурстве. Когда отъехали метров триста, Эдуард выстрелил в затылок водителю.

— Вот так все и было... — на экране Эдуард спокоен, деловит. Он начал давать показания лишь после того, как под грузом улик вынужден был признаться в содеянном.

Вот оно — роковое стечение обстоятельств. Башкирцев с компанией, но без Палицына, в тот поздний вечер действительно заезжал к инспектору Малову. И тот в самом деле отказался поехать на «мероприятие». А уж после этого к посту ГАИ подъехали братья Бочарниковы на машине Палицына. Они давно задумали напасть на пост и завладеть оружием. И это им удалось.

— Теперь расскажите, как вы готовились к налету на сберкассу? — задал вопрос следователь.

— Ирина сняла комнату во дворе этого дома. И мы точно фиксировали весь режим работы сберкассы. Мы ждали вечера, когда инкассатор не приедет. Мы знали, что строгое правило здесь иногда нарушается. И дождались. Утром совершили налет. Стас угнал ночью машину, на ней мы должны были скрыться...

После неудавшегося налета они, конечно, не оставили мечту раздобыть крупную сумму денег. И Эдуард Бочарников стал готовить группу к «большому делу». Им по-прежнему требовался автомат. После неудачи на пункте кинопроката решили добыть его другим путем. Подручные Эдуарда — Валерий Кныш, Надежда Синицына и еще четыре человека — поселились в подмосковном поселке. Сюда же приехал Станислав, но он не вступал в контакт с группой брата. Эдуард приказал своим вести себя тише воды, ниже травы. Завязывать знакомства. И во что бы то ни стало найти мастера, который согласился бы изготовить для них боевой автомат.

Но тут попался на грабеже дачи Валерий Кныш...

Многое сплелось в этом сложном деле: ложные версии, профессиональные промахи, роковые стечения обстоятельств, хитроумные ходы матерых и сильных преступников. Розыск и следствие редко катятся по накатанной дорожке. На их пути много ухабов и рытвин.

В конечном счете следователю удалось распутать клубок злых деяний, рассеять туман ложных посылок и кажущихся правдоподобными случайностей. Профессиональное мастерство, точное следование закону, помноженные на чувство высокого долга советского юриста перед людьми и своим делом, не могут не принести успеха в самых сложных обстоятельствах.

Любовь Юнина ВОР У ВОРА...

1

Часы пробили полночь. Город засыпал, улицы были пустынны, но светлы: стояли белые ночи. Тишину нарушали лишь редкие автомобили.

Дежурные инспекторы ГАИ, оба совсем молодые, недавно отслужившие срочную в армии, в патрульной машине неторопливо объезжали свой участок Риги. Оба жаждали бурной деятельности, азартной борьбы с преступниками, подвигов и потому не любили дежурств белыми ночами: в эту пору редко что случается.

— Посмотри, — сказал вдруг Валдис. — Тебе не кажется, что этот «Жигуленок» как-то странно движется?

Его напарник, сидевший за рулем, притормозил, остановился.

— Похоже, пьяный, — ответил он.

Валдис вышел из машины, приложил к губам свисток, коротко, негромко свистнул и пошел навстречу автомобилю, который двигался хоть и медленно, но неровно, как-то зигзагами. «Жигули» остановились. Из них поспешно вылез невысокий человек и шагнул навстречу инспектору.

— Попрошу права, — сказал Валдис.

Человек торопливо достал документы из нагрудного кармана. Прежде чем раскрыть их, инспектор внимательно оглядел водителя. На пьяного не похож, спиртным от него не пахнет. Ладно одет. Но почему-то очень нервничает. «Почему? — удивился Валдис. — Чего он боится? Может быть, машина краденая?»

Уже несколько месяцев находилась в розыске машина марки «Жигули», украденная во дворе дома на улице Дзелзавас. Словно в воду канула, никак не могли отыскать. «А вдруг это те самые «Жигули»?» Валдис внимательно оглядел автомашину. Краска свеже блестит, шины на колесах новые... Та, украденная, тоже совершенно новая, правда, цвет другой. Но перекрасить ничего не стоит.

Валдис раскрыл удостоверение, потом технический паспорт. Открыл капот, сверил номера мотора и шасси. Все сходится, и не похоже, что номера перебиты. Вообще машина совсем новенькая, даже километраж пробега на спидометре составляет всего три цифры. Как будто все в порядке. Одно непонятно: почему так волнуется владелец «Жигулей»? Только что докурил сигарету и уже нервно достает из пачки новую...

— Наверно, недавно за руль сели? Вы плохо водите, — заметил Валдис и снова заглянул в права.

— Не всё сразу, — ответил водитель. — Я могу ехать?

Валдис хотел было отдать ему права, но вдруг что-то в них показалось ему необычным: вроде бы нормальный документ и все же что-то не то. Но что?

— Я попрошу вас проехать со мной в ГАИ. Это близко, много времени не займет.

— В чем дело? — возмутился водитель. — Какое вы имеете право меня задерживать? Я, кажется, ничего не нарушил, не пьяный.

— Это займет всего несколько минут, — мягко сказал Валдис. — Просто формальность. Позвольте я поведу машину, так будет быстрее.

Чутье не обмануло инспектора. Удостоверение на право вождения автомобиля, выданное на имя Леонида Давыдовича Поплавского, оказалось поддельным.

Поплавский понуро сидел напротив капитана милиции. Лицо его было покрыто красными пятнами.

— Где вы взяли это удостоверение? — спросил капитан.

— Купил! Как последний дурак поступил. Скажите, что мне будет за это?

— Давайте сначала разберемся, — капитан не ответил на вопрос. — Где, когда, при каких обстоятельствах вы купили документ? И у кого?

— У случайного человека! Я совершенно его не знаю.

— И вы решились совершить такую покупку у незнакомого человека?

— Я все сейчас расскажу, — волновался Поплавский. — Вы только поверьте мне. Я действительно не знаю этого человека. Получилось так, что машину я купил раньше, чем предполагал, и еще не успел научиться водить.

— Зачем же покупать машину, не умея ее водить? Это все-таки автомобиль, а не мыльница.

— Я все понимаю. Я начал брать уроки частным образом.

— У кого?

— Это пенсионер, он всю жизнь проработал шофером, живет в одном доме со мной. Я решил, что сначала научусь, а потом как-нибудь сдам экзамены на права помимо курсов. Мне сказали, что иногда это разрешается.

— Значит, курсы вы посещать не собирались?

— Ну, я так думал, а уж как получится — не знал. И вот недели две назад, когда я во дворе протирал машину, подошел ко мне молодой мужчина, рыжеватый такой, и говорит: «Что ж корыто купил, а не ездишь? Заржавеет». Ну, я сказал ему, что права еще не получил. А он мне: «Это можно устроить, только, мол, денежки нужны». И меня как черт попутал.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько за права запросил?

— Триста пятьдесят.

— Понятно... Ну, а дальше?

— А дальше... дальше...

— Дальше, надо полагать, вы согласились.

— Согласился, — Поплавский совсем понурился. — Как последний дурак.

— И что же?

— «Гоните, — говорит, — вашу фотоличность три на четыре, и через два дня можем вернуться к нашему разговору».

— Дальше?

— Ну, я сбегал домой, принес ему фотографии. Честное слово, я думал, что это через ГАИ.

— Вы считаете, в ГАИ сидят жулики и продают с черного хода водительские права? — ледяным тоном спросил капитан.

— Да не считаю я так... Я даже не верил, что он поможет. Так просто дал фотографии. А он на следующий вечер приходит, я в это время всегда во дворе машину протираю или мою... «Как насчет капитала? Триста пятьдесят рубликов — и получайте, — говорит, — права». Я пошел домой и принес ему деньги. Прямо как нашло...

— А у вас дома так просто лежали триста пятьдесят рублей?

Поплавский смутился:

— Жена на пальто себе приготовила. Пальто она ищет.

— Понятно. Значит, вы ему — деньги, а он вам — права. Вы хоть посмотрели, что за права?

— Конечно, посмотрел. Вижу — все правильно: печать, подпись, а фамилию, он сказал, сами напишете. У меня никаких сомнений не было.

— Все правильно и ничего не правильно. Вы же водить не умеете, экзамены не сдавали, чего ж тут правильного? Стыдно, Леонид Давыдович. Работаете в архитектурной мастерской, люди вас уважают, а вы вступаете в сомнительные сделки с сомнительными людьми. И не верю я, что вы не знаете этого человека.

— Клянусь, не знаю.

— А зачем вы сегодня за руль сели, раз не умеете водить?

— Попрактиковаться хотел. Ночь же, город пустой.

— И в пустом городе можно беды наделать.

Капитан не очень верил в то, что Поплавский купил права у случайного человека. Такая сделка была бы просто рискованной. Поплавский клялся и божился, что раньше не знал этого мужчину и с тех пор больше его не видел. Но неверие еще не доказательство, а доказательств того, что Поплавский говорит неправду, у капитана не было.

Права и талон предупреждения, изъятые у Поплавского, не были отпечатаны в государственной типографии. Печать, номер, подпись — все оказалось подделкой, хотя и хорошо исполненной. Но триста пятьдесят рублей, полученные мошенником от Поплавского, не окупали расходов на изготовление одного документа. Значит, не один Поплавский сел за руль с «липовыми» правами. Изготовление таких прав, судя по всему, было затеяно с размахом...

Все работники ГАИ получили распоряжение внимательно осматривать документы водителей автомашин. Ровно через неделю поддельные права обнаружили у гражданина Туритиса — портного модного в Риге ателье. Он, как и Поплавский, тоже утверждал, что купил права у незнакомого человека, с которым его свела клиентка. Фамилию клиентки он не смог вспомнить, но описал ее: модная, лет сорока, блондинка. Возможно, он знал ее, но не захотел выдать.

Как бы то ни было — факты говорили за то, что операцию «поддельные права» проводит не один человек.

Через некоторое время этим делом занялся следователь по особо важным делам при Прокуроре Латвийской ССР, младший советник юстиции Янис Скрастиньш.

2

— В автомагазин заскочим? Вроде бы должны завезти фары для «Жигулей» последней модели, — сказал Толик Богданов приятелю, который, удобно развалившись, сидел с ним рядом в машине, покуривая длинную заграничную сигарету. — Заскочим? Один мужик прямо на коленях просил. Никаких денег не пожалеет.

— Чего ж не заскочить? — лениво ответил Аркадий Миркин. — Слушай, ты помнишь Магомеда? Длинный такой. Из Евпатории он.

Толик покачал головой.

— Ну как же! Он на Инге женат, барменше из Юрмалы.

— Что-то не помню...

— Я его тут встретил. Он интересовался, не может ли кто устроить ему водительские права. Другу его надо. Из Грузии друг. Ему много нужно.

— Если из Грузии, пусть к Вахтангу обращается. Вахтанг все может, — и Толик вздохнул. — Вот живет человек! Умеет устраиваться.

— Вахтанг — замечательный мужик, — горячо отозвался Аркадий. — И душа золотая. Таких поискать.

— Разве я спорю?

— Но Вахтанг не может устроить права. А если с Фимой Куриком поговорить? — озабоченно спросил Миркин. — Все-таки директор автохозяйства. Как ты думаешь?

— А чего ж не поговорить? Можно.

Толик остановил машину у автомагазина.

— Посидишь в машине, пока я сбегаю?

— Нет, с тобой пройдусь.

В свое время Толик несколько лет проработал в этом магазине продавцом, знал здесь всех, и его все знали. За небольшую мзду ему оставляли дефицитные запчасти, которые Толик потом перепродавал с немалой для себя выгодой. В сущности, он жил на эти доходы от мелкой спекуляции и на то, что использовал свою машину «Жигули» как такси для перевозки курортников — в тех случаях, разумеется, если мог получить хорошие деньги. Аркадий же в это время болтался без дела. Недавно он ушел с завода «Страуме», где работал наладчиком, надеясь найти более выгодную работу, но пока не нашел.

Почти у входа их догнал парень в темных больших очках и потертом джинсовом костюме.

— Талоны на бензин нужны? — негромко спросил он у Толика.

— Почем?

— Полтора.

— Сколько есть?

— Десять штук.

— Маловато... Да все равно возьму. — Они отошли в сторону, и Толик полез в карман за бумажником, достал три пятерки и вручил парню. — Мне бы еще надо.

— Пока нет, — ответил парень. — Но будут, — он отдал талоны, взял деньги, сунул в карман брюк. — Давай телефон, позвоню. Тебя как звать?

— Анатолий. У тебя ручки нет телефон записать?

Парень протянул карандаш и автобусный билет. Толик записал ему телефон, и парень неторопливо пошел прочь.

— Много купил? — спросил Аркадий приятеля, когда они вошли в магазин.

— Ерунда. Всего десять штук. Пятерку выгадал. Разве это деньги!

— Дело надо искать, Толик, дело. Вот Вахтанг нашел дело...

— У него оборотный капитал есть. Он сам говорил, весной, когда ушел из конторы, у него тридцать тысяч было.

— Это верно.

Ни фар, ни колес, ни других дорогостоящих товаров в магазине не оказалось. Толик взял кое-какую копеечную мелочишку, которую днем с огнем не сыщешь, но зато продать можно в десять раз дороже.

На следующий день, поздно вечером, Толику позвонил парень, продавший талоны, и предложил часов в двенадцать быть у автомагазина. Толик заехал за Аркадием. Безделье так сблизило приятелей, что они почти все свободное время проводили вместе.

Парень в темных очках уже стоял у магазина.

— Здорово! — сказал Толик.

— Салют, — ответил тот. — Извини, накладка получилась. Человек, который обещал, заболел. Я звонил тебе, да ты уже ушел. Ну и пришел сказать, а то, думаю, будешь зря ждать, нехорошо получится.

— Обидно, — скривился Толик. — А я рассчитывал...

— Да будут талоны, — заверил парень. — Обязательно будут. Человек этот верный. Я сразу позвоню... Слушай, а права водительские никому не нужны?

— Права? Да нет, вроде не нужны.

Но тут Аркадий осторожно сжал Толику локоть.

— Сколько хочешь за права? — спросил Аркадий. И Толик вспомнил вчерашний разговор о Магомеде. Тот сказал, что его другу нужны права, много. А грузины народ широкий...

— Двести, и тридцатник — талон предупреждений.

— Что ж, — нерешительно произнес Аркадий. — С собой бумаги?

Парень кивнул.

— Ну покажи... Просили меня тут.

Они отошли за табачный киоск. Парень достал из кармана куртки плотный конверт.

Толик с Аркадием внимательно осмотрели бумаги, переглянулись, и Толик чуть заметно подмигнул приятелю. Это значило — «берем». Аркадий полез в карман за бумажником, отсчитал двести тридцать рублей и спросил:

— А если еще понадобится? Сможешь?

— Пожалуйста.

— Давай телефон, я позвоню.

— У меня нет телефона, я за городом живу. Сам позвоню. Скажи когда.

— Послезавтра. Часов в десять утра. А тебя как звать?

— Сергей.

— Ну, бывай, Серега! Может, тебя подвезти куда? Мы на колесах.

— Не! Мне тут рядом надо в одно место.

Сергей пошел в одну сторону, Толик с Аркадием в другую.

— Слушай, — сказал Толик, когда они сели в машину. — А если это не то, что надо грузину?

— Не то — продадим кому-нибудь еще. А если именно то? Рискнуть стоит. Может, «дело» само к нам в руки плывет. Если подойдет этому приятелю Магомеда, права продадим за триста. А талон почем?

— Особенно дорожиться не будем. Полтинник, — ответил Толик. — Слушай, а где Магомеда искать? У тебя его телефон или адрес есть?

— Нет. Да что его искать? Он каждый вечер в баре гостиницы «Рига» ошивается.

Магомеда они, действительно, в тот же вечер нашли в баре гостиницы «Рига». Узнав, что приятели могут помочь его другу с покупкой водительских прав, он обрадовался и тут же пошел к автомату звонить. Вернувшись, сказал:

— Завтра подходите к цветочному магазину на углу, я вас познакомлю с Гурамчиком. Хорошо, что сегодня встретились, а то я послезавтра уезжаю.

Толик и Аркадий едва дождались утра. Если эти бланки — то, что нужно Гураму, они большой куш схватят. Они мечтали об этом куше и ломали голову над вопросом, где им взять деньги, чтоб купить у Сергея побольше бланков. Ведь Сергея и Гурама никак нельзя было сводить напрямую. Какой тогда они навар получат? Ну, может, сотню-другую комиссионных и всё.

Гурам, с которым Магомед познакомил Толика Богданова и Аркадия Миркина, оказался не только усатым, как большинство грузин, но и бородатым. Они встретились в скверике. Стоял октябрь, но ярко светило солнце и было, пожалуй, даже жарко.

Гурам внимательно рассмотрел документы, помял и даже зачем-то понюхал. Потом спросил:

— Сколько?

— Триста — права, пятьдесят — талон.

Гурам пыхтя полез за деньгами. Он вообще все время пыхтел.

— Мне нужно еще...

— Сколько нужно? — спросил Аркадий, замирая.

— Сколько есть, все возьму.

— Ну сколько? Двадцать, тридцать?

— И сто возьму, и тысячу возьму.

— Достанем, — солидно кивнул Толик. — Как вас найти?

— Через Магомеда. Все разговоры — с ним. — Гурам встал, кивнул и пошел по дорожке.

Магомед тоже поднялся:

— Когда тебе позвонить, Толик? Лучше побыстрее, потому что Гурамчику тоже уже надо уезжать домой.

— Звони завтра, часов в двенадцать.

— Заметано, — и Магомед торопливо зашагал вслед за Гурамом.

А Толик Богданов и Аркадий Миркин остались сидеть на лавочке.

— Если взять бланков двадцать по двести рублей, — размышлял Толик, — надо иметь четыре тысячи. И двадцать талонов предупреждений — еще шестьсот. Четыре шестьсот. А получим две тысячи четыреста. Неплохо, а?

— Нет, — поморщился Аркадий. — Это мелочь. Что такое две четыреста? Тьфу! У тебя сколько денег есть?

— Да тысячи две с половиной.

— Я могу собрать тысяч десять. Но это все равно мало. Надо, чтобы куш был не две тысячи, а двадцать. Тогда это дело. Надо где-то найти еще денег.

— Кто даст столько? Да и времени мало. Завтра Сергей позвонит. Надо завтра все и провернуть. А то вдруг этот Гурамчик передумает или Сергей напрямую на него выйдет. Всякое бывает.

— Надо торопиться, это верно. Знаешь, давай с Яном посоветуемся, он мужик деловой, и если деньги у него есть, он даст.

Толик не ответил. Он что-то считал в уме, потом сказал:

— Нам тысяч сорок надо. У Яна столько нет.

— Но у Яна клиентура, ему кто хочешь взаймы даст. Тем более нам и надо-то всего на сутки. А дело чистое, деньги сами в руки плывут. В конце концов Яна можно взять в долю, на всех хватит...

Вечером приятели отправились в пивной бар, где служил администратором Ян Янович Мережковский. Этот очень модный в Риге бар посещала самая «элитная» публика. Ян умел угодить посетителям, и его любили.

Толик с Аркадием заказали по кружке пива, но не пили. Сидели, курили, дожидались, когда бар закроется. Ян увидел их, подошел, поздоровался.

— Почему не пьете? — озабоченно спросил он. — Пиво свежее.

— Разговор есть, — многозначительно произнес Миркин. — Дело хорошее наклевывается.

— Да? — Ян поднял брови. — Тогда подождите.

После закрытия бара он подсел к приятелям. Услышав, что получит пять тысяч рублей, если даст им на день-другой тысяч тридцать взаймы, нервно закурил.

— Очень интересное предложение. Но у меня нет таких денег. Тысячи три найдется, и все.

— Может, ты сумеешь занять? — спросил Толик. — Ведь на следующий день отдадим...

— Занять? Это мысль. Подождите минуточку... — он поднялся и ушел куда-то во внутренние помещения.

— Ян — человек! — глубокомысленно заметил Миркин. — Он выручит, я уверен!

Ян вернулся быстро, веселый.

— Значит, так. У меня тут бармен работает. Митя Соколов. Он дня на два даст десять тысяч. Я завтра выходной, так мы договорились, что ты, Аркадий, зайдешь утром в бар и он даст тебе деньги. О’кей?

— Ты золотой друг! — Толик расчувствовался.

— А из дома я кое-кому позвоню. Может, и еще наскребем деньжонок...

Ян не бросал слов на ветер. Утром он привез Аркадию еще четырнадцать тысяч, которые занял на сутки у своего приятеля — врача Ильи Беспамятного.

...Толик, нервничая, ждал звонка Сергея. Десять, четверть одиннадцатого. Наконец телефон зазвонил. Толик схватил трубку.

— Хэлло! — сказал он.

— Анатолия мне позовите.

— Я слушаю.

— Здорово. Это Сергей. Какие дела?

— Привет, привет, — Толик старался говорить медленно, чтобы скрыть волнение. — У тебя ничего не изменилось?

— Нет.

— Значит, так мы решили. Мы возьмем шестьдесят водительских прав и тысячу талонов предупреждений. Сегодня можешь привезти?

— Можно. Когда?

— Часа в два. Запиши адрес: улица Скарню... Но в половине второго обязательно перезвони вот по этому телефону, Аркадию. Записывай телефон. Повтори. Ага. Нам должны подвезти деньги, так чтоб уж был верняк.

— Идет.

Магомед, как и обещал, позвонил ровно в двенадцать. Выяснив, что товар получен, спросил, сколько привезти денег.

— Семьдесят тысяч. Приезжайте к Аркадию в пять часов. Запишите адрес: улица Скарню... — и он продиктовал адрес Аркадия. Тот после развода с женой жил один в отдельной квартире, и там никто не мог помешать их операции. Потом Толик позвонил Яну, попросил его к двум часам подойти к дому Аркадия и быть поблизости на всякий случай. Мало ли какие неожиданности могут произойти, когда придет Сергей. Может, он их ограбить захочет, зная, какие деньги они припасли.

Без четверти два Ян Мережковский с приятелем подошли к дому на улице Скарню и стали поджидать Сергея. Приятелю Ян сказал, что ему должны вернуть большой долг и он хотел бы получить его при свидетеле.

Сергей явился с опозданием минут на десять. Он вообще оказался неточным, словно был не очень заинтересован в столь крупной сделке. В руках у него был небольшой потрепанный портфельчик, раньше с такими дети ходили в школу. Но хватка в нем чувствовалась. Темные очки он не снял и в квартире.

— Покажите деньги, — сразу потребовал он. — А то, знаете, всякое бывает.

Аркадий открыл большую коробку из-под сапог, в которой лежали пачки денег.

— Значит, так. Я привез пятьдесят шесть бланков водительских прав. По двести рублей — это будет одиннадцать тысяч двести. Считайте.

Толик схватил карандаш, бумагу, стал умножать 200 на 56, но у него никак не получалось.

— Давай я, — Аркадий забрал у приятеля бумагу, быстро подсчитал. — Точно, одиннадцать тысяч двести.

— Тысяча тридцать пять талонов предупреждений по 30 рублей. Это будет тридцать одна тысяча пятьдесят рублей. Итого сорок две тысячи двести пятьдесят рублей. Все верно?

— Верно, — Аркадий откинул с вспотевшего лба волосы.

— Отсчитывайте деньги, — Сергей сел на диван, положив портфельчик на колени.

Аркадий сосчитал купюры и сложил в стопочки. Сергей достал из портфеля документы:

— Проверьте.

Права и талоны были точно такие, как те, что взял Гурам. Приятели облегченно вздохнули. Дело двигалось к завершению.

Особенно долго считали талоны: шутка ли, больше тысячи штук.

Потом Сергей сложил деньги в портфель и, попрощавшись, уже у двери сказал Толику:

— А как будут талоны на бензин, я позвоню.

— Обязательно позвони, — в порыве чувств Толик крепко пожал ему руку.

3

Дело, принятое к расследованию Янисом Скрастиньшем, состояло из одних неизвестных. Пока что в папке лежали всего лишь два поддельных водительских удостоверения, два поддельных талона предупреждений, показания архитектора Поплавского и портного Туритиса.

Криминалистическая экспертиза установила, что удостоверения и талоны предупреждений изготовлены не на фабрике «Гознак», как это положено, а самодельным способом. Причем номера документов внесены позже типографским способом. Самодельным способом, путем гравировки, сделана и печать, оттиски с которой стояли на бланках. Печать также отличается от установленного образца начертанием букв. Короче говоря, все было грубой подделкой, хотя на первый взгляд документы выглядели как настоящие.

Скрастиньш еще раз допросил Поплавского и Туритиса, но допросы эти ничего не дали. Оба не могли сказать, у кого купили права. Правда, Туритис на этот раз не стал ссылаться на незнакомого человека, а признался, что права ему «устроила» клиентка. Как ее зовут, он снова не вспомнил, однако еще раз довольно подробно описал ее внешность.

Но тут был задержан еще один водитель частной машины, имевший поддельные права, — Васильев Игорь Герасимович. Он сообщил, что права ему «устроил» человек, с которым он познакомился в кафе «Росток».

— Кто этот человек? — спросил Скрастиньш.

— Да знакомство было шапошное. Зашел в кафе перекусить, этот человек оказался со мной за одним столом. Разговорились. Я пожаловался, что никак не могу сдать экзамен на права. Он предложил меня познакомить с нужным человеком. Дал телефон, я позвонил. Тот, в свою очередь, взял мой телефон и сказал, что мне позвонят.

— Чей телефон он вам дал? — быстро спросил следователь.

— Честное слово, — заверил Васильев, — я очень хочу вам помочь. Я понимаю, что нарушил закон, покупая эти права. Но я никак не думал, что они поддельные.

— Раз вы не сдавали экзамены, эти права в любом случае для вас поддельные.

— Я не в том смысле, — смутился Васильев.

— Так кто же тот человек, чей телефон вам дали?

— Это было почти полгода назад. Я выбросил телефон. Только помню, что человек тот работает где-то в организации, связанной с автомашинами, и зовут его смешно — Фима. А отчество я забыл.

«Смешное имя — это, конечно, тоже кое-что», — подумал Скрастиньш и спросил:

— Ну, и вам позвонили?

— Да, на следующий же день. А вечером, когда я шел с работы, меня у подъезда встретил молодой человек лет тридцати, ничего особенного я в нем не заметил. Мы с ним договорились, что встретимся на следующий день. Я отдал ему фотографии и листок, где были записаны мои данные. А на следующее утро он опять ждал меня у подъезда. Я отдал ему триста пятьдесят рублей, а он мне документы.

— Как его имя?

— Он не назвался. Сказал — от Фимы.

— И всё?

— Всё, — Васильев удрученно опустил голову.

— Но почему вы так доверились совершенно незнакомому человеку в кафе? Почему поверили, что он вам поможет?

— Видите ли, в чем дело... Он поздоровался с одним человеком, которого я знаю. Точнее, не знаю, но как-то видел его на футболе с приятелем. И он мне запомнился: вальяжный такой, красивый грузин, прекрасно одет, лет тридцати пяти — сорока.

— Как его зовут?

— Понятия не имею. Но знаю, что он сослуживец приятеля.

— А кто этот ваш приятель?

— Бухгалтер, работает в хозторге. Андрей Андреевич Цибулькин.

В деле появились еще три гражданина: безымянный вальяжный грузин, имеющий отношение к автомашинам Фима и человек, продавший Васильеву права. Это было очень мало, но уже кое-что.

В отделе кадров хозторга Скрастиньшу сообщили, что среди сотрудников нет ни одного грузина.

— Но может быть, есть армянин, азербайджанец?

— Нет, — ответил заведующий отделом кадров. — В основном у нас работают латыши, русские, есть несколько белорусов, украинцев.

— А может быть, грузин раньше работал?

— Раньше? Ну, это другой разговор. Да, работал у нас Хуцишвили Вахтанг Тадеозович, роскошный мужчина, но чересчур деловой.

— Уволили?

— Нет, сам ушел.

— А где он теперь подвизается?

— Вот этого не знаю. А адрес, если желаете, дам.

Найти человека по имени Фима оказалось намного труднее. Пришлось побывать во множестве автохозяйств. В конце концов Фима обнаружился. Фима Маркович Курик, директор небольшого автохозяйства.

Теперь предстояло выяснить, что из себя представляют эти люди и могут ли они иметь какое-нибудь отношение к поддельным документам.

Через несколько дней Скрастиньш докладывал своему руководителю Рите Яковлевне Аксенок.

— Даже если Хуцишвили и не имеет отношения к этому делу, то во всяком случае личность эта стоит внимания. Больше года нигде не работает, а живет широко. Ходят к нему разные люди, приносят свертки, уносят. Соседи говорят, что у него можно купить любую заграничную тряпку, он все может достать. В общем спекулянт, и не мелкий.

— Понятно, — Рита Яковлевна улыбнулась. Светловолосая, хрупкая, удивительно женственная, она мало походила на человека, который руководит в республике раскрытием особо опасных преступлений. Тем не менее она руководит, и хватка у нее, как говорят, мужская.

— А вот что касается Фимы Курика, — продолжал Скрастиньш, — то ему всего двадцать девять лет, на два года моложе меня. Но полгода назад уже купил «Жигули». На зарплату он это не мог сделать. У родителей таких денег тоже быть не должно. Говорят, что левыми заработками очень увлекается. Дефицитные запчасти, ремонт и так далее.

— Интересные данные, — заметила Рита Яковлевна.

— Я думаю, надо поискать человека, который делал печать. Кроме того, экспертиза показала, что шрифты ни в одной из типографий Латвии не соответствуют шрифтам на бланках. Может быть, бланки сделаны в Грузии? Я попробую узнать, не летал ли Хуцишвили в последнее время из Риги в Тбилиси, а грузинских товарищей попрошу узнать, не летал ли он из Тбилиси в Ригу и в Москву.

— Он мог поехать в Тбилиси и поездом, — заметила Рита Яковлевна.

— Вряд ли, — пожал плечами следователь Гунтис Грутул, который помогал Скрастиньшу в расследовании. — Это очень долго.

— Пожалуй, да, — согласилась Рита Яковлевна. — Кстати, когда будете делать запрос, узнайте, не летал ли вместе с ним в Тбилиси Фима Маркович Курик.

Скрастиньш стукнул по столу ладонью.

— Мысль! Заодно надо выяснить, не брал ли в последнее время Курик кратковременный отпуск.

Это была удача. Оказалось, что Курик в конце ноября прошлого года брал отпуск. Были обнаружены корешки от авиабилетов, свидетельствующие о том, что в это время Курик и Вахтанг Хуцишвили летали в Тбилиси. Конечно, сведения эти пока ничуть не проясняли происхождение поддельных бланков прав, но они подтверждали факт знакомства Курика и Хуцишвили. Неизвестный в кафе дал Васильеву телефон Курика и поздоровался с Хуцишвили.

«Кто он, этот неизвестный? — думал Скрастиньш. — Почему он предложил Васильеву свою помощь? И вообще почему так кустарно идет продажа этой «липы»? Ведь на изготовление ее наверняка потрачены немалые деньги, и делать это имело смысл только при наличии спроса. Может быть, бланки сбывают в основном в Грузии, а у нас идет так, мелочовка?» Следователь послал запрос в Тбилиси. Там случаев обнаружения поддельных водительских прав, аналогичных рижским, не было.

Янис Скрастиньш искал человека, который сделал печать. Были обследованы ателье металлоремонта, ювелирные мастерские, подняты старые уголовные дела, где речь шла о поддельных печатях. Так Скрастиньш добрался до Ефима Самойловича Шлягера. Много лет назад этот человек проходил по одному делу — тогда преступники пользовались изготовленной им печатью. Теперь он был на пенсии, но два месяца в году работал в металлоремонте.

Криминалистическая экспертиза подтвердила: есть идентичность в изготовлении нынешней печати и той, давней.

Приглашать Шлягера в прокуратуру Скрастиньш пока не стал.

Из Грузии поступило сообщение, что Вахтанг Хуцишвили и Фима Курик в Тбилиси гостили у брата Вахтанга. Они ездили в типографию «Цекавшири», где у Вахтанга, как он сказал брату, были какие-то дела.

Криминалистическая экспертиза установила, что литеры букв в этой типографии и на бланках совпадают по форме, размеру, способу изготовления, характеристике шрифта, но лишь в обозначении номеров и серий, а сами бланки отпечатаны в другом месте.

Скрастиньш срочно вылетел в Тбилиси. Здесь он выяснил, что группа печатников из типографии в начале ноября ездила в туристскую поездку в Ригу. Один из них — Серго Гогишвили — познакомился с Вахтангом и пригласил его к себе в номер. В тот вечер они крепко выпили. А через неделю Вахтанг с каким-то рижским приятелем прилетел в Тбилиси, явился к Серго в типографию и попросил напечатать номера на бланках. Гогишвили сначала заупорствовал.

— Но ты же обещал, — укоризненно сказал Вахтанг.

Гогишвили был сильно пьян в тот вечер и не помнил, что он там наобещал. Но не в обычаях грузин отказываться от своего слова, объяснил Гогишвили Скрастиньшу. И он попросил одного из рабочих выполнить просьбу Вахтанга.

— А что это были за документы? — спросил Скрастиньш.

— Честно говоря, я даже не посмотрел. Он дал мне пачку бумаг и список номеров, а я передал рабочему.

— Экземпляров было много?

— Порядочно. Наверное, с тысячу.

Рабочий подтвердил, что сделал работу, порученную ему бригадиром Гогишвили, а что это была за работа — помнит плохо. Самого Вахтанга он вообще не видел.

Это были уже улики. Они доказывали причастность Курика и Хуцишвили к операции с бланками. Но, по описаниям Поплавского, Туритиса и Васильева, ни Вахтанг, ни Фима на продавцов не походили. Значит, круг «дельцов» шире.

4

После ухода Сергея Толик сказал:

— Слушай, Аркаша, дай чего-нибудь выпить.

— Потерпи. Закончим дело, тогда гульнем.

— Рюмочку коньяка! Или водки. Просто чтоб расслабиться.

— Лучше выпей кофе. Я сейчас сварю.

— Ну давай. Который час?

— Половина четвертого.

— Еще полтора часа. Прямо сил нет.

— Недаром говорят: ждать и догонять — нет хуже.

— Слушай, а ведь нам повезло, а, Аркаш! Один миг — и по десять тысяч в кармане.

— Ян все-таки молодец. Такие деньги за одну ночь достал.

— Так он пять тысяч получит!

Они выпили кофе, покурили. Стрелки часов, казалось, не двигались.

— Ты что с деньгами сделаешь? — спросил Толик.

— Пока ничего. Пусть полежат. Может, дело какое подвернется. А вообще я хочу дачку на взморье купить. Койка теперь два рубля. Десять человек пустишь — в день двадцатка.

— Ну, двадцатка в день — это разве деньги? Неостроумно. Да и мороки много. Вот Сергей — молоток. Принес бумажки — и целый портфель денег... Без пяти пять уже. Я погляжу в окно — не идут ли?

— Чтоб увидеть, высовываться надо.

— Ну и что ж... — Толик высунулся в окно.

Старые часы с кукушкой у Миркина в кухне пробили пять, потом половину шестого, потом шесть. Гурам с Магомедом не появлялись.

— Слушай, ты адрес ему правильный дал? — спросил Миркин. — Не перепутал?

— Да нет. Он повторил. И телефон твой у него есть.

— Позвони домой. Может, он туда звонил.

Толик позвонил домой, но соседка сказала, что никто его не спрашивал.

Они сидели на диване, прислушивались, бросались к двери, когда слышали шаги на лестнице, высовывались в окно. Никто не появлялся. В девять часов они поняли, что никто не придет.

— Ну что могло случиться? — недоумевал Толик. — Трамвай задавил? Может, ехали на такси и попали в катастрофу? Магомед где остановился, ты знаешь?

— Кажется, в гостинице «Рига».

— Давай позвоним, узнаем.

Среди живущих в гостинице «Рига» Магомед Исхаков не числился.

— Что могло случиться? — волновался Миркин. — Ну что? Совершенно непонятно, почему они не пришли. Ведь они так заинтересованы были.

— Может, их арестовали?

— За что?

— Откуда я знаю? Но согласись, все это странно.

И в десять часов никто не пришел, и в одиннадцать.

Приятели не спали всю ночь. Курили, пили кофе, прислушивались к шагам на лестнице...

Ян Мережковский узнал по описанию Сергея, когда тот вошел в дом, дождался его выхода, потом позвонил из автомата Аркадию.

— Все в порядке, — успокоил Аркадий. — Товар на месте.

— Я не нужен больше?

— Нет. Приходи завтра с утра.

— Пойдем, Артур, — сказал Мережковский приятелю, — посидим в кафе, я тебя коньячком угощу.

— А как же долг, который тебе должны вернуть?

— Он мне домой отнес, жене отдал. Да это и к лучшему.

Утром Ян отправился к Миркину, чтобы забрать двадцать четыре тысячи, которые он занял у приятелей, и получить свой куш — пять тысяч.

Аркадий открыл дверь, и Ян удивился: серое лицо, ввалившиеся глаза.

— Пили, что ли, всю ночь на радостях? — спросил Мережковский.

— Они не пришли, — сказал Миркин.

— Кто? — переспросил Ян. — Кто не пришел?

— Гурам и Магомед.

Ян привалился к стене.

— А деньги?

— Деньги мы отдали Сергею...

— Дева Мария! А что же я людям-то верну? Ведь мне такие деньги люди доверили! Вы же сказали — все точно! Сволочи! Гоните деньги! Вы что, взбесились?

— Тихо, Янчик, успокойся, — Миркин взял его за руку, как маленького, повел в комнату, посадил на диван. — Сейчас мы что-нибудь придумаем.

— Во-первых, — размышлял Толик, — может, им что-то помешало. Может, они еще придут. Гурам же очень заинтересован. Ведь если он много хотел взять, значит, собрался хорошо заработать. А кто ж просто так от заработка отказывается?

— Ребята, — простонал Мережковский. — Ребята, что хотите делайте, но я должен вернуть деньги. Во что бы то ни стало!

— Подожди, — растерянно твердил Толик. — Подожди. Сейчас все решим.

— Вот что, — твердо сказал Аркадий. — Поехали в Юрмалу. Отыщем эту Ингу, жену Магомеда. Она, наверное, знает, где он сейчас.

— Правильно! — воскликнул Толик. — Поехали, Аркадий. А ты, Ян, оставайся здесь. Вдруг Магомед позвонит.

— Нет, лучше пусть Аркадий остается. Я не могу. У меня нервы не выдерживают.

— Хорошо, — согласился Аркадий. — Ведь Гурам Яна не знает.

Ян и Толик сели в машину и погнали в Юрмалу. Накрапывал мелкий дождь.

— Ты знаешь, в каком баре эта Инга работает? — спросил Ян.

— Какое это имеет значение? Что там, тысячи баров, что ли?

Им повезло. В первом же баре, куда они зашли, работал знакомый Яна. Он сообщил, где работает Инга, и даже дал ее домашний адрес.

Инга оказалась дома. Толика она вспомнила с трудом, они виделись раза два, да и то лет пять назад.

— Нам очень нужен Магомед, — сказал Толик.

— Магомед? А при чем тут я?

Толик несколько смутился.

— Так вы ж женаты...

— О господи! — засмеялась Инга. — Да мы сто лет назад развелись.

— Где ж его найти?

— Понятия не имею, где сейчас этот прощелыга. Я как выгнала его пять лет назад, так и слыхом о нем не слыхала.

— Он ведь из Евпатории? — не отставал Толик. — А адрес его у вас не сохранился?

— Да он по всему свету скачет, перекати-поле. Враль несчастный. А если он вам что должен, то ничего с него не получите.

— Значит, вы ничего не знаете о нем?

— И знать не хочу! — ответила Инга. — Извините, но у меня ремонт, мне некогда.

В машине Толик длинно и грязно выругался.

— Эти бабы! Выходят замуж сами не знают за кого.

Пока Толик с Яном ездили в Юрмалу, Аркадий метался по квартире. Он «горел» на этом «деле» намного сильнее Толика. Тот внес всего две с половиной тысячи, а он, Аркадий, двенадцать с половиной тысяч. Все до копеечки, что было у него, у матери, причем все собственное, а не занятое, как у Яна. Что Яну! Отдал чужие деньги, а те, кто такими деньгами ворочает, в милицию жаловаться не побегут. А вот он кровное отдал.

Он лихорадочно думал, что предпринять, и решил наконец позвонить своему приятелю Фиме Курику. Фима был человек деловой. Хоть и молодой, всего двадцать девять лет, но хватка у него бульдожья. «Жигуль» полгода назад купил, а получает рублей двести, не больше. Кроме того, Фима был директор автохозяйства, и Аркадий решил: раз он так или иначе связан с автомашинами, то, может, сумеет помочь реализовать эти удостоверения. Пусть они ничего не наживут на этом деле, свои хотя бы вернуть.

Фима Курик приехал сразу. Высокий, шумный, он буквально все заполнил собой.

— Ну что случилось, Аркаша?

— Надо срочно продать водительские права и талоны предупреждений.

— А почему ты говоришь во множественном числе?

— Потому что их много.

— Даже так? Ну-ка покажи.

Аркадий достал из ящика бланк, протянул Фиме. Тот внимательно осмотрел его.

— Где ты раздобыл эту макулатуру?

— Почему макулатуру? — упавшим голосом спросил Миркин.

— Потому что это чистая липа. Тут не проставлены номера, нет печати, нет подписи. Какой дурак это купит? С таким же успехом такое удостоверение любой может отпечатать на пишущей машинке.

— Но у нас покупали...

— Кто?

Аркадий рассказал. Фима сидел на стуле, не снимая пальто, широко расставив ноги. Выслушав Миркина, сделал вывод:

— По-моему, вас надули.

В это время в дверь позвонили. Вернулись Толик с Яном.

— Ну что? — нервно спросил Аркадий. — Нашли ее?

Толик кивнул:

— Нашли. Только они, оказывается, пять лет назад развелись. Она ничего о нем не знает.

Аркадий протяжно вздохнул.

— Так. Я позвал Фиму и все ему рассказал. Он говорит — нас надули, как дураков.

— Почему ты так решил, Фима? — бросился к нему Ян.

— Вам подсунули никуда не годные бумажки.

— Дева Мария! — запричитал Ян. — Вот это вы меня втравили! Где мне теперь взять деньги? Мите Соколову я объясню, он подождет. А Илье Беспамятному я просто обязан отдать, он же лечит мою дочку...

— Подожди ты с деньгами, — грубо оборвал его Аркадий. — Давайте все обсудим спокойно. Если Гураму подошел образец, значит, это был товар.

Фима презрительно посмотрел на Аркадия.

— До чего ж ты наивный! Да Гурам наверняка работал в паре с Сергеем.

— Мы же Сергея встретили случайно...

— Вы слишком много болтали о том, что хотите иметь «дело». Вот и доболтались. Эти ваши Сергей, Магомед и Гурам летят сейчас в самолете и ржут, как лошади: нашли дураков и получили сорок тысяч за пачку макулатуры. Вы как дети!

— Фима, у тебя есть деньги? — спросил Ян. — Дай мне взаймы... Я должен отдать Илье Беспамятному. И Мите.

— Сколько ты у них взял?

— Двадцать четыре тысячи. Сегодня нужно вернуть.

— Ого! А всего на сколько они вас обчистили?

— Мы отдали сорок две тысячи...

— Ну и лопухи! Надо ж так уши развесить! Как поется в песне, «жадность фраера сгубила». Поверили, что за здорово живешь вам двадцать пять кусков отвалят. Ян, могу тебе дать тысячу рублей — больше нет. Надо поговорить с Вахтангом. У него деньги есть.

У Вахтанга деньги, действительно, были. Он одолжил Яну Мережковскому на неопределенный срок пятнадцать тысяч, и тот расплатился с Беспамятным и частично с барменом Митей. Было решено, что Фима и Вахтанг помогут приятелям сбывать удостоверения и талоны и за это каждый при конечном расчете получит по пять тысяч. Таким образом, предполагаемая прибыль Толика и Аркадия уменьшилась вдвое. Но они были рады и этому.

5

Поддельный талон предупреждений отобрали у гражданки Альмы Латвик. Скрастиньш вызвал ее в прокуратуру. В кабинет вошла элегантно одетая, ярко накрашенная дама.

— У кого вы купили талон? — спросил Скрастиньш.

— Понятия не имею. Заехала в автомагазин. Там какой-то тип крутился. Предложил, я взяла.

— Часто вы нарушаете правила движения?

— Случается, — засмеялась Латвик. — У вас очень жарко. Позвольте я сниму жакет.

— Пожалуйста. Я даже дам вам вешалку. У вас такой красивый жакет. — Скрастиньш не мог объяснить, почему ему так хотелось посмотреть на подкладке название фирмы, откуда вышло это изделие. Латвик поднялась, сбросила жакет, подала Скрастиньшу. Он аккуратно повесил его на плечики, незаметно глянув на подкладку. Одежда была изготовлена в ателье, где работал Туритис.

— А кто-нибудь из ваших знакомых покупал такие талоны?

— Понятия не имею.

— А Карл Туритис? — по тому, как забегали глаза женщины, Скрастиньш понял, что попал в точку.

— Кто это — Туритис?

— Карл Янович, закройщик из ателье.

— Я не знаю его.

— Ну-ну, как же не знаете? Разве не вы помогли ему купить права?

— Я не помогала... Зачем вы так говорите? Я просто сказала, что в автомагазине...

— Вы говорите неправду. Причем здесь автомагазин...

— Я действительно купила в автомагазине!

— А вот Туритис утверждает, что купил права у своей клиентки, которой шил костюм.

— Негодяй, — прошипела Латвик. — Делай после этого добро людям. Ну, раз так... Я знала, что ему нужны права, и сказала, что их можно, вероятно, купить с рук в автомагазине.

— Об автомагазине речи не было. Вспомните все-таки, у кого вы купили права. Ваши искренние показания будут учтены. Лживые тоже. Раньше, позже, но мы все равно узнаем, кто изготовляет эти «филькины грамоты» и берет за них такие суммы. Не скажете вы, скажут другие.

«Значит, талон не настоящий, — испуганно подумала Латвик. — А я-то дура, целых три купила, про запас. И друзьям устроила. Надо же, как обдурили. Тогда с какой стати мне покрывать кого-то?»

— Хорошо, — сказала она. — Мне продал талон Фима Маркович Курик.

«Опять Фима», — подумал Скрастиньш.

— Откуда вы его знаете? — спросил следователь.

— Сейчас не помню, кто нас познакомил. Это уже давно было. Кажется, Ян Мережковский. Да, точно Ян. Фима иногда у себя в гараже чинил мне машину. Получилось так, что у меня в талоне сделали последний прокол. Вы же знаете, как гаишники любят привязываться без дела...

Янис Скрастиньш не знал этого, потому что у него не было собственной машины, но сказал:

— Понятно. И что же дальше?

— Ну, я пожаловалась Курику, что вот, мол, остаюсь без колес, а он предложил мне достать талоны.

— Талоны? — переспросил Скрастиньш.

Поняв, что невольно проговорилась, Латвик сердито глянула на следователя.

— Да... Я купила два, про запас...

— А кто такой Мережковский?

— О, это очень хороший человек, он работает администратором в пивном баре. Ну, мы иногда заходим туда посидеть, там очень мило. Вы там были?

Скрастиньш, усмехнувшись, кивнул: конечно, был, только по делам службы, а не для того, чтобы «мило посидеть». На это у него, как правило, времени не хватает.

— А Туритису права тоже Курик продал?

Латвик лихорадочно соображала, признаваться ей или не признаваться в том, что передавала Фиме Курику фотографии Туритиса, а потом забирала у него права для закройщика.

— Я не знаю.

— И все-таки?

— Вероятно.

— Вы их познакомили?

— Нет, я только сказала, что Фима может достать, и...

— Ну зачем вы говорите неправду?

Латвик опустила голову.

— Хорошо. Я могла бы познакомить Туритиса с Фимой, но я боялась, что Туритис захочет пользоваться услугами Фимы в ремонте машины... Как понимаете, не в моих интересах делать клиентуру Курику. Тогда он будет менее внимателен ко мне. Поэтому я взяла фотографии Туритиса и отдала Курику, а потом он мне отдал права.

— Где?

— Что где?

— Где он отдал вам права, при каких обстоятельствах?

— Он попросил меня заехать к его приятелю.

— Куда конкретно?

— На улицу Скарню. Номер квартиры я не помню.

— Приятель был дома?

— Кажется, да. Но я его не видела. Только слышала, что в квартире еще кто-то есть. Я отдала деньги Фиме и уехала.

— Сколько?

— Триста за права и по пятьдесят за каждый талон предупреждений.

— Значит, Туритис с Куриком не знакомы?

— Я не могу этого утверждать наверняка. Во всяком случае я их не знакомила.

Следователям Янису Скрастиньшу и Гунтису Грутулу удалось собрать о Яне Мережковском следующие сведения. В баре до последнего времени был на хорошем счету. Вежлив, обходителен, женат, без памяти любит трехлетнюю дочку. Не так давно назанимал у сослуживцев много денег и в срок не отдал, поэтому отношение к нему несколько изменилось в худшую сторону. В последнее время очень сдружился с некими Толиком и Аркадием, они часто бывают в баре. Судя по тому, что оба подолгу сидят здесь днем, они, скорее всего, не работают. Однако пьют мало. Иногда вместе с ними сидят Вахтанг Хуцишвили и Фима Курик.

— Хорошая компания! — сказала Рита Яковлевна, когда Скрастиньш сообщил ей собранную информацию.

— Замечательная. Толик, по фамилии Богданов, третий год нигде не работает, но имеет собственные «Жигули». Ему тридцать лет, разведен, живет, видимо, на какие-то темные доходы, часто крутится в автомагазине. Миркин несколько месяцев не работал, а сейчас устроился наладчиком на завод. Интереса к работе не проявляет. Живет на улице Скарню в квартире, где Курик продал Латвик права для Туритиса. Наиболее положительно выглядит Курик. Он заочно окончил институт, быстро продвигается по служебной лестнице. И в то же время именно он, похоже, продавец поддельных документов. А что же тогда делают остальные? Может быть, именно они изготовляют фальшивые документы?

— Вы достали фотографии всей пятерки?

— Конечно.

— Надо предъявить их Поплавскому и Васильеву.

На следующий день Скрастиньш сообщил, что Васильев узнал Мережковского, а Поплавский — Богданова. Эти люди продали им фальшивые удостоверения и талоны.

— Я так и думала, — сказала Рита Яковлевна.

— Возле автомагазина задержан некто Лаздинь, продавал талоны предупреждений. При нем оказалось пять штук.

— Где взял? — быстро спросила Рита Яковлевна.

— Говорит — нашел. Если бы нашел, продавал бы по десятке, а он по полсотни просил.

— Ясно. Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Хуцишвили и Курик явно причастны: поездка в Тбилиси, в типографию. В квартире Миркина оформлялись Куриком бланки. Мережковский и Богданов опознаны как продавцы. У каждой птички увяз коготок, так, Янис?

— Пожалуй, пришла пора встретиться со старичком гравером.

— Не рано ли?

— В самый раз.

— Нет, Янис. Старичок так просто не дастся. Что у нас есть? Акт экспертизы оттисков двух печатей, сделанных в разное время. Гравировка — дело индивидуальное...

— Во всей Латвии нет специалиста искуснее его.

— А может, печать изготовлена в Тбилиси? Там же умеют с металлом работать, вон какую чеканку делают.

— Нет. В Тбилиси — нет. Мы там каждый шаг этого Вахтанга проверили. Шмотки заграничные он там продавал, браслет золотой продал, а штамп не заказывал. Это точно.

— Ну смотри... Что-то смущает меня старичок. И потом, что он даст нам, этот гравер?

— Сообщит, кто ему заказал печать.

— Мы и так уже знаем — один из пяти. Вообще в этом деле много странного. Почему, например, Мережковский занимал деньги? Для чего?

— Может быть, заказывал оборудование для изготовления фальшивых бланков?

— Но почему тогда он один? Судя по всему, Хуцишвили располагает средствами. Почему он не дал деньги на это оборудование? Столько неизвестных... И не гравер нам поможет узнать эти неизвестные, а пятерка наших молодчиков.

Всех пятерых начали допрашивать одновременно. Допрос вели Скрастиньш, Грутул, Аксенок и еще двое следователей по особо важным делам.

Курик поначалу возмущался. Скрастиньш молча смотрел на этого человека и видел, что под возмущением кроется страх.

— Вы знакомы с Альмой Игнатьевной Латвик?

— Кто это?

— Альма Латвик — ваша клиентка. Иногда вы ремонтируете ее машину.

— У меня не частная лавочка, а государственное учреждение.

— Тем не менее вы иногда выручали своих друзей.

— Я не знаю никакой Латвик.

— А с Вахтангом Хуцишвили знакомы?

— Нет.

— Но вас часто видели в пивном баре кафе «Росток».

— Мало ли с кем рядом можно оказаться в баре.

— Значит, вы незнакомы?

Курик молчал, всем своим видом выражая возмущение.

— Так знакомы или нет?

— Слушайте, — сказал Курик, — у вас будут неприятности. Я вам это гарантирую.

— Ничего. От неприятностей никто не застрахован. Вы не ответили на мой вопрос.

— Вы что, будете всех жителей Риги перечислять? Нет, не знаком.

— Но в ноябре вы вместе с ним летали в Тбилиси.

— Еще что вы мне припишете?

— В Тбилиси гостили у его брата. Было?

— А что из этого следует? Почему я должен вам рассказывать, с кем знаком, с кем не знаком? Какое ваше дело? Почему вы вмешиваетесь в мою личную жизнь?

Скрастиньш слушал его и думал: «Этот человек чувствует себя всесильным, потому что ему доверили руководство автохозяйством. У него в руках дефицитные запчасти, его приказам подчиняются опытные мастера. Он может кому-то сделать одолжение — отремонтировать вне очереди машину, и человек становится ему благодарным. Автосервис дефицитен, вот почему Курик, этот проходимец, чувствует себя неуязвимым. Он думает, что выйдет из прокуратуры, позвонит влиятельному человеку, который у него «одалживается», и тот прикажет Скрастиньшу не обижать бедного, отзывчивого Курика».

— Меня совершенно не интересует та сторона вашей личной жизни, которая не идет вразрез с общественной, — сказал Скрастиньш. Но меня интересует такой факт: вы продали Альме Латвик фальшивые водительские права на имя Туритиса и несколько талонов предупреждений.

— Это неправда!

— Правда, и произошло это на улице Скарню, в квартире вашего знакомого Миркина.

— Неправда! — повторил Курик, и глаза его трусливо забегали. — Она врет.

— Где вы взяли водительские права?

— Говорю вам, это неправда!

— Мы устроим вам с Латвик очную ставку. И с гражданином Васильевым тоже.

— Не знаю я никакого Васильева.

— Правильно, не знаете. Он позвонил вам, и вы к нему на улицу Суворова направили вашего приятеля Анатолия Богданова. Тот продал ему водительские права и талон предупреждений. Где вы взяли бланки?

Курик молчал, мучительно обдумывая положение.

— Это случайность, — наконец сказал он. — Чистая случайность. Богданов меня попросил. Он купил эти бланки для кого-то, а их не взяли, и он оказался в затруднительном положении. Ну, и я не мог отказать. Я понимаю, что этого делать не следовало...

— А зачем вы в Тбилиси вместе с Хуцишвили посетили типографию «Цекавшири»?

— Можно закурить? — спросил Курик.

— Курите, — разрешил Скрастиньш. Сам он не курил и не переносил табачного дыма, но для допрашиваемых делал исключения.

— Дело в том, — жадно затянувшись, сказал Курик, — дело в том, что на этих бланках не хватало каких-то номеров. Ну, мы с Вахтангом и решили помочь Богданову. Он оказался в очень тяжелом материальном положении: долги, не может устроиться на работу.

«Но имеет «Жигули», — усмехнулся про себя Скрастиньш. — Вот бедный нищий!»

— А сколько было бланков?

— Я не помню. Два, может быть, три...

— Из-за трех бланков лететь в Тбилиси? Накладно, однако.

— В сущности, мы полетели не из-за Богданова. Просто в отпуск, а это так, между прочим.

— На четыре дня в отпуск в такую даль? Вы сколько получаете?

— Оклад двести и премиальные, прогрессивка... Набегает.

— У вас, кажется, есть собственная машина?

Курик неожиданно так покраснел, что сделался багровым.

«Что это он так встревожился при упоминании об этой машине? — молча удивился Скрастиньш. — При чем здесь машина?»

— Да, есть.

— Давно купили?

— Полгода назад.

— Долго ждали очереди?

— Да... то есть нет... повезло. Как-то быстро получилось.

— А у вас-то права не фальшивые?

— Вы меня совсем в преступника превратить хотите.

— Покажите, пожалуйста, права. Они при вас?

— Конечно. — Курик суетливо достал документ, протянул следователю. Права были настоящие.

— А технический паспорт?

Курик похлопал себя по карманам.

— Кажется, я его забыл.

Скрастиньш не поверил.

— Посмотрите получше.

Курик еще раз похлопал себя по карманам.

— Действительно, здесь.

— А почему у машины московский номер? — поинтересовался следователь.

— Ну, это целая история.

— Одну минуточку, — Скрастиньш вышел из кабинета, заглянул в комнату напротив и сказал сидевшему там следователю: — Вот технический паспорт, надо срочно сверить его номера с номерами двигателя и шасси. Машина находится, скорее всего, на улице Лабораториас, 21. — И вернулся в кабинет. — Итак, мы остановились на том, что вы с Хуцишвили решили помочь своему другу Богданову преодолеть его материальные затруднения...

Гунтис Грутул допрашивал Вахтанга Хуцишвили.

— Где вы работаете?

— Временно не работаю, — грустно ответил Хуцишвили. — Из хозторга ушел, а сейчас подыскиваю что-нибудь более подходящее. У меня ведь высшее образование.

— А на что живете?

— Да так, немножко сбережений, немножко родственники помогают. У нас ведь, грузин, очень дружные семьи...

— С Фимой Марковичем Куриком знакомы?

— Конечно, он мой друг.

— В Тбилиси вы с ним вместе летали?

— Да, гостили у моего брата.

— У нас есть сведения, что вы побывали там в типографии «Цекавшири» и попросили сделать кое-какую работу.

— Да, это правда. Один друг попросил. Как откажешь другу?

— А о чем именно он вас попросил?

— Так, пустяк. В каких-то бланках проставить цифры. Что-то там не так сделали. Я точно не помню.

— Я напомню вам. Это были бланки удостоверений водительских прав и талоны предупреждения.

— У меня нет автомобиля, я мало что понимаю в таких бумагах.

— Вы не находите, что в просьбе вашего друга было нечто противозаконное?

— Я не вдавался в подробности. Раз друг попросил...

— А кто этот ваш друг?

— Ян Мережковский. Бармен. Какие-то у него там трудности. Что-то не так оформили, он потерял на этом много денег, а деньги не его. Подробностей не знаю.

— И сколько было этих бланков?

— Не помню. Десять-пятнадцать, может быть. Не помню.

— Вы заплатили деньги за работу в типографии?

— Какие деньги! Один друг попросил, другой друг сделал. Какие могут быть счеты между друзьями!

— Вы знакомы с Анатолием Богдановым?

Хуцишвили подумал немного.

— Да, я знаю его.

— А Аркадия Миркина?

— Тоже знаю. А в чем дело? Я не совсем понимаю, зачем я понадобился.

— Вы считаете законной подделку водительских прав?

— Я ничего не подделывал.

— А зачем вы обращались в типографию в Тбилиси?

— Я ведь уже сказал. Мелкая услуга. Я вообще не поинтересовался, для чего это нужно.

— И никаких денег за это вы не получали?

— Абсолютно. Да за что?

Ян Мережковский не отрицал своего знакомства ни с кем из четверки, а когда зашел разговор об удостоверении, которое он продал Васильеву, тоже не отпирался. Казалось, он даже был рад излить свою беду Рите Яковлевне.

— Посудите сами. Что мне было делать? Я попал в ужасное положение. Мои приятели, Богданов и Миркин, попросили на один день достать им тридцать тысяч.

— Они что, дачу решили купить?

— Я не интересовался. Я отдал все, что у меня было, занял у одного знакомого десять тысяч, у другого — четырнадцать тысяч. Мне люди доверяли и дали эти деньги. А на другой день выяснилось, что Богданова и Миркина обманули и они не могут вернуть мне деньги. Я чуть с ума не сошел. Такой позор, как людям в глаза глядеть! Готов был на все, лишь бы отдать долги. Я честный человек.

— В чем же состоял обман?

— Это потом они объяснили. Один человек предложил им купить у него бланки водительских удостоверений, а другой человек интересовался этими бумагами. Но после того, как они купили эти бланки, отдав сорок две тысячи, тот, что хотел их взять, представляете, исчез. И мы, чтоб вернуть деньги, стали сами продавать бланки. Что же было делать-то? Выхода не было...

— И почем же покупали они эти бланки?

— По триста рублей.

— А вы продавали?

— Тоже по триста. Как же иначе?

— Много продали?

— Мало. Совсем нет спроса. Дева Мария! Если б знать, что бывают такие жулики! А может, вы их найдете?

— Постараемся, — усмехнулась Рита Яковлевна.

— И тогда можно будет получить с них деньги? — спросил Мережковский.

— Ну, не будем так далеко заглядывать.

Анатолий Богданов и Аркадий Миркин категорически отрицали, что имели какое-либо отношение к бланкам водительских удостоверений и талонов предупреждений. Богданов, в частности, отрицал факт продажи бланков Поплавскому, утверждая, что тот обознался. Миркин кричал, что вообще не понимает, что от него хотят. Он холостяк и дает иногда ключи приятелям. И Курику давал, а что уж Курик делал в его квартире — он понятия не имеет. Полагал, что тот встречался с любовницей, так как к себе домой Курик привести не может: живет с престарелыми родителями.

Надо заметить, что при обыске в квартирах у Миркина и Богданова ничего компрометирующего их обнаружено не было, все хранилось у Мережковского. У него нашли 47 бланков водительских удостоверений, 973 талона предупреждений, круглую металлическую печать, на которой было выгравировано «Регистрационно-экзаменационное отделение № 1 Министерства внутренних дел Латвийской ССР. Госавтоинспекция», штамп со словами «Латвийская ССР» и литеры букв и цифр.

После длительного обыска у Хуцишвили Скрастиньш, очень усталый, вернулся в прокуратуру, зашел в маленький кабинет Риты Яковлевны и положил перед ней пачку бумаг — опись имущества Вахтанга:

— Тут целый магазин. Больше трехсот предметов, не считая сигарет и косметики.

— Любопытно, — заметила Рита Яковлевна и начала читать: — «Сигареты — 430 пачек производства США и Англии; вельветовые брюки для детей — 35 штук; 10 мужских пальто из натуральной кожи; 32 скатерти производства Японии; 21 блузка; 23 платья производства Англии, Австрии, США, Китая... сумки, сапоги, часы, серебряные цепочки, браслеты...» — она покачала головой.— Просто купец. Интересно, они сообща это скупали и перепродавали?

— В деле с бланками Хуцишвили строит из себя этакого бескорыстного друга...

— Ну, уж вряд ли он бескорыстен, если даже сигаретами спекулирует. Не для себя же он столько их закупил.

— Он, кстати, не курит, — усмехнулся Скрастиньш. — Вы еще вот здесь посмотрите, это уже валютные операции — доллары, марки, золотые рубли царской чеканки, чеки «Внешпосылторга»...

— Размах! А деньги у него были?

— Больше тридцати тысяч.

На следующем допросе Скрастиньш спросил Курика:

— Расскажите подробно, как и где вы купили машину «Жигули».

— Видите ли, — после некоторого молчания заговорил Курик. — Я собирался купить машину, даже записался на очередь, но тут мне предложили купить с рук...

— Покупка оформлена через комиссионный магазин?

— Нет.

— А как же?

— Ну, просто так.

— Государственная цена машины семь тысяч четыреста. Сколько вы заплатили?

— Столько и заплатил.

— А где же вы взяли такую сумму? Получаете вы не так уж много. Или, может быть, эти бланки давали вам какой-то доход?

— Нет-нет. Я же сказал, что совершенно бескорыстно помогал приятелям и к бланкам не имею ни малейшего отношения.

— Так сколько же вы заплатили за машину?

— Несколько меньше...

— А кто вам продал?

— Тут я виноват. Я польстился на дешевку. Подошел какой-то человек, предложил машину...

— Где он подошел к вам?

— Ну, возле работы... У меня же автохозяйство, там все время крутятся люди, имеющие отношение к машинам. Я и польстился, очень уж хотелось иметь «Жигули».

— А почему этот человек подошел именно к вам?

— Откуда я знаю! Может быть, потому, что я много раз говорил, что мечтаю о машине. Ну и думал, наверное: раз директор, то и деньги есть.

— Так сколько же вы заплатили?

— Две тысячи.

— Две тысячи! А вы не подумали, что никто не станет машину, за которую заплачено семь с лишним тысяч, продавать за две!

— Мало ли какие бывают обстоятельства...

— А номер? А технический паспорт?

— Тоже случайно...

— Почему у машины московский номер?

— Так получилось...

— Машина, которую вы приобрели, украдена во дворе дома на улице Дзелзавас и принадлежит гражданину Ожешко. Номера мотора и шасси вы даже не потрудились перебить. И у нас есть все основания подозревать, что это вы украли машину.

— Нет, нет! Что вы говорите! Я понимал, конечно, что с этой машиной дело темное, но я купил ее. Уверяю!

Через некоторое время Курик рассказал, что с приятелем Адольфом Каздыньшем гостил в Москве у его знакомого Кострова. Как-то Костров признался, что хочет купить ворованную машину, потому что это обойдется недорого, и попросил Каздыньша устроить сделку. А номерной знак и технический паспорт он имеет возможность достать.

— И тогда я, — продолжал Курик, — подумал: почему бы и мне не купить такую машину?

— А вам не пришла в голову мысль отговорить приятелей от подобных занятий?

Курик не ответил на вопрос.

— А потом, — сказал он, — Адольф позвонил мне: машина есть, нужно приехать к бульвару Дзегужкалне и взять с собой две тысячи. Там он отдал мне ключи от машины, а я ему — деньги. Сначала я поставил машину к приятелю в гараж, перекрасил, а когда Костров устроил номер и паспорт, стал на ней ездить.

— А что вы сказали хозяину гаража?

— Ничего. Он не знал. Старую машину он продал, а новую еще не купил, гаражом не пользовался и не наведывался туда, так как гараж далеко от дома.

— Богданов и Миркин отрицают свое участие в покупке и продаже бланков, — сказал Скрастиньш Мережковскому.

— Отрицают? — возмутился тот. — Втоптали человека в грязь и еще отрицают! Мерзавцы! Очную ставку! Давайте очную ставку! Впутали меня, обобрали и еще отрицают. Дева Мария! Это что же творится на свете? Куда девалась порядочность у людей?

Скрастиньш про себя посмеивался, видя, как негодует и взывает к справедливости этот жулик.

— Очную ставку мы устроим. А пока ответьте мне на такой вопрос. У вас в доме обнаружено 47 бланков прав и 973 талона. И если Богданов и Миркин первые покупали по триста рублей, а вторые по пятьдесят, то они должны были отдать не сорок две тысячи, а больше. Простая арифметика.

— А почему вы решили, что отдано сорок две тысячи?

— Ваши же показания.

— Я, наверное, ошибся.

— Посчитаем...

— Да нет, не стоит. Видите ли, были еще расходы. Заказывали печать.

— Кому?

— Фима нашел гравера. Пятьсот рублей отдали. Вахтанг договаривался в типографии — это тоже обошлось в тысячу рублей.

...Эпизод за эпизодом восстанавливали следователи Янис Скрастиньш и Гунтис Грутул. Обвиняемые все валили друг на друга. Нелегко было разобраться в этих потоках лжи и грязи. На совещании Скрастиньш докладывал:

— Сейчас картина стала довольно ясной. Богданов, Миркин и Мережковский полагали, что, перепродав бланки, они положат в карман двадцать пять тысяч. Если бы они сразу не поверили, что Гурам возьмет бланки, вряд ли они заинтересовались бы этими бумагами. Когда выяснилось, что Гурам их обманул, встал вопрос, как выручить деньги. Обратились за советом к Курику и Хуцишвили. Не верю я, что те действовали бескорыстно, но доказательств обратного у меня пока нет. На покрытие долга Хуцишвили дал пятнадцать тысяч, Курик — тысячу. Все вместе решили сделать бланки более похожими на настоящие, типографским способом проставили номера, заказали печать. Судя по всему, им удалось продать всего девять бланков водительских прав. Несколько «оформили» на квартире у Богданова, несколько — у Мережковского, несколько — у Миркина. Миркину же отдавали вырученные деньги, он у них был за бухгалтера. Продавали бланки Мережковский, Богданов и Курик. Хуцишвили, видимо, выступал в роли мецената: он вложил деньги и организовал отпечатку номеров серий в типографии и изготовление литер букв и цифр. Данных, что он продавал бланки или организовывал их продажу, у нас нет. Возможно, он считал это ниже своего достоинства.

— Однако наживать на пачке сигарет по рублю он не стеснялся, — усмехнулся Гунтис Грутул.

— Где-то надо было ему и в барина поиграть. Короче говоря, за пять месяцев эта группа продала бланки почти на пять тысяч, — сказал Скрастиньш. — Кроме двоих, все покупатели установлены. Двое — приезжие, но мы их найдем. Бланки были куплены по двести рублей, а талоны — по тридцать. Продавали по триста и по пятьдесят. Так что они не только свои деньги хотели вернуть, но и нажиться. Богданов сказал, что по завершении «операции», при конечном расчете Хуцишвили и Курику было обещано по пять тысяч. Но никто больше это не подтверждает, хотя лично я тут верю Богданову. Не станут Хуцишвили и Курик даром так стараться! Тем более Хуцишвили: он самый матерый из них и уже сидел за спекуляцию.

Хуцишвили так объяснял следователю тот факт, что в его квартире обнаружили огромное количество одинаковых вещей:

— Это просьба друзей из Тбилиси, родственников. Просили, я приобретал. Кое-что мое, кое-что моей жены.

— Семнадцать вельветовых брюк для кого вы купили?

— Это просил меня брат Гоги, его жена Этери, их соседка, потом родственники в деревне.

— А десять кожаных мужских пальто?

— Тоже родственники просили. Это очень легко проверить. Позвоните в Тбилиси.

— Ну, а сигареты?

— Для себя, для жены.

— 430 пачек?

— Они редко попадаются...

— Вы же не курите!

— Хорошие — курю.

— А где вы все это купили?

— Вай! — воскликнул Хуцишвили. — Рига — портовый город. У моряков можно все купить. И на базаре продают. Купить здесь не проблема. Поэтому меня и просят.

— Вы уже год не работаете. На что вы живете?

— Моя семья очень скромно живет. Мы тратим сто пятьдесят рублей в месяц. Кроме того, у меня были кое-какие сбережения.

— Какие, если не секрет?

— Какой секрет! У меня вообще нет секретов. Тридцать тысяч.

— А откуда у вас доллары, марки ФРГ?

— Это я, как дурак, попал. Один человек попросил пятьсот рублей, а взамен оставил валюту. И не отдал деньги, вообще пропал. Я сам не знаю, что мне с долларами делать...

Допрашивать Хуцишвили оказалось нелегко. Хотя было совершенно очевидно: если человек не работает, а имеет в доме тридцать тысяч рублей и на пятьдесят тысяч — импортные и дефицитные вещи, а также золото, серебро, драгоценности и иностранную валюту, — все это не праведным трудом нажито. И хотя Хуцишвили объяснял, что все эти вещи куплены по просьбам многочисленных родственников, Скрастиньш все-таки установил факты совершения им спекулятивных сделок: продажа кожаных пальто, модных сапог, серебряных цепочек. Правда, для этого ему пришлось еще раз съездить в Тбилиси. Там с помощью грузинских коллег он нашел тех, кому Хуцишвили втридорога продавал вещи.

Дело завершено. Десять толстых томов лежат на столе Яниса Скрастиньша — следователя по особо важным делам. Десять томов, итог кропотливой напряженной работы его самого и его товарищей.

Рядом на столе стопка бумаги, на верхнем листе написано: «Обвинительное заключение». Девяносто девять страниц займет оно. И когда Янис Скрастиньш поставит последнюю точку, он вздохнет и скажет вошедшему к нему в кабинет Гунтису Грутулу:

— Все! Покончил с этой мразью. Никогда больше не увижу «роскошного» Хуцишвили, «невинно страдающего» Мережковского, мерзавца Курика. В субботу пойду с сынишками в лес. Весна приближается. Чуешь? Люблю это время.

Но он не пойдет в субботу в лес, потому что в среду на территории республики произойдет злодейское убийство и следствие по делу будет поручено ему.

Что же касается изобличения Сергея, Магомеда и Гурама, то это уже другая история...

Виктор Пронин КОЗЫРНЫЙ ДЕНЬ

Ночной пожар

Девятого марта в маленьком старинном городке Калужской области, на дальней его окраине, в начале двенадцатого ночи заполыхал дом. Большой, добротный деревянный дом. Вокруг стояли такие же дома, поэтому выбежавшие соседи с опаской поглядывали на пожар. По их рассказам, вначале огонь появился в окнах, загорелось внутри, потом пламя набрало силу, вырвалось наружу, охватило чердак. Оконные переплеты, деревянные перегородки, двери глухо похрустывали в огне, будто на чьих-то крепких зубах. А когда заполыхала крыша, послышалась настоящая пальба — раскаленный шифер стрелял оглушительно и часто. В сухих комнатах, на просторном чердаке, в продуваемых сквозняками коридорах огонь гудел басовито, уверенно, даже с какой-то деловитостью, словно был занят важной срочной работой.

В двадцать три часа десять минут местная пожарная команда получила первое сообщение по телефону. Машины уже вырвались со двора, уже неслись по пустынным улицам, затянутым весенним ледком, а звонки все продолжались. Пожар был виден едва ли не со всех концов городка. Мечущиеся красноватые блики вызывали тревогу, и люди, в спешке набросив что-нибудь на плечи, выходили из домов: не перекинулось бы пламя через заборы, не побежал бы огонь по деревьям, не полетели бы искры на чердаки, набитые сеном. От жара парили, дымились ворота, таял снег, выгибались и умирали голые ветви деревьев. Когда прибыли пожарники, весь большой дом являл собой громадный костер, к которому и на десяток метров невозможно было подойти. Снег вокруг дома сошел, стек ручьями. Показалась жухлая, мертвая трава, оттаяла земля, образовалась грязь и тут же просохла. За время пожара над домом словно бы пронеслось несколько месяцев. Продлись пожар еще полчаса — и, возможно, появилась бы зеленая трава.

Но пожарникам удалось победить огонь. Вначале они через выгоревшие окна сумели закачать в дом пену, сбить и подавить пламя, лишив его нижнего жара, а потом залили водой крышу. На обожженном пороге среди осевшей пены и шипящих головешек пожарные увидели женщину. Она была еще жива. Ее осторожно вынесли из дома и положили в сторонке на доски. И только тогда в свете фар от машин увидели, что на голове у женщины рана. Она умерла в больнице, едва ее успели туда доставить. Слишком тяжелым оказалось ранение. Как ни странно, на женщине почти не было ожогов. Она лежала в коридоре у самого выхода, и пламя миновало ее, во всяком случае пожарные успели вовремя. Предположение напрашивалось само собой: женщина в панике ударилась головой о какой-то выступ, не смогла в дыму найти выход и потеряла сознание.

В подобных случаях положено вызывать следователя прокуратуры. В прокуратуре этого небольшого городка только один следователь — Галина Анатольевна Засыпкина. Фамилия у нее для следователя в самый раз: за шесть лет работы она с блеском и по всем статьям «засыпала» не одного преступника, считающего себя хитрым и предусмотрительным.

Галина Анатольевна приехала на пожар в половине двенадцатого. Сразу разобраться во всей сумятице — людские крики, шум моторов, сполохи фар, шипенье догорающих стропил, треск раскаленного шифера — было не так просто. Черный печальный дом с провалами окон представлял собой жутковатое зрелище. Кое-где еще вспыхивало пламя, стены поблескивали пепельно-черными чешуйками. В лужах воды плавали обгоревшие бумаги, одежда. Двор покрывали осколки битой посуды. Пар смешивался с дымом, и дышать было почти невозможно.

— Давно горит? — спросила Засыпкина у одной из женщин на улице.

— Да уж час, наверно, коли не больше. В доме загорелось, внутри... А что там у них стряслось — бог знает! Днем-то веселье шло — дым коромыслом!

— А кто эта женщина, которую вынесли из дома?

— Тут нешто узнаешь... Говорят, в кровище вся... Голова разбита... Ужас, просто ужас!

Галина Анатольевна, не подозревая ничего чрезвычайного, привычно опрашивала свидетелей, уточняла детали, пытаясь понять причину возгорания. И тут пожарные, войдя в дом по тлеющим еще головешкам, обнаружили полуобгоревшего мужчину. Потом еще одного. Потом еще. Всех вынесли на снег, положили в ряд. После таких находок тщательно осмотрели дом, заглянули во все комнаты, но больше никого не нашли. Четверо погибших, если считать и умершую в больнице женщину. Опознать их тогда не удалось. Да и позже, в спокойной обстановке, при ярком свете, сопоставляя многие данные, показания, детали одежды, установили наверняка, кто из них кто, не сразу и не просто.

Начало светать. Пожарные все еще бродили по дому, осматривая комнаты при сером, просачивающемся в пустые окна утреннем свете. Обнаружили много бутылок. Ни на одном горлышке пробки не было. Значит, все были открыты и выпиты. Причем бутылки нашли не в кладовке, не в сарае, не на террасе, а в комнате. Это многое проясняло, позволяло строить нехитрые предположения о случившемся.

Первая версия напрашивалась сама собой: все, кто находились в доме, крепко выпили, настолько крепко, что даже не смогли ничего сделать для собственного спасения, когда по неосторожности, по небрежности, по пьяной ли самоуверенности, сами того не желая, подожгли дом. Отопление печное, рядом дрова, опять же курево, газовые баллоны... В общем, дело нехитрое. Но эта версия продержалась недолго, до утра.

Надо ж такому случиться — именно в этот день, вернее уже вечером, к Галине Анатольевне пришли друзья поздравить с днем рождения, хотя день рождения у нее был лишь завтра. Но они пришли заранее, словно знали, что потом уже ей будет не до поздравлений. И в самом деле, вряд ли в последующие дни Засыпкина спала больше двух часов в сутки. Да и она как чувствовала, отправила гостей по домам раньше обычного.

Здесь, на пожаре, с ночи был прокурор города Павел Михайлович Кокухин. Разворачивал работу начальник районного отделения внутренних дел Виктор Алексеевич Белоусов. Были срочно вызваны семь следователей прокуратуры из различных районов области — из них была составлена следственная группа под руководством Галины Анатольевны Засыпкиной.

И действительно, произошло нечто из ряда вон. Событие приняло совсем уж зловещий оттенок, когда обнаружилось, что четверо погибли не от огня.

А дом догорал, тлел до утра. Шипели в снегу головешки. Весенний ветер раскачивал обгоревшие ветви яблонь. Вытекали на улицу ручьи, и прохожие осторожно перешагивали через них, опасаясь увидеть красноватый оттенок в черной воде.

Праздники требуют жертв

Печальная закономерность: в праздники всякие невеселые истории случаются чаще, чем в обычные дни. С нагрузкой работает «скорая помощь», то и дело раздаются звонки в милицию, небо озаряется сполохами пожарищ.

Как выражаются ученые люди, кривая происшествий круто набирает высоту и уходит вверх.

Причин много. От праздников всегда чего-то ждешь, в праздники хочется расслабиться, повидаться с друзьями. Да и выпить в праздники хочется. А если и не хочется, то все равно приходится выпивать, чтобы не выглядеть белой вороной, чтобы и впредь приглашали к застолью. Да, к сожалению, выпивка сделалась формой общения. Многие становятся интересны друг другу и сами себе, лишь захмелев, слегка уйдя в сторону от своего привычного облика. Загораются глаза, появляются мнения, находится предмет спора, выясняется, что все не так уж и одинаковы: тот песенник, этот хвастун и плясун, а тот трепло, каких свет не видел...

Однако все это — в лучшем случае. Из некоторых же после стакана-другого неумолимо, как каша из колдовского горшка, вылезают злоба, зависть, ненависть. И хочется немедленно восстановить справедливость, доказать свою правоту, поставить кого-то на место. Вспоминаются обиды, унижения, насмешки. Невольно сжимаются кулаки, взгляд задерживается на острых и тяжелых предметах...

Девятое марта был день если и не праздничный, то и не совсем рабочий. Кривая происшествий, миновав пик, только начала медленно снижаться, приближаясь к среднему положению. И многочисленные службы, у которых представление о празднике складывается из количества задержанных, доставленных, допрошенных, отрезвленных, еще не перевели дух. Девятого марта был так называемый «козырный день» — вроде и не праздник в полном смысле слова, а так, день, который можно прогулять, если есть желание и есть на что выпить. Название пошло из местных деревень. В каждой из них свой праздник, связанный с давними обычаями и именем того или иного святого. И бывает нередко, что все деревни вокруг работают, а в этой — гульбище, козырный день.

Так вот, девятое марта для всех пострадавших оказалось козырным днем, а святой, которому они поклонялись, была червивка — дешевое крепленое вино местного производства, изготовленное из яблок далеко не самого высшего сорта, отчего и получило столь красноречивое название. Постепенно и другие вина такого же качества и убойной силы стали называть червивкой, находя в этом слове даже некоторое озорство и свободомыслие.

Итак, кто же пострадал? Вопрос не праздный. В первые часы следствия он был вообще единственным, поскольку пострадавших нашли в таком виде, что сразу установить их личности оказалось невозможным. Кроме того, первая версия о несчастном случае решительно отпала: судебно-медицинская экспертиза установила, что пострадавшие были убиты. До пожара. Ударами по голове твердым тяжелым предметом.

Первым узнали хозяина дома — Александра Петровича Жигунова. Когда-то он занимал в городке высокие посты, был известным и уважаемым человеком. Но постепенно любовь к червивке сделала свое дело. Последнее время он являл собой жалкое зрелище: обрюзгший, опустившийся старик. Его частенько видели в сквере прикорнувшим на скамейке или в обществе телеграфного столба, с которым он вел бесконечную беседу. Весь дом принадлежал ему, правда, половину дома снимали квартиранты. Бывшая жена жила отдельно, сын — тоже где-то на стороне.

Далее опознали женщину, умершую в больнице. Ею оказалась квартирантка Жигунова — Елена Антоновна Дергачева. На квартире у Жигунова она жила со своим мужем — Дергачевым Анатолием Ивановичем. Так был установлен третий участник пьянки.

Сложнее оказалось с четвертым. Это был человек средних лет, невысокого роста, светловолосый. Нашли его в той же комнате. И все тот же безжалостный удар по голове. Расспрашивали соседей, уточняли круг знакомых Жигунова и Дергачевых, запрашивали предприятия городка. Наконец возникло предположение, что погибший — Свирин Владимир Николаевич, плотник местного ремонтно-строительного управления.

Галина Анатольевна Засыпкина попросила руководство РСУ уточнить, работал ли Свирин девятого марта, до которого часа и работает ли он в настоящее время. Пришел ответ: Свирин весь день девятого марта находился на своем рабочем месте. Другими словами, в РСУ полный порядок, никаких прогулов и вообще дисциплина на должном уровне.

— Где же Свирин в настоящее время? — поинтересовалась Засыпкина.

Представитель администрации помялся, опустил глаза, потом поднял их к потолку, изображая руководящую задумчивость, и наконец признался, что сегодня, к сожалению, Свирин на работу не вышел. «Но вчера работал с полной самоотдачей!»

К тому времени следствию уже было известно, что накануне Свирин с полной самоотдачей проводил время у Жигунова. Вопрос заключался только в одном: ушел он из дома до совершения преступления или же не ушел и погиб. Окончательную ясность внесла тетка Свирина. Она узнала носки, которые связала собственноручно — оказывается, особую нитку для красоты пустила, заветный клубочек не пожалела. Принесла остатки клубочка. Только после этого отпали все сомнения: четвертым был Свирин. И для него этот день оказался козырным.

Место происшествия

При расследовании неожиданно важное значение вдруг приобрело расположение комнат в доме, размер двора и построек. Дом состоял из двух половин, в каждой был отдельный вход с сенями и крыльцом. Внутри дома можно было свободно пройти из одной половины в другую.

При осмотре после пожара обнаружилось, что один вход в дом был заперт изнутри, а второй — снаружи, на дверях висел замок. Это настораживало. Погибшие не стали бы запираться изнутри, гораздо естественнее предположить, что они рвались наружу. Напрашивался вывод, что кто-то, уходя, запер дом. Правда, можно было допустить, что замок повешен раньше, а собравшиеся в доме просто заперлись изнутри, чтобы без помех насладиться обществом друг друга. Тогда для объяснения происшедшего пришлось бы принять версию, что, крепко выпив, все перессорились, передрались и убили друг друга. Но это соображение отвергли медицинские эксперты: характер ранений полностью исключал взаимное нанесение ударов подобной силы. Следовательно, последней была заперта дверь снаружи.

Обращали на себя внимание и ворота. Их так и хотелось назвать купеческими. Почерневшие от времени, плотно подогнанные доски, двускатный козырек над ними, вделанная калитка, кованые фигурные петли, щеколды, ручки — во всем чувствовалась добротность, рассчитанная на долгие годы. Благодаря этим воротам с улицы не видно, что происходит во дворе. Поэтому единственное, чем могли помочь соседи, это подтвердить: к Жигунову девятого марта приходили люди, слышались возбужденные голоса. И только.

К интересному выводу пришли пожарники, которые не только тщательно осмотрели дом, но и обошли, расспросили всех соседей. Они уверенно заявили: поджог. Никакого самовозгорания, никаких замыканий электропроводки, перевернутых керогазов и прочих непредвиденных случайностей. Некоторые свидетели утверждали, что свет в доме горел и в начале пожара, а погас, когда огонь набрал силу, когда действительно могло произойти замыкание, поскольку обгорела изоляция.

С самого начала оперативной работой руководил заместитель начальника Управления внутренних дел Калужского облисполкома Виктор Харитонович Гурьев. Позже, рассказывая об этом деле, он признал: случай интересен той крайней чертой, до какой может дойти человек в поисках так называемой красивой жизни, в стремлении получить эту жизнь как можно раньше, прямо-таки сегодня и лучше до обеда. Интересным оказалось дело и с точки зрения оперативной работы, неоднозначности улик, поступков, характеров. Да и скоростью работы: через сутки после пожара стало известно имя преступника. Это при том, что вначале никто не знал даже, был ли он вообще.

Многое зависело от того, насколько внимательно будут осмотрены дом, двор, прилегающая улица. Двор дома оказался совсем небольшим, его как бы огораживали со всех сторон сарай, ворота, два крыльца самого дома. Через занесенный снегом сад, петляя между голыми яблонями, шла тропинка к выходу на соседнюю улицу. У самого забора в стороне от тропинки обратили внимание на следы, вдавленные в плотный мартовский снег. Это были даже не следы в полном смысле слова — кто-то торопясь или по неосторожности сошел с тропинки и провалился в снег. Их залили гипсом, сняли оттиски — не столько для того, чтобы как-то использовать эту находку, сколько для очистки совести. Единственное, что удалось установить экспертам, это размер обуви — сорок четвертый, а следовательно, и приблизительный рост человека, оставившего след, — около ста девяноста сантиметров. Вид обуви, подошва, стертости, набойки — все это не отпечаталось. Только крайние оттиски каблука и носка в снегу позволили достаточно уверенно установить размер.

И еще одна находка — две ворсинки зеленого цвета. Они зацепились за шершавую, занозистую доску забора. Там, где кончалась тропинка, нескольких планок в заборе не хватало — через эту щель хозяева для сокращения дороги выбирались на другую улицу. Осматривая доски через лупу, и увидели эти две ворсинки. Их осторожно вынули, поместили в целлофановый пакет и отправили на экспертизу для установления родовой принадлежности, как выражаются специалисты.

Оперативные работники буквально с лупой обследовали двор, сад, забор, сарай. И не нашли ничего, кроме этих двух ворсинок да следа в снегу. Но именно эти находки придали следствию законченность. Без них можно было обойтись, но с ними следствие стало убедительнее.

Прокурор городка Павел Михайлович Кокухин — молодой, энергичный, атлетического сложения человек — прибыл на пожар одним из первых. Он рассказывает, что только в первый день было допрошено около пятидесяти человек, так или иначе связанных с погибшими: их друзья, знакомые, родственники. Проведены судебно-медицинские, биологические, трассологические экспертизы. Допросы проводились сразу в нескольких кабинетах. Наиболее интересные, имеющие прямое отношение к делу показания тут же попадали к Гурьеву, Белоусову, Засыпкиной, к начальнику уголовного розыска района Николаю Петровичу Зобову, который знал едва ли не всех жителей городка.

В результате утренних поисков установили: девятого марта в доме был Михаил Жигунов — сын погибшего. Ушел, когда стемнело. Эти сведения имели тем большее значение, что отец и сын Жигуновы жили порознь, общались мало, многие знали об их взаимной неприязни.

Отец и сын

В кабинет Засыпкиной доставили Михаила Жигунова. Невысокий, с редкими прямыми волосами человек, о котором единственно что можно было сказать с полной уверенностью: выпивает. Привезли его на машине в сопровождении оперативных работников, которые застали его дома спящим. Вошел он в кабинет настороженно. По всему было видно: чувствует себя неважно. На графин посмотрел так жалостливо, что Засыпкина сама налила ему воды. Выпил жадно, в три-четыре глотка, облегченно перевел дыхание, вытер рукавом губы. Похмельная испарина покрывала лоб младшего Жигунова. Брюки были смяты (видно, в них и спал), туфли после вчерашних похождений еще не успели просохнуть. Ни одной зеленой вещи. Шарф, свитер, пальто... Ничего даже похожего на зеленое. Может быть, вязаные перчатки?

— У вас есть перчатки? — неожиданно спросила Галина Анатольевна.

— Есть... А что?

— Где они?

— Дома.

— Какие у вас перчатки?

— Обыкновенные. Кожаные.

С окончательными выводами Засыпкина решила не торопиться, тем более что в квартире Михаила Жигунова предстоял обыск.

— Михаил Александрович, вы знаете, что произошло в доме вашего отца?

— Да уж знаю... Рассказали люди добрые.

— Какие у вас были отношения с отцом?

— Нормальные. Хорошие отношения, — неуверенно добавил Жигунов, вспомнив, видимо, поговорку, что о мертвых — или хорошо, или ничего. — Были...

— Почему вы не жили вместе? Отец сдавал полдома чужим людям, а вы, родной сын, живете на стороне.

— Так уж получилось. К родителям лучше ходить в гости. А жить вместе... Слишком много точек соприкосновения. Да и выпивал он, откровенно говоря. Не дом, а проходной двор. Кто с бутылкой придет — свой человек, желанный гость.

— Но квартиранты не жаловались?

— Дергачевы? Да они сами такие же.

— Значит, вы не любили отца?

— Я такого не говорил.

— Любили?

— И этого не говорил. Отец — он и есть отец.

— Вы — наследник. Значит, дом теперь ваш?

— Что осталось от дома — мое.

— У вас с отцом были ссоры из-за дома?

— Как вам сказать... Не то чтобы ссоры... Мне, в общем-то, есть где жить. Но разговоры о доме были. Он сам затевал. Это и понятно: один остался. Мать тоже ушла, жила отдельно, не могла она с ним. Вот он и заговаривал время от времени об этом доме. Как я понимаю, пытался нас привлечь к себе. Дескать, помру — вам перейдет... Собутыльников у него всегда хватало, а близких людей не осталось.

— Вы были вчера у отца?

— Заходил.

— По какой надобности? Родственной привязанности нет, говорить не о чем, праздники кончились, день рабочий, а вы у отца. Вот и спрашиваю — зачем приходили?

— А что, нельзя? — усмехнулся Жигунов.

— Почему же нельзя, можно. Даже нужно посещать отца. Я спрашиваю именно о вчерашнем дне, когда совершено преступление, когда преступник, чтобы замести следы, поджег дом... Тот самый, который отец вам не отдавал, да и не собирался отдавать до смерти. Так?

— Это, по-вашему, что же получается? — прищурился Жигунов. — Хотите сказать, будто я в отместку?

Про себя Засыпкина отметила, что он вряд ли в полной мере понимает суть вопросов. Михаил улавливал только их поверхностный смысл, а когда ему чудился какой-то намек, он истолковывал его по-своему, впадал в похмельную обидчивость, которая, впрочем, тут же проходила. Конечно, неплохо бы ему сейчас проспаться, прийти в себя, ясно осознать происшедшее, но не могла Галина Анатольевна дать ему такой возможности, не было времени.

Давно известна закономерность: убийства быстрее всего раскрываются по горячим следам, в первые два-три дня, когда преступник еще не пришел в себя, не успел успокоиться, привыкнуть к новому положению, не уничтожил следы, когда свидетели еще помнят время, погоду, цифры, выражения лиц. Позже они начинают сомневаться: видели человека то ли на прошлой неделе, то ли на позапрошлой, то ли до обеда, то ли поздним вечером. И тогда уж найти истину куда труднее. Поэтому допрос Жигунова, считала Засыпкина, необходимо провести немедленно. Впрочем, от его похмельного состояния была, возможно, и какая-то польза: он не мог юлить, хитрить, изворачиваться, поскольку даже самые простые ответы давались ему с трудом.

— Не спешите обижаться, — сказала Галина Анатольевна. — Послушайте. Вчера вечером вас видели выходящим из дома отца. Через некоторое время соседи заметили, что в доме пожар. Когда его погасили, внутри оказались убитые люди. В том числе ваш отец.

— Вон как вы повернули, — Михаил покачался из стороны в сторону, словно раздумывая, о чем лучше промолчать, какой ответ сулит ему больше неприятностей, и наконец решился: — Пришел он ко мне вчера на работу. В РСУ. С бутылкой. Выпили.

— На работе?

— А где же?

— Вдвоем?

— Нет. Свирин подоспел, нюх у него прямо-таки собачий!

— И никто не помешал?

— У нас?! Хорошо, что начальство не застало, а то пришлось бы поделиться.

— Что же было дальше? — спросила Галина Анатольевна.

— А что? Захмелел батя, и мы со Свириным отвели его домой. Так я и оказался там.

— Дальше.

— А что дальше? Привели и остались, не возвращаться же на работу. Неожиданно козырный день получился... Побыл я с ними до вечера и ушел.

— Кто там был, когда вы уходили?

— Отец. Свирин остался. Еще эти, Дергачевы, квартиранты. Да, чуть не забыл — Зинка Борисихина. Но за ней пришел муж со своим отцом, и они увели ее. Больно захмелела баба.

— Что же вы все там делали?

— Ну как... Выпивали.

— Разговоры интересные были?

— Да какие разговоры! — Жигунов махнул рукой с таким возмущением, будто его заподозрили в чем-то постыдном. — Батя не мог до конца сидеть, завалился. Борисихина пришла уже хороша, тоже рухнула... Дергачевы держались, они ребята крепкие... Кто еще? Свирин — тот молчал. Чокался исправно, а на большее сил не хватало, выключался потихоньку время от времени.

— А Борисихина — кто это?

— Местная красотка на черный день, — Жигунов усмехнулся, ему, видимо, было приятно сознавать, что кто-то пал ниже его, что о ком-то он может говорить с насмешливым пренебрежением. — Пришли ее муж и свекор. Спрашивают, не здесь ли Зинка. Отвечаем, что нет. Нельзя выдавать, ведь вместе пили. Но они нам не поверили, муж сам прошел в дом и нашел Зинку.

— Кто еще был с вами девятого марта?

— Еще? И еще один был, — Жигунов замер, остановившимся взглядом уставившись в стену, словно пытаясь собрать, восстановить в сознании чей-то расплывающийся образ. — Точно. Вспомнил. Парень. Высокий такой, молодой... Он тоже оставался, когда я уходил. Борисихину муж увел — получается, что от смерти увел... — добавил Жигунов несколько растерянно.

Как бы там ни было, на следующий день, десятого марта, Михаил Жигунов подозревался в убийстве. Для этого были серьезные основания. Его несколько раз допрашивали, в доме произвели обыск, изъятую одежду отправили на экспертизу. У всех, кого допрашивали в тот день, с особенным вниманием выясняли взаимоотношения отца и сына Жигуновых, возможные причины их неприязни.

Версии

В середине дня в кабинете начальника районного отделения милиции Виктора Алексеевича Белоусова собрались руководители следствия, розыскной работы. К тому времени установили, что накануне в доме Жигунова веселились не только погибшие. Почти весь день в доме был сын Жигунова. Во второй половине дня появилась Борисихина, потом за ней пришли муж с отцом. Приходил неизвестный гражданин кавказской национальности с женщиной. Присутствовал вроде еще какой-то молодой парень высокого роста. За каждым стояла версия преступления. Их уже набиралось с полдюжины. И каждая требовала проверки, усилий, времени.

При первом осмотре дома возникло предположение, что погибшие сами передрались. Но заключение экспертизы опровергло эту версию. Появился Жигунов-младший. В доме он был почти весь день, с отцом у него нелады. Мог сын в пьяном угаре потерять над собой контроль? Мог. Вся его предыдущая жизнь, репутация в городе позволяли сделать такое предположение. Вдруг выяснилось, что к вечеру дом посетил темпераментный кавказец с дамой сердца. Кто он, откуда? Какие у них отношения со стариком, какие счеты? Зачем приходил? Жигунов упомянул на допросе какого-то длинного парня. Был парень, не был — неизвестно. Но отбрасывать это предположение тоже нельзя. А Борисихин, который нашел свою жену в непотребном виде! У него тоже были серьезные основания разделаться с веселой компанией, которая сталкивала жену с пути истинного. К тому же он был с отцом: какая-никакая, а поддержка.

Когда идет расследование тяжкого преступления, когда десятки людей брошены на поиск, на выявление мельчайших деталей, случается, что на свет выплывает множество мелких фактов, проступков, а то и преступлений, которые в повседневной жизни часто остаются незамеченными, нераскрытыми, а то и прощенными, поскольку не ведут к каким-то необратимым последствиям. Эти мелкие проступки и преступления вносят немалую путаницу в поиск.

Взять того же Свирина. В РСУ уже знали, что он погиб. Но на запрос прокуратуры упрямо твердили: весь день наш Свирин был на работе. Тем самым заставляли снова и снова проводить медицинские экспертизы, опознания, заставляли десятки людей работать над выяснением, кто же в таком случае погиб в доме, если Свирина там не было? А дело в том, что товарищи из РСУ не Свирина спасали, они, боясь уже за себя, пытались сохранить в тайне разваленную дисциплину на производстве.

Выяснилось, что квартирант Жигунова — слесарь ЖЭКа Дергачев недавно был крепко поколочен своими же приятелями. Оказывается, все уже покупали червивку, а Дергачев уклонялся. Раз уклонился, второй, а потом получил по шее. Обещал исправиться. Но, видимо, не успел.

— Есть еще более интересное сообщение, — сказал начальник уголовного розыска района Николай Петрович Зобов. — Ребята установили, что восьмого марта Дергачев побирался, выпрашивая у знакомых и незнакомых гривенники.

— За женщин, видимо, хотел выпить, — усмехнулась Засыпкина.

— Возможно, — Зобов был невозмутим, и все почувствовали, что у него есть еще кое-что про запас.

— Давай, Николай, не тяни, — попросил Белоусов.

— Только держитесь крепче за стулья. Восьмого Дергачев выпрашивал гривенники. А девятого продавал золото. Примерно в середине дня.

То ли сказалось напряжение последних часов, то ли слишком уж не вязалось это сообщение с вечно пьяным и вечно побирающимся Дергачевым, но в кабинете раздался общий хохот. Всем действительно пришлось держаться за стулья, чтобы не свалиться. Невозмутимым оставался только Зобов. Он терпеливо ждал, пока все успокоятся, и, скучая, поглядывал в окно.

— Ладно, — сказала Засыпкина. — Посмеялись и хватит. Какое золото он продавал?

— Кулоны, кольца, перстни, часы.

— Кому?

— Всем желающим.

— Кто-нибудь купил?

— А вот этого я не знаю, — наконец улыбнулся Николай Петрович. — Не признаются. Ребята установили два многоквартирных дома, в которых Дергачев кое-что продал. Это совершенно точно. У него видели деньги после того, как он вышел оттуда. Мы обошли все квартиры, поговорили со всеми жильцами...

— Неужели молчат? — удивился Белоусов.

— Отрицают полностью.

— Но они знают, с каким преступлением это связано?

— Всё они знают. И потому молчат. Понимают, что золотишко-то придется выложить.

— Дела, — протянул Кокухин с невеселой улыбкой. — Вот и поработай после этого. Кто живет в этих домах?

— Уважаемые люди. Люди, которые очень уважают себя за какие-то одни им известные достоинства.

Да, в покупке золота у Дергачева так никто и не признался. Дородные дамы, готовые выложить несколько сотен рублей за золотую безделушку, едва только заходил об этом разговор, замолкали, поджимали крашеные губки и каменно, не мигая, смотрели в угол, словно кто-то пытался разжать их наманикюренные пальчики и отнять золотую игрушку. Не признавались, хотя понимали, что кровью попахивают эти игрушки.

Потом уже установили: более десятка золотых вещей продал Дергачев. Причем все покупатели знали, как важно для следствия заполучить хотя бы одну вещицу. По ней можно было узнать, похищена она из магазина или у частного владельца, новая она или уже побывала в чьих-то руках. Можно было даже попытаться узнать, где, у кого и когда она похищена, поскольку ведется учет подобных пропаж. Получив ответы на эти вопросы, можно было приблизительно прикинуть, кто похититель. То есть одна вещица позволила бы наметить целую программу поисков, вполне обоснованную, надежную программу. А так было установлено только одно: сам Дергачев золото похитить не мог, поскольку никуда не отлучался, а в местную милицию заявлений о пропаже золотых вещей не поступало.

Как бы там ни было, но уже в первый день расследования в деле о пожаре на окраине городка неожиданно появилось золото. Оно еще никак не привязывалось к событиям, ничего не объясняло, но теперь становилось ясно, что причина преступления не только в червивке. В глубине событий явственно просматривался блеск золота.

Красотка на черный день

Где-то в середине дня Борисихина обрела способность воспринимать окружающее, и тогда было решено допросить ее. До этого ее показания не имели бы смысла. Молодая женщина на удивление быстро восстановила и цвет лица, и ясность взгляда — здоровьем ее бог не обидел. Однако она сразу заявила, что из случившегося ничего не помнит.

— Скажите, вы были вчера в доме Жигунова? — спросила Засыпкина.

— Была. Это точно. Можете мне верить.

— Зачем вы туда ходили?

— Вас интересуют мои личные дела? Скажу. Выпивали мы там с ребятами. Похоже, перебрали маленько. Ошибка вышла.

— Ну, с ребятами — это, наверно, слишком смело сказано. Некоторым из этих ребят под семьдесят.

— Вы имеете в виду старого Жигунова? Возможно, ему под семьдесят. Но знаете, Галина Анатольевна, это смотря как относиться к ребятам, чего от них хотеть... Старый Жигунов вполне годился для хорошего застолья. Похлеще молодых лакал.

— Кто был кроме вас?

— Кроме меня? Сейчас постараюсь восстановить... Сам Жигунов — это раз. Его сынок был. Это два. Я была. Потом эти... Дергачевы, квартиранты... Вот и все.

— Подумайте, Борисихина, подумайте.

— Да! Чуть не забыла! Его и немудрено забыть. Был какой-то маленький хмырь с голубенькими глазками. Точно. Он сидел у печи: то ли промерз, то ли простуженный... А может, от скромности. Такое тоже бывает. Но когда стакан подносили, не отказывался. Даже в магазин, помню, мотанулся. Справился, всё принес. Путем.

— Кто еще?

— Вроде все. Не знаю, на кого вы намекаете.

— Я не намекаю. Прошу вас еще раз подумать: не забыли ли вы кого-нибудь из участников застолья?

— Давайте вместе подумаем. Жигуновы, Дергачевы... Уже четверо. Хмырь голубоглазый из PCУ...

— Свирин, — подсказала Засыпкина.

— Да, кажется, так его фамилия. Потом этот длинный...

— Какой длинный?

— А черт его знает! Первый раз видела. Хотя нет... — Борисихина обхватила ладонью рот и задумалась. Но вскоре уронила беспомощно руки на колени, развела их в стороны: — Не помню. Вроде видела где-то, а где именно, с кем, в какой компашке?.. Красивый парень, молодой. Но у меня с ним ничего не было, вы не думайте.

— За вами пришел муж, так?

— Пришел, — скривилась Борисихина. — На кой — ума не приложу. Но пришел и батю своего привел...

— Да, вид у вас, наверно, был не блестящий.

— Могу себе представить, — женщина усмехнулась.

— Муж увел вас из дома Жигунова. Знаете, похоже, что он вас тем самым от смерти спас.

— А кто его просил? — неожиданно трезво спросила Борисихина. — Он все спасать меня стремится. От дурной жизни, от дурной компании... А зачем меня спасать? Ради чего? Для какой такой надобности я нужна кому-то трезвая, правильная, завитая да напомаженная? Таких и без меня хватает, а по мне, так даже многовато. Для хорошей жизни он меня спасает? Неужели он такой дурак, что не может понять: это невозможно? Я не стремлюсь к хорошей жизни, если уж на то пошло. Я даже не знаю, что это такое! Она идет по какому-то другому расписанию. Что делать, не увлекают меня ни производственные дела, ни общественная деятельность, да и санитарное состояние города тоже не очень тревожит. Наверно, это плохо. Вы уж простите... Видно, конченый я человек.

— Может быть, он вас любит?

— Муж? Может быть... С него станется... Но это пройдет. Это у него быстро пройдет. Меня нельзя любить слишком долго. Вредно для здоровья, — Борисихина улыбнулась.

— Ваш муж подозревается в убийстве. Как вы думаете, мог он вернуться снова в дом Жигунова и отомстить за то, что вас напоили, довели до безобразного состояния? Уж если он вас любит, то, наверно, из ревности...

— Я же сказала, что с тем парнем у меня ничего не было. Во всяком случае я не помню. Это я бы помнила... Так что для ревности у мужа не было оснований.

— Опишите того парня, — попросила Засыпкина.

— Длинный, молодой, ничего так парнишка... Ничего, — Борисихина усмехнулась, видимо, восстановив наконец в памяти и этого гостя Жигунова.

— Рыжий? — решила помочь ей Засыпкина.

— Да какой он рыжий? Черный.

— Толстый?

— Опять вы его с кем-то путаете. Тощий, узкоплечий, молодой, лет двадцать ему или около того. Веселенький такой мальчик, все улыбается, подшучивает. С деньгами.

— Откуда вы знаете, что он с деньгами?

— Голубоглазого хмыря он все посылал в магазин. И деньги давал.

— Значит, вы утверждаете, что ваш муж не мог совершить это преступление? Где он провел ночь?

— Дома, наверно, где же ему еще ночевать?

— А вы не знаете? Разве вас не было дома этой ночью?

— Не было.

— И где был ваш муж — тоже не знаете? Расскажите тогда, как вы провели ночь.

— Плохо провела. Можно бы и получше.

— А подробнее?

— Не надо. Совестно, — Борисихина подняла на Галину Анатольевну глаза и тут же опустила их. — Ничего нового...

К тому времени, когда Борисихину доставили в кабинет следователя на допрос, уже было известно, как она провела ночь, и ее времяпрепровождение вызывало большие подозрения. Она чуть ли не до утра ходила по городу, словно опасаясь появляться дома. Это можно было понять как боязнь возмездия со стороны мужа. Но она могла пойти ночевать и к свекру — там всегда ее принимали если и без особого восторга, то весьма терпимо.

Около двадцати часов за ней в дом Жигунова пришел муж. Вначале его заверили, что Борисихиной здесь нет, но он прошел в дом и обнаружил жену спящей. Отец его жил рядом, поэтому решили доставить ее к нему, чтобы не тащить через весь город. В доме у свекра Борисихина пришла в себя и пообещала, что через часок сама приедет домой, как добропорядочная жена и мать семейства. Через час, три, пять часов она домой не явилась. У свекра ее тоже не было. Ушла она от него, как и договаривались, через часок, умывшись, поставив на место глаза, губы, брови. Во всяком случае именно такие показания дали и сама Борисихина, и ее свекор.

Во всем этом была явная несуразица. Для того ли муж выволакивал ее из дома Жигунова, чтобы оставить и уехать? Да и как он мог позволить жене добираться одной, зная, в каком она состоянии? Кроме того, неизвестно, где он сам провел ночь. Поэтому версия о его причастности к преступлению не отбрасывалась.

То ли Борисихина такая везучая, то ли знакомства ее настолько широки, то ли цель придала ей силы и сноровку, однако, как бы там ни было, около девяти вечера ее видели в обществе хромого мужичонки. Их отношения позволяли предположить, что познакомились они недавно, возможно в тот же вечер. Видели Борисихину с хромым у гастронома, у бакалейного отдела торгового центра, у ресторана, то есть в местах, где можно было рассчитывать на выпивку. Городок небольшой, в девять вечера на улицах темно и пусто, разговор Борисихиной с хромым слышен был за квартал. Описанию он не поддается. Главное заключалось в том, что Борисихина не заметила ни хромоты своего попутчика, ни его усталости. Заметила, осознала все-таки, что был он мужского пола, что имелись у него деньги и что он не прочь был опрокинуть стаканчик-другой.

Когда-то Борисихина работала в торговле, у нее остались знакомства, но именно это и подвело ее: бывшие товарки, хорошо зная слабости Борисихиной, червивки ей не дали. Она высказала все, что о них думает, и, подхватив хромого под руку, двинулась дальше. А тот уж и не рад был, что связался, уже готов был отправиться восвояси, да денег жалко: Борисихина взяла их себе.

Добрели до ресторана. Борисихина вошла внутрь, а хромой остался ждать на ступеньках, для него это заведение казалось недоступно высоким. А через час, когда терпение кончилось, решился заглянуть. И что же он увидел? Безжалостную картину: Борисихина пьет прямо из бутылки, купленной на его кровные деньги, в то время как он вынужден мерзнуть на ступеньках! Единственное, что утешило бедолагу: еще две бутылки болтались у Борисихиной на дне авоськи, посверкивая в свете ночных весенних фонарей.

Да, март, весна... И надобно ж такому случиться — обуяли Борисихину весенние чувства. Но попутчик ее оказался человеком непритязательным, все желания его сводились к стаканчику червивки. Март еще не пробрал хромого, и душа его оставалась постыдно равнодушной. Обида толкнула Борисихину в объятия двух загулявших молодцев, которым приглянулась не столько дама, сколько бутылки в ее авоське. Хромой пугливо отпрянул в тень и теперь уже двигался за троицей, прячась по углам, за столбами, припадая за урны, все еще слабо надеясь на справедливость. Печальное и смешное зрелище: два типа, напившись его червивки, тискают его знакомую, а он, трезвый как дурак, промерзший и несчастный, стоит за углом и ждет — не останется ли и на его долю чего-нибудь... Кричат коты на крышах, нахально, душераздирающе и страстно кричат коты, похрустывают лужи под ногами одиноких прохожих. А он, в жидком пальтишке, без денег, дышит на пальцы, переступает разновеликими своими ногами, дергает влажным носом и слушает, как сыто гогочут двое детин, время от времени прикладываясь к бутылке.

Да, и хромого нашли. Оказался он тихим, смирным человеком. Действительно, решил выпить с устатку. Магазины закрыты, а тут как дар божий — Борисихина. Но и винить его нельзя: кто ждет такого коварства? Простой и бесхитростный, он подтвердил алиби Борисихиной примерно до двух часов ночи. А вот что было дальше, где она была потом — несмотря на все усилия, установить не удалось. Сама она на этот вопрос ответила несколько высокомерно:

— Прогуливалась. Была прекрасная погода.

— После двух ночи? — удивилась Засыпкина.

— Ну и что? Галина Анатольевна, вы даже не представляете, каков наш город весенней ночью!

— Красивый?

— Обалденно! — заверила Борисихина. — А кроме того... Я не могла идти домой. Муж начнет скандалить, ругаться... Испортил бы мне все настроение.

— А почему вы решили, что муж был дома?

— Где же ему быть? Он у меня порядочный.

— Значит, вы видели его дома?

— Странные вопросы вы задаете, Галина Анатольевна! Как же я могла его видеть, если в дом не входила, а окна темные? Что я — кошка?

— Как знать... — неопределенно ответила Засыпкина.

Был ли пятый?

Евгений Борисихин вошел в кабинет и остановился у двери, ожидая дальнейших указаний. Среднего роста, чуть сутуловатый, он казался сдержанным, если не угрюмым. Его состояние можно было понять, как и положение: муж спивающейся жены, за которой приходится ходить по самым сомнительным местам городка.

— Садитесь, — Засыпкина показала на стул.

— Спасибо, — Борисихин сел и отвернулся, словно все вопросы он уже знал наперечет и все они порядком ему надоели. В этом он, наверно, был прав, поскольку и отцу, и знакомым, и соседям, а больше всего самому себе постоянно приходилось отвечать на вопросы о жене — ее состоянии, времяпрепровождении и так далее.

— Вчера вы были в доме Жигунова. Что вас туда привело?

— Что привело? — Борисихин хмыкнул. — Жену искал. Мы вдвоем с моим отцом пришли. Он подтвердит, если что... И нашли Зинку в доме. Спала.

— Почему вы говорите, что нашли? Вам пришлось ее искать? Она пряталась от вас? Вам позволили искать ее в чужом доме?

— Хм, — Борисихин, видимо, не знал, на какой вопрос прежде отвечать, и, тяжело вздохнув, посмотрел на свои руки. — Вначале Дергачев сказал, что ее нет в доме. Я ему не поверил, потому что она частенько бывала у Жигунова, компашка там у них подобралась... один другого стоит. А этот парень засмеялся и говорит... Он, наверно, не знал, что я ее муж...

— Что же он сказал?

— Говорит, зря, дескать, я пришел, на эту ночь он берет ее себе... И смеется. Я понял, что он вроде шутит, не стал заводиться. Слегка к нему приложился, чтобы на дороге не стоял... Ткнул его рукой в живот, он и сел. Тогда я прошел в дом. Ну, и во второй половине нашел Зинку... — Борисихин отвернулся к окну и сощурился, будто где-то там, за двойными рамами, видел вчерашнюю картину.

— Теперь об этом парне. Кто он такой?

— Не знаю. Первый раз видел.

— Ваша жена сказала, что она его где-то раньше встречала.

— Возможно. У нее жизнь более насыщенная... — Борисихин помолчал. — В общем, вы меня понимаете.

— Каков он из себя?

— Высокий, выше меня. Черная куртка, кожаная или под кожу. Джинсы. На ногах полусапожки. Возраст... двадцать с небольшим, так примерно.

— Он в доме держался как свой человек?

— Да, наверно, можно так сказать... С Дергачевым он был заодно, перешучивались насчет моей жены. Что-то их связывает... Или давно знакомы, или дела какие-то у них. Знаете, когда люди выпьют, это хорошо чувствуется. Им кажется, что они очень хитрые, предусмотрительные, а трезвому все это сразу в глаза бросается.

Следователь смотрела на Борисихина и невольно прикидывала, насколько можно ему верить. Говорит вроде искренне, не пытается выгораживать себя, хотя знает, что его подозревают. Кстати, он к этому отнесся спокойно. Правда, удивился, передернул плечами, но не стал оправдываться. Дескать, подозреваете и ладно, ваше дело.

— Когда уводили Зинаиду, вас не пытались остановить?

— Нет, посмеялись только. Им тогда все смешным казалось. Прямо сдержаться не могут... И потом, я все-таки с отцом был, а они спешили в магазин... Им было не до нас.

— Сколько их оставалось?

— Дергачев с женой, старый Жигунов, какой-то маленький мужичок, здешний, я его встречал в городе, ну и этот, длинный.

— Пятый? — уточнила Засыпкина.

— Да, получается, что пятый.

Засыпкина еще раз окинула взглядом Борисихина. На нем не было ни одной зеленой вещи. И обыск в его доме ничего не дал. Как и у младшего Жигунова.

Весь день десятого марта обсуждался вопрос о пятом человеке в доме Жигунова. Был ли он, или это выдумка, предназначенная для того, чтобы направить следствие по ложному пути? Но с каждым часом, с каждым новым допросом Засыпкина убеждалась: пятый все-таки был. Разные люди подтверждали это, называли одинаковые приметы.

Поиски шли столь активно, охватывали такое число людей, что каждый час вносил все новые и новые детали. Семь следователей прокуратуры непрерывно вели допросы, пытаясь выяснить мельчайшие сведения о погибших, об их приятелях, друзьях, самых, казалось бы, незначительных обстоятельствах их жизни. Кто-то неуверенно сказал, что несколько дней назад видел Дергачева с каким-то длинным парнем, а на том была меховая темная шапка с белыми пятнышками. И через два часа парень, о котором только-то и было известно, что у него есть рябая шапка, давал показания. Вскоре установили имя уроженца Кавказа, который заходил к Жигунову с женщиной. И вот уже и он, и женщина дают показания. Правда, ничего полезного для следствия они сообщить не смогли.

Чтобы наглядно представить себе все происходившее, Засыпкина предложила составить «временной» список всех посетивших дом Жигунова в тот день. Сейчас в этом списке видна какая-то предопределенность, хотя, если взглянуть на дело спокойно, то, конечно же, ничего рокового в списке не найти. Но вот читаешь, как пришел один гость, принес бутылку, пришел второй, тоже с бутылкой, тоже подзадержался, за это время первый ушел, появился еще кто-то... А мы-то знаем: не просто со двора человек ушел — от смерти ушел. Знаем, что погибнут все, кто останется, после восьми вечера из дома уже никто не уйдет...

Вот, потоптавшись во дворе, уходит Михаил Жигунов. Возвращается, что-то говорит, присаживается одетый к столу. Ему наливают, он послушно кладет шапку на колени. Но в конце концов все-таки поднимается и уходит.

Спит в дальней комнате Борисихина. Не приди муж — ей не проснуться. Но муж приходит. Ему дают от ворот поворот — уходи, дескать, ищи в другом месте. Он не верит, настаивает, врывается в чужой дом, обходит комнату за комнатой и находит наконец свою Зинаиду. Находит в таком виде, что самое естественное — возмутиться, плюнуть и уйти, хлопнув дверью. Но словно какая-то сила дает ему терпение, снисхождение. А может, эта сила — любовь? Унизительное дело — выволакивать жену из чужого дома, невзирая на ее пьяные вопли, вести по улице под взглядами соседей, тащить в сумерках по темному мартовскому снегу. У отца он уже решается ее оставить, словно чувствуя — из опасного места увел.

Заглядывает на огонек кавказец с роскошными бакенбардами и пышнотелым предметом своих воздыханий. Но не задерживается, уходит, будто древняя и чуткая интуиция предков хранит его от беды. И красавицу свою уводит подальше от дома, от которого уже расходятся невидимые круги беды. Остаются те, для которых жизнь кончается. Для четверых — вообще, а для одного кончается прежняя жизнь, наступает другая, ничего общего с привычной не имеющая.

Да, каждый новый час поисков, допросов, обсуждений убеждал: в доме оставалось пять человек. По отдельным словечкам, даже по недомолвкам постепенно вырисовывался облик никому не известного молодого парня, оказавшегося вечером козырного дня в доме Жигунова.

Словесный портрет

Едва ли не каждый день мы все пользуемся словесным портретом. Описываем друзей, знакомых, продавцов, с которыми поругались, девушек, с которыми познакомились, описываем обидчиков и благодетелей, самих себя описываем, договариваясь с незнакомыми людьми о встрече по телефону. И настолько поднаторели в этом, что бывает достаточно двух-трех определений, чтобы мы безошибочно узнали человека в огромной толпе у метро или стадиона. Достаточно бывает сравнить человека с птицей, погодой, предметом домашнего обихода — и мы уверенно узнаем его в чужих коридорах, кабинетах, приемных. Стоит ли удивляться тому, что люди, для которых словесный портрет является чем-то вроде производственного фактора, выработали свои методы, способы, приемы, с помощью которых нужного человека представляют достаточно емко и зримо?

Уже к вечеру десятого марта, в первый же день следствия, был разработан настолько подробный портрет пятого собутыльника, что не узнать его, пройти мимо было просто невозможно. И все, кто участвовал в поисках, в следствии, знали четкие приметы этого пятого. Он мог оказаться случайным человеком, не имеющим никакого отношения к преступлению, но найти его было необходимо.

Итак, кого же искали? Высокого молодого парня, около двадцати лет, темноволосого и улыбчивого. Он развязен и нагловат, его манеры могут показаться даже вульгарными. На нем полусапожки примерно сорок четвертого размера, черная куртка из кожи или заменителя, меховая темная шапка, синие джинсы. Он охотно вступает в контакт, готов переброситься словечком с незнакомым человеком, явно ценит себя выше окружающих. Но самый заметный признак — рост. Все свидетели дружно отмечали, что он явно выше их, то есть рост его около ста девяноста сантиметров. Человек этот, по всей вероятности, при деньгах.

С портретом были ознакомлены соседи, дружинники, вольные и невольные участники событий, следователи, оперативные работники, водители, постовые. Вряд ли прошло более двух часов, а жители уже представляли себе, кого именно ищет милиция.

Нет, к тому времени еще не было снято подозрение с младшего Жигунова, еще допрашивали Борисихина, а кавказец угрюмо и сутуло мерял шагами коридоры отделения милиции (он мог понадобиться каждую минуту для уточнения той или иной детали), здесь же толклась и Борисихина. И незримо скорбными тенями маялись в полутемных печальных коридорах погибшие вчера люди. Они-то знали все, но не могли принять участия в поисках, как бы передоверив это живым.

Дело осложнялось тем, что никто из побывавших накануне в доме Жигунова не знал пятого собутыльника. Во всяком случае все так утверждали. Такие уж нравы царили в этом доме: достаточно было прийти с бутылкой — и ты уже свой человек.

И наконец, первый успех. Его не могло не быть, учитывая размах работы. Можно даже сказать, что успех был неизбежен.

Раздался не очень уверенный стук, и в кабинет Виктора Алексеевича Белоусова, где расположился штаб розысков, протиснулся сержант местной милиции.

— Разрешите войти?

— Докладывайте, — бросил Белоусов.

Наступила пауза, присутствующие повернулись к сержанту. Все ждали новостей, все были готовы к ним, и нетерпеливость проявлялась даже в служебных словах.

— Да особенно-то и докладывать нечего, — начал сержант. — Дело в том, что я вроде видел этого... длинного, которого ищем.

— Где? — выдохнули сразу едва ли не все сидящие за столом. Можно было ожидать чего угодно, но чтобы вот так просто пришел человек и доложил, что видел... На это и надеяться боялись.

— Где вы его видели? — спросила Засыпкина, стараясь говорить спокойно.

— Это... У себя дома, — сержант замолчал, ожидая следующих вопросов.

— Когда?

— Вчера. Утром.

— Обстоятельства?

— Это... Пришел, постучал... Я вышел. Спрашиваю, чего нужно. Он вроде удивился, когда меня увидел, как будто ожидал увидеть другого... Говорит — Дергачев нужен. Тот самый Дергачев, Анатолий... Который погиб.

— Почему же он пришел к вам? — спросила Засыпкина.

— Я тоже думал... А потом догадался. Все очень просто. Дергачев жил до меня именно в этой квартире. Вот парень и пришел. Он, видимо, надеялся, что Дергачев и теперь здесь живет. Я так думаю.

— Вы дали ему новый адрес Дергачева?

— Дал, — кивнул сержант. — Кто ж знал, что все так кончится?.. Дергачев, когда переселялся в дом к старику Жигунову, приходил несколько раз за вещами... Вот тогда мы с ним и познакомились, он мне сказал, где будет жить.

— Та-ак, — протянул Гурьев, удовлетворенно оглядывая всех. — Так. Это уже кое-что, а, Виктор Алексеевич? — улыбнулся он Белоусову. — Проходите, сержант. Садитесь. Будем говорить подробно. В котором часу он приходил?

— Утром. Часов в десять... Я так думаю. Перед этим я дежурил, торопиться мне было некуда... Откровенно говоря, еще спал. А тут он. И по описанию все сходится. Я бы еще добавил, это... усики.

— Большие? — быстро спросил Белоусов, который сам носил усы, большие, чуть закрученные, настоящие усы. И, надо понимать, разбирался в их форме, размере, характере.

— Да нет, какие там большие, — сержант махнул рукой. — Их в общем-то и усами назвать нельзя... Так, пушок. Знаете, как бывает, когда человек еще и не брился... Молоденькие, жиденькие усики. И это... Шарф. Пушистый такой, хороший шарф.

— Цвет?! — почти выкрикнул Белоусов.

— Это... Зеленый.

Общий вздох облегчения всколыхнул воздух небольшого кабинета.

Сержант сказал все, что знал, и его можно было отпустить. Он подтвердил предположения о пятом собутыльнике, подтвердил словесный портрет, более того, дал важные дополнения — зеленый шарф и жиденькие усики. Положение, казалось бы, исчерпано. Однако за исчерпанностью и начинается то, что можно назвать истинным мастерством, интуицией, настойчивостью — словом, то, что отличает исполнителя от человека творческого, который в самом простом, очевидном, на ровном месте находит новые и новые возможности для поисков.

— Каким он вам показался? — спросила Засыпкина. — Голодным? Злым? Может быть, он горел нетерпением побыстрее увидеть Дергачева? Постарайтесь припомнить.

— Скорее усталым, — ответил сержант. — Я так думаю. Он огорчился, что не застал Дергачева... Вроде того что Дергачев мог его выручить... Он даже растерялся... Так мне показалось. Начал расспрашивать, где тот живет...

— Зачем он искал Дергачева? Убить хотел? Свести счеты? Одолжить денег? Повидать старого друга?

— А бог его знает! — рассмеялся сержант.

— Нет-нет, подождите, — остановил его Гурьев. — Здесь ничего смешного нет. Я не спрашиваю, как было на самом деле. Этого вы не знаете. Я спрашиваю, как вам показалось.

— Показалось? — сержант склонил голову к одному плечу, к другому. — Непохоже, чтоб он его убить собирался, нет. Он спрашивал о нем как о знакомом, к которому хотел обратиться с просьбой, привет от кого-то передать... Что-то в этом роде.

— Парню нужен был только Дергачев, или же вам показалось, что ему может помочь и другой человек?

— Он спросил, где я работаю, почему оказался в этой квартире. Спросил, где работает Дергачев. Когда я начал отвечать, перебил меня. А, говорит, там же, где и прежде... Я хотел объяснить, как найти Дергачева, но он сказал, что не надо, дескать, сам знает.

— Он знал не только, где работает Дергачев, но и как найти его на работе? — спросил Белоусов.

— Да, я так думаю.

— То есть он знает город?

— Когда я сказал, что Дергачев живет за железнодорожным переездом, он кивнул: мол, знаю, где это. И вообще, похоже, он в нашем городе не чужой человек.

— Сколько вы живете в нынешней квартире?

— Почти два месяца.

— Значит, мы можем предположить, что этот парень не видел Дергачева не менее двух месяцев.

— Помнится, когда мы с ним поговорили, он пошел к автобусной остановке, — добавил сержант.

— Он был с чемоданом, портфелем, сумкой?

— Нет-нет, в руках у него ничего не было.

— Именно в тот день Дергачев продавал золото, — вставил Зобов.

Так к вечеру десятого марта наметилась цепь событий, которые как-то состыковывались, объясняли друг друга. Две зеленые ворсинки, оставшиеся на доске забора в глубине сада, говорили о том, что длинный парень покинул дом не так, как ушли другие гости, — не в калитку, а сквозь щель в заборе. Об этом же говорили и следы в снегу.

Его фамилия — Нефедов

Был уже поздний вечер, когда Борисихина окончательно пришла в себя и почти уверенно заявила, что сможет узнать длинного парня.

— У меня такое впечатление, — сказала она раздумчиво, — что я уже видела его раньше, во всяком случае он показался мне знакомым. В центре я его видела, недалеко от рынка.

— Он был один или с приятелями? — спросила Засыпкина.

— Не хочу сбивать вас с толку — не помню. Возможно, я тогда была не совсем трезва, за мной это иногда водится, — доверчиво улыбнулась Борисихина. — Но если вам интересны мои зыбкие и расплывчатые воспоминания, смазанные временем...

— Для меня сейчас нет ничего интереснее! — заверила Галина Анатольевна.

— Ну, если так, — Борисихина забросила ногу за ногу, сощурилась, как бы силой воображения, каким-то колдовским манером вызывая в себе исчезнувшие образы. — Он был не один... С ним были такие же, как и он... Шалопуты.

— Чем они занимались?

— Шатались.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. Шатались от червивки, шатались по улице. Вообще, знаете, есть люди, у которых образ жизни шатающийся. Или, скажем, пошатнувшийся. Себя могу привести в качестве примера.

— Значит, он местный?

Борисихина вскинула бровь, осмысливая вопрос, задумалась. По ее лицу как бы пронеслась тень колебания, неуверенности.

— Да, похоже, что местный. То ли они искали развлечений, то ли уже нашли их... Что-то в этом роде. Знаете, есть сопляки, уверенные в какой-то своей значительности, в каком-то превосходстве... Может, папа с мамой вбивают им в головы эту чушь, а может, им иначе жить неинтересно. Ходят, ржут на всю улицу, пьют прямо из бутылки... Причем норовят так повернуться, чтобы видно их было и с того угла, и с этого. И чем больше возмущаются люди вокруг, тем им радостнее.

— Знаю. Он показался вам сопляком?

— Он и есть сопляк.

— Вы не помните его имя? Ведь вчера у Жигунова его как-то называли?

— Ха! Вы не видели меня вчера? Вам повезло, Галина Анатольевна.

— Вам тоже немного повезло. Иначе мы не сидели бы с вами сейчас в этом кабинете.

— Да, — кивнула Борисихина. — Я запросто могла сейчас лежать в холодном помещении под простынкой. Это я знаю.

Заканчивалось десятое марта. В городе уже было темно, зажглись фонари, включили свет в кабинетах отделения милиции. Все валились с ног от усталости. Работа проделана громадная, а кроме игриво-невнятных показаний Борисихиной, ничего добавить к уже установленному не удалось. Было, правда, много других сведений, но они никак не были между собой связаны. Число версий не уменьшалось. Продолжались допросы Жигунова, Борисихина. Безуспешно пытался вспомнить что-нибудь существенное кавказец. Однако основная работа была направлена на установление личности «пятого».

Когда Борисихина сказала, что видела его в центре города несколько месяцев назад, были срочно составлены списки всех, кем занималась милиция. Борисихиной пришлось посмотреть не один десяток фотографий, взятых из паспортного отдела. Несколько раз на ее лице мелькало нечто вроде узнавания, которое тут же сменялось неуверенностью, и наконец она отодвигала снимок:

— Нет, не он.

В помощь к ней подключились работники уголовного розыска, инспекции по делам несовершеннолетних, участковые. Шел уже первый час ночи одиннадцатого марта, а результатов не было. В кабинете Белоусова продолжали прикидывать варианты, пытались найти точки соприкосновения в протоколах допросов, уточняли словесный портрет «пятого»...

И вдруг в Викторе Алексеевиче что-то неуловимо изменилось. Начальник милиции продолжал говорить вроде те же слова, его тон был таким же усталым, как и минуту назад, но все заметили, что он словно бы сосредоточился.

— Высокий, говорите? — Виктор Алексеевич провел пальцем по пышным подкрученным усам. — В центре города, говорите, видели? Молоденький и с усиками? Не то слишком жидковатыми, не то просто ни разу не бритыми? И не знает, что Дергачев уже два месяца живет в другом месте?

Белоусов резко вскочил, что было удивительно для его несколько тяжеловатой фигуры, и быстро вышел из кабинета. В коридоре прогрохотали и стихли его шаги. Борисихина, сидевшая тут же, нервно передернула плечами, попросила закурить. Затянулась глубоко, до предела втянув дым в легкие. Все молчали, понимая, что где-то рядом в эти секунды решается нечто важное. Снова послышались быстрые шаги Белоусова. Хлопнула дверь приемной, распахнулась дверь в кабинет. Ни на кого не глядя, Белоусов подошел к Борисихиной и с маху, как это делают азартные игроки в домино, положил перед ней снимок:

— Он?

Борисихина опасливо взглянула на фотографию, осторожно, ноготком чуть повернула ее, придвинула к себе и словно бы встретилась глазами со смуглым парнем, который тяжелым взглядом смотрел на нее с фотографии из-под густых, сдвинутых к переносице бровей. Ожидание становилось все напряженнее. Наконец Борисихина подняла глаза, посмотрела на Белоусова, нависшего над ней тяжелой глыбой, и молча кивнула.

— Точно он?

— Похоже, он.

— Проверим!

Белоусов приказал вызвать в кабинет сержанта, у которого накануне неизвестный спрашивал адрес Дергачева. На этот раз опознание провели по всем правилам, понимая, что следствию нужны безукоризненные доказательства. На столе разложили несколько снимков и среди них портрет парня с тяжелым взглядом.

— Сержант! Подойдите к столу. Взгляните на эти снимки. Нет ли среди них знакомого вам человека?

Сержант медленно приблизился к столу, окинул взглядом снимки, и лицо его расплылось в улыбке.

— Неужели удача, Виктор Алексеевич?

— Отвечайте на вопрос!

— Вот этот парень. Вторая справа фотография. Он приходил ко мне позавчера утром и спрашивал, как найти Дергачева, — отчеканил сержант фразу, которую можно было сразу вписывать в протокол.

— Отлично! Пусть войдет Борисихин. Так... Товарищ Борисихин, посмотрите внимательно на эти снимки. Не знаете ли вы кого-нибудь?

— Этого человека я видел в доме Жигунова, когда приходил за женой.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет, я хорошо его запомнил.

— Прекрасно! Давайте сюда Жигунова-младшего.

— Я видел его в доме отца накануне пожара! — твердо сказал Жигунов и для верности прижал фотографию пальцем к столу.

— Благодарю вас! — Белоусов сиял. — Оформляем опознание и начинаем розыск. Теперь знаем, кого искать. Нефедов Юрий Сергеевич. 1964 года рождения. Образование среднее. Родители живут в нашем городе. В центре, между прочим, недалеко от рынка. Потапов! — крикнул Белоусов, увидев в дверях инспектора уголовного розыска. — Входи. Поздравляю! Сбылись самые смелые твои предсказания. Нефедова ищем.

— Неужели он?!

— Четыре человека в один голос утверждают, что именно он был пятым в доме Жигунова. То-то след у забора сорок четвертого размера. А?

— Да, у него примерно такая нога... Я ему многое предсказывал, — проговорил Потапов, — но такое... Если это сделал Нефедов, то он превзошел самого себя.

— Ты знаешь его лучше всех в городе. Он мог пойти на такое?

— Он может пойти на многое... если ему наступить на мозоль самолюбия.

— Как же ты его упустил, а, Потапов? — укоризненно спросил Белоусов.

— Так ведь он уехал от нас, Виктор Алексеевич. В Архангельск. Он здесь уже не прописан.

— Где же вы все-таки взяли его портрет? — спросила Засыпкина.

— В паспортном столе, где же еще! — засмеялся Белоусов. — Первый час ночи, а вы посмотрите с улицы — все окна светятся. Работаем, Галина Анатольевна!

Чувство хозяина

Привычное словосочетание, не правда ли? Оно подразумевает больше ответственность и заботу, чем владение, и настолько прочно вошло в нашу жизнь, что в него трудно вложить новый смысл. Мы стараемся прививать малышам чувство хозяина к детскому саду, потом к школе, заводу. Однако не так уж мало людей, которые куда охотнее видят в этом словосочетании именно второй смысл — владение. Собираются компании этаких юных «сверхлюдей» и пытаются утвердиться в качестве хозяев улицы, двора, подъезда — часто им хватает даже подъезда, чтобы ублажить это самое чувство хозяина. А иные «осваивают» электрички, автобусы, детские и танцевальные площадки, кинотеатры. Характер владения не имеет большого значения. Зато каковы яростность, беспощадная озлобленность, с которыми проявляется это «чувство хозяина»!

Подобные соображения невольно возникали при знакомстве с делом Нефедова.

Он учился в нескольких школах. Не уживался ни с учениками, ни с учителями. И родители переводили его в очередную школу, надеясь там найти более чутких педагогов, более воспитанных товарищей. Но и там учителя оказывались «нравственно грубыми и неспособными понять возвышенную душу юноши». Именно так каждый раз расценивали положение родители и не отказались от своего мнения, даже когда стали известны подробности событий в доме Жигунова. Отец выразился так:

— Юрий понимал хорошее, мечтал о хорошем, стремился к хорошему, но почему-то все делал наоборот.

Нефедов рано познакомился с работниками милиции городка. Как-то угнал мотоцикл. Надо было заводить уголовное дело, но, учитывая нежный возраст, просьбу родителей, положительное слово педагогов — а педагоги в подобных случаях иногда восхищаются своим воспитанником, поскольку его осуждение вызовет сомнение в их собственных профессиональных качествах, — ограничились полумерами: поставили на учет в инспекции по делам несовершеннолетних, погрозили пальцем и даже, было дело, голос повысили.

Потом похищение лошадей в колхозе. Нет-нет, не корысти ради. Шутка. Шалость и озорство. Правда, колхозники оказались людьми грубыми, юмор не поняли, подняли шум, крик, вызвали милицию. Опять неприятности. Особенно огорчительно было папе с мамой, поскольку о сыне складывалось мнение, никак не соответствующее его истинному характеру и наклонностям.

А вскоре еще эти разнесчастные «Жигули». Кто-то оставил без присмотра свою машину. Ребята ходили, ходили вокруг да и решили проучить ротозея. Сияли с машины все, что можно было снять с помощью отвертки и кусачек. Что тут началось! Милиция, объяснения, опросы...

Да, опять не повезло Нефедову. Ничего в жизни дельного не украл, ничем не поживился, а уже несколько эпизодов значится. Между тем каждый провал, каждая неудачная попытка вызвать восхищение приятелей и приятельниц требовали возмездия, толкали на новые попытки снять с себя унизительное клеймо неудачника. К тому же приятели ждали новых подвигов. Да и душа рисковать привыкла, хотелось внимания к собственной персоне...

А история с вытрезвителем?! Надобно ж было случиться, что перед самым Новым годом в вытрезвитель попал лучший друг Нефедова, без которого и праздник не праздник. Другие бы смирились, тем более что компания и без него подбиралась развеселая. Можно было выпить за скорейшее освобождение приятеля или в знак солидарности привести себя в соответствующее состояние и явиться в вытрезвитель собственным ходом. Во всяком случае цель была бы достигнута — встреча Нового года с лучшим другом. Но не таким был Нефедов. Да и предыдущие «подвиги» как-то исподволь убедили его в том, что личность он явно способная на преодоление препятствий, перед которыми никнут другие. В общем нашел Нефедов выход: собрал несколько девиц, опрокинули по стакану червивки для поддержания духа и, подбадривая себя воинственными кличами, ринулись на штурм городского вытрезвителя. Случай, надо признать, едва ли не единственный в истории отечественных вытрезвителей вообще.

И вот долговязый Нефедов и повизгивающие девицы, принимая угрожающие позы, в слабом свете уличных фонарей, под мирно падающим снегом приближаются к заветной двери. Но с каждым шагом уверенности у них все меньше, и те дикие пляски, которыми они вначале пытались смутить местную милицию, тоже поутихли. А кончилось совсем пошло. Вытрезвитель располагался в маленьком деревянном домике с крылечком-верандой и почти без перестроек был приспособлен к новым надобностям. Отчаянные освободители, в полнейшем восторге от собственной отваги, разбили стекла, подперли входную дверь подвернувшейся палкой и растворились в ночной темноте, растревоженные пережитым.

Это случилось в последних числах декабря. До мартовского пожара оставалось два с половиной месяца.

В нашем народе принято с симпатией относиться к людям, способным пошутить, разыграть ближнего, посмеяться над ротозеем. В сказках, былинах, поговорках часто действуют озорники, шутники, скоморохи-насмешники. Чаще всего шалость идет все-таки от любви к ближнему. Разыгрывая кого-то, мы тем самым проявляем к нему внимание, любовь, показываем, что верим в его ум и чувство юмора, верим, что наш розыгрыш будет понят правильно, не вызовет обиды, что человек не почувствует себя униженным и в свою очередь тоже когда-нибудь разыграет нас, сделав объектом дружеской шутки.

Но если за шалостью стоит стремление унизить человека, выставить дураком, самоутвердиться за счет достоинства другого, тут уж не до шуток. Хотя часто именно шуткой прикрываются хамство и ненависть, зависть и недоброжелательство. Есть люди, которым для счастья не хватает самой малости — унизить кого-нибудь при народе. И если это удается, жизнь для них расцветает всеми красками, небо становится ослепительно голубым и не терзают никакие сомнения. Чье-то унижение как бы дает возможность испытать чувство хозяина, совершенно изуродованное, искаженное чувство.

Женщина с прошлым

Утром на допрос к следователю прокуратуры Засыпкиной была доставлена на машине мать Нефедова, Лидия Геннадиевна. Женщина с прошлым — так ее определила для себя Галина Анатольевна. За годы работы ей пришлось повидать немало людей, нередко удавалось добраться до их сути. И постепенно выработалась привычка, даже необходимость стремиться до конца понять сидящего перед ней человека, выступает ли он в роли свидетеля, обвиняемого, подозреваемого.

Взглянув на Нефедову, Засыпкина отметила ее широкий, какой-то мужской, хозяйский шаг, манеру смотреть на собеседника как бы чуть со стороны, сверху, вскинув бровь. Из пяти пальцев руки Нефедова пользовалась только тремя, изысканно отбросив мизинец и безымянный в сторону, словно боясь обо что-то запачкаться. И золото. На пальцах, в ушах, на шее. Хотя знала, куда ехала, знала, что не вечерний спектакль ее ожидает. Может быть, она рассчитывала сама дать утренний спектакль? И еще заметила Галина Анатольевна нагловатую уверенность этой женщины в собственном превосходстве. То ли недостаток образования и культуры, то ли избыток самолюбия, а, может, и то и другое создавали впечатление вульгарности, за которой чувствовалась готовность говорить о чем угодно, не очень стараясь при этом быть честной. «Да, — подумала Засыпкина, — женщина с прошлым. Была у нее другая жизнь. Впрочем, не исключено, что она одновременно живет не одной жизнью. А золото, очевидно, убеждает ее в своей исключительности, как бы ограждает от «обычных» людей, держит их на почтительном расстоянии».

— Где ваш сын, Лидия Геннадиевна?

— Сын? Дома. Спит. Вы младшего имеете в виду?

— Нет, я говорю о вашем старшем сыне — Юрии.

— Могу ли я узнать, чем вызван ваш интерес к нему?

— Вы, очевидно, слышали о пожаре?

— Да! Кошмарная история! Какой ужас! Знаете, в городе ходят такие страшные слухи, что я не решаюсь им верить. Вы наверняка знаете больше. Скажите же мне, что там произошло на самом деле? Говорят, погибли люди?

— Есть основания полагать, что ваш сын Юрий имеет к случившемуся какое-то отношение.

— Вы хотите сказать, что он знал погибших?

— Девятого марта, в день пожара, его видели в этом доме.

Нефедова снисходительно посмотрела на следователя, щелчком алого ногтя сбила с рукава невидимую пылинку, вздохнула, как бы жалея себя за то, что приходится маяться в таком обществе.

— Этого не может быть, — с легкой усталостью проговорила Лидия Геннадиевна. — Его больше двух месяцев нет в городе. Скажу по секрету, — она наклонилась к следователю и с улыбкой вполголоса произнесла: — Я сама его выписала.

Нефедова говорила правду. Она работала в паспортном отделе домоуправления и собственноручно выписала сына сразу после нашумевшего штурма вытрезвителя. Пока суд да дело, глядишь — все и заглохнет.

В кабинет вошел прокурор города Павел Михайлович Кокухин. Присел к столу.

— Дело в том, Лидия Геннадиевна, — вступил он в разговор, — что Юрия видели и в городе, и в доме Жигунова накануне происшествия. Среди погибших его не обнаружили. Судя по вашим словам, нет его и дома. Ведь его нет дома?

— Н-нет, — с заминкой ответила Нефедова, несколько сбитая с толку.

— И он не заходил?

— Нет.

— И вы не знали, что он в городе?

— Нет, хотя... — Нефедова пошевелила пальцами, давая понять, что не стоит так уж категорически воспринимать ее «нет». — Знаете, сейчас я припоминаю... Какой-то парень бросил мне на улице фразу... Понимаете, я сделала ему замечание. Он дружил когда-то с Юрием, бывал в нашем доме... Я полагаю, что имела право сделать ему замечание, — Нефедова обращалась к Кокухину: видимо, разговор с прокурором не так уязвлял ее самолюбие. — А он мне в ответ: смотрите, дескать, за своим сыном. Тогда я подумала, что он сказал это вообще, а теперь... Возможно, он и видел Юрия в городе.

— Фамилия этого парня? — спросила Засыпкина.

— Не помню. Не то Савельев, не то Завьялов...

— Постарайтесь вспомнить. Это важно.

— Он живет в доме напротив нашего. Его там все знают. А фамилия... Может быть, Соколов? — почему-то спросила Нефедова у прокурора.

Все помолчали. Конечно, Нефедова знала больше. Ее половинчатые показания были всего лишь попыткой сохранить спокойствие, чтобы и в дальнейшем вести себя уверенно, не будучи уличенной во лжи.

— Куда уехал ваш сын? — спросил Кокухин.

— В документах указано. Я не верю, что вы пригласили меня сюда, не заглянув в документы, — она усмехнулась.

— Заглянули, — спокойно кивнул Кокухин. — И в данный момент, — он посмотрел на часы, — два оперативных работника находятся в воздухе на пути в Архангельск.

— Уже? — искренне удивилась Нефедова, и сразу что-то неуловимо изменилось в ее облике — она стала скромнее. Чуть опустила подбородок, повернула лицо к прокурору, положила ладони на колени. — Видите ли, Павел Михайлович... Видите ли... Вполне возможно, что они его там не найдут.

— Они его там наверняка не найдут. Ведь его видели здесь сутки назад.

— Зачем же их послали в такую даль? — простодушно спросила Лидия Геннадиевна.

— Необходимо установить, где он жил, как жил, с кем общался, чем увлекался... И так далее. Вряд ли нужно перечислять все детали нашей работы.

— Да-да, конечно... Вы правы...

Прокурор и следователь переглянулись: перемена в поведении Нефедовой была явной. Вдруг стало заметно, что Лидии Геннадиевне гораздо больше лет, чем это казалось на первый взгляд. Косметика, манеры, золото словно бы в один миг потеряли свою силу и обнажили возраст хозяйки — ее слабое место.

— Видите ли, — продолжала Нефедова, — вовсе не исключено, что он там и не жил... — она исподлобья посмотрела на Кокухина, на Засыпкину, пытаясь определить, насколько строго они отнесутся к ее сообщению.

— Это уже что-то новое, — протянул Павел Михайлович. — Но как же тогда понимать запись в выписной карточке? Там вашей рукой записано, что Юрий отбыл на постоянное местожительство в Архангельск.

— Как бы вам объяснить... — Нефедова на секунду задумалась. Ее тон снова изменился, она снова готова была говорить бездумно и бесстыдно. И в этой готовности легко менять отношение к разговору, к собеседникам проглянула всеядность. — Юрий действительно собирался в Архангельск. Одно время. Да, собирался. Дело в том, что как-то в поезде он встретил мужчину. Тот обмолвился, что сам из Архангельска или направляется в Архангельск, во всяком случае у них в разговоре что-то промелькнуло об этом городе. И мы с мужем подумали, что неплохо бы и Юрию туда поехать...

— Это после истории с вытрезвителем?

— Ох, Галина Анатольевна, — усмехнулась Нефедова. — И дался вам этот вытрезвитель! Не понимаю, зачем связывать разные события... Все мы были молоды, всем хотелось чего-то необычного. Вы согласны со мной, Павел Михайлович?

— Я не очень четко уловил вашу мысль, — Кокухин развел руками. — Скажите, когда уехал ваш сын?

— Не помню точно, где-то в январе.

— Он выписан второго января. А нападение на вытрезвитель совершено тридцатого декабря. Другими словами, вы отправили его в течение трех дней. Так?

— Отправили! — воскликнула Нефедова. — Павел Михайлович, зачем же так? Произошло некоторое наложение событий...

— К тому же в документах указан один город, а поехал он совсем в другой, — заметила Галина Анатольевна.

— Юрий передумал, — холодно пояснила Лидия Геннадиевна, поняв, что люди, сидящие перед ней, не желают вникнуть в ее тонкие переживания. — Да, он не поехал в Архангельск. Он поехал в Рязанскую область, если для вас это так важно.

— Куда именно? — спросил Кокухин.

— В Касимов. К тетке, сестре моего мужа. Я сама отвезла его в Москву и проследила, чтобы он сел на поезд, идущий в Рязань.

— Вы ему не доверяли?

— Я — мать! — значительно, с ноткой оскорбленности произнесла Нефедова.

— С какой целью вы внесли в документы о выписке заведомую ложь? — бесстрастно спросила Галина Анатольевна. — Зачем вы указали Архангельск, если сами посадили его на рязанский поезд?

— Ах, Галина Анатольевна! — опять горько воскликнула Нефедова. — Как бездушно вы раскладываете по полочкам святые материнские чувства! Как просто у вас все укладывается в графы протокола!

Засыпкина не стала возражать, доказывать, что бездушие проявила как раз Лидия Геннадиевна. Зная о том, что представляет из себя ее сын, она отправила его на перевоспитание к старой, беспомощной женщине, у которой своих забот полон рот: работа, дети, дом, хозяйство. Другими словами, попросту спихнула с плеч.

— Ну что ж, Лидия Геннадиевна, будем считать, что положение прояснилось. Осталось проверить ваши показания.

— Как?! Вы мне не верите?! — она повернулась к прокурору.

— Видите ли, Лидия Геннадиевна, — сдержанно ответил Павел Михайлович, — сейчас не имеет значения, верим мы вам или нет, верите ли вы мне... Совершено преступление. В этом преступлении замешан ваш сын...

— Нет, вы что-то путаете! Юра мог запустить снежком в окно вытрезвителя. Не отрицаю. Мог без разрешения проехаться на колхозной кляче. Но преступление... Нет!

— Разберемся, — пообещал Кокухин.

— Надеюсь, — Нефедова поднялась. — Если бы вы знали, каким успехом он пользуется у девочек! Видели, как я его одеваю? Не будете же вы отрицать, что он, кроме всего прочего, красивый молодой человек! — выдержка изменила Нефедовой, и она заговорила плачущим голосом. — И, имея в жизни все это, спутаться с какими-то алкоголиками, которым для счастья не нужно ничего, кроме стакана червивки? Зачем ему это? Зачем?! Должны же вы понимать людей хоть немного! Юра рожден для хорошей, достойной, красивой жизни! А вы пытаетесь втолкнуть его в эту кошмарную историю только потому, что он совершил несколько шалостей? Вспомните свою юность! Неужели... — не договорив, Нефедова покинула кабинет.

Пока шла по улице, Лидия Геннадиевна немного успокоилась. Но придя домой, она увидела, как младший сын выволакивает из-под дивана окровавленные джинсы. На вешалке висел знакомый зеленый пушистый шарф. Почувствовав слабость, она невольно опустилась на стул. Рука ее, повисшая вдоль тела, коснулась чего-то мокрого, холодного. Это были знакомые полусапожки сорок четвертого размера.

Будет золото!

Весь ход следствия позволял предположить, что золото, которое продавал Дергачев в последний день своей жизни, привез Нефедов. Где он мог его взять? Этот вопрос тут же рождал следующий: не было ли в последнее время ограблений в Калужской, Рязанской или соседних с ними областях? Такое допущение обосновывалось, в частности, тем, что слесари, работавшие с Дергачевым, видели у него золотые кулоны, перстни, небольшие бляшки, изображавшие знаки зодиака, — стандартный ассортимент ювелирного магазина.

Каждое расследование интересно не только успехами и находками. Неудачи тоже говорят о ценности версии, оплошности тоже бывают разными. Были срывы и в этом деле, но они не оказали существенного влияния на расследование. В соседние области послали запрос: не было ли в последнее время ограблений ювелирных магазинов, не похищались ли золотые изделия? Из Рязани пришел ответ: три дня назад в Касимове ограблен универмаг. Похищены часы, игральные карты, две пары ботинок, бинокль. О золоте ни слова.

И тут же возник провал в ходе следствия. Дело в том, что информация, поступившая из Рязани, дошла до следователя неполной.

Сержант доложил: в Рязанской области ограблен универмаг, похищено около полутора сотен часов. Все. Сообщение в таком виде прозвучало однозначно: Рязанская область отпадает. Произнеси сержант слово «Касимов» — и все разрозненные факты тут же соединились бы в прочную логическую цепь. Но, поскольку сержант не произнес названия города, а в сообщении не говорилось о пропаже золота, для всех участвовавших в поиске как бы сработал сигнал: Касимов отпадает, версия об ограблении отпадает, Нефедов как доставщик золота отпадает. И вся программа поиска сразу обесценилась. Значит, необходимо разрабатывать другую программу.

Сообщение сержанта не вызывало сомнений, но чувствовалась в нем неуловимая недоговоренность. Ответ допускал вероятность иных, более полных сведений. При одном только воспоминании об этом ограблении сознание цеплялось за слова «Рязанская область», «универмаг», «несколько дней назад»...

Около часу ночи, преодолевая колебания, неопределенность ощущений, Гурьев позвонил в Калугу, набрал номер больницы, где лежал его друг — полковник Мантров Анатолий Степанович, начальник уголовного розыска УВД города. Трубку долго не брали, потом гудки прекратились, и наконец раздался сонный голос Мантрова.

— Анатолий Степанович! Простите ради бога! Опять Гурьев по вашу душу. Не разбудил?

— Да ладно. Говори, чего надо.

— Вспомнил я, что есть у вас в Рязани друг, и тоже вроде по уголовному розыску, а?

— Есть, — хрипло со сна ответил Мантров. — Фомин. Начальник уголовного розыска области. Память же у вас, Виктор Харитонович! В час ночи вспомнить Фомина... Ну и память!

— Что, хорошая?

— Не знаю, хорошая ли, но направленная. Вам нужен человек из Рязанского уголовного розыска, и вы вспомнили не только того человека, но и кто его друг, в какой больнице лежит... Ладно, в чем дело?

— Анатолий Степанович, позвоните ему сейчас в Рязань, а? Сделайте доброе дело!

— Сейчас?!

— А что? Думаю, он поймет...

— Понять-то поймет, но боюсь, не простит. Что надо узнать?

— Спросите, не было ли у них в области ограблений, хищений ценностей, ювелирных изделий. А потом позвоните мне, буду на телефоне.

Через полчаса раздался звонок. Из больницы звонил Мантров.

— Виктор Харитонович? Ну и ночку вы мне устроили... Слушайте! Из заметных — ограбление универмага в Касимове. Больше сотни ручных часов, еще кое-что, но золота нет.

— Будет золото! — радостно заверил Гурьев. — Спасибо! Выздоравливайте! А когда ограбили универмаг-то?

— Неделю назад.

— Совсем хорошо!

— Вам виднее, — озадаченно проговорил Мантров и повесил трубку.

И сразу все встало на свои места, замкнулись рассыпавшиеся звенья логической цепи, поступки людей получили объяснение, каждая деталь нашла свое место.

Оперативная сводка об ограблении универмага в Касимове не содержала сведений о хищении золотых вещей. Может быть, их и в самом деле не похищали? Но оказалось, что золото все-таки пропало. Найдены бирки, этикетки, ценники, которые подтверждали получение универмагом золотых колец, кулонов, часов. Но эти дорогие безделушки не внесли в список пропавших вещей. Правда, сами продавцы универмага отказались признать пропажу золота. А когда им доказали, что оно у них все же пропало, объяснили свое молчание довольно странно: поскольку они на ночь обязаны все золото с витрин помещать в сейф, а это не было сделано, то, чтобы избежать наказания за нарушение инструкции, решили о пропаже не сообщать. Избежав административного взыскания, они обрекли себя на наказание куда более серьезное — ведь стоимость пропавших золотых вещей необходимо было возместить. Но это уже другая история.

Долго ли умеючи...

Посланный к тетке в Касимов на перевоспитание, Нефедов не торопился радовать родню прилежным поведением и послушанием. Удивляет легкость, с какой он везде, при любых обстоятельствах находил себе подобных. Так, придя на вокзал, он уже через полчаса распивал с кем-то червивку. На улице познакомился с воришкой, в поезде — с перекупщиком. Пока ехал в автобусе, успел обменяться адресами с мошенником. То ли эти люди источают специфический сильный запах, позволяющий им находить друг друга в толпе, то ли помечены какими-то опознавательными знаками.

Стоит ли удивляться, что уже в первые дни пребывания в Касимове у Нефедова появился закадычный дружок Степа по фамилии Бузыкин. Он был постарше Нефедова, но это дало ему только то преимущество, что он успел отсидеть несколько лет. Был Степа немногословен, но вовсе не потому, что таился, скрытничал. Нет, ему просто нечего было сказать, но, когда задавали вопрос, он отвечал охотно, чувствуя себя польщенным вниманием. Даже когда это внимание проявлял следователь прокуратуры.

Об ограблении оба — и Нефедов, и Бузыкин — рассказывают легко, с деталями, видимо, находя в подробностях нечто такое, чем можно похвастать при случае.

А дело было так.

Как-то вечером, выпив, они шли по городу, поплевывая, посвистывая, поглядывая вокруг, в полнейшем восторге от себя и окружающего мира. Шли они шли, и вдруг видят — стоит кинотеатр. Заглянули. Походили по фойе, заскучали. Потом увидели лестницу, поднялись. А там — дверь. За дверью — никого. Какая-то мастерская. Переглянулись: что, мол, за чудеса такие, куда мы попали весенним вечером? Начали шарить по полкам, по ящикам столов. Нашли отвертку. На подоконнике лежала. Нефедов возьми да и положи ее в карман, не представляя даже, к каким необратимым последствиям это приведет. Когда отвертка оказалась в кармане, судьба словно запустила какой-то зловещий механизм, породивший все последующие события.

Вернулись в фойе. Заметили, что в зал заходят люди, рассаживаются по местам. Тоже зашли, сели. Вспыхнул экран, на нем что-то зашевелилось, послышались голоса. Приятели хохотнули приличия ради, чтобы не подумали, не дай бог, что они ничего не понимают. Потом фильм, похоже, кончился, в зале опять стало светло. Когда вышли на улицу, хмель только набрал силу. На улице темно, март опять же, дни еще короткие. Шли, слова всякие друг другу говорили, общались. Глядь, а на другой стороне улицы здание стоит, большое такое здание, и окна погашены. Ба! Да это же универмаг! И как они сразу его не признали! Решили, что не зря он на пути оказался.

— Заберемся? — предложил Нефедов.

— Можно, — согласился Бузыкин. — Только он закрыт, наверно.

— А вот! — Нефедов показал отвертку.

— Ну, ты даешь! — восхитился Бузыкин. — Тогда все в порядке!

Двинулись к универмагу. Конечно, их видели, но, учитывая состояние, в котором находились оба, люди, естественно, подумали, что у них нужда возникла укромный уголок найти. Невдомек было редким прохожим, какая именно нужда обуяла Нефедова и Бузыкина.

Обойдя универмаг с тыла, высмотрели дверь. На ней, разумеется, замок. Но вверху оказалось окошко, затянутое решеткой. Узкое такое окошко, полметра в высоту. Приставили приятели к стене какие-то ящики, коробки — сообразили.

Представляя эту их «работу» в синих весенних сумерках, неуверенные движения, терпеливую настойчивость, невольно почему-то вспоминаешь популярные книги о необыкновенных способностях человекообразных обезьян, фотографии, на которых эти обезьяны ставят один ящик на другой, надставляют палки, удлиняя их, чтобы дотянуться до банана. Пирамиды из ящиков рассыпаются, палки разваливаются, обезьяны начинают сначала и в конце концов дотягиваются до банана, подтверждая тем самым смелые предположения ученых о наличии интеллекта у человекообразных.

У наших героев тоже не сразу получилось. Ящики падали, их подпирали палками и досками. Но настойчивость была вознаграждена. С помощью отвертки долговязому Нефедову удалось сковырнуть решетку. Бузыкин тоже силу молодую приложил, не увиливал от работы. В общем развернули решетку и внутрь свалились.

Здесь было темно. Тревожили какие-то незнакомые запахи. Новым товаром пахло. Нащупали выключатель, вспыхнула слабая лампочка. Оказалось, приятели стоят среди ящиков с обувью. Обрадовались, гоготнули для порядку: если вдруг случайный свидетель окажется поблизости, то чтоб не подумал, будто у них чувства юмора нет. Почему-то всегда таким вот отчаянным ребятам хочется, чтобы все видели, какие они остроумные, удалые, потому и хохочут громко и долго, так что не заметить у них чувство юмора никак нельзя.

— Переобуемся? — предложил Бузыкин.

— А на кой? — удивился Нефедов. — Это же все ширпотреб.

— Наденем, чтоб не нашли нас. Придут завтра с собакой, а она, собака-то, и не унюхает. Во смеху будет, а? Давай, Юра!

— А что, — Нефедову понравилась изобретательность Бузыкина, и они принялись ковыряться в ящиках, подбирая обувь по размеру. Нефедову это было непросто, размер-то у него куда больше стандартного, но нашел ботинки по ноге, натянул.

Двинулись дальше, в торговый зал. Вначале страшно было, за каждой тенью что-то мерещилось, ждали, что вот-вот сигнализация взвоет, с улицы их увидят. Но все эти беды миновали их хмельные души — пьяным часто везет. Бывает, с верхних этажей вываливаются, друг дружку колотят смертным боем, случается, под машины, под поезда попадают — хоть бы хны! Не берет их никакая напасть, и продолжают они шествовать по земле неуверенной и неуязвимой походкой.

— И-и-и! Мать твою за ногу! — не удержался от восторженного вопля Бузыкин. — Часов-то, часов! Носить не переносить! Не зря я с портфелем!

— Да, — одобрительно протянул Нефедов. — Дурной-дурной, а хитрый!

Отверткой свернули замочек на витринном ящике и все часы сгребли в портфель. Бузыкин принялся шарить по другим ящикам и, увлекшись этим делом, не замечал, как Нефедов сгребал с соседней витрины золотишко, распихивая по карманам кольца, кулоны, перстни, часы. Приятелю не признался, для виду даже помог ему часы в портфель ссыпать — почти полторы сотни часов всех марок, расцветок, мужских и женских. Приложив ухо к холодной металлической россыпи, Бузыкин блаженно ухмыльнулся:

— Тикают.

Надо заметить, что Нефедов работал в перчатках. Начитанный был, знал, что к чему, про отпечатки пальцев понятие имел. И посмеивался про себя, глядя на Бузыкина, который все трогал руками и оставлял следы, словно расписывался на каждой планке, полке, витрине. И невдомек было хитроумному Нефедову, что в общем-то невелика разница, оставит следы своих пальцев он или это сделает Бузыкин. Многие в Касимове знали об их дружбе, общих интересах. И стоило установить отпечатки пальцев Бузыкина, как тут же стало бы ясно, кто этот второй, такой предусмотрительный, оставляющий отпечатки кожаных перчаток.

А потом у них азарт случился. Начали в портфель игральные карты бросать. Не помнят, сколько и набросали. Как выразился Бузыкин — играть не переиграть. Еще что-то блестящее бросили, не могли мимо блестящего пройти. Вот тут уж чувство хозяина вовсю запылало. Что ни есть вокруг — все мое. Был момент — даже забыли, где находятся и по какой надобности.

Нефедов опять обскакал своего тугодума приятеля. Пока тот с игральными картами тешился, он начал с пальто воротники меховые спарывать, но, поскольку швейных навыков не имел, дело это ему хлопотным показалось, бросил. Хмель к тому времени потерял остроту, навалился гнетущей тяжестью. Но не хотелось оставлять такой богатый зал. Пока они здесь — они хозяева, все принадлежит им и больше никому. А как уйдут, все превратится в место происшествия. И только. Что делать? Походил, походил Бузыкин по залу, не выпуская отяжелевшего портфеля, и направился к отделу радиотоваров. Включил телевизор. Дождались изображения, настроили, расположились напротив и стали передачи смотреть. Но, когда потянуло в сон, осознали: пора уходить.

Так и не выключив телевизор, двинулись к выходу. И надо же, нашли выход, на свежий воздух шагали — из вывороченного окна холодом тянуло. Наткнулись на ящики с обувью, с удивлением увидели свои ботинки. Подумали, подумали, решили прихватить с собой. Чтобы собака не унюхала. Выбрались через окно и, не торопясь, направились в безлюдную часть Касимова.

Часы поделили пополам и зарыли в снег в укромном месте. Нефедову было невтерпеж в свой городок поехать, предстать в новом качестве — на белом коне и с золотом в карманах. А Бузыкин, улучив момент, пробрался к тайнику и все часы забрал. Подумал, куда бы их понадежнее спрятать, и принес в кубрик баржи — мотористом работал. Навигация еще не началась, баржа стояла на приколе, велись на ней неторопливые ремонтные работы, вот и решил Бузыкин, что лучше кубрика места не найти. Там всё при обыске и обнаружили. И карты игральные — Бузыкин не успел даже колоды распечатать. И бинокль нашли, прихваченный в универмаге. Видно, была у него мечта — с баржи берега рассматривать, причалы, проплывающие мимо города и деревни. Красивая голубая мечта. Не сбылась, однако. И карты, и часы, и бинокль вернули в универмаг. Но это позже.

Приходят утром продавцы на работу, а в зале непривычно холодно, замочки болтаются на сорванных петлях, кассовый аппарат стоит косо, телевизионный экран мелькает. Ахнули и забегали. Но про золото, как уже было сказано, умолчали.

Да, конечно, все выглядит несерьезно. И анекдотичное ограбление универмага, и вскрытие запоров с помощью самодельной отвертки с наборной ручкой, и полторы сотни часов в промокшем портфеле под койкой в кубрике, и работающий телевизор в торговом зале ранним утром... Все это так. Можно и посмеяться над незадачливыми грабителями, пытавшимися перехитрить друг друга. Но сами они относились к себе очень серьезно. И нужно признать, забавами в универмаге, пьяным хохотом при дележе часов и карточных колод подготовили себя для чего-то большего. Человеку свойственно постоянно стремиться к большему в своих желаниях, порывах. Даже если это относится к деяниям, какими утверждал себя Нефедов.

Смотрите, кто к нам приехал!

Существует мнение, что человек, совершивший опасное преступление, какое-то время находится в психологическом шоке. Он якобы склонен к неразумным поступкам, его охватывает страх там, где нет опасности, он ведет себя легкомысленно там, где требуется осторожность. Возможно, так и есть.

Если взглянуть на поведение Нефедова после преступления, то при желании можно обнаружить и неоправданный риск, и глупую самонадеянность, и браваду. Были в его поступках и страх, и боязнь возмездия, и растерянность, и надежда найти поддержку там, где ее и быть не могло. Однако все это случалось с ним и раньше, и, наверное, нет особой необходимости объяснять метания таинственным комплексом преступника. Поступки Нефедова легко укладываются в систему его предыдущих ценностей. В уголовном деле по часам расписаны все действия Нефедова от ограбления универмага до задержания. Поэтому о состоянии, в котором он находился, можно судить вполне обоснованно, с документальной строгостью.

Нефедов прибыл в свой городок вечером седьмого марта, через двое суток после ограбления Касимовского универмага. Он появился в том состоянии внутреннего довольства, о котором всегда мечтал. Предел его желаний — карманы, набитые золотом. И надо же, все сбылось в самом прямом смысле слова. Казалось бы, теперь и начнется та счастливая жизнь, к которой он всегда стремился. Свершилось. Распахиваются двери, раскрываются объятия, гремит музыка, небо полыхает радужными бликами. И все приятели, подруги, соседи, учителя, едва увидев высокого, стройного, красивого молодого человека, тут же забывают свои заботы, бросают дела и орут во весь голос: «Смотрите, кто к нам приехал!» Рдеют девичьи щечки, кусают локти те, кто когда-то обидел его, пренебрег им. А приятели... О, приятели знают, что нужно делать! Они, не сговариваясь, торопятся в магазин, чтобы купить несколько бутылок и отметить радостное событие! Вот так примерно...

Но на самом деле все получилось совсем иначе. Пришел Нефедов к давнему приятелю и попросился переночевать. А тот — о ужас! — отказал. Не проявилась в нем та дружеская близость, о которой грезил Нефедов. И побрел он по родному городу, и казался ему этот город маленьким и злым. Побрел, перебирая пальцами золото в карманах — золото, которое никак не повлияло на его жизнь. Это озадачило Нефедова, но ненадолго. Отправился он к знакомой девушке. По его расчетам, та должна была броситься ему на шею. Девушка на шею не бросилась, но прогуляться согласилась. Тут уж Нефедов не упустил возможность. О, как он расписывал свое пребывание на Севере, где ограбил крупнейший универмаг областного центра, показывал золотые перстни с янтарем, кулоны со знаками зодиака, часы. В общем, заправским коробейником предстал. Девушку все это поразило, но куда меньше, чем рассчитывал Нефедов. Если уж говорить о ее чувствах, то в них было больше настороженности, нежели восхищения.

— Знаешь, Юра, я никогда, конечно, не думала, что у тебя будет столько денег, — сказала девушка вымученно, так как не знала, что нужно говорить при виде такого количества золота.

— Ого! — воскликнул Нефедов. — То ли еще будет!

— Но тебя, наверно, ищут?

— Искать-то ищут! Наверняка! Но откуда им знать, что искать нужно меня? Послушай... Может, ты того... Предложишь кому-нибудь золотишко, а? Глядишь, кто и купит?

— Нет-нет, Юра, ты что? Я не могу... Спросят, откуда — что мне отвечать?

— Может, подруге отдашь, а? — Нефедов, гроза и восторг всего городка, даже не заметил, как в его голосе появились просящие нотки. — Пусть она попытается. Попробуй, а?

Рассказывая об ограблении универмага в Архангельске — дался ему этот Архангельск! — Нефедов пытался утвердиться в глазах у девушки... преступлением. В свои неполных восемнадцать лет он уже допускал возможность преступления и расценивал его как весьма почетное и достойное деяние, которым вполне можно было гордиться. И в козырный день девятого марта Нефедов вступил теоретически и практически подкованным: он был убежден в том, что ограбить, продать, предать — нисколько не постыдно.

Девушка ушла, неохотно взяв кое-что из золота. Время близилось к полуночи, лужи подмерзли. Нашел все-таки Нефедов приятеля, который разрешил у него переночевать. В знак благодарности он опять рассказал о том, как грабил магазин, да еще присочинил, как отстреливался от милиции, менял поезда, самолеты, такси. Приятель восхитился, с тем и заснули.

Утром восьмого марта приятель побежал с двумя трешками за червивкой. Принес. Выпили. Отец приятеля тоже принял посильное участие. Для отца рассказ об ограблении ювелирного магазина не прозвучал как что-то ужасное. Бутылка на столе, о чем разговор! Выпивка придала Нефедову смелости — средь бела дня он отправился к подруге. А та еле дождалась его — поспешила вернуть золото, чуть ли не силком рассовала Нефедову по карманам. Продавай, дескать, сам, а мне еще на воле погулять хочется.

И опять золота полно, а жизнь остается какой-то гнусной. На улице слякоть, податься некуда, от каждого прохожего морду отворачивай, чтоб не узнали. А тут опять ночь близится, куда-то надо идти. Пошел к тому же приятелю, предварительно взяв две бутылки. Приняли. Выпили. Потешил хозяев новыми подробностями ограбления. Те ахают, ладошками всплескивают, языками цокают. Хоть и пьяные восторги, собственной червивкой оплаченные, а все на душе теплее...

Девятого марта с утра — те же проблемы. Что делать? Возвращаться в Касимов? Боязно. Там уж, небось, следствие идет, а может, ищут его, поджидают... Нет. Решил поискать давнего знакомого — Дергачева. Последняя надежда. Его можно назвать пройдохой, алкоголиком, но если посулить бутылку-вторую — в доску расшибется, а дело сделает.

Дергачев взял золото охотно. Уговорились встретиться, как только стемнеет.

До пожара оставалось совсем немного, несколько часов. Нефедов нервничал. Кругом стояли черные весенние сугробы, в лицо дул холодный сырой ветер. Встречу, не подумав, назначили на открытом месте на мосту. Правда, уже темнеть стало, людей почти не видно, но настроение гадкое. Не такое настроение должно быть у человека с карманами, набитыми золотом. Не должен он стоять на ветру, присматриваясь к каждому прохожему, прячась от всех. Сидеть бы ему сейчас в большом зале с хрустальными люстрами, с оркестром, в шумной компании, попивать вино из тонких бокалов, говорить красивые слова красивым девушкам, которые звонко хохочут, льнут к нему, в глаза смотрят...

Дергачев так и не явился, причем без всякого злого умысла. Не успел собрать деньги у тетушек, которые польстились на золотишко. Деньги все-таки серьезные. Одна по соседям побежала, вторая — пальто на плечи да в сберкассу, третья заколебалась, засомневалась. В общем, не пришел Дергачев в назначенный час на мост. И напрасно. Все было бы иначе. Не выдержав, Нефедов пошел к дому Жигунова. Там его охотно приняли, поскольку с червивкой явился. Дождался Дергачева. Тот честно и благородно вручил ему пятьсот рублей.

Несмотря на то, что репутация Дергачева была никудышной, психологом он оказался неплохим, четко понимал, кто чего стоит. Получив золото от Нефедова, он прикинул и безошибочно отправился именно к тем жильцам, которые должны были у него золото купить. Вроде и невысока должность — слесарь ЖЭКа, а вот надо же, жильцов дома видел насквозь, знал, кто захочет купить кольцо, кулон, знак зодиака. И что интересно: жильцы понимали, что у Дергачева не может быть честного золота, что краденое оно, но никого это не смутило. Какое смущение, если можно отхватить кольцо на две-три десятки дешевле.

После пожара Нефедов подходил к своему дому как раз в то время, когда мать увозили на милицейском газике. На допрос. Подождав, пока машина скроется за поворотом, он направился домой. Окровавленные джинсы затолкал под диван, не очень тщательно — чтобы мать нашла, как только вернется. Полусапожки поставил у вешалки. Подкрепился, прихватил плоский чемоданчик, набил его бутылками в ближайшем магазине и отбыл в Калугу.

И снова его беспокоила мысль о том, что преступление если и изменило его жизнь, то явно в худшую сторону. Он стремился к преступлению, надеясь увидеть за ним иную жизнь, свободную и раскованную, надеясь и себя увидеть иным. Ничего этого не произошло. На заднем сиденье автобуса трясся все тот же Нефедов. Правда, в карманах у него было полно золота, а в чемодане полно червивки.

— В Калугу? — он ткнул локтем сидевшего рядом парня.

— Да, куда же еще...

— Я тоже. Выпьем? — Нефедов вынул из чемодана бутылку.

— Можно.

Закон червивки. Есть она — открываются двери и сердца, исчезает настороженность, появляются благодарность и зависимость.

— Ну, задал я милиции работы! — сообщил Нефедов. — Про пожар слыхал?

— Так это ты?! — парень задохнулся от восторга.

— Пришлось кое-кого призвать к порядку, — значительно ответил Нефедов.

Разговор не придуман. Нашли этого парнишку. Его показания есть в деле — еще одно свидетельство результативности проведенной работы.

Неужели и этот разговор в автобусе — результат психологического шока? Нет. Был другой шок, продолжавшийся годами. До пожара жители городка даже не представляли, какой «шалун» живет среди них, какой «озорник» в модной одежке прогуливается по улицам. Авторитет отца, чопорность матери принимались за некое достоинство, распространявшееся и на сына. И не одно юное сердце вздрагивало завистливо: вот, мол, как молодые годы проводить надо! Да, вытрезвитель не относится к наиболее почитаемым учреждениям, и сама попытка Нефедова спасти дружка для многих в городке окрасилась в романтически возвышенные тона. Прямо капитан Сорви-голова, никак не меньше. А он в ореоле хамства и неприкосновенности продолжал шествовать по улицам, шаловливый и улыбчивый.

«Ненавижу Потапова!»

Эти слова принадлежат Нефедову. Он так часто повторял их, и в столь неподходящих обстоятельствах, что слова запомнились многим.

— Ненавижу Потапова! — капризно кричал Нефедов, когда его в наручниках везли на место происшествия, к стенам обгоревшего дома, чтобы уточнить показания.

— Ненавижу Потапова! — выкрикивал он в кабинете Галины Анатольевны Засыпкиной, требуя, чтобы во время допроса не было Потапова, а если тот хотя бы заглянет в дверь, то он, Нефедов, не будет давать показания, откажется от тех, которые уже дал, и вообще такое сделает, что следователь Засыпкина очень пожалеет, если в кабинете хотя бы на минуту покажется ненавистное лицо зловредного Потапова.

А между тем у Потапова приятное лицо, в глазах светятся ум и ирония. Разговаривать с ним интересно, так как за каждым словом у него — знание своего дела.

Кто же такой Потапов, и чем он вызвал столь буйные чувства в душе Нефедова? Это сотрудник уголовного розыска. В его обязанности входит работа с несовершеннолетними.

У Николая Сергеевича Потапова мнение о Нефедове, о его умственных и общественных данных невысокое. «Он, конечно, был довольно заметной личностью в городе, — говорил Потапов, имея в виду не только рост своего подопечного. — Попадаются иногда подростки, которые твердо уверены в каких-то своих правах на особую жизнь, особое к себе отношение. Больше им, видите ли, положено, больше позволено. И всеми силами они эти права отстаивают».

Потапов знал о каждом шаге Нефедова, о каждом поступке, чем приводил того в бешенство. Николай Сергеевич прекрасно понимал, что произносить перед Нефедовым душеспасительные проповеди — значит смешить его, расписываться в полнейшей своей беспомощности. Он поступал иначе — вызывал Нефедова в кабинет и докладывал обо всем, что тот натворил за отчетный период. И тем самым безжалостно доказывал, что Нефедов — примитивный хулиган, в его поступках нет ничего, кроме подловатости и откровенной дури.

— Мелочное тщеславие — вот что стоит за каждым твоим шагом, — говорил Потапов. И доказывал, что дело обстоит именно так.

Естественно, когда в городе что-либо случалось, Потапов направлялся к Нефедовым. Средь бела дня. На виду у соседей. И все знали, кто идет, к кому и по какому поводу. Лидия Геннадиевна была вне себя от возмущения.

— Для некоторых слово «вытрезвитель» звучит несерьезно, а для меня это такое же государственное учреждение, как горисполком, милиция, общественная баня и так далее, — рассуждал Николай Сергеевич. — Он оскорбил меня тем, что осквернил государственное учреждение. Родители упрятали сынка в Рязанскую область? Хорошо. Я добился того, что очень уважаемый в городе папаша и очень уважающая себя мамаша взяли стекла, молоточек, гвоздики и пришли стеклить окна в вытрезвителе. Было очень забавно. Позволять куражиться над людьми, доказывать свое превосходство? Не-е-ет! Что стояло за всеми его выходками, я знаю — пренебрежение. И оно было продолжением тех чувств, которые переполняли его родителей.

Галина Анатольевна пообещала Нефедову, что Потапова на допросе не будет. Для пользы дела пообещала: уж очень этот молодой человек был нервозным. И надо же такому случиться — как раз во время допроса в дверь заглянул Потапов, заглянул случайно, не зная даже, что идет допрос Нефедова. Заглянув, увидел, вошел... И... Ничего не произошло с Нефедовым. Никакой истерики. Присмирел, опустил глаза, зажал коленями ладони и сидел, уставясь в пол.

— Что? Доигрался? — не выдержал Потапов. — Всем доказал?

— Ненавижу Потапова! — пробормотал Нефедов, когда тот вышел.

— За что? — спросила Галина Анатольевна.

— Лезет куда надо и не надо, нос свой сует во все дыры! Ко мне пристал как банный лист. Больно усердия много!

— Это усердие называется отношением к делу.

— А! — махнул рукой Нефедов. — Знаем!

— Ты этого не можешь знать, потому что у тебя никогда не было своего дела.

— Как это не было? Я работал.

— Ты не работал. Ты числился.

— Сейчас все числятся.

— По себе меришь, — усмехнулась Засыпкина. — И потом, сам видишь, что не все... Потапов — живой пример.

— Выслуживается!

— Это тоже плохо? Ты вот числился, и что же мы имеем на сегодняшний день?

Допрос матери Нефедова получился примерно таким же. Лидия Геннадиевна без конца ссылалась на других людей, которые вроде ничуть не лучше ее сына, но вот надо же — от ответственности уходят. А Юрий мальчик и сам по себе красивый, и к хорошему постоянно стремится...

Когда Лидия Геннадиевна обнаружила дома окровавленную одежду, что, вы думаете, она с ней сделала? Сожгла? Выбросила на городскую свалку? Зарыла? Ничего подобного. Принялась чистить, застирывать, затирать, соскабливать чужую кровь с ботинок, штанов. Не выбрасывать же добро! Бабьим своим осторожным умом понимала, что нехорошо это, опасно, что улики это, но выбросить не смогла. И зеленый шарфик, на который тоже кровь брызнула, оставила, и полусапожки, и джинсы с вечными складками. Все это в целости нашли при первом же обыске. Эксперты подтвердили, что ворсинки на заборе и шарфик находятся в «родственных» отношениях, оттиск на влажном мартовском снегу совпал с подошвой полусапожек, а в складках джинсов обнаружились следы крови.

— Как же так? — укоризненно заметила Засыпкина. — Зачем вы все это сделали? Ведь следы-то все равно остаются, как ни стирай, как ни выпаривай.

— Ах, Галина Анатольевна, — вздохнула Нефедова, — вы же знаете, как я люблю чистоту! Ну не могла я держать в доме эти грязные вещи. Чистоплотность подвела.

— А сына вашего что подвело?

— Милиция загубила бедного мальчика...

— Милиция?! — удивился присутствовавший при обыске Потапов. — Чем же мы провинились перед вами?

— Попустительством! — отрезала Нефедова. — Слишком многое позволяли мальчику. Дали бы отпор с самого начала — глядишь, и образумился бы.

— А не вы ли бегали по всему городскому начальству, чтобы оградить его от милиции? А кто его отправил к тетке, чтобы, не дай бог, не привлекли к ответственности? А кто справки, характеристики, поручительства собирал?

— Я — мать! — с достоинством ответила Нефедова. — Я обязана была делать все это. А вы обязаны были, несмотря ни на что, делать свое дело. Вот так. Загубили мальчика, загубили! И нет вам моего прощения!

Потапову оставалось только руками развести.

Теперь, когда события уже позади, Лидия Геннадиевна тоже ненавидит Потапова. И Засыпкину терпеть не может. В упор не замечает их. А город-то небольшой, они часто встречаются. Нефедова проходит мимо, изо всех сил стараясь не ускорять шаг, проходит с каменным лицом и слезящимися от напряжения глазами: боится нечаянно взглянуть на своих недругов и выдать свою слабость, свою ненависть. Эти люди знают ей настоящую цену, и ни одежка, ни золото не введут их в заблуждение.

И вот так же, с застывшим лицом, проходила Нефедова по улицам городка мимо расклеенных портретов сына — был объявлен всесоюзный розыск. И Юра с такой знакомой фотографии, где он вышел с тяжеловатым взглядом и сведенными бровями, неотступно следил за ней, не спускал с нее взгляда, на какой бы улице она ни появилась, в какую бы сторону ни направилась.

Обет молчания

Во всей истории часто мелькает золото — как движущая сила, мотор событий. И что любопытно, действие этого мотора отличается бесшумностью, окружено молчанием.

Вот Нефедов выгребает золото из витрин Касимовского универмага, а продавцы, обнаружив утром пропажу, прилагают все силы к тому, чтобы об этом никто не узнал. Идут на серьезные жертвы, оплачивают убытки из собственного кармана, но молчат.

Вот Дергачев продает краденое золото, переходя от квартиры к квартире, и дамы, прекрасно зная, что золото у него может быть только ворованное, охотно покупают. Когда в городе становится известно о преступлении и следствию важно заполучить хоть какую-нибудь золотую вещицу, чтобы сопоставить с документами Касимовского универмага, — опять гробовое молчание. Не брали, дескать.

Вот Нефедов чуть ли не силком запихивает золото в карманы своей подружки для продажи, а та, спохватившись, на следующий день возвращает ему злополучные вещицы, но опять же никому ни слова не сказав о том, что знает ужасную тайну.

Повстречав в автобусе знакомых парня и девушку, собирающихся пожениться, Нефедов впадает в купеческий раж — ей дарит кольцо, а ему часы. Щедрость? Нет, скорее куражливая жажда самоутверждения. И опять тишина. Молчат парень с девушкой, зная, какое золото им досталось от Нефедова.

Совершено преступление. Оно, казалось бы, должно образумить человека, вернуть к вековечным ценностям. Нефедов убедился в том, что по ту сторону преступления никаких особых радостей его не ожидает. Более того, возникают сложности — необходимость прятаться, скрываться, ночевать где придется... Не образумился. Даже нашел какую-то утеху в новом своем положении. Едет к своей бабке в другой город, обкрадывает квартирантку — опять золото. Сережки, колечки — обычный комплект уважающей себя женщины. Тут же снюхивается с одиноким нарушителем местного спокойствия, вместе грабят киоск, набирают коньяка, напиваются — все это тоже входит в понятие красивой жизни.

Вообще, надо сказать, выбор у Нефедова был весьма ограничен: напиться, пошататься, попасть в вытрезвитель, выйти и на радостях снова напиться. Это не домыслы — трижды побывал он в вытрезвителе после преступления. Надо заметить, с объявлением всесоюзного розыска всем подобным заведениям были разосланы необходимые ориентировки. Но... везло Нефедову. Отпускали его из вытрезвителей. Уж очень трудно было узнать в упившемся верзиле бравого красавца.

Стали известны адреса, где его можно было ждать. В одном городке устроили засаду. Трое суток ждали — не пришел. Засаду сняли. Тут он и появляется. И что же делают жильцы этой квартиры? Предупреждают Нефедова об опасности и отправляют с богом. Кому помогают? Убийце, который, не задумываясь, уложил бы и самих хозяев, если бы решил, что так будет лучше.

Однажды его ждали на Казанском вокзале в Москве. Подняли на ноги немало людей, подготовились, перекрыли все входы, выходы, учли даже возможность уйти, минуя вокзал. Ждали несколько часов, но Нефедов так и не появился. То ли планы у него изменились, то ли испугался и в последний момент передумал ехать в Москву. Приехал через сутки. И в первый же вечер оказался в вытрезвителе. А наутро при выписке...

— Как, говоришь, твоя фамилия? — спросил дежурный, перелистывая журнал.

— Там записано, чего лишний раз спрашивать... — осторожно ответил Нефедов. По его помятой физиономии, по красным с перепоя глазам ему вряд ли можно было дать меньше тридцати.

— Так... — протянул дежурный. — Задержан в нетрезвом состоянии. Хулиганил, нарушал общественный порядок...

— Выражался в основном, — Нефедов сделал попытку уменьшить свою провинность. Опять же решил прикинуться дурачком. Это у него получалось.

— Что-то ты мне знакомым кажешься, — с сомнением проговорил дежурный, не зная, откуда у него возникла настороженность при виде этого длинного парня. — Вроде встречались с тобой, а?

— Может, встречались... Не помню, — гнул свое Нефедов, но сердце у него заколотилось, охватило чувство опасности.

— Знаешь, погоди маленько, надо кое-что уточнить, — сказал дежурный, поднимаясь. — Ребята, присмотрите за клиентом, я сейчас.

Дежурный вышел в другую комнату, полистал ориентировки, навел справки и через несколько минут вернулся.

— Значит, говоришь, Нефедов твоя фамилия? Юрий Сергеевич?

— Ну...

— Должен задержать тебя, Нефедов. Оказывается, ты очень нужен в Калуге. А молчишь. Нехорошо.

— Путают, наверно, — попытался ускользнуть преступник.

— Никто ничего не путает. У тебя рост за сто девяносто, тебя не спутаешь.

Спасайте кто может!

Нефедов игриво открыл дверь кабинета Засыпкиной, подмигнул стоящим у него за спиной конвойным и только после этого вошел. Хмыкнул, потер ладонью нос, чувствуя удовлетворение от того внимания, которое ему оказывалось последнее время. Даже сам прокурор Павел Михайлович Кокухин здесь, тоже пожаловал.

— Можно сесть? — и ухмыльнулся. Он уже знал, что ему грозит самое большее десять лет лишения свободы, поскольку в момент совершения преступления ему не исполнилось восемнадцати.

— Садитесь, Нефедов.

— Спасибо. Вы очень любезны, — сел, закинул ногу на ногу, осмотрелся. — Да! — вспомнил он. — А что с моими шмотками? Где они? Там же все фирменное. Не пропадут?

— За десять лет они выйдут из моды, — заметил Кокухин.

— Вы думаете? — Нефедов, видимо, впервые осознал, что такое десять лет.

— Наверняка, — заверил Павел Михайлович. — К тому же они окажутся малы. Вам будет под тридцать. Станете взрослым, крупным мужчиной.

— Спасибо, — Нефедов нахмурился. — Тогда пусть отдадут шмотки матери. Продаст, все-таки деньги.

— Думаете, купят?

— С руками оторвут! — заверил Нефедов, развеселившись. — А если еще узнают, чьи шмотки!.. Большие деньги можно выручить.

— Думаете, штанишки в крови дороже стоят?

— Наверняка.

— Не будем торопиться. Сейчас ваши вещи — вещественные доказательства.

Допросы продолжались не один день. Выяснялись самые незначительные детали жизни Нефедова на протяжении последних месяцев. Несколько раз выезжали вместе с ним на пепелище, где он охотно рассказывал, кого, как и чем ударил, что при этом произошло. Всячески давал понять, что ни в коей мере не раскаивается.

— Вам не приходило в голову снять кольцо с Дергачевой, когда вы убили ее? — спросил у Нефедова на допросе Павел Михайлович Кокухин.

— Как же, приходило, — сказал тот. — Но кольцо сидело плотно, а времени не хватало...

— Жалко было?

— Кольцо? Конечно, жалко. Рублей на двести потянуло бы, не меньше. Но у меня тогда еще оставалось золото, да и деньги тоже... Смирился.

— А за что вы ее убили?

— Да она замахнулась на меня. Сначала я не понял, чем именно, ну, а уж когда ударил, то наклонился, посмотрел. Оказалось — алюминиевая ложка.

— Вы что же, ложки испугались?

— Не то чтобы испугался, а знаете, от неожиданности, наверно.

Как-то на допросе, который проводила Галина Анатольевна Засыпкина, Нефедов посмотрел на нее долгим взглядом и широко улыбнулся.

— Эх, Галина Анатольевна, не знаете вы жизни!

— Да? — следователь была поражена. — Я не знаю жизни или ее изнанки?

— Да бросьте! И с изнанки жизнь остается жизнью. Если бы вы видели, как нас обслуживали в ресторане на Киевском вокзале! А в гостинице «Россия»...

— Это откуда вас в вытрезвитель поволокли?

— Ну уж и поволокли... — оскорбился Нефедов.

— Как же! Поскольку сами вы не в состоянии были передвигать ноги, да и все съеденное, выпитое из вас, простите, лилось, как из помойного ведра...

— Это уж другое дело, — отмахнулся Нефедов от неприятных воспоминаний.

Галина Анатольевна потом долго думала над этим разговором. И признавалась себе, что Нефедов в чем-то был прав. Действительно, ее и его знание жизни, хотя, казалось бы, она тоже насмотрелась всякого, — несопоставимо. В свои неполные восемнадцать он столько всего прошел, через столько святынь переступил, столько растоптал... И все это называет знанием жизни, жизненным опытом. Оказывается, и таким опытом можно гордиться, и он годится для самоутверждения.

А потом появился документ следующего содержания:

«В действиях Нефедова Юрия Сергеевича содержится состав преступления, предусмотренный статьей 102 УК РСФСР (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах), однако, принимая во внимание, что Нефедов Ю. С. является несовершеннолетним, а расследование этой категории дел производится следователем органов МВД, руководствуясь статьей 126 УПК РСФСР, направить материалы уголовного дела в УВД Калужского облисполкома».

Так дело оказалось у следователя Калужского УВД Соцковой Надежды Петровны. Молодая женщина, не достающая Нефедову и до плеча, рядом с ним казалась совсем маленькой. А тот поначалу капризничал, не хотелось ему опять отвечать на вопросы, которые он считал уже исчерпанными. В конце концов Надежда Петровна сумела переломить его.

Пока шли допросы, уточнялись детали преступления и дело готовилось в суд, родители Нефедова не теряли времени даром. Везде, где могли, собирали справки о том, какой хороший их сын, как он всем нравился, каким очаровательным юношей запомнился жителям городка.

На заводе, где Нефедов числился около месяца, написали: замечаний не имел. Справка из домоуправления: замечаний не имел. Справка из милиции: медвытрезвителем не задерживался. Характеристика из школы: «По характеру добрый, отзывчивый, вежлив со старшими. Участвовал в конкурсах революционной песни, в смотрах художественной самодеятельности, в субботниках и воскресниках по уборке школьной территории. За хорошую работу объявлена благодарность директором школы».

Вот какого юношу судить собрались!

А в общем-то всю эту кампанию можно было назвать достаточно коротко: спасайте кто может! И спасали, понимая всю бессмысленность, бесполезность этой затеи. Но уж очень настойчивы были родители. Как отказать: у них такое горе...

— А вам не страшно оставаться со мной в кабинете? — спросил как-то Нефедов у Надежды Петровны.

— Почему мне должно быть страшно? — следователь отбросила со лба светлые волосы.

— Ну, в общем-то не обычного преступника допрашиваете. У вас такого и не было, наверно, никогда, и не будет... Я ведь могу с вами что угодно сделать. Пока конвоиры прибегут... А я за несколько секунд с вами управлюсь, а, Надежда Петровна?

— Нет, Нефедов, все равно не страшно, — улыбнулась Соцкова.

— Что бы я с вами ни сделал, что бы я вообще ни натворил до двадцать восьмого августа, когда мне восемнадцать исполнится, все равно больше десяти лет не дадут, а десять я уже заработал. До конца августа у меня руки развязаны, Надежда Петровна. Вы поосторожней со мной, повежливей, а то я и осерчать могу... — улыбчиво продолжал Нефедов.

Надежда Петровна позже призналась, что ей стало немного зябко от этих слов. Нефедов растопырил пальцы и так посмотрел на них, словно прикидывал, какую им еще работу дать. Потом взглянул на следователя, ухмыльнулся. Теперь она знает, как ухмыляются убийцы: с какой-то своей мыслью, невнятной, еще не осознанной, почти ласковой.

— Оставьте! — прервала его тогда Соцкова. — Ведь вы отчаянный трус. И сами это знаете. Эта болтовня — самое большее, что вы можете себе позволить. Самое большее. Уж я-то знаю. Вспомните, как вы метались по этому кабинету во время очной ставки с сыном погибшего Жигунова!

Действительно, было такое. Когда решили провести очную ставку с Михаилом Жигуновым, чтобы устранить противоречия в показаниях, Нефедов в полном смысле слова пришел в ужас. Он обещал дать любые показания, какие только требуются, лишь бы устранить саму возможность встречи.

— В чем дело, Нефедов? — не поняла вначале Соцкова. — Что вы разволновались? Я задам вам по нескольку вопросов, вы ответите, подпишете. В этом нет ничего страшного.

— Он меня убьет! Вы понимаете, он только увидит меня, сразу бросится и убьет за своего отца!

— Ну, Нефедов, успокойтесь. Вы же на голову выше Жигунова, не сможет он так просто убить вас.

— Не убьет, так по морде даст! Вам хорошо говорить!

Вот такие неожиданные превращения. Отчаянный убийца оказался не менее отчаянным трусом. Наверно, все-таки злоба и трусость как-то взаимосвязаны, взаимообусловлены. Пришлось для обеспечения безопасности Нефедова ввести в кабинет конвоиров. А Жигунов, кстати, провел очную ставку очень достойно. Ответил на вопросы, подписал свои показания и ушел, даже не взглянув на Нефедова. Тот лишь тогда и пришел в себя.

— Надо же, — как-то обронила Соцкова, — ведь вы, Нефедов, еще совсем молоды.

— Что вы! — воскликнул тот искренне. — Это только с виду.

И действительно. Хотя по закону он назывался несовершеннолетним, в деле есть доказательства, что уже с шестнадцати лет у него был серьезный опыт взрослой жизни — опыт пьяницы, дебошира, грабителя. И не сходившая с его губ шаловливая улыбка на самом деле прикрывала другую — жесткую и безжалостную ухмылку.

Дело Нефедова попало к Надежде Петровне Соцковой, когда преступник уже был задержан. Поэтому при завершении дела, подготовке его к судебному процессу ей представилась нечастая возможность основное внимание уделить внутреннему миру Нефедова, попытаться понять, как все произошло между двадцатью и двадцатью тремя часами девятого марта в доме Жигунова. И она добилась своего, Нефедов рассказал об этом.

В его рассказе больше всего поражала циничная откровенность. Он особо расписывал подробности преступления. Обычно преступники лукавят, стараются убедить всех в собственном раскаянии. Этот же, понимая, что никакое раскаяние ему ничего не даст, даже гордился делом рук своих, претендовал на некую исключительность. И терял самообладание, если Надежда Петровна говорила, что не видит ни в нем самом, ни в его преступлении каких-то особых качеств сильной личности.

Нефедов действительно оказался самоуверенным, нагловатым, недалеким парнем, с очень ограниченным пониманием о жизни, о самом себе. Кто-то когда-то сказал ему, что он красивый. Наверно, каждому из нас кто-то когда-то говорил, что мы красивы. Это приятно, это воодушевляет, придает силы, но мы знаем себе цену. Нефедова же просто заклинило! Все свои заключения, впечатления, доводы он обосновывал собственной красотой. Отсюда — явно повышенные требования к ближним. Согласитесь — чтобы так думать, так вести себя, действительно нужно быть по меньшей мере глуповатым. Будь он поумнее, поглубже духовно, он и жил бы иначе.

— Вы не чувствовали себя обделенным? — как-то поинтересовалась Соцкова.

— Я?! — воскликнул Нефедов. — Обделенным? С чего это? Никогда!

Нефедов даже сам вопрос воспринял как оскорбление. Если попытаться вникнуть в психологию преступника, то становится ясно, что одним из движущих факторов для него была боязнь обделенности. Обделенность многими воспринимается как нечто унизительное, о чем надо молчать, с чем надо бороться.

— Так как же все произошло? — спросила следователь.

— Интересно?

— Ничуть. Спрашиваю только потому, что обязана. Протокол требует.

— Вы, наверно, думаете, что я всех ухлопал? Ошибаетесь, только двоих. Дергачева и его жену. А кому нужен этот никудышный слесарь? Жена его тоже... Меня еще благодарить должны.

— За Жигунова тоже?

— Старика я не трогал. Там по пьянке получилась очень смешная история. Дергачев приревновал к Жигунову свою беременную бабу. И ухлопал старика. Разволновался, выпить захотелось. А червивка кончилась. Но он знал, что бутылка есть у Свирина. А тот не отдает. Последняя бутылка, можно понять человека! Дергачев вырвал у него эту бутылку — и по темечку. А купили ее, между прочим, мы со Свириным, собирались идти к нему ночевать. Мне обидно показалось, что Дергачев так распорядился моей бутылкой... Ну и вроде того, что я сильнее оказался...

— Трезвее?

— Это само собой, — горделиво ответил Нефедов.

— И сильнее его жены?

— Лишний свидетель. Нельзя оставлять, — он шаловливо улыбнулся. — Зато и пожил я месяц!.. Тыщу спустил.

— Да, тут об этом подробно рассказано, — Надежда Петровна положила руку на пухлый том. — Сколько же вы тогда выпили?

— Ну как... Сначала Свирин купил шесть бутылок червивки, потом сходил и купил еще бутылку водки. С третьего захода он принес четыре червивки и бутылку водки, а потом еще две водки. Но одну бутылку Дергачев разбил о голову Свирина...

Итак, Нефедов обиделся. Но, обидевшись, можно хлопнуть дверью, слово нехорошее произнести, можно наконец даже кулаком по столу стукнуть и тем выпустить из себя злобу. Но этот человек, уверовавший в свое превосходство над другими, не задумываясь, берет молоток и опускает его на голову обидчика. А потом убирает свидетелей. Тем более что свидетели, сваленные червивкой, неспособны к сопротивлению. Затем поджигает дом и уходит. Увидев, что дом не загорелся, он возвращается и, перешагивая через убитых им людей, стаскивает в кучу все, что может гореть: срывает шторы с окон, приносит газеты, приготовленные к сдаче в макулатуру, бросает в кучу детские одежки и пеленки (совсем скоро матерью должна была стать Дергачева). И снова поджигает. На этот раз вспыхивает очень хорошо. Потоптавшись у забора и убедившись в том, что огонь набрал силу, убийца протискивается сквозь доски забора. От моста оглядывается, видит красные блики в темных окнах соседних домов и быстро шагает прочь.

— Нефедов для меня прежде всего обыватель, — говорит Соцкова. — Злой, недалекий обыватель, готовый в каждом встречном видеть виновника своих неудач. Именно в этом причина преступления. Ну и, конечно, напились они там до озверения. Но что показательно — не пустились в пляс, не запели, не засмеялись... А Нефедов, тот за молоток схватился. Врет, перекладывая часть вины на других... Он один все сделал. Потому и Михаила Жигунова так боялся... Знаете, как иной раз бывает, — добавила Надежда Петровна, помолчав, — и дело в суд подготовлено вроде неплохо, и доказательства признаны убедительными, все прошло гладко, а все не то. Не удалось коснуться живой человеческой души, разбудить ее. Вот так получилось и с Нефедовым. Досадно. А бывает — тебя охватывает тепло, иначе не скажешь, от ощущения, что работа сделана хорошо. Ты видишь, что человек, который прежде ни о чем не задумывался, уходит из кабинета озадаченный, растревоженный. Он начинает осознавать такие неведомые ему раньше понятия, как честь, гордость. Начинает понимать, что не только за бутылку червивки можно любить человека и ненавидеть его. И тогда приходит уверенность: время потрачено не зря. И даже предыдущие дни освещены сегодняшней радостью, сегодняшним теплом согреты...

Леонид Словин «БЕЗ ГНЕВА И ПРИСТРАСТИЯ»

Из протокола допроса подозреваемого

— ...Со дня убийства прошла неделя. А я все еще в тупике и нуждаюсь в помощи. Особенно со стороны близких погибшего!

— Но каким образом? Все, что мы знали, вам известно!

— Объясняю. Я проработала следователем не один год, но, пожалуй, ни разу мне не было так трудно.

— Разумеется!

— Поэтому вынуждена задавать всем один и тот же вопрос. Всем, кто был близок к убитому... И теперь спрашиваю вас. Где вы были днем четырнадцатого?

— То есть в день убийства?!

— Да.

— Вы считаете возможным предложить этот вопрос мне? Мне?!

— Я не делаю исключений, чтобы не быть заподозренной в предвзятости. Извините.

— И все-таки это уж слишком. Понимаете?

— «Когда я взвел курок, когда я целюсь... Нет для меня богов!» Читали?

— Чье это?

— Такубоку. Японский поэт. Исикава Такубоку. Итак...

— Хорошо. Это был вторник... Да, вторник. С утра мглистый, пасмурный. Проснулся по будильнику, как обычно. Сбегал в ванну. Оделся, разогрел завтрак. Попил чаю. Потом пошел на работу.

— Кто вас видел утром? Мальчик проснулся?

— Когда я уходил, он шел в туалет.

— Разговаривали?

— С ним? «Доброе утро!» — «Привет!» Все.

— Что можно сказать о ваших взаимоотношениях?

— На доверии. Самое главное. Но, конечно, не те, что у него с матерью. Она с ним с утра до ночи люлюкалась.

— Как вы были одеты в тот день?

— В куртке.

— В этой?

— Я всегда в одной. Костюм. Он и сейчас на мне.

— Что за работа была четырнадцатого?

— Как обычно. Каждый день одно и то же.

— Что еще?

— Работал до конца смены. По дороге домой зашел в столовую. Пиво. Разве угадаешь, в какой день случится несчастье! Все.

— У вас царапины на лице. Справа.

— Это? Собака. Знак дружеского внимания.

— Тоже четырнадцатого?

— Сейчас не помню.

— К врачу обращались?

— Зачем? Собака домашняя, выросла на глазах.

— Придется показать судебно-медицинскому эксперту. Припомните точнее дату.

— Может, шестнадцатого. Не болит — и не замечаешь. Скорее всего, пятнадцатого.

— Я считаю необходимым осмотреть куртку.

— Снять?

— Сделаете это в присутствии понятых. А сейчас начните, пожалуйста, сначала. И постарайтесь лучше вспомнить. По моим данным, в тот день вы на работе отсутствовали...

Но это было потом!

Четырнадцатое марта. Место происшествия

Казалось, плоские крыши Виршулишкес[4] с горизонтальными нашлепками, словно для вертолетных площадок, никогда не появятся.

В невыключенной рации рядом с передним сиденьем хрипели голоса:

— ...Несовершеннолетнего?!

— Да. Мальчика. В своей квартире...

— Оперативная группа?

— Выехала. Сейчас должна прибыть на место.

— Кто возглавляет?

— Геновайте Шивене. Старший следователь городской прокуратуры, старший советник юстиции...

Шивене смотрела в ветровое стекло. На невысоких холмах по обе стороны дороги белели подтаявшие за день полоски сугробов, но шоссе уже очистилось от снега.

Темнеть только начинало.

— ...На преступнике могли остаться следы борьбы, царапины, пятна крови... — предупреждала рация. — Обратите внимание на одежду. Не исключено, что разыскиваемый в зоне постов. Повторяю...

Еще не было ни следов, ни версий. Но дежурный следовал верному милицейскому правилу: бездействие всегда неоправданно и, уж наверняка, безрезультатно.

Впереди показались дома. Шивене взглянула на часы: теперь недалеко. Шофер выключил круговерть огня над кабиной, с разгона нырнул в лабиринт дворов и арок. У одного из корпусов Шивене бросилась в глаза группа людей. Словно по команде, они повернулись навстречу машине.

«Газик» затормозил.

— Пирмин[5]! — бросил шофер, оставаясь сидеть.

Шивене согнулась — при ее росте не так просто вылезать из низкой дверцы — и вышла первой.

На ней был черный костюм, белая кофточка с кружевным платочком в нагрудном кармане — вечером собиралась на концерт. Сейчас никому, кроме нее самой, не было до этого дела.

Слово «убийство», растрепленное по буквам, казалось, шелестело на тротуаре: «у-б-и-й-с-т-в-о!»

Старший инспектор уголовного розыска — плотный, в кожаном пальто и шляпе майор Репин представил понятых — бухгалтера и референта республиканского правления общества «Знание». Понятые — мужчина и женщина — молча кивнули; бухгалтер, кроме того, приветственно махнул рукой: они где-то встречались.

— Сюда! К лифту!

Человек в короткой куртке, без шапки — хозяин квартиры — вошел в подъезд. Спотыкаясь, стал подниматься. У него был продолговатый, похожий на яйцо череп, вытянутое лицо, чуть сваленный на бок нос, очки с толстыми стеклами. От лба к затылку посредине тянулась узкая лысина со свисающими по обе стороны крутого свода жидкими волосами. На вид ему можно было дать лет сорок.

Шивене двинулась за ним. Следом, по одному, входили в лифт ее помощники: Антоновас[6] — вчерашний стажер, теперь следователь городской прокуратуры, эксперт-криминалист Караева — грузная, рыжеватая, с неожиданными девчоночьими лицом и прической. Последним был бородач Альфонсас, судебно-медицинский эксперт. Он числился в отпуске, но кто-то упросил поехать вместо себя, злоупотребив его покладистым характером и независимым образом жизни холостяка.

Лифт поднялся на седьмой этаж.

— Здесь, — хозяин квартиры остановился у обитой дерматином двери. — Открывать?

— Откройте.

Вторым рейсом прибыли понятые.

У двери, внизу, Шивене заметила кусок не то пластмассы, не то плексигласа с острыми неровными краями. Она показала находку криминалисту, но Караева уже увидела сама. Подняла, продемонстрировала понятым.

— Похоже на кусок пластмассовой ручки от чайника или утюга, — Караева поднесла ближе к глазам. — Непонятно, как попал сюда.

Хозяин квартиры между тем уже несколько минут безрезультатно манипулировал ключами. По вертикали двери было врезано три замка, похожих на финские.

— Сейчас, гражданин следователь...

Шивене заметила, что он выпивши, хотя старается это скрыть. Дрожащим рукам никак не удавалось попасть ключом в замочную скважину.

«Гражданин» вместо «товарищ» резануло слух. «Случайная обмолвка? — подумала Шивене. — Или привычная формула?»

Он, наконец, открыл дверь, неловко шатнулся в сторону.

— Мне входить?

— Да. Ничего руками не трогайте, — Шивене он не нравился. — Поняли?

— Да.

— Где у вас зажигают свет?

— В прихожей? Справа, у двери. Зажечь?

— Я сама.

Она дернула за шнур выключателя. Вспыхнул свет. Шивене огляделась. Перед нею оказалась штора из нанизанных на нити небольших бамбуковых стаканчиков. Внизу — свеженатертый желтоватый паркет, циновка. Сбоку — тумбочка с телефоном и ящик с обувью. Входя в квартиру, ее обитатели переобувались.

«Кооперативная квартира с улучшенной планировкой...» — подумала Шивене.

Она осторожно отвела штору, стаканчики откликнулись переливчатым ксилофонным звучанием. Впереди — неширокий коридор, соединяющий прихожую с кухней.

— Разреши, Генуте? — коллеги Геновайте пользовались обычно ее коротким уменьшительным именем.

Шивене посторонилась. Караева с фотокамерой выдвинулась вперед, прильнула к видоискателю.

Ослепительная вспышка света в коридоре. Потом они следовали одна за другой. Вид из прихожей на кухню. На комнаты. На двери. На стены. На пол.

Шивене прошла в коридор. Боковым (или верхним?) зрением она мгновенно отметила бурые пятна на стенах. Двери по обе стороны коридора. «В столовую? В детскую?» Еще двери напротив. «В туалет? В ванную?» Раскрытые дверцы антресоли вверху...

Главное же зрение было направлено на то, что лежало на полу, впереди, поперек коридора. Короткое, безжизненное, соединенное затянутым шнуром с ручкой туалета или ванной.

«Мальчик...»

Чуть ближе, рядом с трупом, она увидела кусок пластмассы, такой же острый, с зазубринами, как тот, что валялся у двери. Караева сложила их вместе:

— Это части целого...

Позади послышались переливы бамбуковых стаканчиков — хозяин квартиры схватился за штору.

— Вы первый обнаружили? — Шивене обернулась. — В какое время?

— В половине восьмого... — он, скорее по привычке, поправил очки. — Когда вернулся с работы.

— Когда вы заканчиваете?

— В пятнадцать тридцать.

— Куда-нибудь заходили?

— Так получилось... — пробормотал он невнятно.

— Вы проходили в комнаты? К мальчику? Как его звали?

— Геннадий. Оливетский Геннадий. У нас разные фамилии. Нет, не проходил... — он хотел что-то добавить, но промолчал.

— А ваша фамилия?

— Паламарчук. Это мой пасынок.

— Сколько ему?

— Тринадцать. Нет, уже четырнадцать...

— Когда ваша жена заканчивает работу? — вопросы следователя были самые общие.

— В девять вечера. Она во второй смене.

— Дома днем никого не было?

— В это время всегда один Геннадий... — по вискам его стекал пот. — Только... ради бога! Не говорите пока жене!

— Она не знает?

— Ее вызвали с работы. Сказали, что Геннадий ранен. Сейчас она во втором подъезде, у соседей. К ней приехала «Скорая»... — он вдруг замолчал, потом заговорил сбивчиво, чуть в нос: — Нельзя это так оставить, следователь. Надо найти, покарать... Никак нельзя оставить...

Соседке по лестничной площадке на вид было не больше тридцати пяти. Она выглядела крепко сбитой, круглой, похожей на небольшой прочный бочонок.

— Паламарчуки наши соседи все годы...

— С тех пор, как заселили дом?

— Все пять лет.

Перед тем как выйти к следователю, она чистила рыбу: рукава кофточки были высоко подвернуты, у запястья свинцово блеснула рыбья чешуя.

Осторожно, чтобы не испачкать, соседка достала из нагрудного кармана сигарету. Майор Репин щелкнул зажигалкой.

— Спасибо, — соседка рукой разогнала дым.

— Что у них за семья?

— Трое. Муж, жена, ребенок. Это ее сын от первого брака.

— Как они живут?

— Чужая жизнь! Сами знаете...

Шивене показалось, что она преуменьшает степень собственной осведомленности.

— У них всегда тихо. Идешь по площадке — и будто вымерла квартира. Будто никого в живых.

— Заходите к ним?

— По крайней необходимости. Как и они к нам. Спички кончились, телефон не работает...

— Посторонние их часто навещают? Родные, знакомые?

— Можно сказать, почти никого не бывает... — чтобы не дымить на следователя, она отставила согнутые в локтях руки назад и чуть в стороны. — Только бабушка, ее мать. Еще два-три человека. Живут замкнуто. Даже новоселье не отмечали.

— А к мальчику кто-нибудь ходил?

— К нему ходили. Друзья, одноклассники. Бывает, иду к себе — кто-то звонит. Книгу взять или передать что-нибудь. Геннадий сначала обязательно в глазок посмотрит. Потом накинет цепочку. Только тогда приоткрывает... Щелка у-узкая! Это отчим его вышколил!

— Паламарчук выпивает?

— Никогда не видела пьяным.

— Но сегодня он в явном подпитии!

— За все время был несколько раз навеселе.

Шивене показалось, что угрюмый Паламарчук вышколил не только пасынка.

— Да и то сказать! Люди работают... Дома не сидят. Ольга, жена, — сменный инженер на фабрике. Сам Паламарчук — огранщик. Работа нелегкая.

— В чем он обычно ходит?

— Как сейчас. Костюм, куртка.

Снизу по лестнице поднялся второй инспектор уголовного розыска — Буславичус, длиннорукий, худой, с оспинами на лице.

Соседка заметила, словно оправдываясь:

— Паламарчук вроде невидный из себя, но физическая сила в нем!.. Исключительная! Я наблюдала, как он металлолом ворочал у школы. А Геннадий — послушный. Из него веревки вить. На весь двор один такой — тише воды, ниже травы.

— Видели Геннадия сегодня?

— При мне пришел, — соседка сбила пепел с сигареты, и он хлопьями упал между перил. — Я стояла у подъезда. С коляской. Минут двадцать третьего. Все ребята уж прошли из школы. Тут и он идет.

— Один?

— Один.

— Помните, в чем он был одет?

— Как обычно. Школьная форма, сверху пальто коричневое. С портфелем.

— Вы долго еще были во дворе?

— До половины третьего. Потом ушла. Без пятнадцати четыре снова вышла минут на двадцать.

— Никого посторонних не видели?

— Нет! — видно, она уже задавала себе этот вопрос. — Пока я стояла, никто не приходил. Это точно.

— Паламарчука видели?

— Только когда зашел ко мне. В половине восьмого. Звонок. Думала, зять. Пока шла открывать, еще звонок. Сосед! Вошел, закрыл за собой дверь. Я сначала не поняла...

— Повторите, что он сказал, когда вошел, — попросил Буславичус. Инспектор уже заходил к соседке. Решив, что Шивене захочет получить начальные сведения из первых рук, он через Репина вызвал следователя на лестничную площадку. — Дословно, пожалуйста, то, что сказали мне, — он сбил на затылок жесткую дерматиновую шляпу, вытер платком лицо.

«У мужчин в милиции все-таки ужасные шляпы... — как о постороннем, мимоходом подумала Шивене. — А вот женщины-следователи у них следят за модой...»

Соседка вздохнула:

— «Выйдите, — сказал, — посмотрите, что натворили, негодяи!»

— «Негодяи!» — Буславичус отметил последнее слово.

— Я выскочила. Дверь в квартиру Паламарчуков была открыта. Глянула!..

— Кто вызвал милицию? Он?

— Я, — она осторожно выпустила струйку дыма в сторону. — Главное, мать Геннадия буквально дрожала над ним! Будто предчувствовала! При первой возможности бежала домой. С работы звонила, узнавала...

— Где она сейчас? — спросила Шивене.

— В соседнем подъезде, если не увезла «Скорая». Ей сказали, что Геннадий только ранен.

— Паламарчук просил не говорить?

— Умолял! — соседка взглянула Геновайте в глаза. — У матерей, говорят, сердце — вещун... — она намекала на то, чего не решалась произнести.

— Когда вы входили к Паламарчуку, вам ничего не бросилось в глаза? На полу, у двери... — спросила Шивене.

— Кусочек смолы или стекла... Не знаю. Между прочим, когда Паламарчук звонил ко мне, его видел полковник-отставник с шестого этажа. Может, он что-нибудь знает...

— Он здесь?

— Уехал к детям. На Антакальнё. Перед вашим приездом. Разволновался... Наверное, там заночует.

— Вы — старший следователь Шивене?

Мужчина лет шестидесяти стоял рядом с девушкой-сержантом, дежурившей у входа в прокуратуру. Шивене увидела его сразу, войдя в подъезд. Она возвращалась с места происшествия, усталая — всю ночь не сомкнула глаз.

— Я — Шивене.

От входа в коридор шла дорожка мокрых следов: на улице снова начало таять. Отпечатки подошв тянулись к следственным кабинетам.

— Я к вам... — мужчина пошел рядом. — Хочу поделиться соображениями по поводу вчерашнего убийства в Виршулишкес. Можно?

Геновайте мельком оглядела его. Седые волосы, седые аккуратно подстриженные усики. Худое лицо. Форменная синяя фуражка с крабом, похожая на морскую. Длинный не по моде плащ.

— Прошу.

— Рабенау Анатолий Титович, — в кабинете он представился. — Между прочим однажды имел честь видеть вас. Вы выступали перед общественностью... Но сейчас о другом. Я живу с Паламарчуком в одном доме.

— Знакомы с ним?

— И да, и нет. Не помню, как вышло... То ли он первый не поздоровался, то ли я случайно не сразу его заметил... Только получился парадокс. Не здороваемся, но разговариваем. Оба — члены правления кооператива. За последнее время имел возможность к нему присмотреться... — Рабенау осторожно, ладонью, погладил виски.

— Еще немного о себе, пожалуйста, — попросила Геновайте. — Вы пенсионер?

— Да.

— Живете с семьей?

— Один. Говорят, сейчас модны поздние разводы. Не знаю. По-моему, это чушь.

— Возможно.

— На разводы не может быть моды. И вообще на чувства — на любовь, на ревность. Другое дело, вещи, украшения... — он подтянул полы плаща. — В свое время Паламарчук устроил под окнами цветник. Посадил кусты, деревья. Вначале все были ему благодарны. Ухаживал, поливал. Потом начал огораживать. В один прекрасный день все обнес проволокой. Да какой! Осталось ток пустить! Как-то один мальчик залез в цветник за мячом. Вы бы слышали! Сколько угроз в защиту зеленого друга! Мать мальчика рассказывала — ночью бедняга даже обмочился от страха!

— Мне он показался скорее угрюмым, — заметила Шивене.

— Это есть. Он и на пасынка влиял. С Геннадием я часто разговаривал. В свое время пришлось работать с молодежью, заниматься самодеятельностью. Я заметил, Геннадия все интересовало. Особенно сцена. Но заняться ею он не мог.

— Почему?

— Паламарчук и слышать не хотел: «Пустяки!» Если Геннадий читал стихи или приключения, опять: «Займись делом!» Мальчик, по-моему, его раздражал... — Рабенау помолчал. — Отчим старался навязать ему свое. И делал это без такта и педагогического чутья. Я сам слышал. Паламарчук — пасынку: «Иди на турник!» Геннадий: «Сейчас не хочу». — «Иди, я сказал!» — «Пусть хоть люди пройдут...» — «Я кому говорю?!» Несколько раз Геннадий, по-моему, убегал...

Шивене неясен был приход Рабенау, пока тот не сказал:

— Я, знаете, всю жизнь мечтал о сыне. Но не довелось испытать чувство отцовства... — И, помолчав, продолжал: — Больше всего Паламарчук заботился о том, чтобы все было тихо. Бывает, идут вдвоем. Впереди Геннадий, позади отчим. У Паламарчука в руке хворостина. Все молча. Попробуй догадайся. Что у них было? А может, только предстоит.

— Геннадий не жаловался?

— Нет. Теперь о том, что меня привело.

— Я слушаю.

— Прошлым летом Геннадию купили велосипед. Отличная дорожная модель. Ездил он аккуратно. Чуть что — вынет из багажника тряпочку, протрет спицу или руль. Вообще мальчишка был аккуратный... На зиму, я видел, велосипед снесли вниз, в сарай. Вы сарай Паламарчука видели, в подвале. Велосипеда там нет?

— Нет.

— О чем я и говорю! В начале этого месяца или в конце прошлого встречаю соседа из шестого дома. Смотрю: несет велосипед. «Решил, — спрашиваю его — заняться на старости?» — «Не себе, — говорит, — внуку!» — «Подержанный? Из комиссионки?» — «Паламарчук продал». Я стал интересоваться: «Как? Почему? Может, сломался?» — «Да нет, цел!» — «А как же Геннадий?» — «Паламарчук сказал — ему ни к чему будет», — Рабенау внимательно взглянул на следователя, глаза его округлились. — Когда случилось несчастье, я вспомнил: «Ни к чему будет!» Понимаете? Отсюда я делаю вывод: выходит, Паламарчук знал, что этой весной Геннадию на велосипеде не кататься! Конечно, дело тонкое. Большую роль будут играть косвенные данные... Или вот еще: называл всегда почему-то только «Геннадий». Не «Гена»! Даже мать, и та — только полным именем!..

«О! Если бы Ионас работал сейчас вместе со мной! — Шивене вдруг подумала о Петраускасе, умнице, эрудите, влюбленном в следствие, — ее первом, рано ушедшем из жизни наставнике. Своим призванием Ионас считал именно расследование убийств в так называемых закрытых помещениях. — Как кстати оказались бы сегодня его типовые версии!»

Весь этот день вспоминался как механическое соединение неотложных допросов, необходимых следственных формальностей, засыпаний на ходу, крепкого кофе, вопросов, ответов.

Геновайте пришла в себя только вечером, когда закрыла наконец кабинет и спустилась к машине. Каменный мешок двора был пуст. Большинство сотрудников уже разъехалось. Только с шестого этажа, из прокуратуры республики, доносился стук телетайпа.

Задним ходом Шивене подала машину под арку. «Беда, когда приходится пятиться». Она не любила это делать. А однажды в результате опроса коллег-автомобилистов установила, что маневр этот вообще дается женщинам-водителям труднее, чем мужчинам.

Но сегодня все было удачно. Она загадала: если «впишется» сразу под арку, значит, с делом все получится. «Значит, все получится!»

Теперь она могла снова подумать о Петраускасе. Ионас, или Джонни, как называли прокурора-криминалиста молодые следователи, не только свободно читал на нескольких языках и следил за всеми новинками в криминалистической литературе — он разрабатывал собственные методики. «Типовые версии Ионаса...»

Она выехала на Капсукас, сделала поворот. По проспекту к площади Гядиминаса двигался стремительный поток машин. Маленький красный «Жигуленок» Шивене увяз в нем.

«Джонни говорил, что преступники в одинаковых обстоятельствах действуют тождественно. Даже предложил что-то вроде матрицы или сетки, которую можно применить при раскрытии не похожих вроде бы одно на другое преступлений...»

На площади Гядиминаса она вышла из машины. Здесь было много народу. У кафедрального собора группа приезжих любовалась скульптурами. Шивене подошла ближе. Угловатые фигурки в рыцарских доспехах, с наколенниками и булавами, смешно вздымали руки и изгибались, словно куклы, которые кто-то невидимый и сильный заставляет принимать смиренные и унизительные позы. Особенно нелепо выглядела одна — с несуразно вздернутыми локтями.

— Скульптор хотел подчеркнуть тщетность попыток средневекового человека быть самим собой, его зависимость от судьбы... — объясняла женщина-экскурсовод.

Геновайте еще постояла, присматриваясь к окружающему.

Беззаботно и весело фланировали по площади подростки. В плащах и куртках, патлатые и стриженые, вихрастые и прилизанные, с гладкими подбородками, с пробивающимся пушком, безбровые и с бровями, сросшимися на переносье.

Высокая девочка, напомнившая Геновайте ее саму много лет назад, вела на ремешке низкорослую рыжую дворнягу, которой мальчишки вокруг оказывали всевозможные знаки внимания: гладили, трепали за уши. Девочка, мальчишки и дворняга находились в состоянии непрерывного движения. Когда кто-то наклонялся, чтобы погладить собаку, другой в это время подбрасывал и ловил ключи, а девочка начинала крутить ремешок, будто собиралась прыгать через скакалку.

«Следователь — это призвание, — любил повторять Петраускас. Лицо Джонни, когда он говорил о любимом деле, становилось необыкновенно красивым, а улыбка грустной. — Абсурдно называть это только работой, как нелепо сказать: «Я работаю солдатом!» или «Я служу в космонавтах!» Это образ жизни, бытие... И за все приходится платить полную цену. В том числе и тем, кто расследует. Это — главное! Но будут и озарения. Вы почувствуете мощь интеллекта, локоть и мужество коллег. Познаете самих себя...» Геновайте и другие выпускники университета, не чаявшие души в Петраускасе, не всегда понимали его.

«Как я могла упустить?! — вспомнила вдруг Шивене, садясь в машину. — О типовых версиях говорили на служебных занятиях... Если бы я вовремя навела порядок в блокноте! Конечно! Методическое пособие. Я делала из него выписки... Надо дома все пересмотреть!»

Трудность заключалась в том, что блокнотами назывались по меньшей мере десяток записных книжек, служивших Геновайте в течение многих лет. Вначале она записывала в них понравившиеся латинские юридические формулы и выражения, потом там стали появляться итоги собственного опыта — схемы и мысли, которые могли облегчить труд.

«Надо ехать...» — она включила зажигание.

Из блокнота следователя. Типовая версия

Убийство в закрытом помещении (в квартире, в домашних постройках). С причинением, как правило, большого числа телесных повреждений в разных частях тела...

Вариант А

Убийство могло совершить лицо, находившееся в длительных конфликтных отношениях с убитым.

Возможный убийца — родственник. В том числе тесть, сожитель, отчим...

Характеристика

на ученика 7-го класса

Оливетского Геннадия

За время учебы в школе Геннадий проявил себя с положительной стороны, как дисциплинированный, хороший ученик. По математике и физике обнаружил большие способности. Имел прочные знания по литературе, истории. Участвовал в школьных конкурсах по чтению стихов. Занимался в кружках художественной самодеятельности, ходил в плавательный бассейн.

В день своей гибели, 14 марта, был принят в члены ВЛКСМ.

Директор школы

Классный руководитель

Из блокнота следователя.

Латинская юридическая фразеология

В больших делах требуется совет многих людей.

Слова всегда следует понимать в их более мягком смысле.

Кратчайший путь — самый долгий.

Без гнева и пристрастия.

Пока Шивене заполняла анкету, сосед Паламарчуков по подъезду — грузный, подстриженный под «полубокс» отставник, не отрываясь, смотрел в окно. Геновайте допрашивала его в своем кабинете, в прокуратуре города.

За огромным, во весь кабинет окном стояло скучное осеннее небо, хотя наступала весна.

— Я действительно видел Паламарчука на лестничной площадке, — отставник тяжело дышал, словно после бега.

— Расскажите, пожалуйста. Вы ведь живете на шестом этаже?

— Да. Под Паламарчуками. В свое время оставили с женой квартиру детям на Антакальнё. Переехали сюда. Теперь кукуем вдвоем... Убийство мальчика не раскрыли?

— Нет.

Свидетель кивнул. Теперь они оба смотрели в окно — свидетель и следователь. По улице прошло несколько человек, один из них, оглянувшись, встретился глазами с Шивене. Огромное окно было неудобным во многих отношениях.

— У соседей наверху, кажется, не очень шумно бывало? — спросила она.

— Тишина, — отставник оживился. — Такая тишина — порой думаешь: хотя бы постучал кто-нибудь в пол или по трубе!

— Хорошая звукоизоляция?

— Не-е-т... Как вам объяснить? — он взглянул в окно. — В каждой семье как бы среднеобычная для нее температура. В одних всегда под сорок. В других...

— А у ваших соседей наверху?

— Я бы определил как тридцать шесть с одной-двумя десятыми. Всегда тихо... Мы с женой недавно в этом доме, плохо знаем всех. Какие у жильцов с седьмого этажа проблемы? Чем живут? Это нам неизвестно.

— А что было четырнадцатого? — спросила Шивене.

— Я отдыхал, работал. Приводил в порядок некоторые записи... В половине восьмого собрался в гости. Наверху живет бывший редактор издательства «Вага». Хотел с ним кое о чем посоветоваться. — Время от времени полковник делал небольшие паузы: смотрел в окно или просто сидел, не шевелясь, давая себе короткий отдых. — Мотор... — сказал он виновато. — Когда поднимался, на седьмом этаже увидел Паламарчука.

— Вы поднимались в лифте?

— Пешком.

— Паламарчук тоже вас видел?

— Думаю, нет. Он как раз свернул к двери.

— Вы заметили что-нибудь?

— Я и хотел сказать... Может, важно? Когда он проходил, что-то ударило об пол у двери. Я думал — ключ. Но звук более...

— Сильный?

— Гулкий. Невысокий удельный вес материала.

— Что же это было?

— Кусочек пластмассы. Видимо, Паламарчук держал в руке, потом бросил. Черный, небольшой. Он так и остался у двери.

Отставник снова взглянул в окно. Теперь там все чаще проплывали зонты. Шел дождь.

— Я больше не нужен?

— Еще вопрос. Паламарчук спешил?

— Не больше, чем обычно. Позвонил соседке. Потом еще. Вошел в квартиру, закрыл за собой дверь.

— Вы не подумали о несчастье?

— Конечно, нет.

Но это все потом...

Четырнадцатое марта. Место происшествия. Продолжение осмотра

Трехкомнатная квартира Паламарчуков четко разделялась на две части. В двух комнатах — гостиной и спальной — жили двое взрослых, в третьей — подросток.

Мальчик занимал меньшую из комнат. Здесь он спал, готовил уроки. В углу, рядом с тахтой, стояло пианино. Из-за письменного стола выглядывала хоккейная клюшка. На столе лежали тетради.

Антоновас — вчерашний стажер — шепнул:

— Генуте, прошу... Я не в силах осматривать коридор. Уволь!

Это был его первый выезд на место убийства. Самой Шивене приходилось расследовать тяжкие преступления не раз. Сейчас об этом напомнили и часы на руке — подарок Генерального прокурора.

— Возьмите столовую и спальню, — она засекла время. — Приступаем!

В квартире было перевернуто почти все, что можно было перевернуть. Вещи валялись на полу. Дверцы, ящики, коробки были открыты. Сдвинута большая часть стекол, закрывавших полки и секции. Тем не менее ничто не напоминало о квартирных ворах — те, нанося ущерб, почти не оставляли следов. «Словно намеренно создавали картину разгрома, — подумала Шивене. — Или что-то искали — вслепую, наугад, не заботясь о последствиях».

Паламарчуки жили обеспеченно. Секции и витрины дорогого — черного дерева — секретера были наполнены хрусталем. Когда в гостиной зажгли свет, отблеск хрустальной люстры мгновенно поселился в дальнем углу, на полке, чтобы потом со всех фотографий места происшествия ударить отраженной вспышкой огня.

Из открытого бара, сорванная дверца которого валялась внизу, на паласе, выглядывали горлышки бутылок. В спальне, на полу, были разбросаны бумаги, пластмассовые части разбитой ручки электрического утюга, выброшенная из шкафа одежда.

Всюду виднелись пятна, которые в протоколах осмотра называют бурыми, а в жизни — кровяными или кровавыми. На стенах. На дверях туалета, ванной.

— Гражданин следователь, — обратился к Шивене Паламарчук. Она уже несколько минут чувствовала его тревогу. — Я хочу выйти из квартиры. — Он пригладил падавшие по обе стороны крутой лысой макушки волосы. — Можно?

— В принципе, да... — Шивене внимательно взглянула на него. — А что вы хотели?

Он замялся:

— В соседнем подъезде жена. Она волнуется. Я хотел...

— Может, вначале позвонить? Если ей сделали укол и она уснула, нет смысла беспокоить.

Он неохотно кивнул.

— Но у меня нет номера телефона!

Шивене попросила Антоноваса вызвать снизу оперативных работников. Появился Буславичус. Свою ужасную шляпу он опять сбил на затылок. Еще через минуту вошел Репин. В прихожей они провели небольшое совещание.

— Что с женой Паламарчука? — спросила Шивене.

— В больнице, — ответил Буславичус, — в очень тяжелом состоянии. Врачи опасаются за ее жизнь.

— Мне кажется, Паламарчуку об этом лучше пока не сообщать, — подумала Шивене вслух. — Новостей никаких?

— Коллеги обходят квартиру за квартирой. Никто из жильцов никого подозрительного во дворе не видел. Служебно-розыскная собака довела до ближайшей троллейбусной остановки и потеряла след.

— Сил достаточно?

— Вполне.

— Важно как можно больше узнать о семье мальчика и о том, кто мог их посещать!

— У Паламарчуков под домом сарай, — сказал Репин. — Как и у всех, впрочем. В подвале. Хозяин не говорил?

— Нет.

— Весьма оборудованный. С такими же крепкими запорами, как и квартира.

— Интересно, — Генуте задумалась. — Пожалуй, спустимся туда. А как быть с Паламарчуком? Он рвется к жене. Кто-то должен его успокоить.

— Я позвоню ему, — сказал Репин.

— Дайте три гудка и положите трубку. Потом снова наберите номер, — предупредила Шивене.

— Вы не исключаете, что кто-то захочет связаться с Паламарчуком по телефону? — спросил инспектор.

— Не знаю. Но лучше все предусмотреть.

Репин позвонил через несколько минут.

— Женщине в больнице сделали укол, — доложил он. — Она спит. Будить врач не рекомендует... О сарае не забыли?

— Нет... Я передаю трубку ее мужу. Объясните сами.

Переговорив с Репиным, Паламарчук успокоился, но только на несколько минут.

— Могу я постоять у двери на площадке? — спросил он. — Так душно!

Антоновас открыл форточку, но Паламарчук больше не жаловался на духоту. У него появилась новая мысль:

— Я должен сам видеть, в каком состоянии жена! — он так и не успел окончательно протрезветь.

— Сейчас мы выйдем из квартиры, — сказала Шивене.

— Могу узнать, куда?

— В сарай.

— Зачем туда лезть? — он угрюмо взглянул на Шивене. — Там же пыль, грязь... И ничего ценного.

— Вы давно там были?

— Не помню... — он снял очки, протер толстые стекла. — Кажется, недавно. Но зачем? Не могу вспомнить...

В сопровождении оперативных сотрудников они спустились вниз. Подвал оказался длинным, с узким зигзагообразным проходом под всем домом. По обе стороны его тянулись двери клетушек-сараев. За Репиным шел Паламарчук, показывавший дорогу. Сзади гуськом тянулись остальные. Последней шла Шивене.

«Знаешь, о чем я всегда думаю перед началом осмотра? — сказал однажды Петраускас. — О том, что это не шахматы! Первый ход здесь делают черные. И тот, кто делает первый ход, обречен. Нельзя совершить преступление, не оставив следов. Но и мои ошибки — следователя — тоже начинаются здесь. Таково правило. «Не спеши, — твержу я себе, — как бы тебе ни хотелось ускорить события!»

«Кажется, пока я не успела сделать ни одной ошибки, — подумала Шивене. — Ничего еще не упустила. Главное теперь — не спешить...»

Наконец Паламарчук остановился, достал ключи. Замки на сарае оказались отечественными, но тоже повышенной секретности. Да, Паламарчук был человеком основательным и не любил, когда другие суют нос в его дела.

Он зажег свет.

— Сюда, по-моему, они не залезли. Все на месте.

— Может, мне поручите? — Антоновас окинул взглядом вечерний костюм Шивене, оседающую на свету кирпичную пыль и шершавые доски перегородки.

— Ничего.

Маленькое квадратное помещение оказалось наполовину пустым. Старая корзина, чемодан. На стеллаже — несколько трехлитровых банок. Консервированные овощи. Особняком лежал плотницкий инструмент: несколько топоров, пилы. Стена напротив — голая, в центре — крюк. «Здесь что-то висело...» — подумала Геновайте. На всем ровным слоем лежит пыль.

— А это? — у самого входа Шивене заметила сверток, обернутый тряпкой.

Паламарчук пожал плечами:

— Рабочий халат. Я им не пользуюсь.

— Давайте захватим с собой. Я хочу взглянуть.

«Перед приездом милиции преступник мог спрятать одежду со следами крови и другие улики в сарай, чтобы потом, выждав время, их уничтожить. В этом случае преступника не надо искать далеко...» — рассуждала Шивене.

Поднявшись в квартиру, расстелили халат в прихожей. Он выглядел почти новым. Геновайте уже отметила: обитатели квартиры, взрослые и мальчик, тщательно ухаживали за вещами. Все, до чего преступник не дотрагивался, было чисто, выглажено и тщательно сложено.

Пока Антоновас осматривал халат, Шивене занялась корзиной с домашней обувью: «Пятна могли попасть на подошву».

— Следователь, — сказал Паламарчук. — Прошу вас... Он больше не говорил ни «гражданин», ни «товарищ», но с пьяной настойчивостью возвращался все к той же теме. — Не говорите пока жене про Геннадия! Хотя бы несколько дней!

— Мы обсудим это.

— Геннадия ведь не вернешь! Так? А она не выдержит! — он бросил взгляд в коридор, потом нагнулся к ящику с обувью. — Обувь, по-моему, вся на месте, следователь.

Шивене держала в руке тапки с замшевым верхом, без задника, лежавшие на самом дне.

— Это мои. Жена привезла из Каунаса.

Она перевернула их. На передней части подошвы, ближе к середине, оказалось крохотное, с булавочную головку, пятно.

— Похоже на кровь, — она показала понятым.

— Было, наверное, так, — подумав, пояснил Паламарчук. — Порезался, когда брился, капнул в ванной. А оттуда уже попало на подошву.

— Какой бритвой вы пользуетесь?

— Как когда... И электрической, и безопасной.

— Генуте! — позвал Антоновас. Внешне спокойное, даже бесстрастное лицо его было изжелта-бледным. — Смотри...

В центре халата на синем фоне виднелось несколько хорошо заметных бурых пятен.

Из протокола допроса подозреваемого

— Итак, начните сначала. По моим данным, четырнадцатого марта вы на работе отсутствовали.

— Нет, следователь... Четырнадцатого я весь день вкалывал. У нас на работе строго. Прогулял — принеси оправдательный документ. Я работал. Можете проверить. А потом... Забурил, одним словом.

— И все-таки на работе вы не были. Дело в том, что вместе с вами в цехе работает табельщицей ваша родная сестра. Она допрошена. Показала, что поставила в табеле рабочий день по вашей просьбе. Вот протокол допроса.

— Разрешите? Где это?

— Второй абзац.

— «Накануне просил меня, чтобы в табеле...» Что ж! Все правильно... Одному удивляюсь. Что за люди!

— Она сказала неправду?

— Чистую правду.

— Объяснитесь, пожалуйста.

— Что получилось, следователь? Я вынужден вводить вас в заблуждение, бросить тень на себя, чтобы не подставить под удар сестру, а она тем временем... Да я бы сразу признался! Нет резона скрывать. На работе я не был. Но это не имеет никакого отношения к тому делу. Сейчас вы убедитесь.

— Записываю.

— На четырнадцатое марта я отпросился у начальника смены — Титова Александра Аркадьевича. Можете проверить. Отпросился по настоянию жены. Хотя отношения у нас с нею не ахти... Особенно в последнее время, в связи с моими выпивками. Но когда надо помочь, я как пионер — всегда готов! Можете у нее узнать. Я предупредил на работе, что не выйду. Сестре сказал, чтобы поставила в табеле рабочий день. Все равно отработаю в конце месяца.

— Дальше.

— А жена накануне все отменила. Можно было, конечно, с утра выйти на работу... Но знаете, как бывает? Настроился на выходной день. Мальчишка уже спал, когда жена позвонила. Он тоже думал, что не пойдет в школу. Обрадовался. Уроков, конечно, не готовил...

— Дальше, пожалуйста.

— Вот вы слушаете меня, а смотрите на все, так сказать, сквозь призму убийства Геннадия... А вы на минуту взгляните по-простому. Как бывает? Появилась возможность отдохнуть в середине недели. Встали с сыном уже где-то к обеду. Вместе вывели собаку. Стали готовить яичницу. Вдруг звонок. Сосед с верхнего этажа: «Выручайте, братцы, ни одной сигареты!» Это все можно будет проверить. Не сомневайтесь!

— Вы коротко знакомы с соседом?

— Посторонний человек. До этого никогда не разговаривали. Знал только, что он работает преподавателем по спорту в ПТУ. И еще несколько раз видел в машине во дворе. У него своя «Волга». Солидный товарищ. Врать не будет.

— Фамилию знаете?

— Хомутов. Александр Захарович.

— Продолжайте.

— Оказалось, что с четырнадцатого он в отпуске. Жена в командировке, должна со дня на день приехать. Дали мы ему с сыном сигарет, предложили яичницу. У меня было граммов сто спирта, на компрессы. Разлили... Успеваете записывать?

— Вполне.

— Поднялись к нему. Посмотрели рыбок. У него аквариум с этот стол... В баре нашлась сувенирная бутылочка коньяка, сто граммов. Выпили и ее.

— В какое время это было?

— Наверное, часа в два. Не помню... День был серый, я говорил. Но к обеду разгулялось. Решили проветриться. Мне надо было в библиотеку, на Озо. Я потерял книгу. А Хомутову — на платную стоянку — насчет машины. С него дважды получили плату за февраль. Взяли собаку, пошли. А сына оставили во дворе.

— И все время вы были вместе с Хомутовым?

— На стоянке вместе. В библиотеку я заходил один. Хомутов оставался с собакой. Библиотекарша должна была видеть. Мне нечего темнить...

— В какое время вы были в библиотеке?

— Примерно в половине четвертого. Или чуть раньше. Кажется, в половине четвертого я брал вино в магазине на Космонауту.

— Дальше.

— Так и провели весь день. Поехали к другу Хомутова в Лаздинай. И собака с нами. Выпивали в квартире, в овраге у дома. Детали я плохо помню. У друга Хомутова дома была дочь, потом пришла жена... Помню, вечером друг Хомутова и его жена еще ездили со мной на такси в магазин...

— В тот день вы ничего не знали о гибели Геннадия?

— Нет.

— А с женой разговаривали?

— Со своей? Она звонила, интересовалась у сына, не выпивши ли я. Просила, чтобы позвонил. Но я уже спал.

— Выходит, день провели без осложнений...

— Остался доволен.

— Тем не менее ваш сын передал матери фразу, которую вы сказали, вернувшись. Он не повторил ее вам наутро?

— Не помню. Что-нибудь несуразное, спьяну!

— Вы сказали, что к осени вас уже не будет. Что ему расти без отца и надо слушаться мать...

Рано развившаяся девочка-подросток открыла дверь в кабинет, пожаловалась кому-то в коридоре:

— Опять без начинки... — в руке она держала конфету. Потом спросила: — Вы следователь? — Это относилось уже непосредственно к Шивене. — Наташа Адомавичуте из шестого «А». Вызывали?

Следом за ней в дверях показалась маленькая худенькая старушка.

— Проходите, садитесь, — пригласила Геновайте.

— Моя бабушка, — представила Наташа. — Теперь меня никуда одну не пускают. После того, как я их видела...

Девочка стянула с себя куртку, под нею оказался старенький растянутый на груди свитер.

— Так жарко сегодня. Можно? — Кроме свитера на ней были еще колготки и короткая юбка, все тесное, готовое лопнуть.

Бабушка молча взяла у нее куртку, положила себе на колени.

— Не балуйся, — старушка, видимо, хронически недосыпала, так как сразу закрыла глаза.

— Следователю нельзя носить украшения? — Адомавичуте внимательно осмотрела одежду Шивене. — Даже цепочки?!

— Дело вкуса.

— А я подумала...

— Значит, Геннадия Оливетского ты знала... — заговорила Шивене. Ей звонила инспектор по делам несовершеннолетних, которая разговаривала с Наташей в школе. — Дружила с ним?

— Нет. Его все знали. Он читал стихи на вечерах. И потом, мы живем в одном доме.

— В тот день ты видела его?

— На перемене.

— А потом? О чем с тобой говорил инспектор?

— Расскажи, детка, — сказала бабушка, не открывая глаз.

Адомавичуте кивнула.

— Из школы я пришла домой. Поела, почитала, посмотрела телевизор. Потом вышла гулять. Когда проходила мимо подъезда, где живет Геннадий, увидела трех парней... — она вздохнула: видимо, рассказ приходилось повторять не раз. — Один из них посмотрел на меня и сказал другому... Ну, вы знаете!.. — она взглянула на Геновайте. — Некоторые парни из Шяшкине ведут себя безобразно! Болтают что в голову придет. Я уже привыкла, — она опять вздохнула. — Мне всегда достается из-за моего роста... Повторить, что они сказали?

— Все расскажи, — по-прежнему не открывая глаз, произнесла бабушка.

— Ты же знаешь! Он сказал: «Смотрите! Вот это формы!» Потом все трое уставились на меня. Такие ведь не могут оскорбить? — она тревожно посмотрела на следователя.

— Конечно, — согласилась Шивене.

— Я прошла мимо. Ноль внимания, фунт презрения... Когда подходила к углу дома, все же обернулась. Двое парней перестали курить, бросили окурки на тротуар. Потом вошли в подъезд. А третий, который про меня сказал, остался.

— В какое время это было?

— Не помню. В половине четвертого. Или в три.

— Почему ты решила, что эти парни из Шяшкине?

— Одного я как-то видела в автобусе. Он ехал в сторону Дукшту.

— Кроме них никого не было?

— У подъезда? — Наташа задумалась. — Был... Мужчина!

— Можешь его описать?

— Среднего роста. Круглолицый. Лет тридцати пяти — сорока. В куртке или сероватом плаще. По-моему, кого-то ждал. Да! Смотрел на часы.

Геновайте заинтересовалась:

— Ты отца Геннадия знаешь? Не он?

— Не-е-ет! Этот чужой.

— Раньше ты его видела?

— Во дворе? Кажется, видела. Но он у нас не живет.

— А узнать смогла бы?

Адомавичуте энергично закивала:

— Обязательно! Я и через десять лет его покажу!

Маленькая женщина со сморщенным круглым личиком, с въевшейся в морщины на ладони чернотой, которую не могла выбелить даже многолетняя жизнь не в деревне, а здесь, в Вильнюсе, смахнула платком слезу.

Она говорила о дочери — матери Геннадия. Это был перечень несправедливостей, длинный неоплаченный счет обид и бед, выпавших на их долю еще до последнего — самого страшного удара судьбы.

— ...Жили на хуторе. А школа-интернат в восьми километрах... — жаловалась она. — Зима, лес. Волки! А учиться надо! Я — дома, дети — там... А время какое было! В интернате у каждого ребенка свой чугунок. Картошка, лук, сало баранье... Когда уйдут на урок, нянечка все чугунки ставит в печь. Но ведь дите! То чугунок опрокинет, то возьмет не свой. Забудется... Вам не приходилось?

Шивене поднялась, сделала несколько шагов к окну. Старушка осталась сидеть — худенькая, жалкая, похожая со спины на съежившегося неловкого подростка.

Они разговаривали в пустом кабинете пункта охраны порядка. За окном раскинулась панорама зданий. С шумом проносились по проспекту Космонауту троллейбусы.

«Действительно ли злой рок по какой-то причине обрушивает все беды на одних, — подумала Шивене, — а других освобождает от этих бед с самого детства для удач и восхождения?»

Ее собственное детство было другим. Можно назвать его благополучным. Дружная семья, отец не чаял души в жене, в детях. Ни одной напасти... Да! Боялась кота! Но потом и его полюбила. У кота было две слабости: он мог часами заниматься собой, лежа на диване или в кресле, и еще любил в жаркий день спать в тени помойного ведра у террасы.

— ...Я то на скотном дворе, то в поле. Потом еще караулить взялась. Денег нет. Правда, соседи помогали... Однажды ушла в лес. Топить надо: зима! Наказала детям: «Смотрите за коровой! Загубите теленка — я вас!» А они — малыши... Босые выбегут во двор, посмотрят на корову — и сразу в дом. Заигрались. Выскочили — а теленок уже лежит, замерзает, пар почти не идет. Тяжелый оказался, большой. А они в одних платьицах, босиком. Одеваться некогда... Перемерзли. Все-таки переложили на половик, втащили в избу. Теленка спасли и сами не заболели. Болеть уж потом начали, в городе...

— Первый муж ей изверг попался, — сказала она как давно обдуманное. И сразу успокоилась.

— Отец Геннадия? — уточнила Шивене.

— Да. Оливетский. Тут больше я виновата: не распознала. Вернее, распознала, да поздно! Хотела ведь, как лучше дочке... она сделала ударение по-белорусски, на последнем слоге. — На свадьбу расстаралась: десять петухов забила. Всех белых, без единого пятнышка. На счастье!

— Плохо жили?

— Не пара они. И зачем надо было ей жизнь портить? Взял бы по себе и жил!

— Пожалуйста, объясните.

— Всё напоказ, для людей... А души нет! Одна жестокость... Даже сына не любил! При гостях гладит, а как отвернутся — двумя пальцами, как щенка, за шею и через комнату — на кровать. При мне было! А сам разговаривает с гостями. Им-то из коридора не видно. Мы с Ольгой во все глаза смотрели, чтоб Геннадию чего не сделал... Ребенок не нужен ему был! Не с руки... Связывал. Иной раз посмотрит на него, а в глазах такое!.. Вы поговорите с Олиной подругой, с Доминиките, она знает!

— У вас здесь есть родственники, в Вильнюсе? — спросила Шивене.

— Двоюродный брат был. Зубы вставлял. На дому... Я и переехала с хутора к нему вместе с детьми. Хозяйствовала. Он один жил, инвалид. Как умер, я и осталась в его квартире.

— А как у других детей жизнь сложилась?

— У старшей — ничего. Сейчас в Москве. Учительствует. Вторая дочь в милиции, в Паневежисе. А сын... И ему с женитьбой не повезло. Сейчас с ними живу. Скандалы, драки. Ребенок у него тоже... В пору самой уйти. Зато как я радовалась, когда Ольга во второй раз замуж вышла.

— За Паламарчука?

— Да. Он ее никогда Ольгой не назвал... — голос старухи дрогнул. — Только Олечкой! И Геннадий при нем ожил. Ребенком себя почувствовал. А то все только просил: «Мама, тише! Папа, не надо!..» А этот спокойный, трезвый. Больше, правда, молчит. Но подбить парню ботинки или подшить — только сам. И в школе уважают — не посмотрели, что отчим, выбрали в родительский комитет. Поэтому Геннадий и тянулся...

— Оливетский приезжал к сыну?

— Этот? Был недавно.

— А зачем?

— Из-за денег! Как же... Когда чего решит, тут не остановишь. Через мертвого отца переступит!

— Что он хотел конкретно?

— Конкретно? Чтоб Ольга от алиментов отказалась. Он, видишь ли, на машину копит. Деньги нужны. Да вы поговорите с Доминиките. Она знает!

— ...Я считала, что встреча с любимым человеком у меня произойдет в читальном зале. Могла даже описать, как это будет. — Доминиките улыбнулась, но улыбка ничего не внесла в крупное лицо с маленькими черными глазками, с толстым вздернутым носом. — Он посмотрит в зал и заинтересуется. Кто там, в углу, подальше от шумных компаний, ненакрашенная, всегда в скромной блузке с галстучком. А это — я!

— Кофе хотите? — предложила Геновайте.

— У вас найдется? — Доминиките явно обрадовалась. — Я — типичная кофеманка.

— Растворимый. Отечественный, индийский? Что предпочтете?

— Лучше отечественный.

— Отлично... — Шивене достала чашки, поставила на стол сахар. — Ну, а что он? Так и не пришел?

— Может, не дошел до угла, куда я забивалась. Мои сверстницы поступали по-другому. Назначали свидания прямо в читальном зале, флиртовали, курили в коридоре и исчезали. А я оставалась до закрытия. И никого не тревожило: как она там едет одна через весь город...

Шивене взглянула на нее с сожалением: «Невыразительное лицо... Его не украшает даже живое выражение искренности! Видно, что-то не учел поэт, когда задавал себе вопрос, что такое красота: «Сосуд, в котором пустота? Или огонь, мерцающий в сосуде?» Огонь налицо, а сосуд... Форма, видно, не менее важна, чем содержание...»

Она выключила кипятильник.

— Мне воды чуть-чуть... — попросила Доминиките. — На самое дно! Спасибо.

Она медленно отходила от темы, которую Шивене затронула ненароком, уточняя ее фамилию[7]. Темы женского одиночества, безбрачия.

— Вы видели девчонок из Балтупяй, когда они идут на танцы? — спросила вдруг Доминиките.

— Нет, признаться...

— Каждая во-о-от с такой сигаретой. В комбинезонах. На каблуках. Длинноногие, резкие. Разве мы такие были? А разговорчики?! Прямо моряки, месяцами не знавшие берега...

— Я думаю, тут есть и поза.

— Конечно, поза тоже присутствует... Так вот. Мы часто гуляли вместе, — она предупредила вопрос. — Я, Ольга — тогда она была еще Желнерович — и Оливетский. Потом он уехал с родителями. В Шауляй. Забыли о нем. Вдруг является и предлагает Ольге руку и сердце, — Доминиките сделала несколько частых мелких глотков. — Восхитительно! — она отставила чашку. — И представьте: Ольга согласилась. Стала готовиться к свадьбе. Быстро, скоропалительно. Брак этот считали неудачным. По крайней мере ее друзья.

— Почему?

— Оливетский еще до свадьбы позволил себе несколько нетактичных выходок. Устроил «проводы холостой жизни» — уехал в Тракай с другом и двумя сомнительными особами. Мы отговаривали Ольгу от брака, но...

— Что же заставило его сделать предложение?

— Дело, по-моему, в ее дяде — частнике-протезисте. Детей у него не было. Все накопленное должно было отойти к Желнеровичам.

— Золото?

— Я никогда не могла этого понять! — В глазках Доминиките сверкнул презрительный огонек. Она вздохнула. — Но для Оливетского это было решающим. Вы не представляете, какую роль в его жизни играют деньги! Он не раз бросал работу на заводе и шел в рубщики мяса, в таксисты. Все гнался за длинным рублем. К тому же оказалось, что он чудовищно жесток. Скуп. Бездушен. Любит только себя.

— Как они разошлись? Он оставил ее? Или она?

— Она. За это я ее уважаю. Перед тем Оливетский познакомился с другой женщиной. Из ЦУМа. Развод его устраивал. Он только не хотел, чтобы Ольга подала на алименты. Просил, угрожал. Но было уже бесполезно. Запас доброты кончился... — Доминиките снова вздохнула. — Ольга переехала жить к матери. Прошло несколько лет. Потом она познакомилась с Паламарчуком. У него тоже первый брак был неудачным.

— Как Паламарчук относился к пасынку?

— Они по-своему ладили. Ольга во всяком случае была довольна. Никогда не высказывала претензий.

— Вы с нею часто встречались?

Доминиките покачала головой.

— Последнее время реже. Паламарчук любил быть втроем: он, жена и сын. Но отношения между нами всегда оставались сердечными. Кстати, это я им подсказала, что есть возможность вступить в жилищный кооператив. А то так бы и жили у матери.

— А что Оливетский?

— Женился на деньгах. Как и мечтал. Родился еще ребенок. Жена больше думает о развлечениях, не спешит создать ему сладкую жизнь. Недавно приезжал к Ольге, просил, чтобы отказалась от алиментов на Геннадия.

— Причины?

— Ольга живет, дескать, неплохо, а ему срочно нужны деньги. Высказывал даже неясные угрозы.

— Какой он из себя?

— Среднего роста. Симпатичный. Всегда выглядел моложе своих лет. Теперь уж давно не виделись.

— Адрес его знаете? — поинтересовалась Генуте.

— Улица Ариму... Ариму, шесть.

Из протокола допроса жены подозреваемого

— Ваш муж показал, что четырнадцатого марта не пошел на работу по вашей просьбе...

— В тот день меня должны были выписать из больницы после сложной хирургической операции. Но накануне у меня вдруг поднялась температура, и я вечером позвонила домой — сказать, чтобы муж с сыном за мной не приезжали.

— Когда вы звонили? Муж в это время был дома?

— Да. Я сама разговаривала с ним. Это было тринадцатого вечером. Я звонила поздно, чтобы его застать.

— На другой день вы тоже звонили домой?

— Несколько раз. Дома был только сын. Он сказал, что отец ушел вместе с соседом, который живет выше этажом. И они взяли с собой собаку.

— В каких вы взаимоотношениях с этим соседом?

— Даже не здороваемся.

— В какое время вы позвонили четырнадцатого марта в последний раз?

— В девять вечера. Мужа еще не было. Я попросила сына передать ему, чтобы, когда придет, позвонил в больницу, в ординаторскую, и узнал, какие вещи мне необходимы при выписке.

— Он звонил в тот день?

— Нет.

— Пятнадцатого он приехал за вами?

— Да. Перед обедом. Вместе с сыном.

— Вы заметили у него на лице свежие царапины?

— Заметила. Он сказал, что поругался с кем-то у магазина. Кто-то хотел отобрать у него водку.

— Какого числа это случилось?

— Он сказал — накануне.

— То есть четырнадцатого?

— Да.

— Когда вы узнали о гибели Геннадия?

— Пятнадцатого вечером. К нам пришла сестра мужа и сообщила, что похороны Геннадия назначены на четверг.

— Ваш муж переживал случившееся?

— Он был удивлен.

— Вы с мужем участвовали в похоронах?

— Да. Муж нес крышку гроба.

— А на поминках были?

— Нет. Мне стало плохо, и мы ушли.

— Ваш муж не высказывал каких-либо предположений о том, кто мог совершить убийство?

— Мы об этом почти не разговаривали. Он сказал только, что убийцу могут и не найти.

Перед райотделом стояло несколько машин, но черной «Волги» прокурора города среди них еще не было. Шивене поставила «Жигули» у тротуара и направилась к дверям. Симпатичный сержант у входа приложил руку к козырьку:

— Сбор в кабинете начальника управления, товарищ старший следователь.

До совещания еще оставалось время. Шивене приехала пораньше, чтобы переговорить с инспекторами, входившими в ее группу.

— Репин на месте? — спросила она у сержанта.

— Здесь.

— А Буславичус?

— Только что приехал. Тоже наверху.

Она застала обоих инспекторов уголовного розыска в кабинете Репина. Сам Репин, плотный, с большим лбом и далеко ушедшей, как во время отлива, волной волос, писал рапорт. Получалось плохо, и он хмуро вчитывался в написанное. Буславичус пил чай. Их ужасные шляпы висели на вешалке рядом с зонтами.

Увидев Геновайте, майор Репин поднялся.

— Надо подытожить, что у нас есть, — сказала Шивене, проходя к столу.

Буславичус допивал чай. Геновайте невольно прислушивалась к его мелким старательно-бесшумным глоткам.

— Что насчет Оливетского? — она расположилась за столом на месте Репина.

— Я только что с улицы Ариму, — Буславичус, сделав последний глоток, поставил стакан на сейф.

— Есть новости?

— Есть. Но сначала, по-моему, Репин хочет сообщить о показаниях Самолетова.

— Того, что работает с Паламарчуком?

Репин взял со стола исписанный лист бумаги:

— Да. Тоже огранщик. Четырнадцатого марта Самолетов вместе с Паламарчуком и другими после работы был на профсоюзном собрании цехов-смежников. После собрания кто-то предложил «посидеть». Так и сделали. Примерно с шестнадцати до семнадцати тридцати выпивали в ближайшей столовой на Дзержинского: Самолетов, Паламарчук, Захаров, Горак...

Для Шивене это не было новостью. На допросе Паламарчук, уже трезвый, подробнейшим образом рассказал обо всем, что было с ним четырнадцатого после работы, и назвал всех, кто мог его видеть во второй половине дня.

— Свидетель не путает... — Репин отложил бумагу. — Паламарчук выпивает редко. «Мужчина он трезвый», — сказал Самолетов.

— Где они были после семнадцати тридцати?

— Зашли к одному рабочему из их цеха, тот живет на Дзержинского...

Буславичус вздохнул:

— Если бы Паламарчук в тот вечер был трезв, мы, возможно, проверяли бы на одну версию меньше... — он тоже поднялся. — Мы с Репиным только что говорили об этом. Теперь я расскажу об Оливетском-старшем. Загадочная фигура на нашем горизонте!

Шивене поправила прическу.

— Я слушаю.

— Приходит домой, когда заблагорассудится. Иногда ночью, иногда совсем не придет. Никто не знает, где бывает и чем занимается.

— Он работает?

— Техником на заводе строительно-отделочных машин. Часто приезжает на такси, что-то привозит. Жена, как считают, махнула на него рукой. Жильцы дома Оливетского боятся.

— Боятся?!

— Точнее сказать, опасаются... Обходят. Я тоже удивился, тем не менее это факт. Жестокость проскальзывает, как Оливетский ни пытается ее скрыть. Вчера помог соседке сумку донести, справился о здоровье. А сегодня повернулся спиной, оттер от лифта... Еще пример. Под окнами несколько дней выла собака. Кто-то предложил вызвать эвакуаторов. «Не надо», — сказал. Думали, жалеет животное. Наутро собака была убита.

— У него ружье?

— И ружье, и охотничье разрешение. Убил и снял шкуру.

— На шапку.

— Именно. И в этой шапке появился во дворе... — Буславичус, чувствовалось, составил себе представление о подозреваемом. — В доме полный достаток. Фарфор, ковры. Жена имеет отношение к дефициту. Никто к ним не ходит, кроме соседа — шофера междугородных перевозок.

— С ним вы и встретились... — предположила Шивене. Она отодвинула недописанный рапорт Репина, оперлась локтями о стол.

— Точно. Паулаускас Донатас, уроженец Тракая, двадцать восемь лет.

— Оливетский работал четырнадцатого?

— Нет. Я проверял. На работе его не было. Утром ушел из дома и появился только вечером.

— Где он был?

— Неизвестно. Вернувшись, вел себя странно. Паулаускас видел его в тот день.

— Он заходил к Оливетскому?

— Да. Жены не было. Ребенок уже спал. Оливетский что-то убирал на полке в ванной. Паулаускас покурил в кухне.

— Сосед ничего не заметил? — спросила Шивене. — Кровь, следы борьбы, царапины?

Буславичус качнул головой.

— Паулаускас видел его в основном сбоку и со спины.

— Одежду он описал?

— Оливетский обычно ходит в куртке. Темного цвета. Есть серый костюм. Серый плащ в клетку. Черные полуботинки.

— Похоже на того, которого описывала девочка.

— Наташа Адомавичуте? Я тоже подумал. Еще существенная деталь. — Главное Буславичус приберег на конец. — Оливетский что-то перекладывал в ванной. Сосед курил по другую сторону двери. Говорили о хоккее. Оливетский в основном поддакивал. Внезапно до Донатаса дошло, что Оливетский его не слушает, чем-то занят. «Что там у тебя?» — он шагнул вперед. Оливетский не ожидал. Оказывается, считал деньги. Он же копит на машину. Когда Паулаускас приблизился, он сунул их вниз, в бак для белья. Но неудачно. Одна купюра отделилась. Оливетский прихлопнул ее крышкой: половина в баке, половина снаружи.

— Действительно, интересно, — согласилась Шивене. — Что за купюра?

— Пятидесятирублевка. На всякий случай я вызвал Паулаускаса.

— Оливетский что-нибудь натворил? — спросил Паулаускас.

Шофер оказался здоровяком с рыжеватой короткой бородкой, тяжелыми руками. В дверях он привычно нагнул голову, боясь задеть о притолоку. «Огромный добродушный викинг...» — подумала Геновайте.

— Мы иногда заходим друг к другу. Курим, болтаем... Четырнадцатого тоже виделись. Я сказал об этом инспектору, который приезжал к нам, на Ариму... — он собрался повторить то же, что Шивене уже знала от Буславичуса.

— Вы из каких мест? — ей требовалось большее, контакт.

— Из Тракая. Знаете наши места?

— Ну как же!

— Отличный край.

— Вы сами-то хорошо его знаете?

— Думаю, да.

— О Волчьей Лапе слыхали?

Безусловно, он ничего о ней не слыхал.

Шивене достала записную книжку. Описание она случайно обнаружила в старом энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона и переписала себе.

— Читайте.

Паулаускас прочитал вслух:

— «При дороге из Вильнюса в Троки с левой стороны лежит камень длиною в сажень, шириною в два аршина с высеченными изображениями одного копытца козьей ноги и одной волчьей лапы, отчего местность называется Волчья Лапа». Никогда не слыхал, — он был удивлен. — Надо проверить.

— Оливетский не ваш земляк?

— Нет! У нас народ проще. Если выпьют, становятся веселее, общительнее.

— А он?

— Сосед? Ему пить противопоказано. Пьяный — высокомерен, жесток. Кажется, что угодно может натворить. Вплоть до самого ужасного. Невозможно поверить, что это человек, которого знаешь!

— Четырнадцатого он был трезв?

— Выпивши.

— Что за деньги, по-вашему, он считал в ванной?

— Не знаю. Мне кажется, он где-то достал их четырнадцатого. Днем куда-то уходил, пришел вечером. И, наверное, принес деньги.

— Он рассказывал о сыне от первого брака? Вообще о той семье?

Паулаускас кивнул:

— И не раз.

— Что именно?

— Всегда одно. «Ложный шаг, ошибка молодости». Теперь расплачивается. В смысле алиментов. Ему ведь еще четыре года платить. Недавно как раз вспоминал.

— В связи с чем?

— Скоро машину получать. «Москвича». А денег-то не собрал! Жена не даст. Не те отношения. Я дал, сколько мог.

— Но на алименты он машину не купит! Не хватит.

— А долги платить? Пошли бы в счет погашения. За год уже сумма!

— Давно он решил купить машину?

— С год назад.

— Недавно.

— А у него все быстро... — Паулаускас сложил тяжелые рабочие руки на коленях. — Идет к цели прямо, как по линейке. Не остановишь.

Из блокнота следователя.

Латинская юридическая фразеология

В разуме нет ничего такого, что не содержалось бы раньше в наших чувствах.

Мудрый начинает с конца, и то, что было первым в намерении, является последним в исполнении.

Если ты разгневан оскорблениями, ты предаешь их огласке; если ты презираешь их, они перестают существовать.

Из протокола допроса свидетеля

— Хомутов Александр Захарович, преподаю физкультуру в профессионально-техническом училище. Ни в чем вроде бы не замечен, и вдруг звонят из прокуратуры! Вы вызывали?

— Да. Садитесь, пожалуйста. Расскажите, где вы были четырнадцатого марта этого года? С кем?

— Это был первый день моего отпуска. Хорошо его помню. Начал отпуск с того, что выспался. Наверное, первый раз за этот год.

— Год только начался...

— Значит, за прошлый.

— Кто-нибудь еще был дома?

— Только я. Жена должна была через день вернуться из командировки. Мы живем вдвоем. Позавтракал. Выпил кофе. Покормил рыбок — у меня аквариум на пять ведер. Включил магнитофон. Полистал журнал. Как обычно... Хотел закурить. Посмотрел — кончились сигареты. В магазин на Космонауту идти не захотелось. Решил поискать в доме.

— У кого именно?

— На нашем этаже все некурящие. Спустился ниже, в угловую квартиру.

— Там у вас знакомые?

— Нет. Но знаю, что там мужчина курит. Часто видел его во дворе с собакой. Позвонил. На счастье, он оказался дома.

— Он объяснил вам, почему не на работе?

— Должен был привезти жену из больницы, но ее не выписали. Мальчик тоже остался дома. У него сын лет десяти-двенадцати. Больше никого дома не было. Мужчина угостил меня сигаретами, пригласил к столу. Забыл сказать: они завтракали... У него было немного спирта. Граммов восемьдесят, не больше. Он предложил мне. Мы выпили, закусили яичницей.

— Потом?

— Я позвал его с мальчиком к себе посмотреть рыбок. Кроме того, я собираю спичечные этикетки, значки. В серванте у меня есть несколько сувенирных бутылочек коньяка. Стограммовых. Одну мы выпили.

— В какое время это было?

— Примерно в половине первого — в час. Потом мальчик попросил отца больше не пить. «Мама будет ругаться! Скажет бабушке. Тебя заберут!» Они взяли собаку, и мы вышли погулять. Мальчик пошел играть со сверстниками, а мы с мужчиной...

— Как его зовут?

— Слава. Фамилию я не знаю. Пошли вместе. Славе нужно было в библиотеку, на Озо. Он потерял книгу. А мне — на платную стоянку. С меня ошибочно взяли второй раз плату...

— Куда вы пошли раньше?

— На стоянку. Я отрегулировал все вопросы, и мы решили еще выпить. Но сначала сходили в библиотеку.

— Он долго отсутствовал?

— Минут двадцать. Я все время с собакой стоял у входа.

— В какое время это было? Помните?

— Часы я не взял. Слава говорил, что уже поздно, три или начало четвертого. Из библиотеки он должен был еще зайти в магазин за выпивкой.

— Дальше, пожалуйста.

— Я дал ему деньги. Два рубля. Остальные у него были. И, чтобы не терять время, пошел к моему другу Кутьину, который живет недалеко от Озо. На Судярвескяляс. С собакой пошел...

— Я слушаю.

— Мы с Кутьиным еще накануне сговорились встретиться. Славе я оставил телефон Кутьина, чтобы он, как только возьмет выпивку, позвонил нам, и мы выйдем ему навстречу.

— Дальше.

— Я зашел к Кутьину. Но собака в квартире стала лаять. Кроме того, могла поцарапать паркет. Поэтому мы с Кутьиным вышли на улицу, а свою дочь он предупредил: «Если будут звонить, передай, что мы ждем на улице, у оврага»... У Кутьина имелась бутылка водки. Мы взяли ее с собой.

— Так...

— У оврага выпили. На пеньке. Вскоре пришел Слава. Еще выпили.

— Как скоро, по-вашему, он вернулся?

— Очень быстро! Сказал, что очереди почти не было. Взял выпивку, позвонил Кутьину — и к нам! Мы выпили еще, стали возиться с собакой, дурачиться...

— Уточните: он отсутствовал минут тридцать? Час? Полтора?

— Минут тридцать от силы... Потом дочь Кутьина пришла за нами в овраг. Сказала, что мама уже дома и просит нас вернуться.

— Вы вернулись?

— Да. Там еще выпивали. Но это я уже плохо помню. Вечером я уехал на такси домой и увез собаку. А Слава, Кутьин и его жена еще поехали в магазин, к знакомому Славы. За продуктами. Я отвел собаку и пошел к себе.

— Вы ничего не заметили в одежде соседа после того, как он вернулся из магазина? Или на лице...

— Нет. Только потом.

— Когда?

— В квартире Кутьина. У Славы было поцарапано лицо.

— Вы спросили о причине?

— Он сказал, что поцарапала собака. Там, у оврага.

— В каком он был настроении, когда вернулся?

— Из магазина? Ничего. По-моему, даже напевал.

Но это все потом...

Четырнадцатое марта. Место происшествия. Продолжение осмотра

С помощью Альфонсаса Шивене сняла электрошнур, стягивавший шею мальчика, расстегнула на нем пальто. К моменту нападения Геннадий только вошел или собрался уходить. Он был в полуботинках, а не в тапочках, которые обычно носил в квартире, как и другие члены семьи.

— Множественные переломы в области затылка... — диктовал эксперт. Пальцы Альфонсаса еле касались успевших слипнуться волос — казалось, эксперт боится причинить боль. — Ранения в височной области. Бурые пятна на воротнике...

Не оборачиваясь, Геновайте попросила подойти криминалиста.

— Здесь требуется крупный план.

— Сейчас... — Караева положила линейку и несколько монет у воротника. Отошла, щелкнула блицем.

Дислокация и размер пятен могли прояснить обстоятельства, последовательность телесных повреждений.

Шивене обратила внимание понятых на вещественные доказательства:

— Утюг с разбитой ручкой, столовый нож, вилка. Они будут включены в протокол и изъяты.

— Я должен перевести дух, — судмедэксперт с трудом разогнулся, у него ныла спина.

Шивене отошла к окну. Из форточки пахнуло сыростью. На главной артерии Виршулишкес — Космонауту движение стихло. Вверху, над телебашней, двигались огни. «Ночной самолет...» Геновайте представился салон со спящими пассажирами, бодрствующие пилоты в окружении своих умных приборов.

— Продолжим? — спросила она через минуту, отходя от окна.

Бурые пятна, про которые почти с уверенностью можно было сказать: «Это — кровь» — встречались всюду. Смывы и соскобы для анализа брались везде: с полов коридора и спальни, с секретера, с серванта, с дверцы бара, с полуторакилограммовой хрустальной пепельницы.

— Зачем столько проб? — полюбопытствовал у Буславичуса понятой — пожилой флегматичный человек.

Инспектор ограничился коротким разъяснением:

— Каплю мог оставить и убийца.

— Вы определите его группу крови?

— Попробуем.

— А почему преступник должен оставить свой след?

— Мог случайно порезаться, когда наносил удары, — пришла на помощь Буславичусу Шивене. — Мы должны предусмотреть все возможности... Наконец, мальчик, сопротивляясь, мог его поцарапать, — она взглянула на фигурку, лежавшую в коридоре.

— Я знаю, кто убил! — сказала вдруг Караева. Все обернулись. Обычно розоватое лицо ее было пунцовым. Она неловко, предплечьем убрала мешавшую ей прядь. — Это сумасшедший! Обитатель психбольницы. Нормальный человек совершить такое не в состоянии. Садизм. Бесчувственность. А главное... Хрусталь, одежда. Все цело! — она снова попыталась отвести волосы с лица. — Согласны?

За окном прогрохотал мотоцикл. Он был без глушителя. Казалось, прогревает моторы мощный реактивный лайнер. Несколько секунд — и звук удалился в направлении Лаздинай. Снова стало тихо.

— Генуте! — позвал Антоновас из кухни.

Она подошла. Между стенкой холодильника и столешницей отделанного пластиком стола застрял лист, вырванный из тетради. В середине крупным женским почерком было выведено: «Купи себе тетради. Целую». Надпись была сделана мягким красным карандашом. Под столом лежал и карандаш — «Пятилетка», Московской карандашной фабрики имени Красина. Писали, безусловно, им. Еще дальше, ближе к краю стола, стояла сковородка со сдвинутой в сторону крышкой. В ней краснел кусок курицы, несколько ложек картофельного пюре. Обед, оставшийся несъеденным.

Шивене попросила подойти хозяина квартиры.

— Сейчас, — он неуверенно приблизился, вытер платком глаза. Прежнюю моторность движений сменили слабость, слезы. Для следственно-оперативной группы от него все еще было мало пользы.

— Кто это писал? — Шивене показала ему записку.

Он с минуту смотрел на бумагу, потом перевел взгляд на черный концертный костюм следователя, словно вспомнил, кто она и почему здесь. Наконец с трудом выговорил:

— Ольга. Жена.

— Давно?

— Сегодня утром. Она говорила... — он вспомнил, — что оставит пятьдесят копеек на тетради.

Мелочь на столе отсутствовала, в одежде мальчика денег тоже не оказалось.

— Может, он купил тетради? — спросил бухгалтер.

Паламарчук покачал головой.

— Они были бы здесь. Кроме того, Геннадий в ботинках. Значит, в комнаты не входил.

— А может, он только пришел из школы? — предположила вторая понятая.

Геновайте показала на джинсы:

— Им не разрешают в школе ходить в джинсах. Только в форме. Выходит, он переоделся, чтобы идти за тетрадями. В это время, скорее всего, кто-то появился.

— Но, может, он сходил, а тетрадей не оказалось, — сказала женщина.

— Тогда были бы деньги... — следователь снова обратилась к Паламарчуку: — Далеко отсюда книжный?

— Нет, — он махнул рукой.

— Преступник завладел пятьюдесятью копейками! — воскликнула Караева. — Здесь что-то не так! Клянусь, это — аномалия!

— Шоферские права! — вдруг вспомнил Паламарчук. Словно что-то пробилось внезапно сквозь толщу не связанных между собой мыслей, догадок, осаждавших его с вечера. — Их нигде нет!

— Шоферские права? Вы автомобилист?

«В такую минуту вспомнить о документах!» — подумалось Шивене.

— Не мои! Желнеровича! Вы не видели?

— Нет, — она обернулась к Антоновасу. — Водительские права нигде не попадались? Посмотри.

— Пока нет.

— Они лежали в спальне!

Что-то заставило Шивене насторожиться.

— Желнерович? — переспросила она. — Кто он? Почему его права здесь?

— Он родной брат Ольги, жены! — своими объяснениями Паламарчук сразу все запутал. — Он не в Вильнюсе. Отбывает наказание. Боится оставлять их у себя дома: жена грозила — порвет.

— Минутку! Он осужден? За что?

— Семейные скандалы. Они уж год, как разведены. Ребенок у них... А жили вместе. У тещи. Ему некуда уйти. Понимаете? Там каждый день неурядицы...

— Он оставил вам свои документы?

— Да. И деньги. Пятьдесят рублей. Одной купюрой. Все лежало в спальне. Сегодня он должен был за ними приехать. Его обещали отпустить за правами.

— Именно сегодня?

Из полки с хрусталем ударил отблеск огромной люстры. «Фотографии этой секции в уголовном деле будут единственно яркими... — подумала Шивене. — Резьба, подсвеченная изнутри... Только фотоснимок Геннадия из альбома, какой бы я ни приобщила к делу, будет тусклым, как все фотографии людей, которых нет в живых...»

— Может, Желнерович приезжал, и Геннадий отдал документы? — она провела взглядом по комнате. — Любопытно.

Буславичус подумал о том же, открыл дверь на лестницу, махнул курившему на площадке Репину.

— Есть работа, майор.

Шивене попросила Паламарчука подойти. Он бросил на нее отчаянный взгляд:

— Это же дядя Геннадия!

— Адрес? — спросила Шивене. — Где он отбывает наказание?

Паламарчук взглянул на Репина. Тот вынул блокнот, приготовился писать.

— Вы поедете сейчас? Ночью? — спросил Паламарчук.

— Мы решим.

— Он должен быть в Виевисе. На стройке.

Следователь обернулась к инспекторам:

— Надо установить, отлучался ли Желнерович со стройки. Был ли сегодня в Виршулишкес? В какое время? С кем встречался? Когда вернулся в Виевис? Кто его видел? Один из вас пусть едет к нему домой. Если он в Вильнюсе, срочно доставьте в прокуратуру...

В конце второго часа раздались три телефонных звонка. После паузы позвонили снова. Шивене сняла трубку.

Это был Репин.

— Я у дежурного по отделу. От Буславичуса никаких известий?— Геновайте поняла, что второй инспектор поехал к бывшей жене Желнеровича.

— Пока нет.

Антоновас, заглянувший из кухни, принес кресло. Геновайте села и только теперь почувствовала усталость. Ныла спина, гудели ноги.

— Есть новости, — объявил Репин. Было хорошо слышно, как всегда во время поздних телефонных разговоров. — Удалось найти человека, который сегодня видел Желнеровича. Общественный автоинспектор.

— В Вильнюсе видел?

— Да. И даже подвозил на машине.

— Вот вопрос: был ли Желнерович в Виршулишкес? — Шивене поправила запутавшийся телефонный шнур.

— Понимаю, — сказал Репин. — Он уехал из города до возвращения Паламарчука. В начале седьмого.

— Мог заехать за документами.

— Инспектор сообщил детали. Сейчас... — Репин что-то кому-то ответил на другом конце провода, снова приблизил к себе трубку.

— Желнерович «голосовал» на дороге? — Шивене хотела полнее представить ситуацию.

— Инспектор сам подобрал его на автобусной остановке. Они знакомы. Жили по соседству.

— И довез до места?

— Желнерович вышел, не доезжая Виевиса.

— Не доезжая?

— Он скрыл, что отбывает наказание. Сказал, что едет к знакомому. Он вообще хотел уклониться от поездки с инспектором.

— Был трезв?

— Да. Вел себя нервозно.

— Как был одет?

— У меня записано... — послышалось, как он листает блокнот. — В куртке. Болотно-коричневой, — инспектор не нашел другого определения. — Без головного убора. При нем был сверток, он держал его на коленях. Автоинспектор полюбопытствовал: «Что это?» Желнерович ответил: «Белье...»

Буславичус позвонил сразу вслед за коллегой. Полученные им сведения подтверждали то, что установил Репин.

— Желнерович днем приезжал в Виршулишкес! — объявил он. — Бывшая жена видела его недалеко от магазина «Сатурнас».

Это рядом с местом происшествия.

— В какое время? — спросила Шивене.

— В начале пятого.

— Что он делал?

— Ей тоже было интересно... Она проследила за ним. Он зашел в химчистку. Долго отсутствовал. Видимо, что-то сдал. Но дело в том, что сверток так и остался при нем. Если сдал, то что-то с себя.

— Может, пиджак?

— Завтра узнаем, если будет постановление о выемке.

— Я подготовлю.

— Мне кажется, мы на верном пути. Бывшая жена характеризует его отрицательно. Если даже пятьдесят процентов этой характеристики подтвердятся, не надо никого больше искать. Как она выразилась, любит только свою собаку.

— Он держит собаку?

— Боксера. Я видел: хороший пес.

— Что же все-таки сказала жена?

— Пьяный выгонял из дома, грозил убить. Ночевала с ребенком на вокзале. Наутро приходил, просил прощения. Часами стоял на коленях. Через месяц все начиналось сначала.

— Какие у него взаимоотношения с сестрой?

— С матерью Геннадия? Весьма холодные с его стороны.

— А с племянником?

— Геннадия игнорировал. Сестру это очень обижало. Она много делала для брата, помогала материально. В последнее время он не работал. Опустился.

— На что он жил?

— Заложил вещи, выкупить не смог. Мать в деньгах отказала. Одно непонятно... — Буславичус помолчал, видимо, прикуривал. — Если он причастен к убийству, зачем ему забирать документы? Это ведь доказательство того, что он заходил к Геннадию! Умнее было бы их оставить.

— Да. Надо его допросить. И как можно скорее.

— Из отдела уже послали в Виевис. На всякий случай я взял у жены его фотографию. Для опознания и розыска.

Около двух ночи, когда Геновайте попросила Антоноваса передвинуть тахту, между спинкой и матрасом она заметила пачку бумаг. Перенесла на стол. В глаза бросился печатный текст.

— Документы!

— Видите, — сказал Паламарчук. — Желнерович ни при чем!

Шивене одну за другой просмотрела бумаги. Удостоверение на право управления автомобилем, постановление о наложении штрафа, копия приговора народного суда... Одна из строчек приговора отчеркнута карандашом: «...наносил удары по голове жене — Желнерович Н. А...»

— Меня вызывали? Я Оливетский.

— Садитесь, — Шивене указала на стул.

— Спасибо.

Оливетский устроился спиной к окну, судорожно зевнул. Геновайте отметила, что он низкого роста, на щеке родинка. «Мужчина, которого видела Наташа Адомавичуте четырнадцатого у подъезда, был среднего роста, — подумала она, — без родинки».

— Знаете, в связи с чем вас вызвали?

— Ломаю голову. Еще со вчерашнего вечера... — У Оливетского были правильные мелкие черты лица, красные прожилки в глазах. Держался он суетливо.

— Где вы были четырнадцатого?

— А-а... — во взгляде его проскочила досада. — По поводу Рукаса!

— Подробнее, пожалуйста... — Фамилия «Рукас» ни о чем не говорила Шивене, но она предпочла, чтобы Оливетский сам объяснил значение вырвавшихся у него слов.

— Я помогал ему в приеме стеклотары.

— На работу не ходили?

— У меня больничный лист. Давление... Короче, решил заняться трудотерапией.

— На приеме стеклотары?

— Грузил ящики и прочее. Мы работали на выезде. С машиной. Киртимай, Науйининкай... — он говорил не очень внятно. — Большое, кстати, дело сделали. Перевыполнили план!

— Вас интересовал только план?

— Нет, конечно. Я коплю деньги на машину... — он рассчитывал, что произведет впечатление. — Но вы, ей богу, напрасно вызвали! — он одним махом перескочил к концу событий. — Мы с Рукасом помирились.

— Об этом мне судить. Подробнее, пожалуйста.

Оливетский вздохнул.

— Небольшая царапина здесь, — он коснулся переднего брючного кармана. — Рукас сам расскажет.

— Ссора?

— Собственно, мы не ссорились. Зашли в столовую. Я заказал цепелинай, плокштайнис... Уважаю, признаюсь, литовскую кухню и люблю поесть. Бутылочка была с собой. И тут Рукас начинает читать мне мораль! А сам уже еле сидит!

Оливетский подробно говорил о том, что не представляло для следствия интереса, и обходил все, что считал для себя опасным. Шивене не перебивала.

— А у меня с собой ма-а-аленький ножичек. Карандаши точить. Рукас хватает его, начинает вертеть. Я прошу его быть осторожным, одновременно пытаюсь положить себе цепелинай и случайно прижимаю ему руку...

Все становится понятным.

— Ранение серьезное?

— У него? Что вы?! На пять-шесть миллиметров задело мякоть. Ма-аленькое пятнышко... — он свел пальцы, показал. — Кто-то как крикнет сдуру: «Человека зарезали!» Я, конечно, не побежал. Зачем? Просто отошел к раздаче. Между прочим, даже не заметил, как его увезли.

— В чем все-таки он вас обвинил? Из-за чего возникла ссора?

Оливетский замялся:

— Пятьдесят рублей пропало. Когда принимали стеклотару.

— Одной купюрой? — Шивене показалось, что она знает, в чем дело. «Видимо, та самая купюра, которую Паулаускас видел торчащей из бака для белья...»

— Возможно, — он отвел глаза.

— Вы живете с семьей? — спросила она.

— Конечно! Нормальная семья: жена, ребенок.

— У вас еще сын от первого брака?

— Да. Живет в Виршулишкес, — Оливетский внимательно посмотрел на следователя.

— Давно его видели?

— Вообще я там не бываю. Первая жена принципиально против свиданий.

— Геннадий погиб, — сказала Шивене. — Знаете об этом?

— Погиб?!

Она вдруг явственно увидела мелькнувшее у него в глазах чувство облегчения. Первая мысль Оливетского была все-таки об алиментах! Потом он изменился в лице:

— Как погиб?! Когда?

— Четырнадцатого марта. У себя в квартире.

Он сжал руками виски.

— Даже не верится!

Было трудно судить об искренности этой второй, последовавшей сразу вслед за первой реакции, от Шивене это и не требовалось. Как человек она не могла не сочувствовать. Задача же ее как следователя была четко определена законом. В свете этой задачи чувство облегчения, которое она разглядела у Оливетского, свидетельствовало в его «пользу».

— Какой ужас! — он привстал. — Вы отпускаете меня? Я должен поехать к Ольге. Может, надо помочь. Похороны, расходы...

— Я прошу пока остаться.

Она позвонила Буславичусу, который ждал в соседнем кабинете. Инспектор вошел не один — с четырьмя мужчинами. Шивене предстояло провести опознание.

В кабинете сразу стало тесно — не повернуться.

— Садитесь там, — Шивене показала двум вновь прибывшим на стулья рядом с Оливетским. — Можете выбрать места в любом порядке, какой сочтете нужным... — она посмотрела на Оливетского, но тот только махнул рукой. — А вы садитесь к столу, — двое других сели на указанное место. — Будете понятыми...

Шивене снова набрала телефон соседнего кабинета:

— Пусть заходят.

Через минуту в дверях появилась Наташа Адомавичуте в растянувшемся свитере, в короткой юбке и с плащом, перекинутым через плечо. Со времени их знакомства она уже освоилась в кабинетах городской прокуратуры и чувствовала себя здесь как дома. Позади семенила ее постоянно засыпавшая на ходу бабушка.

— Посмотри, Наташа, — предложила Шивене. — Здесь нет человека, которого ты видела четырнадцатого у подъезда?

Оливетский, сидевший с краю, как-то сразу съежился. Но девочка, стремительно скользнув глазами по лицам, уже качала головой:

— Нет.

— Точно?

— Абсолютно.

Шивене заполнила протокол, дала подписать всем, кому следует.

— Понятых, Наташу и бабушку попрошу задержаться. Остальные свободны.

Оливетский хотел что-то сказать, скрипнул зубами, потом, вытирая глаза платком, пошел к дверям. Шивене он больше не интересовал.

— Сядь ближе, — сказала она Наташе, — к столу.

Перед нею лежал бланк протокола опознания с тремя фотографиями, прошитыми и скрепленными печатями.

— А здесь? — она пододвинула к девочке протокол. — Никого не узнаешь?

— Вот он!.. — Наташа сразу показала на фотографию Желнеровича.

— Не ошибаешься?

— Он! Он стоял у подъезда...

Раздался звонок. Из Виевиса звонил майор Репин:

— Желнерович здесь не появлялся, и местонахождение его неизвестно.

Из протокола допроса свидетеля

— Оливетского Геннадия я знаю с сентября прошлого года, с тех пор как стала преподавателем школы и классным руководителем их класса. Мальчик впечатлительный, замкнутый. Способный к гуманитарным наукам. Очень любил стихи. Когда читал, забывал обо всем. Однажды в классе читал стихи Александра Балина «Баллада о головных уборах». Там такие строки: «Нам не надевали кивера, в ботфорты нас не обували, — коленом острым в клевера упав, мы знамя целовали гвардейское...» И вдруг заплакал. В классе никто не засмеялся. Подождали, пока он начнет читать дальше. Потом я спросила: «Дома у тебя все в порядке?» Сказал: «Всё хорошо». По точным наукам он учился на «4». Общее поведение в школе было хорошим. Одевался всегда очень опрятно, чисто. Уроков не пропускал. Дружил с двумя мальчиками из соседних домов — Сашей и Тимуром. Об отчиме отзывался с теплотой и уважением. Отчим регулярно приходил в школу. Являлся членом родительского комитета. 14 марта Геннадий вел себя как обычно. Занятия должны были закончиться в 14 часов. После этого они с Сашей и Тимуром должны были пойти на заседание комитета ВЛКСМ.

— Мы, по существу, одного Пушкина и проходим! — объявил Шивене семиклассник. Как большинство его сверстников, он был максималист, не чужд рисовки. — У нас преподавательница без ума от Пушкина, поэтому мы в основном знаем только его.

— Это хорошо?

— Неплохо, я считаю. Но других поэтов приходится отыскивать самим.

— А как Геннадий? Каких поэтов он любил?

— Комарова, Кедрина. Из современных — Балина. Оливетский был эрудитом!

«Был», — заметила Шивене.

Инспектор по делам несовершеннолетних, присутствовавшая на допросе, — худенькая, похожая на девочку, с головкой, словно выточенной из кубика, с круглыми большими глазами — молча взглянула на нее. Видимо, подумала о том же.

— Вы знакомы с творчеством Соколова? А Кузнецова? — принялся за Шивене семиклассник. — А Татьяны Кузовлевой?

— Только отчасти.

— А он их читал наизусть.

— Но, может, это влияние родителей? Их вкусы?..

— Родители! — семиклассник поправил очки. — Что они знают о нас? Днем на работе, вечером...

— Но они интересуются. Звонят вам с работы... — Шивене постоянно приходилось направлять разговор. — Геннадию каждый день звонила днем мама.

Он согласился.

— Да, ровно в восемнадцать. И в это время Оливетский всегда был дома — что бы ни случилось! Миртис драмблямс![8] Извините. Дурацкое выражение, вдруг стало модным... Звонят! — его снова увело в сторону.— Но как они говорят с нами! Как с детьми! «Ел?» — «Нет, старушка, голодаю». — «Ну Тимур, серьезно!» — «Сорок суток уже на одних соках!»

— Они готовят вам... — с обидой вмешалась вдруг девочка-инспектор. Шивене показалось, что она готова расплакаться. — Заботятся!

— Делают яичницу! — вспыхнул семиклассник. — А почему? Боятся, что мы испачкаем желтком их кухню! А потом ждут благодарности! Для родителей главное — аккуратность... По вертикали! Как у меня, например. Мамин брат — ак-куратный. Пиджак снимет, почистит, повесит. Дядя Коля тоже ак-куратный. Папин брат — очень ак-куратный. Наконец, тетя Люба — оч-чень ак-куратная...

«Дерзкий маленький болтун, — подумала Шивене. — Нелегко тебе придется! Впрочем, твой детский эгоцентризм, наверное, пройдет...»

— Это оч-чень смешно, — сказала она. — А вы сами, мальчишки, днем перезваниваетесь? Например, четырнадцатого... Ты чем занимался?

— Когда это случилось с Оливетским? — он подумал. — Собирался в дом пионеров. Хотел быстрее сделать уроки.

— Сделал?

— Кроме физики. Не знал, что задали.

— Позвонил бы Геннадию.

— Геннадию? — семиклассник развел руками. — Он же сам не знал!

Настала очередь Шивене удивиться:

— Откуда тебе это известно?

— Он сам мне звонил!

— В какое время?

— Как пришли! В половине третьего... Я сказал: «Может, ничего не задали?» — «Нет, — ответил он, — задали!» — «Тогда звони Солодовникову!», — сказал я. — «У меня его телефона нет!» Мы никогда не звоним ему... Зубрила!

— Дальше? — напомнила Геновайте.

— Я дал телефон. Больше мы уже не перезванивались.

— Телефон Солодовникова у тебя с собой?

— Я помню. Пожалуйста.

— Как его зовут?

— Юозас. Мне можно идти?

У Солодовниковых телефонную трубку поднял пожилой мужчина, предположительно дедушка Юозаса, пенсионер. Он долго примерялся к трубке, наконец сказал неестественным, задушенным голосом, будто не на выдохе, как обычно, а на вдохе:

— Слу-у-шаю!

Шивене назвала себя, свою должность и попросила к телефону Юозаса. В ответ мужчина снова вобрал в себя необходимую порцию воздуха:

— Вы могли бы позвонить позже? У Юозаса урок виолончели...

— Тем не менее я очень прошу позвать его сейчас.

Мальчик подошел к телефону через несколько минут. Даже по телефону чувствовалось, что у трубки вежливый, воспитанный мальчик. Послушный ребенок-труженик.

— Это Юозас. Здравствуйте.

— Следователь прокуратуры Шивене. Здравствуй. Я хочу спросить... В тот день, когда это случилось с Геннадием Оливетским... Помнишь?

— Во вторник?

— Да. Тебе звонил кто-нибудь после школы насчет домашнего задания по физике?

Юозас подумал.

— Звонил. Это Римвидас!

— А Геннадий?

— Геннадий не звонил.

— Ты точно помнишь?

— Меня уже спрашивали об этом в школе. После Тимура с ним никто больше не разговаривал.

— Значит, только Римвидас... — Шивене прикинула возможные варианты. — У тебя есть его номер телефона?

— Пожалуйста...

Пока он диктовал, а она записывала, было слышно, как где-то в глубине квартиры кто-то негромко наигрывает на виолончели.

— Спасибо.

Она позвонила Римвидасу. Здесь повторилось почти то же самое. Только на этот раз трубку подняла бабушка, а мальчик занимался немецким языком.

— Сейчас...

— Аллё! — раздался звонкий голос: Римвидас был рад прервать урок. — Римвидас слушает!

Шивене напомнила ему обстоятельства того дня.

— Ты звонил Юозасу насчет физики... Помнишь?

— Помню. Он дал две задачи.

— До того, как позвонить Юозасу, ты еще кому-нибудь звонил?

— Алле Ратнер. Еще Оливетскому. Но его не было дома.

— Может, не успел подойти к телефону?

— Я долго держал трубку...

— В какое время это было?

— Около трех. Потом я позвонил Юозасу.

Разговаривая с Юозасом, Шивене не спросила мальчика, в какое время ему позвонил Римвидас, в тот момент это не играло роли.

Теперь пришлось звонить снова. Уже знакомый придушенный голос ответил раздраженно:

— Прерывается урок!

— Прошу вас, — сказала Шивене кротко.

Человек шумно вздохнул.

— Я слушаю, — вежливо произнес Юозас через минуту.

— Припомни, пожалуйста, когда тебе во вторник звонил Римвидас?

— Вскоре после того, как мы пришли из школы.

— А точнее?

— В три часа.

— Ты уверен?

— Да. Я положил трубку и сразу пошел открывать Зое Николаевне.

— Кто она?

— Преподавательница английского.

— Ты занимаешься и английским?

Мальчик вздохнул:

— По вторникам. С трех часов.

«Вот оно! — поняла Шивене. — В три часа преступление совершалось или уже было совершено! Телефон звонил, но Геннадий не мог взять трубку...»

Из протокола допроса свидетеля

— Я работаю библиотекарем шесть лет. Из них четыре в этой библиотеке. На Озо. Что я могу сказать? Человек этот действительно приходил в библиотеку четырнадцатого марта. Я хорошо помню.

— Давно его знаете?

— Постоянный читатель. И он, и жена. В последнее время, правда, стал реже приходить. Говорит — работы много, меньше времени для чтения.

— Что он обычно читает?

— Всегда одно. Зарубежную литературу, большей частью детективы. Он, кстати, потерял Сименона. Четырнадцатого днем приходил договариваться.

— Как вы решили?

— Пойти ему навстречу. Он должен был найти равноценную замену.

— Вы хорошо запомнили этот его приход?

— Да. Он был немного выпивши, поэтому казался развязнее обычного. Сказал, что хотел бы прочитать «Белую книгу». О нацистах.

— Вы дали ему?

— Книга была на руках. Еще он сказал, что должен был привезти жену из больницы, но ее не выписали. Показал в окно своего приятеля, который стоял с собакой на улице...

— Вы заметили что-нибудь странное в его поведении?

— Меня удивило то, что он не спешил уйти, хотя тем для разговора, в общем-то, не было. Приятель ждал, а он все тянул. Спрашивал о каких-то книгах, предложил достать мне какой-то детектив. Хотя я их не люблю. «Вам надо обязательно прочитать!» Будто тянул время...

— Это вы сейчас подумали?

— Тогда.

— Когда точно он ушел из библиотеки?

— Двадцать минут третьего.

— Не ошибаетесь? Он утверждает, что после трех.

— Сразу после его ухода я посмотрела на часы. Все-таки он был выпивши... Такое общение не может не утомлять. И конца его ждешь с облегчением. Точно помню: было двадцать минут третьего.

Шивене поставила машину и вышла.

Она снова выкроила несколько минут, чтобы сделать круг по площади Гядиминаса, почувствовать под ногами гулкие плиты. Вечер выдался теплым, без дождя и ветра. Кроме фланирующей молодежи, здесь было много взрослых. Особенно пожилых. Скамьи вокруг были заняты.

«Течет вода под мостом Мирабо всегда...» Чье это? Кажется, Аполлинер...» Обостренным взглядом она обвела площадь. «Наблюдение без видимой цели, — считал Ионас Петраускас, — для следователя не только тренировка. Это должно стать привычкой. Это пистолет, который в третьем действии обязательно выстрелит!»

«Завтра тяжелый день», — подумала Шивене без перехода, не переставая приглядываться к окружающему. «Мужчина и женщина на скамье. Курят. Он что-то говорит, дразня, тонкой струйкой пускает ей в лицо дым... Пухлая, с короткими полными ногами блондинка спешит к машине, за рулем ее уже ждет мужчина. Она суетливо бежит вперед, но словно невидимое течение сносит ее. Расстояние между нею и машиной почти не уменьшается... Подростки. Сверстники Геннадия Оливетского...»

«Есть особый аспект в делах об убийствах, — заметил однажды по какому-то поводу Ионас. — Так называемое «изменничество». Тогда она обратила внимание только на непривычное звучание слова. «Может, все-таки «измена» или «предательство?» — «Нет, — не согласился Джонни. — В русском дореволюционном праве понятие это обозначалось именно как «изменничество». Не в каждом словаре есть это слово. У Даля, например, я не нашел. Оно указывало на квалифицирующий признак, усугубляющий вину. Например, убийство родителей или людей, которым убийца обязан своим содержанием в детстве. Понимаешь? Типичное изменничество — это убийство из засады...»

Мысли о деле текли на фоне ни к чему не обязывающих наблюдений. «...Маленький магазинчик, величиной с палатку чистильщика обуви... Две старухи, похожие друг на друга, крепкие, с запавшими верхними губами, в одинаковых пальто. Улыбаются, как убежавшие с уроков школьницы...»

По пути домой Шивене в который раз сформулировала все тот же вывод: «Конечно, это был свой. Геннадий не впустил бы постороннего. И преступник заранее знал, что не оставит свою жертву в живых. «Изменничество!» Другого слова не подберешь...»

У дома уже стояло много машин. Так бывало всегда, когда она приезжала последней. Шивене едва разыскала место для «Жигуленка», правда, не очень удобное: соседний «Москвич», выезжая, мог задеть. На всякий случай она записала номер «Москвича» и бросила бумагу на сиденье. «Завтра начнется крик, когда будем разъезжаться».

Перед тем как войти в подъезд, она привычно взглянула на окна. В ее квартире на первом этаже было темно. Сын спал.

Много лет назад всей семьей они приехали сюда, к еще строившемуся дому, в котором им предстояло жить. Стояли между гор строительного мусора, кирпичей. Трехлетний Раймундас, воспользовавшись суматохой, проковылял к лестнице и поднялся на третий этаж. Шивене обмерла, увидев сына, весьма довольного собой, вверху, на бетонной плите без ограждений. С тех пор она живет на первом этаже. И никак не может забыть то жуткое чувство матери, которая уже простилась с сыном навсегда.

Стоило ей войти — сразу зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Говорит Репин. Потеряли вас... Задержан Желнерович.

— Далеко?

— Здесь, в Вильнюсе. На автовокзале. Вы приедете? Я везу его к вам, в прокуратуру.

У Желнеровича оказалось больное, небритое лицо, пегие, непонятного цвета волосы на висках. Брат матери Геннадия был явно не в лучшей своей форме. По дороге Репину удалось установить с ним подобие контакта. С молчаливого согласия Шивене он продолжил начатый в машине разговор.

— Значит, вы не хотели, чтобы автоинспектор, который вас вез, знал про Виевис и про судимость... — Репин вводил Шивене в курс дела.

— Мы жили рядом. Соседи. Стыдно!

— Вышли из машины раньше и переночевали у случайных людей?

— Да.

— И пятнадцатого пробыли у них, не пошли на работу?

— Я не мог появиться без шоферских прав.

— Почему вы не позвонили сестре? Она или Геннадий подвезли бы вам документы.

— Я звонил! — Желнерович не знал или делал вид, что не знает о случившемся. — Никто не брал трубку. Я несколько раз звонил!

Шивене решила, что ей самое время вмешаться.

— Значит, четырнадцатого марта вы не работали...

— Я приезжал к Паламарчукам за документами.

— Куда именно?

— На Виршулишкес... — ладонь его заскользила по небритому лицу снизу вверх, против щетины. Казалось, он испытывал наслаждение, раздражая кожу.

— Взяли документы? — с этого момента допрос повела Геновайте. Репин осторожно отставил стул, показывая, что устраняется.

Желнерович качнул головой.

— Я никого не застал...

— Расскажите подробнее. Когда вы приехали к дому сестры?

— Около трех. Может, в половине третьего.

— Кого вы рассчитывали застать? Сестру?

— Племянника. Обычно он с двух часов дома... — Желнерович скользнул бегающим взглядом по лицу следователя, — но на этот раз никто не открыл!

— У вас что-нибудь было при себе?

— Только белье. Хотел постирать у сестры.

— Геннадий знал, что вы должны прийти?

— Родители знали. Могли предупредить.

— Дальше?

— Я решил, что Геннадий задержался в школе. Сходил в «Сатурнас». Доехал до Лаздинай, снова вернулся. Это было уже, наверное, около четырех. А может, в пятом часу.

— Кто-нибудь стоял в это время у подъезда?

— Стоял, кажется. Но я не обратил внимания, — он снова принялся за щетину на подбородке.

— А потом?

— Потом я понял: если даже и возьму права, на работу сегодня уже не попаду. День пропал. Столько всего наметил...

— А именно? — спросила Шивене.

— Сдать пиджак в химчистку. И вообще...

— Вообще?!

Геновайте показалось, что у него заблестели глаза. Он осторожно, пальцем отвел слезу. Сбивчиво заговорил:

— Что-то надо решать! Тридцать пять лет. И нет угла. Пойти домой не могу. Если скандал — тогда уж обязательно посадят... — Желнерович намекал на какие-то шаги по переустройству личной жизни. Потом снова вернулся к обстоятельствам поездки к сестре. — От всех прячусь... А паспортистка на весь автобус: «Почему не выписываешься? Все равно выпишем!» Все смотрят! Пришлось выйти на Латвю, пересесть в другой автобус...

— Вы видели паспортистку в тот день? — спросила Шивене.

— Когда ехал за правами... Как меня могут выписать? Там прописаны моя мать, ребенок!

— Как зовут паспортистку? Знаете?

— Ромуальда.

Пока следователь заполняла протокол, Репин поднялся и вышел из кабинета. Вернулся он минут через десять. По спокойному, чуть одутловатому лицу было трудно понять: удалось ему найти паспортистку, подтвердила она показания Желнеровича? Он подсел к столу, вынул ручку, написал на листке бумаги: «Ромуальда Пожелене, паспортистка. Действительно видела Желнеровича в автобусе на Латвю без пяти три. В Виршулишкес мог попасть только после трех...» Дописывать не пришлось. Шивене поставила карандашом резолюцию: «Алиби. Пусть едет в Виевис».

Желнерович вышел. Репин снова поднялся. Грузный, в кожаном пальто, которое он так и не снял, майор зашагал по кабинету. Подошел к окну, тяжело повернул назад, остановился перед столом. В кармане пальто инспектора что-то металлически щелкнуло. «Наручники есть... — подумала следователь. — Только преступник пока не пойман».

— А может, действительно сумасшедший? — сказал вдруг Репин. — Сбежал из-под надзора? — он достал вчетверо сложенную бумагу. — Тут случай описан. — И начал читать вслух: — «В деревне Т. в своем доме были убиты...» Вот! «Характер преступления позволял выдвинуть версию о том, что оно совершено душевнобольным человеком... — Он взглянул на Шивене. — Следователь изъял с места происшествия волос преступника, направил на судебно-биологическую экспертизу. При исследовании в ядрах клеток... — низкий голос инспектора звучал почти торжественно. — Был найден двойной половой У-хроматин, что свидетельствовало об аномальном развитии». Вы слушаете?

— Да.

— «Было высказано предположение, что преступник — человек большого роста, обязательно выше своих родителей, с астеническим телосложением, не имеющий детей, по характеру агрессивен, с пониженным интеллектом... Подобная аномалия встречается у двух-трех человек на десять тысяч. С учетом указанной вероятной характеристики личности преступник был быстро задержан...»

— Интересно, — согласилась Шивене.

— И что же?

— Это не наш случай...

Ее прервал телефон.

— К вам гражданин Паламарчук, отец мальчика... — девушка-сержант, дежурившая у входа, не была посвящена в семейные тонкости потерпевших.

— Спасибо. Пусть пройдет.

— Не спится. Вижу, свет у вас... — Паламарчук поднял лежавшую перед ним на столе скрепку, подержал. — К Ольге пока не пускают. Положение серьезное.

Он поправил волосы, свисавшие по обе стороны крутого оголенного свода головы. Шивене заметила, как дрожит держащая скрепку рука. Паламарчук выглядел иначе, чем в ту ночь, но так и не смог прийти в себя.

— Я и сам не отошел. Помню только, как стою посреди прихожей, в руке кусок ручки от утюга — видимо, подобрал машинально... И не могу сдвинуться с места!

— Есть какие-нибудь новости?

— Не знаю, известно ли вам? В ночь перед несчастьем кто-то позвонил в дверь на восьмом этаже. Сосед поднялся, посмотрел в глазок. Никого! — Паламарчук вздохнул. — Сосед все-таки открыл. Слышит внизу шаги... Вроде к нашей двери.

Шивене покачала головой:

— Нет, неизвестно.

— Еще. В конце года я потерял ключи от двери. Чужие люди принесли. Часа через три!

— Давайте все же вернемся к тем, кто бывал у вас.

— Но это же все наши знакомые или родственники! Ольги и мои!

— У вас была большая семья?

— Семеро детей. Пятеро братьев, две сестры.

— Большая разница в возрасте?

— Между старшим и младшим разрыв примерно лет шестнадцать. Даже семнадцать... Сейчас все работают, у всех свои дети.

— Встречаетесь?

— Редко. Может, из-за разницы в возрасте... — он опять провел рукой по волосам. — Я не люблю ходить по гостям. Да и они тоже. Видно, так нас воспитали.

— А все-таки?

— Иногда годами не видимся, иногда в год раз... — он подумал. — Хотя живем и не особенно далеко. Виршулишкес, Жверинас, Науйининкай. Только один брат в Минске.

— Звоните друг другу?

— К чему? Встретишься иной раз в магазине или на улице, поговоришь. Вот и все.

— Родители живы?

— Только мать.

— Помогаете?

— Она живет с младшей сестрой и ее мужем. В семье. Если б одна, может, и помогали б. Шестьдесят два года... Еще крепкая!

— Вы могли бы дать их адреса?

Паламарчук замялся:

— У меня и нет всех. Кто переехал, кто сменил адрес.

— А если поедете с инспектором на машине? Показать сможете?

— Вряд ли... — он почувствовал неловкость. — У некоторых и не был никогда. Все самостоятельные, отошли друг от друга. Не то что когда-то... Один брат — инженер. Жил на Крокувос. Теперь переехал. Часто в командировках. Борислав, тот помоложе, года три назад получил квартиру где-то недалеко от Виршулишкес. Он к себе не приглашал, и я у него не был. Когда жил на Лепкальне, у них не было ванной. Тогда часто виделись: приходили к нам купаться... Одна сестра работает на заводе, живет с семьей. Другая — старая дева. Еще Николай в деревне.

— Вы старший?

— Старший — Павел. Тот, что в Минске. Я говорю: видимся редко!

— Тогда, пожалуй, вы не сможете дать их характеристики. И вряд ли знаете, кто как жил в последнее время...

— Пожалуй, — Паламарчук кивнул. — Только и мне в жизни мало кто помогал. С четырнадцати лет вкалывал. Все этими вот руками. Сам стал на ноги... — он взглянул на следователя. — Квартиру нашу видели... Не хуже других жили! Цветной телевизор, пианино. Велосипед у Геннадия был, продали. Летом собирались взять мотороллер...

У жены Желнеровича были маленькие руки, мягкие черты лица, округлые линии подбородка, шеи. Она повесила плащ и села к столу напротив следователя.

— Ко мне приезжали, интересовались моим бывшим мужем, Желнеровичем. Теперь я знаю. Это в связи с убийством племянника... Так?

Шивене кивнула.

— Конечно, в нашей с ним семейной жизни было всякое. Но на такое он не способен!

Свидетельство бывшей жены только подтвердило наличие тупика, в котором пребывало следствие.

— Спасибо, что вы пришли.

— Бедная Ольга, — женщина вздохнула. — Как она? Говорят, все еще в больнице в тяжелом состоянии.

— Как раз сегодня я собираюсь ее увидеть.

— Такое пережить!

— Что вы можете сказать о ее семье? О тех, кто их навещал?

Желнерович задумалась.

— Особенной близости между нами не было. Ольга — хорошая мать, отменная жена. Не мне чета! Но... — она покачала головой. — Я не могла бы так жить. Тихо, благостно... Цветной телевизор, скатерть. Тапочки для ног. А что еще? По воскресеньям они играли в лото! Вдвоем!

— Наверное, и читали тоже?

— Только «Овощные блюда». Или что-нибудь еще в том же роде. Никто их не навещал. Разве случайно.

— Когда вы видели их в последний раз?

— В декабре. В магазине на проспекте Ленина. Они тогда купили огромную хрустальную вазу.

— По-моему, я видела ее.

— А зачем? Пыль собирать? Да спустись они чуть дальше по проспекту, на площадь... Столько интересного!

— Материально они хорошо живут?

— Деньги всегда были. Паламарчук экономен, зарабатывает. Все-таки огранщик! Сам ведет бюджет. Ольга в цехе тоже прилично получает. Да еще моя бывшая свекровь, ее мать!

— А что она?

— Жила раньше на хуторе. Работала, бедствовала. Тянула детей... Муж не помогал, ушел в другую семью. Через несколько лет двоюродный брат предложил переехать в Вильнюс. Он протезист был, частник. Горбун. Семьи никогда не имел, деньги водились, — Желнерович налила воды из графина, словно нехотя выпила. — Свекровь переехала к нему. Он, как бывает, привязался к детям, помог получить образование, содержал всех. Когда умер, все перешло к свекрови... — она отставила стакан. — А может, дальше... К Паламарчукам. Свекровь вынуждена жить со мной, с чужим ей, в сущности, человеком. К тому же этот раздел имущества... — она помолчала. — У покойного было несколько любопытных вещиц. Я помню золотой обруч, кулон с изумрудом...

Из блокнота следователя. Типовая версия

Вариант Б

Убийство могло совершить лицо, проживающее по соседству или даже по месту совершения преступления.

Возможные мотивы: антиобщественное поведение убийцы, корысть...

Из приговора Верховного Суда Литовской ССР по делу об убийстве несовершеннолетнего Геннадия Оливетского

...Обстоятельств, смягчающих ответственность подсудимого, судом не установлено. Подсудимый совершил преступление в отношении несовершеннолетнего и являлся его родственником... Способ совершения преступления удивительно жесток, что свидетельствует о бесчеловечности подсудимого. В результате он завладел имуществом человека, который воспитывал его в детские годы. Мотивы преступления глубоко аморальны. Эти обстоятельства свидетельствуют об исключительно высокой степени опасности совершенного преступления, в связи с чем необходимо применить исключительную меру наказания...

Из протокола судебного заседания Верховного Суда Литовской ССР по делу об убийстве несовершеннолетнего Геннадия Оливетского

Подсудимому предоставляется последнее слово.

Подсудимый: «Я прошу сохранить мне жизнь».

Суд удаляется в совещательную комнату для постановления приговора.

Суд возвращается в зал заседаний. Председательствующий оглашает приговор и спрашивает участников процесса, поняли ли они приговор.

Участники процесса приговор поняли.

Заседание окончено 19 июня в 16 часов.

Из допроса потерпевшей

— Врач не разрешил вам долго говорить...

— Я знаю. Но мне лучше, когда я выговорюсь. Геннадий был очень послушный мальчик. Тихий. Не капризничал. Не требовал особого внимания, как некоторые дети. Рано осознал свое положение. Только в последнее время постепенно стал отходить. Мой второй муж, Паламарчук, его никогда не наказывал, не унижал. Правда, был требователен в вопросах воспитания. Хотел, чтобы Геннадий рос правдивым, честным, опрятным, физически развитым. Готовил к службе в армии. Благодаря ему мальчик научился плавать, занимался гантелями и на турнике. Несмотря на то что у нас есть ванная, водил в баню, в парилку. Разговаривал с ним всегда как со взрослым, не сюсюкал. Говорил, что привык к этому, когда был на срочной службе.

— Как было четырнадцатого?

— Утром Геннадий, как всегда, пошел в школу. Я уходила к двенадцати. Приготовила обед. Оставила на плите первое, чтобы он подогрел. На столе в кухне поставила сковородку — курицу с картошкой. Компот. Написала Геннадию записку, чтобы сразу, как придет из школы, переоделся и сбегал в магазин за тетрадями. Оставила пятьдесят копеек, серебром и медью.

— Вы звонили ему с работы?

— Обычно я звоню в восемнадцать, перед тем как закрывают диспетчерскую, где у нас телефон. Сын старается в это время быть дома, чтобы меня не расстроить... В этот раз к телефону никто не подошел. У меня сразу упало сердце. Еле тянула до конца смены. И вдруг: «Ольга Ивановна! Иди! У тебя дома несчастье...»

— Как вы думаете, кому Геннадий мог открыть дверь?

— Муж много раз предостерегал его. Рассказывал разные истории. Поэтому я думаю, что чужого Геннадий в квартиру не впустил бы.

— Известно, что у вас хранились в квартире ценности. Золотые вещи, деньги.

— Это все принадлежит матери. Она боялась держать у себя.

— Кто был дома, когда она перенесла это к вам?

— Никого. Только я и муж. Геннадий ничего не знал. И тем более не знал, где все хранилось.

— Давно ценности у вас?

— С месяц.

— Вспомните: кто был у вас в доме после этого?

— Только близкие.

— Только?!

— Постойте. Вы правы: один человек! Он пришел с братом мужа, с Бориславом. Недели три назад...

— Пожалуйста, подробнее.

— У меня совершенно вылетело из головы... Высокий, крепкий. Лет тридцати. Разговаривал с Геннадием об авиамоделях.

— Днем? Вечером?

— Поздно вечером. Был он немного выпивши. Геннадий еще не спал. Заинтересовался... Он увлекался техникой. Долго сидел со взрослыми за столом. Борислав рассказывал мужу о своих делах, они редко видятся. А Геннадий расспрашивал о моделях. Знаете, о чем я сейчас подумала? Меня даже затрясло... Сын мог ему открыть! Уж очень сразу они подружились!

— Гости долго оставались у вас?

— Мы с Геннадием ушли спать. Они всё сидели. Утром муж сказал, что они проболтали всю ночь.

— Выпивали?

— Очень мало. Муж достал бутылку из бара. Не знаю, допили ли они ее втроем. В основном пили кофе.

— Этот человек заходил к вам после того?

— Нет. Брат мужа заходил один раз. С сыном. Нас не было дома. Он оставил Геннадию ножи для мясорубки. Брал наточить... Постойте! Я вспомнила! Тот человек работает с Бориславом... Мастером! Зовут его Юргис! Вы уже уходите, следователь?

— Я скоро вернусь. Очень скоро.

Шивене прошла в ординаторскую к телефону, набрала номер райотдела. К счастью, инспектора уголовного розыска, входившие в ее группу, оказались на месте. Трубку снял Репин.

— Есть срочная работа, — сказала Геновайте. — Самая срочная!

Но это все потом...

Пятнадцатое марта. Место происшествия. Продолжение осмотра

Дверца антресоли со стороны ванной оказалась раскрытой. Домашняя аптечка скинута на пол. В коридоре валялась сброшенная с антресоли старая дамская сумка — ридикюль. Под потолком между распахнутыми створками виднелись пакеты стирального порошка, пылесос.

Шивене поднялась на стремянку, чтобы самой все лучше увидеть.

— Резиновые сапоги, рюкзак, бак для белья...

Она попросила Паламарчука подойти.

— Что хранилось на антресоли? Вспомните...

Он молча хрустнул переплетенными пальцами.

— Может, это ключ ко всему. Кроме того, мы не собираемся ни о чем широко оповещать...

— Мы боялись, что могут залезть... — Паламарчук взглянул на понятых, они сочувственно закивали. — Жена кое-что припрятала. Все было завернуто в платок...

— Какой-то платок я видел в спальне, — вставил Антоновас. — Под пуфом. Сейчас.

— Это он! — сразу сказал Паламарчук, увидев платок. — Жена заворачивала в него свои украшения: два кольца, кулон. Еще несколько вещей. Значит, их взяли!

— В доме были еще ценности? — спросила Шивене.

— Теща принесла. У них в квартире содом и гоморра. Сын разводится, делит имущество с женой. Старуха боялась, что все пропадет, принесла к нам... — Паламарчук показал на антресоль. — В пылесосе лежат.

С помощью Паламарчука Антоновас спустил круглый, похожий на мяч пылесос, обвитый гофрированным шлангом. Паламарчук снял пылеприемник. Под ним оказался тряпичный сверток, второй такой же лежал внутри шланга.

— Вот! Все цело!

— Развяжите, — предложила Шивене.

Под тряпицами оказались целлофановые пакеты, под ними еще тряпки. В обоих свертках лежали золотые вещи. Несколько колец, золотой обруч, несколько изумрудов в оправе, похожих на выпученные глаза глубоководных рыб. Кроме того, здесь находилось завещание, свидетельство о смерти стоматолога, около тысячи рублей наличными и две сберегательные книжки на полторы и две тысячи.

— Мальчик знал о ценностях? — спросила Шивене.

— Только о тех, что принадлежат нам. Про эти, в пылесосе, не знал.

— Кто, по-вашему, мог еще знать о сберегательных книжках, о золоте?

— Только мы с женой! Ничего не могу вспомнить. Как во сне, — сказал Паламарчук. — Жена вам все скажет...

— С нею разрешат говорить еще не завтра. И даже не послезавтра... — видя, что ей ничего не добиться, Шивене перевела разговор. — Где обычно лежали деньги?

— В шифоньере. Иногда в спальне. Определенного места у жены не было. Могла положить в шкаф. Но она всегда знала, где они лежат сегодня. Небольшие суммы могла оставить в баре.

— Значит, кроме украшений, нет только мелочи на тетради?

— Еще пятидесяти рублей Желнеровича, которые лежали с документами.

— Вещи все целы? Одежда, хрусталь?

— Всё на месте.

— Внимательно осмотрите бар.

— Вроде все цело!

— Спиртное?

— Две бутылки...

— Исчезли?

— Да. Бутылка молдавского коньяка. И бутылка водки. Коньяк «три звездочки».

— А какая водка? Это важно.

— Обычная. «Скайдрёйи».

У подъезда дома на Виршулишкес было много школьников и взрослых. И много цветов. Собирался дождь. Люди держали наготове зонты.

Нежные голоса скрипок взмыли ввысь как-то неожиданно. Торжественная жалобная мелодия поплыла в подсиненной хмари.

Шивене стояла со всеми, у арки. Она едва успела сюда между двумя допросами.

В студенческие годы, бывало, сокурсники бравировали, повторяя положенные кем-то на трагический мотив нелепые слова: «Тетя хохота-а-ала, когда она узна-а-ала, что у-умер наш дядя, не оста-а-авив ничего...» Но даже идиотский перифраз ничего не мог сделать с музыкой. Ничто не могло одолеть ее великого трагизма.

Из подъезда вышел человек. Невысокого роста, без шапки. Лицо было плохо видно. Шивене сделала попытку протиснуться ближе, это ей не удалось. Вокруг тесно, плечом к плечу стояли люди. Человек нес крышку гроба.

Потом вынесли гроб.

Кто-то позади Шивене спросил: «Неужели его не найдут?» «Найдут!» — ответило сразу несколько голосов.

Геновайте, не отрываясь, смотрела вперед, на подъезд. Она знала: убийца, скорее всего, сейчас там! Он не мог не прийти, потому что его отсутствие могло привлечь внимание. Недаром она увидела впереди обе жесткие шляпы инспекторов.

Снова взлетели над толпой трагические звуки. Машина с гробом медленно двинулась под арку. Шивене шла со всеми. В глазах ее стояли слезы. Мысленно она обращалась к убитому мальчику: «Мы не были знакомы, никогда не виделись при твоей жизни. Но именно я стала твоим душеприказчиком! Исполнителем последней воли — найти убийцу! Как мы связаны теперь все трое: ты, твой убийца и я, следователь... Ты — моя боль! Но я ничего другого не могу сделать для тебя, только найти убийцу...»

Мимо прошел хмурый Буславичус. Они молча кивнули друг другу.

«Можно поставить вопрос иначе! — возразил кому-то Ионас Петраускас, когда его оппонент заметил, что у следователя должны быть железные нервы, чтобы никто никогда не мог играть на них. — Нужна ли вообще человеку боль? Ощущение физического и душевного дискомфорта? Куда как легче жить бесчувственной деревяшкой! Сколько сил уходит даже на самую простую и кошмарную — зубную боль! Но ведь именно боль свидетельствует о том, что в организме не все благополучно! А душевная боль? Разве она тоже не сигнализирует о неблагополучии? Собственном или другого человека? Так какой следователь совершенней? Бесчувственный или способный чувствовать чужую боль? Какого бы вы предпочли, если бы пришлось выбирать?»

После допроса матери Геннадия и инструктажа инспекторов уголовного розыска Шивене впервые за эти дни почувствовала себя спокойно и уверенно. Зашла в соседний кабинет к Антоновасу, выпила с коллегами кофе. В восемнадцать посмотрела на часы, поднялась. Она знала, что в этот день все равно больше ничего не сможет делать. «Завтра все решится...» — подумала она.

Прокурор города, возвращавшийся из исполкома, увидел ее во дворе, садящуюся в машину, посмотрел на часы:

— М-да... Как я понимаю, преступление вот-вот будет раскрыто? — Эти дни ему тоже дались нелегко. Приходилось объяснять в разных инстанциях: «Органы прокуратуры и министерства внутренних дел принимают меры к розыску убийцы. Раскрытие преступления не требует широких оперативно-штабных мероприятий, привлечения к розыску всего личного состава и дружинников. Работу оперативной группы возглавляет один из наших лучших следователей. Это, если можно сравнить, хирургическая операция, требующая минимум специалистов, верный глаз и твердую руку опытного хирурга». — Значит появился просвет? Я не ошибся, Генуте?

— Похоже.

— Почему же я об этом не знаю?

— Мне пока еще нечего положить вам на стол. Пока...

— Вы далеко сейчас? — он попытался зайти с другой стороны.

— В прачечную. Всю неделю не могла выбраться. И холодильник пуст... По-моему, все решится завтра.

— Значит, до завтра? — прокурор был человеком спокойным и воспитанным. Без комплексов. — Лучше, если мы переговорим в первой половине дня. К вечеру меня обязательно спросят о перспективах дела еще в двух-трех местах.

Геновайте поехала на Раудоносёс-Армийос самым длинным круговым маршрутом. Регулировщик, стоявший у Латвю, узнал ее, поднес руку к козырьку. Она не отреагировала, спохватилась, проехав уже несколько улиц. Она думала о своем...

— Мастер Юргис? — переспросил Репин по телефону. — Этого совсем недостаточно, чтобы человека найти на комбинате, где работают тысячи людей!

— Поинтересуйтесь у брата Паламарчука — Борислава: с кем он приходил месяц назад? — разрешила она.

— Теперь нет проблем! — заверил ее Репин и тут же снова спросил: — Вы уверены, что всё на мази?

— Сердце подсказывает... Говорят: в разуме нет ничего, что не содержалось бы раньше в чувствах!

— А если все-таки попытаться разумом?.. — Репин был не так уверен, как она.

— Это человек, которому мальчик мог открыть дверь... Последний из посторонних, кто был в течение месяца... В его присутствии Паламарчук мог говорить с братом о Желнеровичах, о делах свекрови...

— Я понял! К началу работы Юргис будет у вас...

На Жюгжды Шивене удивительно легко сделала поворот. Она загадала, как делала не раз: если получится это, значит, с тем будет в порядке! Получилось. Иначе, впрочем, и не могло быть.

Психологический портрет преступника... Многое о нем она уже знает. Но есть деталь, которая поможет полностью моделировать облик убийцы. Пятьдесят копеек, оставленные матерью Геннадия на тетради... Почему он их взял? Жадность? Прибавить к девяноста девяти рублям пятидесяти копейкам, чтобы стало сто? Значит, эконом?!

Впереди, слева, возникло тонкое, как жало, острие телебашни. Оно быстро вытягивалось, поднимаясь над окрестными холмами, — длинное, двухцветное, с утолщением посредине. И сразу же справа и слева — со всех сторон стали появляться и расти дома: мозаика балконов, знакомые плоские крыши — неповторимый ландшафт пространства, замкнутого внутри раскинувшихся до горизонта разномерных зданий.

«...Другая посылка: все, кто бывал в квартире Паламарчуков, люди семейные, работающие. И если преступник все же не брезгует столь ничтожной суммой, значит, он крайне нуждается в деньгах... Кажется, я нашла! Он нуждается в личных деньгах! В тех, что не учтены женой! Потому что пьет! Пятьдесят копеек — это бутылка пива. Он пьет! Поэтому и прихватил из бара коньяк и водку».

Свернув на Архитекту, она поехала медленнее. Привычно заставила себя фиксировать внимание на прохожих. «Мужчина с полной свертков авоськой. Женщина с зеркальцем на переходе. Спешит что-то убрать с лица, пока ее спутник уткнулся в пачку сигарет. Девочка с королевским пуделем...»

Видимость была хорошей. Тянувшиеся на много километров вокруг дома, казалось, нигде не заслоняли друг друга.

Мысль снова увела ее: «...Но, хотя он пьет и нуждается в деньгах на выпивку, взятые им пятьдесят копеек — только штрих! Он приходил не за мелочью. Решающим был, наверное, тот визит к Паламарчукам. Переливчатый звук бамбуковых стаканчиков. Богатая люстра. Хрустальные ладьи, салатницы. Бьющее в глаза благополучие. Разговоры об оставленном горбуном-протезистом сказочном богатстве... И стражем всего не свирепый джинн, а самый что ни на есть обыкновенный мальчик, который один в квартире с половины третьего до четырех дня, пока не приходит отчим. Худенький серьезный мальчик, который с таким интересом расспрашивает об авиамоделях... Преступник, наверное, не сразу решился. После визита прошел месяц. Одно дело — мысленно уноситься вслед за фантазией, пролить неживую кровь. Другое — пойти на бесповоротное, страшное...»

Шивене представила, как, направляясь на Виршулишкес четырнадцатого, преступник, может, даже надеялся на то, что ему что-то помешает. Он не взял с собой орудий преступления. Все, что он использовал, лежало в кухне, в маленьком выдвижном ящике кухонного стола. Может, даже звоня в дверь, он все еще думал, что ничего не произойдет. И только переступив черту, понял, что сжег мосты. Поэтому все было таким нескончаемо тяжким для мальчика.

«А может, он циничнее, решительнее? Удачливее? «Управился» до половины четвертого, еще до того, как соседка снова вышла с коляской. Его не видел дважды подходивший к подъезду Желнерович. У него были все основания считать, что все обошлось. Может, только несколько мазков крови на одежде или царапин. Следов он не оставил, потому что в квартире, должно быть, не снимал перчаток. А потом постирал их или уничтожил. Прошел день, другой. Шесть дней... Сейчас, наверное, спокоен».

Геновайте «отоварилась» в универсаме на Раудоносёс-Армийос. Народу было немного. В хлебном отделе ждал сюрприз — любимый хлеб «паланга». К тому же еще теплый. «Белорусский» сыр. В прачечной посетителей оказалось тоже мало. Почти не пришлось любоваться схемами пришивания меток, отогнутыми уголками простыней, пододеяльников.

У выхода какой-то мужчина нудно спрашивал всех:

— Как проехать на Танкисту? Я на «Волге»...

Ему объяснили:

— По Панярю.

— Там знак!

— Под знак не надо.

Геновайте показалось — это писатель, книгу которого она так и не смогла дочитать. Она увильнула от расспросов.

«Скорее бы наступало завтра!..»

Дома, раскладывая чистое белье, она нашла в кармане кофточки смятую записку Раймундаса. Забыла ее вынуть, когда сдавала белье в прачечную. «Мама, — писал сын, — купи, пожалуйста, два фломастера, синий и красный. И еще тетрадей...» «Не забыть бы купить... — подумала Геновайте. — А каково качество стирки! Текст сохранился полностью...» Теперь к ней пришла уверенность: «Завтра все пойдет хорошо!»

Из блокнота следователя.

Латинская юридическая фразеология

Никто не должен получать выгоду от совершенных преступлений.

Преступления против естества — суть тягчайшие.

Чтобы немногие пострадали, но чтобы все боялись наказания.

Наказание должно быть тем строже, чем интенсивнее злая воля.

Безнаказанность приводит к совершению еще более тяжких преступлений.

К ребенку нужно относиться с величайшим уважением.

Первым в кабинет вошел брат Паламарчука — Борислав, дядя убитого мальчика. Высокий, как у Паламарчука-старшего, свод черепа с начинающейся узкой, от лба к затылку, плешью; тот же чуть сваленный на бок нос; очки с толстыми стеклами. Он остановился у двери. Был немногословен.

— Мне передали, чтобы я привел Юргиса. Он здесь, в коридоре. Я могу идти?

— Пожалуйста, подождите, — попросила Шивене.

— Мы здесь с девяти. А мне еще на кладбище!

— Но прокуратура работает с десяти часов.

— Нам так передали.

— Хорошо. Попросите ко мне Юргиса.

— Юргис!..

Тот вошел в кабинет. Высокий, тяжелый. На вид не больше тридцати. В глазах животный страх. Глыба на подворачивающихся, точно ватных ногах. Он остановился посреди кабинета.

— Садитесь.

— Я постою... — он смотрел на следователя, как на хирурга, который должен объявить последний страшный диагноз.

— Берите стул.

Он сел. Руки его дрожали.

— Расскажите о вашем визите к Паламарчукам... — Она могла и не спрашивать, Юргис все равно не слышал. Ему казалось, что он заговорил первым.

— Я все расскажу. Я ночь не спал, когда мне передали, что в прокуратуре интересуются... Это было с месяц назад. Жены не было, только я и тесть. Зашел Борислав Паламарчук. Вместе работаем. И сестра его в нашем цехе... «Чего дома сидеть? Пользуйся...» Тестю сказали, что вызвали на работу. Сначала пошли в бар. Потом Борислав предложил заехать к его брату... — он судорожно глотнул. — Отправились туда. Сидели... Потом транспорт прекратил работу. Прошу, не сообщайте жене! Это ведь только раз стоит выйти из доверия!..

— Выпиваете часто?

— Я? Совсем не пью.

Раздался звонок. Репин.

— Он у вас? В кабинете?

— Да. Какие новости?

— Мне кажется, пустой номер. Под каблуком у жены и тестя. Держат его в ежовых рукавицах.

— Как материально?

— Обеспечен. «Запорожец» последней модели. Тесть — пенсионер республиканского значения. Ко мне есть что-нибудь?

— Вызовите сестру Паламарчука, она работает на заводе в том же цехе. Антоновас допросит. Перечень вопросов у него есть.

— Понял, — инспектор положил трубку.

— Что со мной будет, следователь? — Юргис буквально прорыдал эти слова. Он достал из кармана бумагу. — Я здесь все написал. Больше этого не повторится.

Шивене взяла объяснение.

— Успокойтесь. Идите. Поговорим потом.

— Вы не скажете жене, следователь? — он заплакал.

Несколько минут Шивене молча смотрела в огромное, во всю стену окно. Эти громадные окна были притчей во языцех в прокуратуре города и республики. О них часто говорили. Чтобы проветрить помещение, надо было оттянуть снизу вверх укрепленную в середине на шарнирах громоздкую фрамугу. А зимой... Когда-то Шивене поклялась, что разыщет строителя, облагодетельствовавшего их такими окнами. И действительно нашла. Он проходил свидетелем по какому-то делу — маленький щуплый человечек, столько лет владевший их умами и разговорами. Он и не подозревал о причиненных им неприятностях.

Шивене услышала, как приоткрылась дверь. Борислав Паламарчук.

— А я все сижу в коридоре, следователь! — Голос кроткий. Так чистый Авель, должно быть, явившись во сне жестокому Каину, вопрошал незлобиво, благостно: «Где убиенный тобою брат твой, Каин?» И Каин просыпался в холодном поту. — И, между прочим, с девяти часов!

Глаза Паламарчука за толстыми стеклами очков глубоко запавшие, но сами зрачки сильно увеличены. Лицо чистое. Но справа на щеке, у глаза, Геновайте разглядела две еле заметные тонкие линии. Даже не линии — тени их.

— Я бы мог и подождать, — сказал Паламарчук уже более уступчиво. — Но надо ехать, заказывать надгробие. Брат просил. Кроме того, жена лишь несколько дней как выписалась из больницы, сама пока еще ничего не может...

От него попахивало. Видно, выпивал накануне.

Шивене внимательно следила за ним. «Образ преступника я моделировала правильно, — подумала она. — Только спутала имена».

Наступал ее звездный час.

— ...Потом мне еще на работу бежать, следователь! — Паламарчук был слишком спокоен, чтобы заметить приближение опасности. Защите предпочел наступление. — А когда вы обрадуете нас, родственников? Нам говорили, что следователь у нас не только самый опытный в прокуратуре, но и самый обаятельный. Теперь я и сам вижу. И все же? Сколько времени прошло, а розыски на мертвой точке!

Шивене не выдала себя, хотя уже знала, чувствовала: он! И неуклюжий комплимент только подтвердил ее уверенность: до лести ли, когда искреннее горе?!

Она начала издалека, вроде оправдываясь:

— Со дня убийства прошла неделя. А я все еще в тупике и нуждаюсь в помощи. Особенно со стороны близких погибшего!

— Но каким образом? Все, что мы знали...

Из протокола допроса свидетеля

— Кутьин Сергей Трифонович. Работал тренером по волейболу в профессионально-техническом училище вместе с Хомутовым. Там и познакомились.

— Расскажите о его визите к вам четырнадцатого марта. Вы в тот день не работали?

— Я был на больничном. Растянул связку на ноге, не мог проводить занятия. Накануне, тринадцатого, мы с Хомутовым договорились, что он зайдет. Отметит свой уход в отпуск...

— Я слушаю.

— Хомутов появился примерно в три часа дня. С собакой. Восточно-европейской овчаркой. Дома были я и дочь. Я поинтересовался у Хомутова, что за собака. Он сказал: «Соседа. Сам Слава пошел в магазин, сейчас принесет что-нибудь выпить». Мы хотели устроиться в кухне за столом. Но собака начала нервничать, скулить. Кроме того, грязные лапы: на улице таяло.

— Дальше.

— Вот-вот должна была прийти с работы жена. У нее занятия заканчивались в три. Мы решили: лучше улетучиться. Взяли бутылку «Старорусской», которая была у меня, консервы, хлеб. Пошли с собакой на улицу, к оврагу. Знаете это место?

— Знаю.

— А дочь я предупредил: когда приятель Хомутова позвонит, пусть скажет, чтобы шел прямо к оврагу.

— Дальше.

— Так и было. Слава принес еще выпивки.

— Он скоро пришел?

— Я думаю, в половине четвертого. Допили бутылку, что была у меня. Немного поиграли с собакой — бросали ей апорт. Дурачились. Потом пришла дочь. Сказала, что мама уже дома и ждет нас. Мы вернулись. Жена приготовила закуску. Выпили. Посидели на кухне. Потом Хомутов захмелел, мы отправили его на такси домой. Вместе с собакой.

— Такси вызвали с вашего телефона?

— Да. Но с таксистом расплачивался Слава.

— Потом?

— Слава сказал, что у него есть знакомый продавец в магазине, который сможет отоварить нас свиной тушенкой. А жена как раз собиралась со своей группой в лыжный поход...

— Вы поехали в магазин?

— Да. Потом пожалели об этом. Слава перепил, в магазин нас не впустили. Пришлось отвезти его домой.

— И в этот раз он расплачивался за такси?

— Нет. Сказал, что у него крупная купюра.

— Какая?

— Не назвал.

— Скажите, когда он появился у оврага, днем, у него были на лице свежие царапины?

— Были. Потом, в квартире, жена дала ему одеколон и пудру.

— Как он объяснил их происхождение?

— Около магазина, — сказал он, — какие-то парни пытались отобрать водку... И поцарапали щеку.

— Парни?

— Он сказал — «мальчишки».

— Больше не говорил об этом инциденте?

— Нет.

— Был спокоен?

— Даже напевал.

— Не припомните вы что-нибудь еще, относящееся к этому человеку?

— На другой день жена сказала, что Слава предложил ей купить у него кое-какие золотые вещи...

— Подробнее, пожалуйста.

— Подробностей она не сказала. Объяснила только, что, когда были в квартире, он вынул из кармана какие-то золотые женские украшения. Жена увидела кольцо и цепочку. Он спросил: «Вам не нужно?» Жена очень удивилась: золотые вещи лежат в кармане просто так, не завернутые.

— Что она ответила?

— Денег нет...

— Вы слышали, что в тот день, четырнадцатого марта, произошло убийство мальчика в Виршулишкес?

— Я узнал позже. Дня через два.

— Вы не связали это преступление с царапинами на лице у Славы, с его предложением купить золотые вещи?..

— Мне и в голову не пришло! Кроме того, Слава весь день провел с нами. Отсутствовал, только пока ходил за выпивкой.

— Что он принес?

— Из выпивки? Две бутылки. Молдавский коньяк «три звездочки» и «Скайдрёйи».

— Вы знаете его фамилию?

— Потом узнал. Когда мы хотели пройти к его приятелю в магазин и его не впускали, он сказал администратору: «Передайте — приехал Борислав Паламарчук...»

Пройдет несколько лет.

Готовясь к совещанию лучших следователей прокуратуры в Москве, Геновайте Шивене истребует хранящееся в Верховном Суде Литовской ССР уголовное дело 2 — 66/80 по обвинению Б. И. Паламарчука в убийстве несовершеннолетнего Геннадия Оливетского.

В конце дня, когда со срочными делами будет покончено, она включит кассету с записью последнего допроса обвиняемого.

« — Вы в состоянии давать показания? — звучит далекий, такой незнакомый, будто чужой голос. Это она, Шивене.

— Я совсем пал духом... — вздох.

— Можете отвечать?

— Могу.

— Понятно ли вам обвинение и признаете ли вы себя виновным?

— Да. Признаю».

Голос обвиняемого глухо звучит с магнитофонной пленки, переползающей с кассеты на кассету.

Из конверта Шивене достает фотографию обвиняемого: крупный лоб, очки. Голова Паламарчука склонена, а опущенные вниз глаза словно смотрят в сторону. Серый, невыразительный снимок. «Фотографии людей, которых нет в живых, похожи одна на другую, — Шивене кладет ее назад, в подшитый к делу конверт. — Потому что чаще это репродукции с репродукций, увеличенные, с выпавшим из раствора крупным «зерном», нечеткие».

« — ...Когда Хомутов в то утро сказал, что собирается к другу — выпить, мне захотелось пойти с ним. Но у меня оставалось только восемь рублей, о которых знала жена. Нужны были деньги... И я решился. Впервые мысль эта пришла мне в голову, когда я с Юргисом был у брата... Удивительное дело, следователь! Почему так? Когда садишься выпивать, думаешь и говоришь о честном, благородном... А кончаешь позорным, жутким!..»

Кассета чуть постукивает, вращаясь. У нее особая судьба — она обречена навечно остаться в уголовном деле.

« — ...В библиотеке я пробыл дольше обычного, чтобы потом библиотекарша подтвердила мое алиби. Хомутова с собакой отправил к Кутьину. А сам... Когда я подошел к двери, Геннадий как раз открыл ее, собрался уходить. «Далеко?» — спросил я. — «За тетрадями». На лестничной площадке никого не было, и во дворе меня тоже никто не видел. «Разреши я почищу куртку — собака испачкала...» Он вернулся в квартиру. Дверь закрылась за нами обоими, как крышка гроба...

— Как вы узнали о золотых вещах?

— Я понял это из разговора с братом в тот вечер, когда сидел у него вместе с Юргисом. Я считал, что Геннадий тоже в курсе, но он до конца твердил, что ничего не знает. Я ударил его чем-то тяжелым, приказал искать в шкафу, в одежде. Он не сопротивлялся, только раз — и то случайно — задел меня по лицу. В вещах ничего ценного не было, попалась только мелочь: кольцо, цепочки. Пора было уходить. Я понял, что главного не нашел, что все зря. Взял утюг. Кроме злобы ничего не чувствовал, потерял рассудок...»

В этих показаниях для Шивене не было ничего нового. Разве только это:

« — Не помню, как приехал домой, что говорил сыну. Лег — и сразу отключился. Не знаю, сколько я спал. Только вдруг проснулся и почувствовал, что совершенно трезв. И так легко стало на душе: «Сон! Я спал! Все приснилось!» Это длилось мгновение. Потом затрясло: «Не сон!» Я оделся, пошел на Космонауту, к телефону. Со своего звонить не стал. Набрал номер. Чего бы я не отдал в ту минуту, чтобы все повернуть обратно! У брата долго не снимали трубку. Потом взял он сам: «Алло!» И замолчал. И я все вспомнил: «Было! Все было! Будь оно проклято! Будь проклят я сам!»

«И вот преступление раскрыто! — говорил Петраускас кому-то из молодых следователей. Геновайте и ее коллеги слушали. — Что тогда? Тихая радость? Удовлетворение? И только? Никогда! Никогда, запомните, нельзя нам повторить то, что сказал один из знаменитейших альпинистов, покоритель Аннапурны — Морис Эрцог! Хотя мы тоже берем вершины не меньше, чем тот восьмитысячник... — Джонни поискал в портфеле. Бумага не попадалась. Тогда он стал выбрасывать все, что лежало в нем. Он только что прилетел из командировки, давно не заглядывал в портфель. На стол полетели какие-то записи, сломанные авторучки, засохшие бутерброды с сыром. — Вот! — он поднял листок. — «Резкий ветер обжигает лицо. Мы на Аннапурне! 8075 метров. Сердце переполнено бесконечной радостью. О! Если бы остальные знали! Если бы знали все... Цель достигнута! Но одновременно завершено нечто гораздо более величественное. Как прекрасна теперь будет жизнь! Меня душит волнение. Никогда я не испытывал столь сильной и чистой радости...» Слышите? — Петраускас обвел всех черными прекрасными глазами. — Наша служба не похожа на спорт! Хотя ее иногда пытаются представить увлекательной погоней... Это не шахматный этюд и не только интеллектуальный поединок. Нет! Здесь все настоящее. И на гербе прокуратуры не венчик из роз! А щит и меч! И в наш звездный час — в час раскрытия преступления — нас гложет мысль о причинах и условиях, способствовавших его совершению. Не допустить нового преступления! Исследовать истину без гнева и пристрастия! К этому обязывает нас Закон!»

Из блокнота следователя.

Латинская юридическая фразеология

Наказание не может быть вечным, но вина пребывает вовек.

Кассеты с записью допроса Борислава Паламарчука равномерно вращались. Иногда обвиняемый надолго умолкал, тогда слышалось только его тяжелое дыхание. В одной из пауз пропищали сигналы точного времени: во время допроса оказалось невыключенным радио. Начались последние известия. «Сделайте, пожалуйста, громче!» — попросил Паламарчук. Голос диктора попал на пленку: «...в Вильнюсе ожидается дальнейшее распространение теплой погоды. К вечеру давление будет слабо падать, влажность уменьшится».

Видимо, она выключила радио. Некоторое время кассеты вращались бесшумно. И вдруг:

«Следователь! Прошу вас... Вы спасете мне жизнь?»

Но это все потом...

Пятнадцатое марта. Место происшествия. Окончание осмотра

Начинало светать. Шивене подошла к окну. Над светлой полосой неба у горизонта еще лежала темнота.

Следователю стало ясно, почему бурые пятна встречались по всей квартире. «Мальчика заставляли открывать шкафы и ящики, показывать их содержимое... Чтобы самим не оставлять отпечатков». Она склонялась к мысли, что преступник или преступники несколько раз переходили из комнаты в комнату и вместе с ними двигалась их обессилевшая жертва.

— Гражданин следователь! — позвал хозяин квартиры.

— Почему вы все время называете меня «гражданин следователь»? Вам приходилось быть под следствием?

— Ни разу.

— Тогда почему?

По лицу Паламарчука скользнуло недоумение:

— Но по телевизору, в кино... Я думал — так надо!

— «Гражданин» — это для тех, кто осужден.

— Я ничего в этом не понимаю, следователь! Но вы должны его найти! Нельзя позволить! Это не человек!

Телефонный звонок прозвучал слишком резко, оттого что вокруг — в квартире и за окном — была тишина. Шивене выждала. Первый... Второй... Третий!.. Если кто-то из инспекторов, сейчас он должен положить трубку и позвонить снова. Четвертый... Пятый... Шивене показала Паламарчуку, чтобы он подошел, сняла трубку, поместила между им и собой. Хозяин квартиры мог говорить, следователь — слушать.

— Алло! — всей болью выдохнул Паламарчук, словно ночной неожиданный звонок нес облегчение. — Алло!

На другом конце провода не вешали трубку. Пять секунд. Десять... Шивене напряженно вслушивалась. Тягостное молчание. Вдруг ей показалось, что она слышит в трубке какие-то толчки. Так, прижав к уху руку, ощущаешь стук собственного сердца. Кто-то слушал... Не уходил. Потом послышались гудки. Иллюзия бившегося сердца исчезла.

Здесь же, на месте происшествия, Шивене вынесла постановление о возбуждении уголовного дела: «...принять к своему производству и приступить к расследованию...»

«Мы найдем преступника! — она думала об этом холодно, почти беспристрастно. — Он предстанет перед судом. Я обещаю!»

Олег Баев, Валерий Мартынов ПОЧЕМУ В ДОМЕ НЕ БЫЛО ТЕПЛА

— Девочки, добрый день, Мухина говорит. Передайте, пожалуйста, Вите Ишутину — пусть едет прямо ко мне.

Светлана Мухина могла бы и не называть себя — ее глубокое контральто в диспетчерской бюро заказов такси узнавали безошибочно. «Повезло нашему Витяте, — рассуждали молодые работницы диспетчерской, — через день она его вызывает. И план у него в кармане, и нос в табаке. Женщина, должно быть, интересная — голос вон какой красивый. Холостякуй, Витятя, покуда, но помни: быть бычку на веревочке...»

Виктор тем временем ехал «на точку» — так у них с Мухиной называлось место встречи у высоченного тополя на тихой улице в центре города. «Третий месяц ее вожу, — недоумевал он. — Только и дела, что платит клево — с доброй намазкой, а дальше ни-ни! Зачем я ей нужен? Ни домой не ведет, ни к себе не допускает. А сама-то подержаная, хоть и следит за собой. Чем я ей приглянулся? Или просто за кучера держит?»

Тут он увидел стоявшую на кромке тротуара изящную блондинку с клетчатой хозяйственной сумкой через плечо. «Я и за кучера сумею, — усмехнулся Виктор. — Давай, Светка, намазывай, да потолще!»

Он мягко затормозил, перегнулся, открывая дверцу:

— Прошу, Светлана Васильевна! Желаю вам доброго здоровьичка!

— Привет, Витенька, — ответила Мухина, усаживаясь поудобней, сумку она поставила на заднее сиденье. — Сегодня левый берег обследуем.

Должность, которую уже давно занимает Иван Иванович Кислинский, по сравнению с должностью, которую никогда больше не будет занимать Светлана Васильевна Мухина, дает ему одну небольшую привилегию — бесплатный проезд на всех видах общественного транспорта, кроме такси. Мухина же, как мы видели, пользовалась, так сказать, персональной машиной — с шашечками такси.

— Это была вовсе не роскошь, — объясняла она потом Кислинскому, — а жестокая необходимость. Боялась же я с такими деньгами по трамваям да по троллейбусам мотаться: вдруг украдут. Вы ведь знаете людей, Иван Иванович, знаете их лучше меня.

«Ах ты, горлинка беззащитная! — подумал Кислинский с улыбкой. Украдут, ограбят злодеи! А сама тем временем тысячи у людей выманивала, немалые тысячи, в дамской сумочке они уже не помещались, хозяйственную пришлось заводить... Но с другой стороны, потому и появились у нее реальные основания для опасений».

— Витя, я передумала, — внезапно сказала Мухина. — Сейчас разворот, поедем назад — на Задонское шоссе.

— За срочность — двойной тариф...

— Это просто невежливо, и не тебе к тому же обижаться! — раздраженно ответила она, коротко поглядывая в зеркало заднего обзора. Убедившись окончательно, что красные «Жигули» вновь пристроились сзади, она поняла: деньги, видимо, придется отдать. Делать это надо на безлюдьи. Только вот шофер, Витя-лопушок... А может, еще повезет и удастся уйти?..

— Быстрей, Витенька, через Клиническую давай!

— Что случилось?

Мухина овладела собой:

— Все в порядке, только надо быстрей.

Они миновали пост ГАИ в начале шоссе. По обеим сторонам пустынной дороги мелькали бурыми, желтыми, оранжевыми пятнами кроны по-осеннему окрасившихся кленов и тополей лесополосы. Красные «Жигули» ровно шли следом метрах в ста пятидесяти.

— Куда теперь — в Хлевное или, может быть, прямым ходом в столицу? — Витя весело улыбнулся. Он пока еще ничего не понимал.

— Сейчас быстро поверни направо, потом еще разок направо...

— Ку-у-уда?! Сойдем с асфальта — тут же и сядем. Забыли, что ли, Светлана Васильевна, дождь недавно прошел.

— Витя! Прошу-у-у!

Настолько резок и неожидан был этот вскрик, настолько отчаянно он прозвучал, что Витя как бы автоматически вывернул баранку, выскочил на проселок и тут же застрял рядом с кустами. Красные «Жигули» аккуратно повторили маневр, но машина не застряла, а остановилась в метре от заднего бампера такси. Из «Жигулей» вышли трое.

«Милиция!.. — тут только догадался Витя. — Прощайте, права мои, правишки! Если не хуже...» Он лихорадочно соображал, что за ним есть. Превышение скорости — да, бывало. Ночная спекуляция — по пятнадцати рублей за бутылку водки, мелочь, конечно, но все-таки... Про Светлану Васильевну, у которой состоял добровольным кучером, он и думать забыл.

Трое («Два молодых лба, — прикинул Виктор расстановку сил, — да и третий — будь здоров, даром что седой») подошли к машине. Виктор вылез навстречу, предупредительно протягивая свои документы.

Седой и не глянул на него, сказал жестко:

— Выходите, Светлана Васильевна! Разговор есть!

Один из молодых бесцеремонно отодвинул Виктора в сторону:

— Ты, водила, отойди — дело не твое.

Тот пожал плечами, отошел к своей машине, закурил. Он так старательно напрягал свой слух, что у него даже в ушах зашумело.

— Нет у меня с собой денег, — возбужденно говорила Мухина. — И зачем вы эти голливудские гонки устроили? Детектив разыгрываете? Не хотите моей помощи — не надо! Завтра получите ваши денежки сполна, а вот это все, — она развела руками, — некрасиво, не по-офицерски!

— Нет уж, вы простите, — медленно, с расстановкой произнес седой. — Я человек военный, вы знаете, прямой. Два месяца ждал. Не вернете деньги сейчас же — вы уж простите, плохо вам будет...

«Во-о-он какие тут пироги!.. — соображал Виктор, затаптывая окурок. — Нет, это не милиция. Седой всерьез выступает. Да еще два этих лося впридачу... Так вместе со Светкой они же — и меня! Я же — свидетель!» От страха Виктор ощутил себя легким и пустым.

— Слышь, парень, — негромко сказал он ближайшему «лосю». — У вас свои дела, а я пока машину разверну. Подтолкни, а? — искательно попросил он.

— Давай, Толян, поможем. Водила тут ни при чем.

Виктор так рванул с места, что опомнился только на шоссе: «Ого! Девяносто... Сто десять...» Он выжимал из своей машины все что можно, а когда увидел автоинспектора, в первый раз в жизни искренне обрадовался ему.

— Ты вообще-то... — недоверчиво произнес лейтенант, выслушав рассказ Виктора. — Ты в норме? Ладно, посмотрим, — он повернулся к сержанту: — Слыхал? Все это надо проверить. Машина красная, приметная, ты ее издалека должен увидеть. Сгоняй до поворота, разберись.

Пока сержанта не было, лейтенант, искоса наблюдая за Виктором, поверил: что-то там действительно происходило, явно не в себе таксист, бледный — до сих пор никак не отойдет.

Подъехал сержант на мотоцикле:

— Нет там ни «Жигулей», ни грабителей, ни потерпевших.

— Вообще никого? — подчеркнуто спросил лейтенант.

— Нет, и женщина никого не видела.

— Какая женщина?

— Да идет себе по тропинке, симпатичная такая, с сумкой через плечо. Я ее расспросил. Никого, говорит, не видела, ни машин, ни людей.

— Через плечо? — встрепенулся Виктор. — Клетчатая сумка? А сама женщина — блондинка с высокой прической?

— Да-а-а, — удивленно протянул сержант.

— Ну-ка, даешь блондинку с высокой прической, — мрачно сказал лейтенант, садясь на мотоцикл и жестом указывая Виктору место в коляске.

Из справки инспектора отдела уголовного розыска

Мухина Светлана Васильевна, 1936 года рождения, работник отдела снабжения «Мебельхозторга», замужняя, двое совершеннолетних детей, муж — инженер почтамта, ранее судима по ст. 92 УК РСФСР. Сегодня, 16 сентября 1981 года, при доставлении в РОВД сотрудником ГАИ лейтенантом Семенцовым имела при себе 7257 руб. 18 коп. и расписку в том, что Петров Н. М. получил от нее в этот день 9500 руб. На заданные вопросы отвечать отказалась. По внешним признакам похожа на разыскиваемую мошенницу, обманувшую Гогуа. Дело о мошенничестве в отношении Гогуа находится в производстве ст. следователя прокуратуры Воронежской области, мл. советника юстиции Кислинского И. И. Следователь Кислинский И. И. о доставлении Мухиной в РОВД поставлен в известность...

— Она меня, слушай, загипнотизировала! — руки Гогуа взлетели вверх, пальцы растопырились, а усы, показалось Кислинскому, взъерошились. — Подходит ко мне. Спокойная, серьезная женщина, очень еще вполне! А главное — блондинка! В магазине подходит. Хотите, говорит, машину? Негромко так говорит, голос какой — слушай! Не надо кричать, говорит, выйдем отсюда — туда.

Дальнейшее Гогуа показал в лицах, живо помогая себе руками и глазами.

— Ольга Васильевна, — представилась блондинка. — Работаю в облсовете спортивных обществ. Мы получили три машины для спортсменов, а один из них, — она назвала фамилию известного чемпиона, — отказался. Машину надо срочно продать, иначе больше давать не будут. Так что могу вам помочь, если хотите. Только вот... — и она, скромно потупясь, умолкла.

— Пятьсот хочешь? — вскричал Гогуа. — Тысячу — подумаю, жалко будет, но для такой женщины — ай! — руки его опять взлетели вверх.

Новая знакомая привела Гогуа в облсовет ДСО. Они не торопясь шли по коридорам, вдруг Ольга Васильевна придержала своего спутника за локоть:

— Узнаете? Вон там, около окна, двое. Нам нужен высокий, он к нам лицом стоит, вот засмеялся. Неужели не знаете его? — Ольга Васильевна так посмотрела на Гогуа, что тот смутился. — Это же Ш.! Краса и гордость нашего бокса, экс-чемпион Европы в тяжелом весе. Он у нас зампредом работает по общим вопросам, ну и тренирует, естественно... Разрешения на автомобили выдает именно он. Кристально чистый человек! Это дело, вы сами понимаете, очень деликатное. Так что о нашем разговоре — молчок! Подождите, я сейчас с ним поговорю.

Гогуа совершенно отчетливо, своими собственными глазами увидел, как Ольга Васильевна, здороваясь, протянула Ш. руку, что-то ему сказала. Ш. в ответ широко улыбнулся, как бы по-братски обнял Ольгу Васильевну за плечи, потом вытащил блокнот, написал что-то, вырвал листок с записью и отдал его Ольге Васильевне, при этом весело рассмеялся от какой-то ее шутки.

Положив записку Ш. в карман уже известной нам хозяйственной сумки и застегнув на кармане «молнию», Ольга Васильевна подошла к Гогуа со словами:

— Все идет по плану. Машина, считайте, у вас в кармане, — она погладила пеструю ткань сумки. — Осталось Киселева найти — он оформляет документы.

Мимо них проходил какой-то парень. Ольга Васильевна остановила его:

— Скажите, где сейчас Киселев?

Парень помедлил в недоумении:

— Я вообще-то не знаю его... Может, в малом зале, на совещании?

В малом зале действительно шло совещание. Гогуа и Ольга Васильевна сели в заднем ряду сбоку. Она, прищурившись, внимательно вглядывалась в сидящих за столом президиума.

— Замечаю за собой — зрение ухудшилось, — доверительным шепотом сообщила она Гогуа. — Ага, вот он, Саша Киселев, видите, третий справа. Сейчас все и сделаем. Приходная книжка у него всегда с собой. Давайте деньги. Он выпишет ордер, поедем получать.

Гогуа старательно отсчитывал деньги, она складывала их в сумку.

— Нет-нет, — остановила его Ольга Васильевна. — Сейчас нужно ровно столько, сколько стоит машина. Со мной потом рассчитаетесь, когда домой меня подвезете. Вы ведь доставите меня домой, надеюсь, в вашей долгожданной личной «Волге»?

— Все будет как надо, слушай! Деньги будут, банкет будет, не думай!

Снова застегнув сумку на «молнию», Ольга Васильевна встала и направилась в президиум. Гогуа ясно видел, как она, наклонившись к Киселеву, показала ему записку Ш. (так думал Гогуа). Киселев, пошептавшись с председателем, вышел за кулисы следом за Ольгой Васильевной. Вернулся он через несколько минут один.

Гогуа терпеливо ждал. Совещание кончилось, зал опустел. Гогуа ждал. Больше часа понадобилось ему, чтобы понять: он стал жертвой мошенничества. Очень просто, без всяких затей у него выманили столько денег.

Кислинский, слушая Гогуа, то и дело прикрывал улыбку ладонью и думал с грустной иронией: почему же так тривиальны почти все, кому спешно, немедленно, сей же час вынь да положь автомобиль. И не просто «Волгу» — непременно двадцать четвертую! А ведь прав на это, внеочередных прав, у многих из них нет. Зато есть крупные деньги, крепкие локти, остекленение в глазах от желания урвать, обогнать, овладеть! А когда не разум, нет, даже не здравый смысл — когда простейший инстинкт самосохранения отключается (лишь бы ухватить) и в результате мошенники состригают с них последнее — вот тогда они вдруг становятся ярыми законниками, бегут в милицию: нас обобрали, обмишурили...

Но есть и другие, думал следователь. Вот Ш., например. Будто бы попал в одну компанию с Мухиной. Приняв дело к производству, Кислинский побеседовал с Ш. и еще раз убедился: до чего точно рассчитывают свои ходы умелые аферисты.

— Да, обращалась какая-то женщина, — подтвердил спортсмен. — Просила выписать для своего общества два-три импортных ниппельных мяча. Когда есть возможность, как не помочь? Я и написал записку. Почему поздоровался с незнакомой? Помилуй бог! — Ш. в изумлении воззрился на Кислинского. — Если приятная элегантная женщина протягивает мне руку для приветствия, я не требую у нее документов. Тем более что меня очень многие знают в лицо и думают — я их тоже знаю. Нет, я ее не помню совершенно. Спортсмена Киселева, кстати, тоже не знаю, и в совете ДСО, насколько мне известно, такого нет.

Для порядка Кислинский проверил: действительно, работник по фамилии Киселев в штате совета ДСО не числится. Но следователя это не смутило. Он с самого начала предположил: «Киселев» потребовался мошеннице для того, чтобы оторваться от Гогуа и красиво уйти из зала через сцену — деньги-то уже лежали в ее сумочке. Вот она и пошла — уверенно, не торопясь, чувствуя спиной жаркий взгляд Гогуа. Поднялась на сцену, обратилась к совершенно незнакомому человеку в президиуме и показала ему записку Ш. Тот, недоумевая, вышел вместе с ней за кулисы: не будет же он улаживать недоразумение на глазах у всего собрания. А мошеннице только этого и надо было. Установить, кто конкретно оказался «Киселевым», не удалось; Гогуа его совсем не помнил, что, впрочем, вполне объяснялось психологически: не «Киселева» он видел, а сверкающую никелем и эмалью «Волгу».

Кислинский искренне удивился, когда к нему в кабинет ввели Мухину:

— Ну и встреча! Светлана! Как же я о вас сразу не подумал, а? Старею видно, а, Светлана?

— Иван Иванович! Боже ты мой! Сколько лет!.. Семь, по-моему? А вы все такой же — отглаженный, аккуратный, красивый.

Кислинский помолчал, присматриваясь к Мухиной. Пять лет назад он арестовывал ее за хищения с использованием служебного положения, проще говоря — за растрату. Тогда она была развязной брюнеткой с множеством колец на пальцах, с золотой цепочкой на шее. Теперь перед ним сидела скромно, но дорого одетая привлекательная блондинка. Лишь взгляд тот же самый, — отметил Кислинский, — пристальный, чуточку насмешливый, с прищуром.

— Ну как вы, Иван Иванович? Расскажите о себе. Мы ведь старые знакомые.

Кислинский, усмехнувшись, покачал головой: он узнавал прежнюю Мухину, ее характерную нагловатость.

— У меня все просто, Светлана. Работаю, детей воспитываю. Давайте-ка лучше о вас поговорим.

— Что сказать?.. Освободилась. Поступила в «Мебельхозторг». Тоже работаю, тоже детей воспитываю. Вы, наверное, помните, две девочки у меня. Целых три года муж один их растил. Обе студентками стали, можно сказать, без меня, — Мухина помолчала, но, не удержавшись, добавила: — Из-за вас ведь — без меня.

Кислинский хмыкнул с откровенной иронией и серьезно спросил:

— На что вы надеетесь, Светлана? Мы же с вами профессионалы — вы в своем, с позволения сказать, занятии, я — в своем деле.

— Как на что надеюсь, Иван Иванович? Только на вашу, исключительно на вашу всесоюзно известную справедливость. У нас в колонии так и говорили: если дело вел Кислинский, тут ни убавить, ни прибавить. Побеседуете вы со мной, да и отпустите с миром — говорить-то нам, в сущности, не о чем.

Кислинский достал папку с делом, положил ее так, чтобы Мухина могла прочесть надпись: «...о мошенничестве в отношении гр-на Гогуа».

Взгляды Мухиной и следователя скрестились.

— Облсовет ДСО... — обронил Кислинский.

— Не знаю и знать ничего не хочу! — Мухина резко откинулась на спинку стула, уставилась в окно.

Кислинский ждал. Ничего, кроме глухой стены, Мухина видеть в окне не могла. Пока она молчала, следователь выписал постановление на обыск по месту работы и по месту жительства.

— Скажите-ка свой адресок, Светлана.

— Космонавтов, 17, квартира 42. В гости вас не приглашаю, не взыщите.

— В гости к вам я и не собираюсь — по делам придется наведаться. Вот постановления на обыск...

— Так что там у вас по этому ДСО есть?

— Вот теперь по-деловому поговорим, Светлана. Есть у нас потерпевший, опознает он вас несомненно — такое сильное впечатление вы на него произвели. Есть у нас Ш. Зачем же вы, кстати, так обошлись с серьезным, уважаемым человеком? Есть еще кое-кто и кое-что...

— Ладно, это я беру. А больше за мной ничего нет, — процедила Мухина. — Ох, и лопух же он, этот ваш Гогуа, такого наколоть сам бог велел. Мне писать, или вы сами напишете?

— Плохо на вас колония повлияла: жаргон появился. Вот бланки протокола, пишите, — Кислинский вызвал милиционера: — Посидите с Мухиной. Когда она закончит, позвоните по этому телефону.

«Что у них есть, кроме того грузина? — думала Мухина. — Витька-таксист... Он еще на шоссе прокис, как увидел гаишника. А сам вроде бы и на мужика похож... Ну, с Витькой просто: я его не знаю, он меня с кем-то путает. Так. Дальше. Деньги, которые в сумке лежали... А может, попробовать найти с Кислинским общий язык? Все-таки семь тысяч... Нет, еще дороже обойдется. Он же не изменился, зануда... Так, деньги либо я сама у кого-то попросила в долг (у кого?), либо мне долг вернули (кто?).

Она подписала каждую страницу протокола. Возвратившийся Кислинский это оценил:

— Все-то вы помните, Светлана, как и что надо делать. Вспомните, пожалуйста, и о других ваших заслугах.

— За мной больше ничего нет, — четко сказала Мухина, жестом прервав пытавшегося что-то уточнить следователя. — Таксист меня с кем-то путает. Я часто в лесу гуляю, люблю, знаете, на природе бывать, — продолжала она уверенно. — Деньги, которые были у меня с собой, я взяла в долг у старого знакомого, отставного полковника Черновалова Петра Акимовича, три недели назад. Машину не удалось купить, я приготовила деньги к возврату, а Петр Акимович возьми и скоропостижно скончайся. Вот и в газете есть извещение о его смерти, — Мухина указала на газету, лежавшую на столе.

Кислинский внимательно прочитал траурное извещение, в котором не было обычной концовки — «выражают соболезнование родным и близким покойного».

— Здорово это вы, Светлана, придумали. Лихо! — он засмеялся. — А ну как я предъявлю вам фотографии трех полковников? Опознаете ли вы своего друга Черновалова?

— Опознаю, Иван Иванович, не сомневайтесь. Черновалов у нас в торге с воспоминаниями выступал.

— Да-а-а, раунд в вашу пользу, — Кислинский даже пальцами прищелкнул. — На ходу подметки рвете, Светлана, ловко! — и внезапно спросил безразличным тоном:

— А Петров Эн Эм — кто таков?

— Петров? Да еще Эн Эм? — медленно повторила Мухина, а про себя крепко выругалась: как могла она забыть про расписку?! — Не помню я Петрова, Иван Иванович. Фамилия уж очень распространенная — Иванов, Петров, Сидоров...

— Не помните? — лицо Кислинского приобрело обычное задумчивое выражение. — Найдем мы его. И таксист опознает. И почерковедческую экспертизу проведем.

— Вот тогда и будем разговаривать! — разозлилась Мухина. — А сейчас устала я. Отправляй, гражданин следователь, в камеру.

Для обыска на квартире Мухиной Кислинский специально выбрал такое время, чтобы дочерей ее дома не было. Пять лет назад, когда он впервые арестовывал Мухину, старшая дочь училась в десятом классе, младшая — в восьмом. Муж Мухиной, Георгий Григорьевич, был буквально раздавлен случившимся: оказывается, он понятия не имел о двойной жизни супруги. По ходу следствия не возникло оснований сомневаться в его искренности. Закончив дело, Кислинский вспоминал Георгия Григорьевича с сочувствием: остался мужик с двумя школьницами на руках. Жена отправилась в места отдаленные на три года, а ему дочерей поднимать. В общем, жизнь его сложилась так, что не позавидуешь. В школе, например, на родительском собрании каково сидеть было — ведь все знали, куда мать девочек подевалась.

После обыска Георгий Григорьевич сказал Кислинскому:

— Я на нее теперь уж вовсе махнул рукой, — в его голосе слышалось какое-то мертвое равнодушие, будто выгорело в нем что-то дотла. — Числимся мы мужем и женой только на бумаге, а так у каждого из нас — у Светланы, у меня, у дочерей — своя жизнь. Не квартира, не дом у нас — форменное общежитие. Когда вместе обедали — не помню уже. Почему не разводился? Да ведь девчонок без матери — какой ни на есть — оставлять не хотелось, а потом... — он скривился и замолчал.

Позже Кислинский беседовал с дочерьми Мухиной. Выяснилось, что о ее последних мошеннических делах и связях они, как и их отец, ничего не знали.

Обыск, на первый взгляд, мало что дал. Денег во всяком случае — «хоть бы рубль рваный» — именно так выразился инспектор, участвовавший в обыске вместе с Кислинским.

— А я денег и не жду, — улыбнулся Иван Иванович. — Мухина, дорогой коллега, никак не глупей нас с вами. А вот это уже кое-что, — он постучал пальцем по столу.

На столе лежало несколько конвертов с обратными адресами, разрозненные листки из перекидного календаря, а на них — фамилии и номера телефонов.

Из протокола допроса потерпевшего

Петров Николай Митрофанович, 1924 года рождения, полковник в отставке, участник Великой Отечественной войны, женат, двое совершеннолетних детей, жена домохозяйка, не судим, награжден двумя орденами Боевого Красного Знамени, орденом Отечественной войны второй степени, медалями.

— Я еще в прошлый раз заявил, что никаких дел с Мухиной не имел и расписок не писал. Я вообще ее, можно сказать, не знаю, — не очень стараясь скрыть раздражение, громко, отрывисто говорил Петров. — Не понимаю, зачем я вам опять понадобился?

— Не знаете Мухину в том смысле, что не знакомы с ней? — задумчиво произнес Кислинский.

— Нет, я знаком, но знакомство... — Петров в затруднении подвигал пальцами, как бы пытаясь что-то поймать.

— Знакомство поверхностное, — подсказал Кислинский.

— Вот именно! Совсем поверхностное.

Кислинский понимал, что творится в душе бывшего летчика, что заставляет его отрицать очевидные, в сущности, факты. Ведь если ты честный, порядочный человек, но вдруг смалодушничал, встал на одну доску с аферисткой и она к тому же облапошила тебя, как несмышленыша, — в этом стыдно признаться даже самому себе, не то что в прокуратуре. Тут же на все это вдобавок накладывался весьма сомнительный факт — угрожал ведь Мухиной бравый полковник, двух приятелей организовал в помощь. Правда, он кровные свои денежки выручал, но угрозы были. Вот он и заперся, молчит.

Понимая это, Кислинский решил набраться терпения:

— Вот вы, Николай Митрофанович, провели четырнадцать — подумать только! — четырнадцать воздушных боев. Четырнадцать раз минимум смерть заглядывала вам в самые зрачки. Не могу я понять: ну зачем вам мараться на склоне жизни? Вот вы отмалчиваетесь да отрицаете, а тем самым, как ни верти, лично вы, боевой офицер, покрываете преступницу. Ну куда это годится? — с неподдельным участием спросил Кислинский.

Петров упрямо смотрел в пол.

— Ну хорошо, — огорченно вздохнул следователь. — И в прошлый раз вы не признавали, и сегодня не признаете, что ту расписку написали собственноручно: «Я, Петров Н. М., настоящим подтверждаю, что сегодня, 16 сентября 1981 года, получил от Мухиной С. В. 9500 (девять тысяч пятьсот) рублей, которые давал ей в долг», — Кислинский помолчал, но, не дождавшись от Петрова ни звука, продолжал:

— Почерковедческая экспертиза установила идентичность вашего почерка и почерка, которым написана эта расписка.

Молчание.

— Вы же умный человек, Николай Митрофанович. Неужели вы думаете, что мы отбирали образцы вашего почерка, так сказать, понарошку — попугать?

Петров по-прежнему сидел не шевелясь. Его шея и щеки пылали.

— Неужели придется таксиста приглашать, опознанием заниматься? Несолидно это, не по-мужски...

— Все тут ясно до слез, — начал наконец Петров. — Машину купить трудно — вы это хорошо знаете. И вдруг прибегает жена, радостная, прямо светится, помолодела лет на двадцать. «В парикмахерской, — говорит, — познакомилась с очень приятной женщиной. Ты не думай, адрес она дала и телефон рабочий и домашний. В «Мебельхозторге» работает снабженцем. Ты же знаешь, у них, у снабженцев, — свя-я-язи!..» Я проверил — действительно есть такая, Светлана Васильевна Мухина, работает, все совпадает. Так вот, Мухина эта жене и говорит: «Деньги я у вас возьму только на машину. Если же кому придется добавить сверху, я вложу свои, а вы мне потом вернете — я верю вам». Ну, просто на «фу-фу» взяла. Жена-то ладно — уши развесила. Видишь, говорит, Светлана Васильевна верит нам, свои вложит, но я-то, я-то как поддался?!

Петров замолчал, по-прежнему глядя в пол. Кислинский не торопил его.

— Отдали мы деньги. Неделя проходит, еще неделя, месяц. Жена к Мухиной то на службу, то домой каждый день ездит, как нанятая. А та ей мозги пудрит. Накладки якобы непредвиденные: то заболел нужный человек, то ревизия, то командировка. Второй месяц кончился. Я наконец себе все уяснил и помочь попросил ребят из моей бывшей части. Встретили мы Мухину. Деньги она отдала почти сразу же и расписку потребовала. Вы уж простите, Иван Иванович, но своих ребят я не назову, хоть тут земля тресни. Если есть за что — отвечу сам.

Постепенно вырисовывался круг «клиентов» Мухиной. Имена, адреса, телефоны значились в ее записях. Кислинский довольно быстро выявил несложную закономерность: клиенты делились на два разряда — тип Гогуа и тип Петрова (так их для себя определил следователь). Одни охотно и в художественных, так сказать, подробностях расписывали, как познакомились с Мухиной, как и где передавали ей деньги (кто на автомобиль, кто на мебель), сколько и в каких купюрах, как ходили за ней, требуя возвращения денег. Эти потерпевшие обычно страстно обличали Мухину. Им и в голову не приходило, что они от нее не так уж далеко ушли в своем стремлении нарушить закон. Среди клиентов этого сорта попадались люди с весьма сомнительными источниками доходов.

Другие, наоборот, никак не хотели признавать, что пытались воспользоваться «услугами» мошенницы («бог с ними, с деньгами, репутация дороже»). Эти серьезные, уважаемые люди или их жены нехотя и, как правило, под давлением очевидных доказательств вынужденно произносили несколько слов: «Да, знакомы с Мухиной. Да, мечтали приобрести гарнитур. Да, не хотели огласки, потому и не обращались в милицию».

Но и те и другие, констатировал Кислинский, действовали в обход закона. На этой, мягко говоря, слабости человеческой — на стремлении отломить себе ломоть побыстрей да потолще Мухина строила свои расчеты, и строила небезуспешно.

— Что у нас на сегодня? — спросила она у Кислинского после того, как конвой, в очередной раз доставив ее, покинул кабинет следователя. — Савельева? Маленькая, рыжая, жена председателя правления ЖСК. Он — жулик, а жена у него дура. Я таких, как она, называю «мой человек». Помню их обоих прекрасно. Пишите, Иван Иванович.

— Степанов? Не знаю такого. Торговый работник? Ну и что? Есть же и среди торговых работников честные люди. Ах, он самолично вам написал на меня заявление? Писатель, значит... Ну, а кроме его сочинений по этому эпизоду у вас еще что-нибудь есть? Нет. Для суда сочинений Степанова маловато, а я больше ничего вспомнить не могу.

Так, сопротивляясь, изворачиваясь, Мухина постепенно признавала одного клиента за другим. И только в одном пункте она стояла, что называется, насмерть:

— Деньги, Иван Иванович, потеряны или, лучше сказать, украдены у меня. Так и запишите. Сожалею, но денег нет и не будет.

— Как можно потерять больше сорока тысяч, Светлана Васильевна? Побойтесь бога. Такой неправды ни одна бумага не вытерпит, я просто не могу внести это в протокол, — с серьезным видом убеждал мошенницу Кислинский.

— Какие сорок тысяч? Откуда?!

Кислинский достал счеты, положил перед собой довольно длинный список потерпевших:

— Савельева — машина и румынская мебель — пятнадцать тысяч. Лактионов — машина — восемь тысяч пятьсот... — костяшки сухо щелкали. — Двенадцать тысяч в общей сложности вы возвратили своим клиентам. Остаток — сорок три тысячи двести рублей.

После паузы Мухина произнесла:

— Вам бы в банке работать. — И вдруг ее прорвало: — Деньги эти не ваши! Они — мои! Мне жизнь доживать, когда из колонии вернусь. Брала я их не у государства. Я у жуликов брала или у тех простофиль, для которых они, видать, лишние. Больше о деньгах говорить не будем, — решительно отрубила Мухина.

Но Кислинский недаром проработал пятнадцать лет следователем. Всяких он видывал. Цинизм Мухиной стоил дешево — Иван Иванович это знал. Не раз и не два он допрашивал Мухину, проводил обыски в ее квартире. Совсем незначительные обмолвки, интонации, собственные интуитивные догадки, сопоставления — все это и еще многое другое, соединившись в сознании Кислинского, заставляло его предполагать, что деньги Мухина прятала все-таки дома.

— А если попробовать сделать так, чтобы она сама отдала деньги или показала, где они лежат, — предложил начальник следственной части областной прокуратуры.

— Бесполезно, — возразил Кислинский. — Она ведь точно знает, что ничего хорошего ее не ждет. Теперь в этих деньгах — вся ее будущая жизнь, все надежды.

— И все-таки давайте подумаем. Мы-то во всяком случае ничего не теряем. Есть, например, такой вариант...

Мухина, коротко кивнув, поздоровалась с мужем и села в кресло перед телевизором.

— Пока вы здесь будете отрабатывать свою зарплату, — сказала она, — нельзя ли телевизор посмотреть? Соскучилась. Когда-то еще увижу?

— В колонии, в Красном уголке. Да и нет сейчас ничего интересного. А впрочем, включайте.

Кислинский делал вид, что участвует в обыске, а сам внимательно следил за Мухиной. Началась игра в «холодно-горячо».

— Мухина, давайте выйдем на кухню, посмотрим, что там. А вы, товарищи, продолжайте.

Кислинский шел так, чтобы суметь перехватить возможный взгляд Мухиной в нужную сторону. И он его перехватил — мгновенный черный взгляд.

«Ну, — думал Кислинский, — что же мы здесь видим? Стена, окно, подоконник, который мы чуть ли не на части разбирали... Батарея водяного отопления...»

Он подчеркнуто поежился.

— Что-то прохладно у вас, — обратился он к Георгию Григорьевичу. — Я живу тут недалеко, по соседству, у нас уже затопили.

— А у нас плохо дело, слесаря надо вызывать.

— Слесаря... — задумчиво повторил Кислинский, ощупывая обе кухонные батареи. Та, что располагалась, под окном, была совсем холодной, другая — чуть теплой. Шальная мысль возникла у Кислинского.

— До поступления в юридический институт я работал слесарем. Думаю, что смогу помочь вам. Мне бы ключик газовый, первый номер.

— Может, не надо? А то потоп ненароком устроите, — нахмурился Георгий Григорьевич.

— Потоп? А вы как думаете, Светлана Васильевна, соседей мы утопим или кое-кого другого?..

— Исполнено профессионально! Ценю, ценю, Светлана Васильевна, — Кислинский неторопливо укладывал в конверты свернутые толстенькими трубочками деньги, извлеченные из крайней левой секции отопительной батареи. Она была надежно изолирована от других секций.

— Если бы не осень, если бы в доме было тепло, — ничего бы вы не нашли!

— В вашем доме и летом не было тепла, — возразил следователь.

Юрий Щекочихин СЛЕДОВАТЕЛЬ НАЧИНАЕТ И ВЫИГРЫВАЕТ

«Легче всего сказать: дело только в нем самом. Но с Николаем все-таки произошла совсем другая история. Таким, каким я уже увидел его в своем кабинете, он стал, когда окунулся в систему этих отношений. А что в ней было главное? Блат: ты мне — я тебе. И не просто блат, а престижность блата: смотрите, какая у нас жизнь! Вот и пошло у него, и поехало...»

Останавливаю диктофон, меняю кассету, перематываю вперед пленку, включаю. Голос, в отличие от первого — размеренного, ровного, не уходящего ни вверх, ни вниз, — взрывчатый, нервный.

«...Поняли, что он человек педантичный. Все действия у него, как у автомата, минута в минуту, повторялись из года в год. И когда машина подъехала к проходной, то именно в эту секунду он показался в воротах. Задержали. В машину. Вперед. Ни одного вопроса. По радиостанции передают на пульт, а оттуда — мне: «Едем». Знаю, что дороги двадцать минут. Пятнадцать, десять, пять. Из вестибюля передают: «Ведут». Готовлюсь. Открывается дверь...»

Ставлю еще одну кассету, последнюю. Еще один голос, не похожий ни на первый, ни на второй, но, в отличие от первых двух, давно и хорошо мне знакомый.

«Основная ошибка следователей, начинавших это дело, вот в чем: они шли по одной версии. Она показалась им наиболее убедительной, и даже ложные показания не насторожили... Но есть правило: мы обязаны видеть в обвиняемом, будь он даже заподозрен в самом тяжком, другого человека, который мог преступление и не совершать».

Даже так, вырванные из контекста, рассказы трех совершенно разных людей, живущих далеко друг от друга, отличающихся и по возрасту, и по должности в органах прокуратуры, и по характерам, кажутся продолжением одного и того же сюжета. Странного в этом, конечно, ничего нет. Объединяет этих людей одно общее дело, которому они служат.

Перед следователями прокуратуры все мы, кто пишет о них или снимает фильмы, в большом долгу. Засады, погони, Мухтары, взведенные курки оказались привлекательнее их негромкой работы. А между тем именно следователям прокуратуры достаются самые сложные преступления. При этом их поединки с преступниками проходят не где-нибудь в чистом поле, дремучем лесу или на людной городской улице — чаще всего за обыкновенным письменным столом. Там выигрываются схватки и достигается справедливость, торжества которой мы так ждем всегда.

Следователи прокуратуры в большинстве своем народ чрезвычайно скромный. Они редко появляются на людях в своих темных мундирах с зелеными кантами и золотистыми звездами в петлицах. Чаще всего остаются в тени. Вот почему хочется, чтобы вы познакомились с ними ближе.

Я рад, что, оказавшись на Всесоюзном совещании лучших следователей органов прокуратуры, смог разговориться с тремя его участниками. Рад, что есть эти три диктофонные кассеты.

Строчкам трудно сохранить тембр голоса, интонацию устной речи. Но все равно я решил, что их живой, непосредственный рассказ лучше поможет понять моих героев. Поэтому я и оставил их речь почти без изменений, такой, какой сам услышал.

Каждого из них я попросил рассказать одну историю из практики следователя.

Вот и всё вместо предисловия.

Красные «Жигули» в зеленом лесу

Анатолий Александрович Ковалев живет в городе Дзержинске Горьковской области. Работает следователем по особо важным делам городской прокуратуры.

— У нас небольшой городок, — сказал он мне, — поэтому вряд ли дела, которыми я занимаюсь, могут быть интересны...

Я возразил Анатолию Александровичу, что людей, где бы они ни жили, волнует, в принципе, одно и то же. Он согласился. Я включил диктофон:

...Весной прокурор вызвал меня и дал небольшой том со всякими хлипкими, как у нас говорят, материалами. Вот что я узнал.

Работники ОБХСС задержали Лапшина — заведующего мебельным магазином № 4 нашего горпромторга прямо на месте преступления: он сам привез на квартиру мебельную стенку, выгрузил и за доставку взял с покупателей деньги. Надо сказать, эти стенки не финские или еще какие-нибудь, а наши, сделанные в Горьком. Но гоняются за ними... Почему? Во-первых, они стоят шестьсот пятьдесят рублей, недорого. А во-вторых, и это главное, они красивые. Поэтому достать их нелегко, а вернее, почти невозможно. Знакомясь с материалами, я понял, почему никогда не видел эти стенки в магазине. Они попадали к покупателям прямо с фабрики, без завоза в магазин. То есть грубо нарушались правила торговли.

У Лапшина произвели дома обыск. В старом патефоне нашли три тысячи шестьсот рублей. Он заявил, что это его личные сбережения. Больше в деле ничего не было. Прочитал я внимательно все материалы и понял: с позиции, которую он занял и которую наверняка подсказал ему кто-нибудь из сведущих людей, сбить его трудно. А позиция такова: да, брал с покупателей деньги, но не для себя лично! На транспортные расходы! «Судите сами, — объяснял он, — с автомобилями в торговле проблема. Вот и приходилось ловить «левых» шоферов, уговаривать их привезти товар из Горького в Дзержинск, а бесплатно это делается только в детских сказках». Деньги же, которые брал с покупателей, он якобы тут же передавал шоферам за доставку, сам оставаясь во всех отношениях «чистым». Что это были за шоферы — не знает. Так, любой, кого удавалось уговорить.

Читал я эти его объяснения и думал: ведь нет в магазине стенок и не бывает, хотя, по накладным, за год привезли двести сорок штук. И что бы ни говорил Лапшин, я знал, как и все в городе, что симпатичные горьковские стенки в Дзержинске достают только по знакомству.

Вообще подобные преступления, на мой взгляд, очень опасны. Люди теряют веру... Многим начинает казаться, что так и должно быть — без «левых» денег ни шагу. И зачем с этим бороться, раз все к такому положению уже привыкли? Я решил доказать: бороться и можно, и нужно!

С чего начать? С шоферов, конечно. Но где их сейчас найдешь? «Левые» они и есть «левые». Поднял журналы выезда из города всех автомобилей. Несколько недель корпел над ними вместе с двумя своими помощниками. Выписал все автомобили, способные перевозить мебель. И с этим списком начал ходить по автобазам. С одним поговорю («Возил?» — «Нет»), со вторым, с третьим. Наконец удача, за ней вторая, третья. Оказалось, Лапшин брал машины у своих знакомых. Например, у начальника автотранспортного цеха. При этом в путевом листе, например, значится, что машина весь день находилась на заводе, а беру накладную — там сказано: использовалась Лапшиным. Так привыкли к разночтениям, что даже сверить не потрудились два документа.

В конце концов нашел я все машины и всех шоферов. Никому из них, как оказалось, Лапшин денег не платил, только нескольким кинул по трешке. Но сколько же он сам получал с покупателей «за доставку на дом»? Память у шоферов хорошая. Показали они мне дома, к которым подъезжали. Раз есть дом, то можно найти и подъезд, а потом и квартиру, в которую привезли стенку.

И начались долгие беседы с покупателями. Что же я услышал? Как ни удивительно, почти никто не признался, что давал Лапшину взятку. «О чем вы говорите? — возмущались. — Какая взятка? Я просто отблагодарил за услугу». Хорошо, соглашался я, не будем о взятках. Меня интересует сумма «благодарности». Сколько? Пятьдесят? Семьдесят? Девяносто рублей?

Узнавал суммы, узнавал людей, которые эти суммы вручали заведующему магазином. Дело-то все было в том, что Лапшин не ловил покупателей на улице, как какой-нибудь алкоголик, подрабатывающий грузчиком в мебельном магазине: «Диванчик не требуется?» Он знал, кого обслуживает. Все это были так называемые блатные: друзья, знакомые, знакомые знакомых...

Когда начались наши с ним долгие беседы, он упорно доказывал:

— Между прочим, система торговли «фабрика — покупатель», минуя магазин, которую я изобрел, самая прогрессивная, за ней будущее.

Я же ему отвечал:

— Возможно, что за системой, которую вы «изобрели», будущее. Я, допустим, был бы рад, если бы ту же стенку привезли мне домой — ни забот ни хлопот. И с удовольствием отдал бы деньги на транспортные расходы. Но не вам, Николай, а государству, так как мне не хочется, чтобы на мне наживались именно вы. Это первое. А второе, и самое главное: системой, которую вы «изобрели», могли воспользоваться только избранные, то есть ваш круг людей.

Вот такими примерно словами объяснял я Лапшину, почему я его принципиальный противник, а не просто следователь, выполняющий положенную по должности работу.

Мне лично совсем не нравится эта система «кругового знакомства». Порочность ее в том, что она не для всех. Лапшин им — стенку, они ему — финскую колбасу из-под полы. Они ему — машину для транспортировки мебели, а он им — какой-нибудь дефицит, который достал даже не сам, а один из тех, кому он доставал стенку. И так далее. Но хуже всего, конечно, даже не то, что Лапшин — человек, заведомо испорченный жаждой наживы. Хуже всего, что существует целая система определенных отношений, в которую он попал. То ему звонят из горпромторга и настоятельно советуют привезти стенку тому-то и тому-то, то недвусмысленно намекают на фабрике, в отделе сбыта, что без дефицитного «подарка» может не приезжать. Он и решил: поможет другим — и ему помогут. Он уверился в том, что система этих отношений незыблема. А она как болото: засасывает целиком.

Вы заметили, что я назвал его по имени? Лапшин — молодой человек, 1953 года рождения, студент-заочник Института советской торговли. Нормальный рос человек, но... Больше всего ему хотелось быть таким же, как «другие». У него дома на письменном столе под стеклом я увидел фотографию: красные «Жигули» на фоне зеленого леса. Такие фотографии обычно собирают мальчишки и развешивают их по стенам. Я увидел — и почти все в нем сразу понял. Эти «Жигули» — мечта его. Символ «красивой жизни».

Суд приговорил Лапшина к десяти годам лишения свободы. И только уже на суде он впервые произнес слово, которого так избегал на следствии: не «вознаграждение», не «комиссионные», не «транспортные расходы». Единственно верное слово — «взятка».

Вот такую историю рассказал Анатолий Александрович Ковалев. В ней мало загадочного, но много очевидного, того, что волнует нас всех, следователи ли мы, инженеры или машинисты башенных кранов.

Пример этого уголовного дела показывает: порочный круг отношений «ты мне — я тебе» можно разорвать. В том-то и состоит справедливая функция следователя прокуратуры, чтобы не только увидеть очевидное, но и доказать: само существование таких отношений невозможно без обмана, без духовного падения человека, наконец без преступления. Потому-то так общественно важна сегодня работа Ковалева и его коллег. Без них может получиться так, что красные «Жигули» Лапшина — уже не на картинке, а в действительности — промчатся мимо нас, обдавая пылью и грязью.

«Дело возобновлено. Вспомните!..»

Тема, с которой выступал на Всесоюзном совещании лучших следователей органов прокуратуры Юрий Георгиевич Сидоренко, формулировалась так: «Внутреннее убеждение следователя при оценке доказательств — нравственно-правовая гарантия обеспечения законности при расследовании преступлений». Хотя и сложно, но, согласитесь, понятно даже не для профессионала.

Самый привередливый ценитель детективов не пропустил бы ни слова из того, что рассказывал Ю. Г. Сидоренко. Речь шла о том значении, какое имеет внутреннее убеждение следователя при раскрытии самых тяжких преступлений — убийств.

Место, которое Юрий Георгиевич Сидоренко занимает в органах прокуратуры, не только ответственное и почетное, но и горячее. Он — следователь по особо важным делам при Прокуроре Украинской ССР.

Я спросил, помнит ли он за чередой последующих уголовных дел, запутанных и сложных, свое самое первое дело, которое досталось ему сразу же после университетской скамьи. Он ответил, что помнит не только суть дела — ограбление, но и мелкие подробности: как звучали голоса преступников, во что был одет потерпевший, в каком зале проходил суд...

— Даже лицо народного заседателя, представительного мужчины со строгим, уверенным взглядом, надолго останется в памяти, — добавил Юрий Георгиевич. — Но его-то я буду помнить не только поэтому.

— А почему же? — спросил я.

— Да так, совпадение, но, правда, совсем не простое.

Тут я уже включил диктофон.

...Осенью 1979 года у бригадира Евгения Елина (так назовем мы его в нашей истории) исчезла жена. Она не пришла домой ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Бросила ли мужа, случилось ли несчастье, стала ли она жертвой преступления — на эти вопросы не мог ответить никто, в том числе и сам Елин. По факту исчезновения было возбуждено уголовное дело, но в конце концов расследование приостановили. Два года делом никто не занимался. В сентябре 1981 года мне поручили еще раз просмотреть все материалы.

Я, признаюсь, взял это «безнадежное» дело с охотой. Все мы, следователи, давно ведем спор с сотрудниками уголовного розыска о своей работе: кто-то, мол, преступника ищет, а кто-то бумажки пишет. Доводы наших сыщиков чаще всего звучат в шутку, но иногда обижают и всерьез. Я решил доказать, что следователь сам может раскрыть преступление. В том числе и копаясь в «бумажках».

«Бумажек» в этом приостановленном деле оказалось немало: объяснения Елина и сослуживцев его жены, протоколы, заявления, справки. Внимательно разобрав все материалы, я поразился: почему же мои предшественники не обратили внимания на одну существенную деталь? Все эти два года Елин не выдвигал никаких версий: ни что его жена убита, ни что она уехала.

Мы втроем: я, инспектор розыска и общественник — решили провести психологический эксперимент сами над собой. Так как мы все — люди женатые, то каждому из нас было нетрудно представить, как бы мы себя вели в том или ином случае. Допустим, первый вариант: отношения с женой плохие, и муж только рад ее уходу. Какова должна быть модель поведения? «Ушла? И чудесно!» Вещи — быстренько к ее родителям: забирайте, пожалуйста. Развод. Полгода прошло — в суд. Не живет, выписывайте из квартиры. Все, ты свободный человек! Вариант второй: муж убит горем. Как он должен себя вести? Твердить, как заведенный: «Уйти она не могла, ее убили. Вы, милиция и прокуратура, работаете безобразно». Жалоба за жалобой во все инстанции.

Как же вел себя Елин? Не так и не так. Его поведение было неадекватно случившемуся. И именно это заставило нас заподозрить его в совершении преступления. А в том, что мы имеем дело с преступлением, сомнений у нас не было. Людмила Елина ушла без вещей, дома осталась сберкнижка, в ломбарде — невыкупленные ценности. Она уехала (если уехала), не предупредив родителей, чего с ней никогда не случалось. И самое главное — прошло уже два года, а известий никаких!

Я понял, что должен досконально изучить жизнь Елина. От и до. Узнать все его привычки, достоинства и недостатки, как он ест, пьет, каким маршрутом ездит на работу и с работы, как проводит выходные дни, с кем дружит, с кем находится в ссоре. Вот такой творческий импульс дало обыкновенное копание в бумажках и тот странный, вернее, страшный факт, что человек два года как исчез, а о его судьбе до сих пор ничего неизвестно.

Изучать жизнь Елина мы начали как бы по кругу, постепенно приближаясь к центру, — от наиболее далеких связей к наиболее близким. Вскоре я понял, что помешало моим коллегам тщательно изучить личность Елина. Характеристики! Ударник, общественник, маяк отрасли, что ни день — в президиуме, что ни неделя — на каком-нибудь митинге. Отправились к нему на завод, поговорили с людьми. И что же узнали? Да, ударник! Да, общественник! Да, маяк! Приходил на работу в костюмчике, в галстучке, надевал халат и — почти не работал. Работала его бригада, он же — лишь «представлял» ее. Да, он неплохой специалист, но на заводе были фрезеровщики и не хуже, даже лучше, чем он. Все делали свое дело. Елин же постоянно выпячивал себя, старался попасть в объективы фотоаппаратов и кинокамер. Свидетельствуют такие черты личности о том, что человек этот — потенциальный преступник? Конечно же, нет. Но о том, что этот человек не укладывается в свои характеристики, несомненно свидетельствуют.

Меня поразило, как по-разному относились к Елину на заводе. Одни считали его гордостью, славой завода, другие — обыкновенным делягой, который, не стесняясь, может забрать часть премии у молодых рабочих за то, что устроил их в общежитие или поставил в хорошую смену. Для одних он — передовой рабочий, выступающий с новыми инициативами, для других — обыкновенный показушник, сделавший карьеру общественника. Одни его любили, другие — ненавидели. Одним он заискивающе улыбался, других открыто презирал.

Такая двойственная оценка одного и того же человека помогла мне в конце концов увидеть его истинное лицо. Я понял, кто такой Елин. Прежде всего — человек с исключительным «хватательным» рефлексом: все что можно — к себе. Своей общественной деятельностью он «зарабатывал» не только славу, но и бесплатные путевки в санатории на протяжении семи лет, хотя отличался исключительным здоровьем, и зарплату по высшей категории. Однако и этого ему было мало. Однажды на банкете он украл фужеры, в санатории — теннисные ракетки, у своего товарища по бригаде — приемник из автомобиля. Знали об этом многие, возмущались. Но это его «лицо» видели не все. Большинство видело маску. К сожалению, эта маска обманула и тех, кто начинал, а потом приостановил уголовное дело.

У меня еще не было доказательств того, что именно Елин совершил преступление, но что подобный человек способен на преступление ради собственной выгоды — в этом я не сомневался. Однако какие-то мотивы должны были подтолкнуть его к роковому поступку? Предстояло выяснить это, изучая шаг за шагом его отношения с женой.

Мы уже знали, что Елин мог на людях улыбаться жене, а как только все уходили — ударить ее. Мы знали со слов многочисленных родственников и подруг Людмилы, что все последние годы отношения у супругов были — хуже некуда. Но плохие семейные отношения — еще не повод для убийства. Жизнь любой семьи — тайна, и нет ничего хуже, чем лезть в чужие тайны. Но в данном случае только так мы могли выяснить мотивы преступления.

Чем больше я узнавал о Елине, тем больше и больше убеждался, с каким необычным человеческим типом я столкнулся. Сколько мы знаем людей, для которых общественная работа — долг души! Простите за высокие слова, но я не литератор, а следователь. Для Елина же общественная работа была лишь ширмой, за которой он скрывался и из-за которой плевал и на принципы, и на идеалы, и на своих товарищей по работе. Вот почему такую неприязнь вызывал он у простых рабочих, которые не читали его хвалебные характеристики, а видели его в деле.

Но мало ли каких нравственных уродов встречаем мы в жизни! Вопрос в том, способен ли такой тип на преступление, а если способен, то почему и с какой целью? Предстояло найти ответы на эти вопросы.

С изучения личности Елина я перешел к изучению его отношений с Людмилой. Сделать это было не так-то легко, потому что, повторяю, с момента ее исчезновения прошло два года. Удалось выяснить (многие помнили это), что отношения между мужем и женой все последние годы были враждебными. Почему? Собственно, такими они сложились с самого начала.

Елин приехал в Киев, случайно увидел Людмилу. Полюбил, как он сказал, с первого взгляда. Ей не очень-то везло в жизни, и, не долго думая, она согласилась стать его женой. Но уже на свадьбе Елин, подвыпив, сказал одной из подруг Людмилы, что его заставляет жениться не любовь к женщине, а любовь к городу. Женитьба давала ему прописку в Киеве и квартиру.

Родственники Людмилы рассказали, как их удивляла мелочность, расчетливость Елина в семейной жизни: он считал каждую копейку, поднимал скандал из-за каждого потраченного «не по делу» рубля.

Шли годы. Елин становился все более известным на заводе. Но о личной его жизни никто у него на работе не знал. Он бил жену, выгонял из дома, требовал, чтобы она оставила ее же собственную квартиру ему. Все последние годы он мечтал о разводе. Однажды даже подал заявление, но через несколько дней забрал его назад. «Почему?» — спросили мы в суде. Судья вспомнила Елина: «Я объяснила ему, что делить будем не только квартиру, мебель, но и «Волгу». Тогда он сказал, что его это не устраивает, и забрал заявление». Было это за три месяца до исчезновения Людмилы. А за два месяца до случившегося она заполнила страховой полис — теперь уже не установишь, по собственной воле или по его требованию. В документе говорилось, что в случае ее смерти деньги — 200 рублей — завещаются мужу.

Таких фактов из жизни Елина (не отмеченных в служебных характеристиках) мы находили все больше и больше. Тип личности — мелочной, жадной, лицемерной — в сочетании с установленными обстоятельствами семейной жизни этого человека позволял предположить: именно он преступник. Я в этом уже не сомневался.

Чтобы сбить его с позиции, на которой он так крепко держался все эти два года («Не понимаю, что могло случиться!»), мы решили использовать фактор неожиданности. Ведь за два года никто ни разу не обвинил его в преступлении. Как же, такого человека! Да, такого человека привезли к нам на машине, прямо после смены.

У меня не было ни улик, ни прямых доказательств его виновности, ничего, кроме внутреннего убеждения и еще множества аргументов, возразить на которые ему было очень трудно.

Я уже говорил, что его жизнь мы начали изучать по кругу, сужая и сужая его. В самом начале расследования нас интересовали давние даты, как и когда он появился в Киеве. К концу мы уже знали каждый его шаг: улицы, по которым он ходил, дома, где появлялся в дни, последовавшие за тем, как он убил свою жену, расчленил труп и вынес по частям из квартиры. Вместо него мы объяснили каждый из его поступков: телефонные звонки «Людмилы», которые он мастерски инсценировал, необычные для его педантичной натуры маршруты прогулок... На все эти аргументы ответить ему было нечего.

Признался он в убийстве на четвертый день. За несколько минут до того, как мне принесли результаты экспертизы пятен крови, сохранившихся на деревянной обшивке кровати. Группа крови и антигены полностью совпадали с группой крови и антигенами его жены. Это уже был не аргумент, а доказательство, которого мы так долго искали.

В конце допроса я, как положено, спросил его, не хочет ли он что-либо добавить к сказанному. Он, забыв, что находится не на трибуне, не на экране и не в президиуме, произнес с трагическим пафосом: «Да, я мелкий, ничтожный человек! Я подвел свой коллектив!» И только тогда я вспомнил, что уже видел Елина раньше. Он был заседателем на том самом первом и потому самом памятном процессе в моей жизни. Не он, вернее, а маска, под которой он скрывал себя настоящего.

Я внимательно следил за рассказом Юрия Георгиевича. Слово «маска» он употребил два раза. Да, следователю прокуратуры часто приходится срывать маски, открывая истинное лицо человека. И есть в этом серьезнейшая общественная необходимость. Как создаются эти маски? Кто за ними скрывается? На все эти вопросы следователь прокуратуры отвечает обычно тогда, когда преступление раскрыто и преступник найден.

Заканчивая дело, следователи обычно пишут представление о причинах, способствовавших преступлению. Это их долг, предусмотренный законом. Вот тут и наступает время для глубокого общественного осмысления случившегося.

«Из-под стражи освободить»

Я обрадовался, когда в перерыве между заседаниями увидел Сергея Михайловича Громова. Хотя было бы удивительно не повстречать его на совещании лучших следователей органов прокуратуры. И он рассказал мне одну историю. Я сразу настроился услышать что-то из ряда вон выходящее. Но он с самого начала объявил:

— Наверное, думаете, что следователь прокуратуры должен заниматься только поиском виновных? Нет. Надо еще и защищать невиновных.

И рассказал следующее.

Эта история произошла в городе Кизыл-Арвате Туркменской ССР. Однажды ночью была убита несколькими ударами камня по голове тридцатилетняя женщина. Ее труп обнаружили ранним утром на пустыре, в нескольких метрах от дороги.

Для следователя районной прокуратуры первоначально все сложилось как будто удачно. Было установлено: эту женщину накануне видели до позднего вечера на открытой веранде ресторана в парке железнодорожников. Она сидела за столом в шумной компании. В этой же компании видели и одного ее знакомого — электросварщика Н. Он был подвыпивши. Нашлось несколько свидетелей, которые запомнили, что из парка они, потерпевшая и Н., уходили вместе. Домой женщина так и не дошла. Н. появился у себя на квартире лишь на рассвете. На его лице виднелись свежие царапины, на рубашке не оказалось двух верхних пуговиц, вырванных «с корнем». На допросе он ничего вразумительного рассказать не смог, ссылаясь на то, что был пьян. Вместе с тем он отрицал совершенно очевидные факты. Сказал, например, что эту женщину совершенно не знает (хотя было известно, что они знакомы давно), в ресторане с ней не сидел и из парка ее не провожал. Эту ложь он с завидным упорством повторял и на последующих допросах, несмотря на показания многочисленных свидетелей, изобличавших его на очных ставках.

Шли дни, недели, а результат был все тот же: Н. не признавался в убийстве и продолжал давать ложные показания. Правда, удалось установить, что он отличался весьма вспыльчивым характером, несколько раз в пьяном виде скандалил. Это как бы косвенно подтверждало его возможную вину. Вместе с тем большинство его товарищей по работе и соседей заявили: Н. не способен на убийство. Они открыто выражали свое возмущение необъективностью следствия, писали жалобы, в том числе и в Прокуратуру Союза ССР.

Таким образом, возникла ситуация, при которой предстояло доказать или опровергнуть вину обвиняемого, используя только косвенные доказательства, притом весьма немногочисленные. Этим и объяснялось то, что руководство Прокуратуры Союза ССР решило передать дело для дальнейшего расследования одному из следователей по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР.

Так я оказался в Кизыл-Арвате. Изучив дело, пришел к выводу: мои предшественники избрали самый легкий путь, они сразу нашли потенциального виновника — Н. и все свои дальнейшие действия направили только на его изобличение. А ведь он мог давать ложные показания и из чисто обывательских опасений.

На допросе я увидел человека отчаявшегося и озлобленного. И решил начать дело заново. Прежде всего нужно было восстановить обстановку той памятной ночи.

С чего начать? С отделений милиции. Выяснить, кто был доставлен в ту ночь по разным причинам. Установил. Перечень оказался довольно объемистым. Начал разыскивать. Один из найденных припомнил, что в ту же ночь вместе с ним в отделение милиции был доставлен его знакомый, некий Манзырев, и не один, а с каким-то своим приятелем. Но тот сбежал, выпрыгнув в окно. Манзырев сказал, что приятель сбежал, так как кого-то ударил — то ли камнем, то ли чем-то еще.

— Что же вы молчали раньше? — спросили его.

— Но ведь убийца уже арестован.

Надо было найти Манзырева. Оказалось, что он теперь живет в Ташкенте. В тот же день я вылетел в Ташкент. Нашел Манзырева дома и подробно его допросил. Он подтвердил: действительно, в ту ночь в городе случайно встретил своего приятеля, с которым вместе учился на курсах механизаторов, некоего Евтуха. Обратил внимание на его кожаную шоферскую куртку. Она была мокрая, хотя дождь перед этим не шел. То ли выстирал, то ли замывал ее, то ли в воду упал.

— Утром, — сказал Манзырев, — я узнал, что убита женщина. Но ведь убийцу арестовали.

Теперь у меня появилась хотя бы фамилия. Узнал, что Евтух закончил курсы и уехал в Алма-Ату. Из Ташкента полетел в Алма-Ату, разыскал автобазу, куда устроился работать Евтух. Но он, оказывается, там всего неделю пробыл. Пришлось потратить время, чтобы выяснить, куда именно он выехал. Оказалось — в город Джалал-Абад, в Киргизию. Полетел туда. Но и в Джалал-Абаде не застал: он уже подался в Ош. Я — за ним. В Оше нашел автоколонну, куда Евтух устроился работать водителем. Выяснилось, что с колонной автомашин Евтух направился в город Хорог, на Памир. Так я очутился на Памире. И нашел наконец Евтуха.

Куртка, о которой шла речь, оказалась на нем. Отдал ее на экспертизу. На куртке были обнаружены пятна крови не его группы. Она совпала с группой крови убитой. Это и послужило основной уликой для ареста.

Сначала Евтух отрицал свою вину. Но, когда ему предъявили заключение экспертизы и показания Манзырева, ему ничего не оставалось, как признаться. Получив признание Евтуха, я немедленно дал телеграмму об освобождении из-под стражи невиновного.

Через несколько дней мне пришлось снова заехать в Кизыл-Арват, чтобы провести там следственный эксперимент и закрепить показания Евтуха. Н. пришел ко мне со словами благодарности.

— Что же вы так запутали следствие? — спросил я его.

— Да боялся. Скажу, что был с ней знаком, так тут же подумают: раз был знаком, ты и убил.

То есть он руководствовался именно теми соображениями, какие я предполагал вначале.

Командировка эта заняла у меня две недели. Но помнить о ней буду, наверное, еще очень и очень долго.

Рассказ следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Сергея Михайловича Громова краток и строг, как донесение с поля боя. Наверное, его можно было бы украсить пейзажами, вставить бессонные ночи, аэродромы, дороги, встречи. Но мне хотелось сохранить эту краткость и строгость, этот стиль боевого донесения. Ведь, в конце концов, органы советской прокуратуры ведут бой за честь, достоинство человека, стоят на страже справедливости, без ежедневного торжества которой невозможно наше движение вперед. Торжество справедливости и есть смысл деятельности этих людей, о которых мало пишут, которых мало показывают в фильмах и которые очень редко рассказывают сами о себе.