Лес стоял в ярком осеннем наряде, радуя глаз разноцветьем красок от багрово-пурпурных до розовато-жёлтых. Из ближних болот тянуло сыростью. В свежем чистом воздухе явственно ощущался запах опавшей листвы и сырой после дождя коры осины.

Большой конный отряд длинной вереницей тянулся по узкой лесной дороге. Под копытами коней влажно чавкала грязь. В колеях от тележных колёс стояла дождевая вода.

Впереди на сером поджаром коне ехал юноша лет девятнадцати в красном плаще и бархатной шапке с меховой опушкой. На юном безусом лице лежала печать глубокой задумчивости, в уголках плотно сжатых тонких губ притаились жёсткие морщинки. Это был Глеб, сын черниговского князя Святослава Ярославича.

По правую руку от Глеба, чуть приотстав, на вороном жеребце ехал воевода Гремысл в надвинутой на самые брови мурмолке[1], под плащом у воеводы виднелась кольчуга, на поясе висел длинный меч. Гремысл время от времени широко зевал и тряс головой, отгоняя дремоту. Он сбоку поглядывал на Глеба, но заговорить с ним не решался, понимая, как тяжко у того на душе.

Четыре года княжил Глеб в Тмутаракани, в этом далёком владении черниговских князей. Несмотря на свои юные лета, исправно собирал пошлину с купцов и брал дань с окрестных племён, наложенную на них ещё храбрым Мстиславом, двоюродным дедом Глеба. Честно отделял церковную десятину[2] епископу Варфоломею, посещал по праздникам службу в храме Пресвятой Богородицы. В суде был справедлив и к богатому и к бедному, на расправу не скор и в общении не заносчив.

Казалось бы, всем был хорош князь Глеб и перед людьми тмутараканскими, и перед Богом. Однако постигла его кара небесная, отвернули от него свой лик святые заступники его Лазарь и Афанасий. Чем ещё объяснить, что в один день лишился Глеб и княжества, и доверия народного, ибо люд тмутараканский предпочёл ему князя-изгоя Ростислава, едва тот вступил в Тмутаракань с дружиной.

«И откель токмо взялся этот Ростислав, любимец покойного Ярослава Мудрого? – размышлял Гремысл, борясь с зевотой. – Не иначе, надоело ему сидеть на Волыни, стеречь польское порубежье, захотелось подвигов ратных! А может, опять повздорил Ростислав с дядей своим Изяславом Ярославичем, великим киевским князем? И по всему видать, крепко повздорил, коль бежал аж в Тмутаракань!»

Воевода снова взглянул на хмурого Глеба и подавил тяжёлый вздох. Мается младень, весь путь от Тмутаракани до земель черниговских почти не ест и не пьёт, с лица сошёл, про сон позабыв. Гонит коней, вперёд да вперёд! От печали своей ускакать хочет, что ли? Иль не терпится ему пожаловаться отцу своему, Святославу? Покуда добрались до реки Сейм, и кони, и дружинники с ног валились, лишь в Курске Глеб дал денёк на роздых. Вот уже и через Десну переправились, осталась позади и река Сновь… До Чернигова рукой подать! Как-то встретит их князь Святослав?..

Чем ближе к Чернигову, тем чаще попадались на пути лесистые балки и глубокие овраги, тут и там приходилось переходить вброд маленькие речки и ручьи. Сёла вокруг сплошь были княжеские. Несколько раз княжеский тиун[3] либо подъездной[4] останавливал отряд, спрашивая, что за люди, куда путь держат. Глеб обычно отмалчивался, за него говорил Гремысл.

Наконец вдали над лесом показалась Елецкая гора.

Дорога сделала последний поворот, минуя холм, заросший сосновым бором, и взору открылся косогор над речкой Стриженью, по краю которого тянулся вал и деревянная стена Чернигова. Блестел в лучах солнца позолоченный крест на куполе Спасо-Преображенского собора, стоявшего на самом высоком месте детинца[5], выше крыш теремов и бревенчатых крепостных башен.

Глеб придержал коня, залюбовавшись открывшимся видом, затем снял шапку и перекрестился на кресты православного храма, блиставшие вдали. Вслед за молодым князем перекрестился и воевода Гремысл.

«Хвала Господу, добрались!» – подумал он.

Князь Святослав после первых радостных объятий и поцелуев едва узнал, по какой причине объявился Глеб в Чернигове, обратился к сыну с неласковыми словами:

– Я вижу, не к лицу тебе пришлась шапка княжеская! А может, не полюбился тебе стол тмутараканский, что отдал ты его Ростиславу, не вынимая меча. Чего молчишь? Ответствуй!

Тёмные брови Глеба слегка дрогнули. Он уже собирался ответить отцу что-нибудь резкое, но в этот миг к нему подбежали его младшие братья Давыд, Олег и Роман. С радостными возгласами и смехом они поочерёдно тискали Глеба в своих объятиях, хлопали его по плечу – всё-таки четыре года не виделись! – острили по-мальчишески и по-братнему.

– Признавайся, Глебка, сколь ты девок тмутараканских соблазнил? – смеясь, спросил Роман, переглянувшись с Олегом. – Аль все девки тамошние твои были?

– Гляди-ка на него, Ромка, – вставил Олег. – Глеб-то у нас одеждою лепый и ликом грозен!

– Как истинный князь! – с улыбкой заметил Давыд. – Усов токмо не хватает.

Однако бурное веселье младших братьев быстро пошло на убыль при виде каменной холодности старшего брата и тех взглядов, какими он обменивался с отцом.

– Не князь я ныне, а изгой! – резко сказал Глеб и в сердцах швырнул наземь свою малиновую парчовую шапку с собольей опушкой.

Братья в недоумении замолкли, улыбки погасли на их румяных лицах.

Олег и Роман удивлённо посмотрели на отца, когда тот, ругнувшись себе под нос, зашагал к крыльцу княжеского терема.

Святославовы и Глебовы дружинники разбрелись по широкому двору и как ни в чём не бывало завели разговоры о степных конях, на которых приехали многие Глебовы люди, о клинках восточной работы, о кочевниках-половцах, занявших все степи до самого Лукоморья…

– Что стряслось у тебя, Глеб? – негромко спросил Давыд. Он был на полтора года моложе Глеба, но нисколько не уступал тому в росте. Из всех сыновей Святослава эти двое были самыми высокими.

– Опосля поведаю, – нехотя ответил Глеб и тоже направился в терем.

Поздно вечером после невесёлого застолья, когда за столом в трапезной остались лишь Святослав и Гремысл, то между ними произошёл откровенный разговор.

– Ну ладно, сын мой покуда в ратном деле несмыслён, но ты-то, Гремысл!.. – раздражённо обратился к воеводе Святослав. – Ты-то, седой волк, куда глядел? Иль раздобрел ты на южном солнышке и про наказ мой забыл? А может, тебе самому Тмутаракань пришлась не по душе, потому ты и сбежал оттуда при первой возможности, да ещё и Глеба с собой сманил. Я ведь помню, как тебе не хотелось уезжать из Чернигова!

– Запираться не стану, княже, тамошняя земля не по мне, – закивал головой Гремысл. Он держался со Святославом на равных, поскольку вырос и возмужал вместе с ним. У Гремысла не было тайн от Святослава, как и у Святослава от него. – Кругом степь да камень, ни тебе лесочка, ни тенёчка. Зной такой, что кожа слазит клочьями, а волосы на голове выгорают до белизны. Ходишь как сивый мерин! Воды пресной мало, зато солёного питья вдоволь – целое море под боком. Людишки тамошние ох и ненадёжные, княже. Возьми хоть ясов[6], хоть греков, хоть хазар[7]… За всеми нужен глаз да глаз! А мы с Глебом не углядели… – Гремысл отхлебнул из чаши тёмного рейнского вина, крякнул от удовольствия и повторил: – Да, не углядели. – Бросив на Святослава весёлый взгляд, Гремысл произнёс с улыбкой: – Доброе у тебя вино, князь. Ох, доброе!

– Не у меня, а у княгини моей, – невозмутимо заметил Святослав. – Это ей, а не мне присылает германские вина её отец, граф Штаденский. Однако ты зубы мне не заговаривай, старый лис! Разговор к Ростиславу веди.

Гремысл, словно сокрушаясь над чем-то, покачал тёмно-русой головой и поставил недопитую чашу на стол.

– Я всё думаю, князь, как это Ростислав с дружиной своей сумел незаметно в город войти, – промолвил он, отправив в рот ломтик вяленой лосятины. – Не иначе, свои люди имелись у него в Тмутаракани среди хазар иль среди греков. Хотя я, говоря по совести, грешу на хазар!

– Почто, Гремысл? – Святослав пристально посмотрел в глаза воеводе.

– Тмутараканские греки в войске не служат, в отличие от хазар. Накануне прихода Ростислава тадун[8] хазарский зачем-то отлучался из города. Мне он сказал, будто ловил каких-то конокрадов. Я ещё подумал тогда, что не его это дело – за конокрадами гоняться. Он мог послать на это дело своих слуг.

Гремысл икнул и опять отхлебнул вина из чаши.

– Велика ли дружина у Ростислава? – поинтересовался Святослав.

Гремысл надкусил солёный огурец и, смачно жуя, стал перечислять:

– Пришло с Ростиславом сотни четыре новгородцев, волынян сотни две… да угров[9] около сотни… да половцев столько же. Ещё в дружине Ростислава были какие-то бродячие хазары – с полсотни, не больше.

– И вся дружина была конная?

– Вся, князь. Надо признать, кони у Ростислава вельми добрые!

– Чай, не добрее ваших! – сердито бросил Святослав.

Гремысл пожал плечами.

– Знаешь, княже, кого я узрел в дружине Ростислава? – Воевода взглянул на Святослава как-то по-особенному. – Ей-богу, не поверишь!

Святослав слегка прищурил свои светло-голубые глаза. Он пронзил Гремысла прямым требовательным взглядом: «Говори же!»

– Вышату Остромирича, новгородского тысяцкого[10], – сказал Гремысл.

Святослав гневно стукнул по столу кулаком, так что вздрогнула растянувшаяся на полу лохматая охотничья собака.

– Я за этих злыдней перед Изяславом заступался, а они вот как отплатили мне за добро! – воскликнул князь. – Наломали дров на Руси и за степными далями спрятаться надумали, горе-воители! Вот ужо доберусь я до них!..

Теперь уже Гремысл вопросительно посмотрел на князя, догадываясь, что ему неведомо то, о чём знает Святослав.

– Три месяца тому назад Ростислав покинул свой стольный град Владимир и нагрянул в Новгород с дружиной, – принялся рассказывать Святослав. – Мстислав, старший сын Изяслава, князь новгородский, встретил Ростислава по обычаю с хлебом-солью, а тот и молвит ему прямо в очи: «Не по праву ты, Мстислав, занимаешь стол новгородский, но по самоуправству отца своего. Дед наш Ярослав Мудрый мне завещал Новгород, и Ростов, и Суздаль иже с ним, а посему я здесь с мечом в руке. Либо тебе не княжить в Новгороде, либо мне не жить на белом свете!»

И почала дружина Ростислава рубить людей Мстиславовых. Сам Мстислав насилу спасся в Детинце новгородском, туда же сбежались верные ему бояре, их челядь и уцелевшие дружинники его.

Вышата Остромирич тем временем созвал вече на торгу и звал простых новгородцев постоять за Ростислава. Мол, Ростислав родился и вырос в Новгороде. Мстислава же гнать из Новгорода взашей и всех киевлян вместе с ним. Посадник[11] Порей ещё сильнее народ взбаламутил. Уж не знаю, про какие кренделя небесные он неслухам новгородским напел, токмо поднялась вся Торговая сторона за Ростислава.

Ростислав с дружиной занял Ярославово дворище и всё имение Мстислава разграбил. Потом чёрный люд и воинство Ростислава двинулись на Софийскую сторону, там возле церкви Сорока Мучеников случилась у них сеча с дружиной Мстислава и бояр новгородских. И одолели чёрные люди мужей лепших!

После сего поражения Мстислав затворился в Детинце и послал гонца в Киев к отцу, выручай, мол, а не то полетят наши головы с плеч! Изяслав живо исполчился и нагрянул в Новгород. Два дня Изяслав и Мстислав бились с Ростиславом и его сторонниками, немало воев своих положили, но всё же взяли верх. Ростислав ушёл из Новгорода. Было это в начале июля, как раз на Мефодия (3 июля). Затем, на Аграфену Купальницу (6 июля) зарядили дожди, дороги развезло. Изяслав погнался было за Ростиславом, да куда там, того и след простыл! Несколько дней не было о Ростиславе ни слуху ни духу. Токмо в Петров день (12 июля) объявился он в Ростове, подбивал тамошних бояр выступить с ним против Изяслава. Бояре ростовские отказались пойти за Ростиславом: своя голова дороже. Изяслав примчался в Ростов с дружиной, а ростовцы ему и говорят, мол, Ростислав к Волге подался.

Изяслав решил было, что Ростислав либо ко Всеславу Полоцкому уйдёт, либо обратно на Волынь. Он поспешил взять в заложники жену и детей Ростислава, дабы было чем торговаться с ним.

А Ростислав вдруг ко мне в Чернигов прискакал. Повинился он предо мной за злодеяния свои в Новгороде и чуть ли не на коленях умолял меня заступиться за него перед Изяславом, а нет – так, молвит, убей меня сам, ибо некуда мне деться. Жаль мне его стало, к тому же повинную голову и меч не сечёт. Отправил я послов к Изяславу с вестью, что Ростислав у меня, и просил за него в память об отце Ростислава Владимире Ярославиче, нашем старшем брате. Но Изяслав закусил удила и потребовал, чтобы я заковал Ростислава в железо и привёз к нему в Киев на суд. – Святослав глубоко вздохнул и откинул упавшие ему на лоб пряди волос. Затем он взглянул на Гремысла и жёстким голосом продолжил: – Мне бы исполнить повеление Изяслава и выдать ему Ростислава с головой, так нет же – гордыня во мне взыграла! Тут ещё супруга моя со своими советами влезла, в результате отказал я Изяславу. Не выдал ему Ростислава, на ком была кровь многих христиан, и даже посадил его князем в Курске. Токмо недолго княжил над курянами Ростислав. В Семёнов день (14 сентября) вышел он из города с дружиной и сгинул незнамо куда. Теперь-то мне понятно, в какую сторону направил Ростислав бег своих коней. – Святослав сурово сдвинул брови. – Стало быть, расправил крылья молодой орёл, желая взлететь повыше. Значит, Ростислав посчитал слишком захудалым для себя стол курский!

– Прости меня за прямоту, княже, но Глеб твой – не воитель, в отличие от Ростислава, – сказал Гремысл. Теперь он знал всё, что ему надлежало знать, как близкому другу Святослава, и постарался ответить откровенностью на откровенность. – Рассуждать здраво Глеб умеет и даже блистает умными изречениями в беседах с людьми духовными, но с дружиной своей он разговаривать не умеет. А князь должен жить с дружинниками своими душа в душу! Разве не так?

– Так, – согласился с воеводой Святослав.

– К тому же Глеб уж слишком набожен: с молитвой спать ложится, с молитвой утро встречает, – продолжил Гремысл. – Монахов да юродивых Глеб привечает как бояр. Всякие речи свои Глеб молвит, как по Святому Писанию, и поступки свои ладит по нему же. Вместо того чтобы с дружиной совет держать о том, как с Ростиславом совладать, Глебушка к епископу Варфоломею за советом обратился. А епископ, знамо дело, наплёл Глебу «не убий» да «не навреди», вот у того руки-то и опустились.

Пришёл Глеб ко мне и говорит: «Не подниму меч на брата, но уступлю ему стол тмутараканский, ибо не пристало христианину отвечать злом на зло». Я бы и рад был возразить на это, княже, но по лицу Глеба увидел, что не дойдут до него речи мои. Потому и смолчал.

– Ну и зря смолчал! – проворчал Святослав. – Может, твоё слово оказалось бы весомее епископского, потому как от сердца шло!

– Не умею я красно говорить, княже, – отмахнулся Гремысл, – тем паче с твоим разумным сыном. Ты вот сам потолкуй с ним, тогда поймёшь, что с ухватом к нему не подойдёшь и голыми руками его не возьмёшь.

– Чего теперь толковать, – хмуро обронил Святослав, – хороша ложка к обеду.

Долго сидели за столом князь и воевода, пили вино, вспоминали молодость, вновь и вновь заводя разговор о потерянной Тмутаракани. Что поделывает там сейчас Ростислав? Какие замыслы он лелеет?

Медленно оплывают толстые восковые свечи. Сгущаются осенние сумерки за разноцветными венецианскими стёклами узких окон гридницы[12]. Эти оконные стёкла являлись гордостью Святослава, немало серебра он отсыпал за них венецианским мастерам, проезжавшим в позапрошлом году через Чернигов от Лукоморья к Новгороду. В ясные, погожие дни от этих стёкол в тереме становится светлее и радостнее. Говорят, у византийского императора во дворце такие же стёкла в окнах вставлены. Что ж, Святослав не прочь хоть в чём-то утереть нос спесивым византийцам!

В это же время на женской половине терема текла другая беседа. В чистой уютной светлице с высоким сводчатым потолком и побелёнными каменными стенами восседали в креслах напротив друг друга Глеб и Ода, молодая супруга князя Святослава. Ода приходилась мачехой Глебу, трём его братьям и младшей сестре Вышеславе.

Первая жена Святослава, темноокая красавица из древнего боярского рода, умерла, не дожив и до двадцати трёх лет. Сильно любил её Святослав, плодом этой страстной любви стали четверо сыновей-погодков и дочь, при родах которой и отдала Богу душу горячо любимая Святославом Бронислава.

Отец Святослава, Ярослав Мудрый, не позволил сыну долго вдовствовать и через полтора года сосватал за него Оду, дочь графа Штаденского Леопольда. Святослав не стал противиться отцовой воле, понимая, что за этим браком стоит какой-нибудь важный замысел. Не за здорово же живёшь повыходили замуж за иноземных королей его сёстры Анна, Анастасия и Елизавета. Неспроста взял в жёны полячку Изяслав, старший брат Святослава. И другой брат его, Всеволод, не без отцовского умысла женился на гречанке. Третий брат Святослава, Вячеслав, тоже по отцовской воле соединился браком с немкой. Со всеми соседними государствами хотел породниться мудрый Ярослав Владимирович, всех могучих государей мечтал он опутать родственными узами с Киевской Русью. И наперёд спокойнее, ведь с родственниками всегда договориться можно, и для Руси почёт великий.

В ту пору, когда пышнотелая золотоволосая Ода прибыла в Киев, где должно было состояться венчание по православному обряду, Святославу было двадцать пять лет. А юной невесте только-только исполнилось шестнадцать. Ода не знала ни слова по-русски, и первое время она изъяснялась со своим суженым на латыни, которой в совершенстве владел и Святослав. Ода была поражена тем, что Святослав всего за год выучил немецкий. Оде же русский язык давался с трудом. Она, может, и быстрее освоила бы его, если бы не постоянные насмешки Святослава над её произношением. Святослав взирал свысока на всех чужеземцев, немцев же он считал законченными тупицами.

Первенец Святослава и Оды родился в том году, когда умер великий киевский князь Ярослав Мудрый. В честь отца Святослав назвал рождённого Одой сына Ярославом. В то время Святослав княжил во Владимире-Волынском, но по завещанию отца перешёл на черниговское княжение.

В Чернигове Святослав выстроил для себя двухъярусный просторный терем из белого камня на месте старого деревянного, расширил территорию детинца, приказав засыпать ров позади Спасо-Преображенского собора. При Святославе был обнесён деревянной стеной Окольный град, где проживал многочисленный торгово-ремесленный люд.

Чернигов приглянулся Оде вишнёвыми и яблоневыми садами, красивыми хоромами бояр с резными маковками на крышах, чудесным видом на речку Стрижень. Зелёные холмы и дубравы за речными удолами напоминали Оде родную Саксонию.

Постепенно Ода усвоила русские обычаи, но, даже соблюдая их, не все из них она принимала близко к сердцу. В своём тихом мирке среди служанок, прибывших вместе с ней из Германии, Ода находила отдохновение от сплетен боярских жён, от грубых шуток супруга, которого она уважала за многие качества характера, присущие рыцарю, но полюбить которого она так и не смогла. Ода утешала себя тем, что и мать её не любила её отца, выйдя за него замуж в пятнадцать лет. Она, как и Ода, впервые увидела своего будущего супруга за несколько дней до свадьбы.

Сердце чувствительной Оды по-настоящему встрепенулось, когда она однажды увидела белокурого красавца Ростислава. Случилось это четыре года тому назад на похоронах Игоря Ярославича, самого младшего из братьев Святослава. Вместе с Ростиславом на похороны приехала его жена Ланка, дочь венгерского короля. Ода чисто по-женски позавидовала тогда Ланке. Впрочем, не она одна. Анастасия, жена Всеволода Ярославича, тоже бросала украдкой долгие взгляды на статного Ростислава.

На траурном застолье Ода нарочно села рядом с Ланкой и сумела разговорить черноглазую венгерку. Ланка поведала Оде о том, что Ростислав держит обиду на дядю своего, киевского князя Изяслава Ярославича. Выгнал его Изяслав сначала из Новгорода, потом из Ростова, а ныне держит его на задворках Руси во Владимире-Волынском. Не любо Изяславу стремление Ростислава к первенству. И особенно не любо Изяславу то, что Ростислав имеет тестем венгерского короля, поэтому ему волей-неволей приходится считаться с племянником. Рассказала простодушная Ланка любопытной Оде и про горячий нрав Ростислава, про любовь его к охоте и к ратным подвигам, упомянув и про силу его недюжинную: «Подковы руками разгибает!»

После пира Ланка познакомила Оду с мужем. Оде только того и надо было! Слов между ней и Ростиславом в первой их беседе сказано было немного, но чего нельзя было сказать словами, то Ода постаралась выразить взглядом неприметно для Ланки. По глазам Ростислава Оде стало ясно, что не напрасны были её старания, удалось ей заронить в его сердце искру того расположения к ней, из которой со временем может вспыхнуть сильное чувство. На другой день при расставании – Святослав с женой уезжали в Чернигов – Ростислав признался Оде: «Вот уж не думал, что у дяди моего Святослава столь дивная супруга!» И поцеловал Оду троекратно. Затем так же троекратно расцеловался Ростислав и со Святославом. Оде это очень не нравилось – мужчины и целуются, как женщины! Но у славян свои обычаи.

Второй раз Ода увидела Ростислава почти через год в Киеве на Пасху. Там собралось всё потомство Ярослава Мудрого от сыновей до внуков. Сильно тогда разругались Ростислав с Изяславом, такого друг другу наговорили, что впору было обоим за мечи взяться! Пытались примирить их Святослав со Всеволодом, да без толку.

Узнав, что Ростислав вознамерился силой добыть себе Новгород, Ода потеряла покой и сон, молясь за него днём и ночью. Видать, услыхал Бог молитвы Оды, если не только уберёг Ростислава от мечей и копий, но и привёл его к ней в Чернигов. Святослав принял беглеца не столько из расположения к нему, сколько из желания досадить Изяславу, да ещё по настойчивому Одиному внушению. Уж Ода постаралась, настраивая Святослава против киевского князя!

Понимала Ода, что разум потеряла, но поделать с собой ничего не могла. К неизбежному шли её отношения с Ростиславом, покуда он жил в Чернигове. Истомились душа и плоть Оды, прежде чем появилась у неё возможность растаять в сильных объятиях Ростислава и принадлежать ему всецело. Случилось это единожды, когда Святослава не было в Чернигове, а вскоре Ростислав перебрался в Курск. Ода ломала голову над тем, чтобы без мужниных подозрений в гости к Ростиславу выбраться. Наконец Ода придумала благовидный повод и в путь собралась, но прискакал в Чернигов гонец из Курска с печальной вестью: сгинул её любимый Ростислав вместе с дружиной. Ушёл в половецкие степи и не вернулся.

…Ода сидела перед Глебом в длинном белом платье с длинными узкими рукавами, голова её была покрыта белым платком, укрывающим также ей плечи. Лоб княгини стягивал золотой обруч, на пальцах сверкали драгоценные каменья перстней. Княгиня выглядела спокойной, но то было показное спокойствие.

Ода чуть ли не силой увела Глеба от его братьев, которые уже пристали к нему с настойчивыми расспросами. По лицу Глеба, по поведению воеводы Гремысла младшие братья догадались: случилось что-то неладное, но что?.. Ода не позволила развернуться их жадному любопытству. Ей самой не терпелось узнать хоть что-то о Ростиславе, занимавшем все её мысли.

– Мы расстались с Ростиславом почти дружески, – неторопливо рассказывал Глеб. – Я подарил Ростиславу на прощанье свой Псалтырь. Как я понял с его слов, на Руси для него не осталось места по милости его дяди Изяслава.

– А про Курск Ростислав ничего тебе не говорил? – поинтересовалась Ода. – Отец твой посадил было Ростислава на курское княжение, но он вскоре ушёл оттуда. Ушёл незнамо куда…

– Нет, не говорил, – ответил Глеб. – Ростислав упоминал про Новгород, про Владимир и Ростов… В Новгород тянет Ростислава, ведь там погребён его отец.

Ода вздохнула про себя: ведает ли Ростислав, что её сердце тянется к нему? Чувствует ли он это в далёкой Тмутаракани?

– Ещё Ростислав о сыновьях своих сокрушался и о жене, – сказал Глеб. – Он просил, чтобы я уговорил отца своего проявить заботу о них, не дать излиться на голову Ланки гневу Изяслава. Со своей стороны Ростислав готов во всём подчиняться черниговскому князю, ибо признаёт за ним владение тмутараканское.

– А мне Ростислав ничего не просил передать? – спросила Ода, стараясь говорить ровным голосом. – Ни на словах, ни письменно?

Глеб вдруг смутился и слегка покраснел. В тонких чертах его безусого лица появилось что-то мальчишеское и наивное.

– Ростислав извиняется перед тобой, матушка, за то, что он оказался столь неблагодарным к твоему гостеприимству, и… – Глеб запнулся.

– И что? – как эхо отозвалась Ода. Её большие синие очи так и впились в лицо юноши.

– Ростислав кланяется тебе, матушка, – пробормотал Глеб, опустив взор.

Ода была на редкость прозорлива, к тому же она прекрасно разбиралась в мужчинах.

– Полагаю, Ростислав шлёт мне не поклон, а нечто иное, более приятное для всякой женщины, – с мягкой улыбкой произнесла княгиня. – Не так ли, Глеб?

Юноша покраснел ещё сильнее и сделал кивок головой.

– Ростислав шлёт тебе, матушка, свой поцелуй, – выдавил он из себя, не поднимая глаз.

Сердце Оды от радости запрыгало в груди, её улыбка стала ещё очаровательнее.

– Неужели, Глеб, я настолько тебе неприятна, что у тебя не возникает желания поцеловать меня? – промолвила Ода с едва уловимым акцентом, неизменно появлявшимся в её речи при малейшем волнении.

– Мы же поцеловались с тобой, матушка, при встрече, – по-прежнему смущаясь, проговорил Глеб и взглянул на Оду.

Конечно, Оде не дашь двадцать девять лет, и Глебу всегда приятно целовать её, однако в приятности этой было нечто такое, что слишком сильно кружит ему голову. За те четыре года, что Глеб не видел Оду, его мачеха похорошела ещё больше. А может, просто он сам стал старше и смотрит теперь на Оду не как на приёмную мать, но как на красивую молодую женщину.

Оде же во взгляде Глеба почудилась готовность немедленно поцеловать её. Она поднялась с кресла. Глеб тоже встал, решив, что разговор окончен и ему пора уходить. Однако в следующий миг Глеб догадался, почему так пристально и с таким явным ожиданием глядит на него Ода.

Глеб шагнул к мачехе с решимостью обречённого и наклонился: Ода была ниже его на целую голову. Глеб хотел поцеловать Оду в щеку, но та подставила ему губы. При этом Ода нежно обвила руками шею Глеба, продлив момент поцелуя. Ода и не догадывалась, что тем самым она исполнила давнее заветное желание Глеба.

– Ростислав не стал бы целовать меня сыновним поцелуем, – пояснила Ода, серьёзными глазами глядя на Глеба. – Ростислав многим обязан мне и… твоему отцу тоже. Понимаешь?

– Не совсем, – откровенно признался Глеб. – Мне показалось, матушка, что Ростислав неравнодушен к тебе.

– Тебе только показалось, мой дорогой. – Ода вновь улыбнулась и ласково провела ладонью по щеке Глеба.

– Нет, я уверен, что Ростислав влюблён в тебя, матушка, – сказал Глеб, в котором вдруг проснулся ревнивый мужчина.

– В таком случае прости его, – мигом нашлась Ода, – ведь христианину пристало прощать своего ближнего. Если дьявол и искушал Ростислава моими прелестями, то он переборол себя и уехал от меня аж вон куда – в Тмутаракань! Хотя, полагаю, истинная причина бегства Ростислава на юг отнюдь не во мне, ибо не было греха между нами и быть не могло. – Ода так посмотрела в глаза Глебу, что разом убила все его подозрения, если они и были у него. – Я рада, мой милый, что между тобой и Ростиславом не было вражды, ведь вы друг для друга двоюродные братья. Нет хуже зла, чем проливать родную кровь. Ты хоть и молод, Глеб, но тоже сознаёшь это. А вот отец твой не такой человек…

Уже лёжа на кровати рядом с супругом, Ода терзалась мыслями о том, как бы ей уменьшить гнев Святослава против ретивого племянника, как спасти красивую голову Ростислава от опасности, нависшей над ней. Дружина у Святослава сильная, а сам он грозен в рати! Даже Изяслав его побаивается.

Сон сморил Оду далеко за полночь, а когда она открыла глаза, то в окна опочивальни уже глядел серый осенний день. На широкой скамье у стены рядом с её одеждой лежала небрежно брошенная исподняя рубаха Святослава, а его самого не было в постели.

Ода окликнула Регелинду, свою любимую служанку. Регелинда бесшумно появилась в дверях.

– Приготовь мне тёплую воду, Регелинда, – повелела Ода, сидя на постели и сладко потягиваясь. – Чем занят мой муж? Где он сейчас?

– Господин поднялся чуть свет, велел седлать коней и отправился в Киев, – ответила служанка.

– Ступай, Регелинда, – промолвила Ода, бессильно уронив руки себе на колени.

Она опоздала со своими советами и увещеваниями. Быстрые конские ноги уже унесли скорого на решения Святослава далече от Чернигова. Не сегодня завтра Святослав встретится с Изяславом, неприязнь которого к Ростиславу лишь сильнее разожжёт пламя гнева в сердце вспыльчивого черниговского князя.

Ода закрыла лицо ладонями и заплакала от бессилия и отчаяния.

Встреча двух князей, двух братьев, произошла в белокаменном дворце, где некогда жил Ярослав Мудрый. Он же и выстроил для себя этот дворец на высоком месте недалеко от Софийских ворот. Зная гордый нрав Святослава, Изяслав поднялся с трона навстречу брату, едва тот вступил в просторный зал, сопровождаемый небольшой свитой. Бояре черниговские сняли свои собольи шапки и отвесили великому киевскому князю низкий поклон. Лишь варяг[13] Регнвальд поклонился не столь низко, как все.

Изяслав с радушной улыбкой обнял и расцеловал Святослава.

Глядя на этих двух братьев, трудно было заметить в них кровное сходство. Изяслава природа наделила высоким ростом и дородством, он был заметно выше Святослава. Длинные светло-русые волосы были расчёсаны на прямой пробор. Борода, короткая, аккуратно подстриженная, имела такой же цвет.

Глубоко посаженные серые глаза Изяслава часто глядели с лёгким прищуром, унаследованным им от отца, как и привычка во время смеха высоко задирать подбородок. Изяслав не гонялся за пышностью в одежде, поэтому, даже будучи великим киевским князем, он зачастую одевался скромнее многих своих бояр. Это качество Изяслав тоже унаследовал от своего отца Ярослава Мудрого.

Святослав, в отличие от Изяслава, был невысок, но широкоплеч и мускулист. Держался всегда подчёркнуто прямо, ходил с гордо поднятой головой. Его голубые холодные глаза взирали на мир то с язвительной иронией циника, то с невозмутимостью закоренелого прагматика. Волосы у Святослава были тёмные, подстриженные в кружок. Князь не носил бороду, зато имел длинные усы в подражание своему знаменитому прадеду Святославу Игоревичу, ходившему походом на Царьград и погибшему в сече с печенегами[14] на обратном пути. Святослав любил подчеркнуть своё княжеское достоинство богатством одежд и золотом украшений. Ему не нравилось, если кто-то из его приближённых одевался пышнее, чем он.

А ещё Святослав не выносил долгих предисловий, которые казались ему пустой тратой времени. Он не стал сыпать любезностями и на этот раз, но сразу перешёл к делу.

На известие, что Ростислав объявился в Тмутаракани, Изяслав отреагировал странным образом. Он явно обрадовался этому. Внимая Святославу, Изяслав не прятал довольной улыбки. При этом он часто кивал головой, что-то соображая и слегка теребя свою бороду. Неожиданно Изяслав перебил Святослава и заговорил совсем о другом.

Святослава это разозлило. Он прямо заявил брату, что приехал в Киев поговорить с ним о Ростиславе, всё прочее ему неинтересно.

Изяслав сделал удивлённое лицо и развёл руками.

– Так ведь распря с Ростиславом как будто разрешилась, брат, – сказал он. – Сел Ростислав в Тмутаракани, ну и чёрт с ним! Отдай ему Тмутаракань, брат. По-моему, там Ростиславу и место!

Изяслав оглянулся на своих думных бояр, стоящих полукругом возле трона, и прочёл одобрение на их бородатых лицах.

Однако такой оборот не устраивал Святослава.

– Отдай, говоришь?! – с недоброй усмешкой произнёс он. – Что же ты сам, брат мой, не уступил Ростиславу Новгород, откель он сына твоего едва не выгнал!

Доброжелательность на лице Изяслава сменилась холодной надменностью.

– Не понимаю я речей твоих, Святослав. Я следовал отцовскому завещанию, из коего выходит, что старший сын киевского князя должен в Новгороде княжить. Ростиславу же гордыня глаза застит, он мнит себя выше сыновей моих! Думает, коль погребён его отец в Софии Новгородской, значит, и стол новгородский ему принадлежать должен.

– А ведь ты лукавишь, брат, – язвительно усмехнулся Святослав. – Помнишь, когда отец наш впервые сильно занемог и призвал нас к себе, то он просил нас соблюдать старшинство в роду нашем. Просил, чтоб стол киевский переходил от старшего брата к младшему. А в конце своей речи отец добавил, что он желает оставить Новгород за Ростиславом и его потомством.

– Не помню я такого! – вдруг рассердился Изяслав. – Завещание отцово у меня хранится, там ясно прописано, что Ростиславу в удел достались Ростов и Суздаль. Про Новгород нет ни слова!

– Да ты и эти города у Ростислава отнял! – запальчиво воскликнул Святослав. – Свёл Ростислава на Волынь, хотя обещал его в Смоленске посадить князем.

– Ты зачем ко мне пожаловал? – накинулся Изяслав на Святослава. – Напраслину на меня возводишь! Я на киевском столе сижу и за всю Русь промышляю. И коль не угодил я чем-то Ростиславу, в том не моя вина, а его беда!

– Даже так? – Святослав приподнял свои чёрные брови и ядовито улыбнулся, как умел только он.

– Да вот так-то, брат! – высокомерно кивнул Изяслав.

– Тогда пусть твоё величие промыслит и про моего старшего сына, – сказал Святослав. – Посади-ка его князем в Смоленске. В таком случае я, так и быть, уступлю Тмутаракань Ростиславу.

– Неужто, брат, в твоей вотчине княжеского стола для Глеба не найдётся? – недовольно нахмурился Изяслав.

– А вот хочется мне видеть Глеба князем в Смоленске! – дерзко ответил Святослав.

– Хвала Господу, что не в Новгороде, – криво усмехнулся Изяслав и неторопливо направился к трону.

Бояре киевские заулыбались, а толстый Тука даже негромко захихикал в кулак.

Не доходя до трона, Изяслав обернулся и резко бросил Святославу:

– Знаю, давно ты метишь на смоленский стол, но там ныне сын мой княжит. Об этом ты забыл, что ли?

– А ты переведи Святополка в Туров иль в Вышгород, – проговорил Святослав, – да хоть во Владимире его посади.

Изяслав на мгновение дара речи лишился: уж не издевается ли над ним Святослав?

Теперь уже не только Тука, но и брат его Чудин, а за ним и воевода Коснячко дружно рассмеялись. Это были самые приближённые к Изяславу киевские вельможи.

– В уме ль ты, брат мой? – вновь заговорил Изяслав. – Чтоб я стал тебе в угоду княжескую лествицу рушить! Да ты не пьян ли?

На скулах у Святослава заиграли желваки от еле сдерживаемого гнева. Он сделал шаг вперёд, собираясь ответить старшему брату резкостью на резкость.

Внезапно двустворчатые двери на противоположном конце зала распахнулись, в обширный тронный покой вступила княгиня Гертруда, жена Изяслава. Великая княгиня буквально вплыла в зал, так легка была её походка. За Гертрудой следовали две служанки, державшие за нижний край длинный лиловый плащ княгини.

Гертруда была одета на немецкий манер в узкое платье-котту бирюзового цвета с пояском, спускающимся на бёдра. У платья был глухой закрытый ворот и обтягивающие рукава. Голова княгини была покрыта круглым платком из белой ткани с отверстием для лица. Поверх платка через лоб шла повязка, украшенная драгоценными каменьями. Служанки также были в узких длинных платьях, но более скромных расцветок.

Тот, кто видел воочию польского князя Казимира Пяста[15], мог легко заметить в чертах его сестры Гертруды столь характерные для Пястов густые светлые брови, нависающие над глазами, слегка припухлые, чувственные губы и удлинённые скулы. Если женственная природа смягчила в чертах лица Гертруды массивный нос её отца, князя Мешко[16], и выступающую нижнюю челюсть её племянника, князя Болеслава Смелого[17], то это отнюдь не умалило жестокости в характере Гертруды, а также её алчности, унаследованных этой властной женщиной от того и от другого.

Святослав первым поприветствовал Гертруду, едва та приблизилась к нему.

Лицо Изяслава не выражало радости при появлении жены. Гертруда что-то очень тихо прошептала супругу на ухо и сразу же повернулась к его брату.

– Здрав будь, Святослав Ярославич! – Княгиня сверкнула белозубой улыбкой. – Что, приехал поругать моего Изяслава? Поделом ему, будет меньше советников своих слушать. – Гертруда с неприязнью взглянула на киевских бояр и коротко бросила им через плечо: – Прочь ступайте!

Бояре с поклоном удалились из тронного зала. Коснячко хотел было остаться, но Изяслав молчаливым жестом велел выйти и ему. Воевода удалился с обиженным лицом.

– Зачем пожаловал в Киев, друг мой? – вновь обратилась Гертруда к Святославу. – Надолго ли к нам в гости? Вижу гнев на лице у тебя, с чего бы это?

Святославу было известно, какое сильное влияние оказывает Гертруда на Изяслава, поэтому он без утайки поведал ей о цели своего приезда.

– Опять Ростислав?.. – Гертруда нахмурилась. – Чувствую, Ростислав будет воду мутить, покуда его не угомонит стрела или копьё. И что же вы решили, братья?

Княгиня перевела взгляд своих карих глаз с мужа на Святослава и обратно.

– Я так мыслю, надо выбить Ростислава из Тмутаракани, – высказал своё мнение Святослав.

– А по мне, пусть Ростислав там и сидит! – отрезал Изяслав.

– Славно ты чужие княжеские столы раздаёшь, брат, – сердито обронил Святослав.

– А ты вспомни, что сам про Смоленск говорил, – язвительно ввернул Изяслав. – Смоленск к Киеву тяготеет, а ты к своим рукам его прибрать хочешь.

Изяслав и Святослав стояли друг против друга, сверкая глазами.

Гертруда печально вздохнула:

– Когда же, наконец, князья русские перестанут между собой Русь делить?

С чисто женской интуицией княгиня постаралась предотвратить назревающий скандал, пригласив Святослава отобедать в гостях. «За чашей хмельного мёда можно обо всём договориться», – сделала Гертруда пространный намёк.

Святослав принял приглашение.

Но и за столом в пиршественном зале примирения у братьев не получилось. Кусок не шёл им в горло, а отведав пенистого мёду, распалились оба пуще прежнего. Посыпались взаимные упрёки и обличения.

– Помнишь, брат, как недавно ты заступался передо мной за Ростислава, а ведь я требовал у тебя выдать мне его на суд. Ты же упёрся, как бык! Тогда Ростислав был люб тебе, почто же ныне он стал тебе не люб? – с кривой усмешкой промолвил Изяслав.

– Люб – не люб! Твои суды мне ведомы, великий князь, – голову долой, да и дело с концом! – рассердился Святослав. – Я просил тебя не за Ростислава, а за справедливость, которую ты попрал, отцовский завет нарушив.

– Воля отца нашего в грамоте прописана, и та грамота у меня хранится, – сдвинув брови, сказал Изяслав. – Ей я следую и в делах, и в помыслах своих!

– Не про те письмена я толкую, брат мой, и ты ведаешь об этом, но изворачиваешься предо мной, как угорь, – медленно проговорил Святослав, чеканя каждое слово. – Припомни-ка лучше устное отцовское завещание…

– Замолчь! – рявкнул Изяслав и с такой силой ударил кулаком по столу, что серебряная посуда зазвенела.

Воцарилась напряжённая тишина.

Бояре и дружинники обоих князей, замерев кто с чашей в руке, кто с куском мяса на ноже, ждали, что будет дальше. Перестала жевать и Гертруда, быстрым жестом подозвав к себе своего верного слугу, ляха[18] Людека.

Святослав поднялся со стула, глаза его горели гневом. Негромко заговорил он после краткой паузы, однако речь его услышали все, кто был за столом:

– На холопей[19] своих, брат мой, ты хоть криком изойди, а на меня орать не смей! Пусть ты – великий князь, но и на твою силу у меня сила найдётся.

Изяслав тоже встал со своего места.

– Грозишь?.. Мне?! Великому князю!..

Святослав отодвинул стул в сторону, намереваясь покинуть трапезную. Бояре черниговские поднялись из-за стола вслед за ним.

– Не захотел ты, брат, чтоб меж нами разум был, – с угрозой бросил Святослав Изяславу, – так пусть будет меч меж нами.

Черниговцы во главе со своим князем, топая сапогами по каменному полу, удалились из пиршественного зала.

Изяслав лишь в этот миг понял, что своей несдержанностью он сорвал переговоры с братом. К тому же разругался с ним напрочь! Святослав слов на ветер не бросает, дружина у него сильная, одолеть черниговцев в открытом поле – дело нелёгкое. Стоило ли Изяславу вообще затевать свару со Святославом из-за Ростислава!

Остынув, Изяслав послал вдогонку за Святославом воеводу Коснячко.

Воевода догнал черниговского князя и его свиту во дворе. Конюхи выводили из конюшни коней, седлали их и взнуздывали. Быстро собрался в дорогу Святослав.

Коснячко поклонился князю:

– Не гневайся, Ярославич. Одумался брат твой, зовёт к себе добрым словом перемолвиться. – И совсем тихо Коснячко добавил: – Нагнал ты на него страху!

Святослав усмехнулся:

– Не могу не подчиниться, коль сам великий князь к себе кличет. – Обернувшись к своим боярам, Святослав властно промолвил: – Ждите меня здесь и коней держите наготове. Чаю, недолгая будет беседа у нас с братом.

Изяслав ожидал Святослава в небольшой светлице на два окна. Он стоял за высоким наклонным столом и перебирал какие-то бумаги. Святослав вошёл и снял шапку. Коснячко предупредительно затворил за ним дверь, обитую медными полосами крест-накрест.

– Вот! – Изяслав протянул брату пергаментный свиток. – Читай отцову волю.

Святослав беззвучно ухмыльнулся. Как будто ему неведомо отцовское завещание! Он сразу узнал и этот жёлтый пергамент, и красную печать на нём.

– Да ни к чему это… – обронил Святослав и по памяти процитировал первую половину завещания до того места, где упоминались Ростов и Суздаль, завещанные Ростиславу.

Изяслав развернул свиток, пробежал его глазами и удивлённо посмотрел на Святослава.

– Дивлюсь я тебе, брат, – не то с восхищением, не то с недоумением проговорил он. – Единожды увидел ты написанное и на всю жизнь запомнил!

– И я дивлюсь тебе, княже киевский, – в тон брату сказал Святослав, – нарушаешь завет отцовский и не сознаёшься в этом.

– Ты мне начало завещания напомнил, а я тебе напомню конец его, – промолвил Изяслав и громко прочитал: – «Князь же киевский да будет старшим над всеми князьями и вершит свою волю над ними по своему разумению, но во благо земле Русской».

Изяслав поднял глаза на Святослава, словно желая уличить того в недомыслии.

Однако Святослав внимал Изяславу вполуха, оглядывая лари и полки с толстыми книгами в обложках из кожи. Книгами была завалена вся комнатушка.

– У отца нашего книги на видном месте стояли, а ты, брат, спихал их невесть куда, будто хлам ненужный, – упрекнул Святослав Изяслава. – Ежели книги в тягость тебе, так хотя бы мне их отдай или Всеволоду. Он-то книги лелеет, не чета тебе!

– Я тебе не о том толкую, – вскипел Изяслав. – Согласно завещанию, я старший над вами, и мне решать, кому какой стол дать или не дать!

– Эх, брат мой… – Святослав со вздохом присел на окованный медью сундук. В голосе его и во взгляде почувствовалась мягкость. – Разве ж обличать тебя я сюда приехал. Разве ж не понимаю забот твоих!.. Но пойми и ты меня! Ослушался я тебя, каюсь. Господь наказал меня за это злодейством Ростислава. За помощью я к тебе приехал, а ты меня вон выставляешь.

– Помилуй, брат! – Изяслав торопливо скатал пергамент в трубку и убрал в ларец. – Я ведь сказал лишь, что неплохо бы оставить Ростислава в Тмутаракани, только и всего. А ты распалился! Да было бы с чего! Иль земель у тебя мало, что ты за Тмутаракань держишься?

– Ты Днепровские пороги оседлал, брат мой, – недовольным тоном заговорил Святослав, – в Новгороде старшего сына посадил, на юге и на севере пошлина с купцов в твою мошну сыплется. Теперь ещё Волжский торговый путь к рукам прибрал вместе с Ростовом и Суздалем. А мои земли черниговские – как остров посреди болота: что на нём произрастает, тем и живём. Лишь в Тмутаракани, земле дедовской, отсыпалось мне злато-серебро от гостей заморских. И вот злато сие ныне не моё, а Ростислава.

– Чего же ты от меня хочешь? – спросил Изяслав.

– Хочу, чтоб ты помог мне изгнать Ростислава из Тмутаракани, – ответил Святослав. – Подспорья жду от тебя, брат.

– А ежели решение моё будет таково, что быть Ростиславу князем в Тмутаракани. Что тогда станешь делать, брат?

– Не бывать этому! – Святослав сдвинул брови. – Ты от своей выгоды не отступаешься, брат, а почто я должен от неё отступаться!

Изяслав задумался. Не хотелось ему уступать Святославу, ведь он не просит, а почти приказывает! Не хотелось Изяславу тащиться с войском через обширные степи к далёкому Лукоморью. И куда потом деть Ростислава, изгнанного из Тмутаракани? Святославу хорошо рассуждать о справедливости, не в черниговские земли побежит Ростислав. Побежит он, скорее всего, в Изяславовы владения, а то ещё хуже – к венграм подастся. А что если король венгерский даст войско Ростиславу, тогда придётся Изяславу отдуваться одному за всех братьев. Святослав со Всеволодом вряд ли поспешат к нему на помощь, далеки их земли от венгерского порубежья. Нет уж, пусть Ростислав лучше сидит в Тмутаракани!

Собравшись с духом, Изяслав объявил об этом Святославу.

Святослав смерил брата презрительным взглядом:

– Может, скажешь ещё, что сие во благо земле Русской? Иль ещё что-нибудь из отцовского завещания зачитаешь? Одинаково мы с тобой его читаем, да по-разному разумеем, брат мой. Прощай!

Вышел из светёлки Святослав и в сердцах дверью хлопнул.

Изяслав сел на стул, задумался. Не уступил он Святославу, не пошёл у него на поводу, однако радости на душе от этого не было. Наоборот, снедает Изяслава то ли тревога, то ли предчувствие недоброе. Ведь не отступится Святослав, покуда не выгонит Ростислава из Тмутаракани. Упрям он и жаден!

«Более жаден, чем упрям! – думал Изяслав. – Разве отдаст Святослав столь жирный кусок Ростиславу, да ни за что! А Ростислав тоже хорош, знает, что урвать, – не Новгород, так Тмутаракань. Этого удальца токмо в порубе[20] и держать, иначе хлопот с ним не оберёшься!»

Воевода Коснячко ещё сильнее расстроил Изяслава, сообщив ему, что Святослав и его свита повернули коней не к Чернигову, а к Переяславлю.

– Святослав наверняка станет Всеволода подбивать супротив тебя, княже, – молвил воевода. – Уж больно злой он вышел из твоих покоев.

Ничего не сказал на это Изяслав, а про себя подумал: «Святослав упрям, а Всеволод хитёр, недаром он в любимцах у отца нашего был. Всеволод чужого ума не купит и своего ума никому не продаст. С такими братьями мне надо ухо востро держать!»

Знал и Святослав, что Всеволод прежде поразмыслит, прежде чем к делу приступить. И не на всякое дело Всеволода можно с места сдвинуть. А посему разговор с ним Святослав начал издалека:

– Мнится мне, что брат наш Изяслав более супруге своей внимает, нежели боярам своим. А вокруг Гертруды немало ляхов крутится. Среди них, сказывают, и люди германского короля мелькают, и послы папы римского. Недавно папский легат часовню латинскую освящал в Киеве, так на событие это латиняне набежали, как мыши на крупу. Посол чешский там был и моравский иже с ним, и ляхов целая прорва!

– Чему ж дивиться, брат, то всё наши братья-славяне, – пробасил сивоусый Всеволод, – живём мы с ними рядом, говором и обычаями с ними схожи.

– Говором схожи, но по вере разные, – ввернул Святослав. – Над западными славянами папа римский длань простёр, а над Русью Константинопольский патриарх. Вот и моя княгиня пристаёт ко мне, мол, построй да построй церковь латинскую в Чернигове. Видишь ли, немцев к ней приезжает немало каждое лето, а помолиться бедным негде. Я бы и рад воздвигнуть храм латинский, токмо митрополит киевский запреты мне чинит. – Святослав хитро усмехнулся. – Мне запрещает митрополит латинские храмы ставить, а Изяславу, видимо, запретить не может!

– У Изяслава с митрополитом вражда недавняя, но злая, – задумчиво промолвил Всеволод. – Вот уже десятый год пошёл, как патриарх византийский предал анафеме папу римского и весь клир его. Выходит, что Изяслав на еретичке женат, с еретиками знается и об их благе печётся. Сие митрополиту ох как не по душе, ведь он родом грек. Не гнать же в самом деле Изяславу мать детей своих за то, что родня её латинской веры.

– Гертруда, слава Богу, православие приняла, когда замуж за Изяслава выходила, – сказал Святослав. – А вот ляхи, кои с Гертрудой в Киев приехали, веры латинской не поменяли. Через них Гертруда мужа своего с толку сбивает.

– Властолюбия Гертруде не занимать, – улыбнулся Всеволод, – да и умна она – всякого человека насквозь видит.

– Вот Изяслав-то под её дуду и пляшет! – сердито заметил Святослав.

Всеволод спрятал усмешку в своей густой русой бороде: с обидой на Изяслава приехал к нему Святослав. Из-за чего же у братьев его раздор случился? Не из-за храма же католического! Ясно одно – желает Святослав видеть во Всеволоде союзника против Изяслава.

Разными были сыновья Ярослава Мудрого и по внешности, и по нраву, и по воспитанию. Изяслав до мудрости книжной с детских лет был не охоч, но и от учения он сильно не отлынивал. До ратных дел Изяслав тоже был не охотник, более всего он любил пиры и застолья. Простоват умом был Изяслав и на советах речами не блистал.

Святослав во всём, пожалуй, кроме силы физической, превосходил старшего брата. Был он изворотлив умом, силён в языках иноземных и во многих знаниях сведущ. Ратного дела Святослав не сторонился и в застолье мог перепить кого угодно, только успевай ему вина подливать. Святослав был любимым сыном великой княгини Ирины, супруги Ярослава Мудрого. Ирина была родом из Швеции. Она обучила Святослава наречию варяжскому и часто называла его варяжским именем Хольти. А у великого князя Ярослава Мудрого любимым сыном был Всеволод.

Всеволод унаследовал от отца густые русые волосы, тонкие губы и нос с едва заметной горбинкой, от матери-варяжки ему достались голубые глаза, белая кожа и спокойный нрав. Ростом и статью Всеволод пошёл в своего деда Владимира Святого. Однако при своей могучей дородности Всеволод имел небольшие ладони и ступни ног, чем радовал отца и мать. В те далёкие времена это считалось признаком царственности и доказательством высокородности. У Святослава руки и ноги тоже были небольшими, но при его невысоком росте это казалось естественным.

С юных лет во Всеволоде проявлялось его неизменное благородство и богопочитание, а также непомерная усидчивость за книгами и тяга к многознанию. Если Святослав запоминал всё сразу и легко, то Всеволод преодолевал все трудности учения терпением и настойчивостью. Часто Всеволод оставался за книгами один, в то время как его старшие братья убегали купаться к Почайне-реке или седлали коней для соколиной охоты.

Когда Всеволод возмужал, князь Ярослав частенько коротал с ним долгие зимние вечера, обсуждая походы и деяния древних греческих царей и полководцев, перечитывая при пламени светильников византийские хроники Георгия Амартола и Прокопия Кесарийского. Из всего прочитанного князь Ярослав пытался уразуметь для себя то непостижимое для непосвящённого ума свойство на примерах из далёкого прошлого уметь делать правильные решения в жизни настоящей. Дабы не повторять чьих-то ошибок, не направлять помыслы свои на заведомо гиблое дело, ко всему подходить с умом, а не с норовом в сердце.

Крепко запомнил Всеволод отцовские наставления. И сейчас, глядя на Святослава, он старался понять: что таит в себе его брат, чего недоговаривает?

«Видать, мне на роду написано разнимать братьев своих, когда они ввергнут нож меж собою, – подумал Всеволод. – На много лет вперёд зрил мудрый отец наш, предрекая мне это».

– Латиняне по всей земле Русской распространились, как саранча, – молвил Святослав. – Поляки в Киеве – как у себя дома. Немцы торговые дворища себе понастроили в Новгороде и Смоленске, у меня в Чернигове отбою от них нет. Церкви латинские растут как грибы то тут, то там! А брат наш Изяслав, сидя на столе киевском, пирует иль гривны[21] считает. За него Гертруда дела вершит.

– Наговариваешь ты на брата нашего, Святослав, – вступился Всеволод за Изяслава. – Вспомни-ка, сколь раз Изяслав ходил в походы то на ятвягов[22], то на голядей[23], то на торков[24]…

– Ну, на торков-то мы втроём ходили, да ещё Всеслава Полоцкого с собой в набег зазвали, – сказал Святослав. – Токмо бежали торки от воинства нашего, не дошло дело до сечи.

– Не возьму я в толк, брат мой, когда и где Изяслав дорогу тебе перешёл, – проговорил Всеволод, вглядываясь в лицо Святослава. – Неужто зуб у тебя на него?

Помрачнел Святослав и хмуро ответил:

– Высоко сидит Изяслав, да низенько мыслит. Думает, стал великим князем на Руси, так воля его – закон. Чужим именьем распоряжается, как своим. По завещанию отцовскому старший брат должен быть праведным судьёй между нами, но не самовластцем!

Не смог догадаться Всеволод о причине недовольства Святослава, пока тот не заговорил о Ростиславе, о том, где он ныне утвердился князем незваным.

– Мстит мне Изяслав за то, что ослушался я его в своё время и не выдал ему Ростислава на расправу, – продолжил Святослав. – А ты выдал бы молящего о защите, брат?

– Не выдал бы, – честно признался Всеволод.

– Как думаешь, справедливо поступил Изяслав, отняв у Ростислава Ростов и Суздаль? – вновь спросил Святослав.

– Высшая справедливость лишь от Бога, – уклончиво ответил Всеволод, – а у смертных человеков иное справедливое устремление может обернуться злом или напастью. Я мыслю, не со зла перевёл Изяслав Ростислава из Ростова во Владимир.

Такой ответ Всеволода не понравился Святославу: изворачивается его брат!

– Может, и не со зла, но и не без заднего умысла, – мрачно заметил Святослав. – Хоть и глуп Изяслав, но подметил, что Ростислав на Новгород зарится и сторонники там у него имеются. Вот и убрал Ростислава подальше от Новгорода, на западное порубежье. Чем это обернулось, ты знаешь, брат. Теперь вот мне предстоит изгонять Ростислава из Тмутаракани…

Почувствовал Всеволод, что наступил момент, когда Святослав выскажет, наконец, цель своего приезда, и насторожился.

Прокашлялся Святослав, затем вымолвил:

– По весне двину полки свои через Степь на Тмутаракань. Призываю и тебя, брат, в помощь. Не ведаю, как дело повернётся. По слухам, дружина у Ростислава сильная. Что скажешь?

– Не могу я немедля дать ответ, с боярами мне посовещаться надо бы, – замялся Всеволод. – Путь в Тмутаракань неблизкий, дорога незнаема.

– Пути до Тмутаракани мне ведомы, – сказал Святослав.

– Вот соберу бояр своих, переговорю с ними, тогда и ответ свой дам, – стоял на своём Всеволод. – А ты, брат, пока отведай угощения моего, с княгиней моей потолкуй. Она давеча о тебе спрашивала, сетовала, мол, забыл про нас князь черниговский. Ты же вдруг тут как тут!

Всеволод засмеялся и похлопал Святослава по плечу. Святослав нехотя улыбнулся.

Держал совет Всеволод со своими самыми верными людьми. По старшинству справа от князя сидели воеводы Ратибор и Никифор, слева – варяг Шимон. Далее расположились на скамьях: Иван Творимирич, Гордята Доброславич и Ядрей, сын Бокши. В сторонке от всех сидел боярин Симеон.

Выслушав князя, бояре недолго размышляли.

– Не будет мира на Руси, покуда жив Ростислав, – сказал воевода Никифор. – Отсюда понятно желание Изяслава, чтобы Ростислав в Тмутаракани остался.

– Но и Святослав справедливого требует, желая вернуть себе Тмутаракань, – возразил боярин Ратибор. – Упрекать его в этом нельзя.

– Значит, по-твоему, друже Ратибор, мне надлежит протянуть руку помощи Святославу. Так? – спросил Всеволод.

– Именно так, княже, – ответил Ратибор.

– Лучше быть с кем-то из братьев своих, нежели в стороне отсиживаться, – сказал Шимон, всегда благоволивший к Святославу. – Сегодня мы черниговцам поможем, завтра они нам помощь окажут.

– Пособить Святославу, конечно, следует, однако не задаром, а за деньги, – высказал своё мнение Ядрей, сын Бокши.

– В таком деле подмога важна бескорыстная, – сказал Ратибор. – Святослав ведь не к польскому князю обращается, а к родному брату.

– Но и за здорово живёшь двигать войско в такую даль тоже неразумно, – нахмурился Всеволод.

– А зачем нам двигать войско? – пожал плечами Ратибор. – Надо уговорить Изяслава сделать это, благо время до весны ещё есть.

– А коль откажется Изяслав? – спросил Всеволод.

– Вот тогда и выступим сами, – промолвил Ратибор.

…Покуда Всеволод совещался со своими боярами, Святослава в это время развлекала застольной беседой княгиня Анастасия. Супруга Всеволода была белолица и темноглаза, с прямым точёным носом, с яркими сочными губами. В прошлом месяце Анастасии исполнилось тридцать лет, но она была всё так же по-девичьи стройна и подвижна. Прежде чем начать потчевать гостя медами да пирогами, княгиня представила Святославу своих детей: тринадцатилетнюю дочь Янку, десятилетнюю Марию и одиннадцатилетнего сына Владимира.

Святославу было ведомо, как любила и почитала Анастасия своего отца, византийского императора Константина Мономаха. По этой причине Анастасия частенько называла своего сына не славянским именем, а отцовским прозвищем Мономах. Всеволод сильно любил свою жену-гречанку и во многом уступал её желаниям. Так, младшая дочь его, Мария, была названа в честь матери Анастасии, а старшая помимо славянского имени Янка имела другое имя – Анна, в честь бабки Всеволода, греческой принцессы Анны, ставшей женой Владимира Святого, отца Ярослава Мудрого.

Немало греков жило при дворе переяславского князя, много приезжало их сюда в летнюю пору: торговые гости, священники, умельцы разные, послы императора… Константин IX Мономах умер в один год с Ярославом Мудрым. Ныне на троне державы ромеев сидит Константин Х Дука, сменивший перед этим ещё двоих недолговечных императоров.

Дворец Всеволода в Переяславле не уступал размерами и великолепием дворцу Изяслава в Киеве. В этих чертогах всё было на византийский манер: и мозаичные полы, и светлые залы, и колонны из белого мрамора, и широкие каменные лестницы…

Анастасия сидела напротив Святослава. На ней было зауженное в талии длинное платье из блестящей тёмно-красной тафты[25], расшитое узорами из золотых ниток. Голову княгини покрывала полупрозрачная паволока[26], стянутая на лбу диадемой с вделанными в неё драгоценными каменьями. Лучи заходящего солнца падали через окно на прекрасное лицо Анастасии, озаряя его мягким розоватым светом. Бериллы и сапфиры то вспыхивали, то гасли на диадеме княгини при каждом движении её головы. Ярко блестели на солнце и ослепительно-белые зубы Анастасии, когда она улыбалась.

Святослав, внимая супруге Всеволода, невольно забывал про стоящие перед ним яства. Он не мог оторвать глаз от её прелестного лица, а мелодичный голос княгини просто завораживал его.

– Почто же ты, князь, супругу свою не взял с собой, к нам направляясь? – молвила Анастасия. – С прошлой Пасхи я не виделась с Одой. Как её здоровье?.. Сыночек твой Ярослав недавно грамотку мне прислал, так я попросила Янку тоже написать письмо Оде, поделиться с нею своими секретами. При последней встрече Ода и Янка очень мило беседовали, как две близкие подруги. – Анастасия подняла кубок с греческим вином. – Твоё здоровье, князь!

Святослав поднял свою чашу.

Терпкое виноградное вино приятно обожгло ему гортань, и сразу разлилось тепло по жилам, а в голове ощутилась странная лёгкость, все тяжёлые мысли враз улетучились. Славное вино у ромеев!

– Видишь ли, милая княгиня, путь мой изначально лежал в Киев к брату Изяславу, весточку одну я хотел ему переказать, – заговорил Святослав. – Однако не по душе пришлись мои речи киевскому князю. Дедовская самонадеянность проснулась в нём! Поругались мы с Изяславом. И понял я тогда, что некуда мне ехать, кроме как к брату Всеволоду. Он ежели и не подсобит, так хоть утешит иль дельное что-нибудь присоветует.

– Не пристало братьям родным ссориться по пустякам, – сказала Анастасия. Она свободно говорила по-русски, без всякого акцента. – Родная кровь не ссорить, а мирить должна.

«Хороши пустяки!» – усмехнулся про себя Святослав, а вслух произнёс:

– Супруга моя жива-здорова. Кабы знала Ода, что я в Переяславль приворочу, непременно со мной в дорогу напросилась бы. Вскружила ты ей голову, княгинюшка, нарядами своими богатыми. С прошлой весны Ода всё шьёт да примеряет, сколь камки[27] и парчи[28] извела на платья, не на одну сотню гривен!

– Оде с её фигурой любое платье к лицу, – улыбнулась Анастасия.

– Да уж не обидел Бог мою жену роскошными прелестями, – согласился Святослав, подумав при этом: «Ума лишь недодал!» – Старшие сыновья мои на равных себя с мачехой держать норовят. Иной раз и пошутят вольно при ней, а то и взглядом смелым обласкают, особливо Роман. А язык у него, что помело!

– Роман у тебя – красавец писаный, княже, – с улыбкой заметила Анастасия. – Хочу я познакомить с ним дочерей своих, покуда кто-нибудь другой на него глаз не положил. От тебя отказу не будет?

– Не будет, княгинюшка, – ответил Святослав. – Дочки твои, что маков цвет!

– Роману ведь пятнадцать ныне исполнилось? – поинтересовалась Анастасия.

– Пятнадцать, – кивнул Святослав. – Дурень дурнем!

– Олег, кажется, на год постарше Романа? – уточнила Анастасия.

Святослав снова кивнул.

– Ежели в Романе удаль сразу бросается в глаза, то в Олеге достоинство проступает, серьёзен он не по годам, – сказала Анастасия, голос и взгляд которой говорили о том, что приглянулись ей сыновья Святослава.

В дальнейшем разговоре Анастасия посетовала Святославу на то, что не отпускает её Всеволод в Константинополь, где она не бывала со времени похорон своего отца.

– Кажется, целую вечность не видела я бухту Золотой Рог, не слышала колоколов Святой Софии, не гуляла по залам дворца во Влахерне, – вздыхала Анастасия, лицо её обрело печальную задумчивость. – Всеволод постоянно находит какие-нибудь отговорки, думает, стоит мне покинуть Русь, так напасти на меня и посыплются. Ну не глупость ли это, Святослав?

– Дорожит тобой Всеволод, – с улыбкой произнёс Святослав, – тебе надо быть ему благодарной за такую заботу.

Облачко лёгкого раздражения коснулось красивого лица Анастасии.

– Такая забота более похожа на тяжкие оковы! – вырвалось у княгини.

В этот миг догадался Святослав, что не всё гладко у Всеволода в отношениях с женой, но виду не подал. В душе Святослав даже согласился со Всеволодом: красавицу Анастасию опасно надолго в дальние дали отпускать. Ведь в царстве ромеев порядка никогда не было, вечно там заговоры и кровь льётся рекой!

– Слышал я от купцов, будто безбожные сельджуки[29] в пределы византийские вторглись с востока и рать их бесчисленна, – сказал Святослав. – Нелёгкая война предстоит ромеям.

– С востока испокон веку накатываются кочевые орды одна за другой, византийские полководцы привыкли к этому, – пожала плечами Анастасия, – а бесчисленных ратей не бывает, князь. До Константинополя сельджуки никогда не доберутся!

– Как знать… – Святослав почесал голову. – Ведь арабы в былые времена осаждали Царьград.

В следующий миг Святослав пожалел о сказанном, заметив по глазам Анастасии, что явно не по душе пришлись ей последние его слова.

«На Руси живёт гречанка Анастасия, детей рожает от русского князя, княгиней русской величается, а сердце её всё же в Царьград стремится, – мелькнуло в голове у Святослава. – Вот так и Ода моя: телом со мной, а думами в Саксонии».

Задул холодный северо-восточный ветер – листобой. Поредели вершины деревьев под его напором. Потянулись на юг перелётные птицы.

Прячется барсук в норе. Линяет заяц-беляк. Наступает пора гона у лосей, оленей и могучих туров. Недаром на Руси октябрь называли «ревун».

В Покров день, когда припорошило землю первым снежком-легкотаем, собрался князь переяславский в Киев. По уговору со Святославом должен был Всеволод перемолвиться с Изяславом об участи Ростислава. Меч недолго из ножен вынуть, не лучше ли прежде постараться миром договориться с Ростиславом. Может, одумается Ростислав и вновь сядет во Владимире, хотя, конечно, было бы честнее вернуть ему обратно Ростов и Суздаль. Если бы Изяслав помог Святославу вернуть Тмутаракань и не обидел бы при этом Ростислава, то крепкий мир установился бы на Руси.

Об этом размышлял Всеволод, выезжая во главе небольшой дружины через Епископские ворота Переяславля в степь, побелевшую от снега. О том же думал Всеволод в пути, глядя то на густую гриву коня, то устремляя взор вперёд, к темнеющему вдали лесу. В сёлах близ дороги над соломенными кровлями избёнок вьётся дым, тёмные фигурки баб спешат к речке за водой. Скирды сена желтеют на опушке леса. Мир и покой на земле Русской!

Всеволод невольно вздыхает: всегда бы так!

От степняков немало отваливается бед. Не хватало, чтоб ещё князья русские свары меж собой учиняли! С этого и нужно начать разговор с Изяславом. Неужто он не поймёт? Неужто не согласится со Всеволодом?..

На второй день пути вдалеке на холмах над Днепром заблестели золочёные купола храмов, показались крепостные стены и башни на крутых валах. Ветер донёс дальний перезвон колоколов, звонили вечерню.

Всеволод придержал коня, обнажил голову и перекрестился.

…Жил-был в стародавние времена на греческой земле знаменитый оратор Демосфен. Столь искусно умел он сплетать словесный узор, так мастерски мог подать нужную мысль, что не было ему равных в этом деле ни до, ни после него. Речи Демосфена записывались его современниками и служили образчиками красноречия, многие поколения греческих ораторов обучались по ним. Довелось прочитать многие из речей Демосфена и Всеволоду, прекрасно владеющему греческим языком. Искусство убеждения – великое искусство, и правителю без него никак не обойтись.

«Бояр своих я всегда переубедить могу, с послами иноземными речи веду так, что последнее слово всегда за мной остаётся, даже брата Святослава к своему резону подвёл, хотя упрямца такого поискать! – подбадривал себя Всеволод перед встречей с Изяславом. – Плохо, что Изяслав к правильно выстроенным речам не привык, ибо он вокруг себя слышит токмо лесть да ругань. Заставлю-ка я его вступить в спор с самим собой, как мудрец Сократ проделывал!»

Однако ничего не вышло у Всеволода, видать, не зря ему заяц дорогу перебежал при подъезде к Киеву. Не подействовали на Изяслава силлогизмы[30], коими Всеволод стал потчевать старшего брата, не смог он убедить его, в чём хотел, не успел даже толком приступить к убеждению. Изяслав сразу почуял, что Всеволод со Святославом заодно, потому-то он и раскричался на младшего брата так, что хоть уши затыкай. Всеволод знал, что огонь маслом не тушат, поэтому благоразумно помалкивал, а когда утомился Изяслав от гневных речей своих, то он сразу же распрощался с ним.

С мрачным лицом ехал Всеволод по узким улицам Киева. На расспросы бояр своих не отвечал, лишь сердито зыркал на них. Бояре замолкли, брови нахмурили. Чего же такого наговорил Изяслав Всеволоду, что тот ни дня в Киеве провести не пожелал, хотя имеет здесь терем свой?

У Золотых ворот догнал переяславцев Изяславов дружинник верхом на коне и ко Всеволоду обратился:

– Князь, брат твой спрашивает, куда ты поехал на ночь глядя? Погостил бы у него.

– Иль не всё ещё мне высказал князь киевский? – сердито усмехнулся Всеволод.

Дружинник примолк, не зная, что сказать на это.

– Пусть лучше мне ветер в открытом поле песни поёт, нежели родной брат на меня орать будет, – продолжил Всеволод. – Передай Изяславу, что ежели он мудрым князем прослыть хочет, то пусть речи свои на тех невидимых весах взвешивать научится, кои в душе у каждого человека имеются. Слово, как и злато, тоже вес и ценность имеет.

Передал дружинник слова Всеволода Изяславу. К тому как раз супруга пришла. Гертруда вступила в светлицу и прислонилась округлым плечом к дверному косяку, с небрежной улыбочкой глядя на мужа.

Изяслав велел дружиннику удалиться, а сам сел в кресло.

– Ну что, муженёк, перессорился с братьями? – прозвучал негромкий едкий голос Гертруды, в котором слышался едва заметный мягкий акцент.

– О чём ты? – поморщился Изяслав, бросив на жену косой взгляд. – Размолвились мы со Всеволодом, всего и делов!

– Сегодня ты со Всеволодом размолвился, вчера поссорился со Святославом… – Гертруда раздражённо заходила по комнате. – Разума ты лишился, свет мой! Не таковские у тебя братья, чтоб понапрасну обиды терпеть, а ну как оба за мечи возьмутся!

– За меня Бог и Правда Русская[31]! – воскликнул Изяслав и потряс кулаком. – Не посмеют братья мои закон преступить, потому как отцом нашим он составлен и нам завещан.

– Дивлюсь я твоей самоуверенности, муж мой, – проговорила Гертруда, замерев на месте. – Ради власти и богатства люди порой отцов, матерей, братьев жизни лишают, примеров тому множество, а ты за Русскую Правду спрятался и успокоился. Вместо того чтобы клин между братьями своими вбить, ты сам их на себя исполчаешь.

– Не дойдёт у нас до войны, – махнул рукой Изяслав и поднялся с кресла.

Ему вдруг опротивел этот разговор. Разве дойдут его слова до женщины, в роду которой постоянно творились злодейства между кровными родственниками.

– Семена раздора вы уже посеяли, братья Ярославичи, теперь ждите всходов! – гневно бросила Гертруда в спину удаляющемуся Изяславу.

Гигантской широкой дугой от полноводного Днестра до Верхней Волги раскинулись на южных рубежах Руси холмистые степи, уходившие к обласканным горячим солнцем берегам Сурожского моря[32] и к лесистым предгорьям Кавказа. Немало племён прошло здесь, направляясь с востока на запад, немало сражений видела эта земля. И по сей день белеют черепа и кости людские в степном разнотравье, напоминая о лихих годах.

На заре нашей эры пришли вдруг в движение народы, жившие за Рипейскими горами[33] и на среднеазиатских равнинах. Словно от камня, брошенного в неподвижное озеро, пошли нашествия за нашествием, как круги на воде. Что явилось тем камнем? Эфталиты[34], напавшие на Кушанское царство[35], или кочевники жуань-жуани[36], изгнавшие гуннов[37] из Китая, – неизвестно.

Обширные степи от Дона до Кавказского хребта в те времена занимали аланы[38], соседями которых были сарматы[39], расселившиеся в Крыму и по берегам Днепра. Сарматов потеснили готы[40], обосновавшиеся у берегов Понта Эвксинского[41], а также славяне, захватившие земли в междуречье Днестра и Южного Буга. В ту далёкую пору не обходилось без кровопролитий, когда сосед пытался потеснить соседа, однако до бессмысленных истреблений людей и уничтожения жилищ дело не доходило. Пока не пришли гунны…

Эти жестокие завоеватели с огнём и мечом прошли от гор Тянь-Шаня до Карпат, согнав с обжитых мест многие племена. Гунны разгромили алан и готов. Готы устремились в пределы Римской империи. Аланы укрылись в долинах Кавказских гор. Славяне с равнин ушли в леса.

Гунны не задержались на вновь обретённой земле, направив бег своих коней за Дунай в Европу.

Гуннов сменили не менее воинственные авары[42], пришедшие из глубин Азии. На Дунае авары создали своё разбойничье государство – Аварский каганат. Много зла претерпели от авар окрестные народы, покуда франкский король Карл Великий[43] не положил предел их бесчинствам.

Потом пришли хазары, создавшие своё государство на Волге. Хазары обложили данью камских булгар[44] и буртасов[45], а также славян и многочисленные племена Кавказа. Дольше всех сопротивлялись хазарам аланы, но и они были вынуждены покориться. Господство хазар было долгим, но и ему пришёл конец после поражений, понесённых хазарами от арабов, проникших в приволжские степи через Дагестан. Поход же киевского князя Святослава развеял в прах остатки военной силы Хазарского каганата, обратив в руины хазарскую столицу – город Итиль.

Окрепшая Русь, объединившая под властью киевских князей северо-восточные славянские племена от Ладоги до Буга, вступила в спор с Византией за земли по Дунаю. А из южных степей Руси уже грозил новый жестокий враг – печенеги. В битве с печенегами сложил голову храбрый князь Святослав.

Владимир Святой, сын Святослава, успешно оборонял русские земли от набегов степняков, возводя земляные валы на границе со Степью и строя сторожевые городки. Однако не всегда валы и крепости могли сдержать печенегов, орды которых порой докатывались до самого Киева. Лишь при Ярославе Мудром, сыне Владимира Святого, печенегам было нанесено страшное поражение, почти всё их войско полегло в битве с русичами у стен киевских. На месте той памятной битвы Ярославом Мудрым был выстроен величественный храм Святой Софии. Остатки печенегов бежали в Венгрию и на земли Византии.

Ещё при жизни Ярослава Мудрого русичи столкнулись с другим кочевым народом, пришедшим из заволжских степей. Это были торки. Их кочевья заняли донские и приднепровские степи, освободившиеся после разгрома печенегов. Отдельные печенежские роды и колена, спасаясь от торков, искали защиты у киевского князя. Ярослав Мудрый принял печенегов к себе на службу и расселил кочевников вдоль реки Рось, сделав их заслоном от набегов из Степи. Осевшие в русском пограничье печенеги получили название чёрных клобуков, по цвету своих островерхих шапок.

Вскоре торков начали теснить новые пришельцы с юга – воинственные кипчаки[46]. Торки пробовали сражаться с ними, но были разбиты. Отчаявшись справиться с кипчаками, торки предприняли набег на Русь. Это случилось в том же году, когда умер Ярослав Мудрый. Изяслав и Всеволод Ярославичи дали отпор торкам. Несколько лет спустя русские князья сами совершили поход против торков. В конном строю и на ладьях по Днепру двинулись рати киевского князя Изяслава и Всеслава Полоцкого. У впадения в Днепр реки Трубеж к ним присоединились дружины Святослава и Всеволода.

Конные дозоры торков донесли до своих кочевий весть о том, что большое русское войско углубилось в степи. Торки стали поспешно сворачивать шатры. На местах их стоянок русичи находили лишь тёплую золу от очагов. Много дней гнались за кочевниками русские полки и наконец настигли их во время отдыха. Обессилевшие торки почти не сопротивлялись: многие из них сдавались в плен вместе с жёнами и детьми, прочие бежали дальше в холодные осенние степи. Пленённых торков русские князья расселили в Поросье рядом с чёрными клобуками, повелев им охранять южные рубежи Руси. Случилось это в 1060 году от Рождества Христова.

В тот же год летом объявилась под Переяславлем орда хана Болуша. Переяславский князь с малой дружиной выехал навстречу к незваным гостям. Через толмача Болуш сказал Всеволоду Ярославичу, что народ его зовут кипчаками, что они не враги русам, и воюют лишь с торками, которых гонят на закат солнца. В знак мира и дружбы Болуш подарил переяславскому князю аркан, лук и колчан со стрелами, оружие кипчакского всадника, а взамен он получил от Всеволода меч, щит и копьё.

Тревожно было на душе у Всеволода во время той встречи с ханом Болушем, ибо он понимал, что кипчаки гораздо сильнее и воинственнее побеждённых русичами торков. Недобрым предчувствиям Всеволода вскоре суждено было сбыться.

В январе 1061 года обрушилась бедой на переяславские земли кипчакская орда хана Искала. Всеволод вывел было в открытое поле свою дружину, но враг был столь велик числом, что с трудом пробился князь обратно под защиту стен Переяславля. В ту зиму опоясали Переяславль пожары со всех сторон: степняки жгли сёла и погосты. Всеволод слал гонцов в Киев и Чернигов, но ни один из них так туда и не добрался. Все дороги, ведущие от Переяславля на северо-восток, были перекрыты кипчаками.

Летописец так описал это событие в своём труде: «Пришли половцы войною впервые на Русскую землю».

Русичи называли кипчаков половцами, обратив внимание на соломенный цвет их волос. «Половый» по-древнерусски значит «светло-жёлтый», от слова «полова» – «солома, мякина». Впрочем, основная масса кипчаков имела чёрные волосы и карие глаза. Однако впечатление от первых знакомств с этим степным народом закрепило за ними среди русичей именно название «половцы». Всё становится понятным, если обратиться к древним авторам, современникам тех событий.

Так, арабский врач аль-Марвази, служивший при дворе сельджукского султана, писал, что кимаки (змеи) и куманы (ящерицы) потеснили племя шары (жёлтых), а те, в свою очередь, заняли земли туркмен, гузов и печенегов. Армянский автор Матвей Эдесский в своём труде сообщает, что народ змей изгнал из своей страны желтоволосых кипчаков, которые двинулись на гузов и печенегов. Гузов русичи называли на свой лад торками. Именно торки изгнали из южнорусских степей остатки печенегов. Следом за торками двигались гонимые куманами кипчаки.

Долго делили между собой степные пастбища и зимовья кипчакские и куманские орды. Они двигались к Дону и Днепру теми же тропами, какими совсем недавно прошли торки-гузы со своими кибитками и стадами. Постепенно куманы заняли земли западнее Днепра до самых границ Венгрии и Византии. Кипчакские кочевья располагались восточнее куманских на левобережье Днепра и по Дону до самого Лукоморья. Территория их расселения легко определялась благодаря каменным изваяниям, которые ставили на местах своих зимовищ и летовок только шары-кипчаки.

Для Руси наступили тревожные времена. После нашествия хана Искала от половцев русичи не ждали ничего, кроме зла. Конные русские дозоры постоянно находились в ближней степи и на Змиевых валах, возведённых Владимиром Святым на подступах к Переяславлю. Не смыкали глаз русские дружины в сторожевых городках, расположенных по рекам Сула и Воинь.

…Прошла зима с трескучими морозами, растаяли снега и схлынули вешние воды. Пригревало солнышко. Зацвели берёзы. Наступил месяц апрель, по-славянски «березень».

Насилу дождался Святослав весенней поры, так не терпелось ему проучить Ростислава. Уже и дружина черниговская была готова к походу через степи. Ждал Святослав гонца от Всеволода с известием о выступлении переяславской дружины.

Наконец прибыл вестник, но неутешительное послание привёз он Святославу от брата.

Всеволод сообщал, что не может он оставить земли свои без защиты, ибо вышла из степей половецкая орда хана Шарукана и разбила стан неподалёку от Переяславля. Торки, расселённые Всеволодом на реке Трубеж, волнуются, ведь у них с половцами вражда давняя. Всеволод просил Святослава повременить с походом на Тмутаракань и поспешить с войском к нему на помощь. Если заратятся половцы, то Всеволоду одному с ними не совладать, ведь пришли степняки несметным числом.

Отшвырнул Святослав грамоту Всеволода и выругался.

Воеводы черниговские с удивлением взирали на своего князя. Переяславский гонец стоял перед Святославом, ожидая ответа от него.

– Эх, как всё не ко времени! – вздохнул Святослав и вскинул глаза на гонца. – Возвращайся. Передай Всеволоду, что в Страстную пятницу буду у него с дружиной.

Сборы у Святослава были недолгими, если уже и копья навострены, и кони подкованы, и дружинники сигнала трубы только и ждут. Заколыхались по улицам Чернигова густые ряды копий, с глухим топотом двинулись к городским воротам конные полки, впереди реял княжеский чёрно-красный стяг с золотым ликом Спасителя. Горожане жались к заборам и к бревенчатым стенам домов, глядя на уходящее войско.

На княжеском дворе епископ Черниговский Гермоген сотворил молитву во славу русского воинства и на погибель поганых[47]. Князь, бояре и воеводы дружно перекрестились и покрыли головы шлемами.

Святослав махнул рукой:

– На коней!

Князю подвели вороного жеребца с гладкой блестящей шерстью и белыми ногами. Жеребец всхрапывал и тряс гривой, кося большим лиловым глазом. Святослав ласково похлопал своего любимца по крепкой шее и легко вскочил в седло.

На ступенях теремного крыльца стояли сыновья Святослава, его дочь и молодая супруга. В голубых глазах Оды прыгали злые огоньки, её полные чувственные губы были недовольно поджаты. Ода так просила мужа взять её с собой в Переяславль, так умоляла его! Но всё было тщетно.

– Не на пироги еду, горлица моя, – строго сказал ей Святослав. – Еду Всеволода от поганых выручать.

Ода не стала даже прощаться с мужем, молча повернулась и ушла в терем. Младший сын Ярослав убежал следом за ней.

«Токмо за материнскую юбку и держится! – сердито подумал Святослав про Ярослава. – И в кого такой уродился?»

Старшие сыновья тоже взирали на Святослава с недовольством, особенно Глеб. Ладно, братья его ещё недоростки, а он-то уже и покняжить успел, и дружинников своих имеет. Не позорил бы его отец!

– Останешься вместо меня в Чернигове, Глеб, – сказал Святослав, удерживая коня на месте. – Суд ряди и за порядком гляди. Печать моя княжеская в твоём ведении будет. Будет заминка в чём, не к Гермогену за советом иди, но к Гремыслу. Уразумел?

– Уразумел, – хмуро ответил Глеб.

– А вы, соколики, чего неласково на отца глядите? – Святослав улыбнулся и, протянув руку, похлопал по плечу Олега, подмигнул Давыду и Роману. – Вижу, не терпится вам в сече себя показать. Что ж, придёт и ваше время заступать ногой в стремя.

Святослав развернул жеребца и громко гикнул, ударив пятками в конские бока. Мощённый плитами двор наполнился дробным стуком копыт. Старшие дружинники, погоняя коней, устремились за своим князем в распахнутые настежь ворота детинца.

Невелик городок Баруч, вокруг которого расположились станом переяславские торки со своими стадами. Места здесь богатые пастбищами и водопоями. Невдалеке несёт свои воды река Трубеж. За эту реку хан торков Колдечи спешно отвёл своих людей, едва появились половцы. Река разделила торческий стан и половецкие вежи. Половцы не успели напасть на торков, вовремя подоспел Всеволод с дружиной. От Переяславля до Баруча было всего два часа верховой езды. Однако уходить восвояси половцы не торопились.

Всеволод привёл с собой полторы тысячи всадников. Он разбил свой стан рядом с половецким лагерем, загородив степнякам путь к отступлению. У Шарукана было около десяти тысяч всадников, поэтому на вопрос переяславского князя, что ему понадобилось на его земле, половецкий хан высокомерно ответил: «Я за своими рабами пришёл, коих ты у себя прячешь. Выдай мне Колдечи со всем его аилом[48], и я уйду. Не отдашь аил Колдечи добром, возьму его силой и ещё из твоего имения кое-что прихвачу!»

Всеволод обещал подумать до вечера. Тем временем к нему подошла пешая рать переяславцев числом в четыре тысячи копий. Половцы очутились словно меж двух тисков: впереди за рекой наездники-торки на конях гарцуют, позади стоит русское войско. Вечером тон у половецкого хана изменился.

«Русичи мне не враги, я пришёл воевать с торками, – сказал Шарукан Всеволоду, – но если переяславский князь считает торков своими подданными, то пусть заплатит мне за их злодеяния. Колдечи и братья его убили моего племянника перед тем, как на Русь сбежать. Кровная месть привела меня сюда».

Всеволод поинтересовался у Шарукана, готов ли он заплатить ему за злодеяния его соплеменника – хана Искала, пограбившего переяславские земли три лета тому назад. Шарукан ответил на это, мол, хан Искал не родич ему, поэтому расплачиваться за его злодеяния он не намерен. По степному обычаю, кочевник лишь за своего родича в ответе.

«В таком случае мы с тобой в расчёте, хан, – сказал Всеволод. – Ты мне не заплатил, и я тебе платить не собираюсь. А за то, что ты в чужие владения со своим уставом влез, я возьму с тебя виру в двести лошадей».

Рассерженный Шарукан горделиво промолвил, что завтра поутру переяславский князь увидит перед своим станом не двести, а десять тысяч отменных скакунов. Всеволод догадался, что Шарукан вознамерился пробиваться в степи силой. Стали готовиться переяславцы к жестокой сече, сослались гонцами с ханом торков, дабы тот в нужный момент ударил половцам в спину. Колдечи выразил готовность биться насмерть с ордой Шарукана.

Едва взошло солнце и птичий щебет огласил рощи и перелески по берегам Трубежа, переяславцы выстроились на равнине длинными шеренгами. Ярко полыхали в лучах восходящего солнца их червлёные щиты[49]. В центре боевого построения русичей встал пеший полк, на флангах разместились конные дружинники.

Половцы нестройными сотнями выезжали из-за своих кибиток, что-то выкрикивая на своём степном наречии. Некоторые из степняков пускали стрелы в сторону русского воинства, но стрелы не долетали до цели, втыкаясь в густую зелёную траву. Шарукан почему-то медлил, не бросал свою конницу в атаку. Может, он ждал, что переяславцы первыми ринутся на степняков, а может, измышлял какую-нибудь хитрость.

Всеволод тоже не торопился начинать сражение. Он совсем не собирался брать штурмом половецкий лагерь, ограждённый сцепленными повозками. В открытом поле у русичей с их более длинными копьями и большими щитами было больше преимуществ перед половцами.

На другом берегу реки позади половецкого стана крутились на горячих конях воины Колдечи, всего около семисот всадников. На солнце блестели островерхие бронзовые шлемы торков, их изогнутые сабли. Долетал из-за реки их боевой клич.

Напрасно промедлил Шарукан.

Неожиданно окрестности огласились дальним нарастающим гулом от топота множества копыт. Вдалеке на холмах показались русские конники в блестящих шлемах и кольчугах. Далёкая конница стремительно приближалась, растекаясь по широкой долине, охватывая с двух сторон бревенчатые стены Баруча. Из ворот городка с радостными криками выбежали толпы смердов[50] вместе с жёнами и детьми, искавших защиты за валами и стенами деревянной крепости.

Оживлённо засуетились жёны и дети торков возле своих разноцветных шатров, внезапно оказавшихся в окружении многочисленных русских всадников.

Святослав подоспел вовремя.

У Шарукана пропало желание затевать битву. К русским князьям прибыли знатные половцы, приглашая их в свой стан на переговоры. Князья приглашение отклонили, объяснив послам Шарукана, мол, они у себя дома, а вот половецкий хан – гость, хоть и незваный. Поэтому Шарукан к ним прийти должен с небольшой свитой и без оружия.

Один из послов заявил, что русским князьям в залог безопасности хана надлежит дать половцам заложников.

Святослав рассердился и прикрикнул на половчина:

– Неужели, собака, тебе княжеского слова мало?! Передай своему хану: если до захода солнца он не придёт к нам безоружный, то я его голову преподнесу в дар Колдечи!

Половецкие послы уехали к своим вежам.

Прошёл час и другой. Солнце перевалило за полдень. Русичи ждали.

Наконец расступились конные половецкие отряды и по образовавшемуся проходу медленно проехала вереница всадников. Впереди на саврасом длиннохвостом коне ехал хан Шарукан.

На всю жизнь запомнилась гордому хану эта поездка к русским князьям. Казалось бы, он всё обдумал перед этим походом, всё взвесил. Но, видимо, чего-то всё же не учёл, чего-то недовесил…

Шарукан спешился возле большого белого шатра с красным верхом, близ которого стояли воткнутые в землю княжеские стяги. Двадцать знатных беев[51] сопровождали Шарукана. Направляясь в шатёр, Шарукан задержался на миг, окинув взором русские знамёна. На смуглое, с тонкими чертами лицо Шарукана набежала мрачная тень: запомнит он эти хоругви! Если суждено ему не изведать коварства русичей и остаться живым, он непременно со временем вернёт должок именно двум этим князьям!

Первыми поприветствовали Шарукана бояре Всеволода: Иван Творимирич, Гордята Доброславич и Ядрей, сын Бокши. Все трое были в кольчугах, с мечами на поясе, но без шлемов. Толмач-торчин переводил половецкому хану их слова.

Шарукан с важностью кивал головой в островерхой шапке с ниспадающим на спину лисьим хвостом: почёт он любил. Сам, правда, в ответ ничего не сказал.

Вокруг стояло много черниговских и переяславских дружинников в блестящих бронях и шлемах, задние из них напирали на передних, всем хотелось рассмотреть вблизи грозного предводителя степняков, о котором шла дурная слава. Свита Шарукана опасливо поглядывала по сторонам и жалась к своим лошадям, чтобы при малейшей опасности мигом вскочить в седло и умчаться.

Шарукан вступил в шатёр в сопровождении четырёх беков[52].

Всеволод и Святослав радушно встретили гостя, пригласив его потрапезничать вместе с ними: в русском стане было время обеда.

Шарукан уселся на предложенный стул, для беков княжеские слуги поставили скамью.

Трапеза русских князей была очень скромной. Она состояла из протёртой редьки с квасом, ржаного хлеба, овсяной каши без масла и варёных овощей. Однако они уплетали всё это с большим аппетитом.

Заметив лёгкое недоумение в глазах знатных половцев при виде столь невзыскательного угощения на княжеском столе, Всеволод пояснил гостям:

– Пост у нас ныне, а во время поста христианам скоромное вкушать нельзя, ибо это грех большой.

Всеволод кивнул толмачу, тот стал переводить сказанное с русского на половецкое наречие, одновременно разъясняя степнякам, что такое «пост» и христианский обычай поститься. Половцы оживились, закивали головами и тоже принялись за еду – скорее из любопытства и вежливости, нежели из чувства голода.

Святослав негромко бросил Всеволоду:

– Мог бы для именитых гостей и барашка зарезать, брат, ведь они же нехристи.

– Кабы знал наперёд, что к нам гости пожалуют, зарезал бы, – так же тихо ответил Всеволод.

Увидев, что Шарукан внимательно следит за ним, Всеволод улыбнулся ему и дал знак толмачу перевести хану на половецкий всё прозвучавшее между ним и Святославом. Толмач повиновался. Шарукан улыбнулся скупой улыбкой, взгляд его тёмно-карих продолговатых глаз слегка потеплел. Хан что-то промолвил и кивнул толмачу.

– Великий хан говорит, что он уважает чужие обычаи и будет сегодня поститься, как и русские князья, – перевёл толмач.

Всеволод выразил хану свою признательность в таких витиеватых фразах, что толмач, с трудом подбирая слова на половецком языке, кое-как сумел донести до важного гостя суть сказанного. Беки даже забыли про яства, так изумил их высокий слог и изысканность похвал. Неужели переяславский князь желает подольститься к Шарукану? А может, в его словах, столь необычных и возвышенных, кроется какой-то тайный смысл?

Святослав не смог удержаться от небрежной усмешки:

– Брат мой, ты ведь не с ромеями речи ведёшь, поэтому выбирай словеса попроще.

Подозрительные глаза Шарукана метнулись к черниговскому князю, затем к толмачу.

Толмач, повинуясь еле заметному кивку Всеволода, перевёл хану слова Святослава.

Дабы гости не обиделись, Всеволод добавил:

– Жена у меня гречанка, дочь византийского императора, поэтому греки частые гости у меня в Переяславле. А у ромеев принято говорить пышно и замысловато.

В глазах у беков появилось невольное восхищение: князь Всеволод, оказывается, состоит в родстве с властителем Византии! С мощью Византийской империи уже столкнулись западные колена половцев, о богатстве державы ромеев половцы были наслышаны от венгров, валахов и печенегов. Шарукан тоже не смог скрыть своего изумления, переяславский князь вдруг стал значительно выше в его глазах.

Святослава Шарукан разглядывал с затаённой недоброжелательностью, помня его дерзкие слова, брошенные половецким послам. Уж не полагает ли черниговский князь, что хан половецкий из страха перед ним прибыл в русский стан!

Святослав, чувствуя на себе пристальное внимание Шарукана, тоже стал приглядываться к хану.

Шарукан был ещё довольно молод, на вид ему было около тридцати лет. Хан был высок и строен, с широкими плечами и узкой талией. Небольшая рыжая бородка обрамляла его подбородок. Тонкий прямой нос и слегка выступающие скулы придавали Шарукану облик сурового аскета, взгляд его тёмных миндалевидных глаз был цепким и недоверчивым. У хана были чёрные, почти сросшиеся на переносье брови, из-под шапки с опушкой из лисьего меха торчали длинные космы пепельно-рыжих волос.

«Ого, как зыркает рыжая каналья! – усмехнулся про себя Святослав. – Глаза словно стрелы!»

Насытившись, Святослав стал более благодушен, в нём опять проснулась его язвительная ирония.

Одежды знатных степняков были очень яркими. Их короткие полукафтаны, длинные плащи из алтабаса[53] имели розовую, голубую и жёлтую расцветку. Узкие штаны половцы носили заправленными в короткие кожаные сапоги с загнутыми носками. Рукава половецких полукафтанов были расшиты узорами в виде чередующихся фигурок зверей и птиц, а также какими-то непонятными значками. Такие же узоры были вышиты спереди, опускаясь широкой полосой от шеи к подолу.

Головы беков венчали круглые полотняные шапочки красного цвета с вышитыми на них белыми зигзагами. На шее у половцев висели золотые цепи с прикреплёнными к ним самоцветами в дорогой оправе.

Особенно много украшений было на хане. Длинные пальцы его были унизаны перстнями, в левом ухе висела золотая серьга с изумрудом, на груди в три ряда лежали ожерелья из золота, среди которых выделялся большой тёмно-красный рубин в золотом окладе, висевший на золотой цепочке, по всей видимости, амулет.

Святослав через толмача стал выспрашивать у хана, какие половецкие орды кочуют по Дону и у Лукоморья, за сколько дней конник может доскакать от верховьев Дона до кубанских степей, в какое время года лучше всего двигаться по степям на юг.

Шарукан насторожился. Насторожились и его беки. Почему это интересует черниговского князя? Уж не собирается ли он навести свои полки на землю Половецкую?

Шарукан принялся рассказывать о необъятности степных раздолий и о многочисленности половецких кочевий, разбросанных там.

– Если князю Святославу угодно совершить путешествие на юг, то ему лучше всего спуститься на ладьях по Днепру до Греческого моря и далее идти вдоль берегов Тавриды в море Хазарское, – молвил хан. – В это море впадает и река Кубань. Идти же напрямик через Степь лишь человеку несведущему может показаться ближе и удобнее. На самом деле от Переяславля до реки Сулы, где кончается Русская земля, целый день пути. От Сулы до реки Псёл два дня пути, и столько же будет до следующей реки Орели. Причём, князь, рек и речушек в степях много, переправа через них отнимает много времени в любое время года.

– Мне бы знать наверняка, в какую пору лета лучше всего двигаться через Степь: до или после солнцеворота? – спросил Святослав.

– Хоть летом, хоть весной пустись в дорогу, князь, тебе не избежать встречи с нашими ордами, – предостерёг Шарукан. – В верховьях реки Псёл кочует курень[54] хана Токсобы. Это очень храбрый батыр! Без выкупа он через свои владения никого не пропускает.

– И тебя, хан, тоже не пропускает? – с хитрой усмешкой обронил Святослав.

Шарукан ухмыльнулся:

– Мы с Токсобой дальние родственники, поэтому я прохожу через его земли свободно и без платы.

Всеволод слушал Шарукана, а сам размышлял: «Цену себе набивает хан, а заодно хочет запугать нас множеством своих сородичей. Ежели верить его словам, велика сила у поганых!»

– За рекой Орелью хан Отперлюк кочует, тоже могучий воин, – рассказывал Шарукан, и толмач быстро переводил его речь на русский язык. – Войско у него такое, что полстепи запрудит. Когда Отперлюк ходил походом на валахов, те с трудом смогли откупиться от него. Ближе к Лукоморью лежат кочевья хана Урюсобы и его братьев. В тех краях это самый сильный хан, все проезжие купцы платят ему дань. По реке Оскол пасёт свои стада хан Елтук. Он имеет двадцать тысяч всадников. Земля дрожит, когда его орда идёт в набег. Южнее, по реке Чир, стоят вежи хана Терютробы, а в низовьях Дона кочует орда хана Бегубарса и всей его родни. Бегубарсу платит дань даже грузинский князь.

Шарукан довольно долго перечислял половецких ханов – своих ближних и дальних родственников, друзей и тех, с кем он был мало знаком, – кочевья которых были разбросаны от Кавказских гор до Днепра.

Святослав внимательно слушал Шарукана, а потом вдруг заявил:

– Велю-ка я своим гридням[55] убить тебя, хан, а твоих людей в полон возьму, дабы в степях попросторнее стало.

Сказано это было Святославом таким серьёзным тоном, что толмач невольно запнулся, прежде чем перевести услышанное на половецкий язык.

Глядя на оторопевших половцев, Святослав громко расхохотался. Затем, резко оборвав смех, он сдвинул брови и произнёс:

– У нас на Руси так говорят: одним камнем много горшков перебить можно. Что мне ваши орды и курени, коль дружина моя сильна! А дань я плачу токмо брату своему, киевскому князю, и не по принуждению, а по законному уложению.

Всеволод поспешил вмешаться, дабы беседа не превратилась в ссору.

– Не забывай, брат, что Шарукан наш гость, – негромко он напомнил Святославу.

Святослав мигом остыл.

– Не гневайся, великий хан, за мои слова, – сказал он. – У русичей речи, как и мечи, прямы.

Шарукан уловил намёк Святослава на изогнутые половецкие сабли, но виду не подал. Хан проговорил с вежливой улыбкой:

– У меня есть брат Сугр, такой же горячий, в любом споре сразу за кинжал хватается. Часто и мне приходится остужать его гнев. – При этих словах Шарукан взглянул на Всеволода. – Русичи испокон веку живут на своей земле, а мой народ испокон веку кочует по разным землям, часто терпя голод и лишения, часто гонимый более сильными племенами. Не одно поколение моих соплеменников ушло в страну предков, прежде чем наши кочевья вышли к берегам Дона. Часть половцев остались на Дону, другие продолжили свой путь на заход солнца и на юг, покуда не достигли Кавказского хребта на юге и Угорских гор на западе. Тогда половецкие орды повернули обратно и соединились все вместе на равнинах между русскими лесами и Греческим морем.

Шарукан просил русских князей не держать на него зла за то, что он ступил на их землю.

– Сегодня я к вам без зова пришёл, завтра вы ко мне вторгнетесь, – добавил хан, бросив взгляд на Святослава.

– Истинно молвишь, великий хан, – кивнул Святослав. – Неисповедимы пути человеков.

На другой день спозаранку половецкие пастухи пригнали к русскому стану двести лошадей. Потом прибыли посланцы Шарукана и сказали, что желает хан заключить с русскими князьями крепкий мир. Пятьдесят знатных половцев во главе с Шаруканом привезли подарки для имовитых русичей.

На этот раз хозяева и гости расположились под открытым небом на разостланных на траве коврах. Бояре Всеволода и Святослава сидели вперемежку с беками и беями Шарукана. Толмачи с ног сбились, поспевая всюду, то объясняя половцам смысл какой-нибудь русской поговорки, то растолковывая русичам тот или иной половецкий обряд.

Шарукан похвалялся своими лошадьми, коих Святослав и Всеволод уже поделили между собой.

– В моём кочевье кони лучших степных кровей, легки, как ветер, выносливы, как сайгаки, а статью своей арабским скакунам не уступят!

На другой день половцы построились по-походному и двинулись на юг, к реке Суле. Русичи взирали на то, как идут на рысях мимо них тысячи половецких всадников на гривастых поджарых лошадях, как катятся повозки с большими колёсами, сминая степную траву, как текут и текут следом за половецкими обозами стада коров и отары овец.

Светлое Христово Воскресение Святослав праздновал в Переяславле.

Шумно и многолюдно стало во дворце у Всеволода, когда там разместился его брат со своей свитой. В застольях и на выходах к храму только и разговоров было, что о предстоящем походе к Тмутаракани. Впрочем, Всеволод старался отмалчиваться, даже если Святослав заговаривал с ним о выступлении против Ростислава.

В один из вечеров Святослав вызвал брата на откровенный разговор.

Всеволод не стал таиться.

– Ещё в марте побывал у меня гонец от Изяслава, – признался он. – Уступает мне Изяслав Ростов и Суздаль. Туда мне ныне предстоит дружину слать с надёжным воеводой.

Святослав выругался от досады. И тут же рассмеялся:

– Обскакал меня Изяслав. Как хитро он всё провернул! Не иначе, Гертруда его надоумила. Не жена, а золото!

– Опять же от половцев летом всегда беды можно ожидать, – добавил Всеволод. – С Шаруканом я замирился, а десять его сородичей голодными волками в степи рыщут. Как я Переяславль без войска оставлю!

– Понадеялся я на тебя, брат, – вздохнул Святослав, – да, видать, напрасно.

– Уговор наш я не забыл, – сказал Всеволод. – Вместо меня боярин Ратибор пойдёт с молодшей дружиной к Тмутаракани.

Хотел было Святослав упрекнуть Всеволода в двоедушии, но удержался от этого. Кто знает, может, и ему когда-нибудь придётся вилять между Изяславом и Всеволодом.

…Окропило землю первым весенним дождичком, и сразу разомлела почва от тепла и влаги, в рост пошла трава луговая, оделись свежей клейкой листвой деревья. Смерды на полях вышли сеять ранние яровые. Как говорили на Руси: пришёл Егорий (6 мая) с теплом. На Егорьевской неделе ласточки прилетают.

Собрался Святослав к Тмутаракани с крепкой силою – в пять тысяч конных дружинников. Двух старших сынов в поход снарядил Святослав, Глеба и Давыда. Первый должен был опять на тмутараканский стол сесть, второму предстояло ратному делу поучиться. Не всё же время Давыду книги листать да с дворовыми девками миловаться, рассудил князь. Черниговский стол Святослав оставил на своего третьего сына – Олега, которому вот-вот должно было исполниться семнадцать лет. При Олеге Святослав оставил троих советников надёжных: боярина Веремуда с братом Алком и варяга Регнвальда.

Пешее войско Святослав решил дома оставить, не взял он с собой в поход и повозки, повелев всё необходимое в пути на лошадей навьючить. Намеревался Святослав двигаться через степи скорыми переходами, чтобы внезапно нагрянуть в гости к Ростиславу.

Ранним майским утром, когда роса ещё не высохла и ещё не смолкли соловьи в ольшанике над речкой Стриженью, отворились ворота града Чернигова. Вышла из ворот конная рать и растаяла в рассветной туманной мгле.

На бревенчатой башне детинца стояли Ода, Олег с братом Романом, боярин Веремуд, варяг Регнвальд и саксонский барон Ульрих, на днях приехавший в Чернигов. Барон Ульрих являлся доверенным лицом графа Штаденского Леопольда, отца Оды, это был не первый его приезд в столицу северских земель[56].

Всё случившееся на глазах у барона за последние три дня: приготовления к выступлению войска, суета в княжеском тереме, совещания Святослава с боярами, затем прощальный пир и напутственный молебен – всё это порядком утомило щепетильного немца. К тому же Ульриха уязвило то, что Святослав уделил для беседы с ним каких-то полчаса, а потом и вовсе забыл про него.

«Наконец-то убрался крикливый черниговский князь! – сердито думал барон Ульрих и первым стал спускаться по дубовым ступенькам в тёмное чрево высокой башни. – Не сломать бы здесь шею. Да уж, это не каменный замок графа Леопольда!»

Вслед за бароном Ульрихом последовал Регнвальд отчасти лишь затем, чтобы оказать помощь немецкому послу, если у того возникнут затруднения во мраке глухих стен, на крутых неудобных ступенях. Следом за варягом скрылся в четырёхугольном тёмном люке боярин Веремуд. Было слышно, как поскрипывают дубовые доски лестничных пролётов под его грузным телом.

Покуда конное войско удалялось по дороге от города к холмам, поросшим лесом, стоящие на башне люди не произнесли ни слова. Войско скрылось в тумане, ещё какое-то время виднелись над туманной завесой длинные копья дружинников, но вскоре исчезли и они. Перед взором оставшихся на башне лежала опустевшая дорога, уходившая в туманную даль.

Внезапно чуткую рассветную тишину нарушил протяжный свист коростеля.

Роман вздохнул, посмотрел сбоку на Олега, потом на Оду, стоящую у самого заборола спиной к нему. Как он завидовал своим старшим братьям! А ведь у него стрелы всегда летят точно в цель, не то что у Глеба, и мечом он владеет намного ловчее Давыда. Любой дружинник подтвердит это. Однако с отцом спорить бесполезно.

Расстроенный Роман молча покинул верхнюю площадку сторожевой башни.

Олег и Ода остались одни на башне.

Невдалеке снова пропел коростель.

Ода зябко пожала плечами, по-прежнему глядя вдаль.

Олег скинул с себя тёплое корзно[57] и укрыл им плечи молодой женщины. Ода прошептала: «Благодарю», слегка повернув голову. Сдавленная интонация её голоса насторожила Олега.

Но вот мачеха повернулась к нему, и княжич увидел слёзы у неё на глазах.

Это пробудило в Олеге сострадание к Оде. Ни разу доселе он не видел свою мачеху плачущей. Отец и раньше ходил в походы, однако Ода всегда провожала его без слёз. И вдруг такое…

– Не печалься, матушка, – промолвил Олег, – коль Глеб всего с двумя сотнями гридней сумел миновать половецкие вежи, то батюшке моему с его-то дружиной все ханы половецкие нипочём.

– Конечно, нипочём, мой юный князь. – Ода постаралась улыбнуться. – Помоги мне сойти вниз.

С самых юных лет Олег чувствовал на себе обаяние этой красивой женщины, своей мачехи, которая вошла в его жизнь, когда ему исполнилось четыре года. Свою родную мать Олег не помнил, зато он надолго запомнил восхищённые отзывы о ней своего отца, вырвавшиеся у него в порыве откровения. Ода с её немецкой речью, режущей слух, первое время казалась маленькому Олегу гостьей из чужого далёкого мира, который незримой стеной стоит за нею, и от него веет чем-то непонятным и холодным. В том мире люди имеют странные имена, носят непривычные для славян одежды и служат сатане, так рассказывал о католиках юному Олегу инок Дионисий, обучавший его грамоте.

Самое первое незабываемое впечатление маленький Олег испытал в шесть лет, когда он и пятилетний Роман ехали вместе с Одой в крытом возке. В ту зиму умер дед Олега, киевский князь Ярослав Мудрый. Той же зимой вся семья Святослава Ярославича, его челядь и дружина переезжали из града Владимира в скрытый за лесами и далями Чернигов. Дорога была длинная. Однажды вечером порядком измучившийся Олег долго не мог заснуть. Ода уложила Олега головой к себе на колени и стала напевать немецкую колыбельную песенку. Олег заснул, не дослушав колыбельную до конца. Он не понял ни слова из этой песни с таким необычным мотивом, с простым «ля-ля» вместо припева, но нежный голос мачехи буквально заворожил и усыпил его.

Уже в Чернигове подросший Олег рассказывал Оде русские былины, а она переспрашивала его, не понимая значения того или иного русского слова. Всё-таки русский язык давался Оде с трудом. Вот почему Ода так любила беседовать по-русски именно с Олегом и Романом: ведь они никогда не подсмеивались над ней за её произношение. Более того, Олег и Роман сами охотно слушали рассказы Оды о Саксонии, о германских королях, о походах рыцарей в Италию… Ода знала, чем заинтересовать мальчишеские умы.

Став постарше, Олег и Роман гораздо реже встречались с мачехой наедине, ведь почти весь их досуг был занят книжным учением, греческим языком, богословием и постоянно усиливающейся подготовкой к ратному делу. Ода же стала уделять больше внимания своему первенцу от Святослава – княжичу Ярославу.

Кроме того, под наблюдением Оды воспитывалась её падчерица Вышеслава. Как-то незаметно для всех Ода обучила Вышеславу немецкой речи, научила её играть на лютне, танцевать саксонские танцы и петь саксонские баллады. Святослав однажды раздражённо заметил при сыновьях, мол, была одна немка в доме, теперь стало две!

Никакой особенной ласки и внимания со стороны Святослава Ода не видела. С годами Олег всё больше замечал усиливающееся отчуждение между отцом и Одой. В глубине души Олег всегда был на стороне Оды, не понимая отца, как можно было не любить такую жену-красавицу. Казалось бы, теперь, когда Ода хорошо говорит по-русски и одевается в славянские наряды, она должна стать ближе Святославу. Выходило же всё наоборот.

…Дела и заботы свалились на Олега с первого же дня. Утром к Олегу пришёл княжеский тиун и два часа утомлял его именами недоимщиков, перечислял, сколько берковцев[58] овса и жита взяла с собой ушедшая рать Святослава, сколько осталось в княжеских амбарах, сколько ржи, ячменя и проса приготовлено им для сева и сколько зерна можно пустить на продажу. Говорил тиун и про серебряные гривны, полученные им с какого-то булгарского купца за «залежалый товар».

– Не гневайся, князь, что мало взял с басурманина, – лебезил перед Олегом пронырливый тиун, – товар уж больно бросовый был. Почитай, два года лежал в закромах.

– Пустое, Аксён, – махнул рукой Олег, мысли которого были совсем о другом.

В переходах терема Олег столкнулся с сестрой Вышеславой, спешащей куда-то. По лицу сестры Олег догадался: что-то случилось в женских покоях.

– Мати наша рыдает не переставая, – поведала брату Вышеслава. – Похоже, по отцу нашему убивается. Я говорю ей, что нельзя так по живому плакать, беду накликать можно, а она меня прочь гонит. И Регелинду гонит от себя, и Ярослава…

Олег задумался. Ему показалось странным, что выдержка вдруг изменила Оде. Может, отец сказал ей что-нибудь обидное при прощании? А может, это барон Ульрих что-то наговорил Оде втихомолку? Вечно этот немчин объявляется не ко времени!

К обеду Ода не вышла из своих покоев.

В трапезной сидели Олег, Роман, Вышеслава и Ярослав. Впервые за княжеским столом было так пусто и неуютно. Ярослав ел молча, не поднимая головы. Вышеслава сидела невесёлая, почти не прикасаясь к яствам.

– Эдак будешь вкушать, сестрица, бёдер-то не нарастишь, – обратился к Вышеславе острый на язык Роман. – За что парни-то на вечёрках тебя хватать станут, а?

Вышеслава вскинула на Романа гнвные глаза:

– А тебе бы токмо нажраться до отвала!

Челядинки, видя царящее в трапезной мрачное напряжение, бесшумно и быстро скользили по деревянному полу, уносили одни блюда, приносили другие.

Неуёмный Роман принялся подтрунивать над старшим братом:

– Что же ты, светлый князь, голову повесил? Не отведал почти ничего. Иль нынешний кус не на княжий вкус?

Олег промолчал, лишь холодно посмотрел на Романа.

Роман опять повернулся к Вышеславе:

– Почто матушка не обедает с нами? Нездоровится ей, что ли?

– Недомогает она, – сухо ответила Вышеслава.

Служанки принесли горячее говяжье жаркое. На какое-то время в трапезной повисло молчание, нарушаемое лишь чавканьем Романа и стуком костей об пол, которые он бросал собакам.

Ярослав поднялся со стула и попросил разрешения у старшего брата удалиться в свою светлицу. Олег кивком головы позволил Ярославу покинуть трапезную.

Роман подозрительно взглянул на Олега, потом на Вышеславу и спросил с усмешкой:

– Вы, часом, не поругались?

– Ешь своё мясо, – бросила Вышеслава Роману. – Не отвлекайся.

– А ты почто не ешь?

– Не хочу, чтобы парни меня за бёдра лапали!

Роман прыснул в кулак.

Неунывающий бесёнок жил в нём. Не умел Роман долго кручиниться, а без шуток и прибауток и вовсе жить не мог. Из всех сыновей Святослава один Роман красотою уродился в мать, но и пересмешник был таков, каких поискать. Этим Роман вышел в отца.

Роман схватил Вышеславу за руку, едва та встала из-за стола:

– Куда ты, сестрица? А у светлого князя позволения почто не спросила?

– Пусти, Ромка! – попыталась высвободиться Вышеслава. – Слышь, пусти!

– Поклонись князю, тогда отпущу, – засмеялся Роман и подмигнул Олегу.

Однако старшему брату было не до смеха.

– Роман, – сурово произнёс Олег, – не балуй!

Роман отпустил Вышеславу и вновь принялся за жаркое с таким видом, будто ничего не случилось. Он знал, в каких случаях Олегу не стоит прекословить.

Вышеслава направилась к дверям, обойдя лежащих на полу собак. Походка у неё была лёгкая и немного величавая. Вышеславе было пятнадцать лет, но держалась она по-взрослому и во многом старалась подражать своей любимой мачехе. Вот и сейчас на Вышеславе было надето длинное белое платье, как у Оды, с узкими рукавами и глухим воротом. Голова её была покрыта белым саксонским убрусом[59], поверх которого была наброшена тонкая прозрачная накидка, скреплённая на лбу серебряным обручем.

В дверях Вышеслава задержалась и, обернувшись, бросила на Олега благодарный взгляд. В стройной фигуре Вышеславы уже явственно угадывались приятные мужскому взгляду округлости. Это особенно подчёркивалось её узким платьем.

Олег поймал себя на этой мысли и слегка смутился в душе, словно невзначай подглядел за обнажённой сестрой. А ведь всего несколько лет тому назад он, Роман и Вышеслава, бывало, засыпали в одной постели и даже вместе ходили в баню.

Поздно вечером, отпустив мытников[60] и вирников[61], коих привёл в княжеский терем услужливый тиун Аксён, Олег вышел в сад, примыкающий к терему с южной стороны. Ему захотелось побыть одному, прийти в себя после суматошного дня.

В необъятной вышине перемигивались яркие звёзды. Тёплые сумерки окутывали всё вокруг. Сочный аромат свежей листвы смешивался с запахом чернозёма и сухой прошлогодней листвы. Птицы давно умолкли. В чуткой тишине глубокая ночь опускалась на улицы и переулки Чернигова.

Олег не заметил, как оказался под окнами женских покоев.

Внезапно одно из окон на втором ярусе со стуком распахнулось, жёлтый свет восковых свечей вырвался наружу, упав на высокую яблоню, под ветвями которой затаился Олег. До его слуха донеслись мелодичные переборы струн лютни.

«Похоже, матушка и Вышеслава разучивают новую балладу», – подумал Олег.

Он задержался под кроной яблони, чтобы послушать песню. Вышеслава была прекрасной исполнительницей, немецкий язык в её устах, казалось, становился мягче и мелодичнее. Даже барон Ульрих, этот строгий ценитель, несколько раз хвалил Вышеславу, услышав её пение.

Однако песню запела Ода.

Олег замер, поражённый печальной торжественностью музыки, грустными напевами струн, – как они звучали! – будто сама тоска настраивала их лады, а приятный голос Оды лишь дополнял дивное сплетение звуков чувственным напевом, таким негромким, что даже при знании немецкого Олегу всё равно было бы не разобрать всех слов песни. Одно Олегу было совершенно ясно: песня Оды шла от самого сердца, израненного болью и страхом за любимого человека. Душевные переживания Оды изливались в этой старинной саксонской балладе.

Олегу стало не по себе, словно он стал невольным свидетелем чужого горя. Уйти он тоже не мог, ноги не слушались его.

Когда песня смолкла, струны лютни ещё звучали под пальцами Оды, и высокая печаль, постепенно стихая, отдвалась отголосками в растревоженном сердце Олега.

Уже лёжа в постели, Олег долго не мог заснуть, печальная песня Оды продолжала звучать в его ушах. То высокое чувство, которое притягивает мужчину к женщине, о котором сложено так много песен, вдруг осенило его своим крылом. Есть что-то божественное в истинной любви, и любое проявление её способно возвысить человека. Ценит ли Олегов отец этот дар, коим по воле судьбы стала Ода, его жена? Постиг ли он глубину чувств этой удивительной женщины?

Олег почему-то был уверен, что его отец не питает к Оде сильных чувств и Ода отвечает ему тем же. Стало быть, печаль Оды явно о другом человеке, но никак не о своём супруге. И тот, другой, похоже, пребывает где-то далеко от Чернигова.

А не Глеб ли это?..

Олега даже пот прошиб от этой догадки. Ему тут же вспомнилось, как Ода обрадовалась возвращению Глеба из Тмутаракани, как она уединилась с ним в своей светлице. Ода и Глеб довольно долго беседовали наедине, и при этом не присутствовала даже Регелинда, которая обычно ни на шаг не отходит от своей госпожи. Ода выставила Регелинду за дверь. Не впустила Ода к себе и Вышеславу.

В сердце Олега зашевелилась ревность. Осуждать свою мачеху он не смел, в её-то годы любой женщине хочется внимания и ласки. Не мог Олег осуждать и Глеба: Ода всего на десять лет его старше, разве может Глеб устоять перед её чарами! Значит, не просто так Ода и Глеб катались верхом на лошадях в бору за рекой Стриженью. И ехидные намёки Романа, видимо, попадали в цель, если они так сердили и вгоняли в краску всегда столь невозмутимого Глеба.

В утро прощания Ода, находясь на крепостной башне, явно не хотела никому показывать своих слёз, дабы не вызвать подозрений, но своей песней она выдала себя.

Догадка Олега быстро переросла в уверенность, что он докопался до истинной сути, а уверенность ещё сильнее разожгла в нём ревность. Конечно, Глеб самый старший из братьев Олега, поэтому Ода на него и обратила внимание. К тому же Глеб такой вежливый и внимательный. Вот только когда успело окрепнуть чувство Оды к Глебу, коего отец отправил в пятнадцать лет на княжение в Тмутаракань? Ода и Глеб четыре года пребывали в разлуке. Это Олегу было непонятно.

А Глеб тем временем день ото дня всё дальше углублялся вместе с черниговской дружиной в объятые солнцем бескрайние степи, не ведая о душевных муках Олега. И мысли Глеба были совсем не об Оде.

На третий день пути впереди показались всадники в замшевых куртках, в островерхих шапках, с луками и колчанами за спиной. Помаячив на дальнем холме, таинственные всадники быстро исчезли. Русичи усилили дозоры. От степняков можно ожидать любой хитрости, ведь в Степи они у себя дома.

К вечеру войско Святослава наткнулось на следы половецкого становища. На берегу небольшой мелководной речки чернели головешки потухших кострищ, валялись обломки жердей, вокруг на истоптанной луговине виднелись кучки лошадиного помёта.

– На юг подались степняки, – сказал Гремысл Святославу, разглядывая в траве колеи от тележных колёс.

– Давно ли? – спросил Святослав.

Гремысл поворошил рукой пепел одного из кострищ и, подумав, ответил:

– Уже минуло не менее шести часов.

– Не мы ли их спугнули, как думаешь? – опять спросил Святослав.

– Наверняка степняки нашего воинства испугались и убрались отсюда поскорее, – сказал Гремысл.

– Ладно, – Святослав спрыгнул с седла, – заночуем здесь.

Русичи расседлали лошадей, разожгли костры, стали кашу варить. Палаток не ставили, укладывались спать прямо на траве, подстелив под себя лошадиные попоны и закутавшись в плащи.

С первыми лучами солнца двинулись дальше.

Проводниками были Гремысл и торчин Колчко.

Воевода и торчин ехали впереди войска, не перекидываясь порой за весь день и парой слов. Колчко плохо говорил по-русски и больше изъяснялся знаками. Гремысл и вовсе не знал ни слова на языке торков. Беседы между ними всегда были краткими, очень выразительными и касались только дороги.

Если Гремысл показывал рукой на юго-запад, цокал языком, изображая топот копыт, и называл какую-нибудь речку в той местности, через которую предстояло пройти русским полкам, то это означало, что до захода солнца воинству Святослава необходимо добраться до этой степной реки. Колчко понимающе кивал головой и одному ему ведомыми путями вёл полки к указанной Гремыслом реке, обходя овраги и солончаки.

Иногда проводники затевали спор, остановив коней посреди ровного поля, каждый на своём языке пытаясь убедить другого в правильности выбранного им направления. Войско останавливалось и ждало разрешения спора. Бывало, спор затягивался. Тогда Гремысл слезал с седла и ножнами кинжала принимался что-то чертить на земле. Колчко наблюдал за ним, сидя на своей низкорослой буланой лошадке. Затем торчин быстро спешивался и, вынув саблю из ножен, начинал её остриём вносить свои дополнения в рисунок воеводы. При этом оба так и сыпали словами, каждый на своём языке, размахивая руками перед носом друг у друга.

Дружинники смеялись, глядя на них.

Святослав, теряя терпение, кричал:

– Друг дружку не зарежьте, спорщики!

В другой раз Святослав сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. Гремысл оглянулся на князя. Махнул ему рукой Святослав, мол, уступи, пусть торчин ведёт войско как знает.

Гремысл уступил.

После этого случая пришлось Гремыслу уступать и впредь, ибо только он упрётся на своём, Колчко пальцы в рот и давай свистеть. Так и получилось, что до Дона два проводника войско вели, а после Дона до самого Лукоморья уже один.

Близ реки Тор вдруг русичам преградили дорогу несколько тысяч конных половцев.

Русские полки изготовились к сече, ощетинились копьями.

Святослав объехал ряды дружинников, возле сыновей своих придержал коня и строго произнёс:

– Чур, отца не срамить!

По знаку князя полки на рысях двинулись на кочевников.

От половцев прискакал гонец с сообщением, мол, желает половецкий хан с русским князем разговаривать.

– Ишь, чего захотел чёрт узкоглазый! – усмехнулся Святослав и кивнул Колчко: – Спроси у гонца, как зовут хана. Не Шарукан ли?

Оказалось, что хана зовут Токсоба.

Святослав вспомнил предостережения Шарукана, и захотелось ему посмотреть на храброго Токсобу.

На переговоры с ханом Святослав взял с собой помимо Гремысла и Колчко обоих своих сыновей.

Токсоба выехал навстречу Святославу в сопровождении пяти военачальников-беев.

Хан был крепкого телосложения, с жилистой шеей, с коротким приплюснутым носом, с густыми светло-золотистыми бровями под цвет длинных волос, заплетённых в две косы. Глаза у хана были жёлтые, как у рыси. Рыжеватые усы и бородка обрамляли его рот, который постоянно кривился в хитрой усмешке.

К удивлению Святослава, Токсоба заговорил с ним на ломаном русском:

– Здрав будь, княс. Куда путь держишь?

– И тебе доброго здоровья, хан, – сказал Святослав. – В свои владения тмутараканские поспешаю.

– Иль стряслось что-то, княс? – допытывался Токсоба.

– Да так, по своим делам еду, – нехотя ответил Святослав.

Токсоба покачал головой и сощурил глаза, словно кот на печи.

– Ай, ай, княс!.. По своим делам едешь, но по моим степям. За это деньга платить надо!

– Сначала, хан, ты заплати мне за то, что вот уже много лет под моим небом живёшь, – быстро нашёлся Святослав.

Улыбка исчезла с широкого лица Токсобы.

– Как так, княс? – озадаченно пробормотал он. – Небо никому не принадлежит, оно ничьё…

– Поскольку небо ничьё, поэтому я и взял его себе, – с серьёзным видом промолвил Святослав.

Токсоба несколько мгновений размышлял, не спуская пристального взгляда с невозмутимого Святослава. Потом хан рассмеялся отрывисто и резко, обнажив крепкие белые зубы:

– Ай, какой хитрый княс!.. Как степная лисица! Хочу дружить с тобой.

– От дружбы никогда не отказываемся, – сказал Святослав.

Обменялись князь и хан оружием и поклялись не сражаться друг с другом.

Глядя на удаляющегося Токсобу и его беев, Гремысл недовольно проворчал:

– Сколь ещё половецких ханов по Степи рыскает, на всех мечей не напасёшься!

На исходе восьмого дня далеко впереди на краю зелёной холмистой равнины обозначилась обширная бледно-голубая гладь, сливающаяся у горизонта с синим небом.

– Гляди-ка, Давыдко, – весело воскликнул Глеб, – море!..

Давыд привстал на стременах и вытянул шею, впившись жадными глазами вдаль. Ему захотелось погнать коня, чтобы увидеть вблизи необъятную морскую ширь. Глебу хорошо смеяться, он-то прожил на берегу моря четыре года.

В этот вечер русичи расположились станом недалеко от морского берега.

Давыд отлучился из становища. Он зачерпнул пригоршней морской воды и попробовал её на вкус. Горько-солёная морская вода обожгла княжичу горло. Давыд закашлялся и утёр рот рукавом рубахи.

Маленькие волны лениво лизали песок у самых ног Давыда.

Красное закатное солнце медленно погружалось вдали прямо в морскую пучину. Небеса на западной стороне полыхали багрянцем. Тёплый ветер шевелил волосы на голове Давыда. То был чужой ветерок с солёным морским запахом.

…Вернувшийся в стан Давыд услышал отцовский голос у костра:

– Ещё прадед мой Святослав Игоревич[62] примучил здешние земли у морского пролива вместе с городом Тмутараканью. Навёл он свои храбрые полки после разгрома волжских хазар на хазар тмутараканских и обложил их данью. Все здешние народы признали власть и силу Святослава Игоревича, а он перед своим походом на Дунай посадил князем в Тмутаракани своего двоюродного брата. Токмо недолго тот княжил здесь, умер он через год после гибели Святослава Игоревича. При князе Ярополке[63], сыне Святослава Игоревича, в Тмутаракани сидел воевода Сфирн, племянник Свенельда[64]. Уже при нём ясы и касоги[65] отказали русичам в дани. Владимир Святой, брат Ярополка, посадил в Тмутаракани своего сына Мстислава[66]…

– Тот, что от венгерки был рождён? – спросил воевода Ратибор.

– Не от венгерки, а от немки, – ответил Ратибору Гремысл.

– Как же от немки, когда от венгерки! – возразил Ратибор. – Была она четвёртой женой Владимира Святого, и звали её… Звали её Гизелла.

– Гизелла родила Владимиру Позвизда, а матерью Мстислава была немка Адель, – стоял на своём Гремысл.

– А я думал, что Мстислав был рождён чехиней, – проговорил черниговский боярин Перенег.

– От чехини у Владимира Святого был сын Святослав, – пустился в разъяснения Гремысл. – Адель же родила ему кроме Мстислава ещё Станислава и Судислава. Так ведь, княже?

Дружинники посмотрели на Святослава, который с улыбкой слушал этот спор.

– Верно молвишь, Гремысл, – заметил Святослав, вороша палкой уголья в костре. – Адель родила Владимиру Святому троих сыновей, токмо она была не немка, а чехиня. Немку же звали Малфрида, и умерла она в один год с Рогнедой, моей бабкой[67].

– Развёл путаницу, пустомеля! – Перенег шутливо толкнул в плечо сидящего рядом Гремысла. – Я же говорил, что Мстислав был рождён чехиней.

– От кого бы ни был рождён Мстислав, воитель он был хоть куда! – сказал Гремысл. – Притоптал Мстислав своими полками и ясов, и касогов, и обезов[68]… До сих пор все тихо сидят!

– Чего стоишь в сторонке, Давыд, – окликнул сына Святослав, – садись к огню, места всем хватит. Подвинься-ка, Глеб!

Дружинники заговорили о Мстиславе Храбром и о том, как он вышел из Тмутаракани с сильным войском и в сече при Листвене разбил полки своего брата Ярослава Мудрого. Как не пустили киевляне к себе Мстислава, несмотря на то, что Ярослав бросил их, убежав в Новгород. Тогда Мстислав сел князем в Чернигове, а сын его Евстафий вокняжился в Тмутаракани. Вскоре замирился Мстислав с Ярославом, и стали братья вместе править на Руси. Вместе они ходили походом на ятвягов, на восставших ясов, вместе отвоёвывали у поляков червенские города. Всё делали вместе, покуда не умер Мстислав в 1036 году.

Со времён Мстислава Храброго и закрепилась за Черниговом далёкая Тмутаракань.

Ещё три дня скакали дружины Святослава вдоль берега Сурожского моря.

На четвёртый день взорам черниговцев открылись жёлтые стены и башни из кирпича-сырца на вершине каменистого холма. За крепостными стенами виднелись верхушки пирамидальных тополей, крыши теремов, сияли золотом купола и кресты белокаменного храма. Крепость на холме окружали кварталы обширного града, узкие улицы которого, словно ручьи, сбегали к большой бухте, у причалов которой теснились крутобокие торговые суда.

– Вот и Тмутаракань! – невесело проронил Глеб.

Давыд, конь которого шагал рядом с конём Глеба, удивлённо взглянул на брата. Отец Глебу княжество возвращает, а тот не выглядит радостным.

«Чудак, да и только!» – подумал Давыд.

Предместья Тмутаракани утопали в садах и виноградниках. Ветер разносил аромат цветущей черешни, благоухали абрикосовые и грушевые деревья. Повсюду густо росли орех и слива.

Местные жители при виде войска, поднявшего густую пыль на дороге, побежали под защиту городских стен. Многие гнали за собой мулов, коз и коров.

На башнях крепости замелькали копья и шлемы воинов.

– Неужели Ростислава успели упредить? – нервничал Святослав.

Однако штурмовать Тмутаракань черниговцам не пришлось. Ворота города были распахнуты.

Черниговского князя вышли встречать здешние старейшины, хазарский тадун и епископ Тмутараканский Варфоломей. Следом валила толпа именитых горожан, среди которых были и греки, и арабы, и хазары, и персы…

Святослав въехал в Тмутаракань, одной рукой сжимая поводья коня, другой – рукоять меча. Грозным взглядом князь озирал кривые улицы, полные народа, плоские крыши домов, с которых наблюдали за происходящим женщины и дети. Давно он не был здесь. Какие перемены ожидают его в этом приморском разноплемённом городе? Почему без боя впускает его Ростислав в Тмутаракань?

Святослав спешился на площади перед княжеским дворцом. Сопровождаемый своими боярами, он приблизился сначала к епископу Варфоломею, сняв с головы островерхий позолоченный шлем. Епископ осенил князя крестным знамением и прочёл короткую молитву во здравие. Затем Святослав шагнул к старейшинам.

– Где Ростислав, коего вы у себя князем посадили, изменники? – громко промолвил Святослав, не слушая разноголосых приветствий. – Где вы его прячете?

Святослав схватил за шиворот подвернувшегося под руку щуплого старикашку в длинном восточном халате и белом колпаке:

– Где Ростислав? Отвечай!

– Ростислава нет в городе… Ушёл Ростислав вместе с дружиной. Ещё вчера ушёл… – наперебой заговорили старейшины и замахали руками куда-то на восток.

Святослав оттолкнул от себя старика в белом колпаке, и тот тоже торопливо заговорил, тряся бородой:

– Нету в городе Ростислава. Бежал он отсель, княже.

Святослав в недоумении оглянулся на своих бояр. Те тоже ничего не могли понять.

Вперёд выступил Гремысл и жестом подозвал к себе хазарского тадуна.

Хазарин подошёл и поклонился сначала Святославу, потом Гремыслу.

– Как поживаешь, Азарий? – с усмешкой проговорил Гремысл. – Всех конокрадов в округе переловил?

– С этим злом бороться бесполезно, воевода, – опустив глаза, ответил тадун, – а жизнь моя токмо в седле и проходит.

– Жаловал тебя Ростислав своими милостями?

– Жаловал, но с собой, однако, не взял.

Святослав подступил к хазарину:

– Говори, где Ростислав?

– Ушёл он в горы к касогам, князь.

– Когда?

– Вчера поутру.

– Со мной сечи убоялся Ростислав иль замыслил что-то?

– О том не ведаю, князь.

В беседу вступил епископ Варфоломей:

– Перед своим уходом из Тмутаракани Ростислав обмолвился, мол, из всех дядьёв ему люб лишь Святослав Ярославич, а потому не посмею поднять меч на него. Не хочу за добро злом платить.

– Куда же отправился Ростислав, святой отец? – нетерпеливо спросил Святослав.

– Люди поговаривают, что восхотел Ростислав на службу к грузинскому царю наняться, – ответил епископ. – Может, это и правда.

Святослав бросил вопросительный взгляд на Гремысла.

Воевода отрицательно помотал головой:

– Не таковский человек Ростислав, чтоб к кому-то на службу наниматься. Чаю, иное у него на уме, а вот что именно – не могу понять!

– Вот дал Бог племянничка! – сердито промолвил Святослав и выругался.

Епископ Варфоломей поспешил осенить себя крестным знамением и осуждающе посмотрел на князя.

Святослав разместил свою дружину в городе. Глеб, его гридни и челядь снова поселились в белокаменном дворце, выстроенном ещё Мстиславом Храбрым.

Не один день Святослав ломал голову над тем, вернётся Ростислав в Тмутаракань или нет, далеко ли он направил бег своих коней. Жаловался Святославу катепан[69] корсуньский Дигенис. Мол, Ростислав грозился изгнать византийцев из Тавриды[70] и Зихии[71], с этой целью корабли строить начал.

Не лгал катепан, корабли эти Святослав узрел своими глазами на берегу бухты, большие, прочные, пахнущие свежей сосной, со звериными головами на носу. Иные уже почти готовы к плаванию. Разговаривал Святослав и со строителями-корабелами, в основном это были русичи с Волыни и из Новгорода. Никто из них не скрывал, что Ростислав собирался идти в поход на греков по морю. Недружелюбно поглядывали корабельщики на черниговского князя, видно было, что сердцем каждый из них за Ростислава.

Не мог понять этого Святослав. Ведь сын его Глеб не притеснял русских людей, живущих в Тмутаракани. К тому же удел тмутараканский Глебу по закону достался. Почему Глеб не люб здешним людям? Почему народ местный с такой охотой готов служить изгою Ростиславу?

– Не иначе, приворожил Ростислав здесь всех и каждого, – зло молвил Святослав, отмеряя нервными шагами мраморный пол дворцовых покоев. – Не золотом же купил Ростислав тмутараканцев, откель ему взять столько злата! Ох, попался бы мне в руки этот злыдень!

Бояре черниговские лишь молча переглядывались друг с другом: что они могли сказать? И глупцу понятно, что люд здешний не желает видеть князем Глеба. Хотя открыто никто об этом не говорит, но общее настроение местной знати и простолюдинов именно таково. Коль воротится Ростислав в Тмутаракань, опять все за него горой встанут.

– Может, гонца послать к грузинскому царю, дабы он придержал Ростислава, ежели он у него объявится, – высказался боярин Перенег.

– Тогда уж и к касогам гонца слать надобно, – заметил Гремысл.

– Пустое это дело, – махнул рукой воевода Ратибор, – искать ветра в поле.

– Что же век тут сидеть, Ростислава дожидаючись? – раздражённо обронил Святослав.

Ратибор в раздумье пошевелил густыми бровями.

– Думается мне, княже, что Ростислав где-то недалече, – медленно произнёс он. – Верных людишек у него в Тмутаракани хватает, вот Ростислав и ждёт от них известия, когда полки наши уйдут отсель.

Святослав нахмурил лоб: может, и верно мыслит Ратибор.

– В таком случае надо оставить Глеба с малой дружиной в Тмутаракани, а самим с остатним войском к северу податься, домой будто бы, – сказал Перенег. – Эдак мы заманим Ростислава в Тмутаракань. Сами же обратно нагрянем, как снег на голову!

Святослав задумался. И Перенег дело говорит. Если пустился на хитрости Ростислав, то хитростью его и одолеть нужно. А сидеть в Тмутаракани и ждать возвращения Ростислава – без толку.

– Быть по сему, – сказал Святослав, – завтра утром поднимаем полки. В Тмутаракани останется Глеб с тремя сотнями воинов, воеводой при нём будет Гремысл. О том, как гонцами ссылаться станем, после поговорим.

Давыд попросил было у отца дозволения остаться с Глебом в Тмутаракани, но получил непреклонный отказ.

В начале июня черниговская дружина вышла из Тмутаракани и двинулась к переправе через реку Кубань, растянувшись длинной змеёй на узкой дороге.

В этот же день Глеб собрал народ на площади. Молодой князь произнёс короткую речь, в которой он упомянул о преемственности княжеской власти в Тмутаракани. Мол, происходит это волею черниговского князя, ибо так повелось ещё с Мстислава Храброго. Ростиславу, ежели придёт он с повинной головой, дядья его дадут стол княжеский на Руси. Ему же, Глебу, выпало на долю сидеть князем в Тмутаракани не по своей воле, но по воле отцовской.

Народ внимал Глебу Святославичу в глубоком молчании. Гладкие речи ведёт молодой Святославич, но как на деле править станет после того, как указали ему путь от себя тмутараканцы?

На рынках Тмутаракани не стихает суета и толчея, там даже слепой прозреет и растеряет глаза. Что ни день, приходят из-за моря торговые суда, расцвеченные разноцветными парусами. Горы товаров громоздятся на пристани, ещё больше добра по хранилищам распихано. В Тмутаракани, кроме русских и хазарских купцов, в летнюю пору проживают торговцы со всех концов света.

На улицах Тмутаракани, примыкающих к торжищам, живут ремесленники: древоделы, камнерезы, кузнецы, стеклодувы, гончары, кожевники… Не всяк по-русски разумеет, но всяк своё дело знает.

Ходят здесь по рукам самые разные монеты, хотя наибольшим спросом пользуются серебряные арабские дирхемы и золотые греческие номисмы. Повсюду на торговых площадях стоят низенькие столы менял, восседающих на сундуках с самой разнообразной монетой. Подходи, заезжий гость, здесь тебе живо поменяют медные персидские фельсы на славянские куны[72] и гривны или франкские солиды на золотые киевские змеевики.

Спокойно было в Тмутаракани с уходом отсюда черниговских полков, однако витала в воздухе какая-то смутная тревога. Помимо княжеских мытников повсюду ходили вооружённые Глебовы дружинники в кольчугах и шлемах, днём и ночью на крепостных стенах дежурила недремлющая стража. Начеку был князь Глеб, а вместе с ним и весь город.

Тадуна хазарского Гремысл отправил куда-то с глаз долой якобы с поручением, а сам воевода с таинственным видом как-то обмолвился Глебу: «Скоро вернётся хитрец Азарий и Ростислава за собой приведёт».

Дни проходили за днями, но Ростислав не объявлялся.

Прошёл июнь, начался июль…

К Андрееву дню (17 июля) иссякло терпение Святослава. Отправил он к Глебу гонца с отрядом всадников. Послание Святослава было коротким: «Уповай на себя, а не на Бога, сын мой. Даю тебе ещё две сотни гридней для укрепления твоего духа. Будь здоров!»

…Покуда добрался Святослав до Чернигова, наступил август, уже вовсю хлеба заколосились. Созрели яблоки в княжеском саду. Жара стояла такая, что хоть из речки не вылезай.

Отпустил Святослав домой переяславскую дружину. Приветлив и радостен он был в те дни.

На вопрос Олега, что стало с Ростиславом, Святослав с улыбкой ответил:

– Прослышал тетерев, что охотник приближается, и упорхнул подальше, сынок.

– А коль вернётся Ростислав в Тмутаракань, что тогда? – осторожно спросила Ода.

– Глеб ныне крепко сидит в Тмутаракани, – не без самодовольства ответил Святослав. – Я ему пятьсот воинов оставил и Гремысла в придачу. К тому же катепан корсуньский обещал Глебу триста пешцев прислать. Да из хазар-христиан набралось две сотни охочих молодцев служить моему сыну. Пусть-ка сунется Ростислав!

Едва собрали смерды урожай и завыли осенние холодные ветры, дружина Глеба вдруг объявилась под Черниговом. Увидев стяг Глеба, Святослав поначалу своим глазам не поверил. Потом, придя в ярость, Святослав прямо в воротах детинца стащил Глеба с коня и так угостил его кулаком, что одним ударом с ног сбил.

Гремыслу тоже досталось. Обругал его Святослав непристойными словами в присутствии бояр своих.

– Что это за напасть такая! – возмущался Святослав. – Мой старший сын свой княжеский стол отстоять не может! И дружина у него есть, и воевода, и меч держать он обучен, а от сечи бежит!..

– Э-э, князь, не горячись, – вступился Гремысл за Глеба. – На сей раз Глеб вывел свою дружину на сечу с Ростиславом. Да уклонился от битвы Ростислав, хотя касогов и ясов пришло с ним великое множество. Гоняться за Ростиславом мы не стали, повернули назад в Тмутаракань. Глядим, а ворота заперты. На стенах городских народ шумит, кричат Глебу, чтоб уходил он обратно в Чернигов. Глеб дружину на штурм повёл, но сзади опять подошёл Ростислав с касогами. Так и метались мы меж двух огней два дня и две ночи. На третий день ушли от Глеба те немногие тмутараканцы, что с ним были, ушли и хазары-христиане, а от катепана Дигениса подмога так и не подошла. Что нам оставалось делать, князь? Посовещались мы с Глебом и повернули коней на Русь. Ростислав нам в этом не препятствовал, наоборот, ествы дал на дорогу.

– Ну, прямо рыцарь из Одиных баллад! – сердито фыркнул Святослав.

– Рыцарь – не рыцарь, но одолел нас Ростислав не копьём, а умом, княже, – с тяжёлым вздохом произнёс Гремысл. – Мне-то что, я за свою жизнь немало сражений прошёл и ни разу бит не был, а Глеб сильно переживает. Ущемил его мужское самолюбие Ростислав.

– Поделом Глебу, – проворчал Святослав, – меньше Псалтырь читать будет.

Глеб и впрямь мрачнее тучи вступил в отчий дом, и та восторженная радость, с какой встретила его Ода, привела его в недоумение. Ода запечатлела столь пламенный поцелуй на устах Глеба, какой, пожалуй, дарят лишь горячо любимому человеку.

Смущённый этим отнюдь не материнским поцелуем, Глеб отстранил от себя Оду и хмуро обронил:

– Недостоин я твоих ласк, матушка. Без битвы побил меня Ростислав…

– Это Господь не дал пролиться ни твоей, ни Ростиславовой крови, сынок, – убеждённым голосом сказала Ода. И, не давая Глебу возразить, она тут же добавила: – Это Господь возжелал, чтоб вы с Ростиславом не стали врагами. Это Господь! Он услыхал мои молитвы!..

Глеб даже онемел от неожиданности: неужели его очаровательная мачеха молилась за него?! В этот миг ни о чём не догадывающийся Глеб почувствовал себя счастливейшим из людей.

Дивился Святослав, зачем это Изяслав столь спешно его к себе вызывает. Иль проведал Изяслав о неудаче Святослава в Тмутаракани и надумал вмешаться. Именно эта мысль и сподвигла Святослава без задержки в Киев примчаться.

Изяслав был приятно удивлён скорым приездом Святослава на его зов.

Уединился Изяслав с братом и поведал ему о своих печалях:

– Покуда ты ходил в Тмутаракань, брат мой, на Руси недобрые знамения появлялись то тут, то там. На Ивана Купалу вечером звезда кровавая взошла на небе, и являлась та звезда семь дней кряду. Народ напуган был, люди из храмов не выходили. Кто-то слух пустил, что конец света близко. Я с митрополитом разговаривал, и поведал мне Ефрем, что не к добру сие знамение.

В древние времена, при римском кесаре Нероне в Иерусалиме тоже звезда великая с вечера воссияла над городом: предвещало это нашествие римского войска. При кесаре Юстиниане звезда двадцать дней блистала над Константинополем. Стала она предвестницей крамол и болезней среди людей.

На Максима (11 мая) в Новгороде видели, как почернело солнце средь бела дня, словно его щитом прикрыли, и мрак упал на землю. Ефрем сказывал, что при царе Ироде над Иерусалимом случилось такое же знамение и через сорок дней после этого царь Антиох напал на Иерусалим.

Но это ещё не всё, брат мой. Совсем недавно рыбаки на речке Сетомли выловили неводом мёртвого младенца. Устрашились они вида его и принесли в Киев, чтобы показать знающим людям. Видел того младенца и я. Уродец сей таков: вместо ног у него были руки, вместо рук ноги, а на лице срамной мужской отросток. Ефрем сказал мне, что при кесаре Маврикии некая женщина близ Царьграда родила ребёнка без глаз и без рук. После чего был голод в империи ромеев и междоусобная война. Вот так-то, брат мой.

Святослав презрительно усмехнулся:

– Ты больше Ефрема слушай, брат. Он тебе наплетёт небылиц!

– Грех такое молвить, брат, – нахмурился Изяслав. – Ефрем ведь не выдумками меня тешит, всё это в книгах прописано. Такое, слава Богу, случается не каждый год, поэтому люди испокон веку наблюдали, к чему могут привести такие знамения.

– А нам-то чего ждать от этих знамений, Ефрем тебе поведал? – спросил Святослав.

– Усобица разгорится на земле Русской, – печально ответил Изяслав, – или же нахлынут поганые из Степи, поскольку звезда была красная, предвещающая кровопролитие. Я ведь зачем тебя к себе призвал…

– Про знамения поведать, – вставил Святослав, не скрывая скептической усмешки.

– Знамения – это присказка, а сказка будет впереди, брат, – хмуря брови, продолжил Изяслав. – Слыхал, что Всеслав Полоцкий учинил?

– Нет, не слышал, – насторожился Святослав.

– На Ильин день (2 августа) подступил окаянный Всеслав с ратью ко Пскову и бил пороками в стены. Три дня отбивались псковичи, на четвёртый день Всеслав пожёг всю округу и ушёл в свои Подвинские леса. Сбываются знамения-то!

– Неужто трое Ярославичей одного Брячиславича не одолеют! – Святослав покачал головой. – Скликай рать, великий князь, до зимних холодов успеем добраться до Всеслава.

Изяслав оживился, повеселел:

– Мыслишь, брат, стоит проучить Всеслава?

– Непременно нужно проучить наглеца! – Святослав поднял правый кулак и потряс им.

– Моя дружина уже готова выступить, – сказал Изяслав. – По чести говоря, не хотел я, брат, без тебя войну начинать, дабы Всеслав не подумал, будто между нами сладу нет. Ждал я, когда ты из Тмутаракани возвратишься.

– А Всеволод согласен ли воевать со Всеславом? – спросил Святослав.

– Всеволод токмо сигнала ждёт, чтоб двинуть свою дружину в поход, – ответил Изяслав. – Едины мы помыслами с ним.

– Думается мне, с той поры вы с ним едины помыслами стали, как уступил ты Всеволоду Ростов и Суздаль. Не так ли, брат?

В глазах Святослава сверкнули коварные огоньки.

Изяслав смутился и не нашёлся, чем ответить на это. Умеет Святослав его огорошить!

А Святослав, как ни в чём не бывало, глаза опустил, завздыхал:

– Не повезло мне в Тмутаракани, брат. Ростислав бежал от меня в горы, но стоило моей дружине уйти обратно в Чернигов, он вернулся и опять согнал сына моего с тмутараканского стола. Придётся мне вдругорядь к Лукоморью полки вести.

Изяслав мигом вставил своё слово:

– Вместе пойдём, брат мой. Доберёмся и до Ростислава!

Святославу лишь того и надо было.

Договорились братья соединить свои дружины у городка Любеча в середине октября. После отъезда Святослава Изяслав послал гонца в Переяславль, к брату Всеволоду.

…Осень выдалась сухая и тёплая. С Семёнова дня (14 сентября) помочило немного землю дождями и перестало.

Святослав дождался, когда смерды сметают сено в скирды, и только тогда разослал по сёлам бирючей[73], созывая охочих людей в своё войско. На сборы ушло пять дней. Покуда добрались до Чернигова ратники из Курска, Рыльска, Путивля, Стародуба и других городов, покуда воеводы распределили всех по сотням и тысячам да вооружили тех, кто пришёл с голыми руками, – а из деревень таких пришло немало, – покуда подвезли съестные припасы с княжеских погостов и амбаров.

Черниговская дружина готовилась к походу особенно тщательно – Всеслав враг опасный. Гудит воинский стан у стен Чернигова, на берегу реки Стрижень.

Накануне выступления Святослав собрал воевод и своих старших сыновей на военный совет.

– Двигаться скрытно будем, дабы не почуял Всеслав беды, – сказал Святослав, – а посему чёрные люди и пеший полк порознь к Любечу выступят.

– Как же им порознь идти, княже, ведь дорога-то на Любеч одна, – заметил Гремысл.

– По одной дороге, да не в один день, – пояснил Святослав, бросив на Гремысла строгий взгляд. – С пешим полком ты пойдёшь, а чёрных людей Путята Прокшич возглавит. Во главе молодшей дружины Глеб встанет, во главе старшей дружины – Регнвальд.

Воеводы незаметно переглянулись. Похоже, сердит князь на Гремысла, коль не доверил ему старшую дружину, а поставил его над пешей ратью.

Глеб же после слов отца преобразился, в его очах огонь заиграл. Приосанился он. Наконец-то и его отец поставил вровень с главными воеводами!

На другой день спозаранку пеший полк ушёл в сторону Любеча. В полдень следующего дня Путята Прокшич двинул по той же дороге чёрную рать.

Пробудившись как-то на рассвете, Ода поднялась с постели, глянула в окно на далёкое поле за Стриженью. Там больше не дымили костры, не стояли повозки, не было видно ни шатров, ни шалашей. Опустел широкий луг.

Услышав, как заворочался на ложе Святослав, Ода оглянулась на него и насмешливо промолвила:

– Проспал ты войну, князь мой. Ушло войско без тебя.

Сонный Святослав приоткрыл глаза и взглянул на жену.

– Утопали, стало быть, мужички… – пробормотал он. – Вот и славно!

Князь вновь закрыл глаза.

За утренней трапезой Ода сидела за столом между Глебом и Вышеславой.

Сидящий напротив Олег то и дело кидал на мачеху взгляды исподлобья. Ода поймала на себе один из таких взглядов и обратилась к Олегу с шутливым вопросом:

– Тебе, наверно, хочется сегодня закусить не этим налимом, а мною, коль ты пожираешь меня такими взглядами. Не так ли, Олег?

Олег смутился и ничего не ответил.

– Матушка, Олег пожирает завистливыми взглядами Глеба, а не тебя, – с улыбкой сказал Давыд, – ведь это ему батюшка доверил молодшую дружину.

Ода повернулась к Глебу:

– Это так, сынок?

Глеб молча покивал головой, поскольку рот его был набит жареной рыбой.

Вышеслава и Ярослав засмеялись.

Потом посыпались остроты Святослава, на которые лишь Роман достойно отвечал своими остротами. И снова за столом звучал смех, причём звонче всех смеялась Вышеслава.

Вышеслава вышла к завтраку без платка, с волосами, заплетёнными в длинную косу. Румянец на щеках и вьющиеся на висках локоны придавали Вышеславе необыкновенное очарование. Юный Ярослав не спускал восхищённых глаз со своей старшей сестры. Мать и Вышеслава являлись для Ярослава самыми близкими людьми, так как именно с ними он виделся чаще, с ними он разговаривал на немецком, ставшем для него вторым родным языком.

Святослав не жаловал своего младшего сына особым вниманием, его холодность к жене постепенно перешла и на Ярослава, который унаследовал все черты сходства с Одой. Старшие сыновья Святослава уже вышли из детского возраста и относились к Ярославу скорее с дружеской опекой, нежели с братской любовью. Отчасти в этом была виновата и Ода, которая изначально старалась пробудить в своих пасынках не сыновние, а дружеские чувства к себе. Материнское начало проснулось в Оде лишь с рождением Ярослава. Тогда Оде самой исполнилось двадцать лет. К тому времени пасынки отдалились от Оды, попав под опеку воспитателей. Оде оставалось изливать пробудившуюся в ней нежность на Ярослава и Вышеславу, которые всегда были подле неё.

Став постарше, пасынки порой позволяли себе держаться на равных с Одой, цветущий вид которой и непринуждённая манера общения не воздвигали перед ними барьера в виде излишней почтительности. Пасынки называли Оду матушкой, но между собой они звали её по имени или употребляли прозвища, подходящие для хорошенькой молодой женщины. Между взрослеющими старшими сыновьями Святослава незримо шла непрестанная борьба за внимание Оды, первенство в которой держал Глеб до своего отъезда в Тмутаракань. Затем место Глеба ненадолго занял Давыд, не умеющий облекать свои мысли в красивые фразы и напрочь лишённый остроумия, поэтому Ода стала оказывать больше внимания Олегу и Роману, оставив Давыда в тени.

Возвратившийся из Тмутаракани Глеб вновь завладел вниманием и расположением Оды. Это обстоятельство пробудило в Давыде чувство зависти и уязвлённой гордости. Втайне Давыд не мог не восхищаться Глебом, ведь тот так непринуждённо держится с Одой! Глеб умеет рассмешить мачеху остроумной шуткой и заставить её задуматься, переведя беседу в серьёзное русло. Глеб, в отличие от Давыда, не просто много читает, он запоминает и переосмысливает всё прочитанное.

Олег, как и Давыд, сильно ревновал Оду к Глебу. Это выводило Олега из себя, ибо он привык повелевать своими чувствами. И только Роман ко всяким переменам относился спокойно. Быть может, из-за того, что Ода никогда не забывала напоминать ему о том, как он красив!

Наконец и княжеской дружине пришло время выступать в поход.

Конница, сотня за сотней, выходила за ворота детинца. Всхрапывали кони, звенела под копытами мёрзлая земля. Ярко алели на фоне белокаменных стен Спасского собора и княжеских хором красные плащи и щиты всадников.

– Что же, княже, ни тулупов, ни полушубков с собой не берёте, – молвил тиун, торопливо спускаясь по ступеням крыльца следом за Святославом. – Ведь холода на носу. Помёрзнет твоё воинство!

– Какие холода, Аксён? – засмеялся Святослав. – Лист с вишнёвых деревьев ещё не опал. Стало быть, до Дмитриевской недели нам снегу не видать!

– А коль установится санный путь сразу после Дмитриевской недели да прихватит морозцем, – не отставал тиун, – тогда как, князь?

– Не будет нынче зима морозной, – беспечно отозвался Святослав. – Видал небось: журавли низко на юг летели. Эй, соколики! – окликнул князь сыновей. – Довольно прощаний, живо по коням! Труба уже дважды пропела!

Сам Святослав уже успел проститься и с женой, и с дочерью, и с боярином Веремудом, коего он оставлял вместо себя в Чернигове.

Роман первым взлетел на своего белогривого жеребца и поскакал вслед за отцом к распахнутым настежь воротам. Давыд выпустил из объятий Вышеславу и с кряхтеньем взобрался в седло. Не привык он подниматься в такую рань.

Олег перебросил поводья через голову коня, но медлил вступать ногой в стремя, следя краем глаза за тем, как прощаются Ода и Глеб. Мачеха держала Глеба за руку и что-то негромко говорила ему. Глеб кивал ей головой в островерхом шлеме. Вот к ним приблизилась Вышеслава, ведя за руку Ярослава. Ода быстро поцеловала Глеба в щеку и обернулась, ища кого-то глазами. Мимо неё проехал Давыд на рыжей лошади. Ода помахала ему рукой. В следующий миг она встретилась взглядом с Олегом.

Олег сунул ногу в стремя, намереваясь вскочить в седло, но Ода, подбежав, задержала его.

– Мой юный князь! – промолвила Ода. – Чувствую, я в немилости у тебя. За что?

Олег отвернулся:

– Мне пора, Ода. Прощай!

Молодая женщина невольно замерла: Олег впервые назвал её по имени! Только в этот миг Ода вдруг догадалась, что творится в душе Олега. Лишь сейчас Ода осознала, что скованность Олега и его пристальные взгляды, обращённые к ней, порождены тем чувством, которое со временем превращает юношу в мужчину. Чему удивляться? Олегу уже семнадцать лет, это пора первой любви. Но как ей вести себя в этом случае, Ода не знала.

Поэтому она в лёгкой растерянности застыла посреди опустевшего двора, глядя на распахнутые ворота, за которыми исчез вскочивший на своего гнедого Олег. Его красный развевающийся плащ мелькнул раза два и исчез – улица, идущая по городу от детинца, шла под уклон.

Теперь Оде придётся следить за тем, чтобы Вышеслава не заметила в Олеге того состояния, какое обычно даже молоденькие девочки замечают в мужчинах в силу заложенного в них дара природы. Оде придётся также следить и за тем, чтобы чувство влюблённости к ней Олега не переросло в нём в жгучую страсть.

Поднявшись в свои теремные покои, Ода взглянула на себя в овальное венецианское зеркало на длинной ручке. Ей придётся хоть чуточку подурнеть, придётся стать более строгой и неприступной, дабы её повзрослевшие пасынки не видели в ней объект вожделения!

Ночью Оде приснилось, что она целуется с Ростиславом где-то в саду среди яблонь, а рядом нетерпеливо роет копытом землю горячий Ростиславов конь. Душа Оды тает от блаженства, её пальцы тонут в густых кудрях Ростислава. На них изливает свои горячие лучи ласковое солнце, и птицы заливаются у них над головой…

Ода спрашивает у Ростислава, кивая ему на коня: «Далече ли собрался, любый мой?»

Ростислав с улыбкой отвечает: «Далече, моя ненаглядная. В Тмутаракань!»

«Побудь хоть пару денёчков со мной, – просит Ода, – муж мой ныне далеко, и сыновья его с ним. Нам никто не помешает!»

«В тереме глаз много, а в Чернигове и того больше», – возражает Ростислав.

«Хочешь, в лес ускачем, – восклицает Ода, прижимаясь к Ростиславу, – там нас никто не увидит!»

«Мы в лес поскачем, а за нами слух потянется», – молвит Ростислав и понемногу отступает от Оды к коню.

Ода чувствует, как выскальзывают пальцы любимого из её вытянутых рук, хочет она побежать за ним и не может сойти с места. Ноги Оды словно окаменели.

Улыбка исчезла с лица Ростислава, и голос его стал тише:

«Прощай, Ода. Видать, не дано нам счастья изведать».

«Возьми меня с собой, Ростислав! – крикнула Ода. – Я согласна с тобой хоть на смерть!»

Не послушал Оду Ростислав, вскочил он на коня и умчался.

Напрасно звала его плачущая Ода.

Толчок пробудил Оду от сна. Она открыла глаза, не сознавая вполне, где находится, в её ушах ещё звучал топот удаляющегося коня.

Над Одой возвышалась полуобнажённая Регелинда с распущенными по плечам волосами и укоризненно качала склонённой набок головой.

– Госпожа, кого это ты звала во сне? – спросила служанка с язвинкой в голосе.

Ода легла на спину и сжала виски ладонями, приводя мысли в порядок.

– Неужели я разбудила тебя, Регелинда? – пробормотала она.

– Нет, госпожа. Я уже встала и расчёсывала волосы, когда услышала, что ты зовёшь кого-то.

– Кого же я звала?

– По-моему, Ростислава… – помедлив, ответила служанка, а в её глазах Оде почудился упрёк.

– Тебе показалось, Регелинда.

– Нет, госпожа.

– Так ты подслушивала под дверью, негодница! – рассердилась Ода. – О Дева Мария, я слишком добра к тебе!

По лицу Регелинды промелькнула тень хмурой улыбки.

– Я подошла к двери, думая, что зовут меня. Я разбудила тебя, госпожа, поскольку не хочу, чтобы о твоей тайной любви прознали другие служанки. Мне думается, неспроста ты и Ростислав ходили осматривать строящуюся церковь на Третьяке в то лето, когда Ростислав гостевал в Чернигове. Вы оба ещё довольно поздно вернулись тогда. Святослава не было в Чернигове. Я помню, госпожа, как блестели твои глаза после той долгой прогулки с Ростиславом…

– Замолчи, Регелинда! – Ода стремительно вскочила с постели, намереваясь ударить служанку, но под её прямым взглядом она вдруг сникла и бессильно опустилась на край кровати, склонив голову. Длинные спутанные после сна волосы закрыли Оде лицо. – Об этом никто не должен знать, Регелинда, – сдавленным голосом произнесла Ода. – Я люблю Ростислава.

Регелинда наклонилась и поцеловала склонённую голову Оды.

– Разве ж я не понимаю! – ласково проговорила она. – Вижу, как изводишься. Токмо бы муж твой сего не заметил.

Регелинда ушла.

Ода ещё долго не выходила из спальни, терзаемая отчаянием безысходности и стыдом вынужденного признания. Разве можно что-то скрыть от проницательной Регелинды, которая знает Оду с детских лет, хотя сама старше неё всего на пять лет.

Не принесло Оде успокоения и посещение храма, той самой церкви на Третьяке, с которой у неё были связаны столь сладкие воспоминания. В храме совсем недавно была закончена последняя отделка, в нём было светло и чисто, со стен строго взирали лики святых угодников, остро пахло известью…

Ода долго молилась на более привычной ей латыни, преклонив колени перед алтарём. Она просила у Божьей Матери прощения – уже в который раз! – за то, что совершила плотский грех в Её храме два года тому назад. В конце молитвы Ода, как всегда, попросила Пресвятую Деву Марию помочь ей вновь встретиться с Ростиславом.

«…Отврати от Ростислава копья и стрелы, болезни и наветы и просвети его на добрые дела во славу Господа нашего, – мысленно молилась Ода. – Укажи ему путь, ведущий ко мне, и пусть он не сойдёт с него, даже если путь сей будет длиною в десять лет!»

Ода подняла голову и взглянула на иконостас, на его верхнюю часть: там над иконой «Тайная вечеря» была помещена большая, в половину человеческого роста, икона с изображением Иисуса Христа в архиерейском[74] облачении с Богоматерью справа от Него и с Иоанном Предтечей слева. Мужественное лицо Иисуса было спокойно и торжественно, взор Его был устремлён к дверям храма, в нём застыла тихая грусть, словно Сын Божий видел всю тщету человеческую по избавлению от грехов своих, но поделать ничего не мог. В глазах же Девы Марии Ода заметила сострадание – сострадание к ней!

«Женщина не может не понять женщину, – подумала Ода. – Богородица поможет мне!»

Конные и пешие полки Святослава и Всеволода Ярославичей расположились лагерем на низком берегу Днепра под Любечем. Князья ожидали подхода киевской рати. Ожидание их длилось уже два дня.

Святослав места себе не находил, возмущался нерасторопностью Изяслава.

– Небось с сокровищами своими расстаться никак не может братец наш! – молвил он. – Затеял дело бранное, а сам не чешется! Вот-вот ноябрь наступит, не успеем до зимы разбить Всеслава.

Всеволод ничего не сказал на это, лишь перевернул страницу большой книги в кожаном переплёте, которую он читал.

Святослав раздражённо расхаживал по просторной светлице от окна к окну, посматривая то на широкий двор, где его гридни пробовали остроту своих мечей на вбитых в землю берёзовых кольях, то на высокий частокол, за которым виднелись тесовые крыши теремов любечских бояр.

– Послушай, брат, что сказал царь Филипп Македонский[75] о взятии городов, – с усмешкой обронил Всеволод и зачитал: – «Ни один город не сможет устоять, ежели в его ворота войдёт осёл, гружённый золотом». Каково, а?

– Это ты Изяславу прочитай, – отозвался стоящий у окна Святослав, – с его-то казной можно подкупом города брать.

Наконец, на исходе второго дня на широкой глади Днепра показались насады[76] с войском Изяслава. С трудом преодолевая сильное течение, крутобокие суда подошли к берегу и сгрудились у мелководья близ любечской пристани в местечке, именуемом Кораблище. Там находились корабельные верфи любечан.

Конная дружина Изяслава прибыла по берегу Днепра.

Братья собрались на совет.

– Я мыслю, надо сразу на Полоцк двигать, – заявил Изяслав.

– Верно мыслишь, брат, – согласился Святослав. – Как пойдём, посуху иль рекой?

– Пешую рать отправим по Днепру до Смоленска, а конница берегом двинется, – сказал Изяслав.

– Разместим ли всех-то пешцев на ладьях? – засомневался Всеволод. – Ведь пеших ратников нами собрано более десяти тыщ, не считая киевлян.

Всеволод посмотрел на Святослава; было понятно, что без черниговских ладей никак не обойтись. Пешее войско Всеволода добиралось до Любеча сухим путём.

– Разместим, – уверенно проговорил Святослав, – а коль ладей не хватит, то я у гостей торговых суда возьму. Нужно выступать не мешкая, братья, покуда не разнюхал Всеслав, что тучи над его головой собираются.

– Нынче же и двинем в путь! – согласился Изяслав.

Однако примчавшийся из Чернигова гонец своим известием спутал все замыслы братьев Ярославичей. Половецкий хан Искал опять вторгся на Русскую землю.

Воевода Веремуд извещал Святослава о том, что хан Искал разбойничает в Посемье, сёла жжёт, смердов в полон уводит. Осадил было Искал город Курск, но отступился, не по зубам пришлись хану курские стены. Теперь становища половцев замечены под Путивлем. Разоряют поганые тамошнюю округу и держат Путивль в осаде.

Спешно подняли князья Ярославичи свои войска.

От Любеча до Чернигова русские полки двигались почти без передышек и поздно вечером вступили в город.

Веремуд сразу же ошарашил Святослава и его братьев новым недобрым известием: половцы оставили Путивль в покое, переправились через реку Десну и теперь хозяйничают на реке Сновь. Большой отряд степняков ушёл на переяславские земли.

Князья разделились. Всеволод повёл переяславскую дружину и пеший полк в свой удел, а Изяслав и Святослав со своими ратниками двинулись к городу Сновску.

У селения Чернеча Гора дозоры русичей наткнулись на половцев.

Святослав переобувался, сидя на трухлявом пне. Его конь оступился при переходе вброд реки Сновь, поэтому князь промочил ноги.

Стоящий рядом Изяслав хмуро заметил:

– Плохая примета, брат.

Святослав пропустил слова Изяслава мимо ушей.

– Слышал, поганые не ждут нас! Чают нехристи, что далече князь черниговский. – Святослав зловеще усмехнулся. – Вот ужо попотчую я нехристей железом и стрелами, они у меня не отъикаются, не откашляются!

Натянув на ноги сухие сапоги, Святослав лихо притопнул сначала правой, потом левой ногой, проверяя, впору обувка или нет. Затем Святослав встал и надел на голову металлический островерхий шлем, поданный ему дружинником.

Подозвав к себе одного из дозорных, Святослав ещё раз расспросил его о половцах.

– Я эти места хорошо знаю, – негромко молвил Святослав Изяславу, пробираясь вместе с ним через молодой березняк. – Нападём на поганых с двух сторон, когда рассветёт. Мои черниговцы обойдут оврагами Чернечу Гору и ударят на нехристей с востока. Ты, брат мой, с запада нагрянешь. Гремысл неприметно проведёт твою рать через лес. Да вели своим воеводам двигаться сторожко, не спугни зверя!

Изяслав подчинился, хотя в душе он был недоволен. Как выступили полки из Чернигова, Святослав только и делает, что всем распоряжается. Изяслав понимал, что Святослав в своих владениях и знает местность как свою ладонь, поэтому не пытался оспаривать приказы брата.

«С чего это Святослав решил, что половцы близко? – сердился Изяслав, шагая по тёмной чаще во главе своих дружинников, ведущих коней в поводу. – Может, ошибся черниговский лазутчик! Мои-то дозорные степняков поблизости не приметили. Теперь тащись ночью по лесу незнамо куда!»

– Далече ещё? – недовольно спросил Изяслав у Гремысла, идущего рядом с ним.

– Лес скоро кончится, княже, – ответил воевода, – а далеко ли от его опушки до половецкого стана, о том не ведаю.

Как-то незаметно растаяла промозглая осенняя ночь. Сумерки стали призрачными, обозначились просветы между деревьями. В этих просветах далеко впереди стал виден широкий луг с побелевшей от инея травой. На лугу паслись лошади, не одна сотня: рыжие, каурые, гнедые…

По знаку Гремысла киевские дружинники остановились.

Тысячи русичей, сжимая в руках оружие, притаились за деревьями. Кое-кому из дружинников с опушки леса были видны вдалеке буро-рыжие пятна других половецких табунов. Русичи прикрывали ладонями и плащами ноздри своим лошадям, чтобы не учуяли они своих степных собратьев. По рядам воинов шёпотом передавали приказ Изяслава: не шуметь и готовиться к сече. Враг близко!

Изяслав изрядно продрог на утреннем цепком морозце. Он злился на Гремысла, который куда-то исчез, прихватив с собой двух молодых гридней.

Рядом с Изяславом зябко топчется на месте воевода Коснячко. Плечи Коснячко укрыты плащом, подбитым волчьим мехом, но, видимо, и тёплый плащ не спасает от холода довольно тучное тело воеводы. За спиной Изяслава вполголоса выругался боярин Чудин, согревая дыханием свои окоченевшие руки.

Уже совсем рассвело. Где-то в чаще леса дробно застучал дятел.

Наконец из кустов вынырнул Гремысл, раскрасневшийся от быстрого бега.

– Заметили-таки нас пастухи половецкие, – выпалил воевода. – Одного нехристя мы сразили из лука, но двое других к своему становищу ускакали. Я велел гридням твоим, княже, настичь их. Пришло время вынимать мечи из ножен!

– А Святослав далеко ли? – спросил Изяслав.

– Думаю, Святослав не замедлит ударить на поганых, – уверенно сказал Гремысл.

Изяслав повернулся к своим воеводам:

– Начнём, перекрестясь, други мои!

Взобравшись на коня, Изяслав вдруг ощутил в своей груди прилив сил и жажду битвы. Он рывком выхватил из ножен длинный меч и срубил им верхушку у тонкой стройной берёзки. Деревце вздрогнуло от сильного удара, с его ветвей сорвалось облако сбитого инея.

Нетерпение Изяслава передалось и киевской дружине. Воины вскакивали на коней, обнажали мечи. Сталь звенела, когда клинки сталкивались невзначай в скученном строю дружинников.

Тишину спящего леса нарушил топот множества копыт, треск сучьев, позвякивание уздечек и пустых ножен, бьющихся о стремена. Русская конница густым потоком хлынула из леса на равнину, уходившую к невысокому косогору. Туда же помчались табуны половецких лошадей, ведомые своими гривастыми вожаками.

Гремысл замешкался, отвязывая от дерева своего коня. Едва он выехал из леса, как мимо него потекла густая колонна киевских пешцев с большими красными щитами, с тяжёлыми копьями-рогатинами.

– Эй, борода! – окликнул Гремысла один из пеших ратников, по-видимому сотник. – Ты князя нашего не видал?

– Видал, друже, – ответил Гремысл, поудобнее устраиваясь в седле. – Видал и князя вашего, и воевод ваших, даже разговаривал с ними.

– Куда же они ускакали? – возмущался сотник. – Нас бросили, где строиться для битвы – не указали. «Поспешайте за дружиной!» А как поспешать, ежели я почти сутки не евши!

Сотник сердито выругался.

Рядом с недовольным сотником остановился другой киевский военачальник и спросил у него, кивнув на Гремысла:

– Это наш воевода?

– Угадал, приятель, – сказал Гремысл. – Велено мне князем Изяславом возглавить пеший киевский полк.

– Что-то лицо твоё мне незнакомо, – недоверчиво проговорил киевлянин, оглядывая Гремысла.

– Так я же черниговский воевода, – обронил тот.

– Неужто у Изяслава своих воевод мало?

– Мало – не мало, а ещё один не помешает, – промолвил Гремысл. – Слушайте меня!..

Гремысл построил пешую киевскую рать длинными плотными шеренгами, поставив впереди копейщиков, а фланги защитив лучниками. В таком боевом строю пешие киевские ратники двинулись к косогору, за которым скрылись табуны степняков и конная дружина Изяслава.

Киевские дружинники уже вовсю рубились с половцами, когда в спину степнякам ударила Святославова дружина. Половцев было больше, чем русичей, но царившее в их стане смятение помешало им использовать это преимущество. Многие половецкие воины были заняты тем, что ловили разбежавшихся лошадей. Хан Искал пытался собрать своих батыров, но его почти никто не слушал. Беки и беи действовали каждый сам по себе, ведя в сражение свои полуконные-полупешие сотни, стараясь отбросить русичей от своего становища.

Лишь один вид наступающих с двух сторон русских ратей лишил половецких военачальников мужества. Они повернули коней и устремились на юг, к Десне. За Десной половцы оставили свои повозки, семьи и скот. За Десной расстилались спасительные степи.

Русичи гнали и рубили бегущих половцев. Холодная равнина на многие вёрсты покрылась телами убитых степняков.

Изяслав предложил было на спешно собранном у костра совете прекратить преследование разбитого врага, но Святослав твёрдо стоял на своём: гнать поганых дальше и захватить их вежи со всем добром.

– Второй раз Искал на Руси разбойничает, нельзя этого пса живым в Степь отпускать, дабы прочим половецким ханам неповадно было соваться к нам! Попленим жён и детей половецких, греки и булгары отсыплют нам серебра за невольников. Табуны половецкие поделим, дружинники наши обогатятся ханским добром, золотом и всяким узорочьем. Полагаю, в шатрах и кибитках степняков есть чем поживиться!

Святослав оглядел своих бояр. Загалдели бояре черниговские, соглашаясь со своим князем. К ним присоединили свои голоса и киевские воеводы. Мол, дело верное, зачем с пути сворачивать, коль богатство врагов само к ним в руки идёт!

А Святослав подливал масла в огонь:

– Не смогут поганые уйти от нас со своими повозками и стадами. Воинов половецких мы истребим, а их жён и дочерей голыми руками захватим. К тому же наверняка у шатров нехристей томятся в неволе пленённые русичи. Негоже нам собратьев-христиан в беде бросать!

Не стал спорить Изяслав со Святославом. На другое утро, закусив сухарями, русское воинство двинулось в погоню за половцами.

Конные дозоры русичей широко рассыпались далеко впереди, отыскивая следы бегства половецкой орды. Княжеские дружины шли споро на рысях, следом за ними скорым шагом двигались пешие полки.

За Десной русичи повсюду натыкались на сожжённые сёла, на вытоптанные поля и огороды. На местах стоянок половцев валялись загнанные лошади и убитые пленники, в основном дети.

– Плохи дела у поганых, коль они коней своих не жалеют и вынуждены бросать желанную добычу, – заметил Святослав. И зловеще добавил: – А скоро будут дела у нехристей и того хуже!

Русичи настигли орду хана Искала у реки Сейм.

Степняки поставили свои повозки в круг и отбивались отчаянно. Однако пересилила русская рать половецкую, семь тысяч половцев полегло в битве. Пало много знатных беков.

К хану Искалу прорвался в сече горячий Роман Святославич, намереваясь сразить его своим мечом. Опытен и отважен был хан Искал, сабля в его руке сверкала, словно молния, над головой Романа. Снёс бы хан голову храброму княжичу, но вовремя подоспел варяг Инегельд, дружинник черниговский. Ловко отбивал Инегельд удары ханской сабли своим длинным узким мечом, затем, уловив момент, он проткнул знатного половца насквозь. Завалился мёртвый Искал на круп своей лошади, и та понесла его тело прочь из кровавой сумятицы в запорошенную первым снегом степь, откуда пришёл её хозяин и куда не суждено ему было вернуться.

Победоносное русское войско вступило в Чернигов, отягощённое добычей. Черниговцы глядели, как идут по улицам города пленные степняки в цветастых коротких кафтанах и замшевых штанах. Половчанки тоже были в шароварах, они прятали свои лица в шалях и покрывалах. Матери прижимали к себе испуганных детей, озираясь по сторонам. У половецких девушек в длинных косах позванивали маленькие колокольчики.

По случаю победы Святослав закатил пир.

В самом большом зале княжеского терема были накрыты длинные столы, за которыми восседали оба князя со своими боярами. Присутствовали на пиру и сыновья Святослава – все, кроме младшего Ярослава. Окропив свои мечи в сече вражеской кровью, братья Святославичи теперь стали вровень со старшими гриднями своего отца. И хотя сильнее прочих отличился в битве Роман, бросившийся на самого хана, смелость и ратное умение его братьев тоже были оценены по достоинству черниговскими воеводами.

На застолье было выпито много хмельного мёду за здравие князей, их жён и сыновей, за единство потомков Ярослава Мудрого.

В разгар веселья захмелевший Изяслав обратился к Святославу:

– Брат, порадовал бы нас сказаниями Бояновыми, благо повод для этого ныне подходящий.

Святослав с горделивой улыбкой утёр усы.

– Отчего же не порадовать гостей именитых. К тому же эдакий песнетворец лишь у меня и имеется. Эй, слуги, позовите Бояна!

Гости примолкли, когда в гридницу вступил высокий осанистый человек в опрятной, но небогатой одежде, через плечо у него висели гусли на широком ремне. Это был знаменитый Боян, сказитель и певец. Гусляр поклонился князьям и боярам, затем слуги усадили его на видном месте, поднесли ему пенного мёду в позолоченном турьем роге. Осушил рог Боян, утёрся ладонью и вскинул дерзко лохматые брови.

Пробежали его узловатые пальцы по струнам, и полилась дивная певучая мелодия. Вдохнул певец полной грудью, и будто наполнился просторный покой густым его басом:

Повёл Боян сказ про стародавние времена, про тмутараканского князя Мстислава Владимировича. Воинственный нрав имел князь Мстислав, тяготился он мирной жизнью, примучив в походах все окрестные народы.

Самым упорным противником Мстислава был касожский князь Редедя.

Сошлись однажды на поле брани две рати, и колчаны уже были отворены, и луки были натянуты, как вдруг прискакал гонец от касогов. Предлагал Редедя Мстиславу не губить воинов в сече, но сойтись один на один в честном поединке. Победителю достанется земля побеждённого, его жена и дети. Мстислав ответил согласием.

И вот схватились два князя врукопашную на виду у своих войск. Силён был богатырь Редедя. Почувствовал Мстислав, что изнемогает в схватке с ним. Тогда выхватил Мстислав нож из-за голенища сапога и ударил Редедю прямо в сердце. Рухнул касожский князь бездыханным к ногам Мстислава.

Гости в гриднице, затаив дыхание, слушали сказ Бояна про князя Мстислава Владимировича. Челядь и та столпилась в дверях княжеской трапезной, заворожённая голосом сказителя. Известен был Боян не только в Киеве и Чернигове, но и в Переяславле, и в Смоленске, и в далёком Новгороде. Не было ему равных среди песнетворцев на Руси.

Ещё совсем юным начал Боян слагать песни и исполнять их на княжеских застольях. Многому в своих песнях Боян сам был свидетелем, ибо в дружине княжеской проделал он не один поход. С годами отошёл Боян от ратных дел, поскольку ослаб зрением после ранения в голову.

Закончив первый сказ, Боян затянул следующий о совместном походе Ярослава Мудрого и Мстислава Храброго на ляхов, захвативших червенские города. Крепко бились с русичами воины польского князя Мешко, но всё же были разбиты наголову. С победой возвратились русские князья домой, заключив с ляхами выгодный мир. Польских пленников Ярослав Мудрый расселил на реке Рось, а Мстислав свой полон поселил вдоль реки Сновь, притока Десны.

Изяслав слушал сказания Бояновы и недовольно хмурил брови.

Красиво славит Боян Ярослава Мудрого, но прежде он восхваляет Мстислава Храброго, его брата. В сказаниях Бояна Мстислав непременно на первом месте: он и храбрец отменный, и на милость щедр, и на злобу непамятлив… Выходит, что Ярослав Мудрый при Мстиславе вроде как советник, нежели правитель равноправный.

От Изяслава не укрылось, с каким удовольствием внимают Бояну бояре черниговские и брат его Святослав с сыновьями. Понимают, скоро и про них сложит Боян хвалебную песнь, благо не обеднела ратными людьми Черниговская земля.

«Святослав хоть и родной мне брат, однако же он тянется сердцем не к отцу нашему Ярославу Мудрому, но к памяти и славе нашего дяди Мстислава Храброго», – мрачно размышлял Изяслав, откинувшись на высокую спинку кресла.

Впрочем, это и понятно, ведь память о Мстиславе будет жить вечно в Чернигове. Мстислав поставил этот город на Десне вровень с Киевом. Мстислав же построил здесь каменный Спасский собор, в котором его прах обрёл последнее пристанище.

Дружинники-варяги после смерти Ярослава Мудрого почти все перебрались в Чернигов к Святославу, не считая Шимона и Торстейна, ушедших ко Всеволоду в Переяславль.

Варяги всегда были в чести у Святослава. Вот и на этом пиру по правую руку от черниговского князя восседает свей[77] Инегельд. Что и говорить, отличился Инегельд в битве с половцами! Такой витязь и Изяславу пригодился бы.

На почётных местах на этом застолье сидят и белобрысый Руальд с раскрасневшимся от вина лицом, и длинноволосый невозмутимый Регнвальд, женатый на дочери черниговского боярина Веремуда. Здесь же и задира Фрелаф, и огненно-рыжий Иллуге, бежавший на Русь за какие-то грехи от короля норвежского, и угрюмый Сигурд из страны данов. Все отъявленные сорвиголовы, хваткие на злато и жадные до сечи, а Святославу такие дружинники всегда были по сердцу. Потому-то и дружина у Святослава не чета киевской!

Совсем испортилось настроение у Изяслава от таких мыслей. Получается, что как старший сын унаследовал он лишь честь занимать киевский стол. Лучшие дружинники отцовские ушли от него к Святославу и Всеволоду, видать, не ждут они от князя киевского ратных подвигов и желанной добычи. Княгиня киевская во всём мужу перечит, только и слушает, что ей польские вельможи нашепчут. Изяслава и тут зависть берёт при оглядке на братьев.

Вот Всеволод живёт со своей супругой в любви и согласии. Анастасия родила Всеволоду двух дочерей-красавиц и сына смышлёного.

Святослав хоть и потерял до срока свою первую жену, зато Бог послал ему четверых сыновей, как на подбор, и дочь пригожую. Вторая жена родила Святославу ещё одного сына и вновь может родить, ведь Ода ещё молода. Ну, а коль не родит никого больше Ода, невелика беда. Святославу есть на кого удел свой оставить. Ода же до чего мила и мужу послушна, сыновья со Святославом почтительны, бояре черниговские слова ему поперёк не молвят, а с епископом местным Гермогеном Святослав и вовсе не считается. Истинный самовластец!

У Изяслава одна радость – это его младший сын Ярополк. Шестнадцать лет недавно исполнилось Ярополку. По красоте нет ему равных среди сверстников. Нрав у Ярополка кроткий и сердце отзывчивое, и тянется он сильнее к отцу, а не к матери, в отличие от братьев своих. Те полностью подпали под влияние Гертруды. Грустно делается Изяславу, глядя на них.

Мстислав, старший сын Изяслава, на брани резв, но вместе с тем и жесток сверх меры. Иной злодей невольно перекрестится, глядя на зверства Мстислава. Изяслав не может взять в толк, в кого его старший сын уродился таким душегубом! Не иначе, в родню с материнской стороны, а может, и в саму Гертруду. Ей бы порты[78] мужские да меч в рученьки белые, уж она-то щедро пролила бы кровушки христианской!

Святополк, средний сын Изяслава, увалень увальнем. Ни слова сказать, ни шагу ступить без совета не смеет. И главной советчицей для Святополка является его мать: её речами он говорит, её головой мыслит. Когда пришла пора Святополку стать мужчиной, Гертруда сама подыскивала девиц ему на ложе, всё из своих служанок-полек. Изяслав тут поделать ничего не мог. Спорить с Гертрудой бесполезно, лучше уступить ей старших сыновей, лишь бы она оставила в покое младшего Ярополка.

Дочерей от Гертруды Изяслав уже не ждал, какие дочери в её-то тридцать восемь лет!

Всеволод слывёт образованным человеком, любой посол иноземный слышал о нём. Ещё бы, ведь Всеволод – родня византийским императорам! Греки с дарами постоянно обивают пороги в Переяславле. Вот так бы польский князь почитал Изяслава. Да куда там! От родичей Гертруды даров не дождёшься, они сами норовят урвать что-нибудь на Руси.

Святослава знают в Царьграде и в Германии как воинственного князя, потому и шлют к нему послов василевс ромеев и король германский в обход киевского князя, а Гертруда этим попрекает Изяслава. Получается, что лишь богатством превосходит Изяслав братьев своих, а те превосходят его удалью воинской, умом и размахом в делах. Пожалуй, при таком раскладе Святослав и Всеволод скоро и златом-серебром превзойдут казну князя киевского. Ведь честолюбия не занимать ни Святославу, ни Всеволоду.

Зимовал в Чернигове фряжский купец Джованни Брага. Был он частым гостем в тереме черниговского князя. Святослав любил послушать по вечерам рассказы знающих людей про заморские страны, про чужеземные обычаи. Брага за свою жизнь повидал немало земель и городов, сам же он был родом из города Генуи. Проявила интерес к генуэзцу и Ода, узнав, что собирается Брага по весне идти донским путём на юг к Тмутаракани и далее до Царьграда. Замыслила Ода передать через генуэзца послание Ростиславу. Ода намеревалась упредить Ростислава о том, что опять исполчается на него Святослав.

Ода написала грамотку, в которой о грозящей Ростиславу опасности было всего три строчки, весь прочий текст письма состоял из признаний Оды в любви к Ростиславу и описания её душевных страданий из-за разлуки с ним. Также Ода умоляла Ростислава повиниться перед Изяславом, уступить Тмутаракань Святославу и принять под свою руку любой из городов на Руси, какой соблаговолит уступить ему киевский князь.

Внимание черниговской княгини льстило падкому на женщин генуэзцу. Джованни Брага постарался улучшить впечатление Оды о себе богатством своих нарядов и изысканностью манер, коих он насмотрелся при дворах итальянских герцогов. С Одой генуэзец разговаривал только по-немецки, который он знал гораздо лучше русского.

Накануне Рождественского поста Джованни Брага преподнёс Оде золотой перстень с сапфиром, а на Крещение Господне он подарил княгине золотой браслет. Ода в знак своего расположения позволяла генуэзцу целовать свою руку, когда этого никто не видел. Ода и не догадывалась, что любвеобильный купец жаждет гораздо большего. Ода полагала, что пленила черноглазого генуэзца своими чарами и тот готов на всё ради неё. Собственно, Ода этого и добивалась исподволь и с неустанной настойчивостью. Однако Ода не учла того, что она затеяла любовную игру не с юношей, а с сорокалетним мужчиной, уже вкусившим от греховного плода. Ода и не догадывалась, что Брага, растливший за свою жизнь немало дев и совративший немало замужних женщин, дал себе слово к весне «отпереть восхитительные интимные врата черниговской княгини своим чудо-ключом». Многочисленные победы в любовных похождениях сделали Брагу необычайно самоуверенным.

Однажды Ода отправилась на конную прогулку, взяв с собой Брагу.

Февраль был на исходе. Снег потемнел по обочинам дороги и осел под лучами пригревающего по-весеннему солнца. На проталинах желтела прошлогодняя трава.

Княгиня и генуэзец свернули с широкой дороги на узкую сосновую просеку. Они перевели коней на шаг и медленно ехали бок о бок под стрекот растревоженных сорок.

Ода решилась наконец посвятить Брагу в свою тайну.

Княгиня поведала Браге про письмо, вскользь намекнув ему о своих любовных отношениях с Ростиславом. К удивлению Оды, генуэзец вместо безоговорочной готовности доставить её послание к Ростиславу заговорил с нею о цене за эту услугу. Причём Брага намекнул Оде, что цена эта должна быть немалая, что он надеется получить от княгини не деньги, а нечто иное…

По глазам и голосу генуэзца Ода догадалась, к чему тот клонит, но притворилась глупышкой, желая поставить собеседника в неловкое положение.

– Конечно, милый Джованни, я щедро вознагражу тебя мехами, – сказала Ода. – Какие меха ты предпочитаешь? Беличьи?.. Куньи?..

– Я жду от моей обожаемой княгини не мехов, а ласк, – промолвил Брага с откровенно похотливой улыбкой на устах.

У Оды вспыхнули щёки, словно объятые пламенем. Она резко натянула поводья и остановила своего скакуна. Брага тоже остановил своего саврасого жеребца, повернув его боком перед конём Оды.

Их глаза встретились: гневные голубые и насмешливо-нахальные тёмно-карие.

– Не забывай, кто перед тобой, торгаш! – гневно воскликнула Ода и замахнулась плетью на генуэзца. – Это тебе за дерзость!

Плеть свистнула в воздухе. Брага, вскинув руку, ловко поймал конец кнутовища.

– Полегче, княгиня, – вмиг посерьёзнев, проговорил генуэзец, – не то твой вспыльчивый супруг сегодня же узнает про твоё любовное послание к Ростиславу.

Ода невольно смутилась от такой наглости. Да, она явно ошиблась в Браге! Кто бы мог подумать, что у столь весёлого и благородного на вид человека такая чёрная душа!

– Отныне я поверенный в твою тайну, княгиня, – тоном превосходства продолжил Брага, – поэтому меня нужно не бить, а лелеять.

Ода рванула плеть на себя. С каким удовольствием она исполосовала бы ею наглое лицо генуэзца!

Но Брага крепко держал кнут.

– Если моя княгиня будет сердиться на меня, я не стану ей мстить здесь из уважения к её гостеприимству, – молвил он, – но я отомщу ей в Тмутаракани при встрече с Ростиславом. Например, я могу сказать Ростиславу, что ты, краса моя, из ревности отравила его детей, которые ныне находятся в Киеве. Либо же я преподнесу Ростиславу вино, настоянное на дурман-траве, якобы от тебя, моя княгиня. И твой ненаглядный сойдёт с ума, отведав этого вина.

С этими словами Брага отпустил конец плети.

Ода не мигая глядела в лицо генуэзцу, её сухие губы были плотно сжаты. Она словно забыла про плеть в своей руке.

– Князь Святослав в разговоре со мной с неудовольствием упоминал про Ростислава, – добавил Брага, сузив свои чёрные глаза. – Святослав возненавидит Ростислава ещё сильнее, коль узнает, что его жена когда-то согрешила с ним. Сколько раз это было, милая княгиня?

– Ты решил меня исповедовать, друг мой? – со зловещим спокойствием произнесла Ода.

– Я интересуюсь этим лишь из зависти к счастливчику Ростиславу, – торопливо вымолвил Брага, видя, что Ода развернула коня и поехала обратно.

Генуэзец догнал княгиню и держался рядом с ней, сдерживая своего жеребца, рвущегося вперёд.

– Не гневайся на меня, дорогая княгиня, – мягким голосом заговорил Брага. – Я вижу, что оскорбил тебя своим откровением. Мне ведомо, что русские княгини крайне щепетильны в любовных делах с чужими мужчинами, их весьма трудно сбить с праведного пути. Но ведь ты – немка, моя обожаемая княгиня. И, судя по твоей тайной связи с Ростиславом, ты – женщина нормальная, без бредовых предубеждений. Ты изменяла мужу с Ростиславом, может с кем-то ещё, я не осуждаю тебя за это. Боже упаси! В той стране, откуда я родом, любая знатная женщина имеет любовника, а то и нескольких. Над глупышками, хранящими верность своим мужьям, на моей родине все просто смеются.

Ода хранила каменное молчание.

Брага продолжал делать попытки разговорить её.

– Значит, я ошибся, полагая, что прелестная княгиня влюблена в меня, – печально вздыхал он. – Напрасно я тешил себя мечтами…

– Интересно какими? – не удержалась Ода.

Генуэзец мигом преобразился, в его глазах появился блеск, смуглое лицо его с острым носом и чёрной бородкой будто озарилось тихой радостью, а его полноватые губы тронула лёгкая улыбка человека, познавшего счастье. Хитрец Джованни прекрасно знал женщин и умел при случае затронуть именно те струны в их душах, которые пробуждают в них опасные минутные влечения. Цветок красноречия Браги раскрылся во всём великолепии! Генуэзец умело расставил сети, как уже проделывал в прошлом много раз, и Ода, сама того не сознавая, запуталась в них. Даже горячее полуденное солнце, под лучами которого снег сделался мягким и прилипал к копытам лошадей, казалось, помогало коварному искусителю. Солнечные лучи били в глаза генуэзцу, такие выразительные и красивые, а как сверкали белизной перламутровые зубы Джованни! Как чувственно он причмокивал своими пунцовыми губами! Целоваться с ним приятно, наверно, любой женщине.

Впрочем, и слушать Брагу доставляло Оде немалое удовольствие, хотя поначалу она не хотела себе в этом признаться, но после второй или третьей шутки генуэзца она засмеялась. Затем Ода позволила Браге погладить себя по руке и вскоре забыла о ссоре с ним в сосновой просеке. В такой чудесный день грех сердиться на столь остроумного собеседника!

Княгиня и генуэзец неторопливо ехали по дороге. Впереди уже маячили бревенчатые стены и башни Чернигова.

Брага продолжал опутывать Оду своей льстивой речью. Ведомо ли его обожаемой княгине, что он может сделать её самой счастливой женщиной на свете?!

– Я буду счастлива только с Ростиславом, – сказала Ода.

– И я к тому речь веду, – вставил Брага.

Оказывается, в Кафе[79] у него есть знакомый вербовщик наёмников, а в Херсонесе[80] живёт богатый судовладелец, его давний друг. Отряд воинов и быстроходные корабли, вот что нужно Ростиславу! Любой итальянский герцог с радостью возьмёт его к себе на службу. Не нравится Италия, Ростислав может наняться на службу к византийцам, отменные воины везде нужны.

– А как же я? – спросила Ода.

– Ты будешь вместе с Ростиславом, – ответил Брага. – Я помогу тебе бежать из Чернигова в Тмутаракань. Счастье не ждут, за ним идут на край света, моя княгиня!

– Я не уверена, что Ростислав согласится служить византийскому императору и тем паче какому-то герцогу, – засомневалась Ода. – Ростислав слишком честолюбив для этого.

– В таком случае пусть Ростислав сам станет императором! – проникновенно воскликнул Брага. – У ромеев в прошлом случалось такое, когда военачальники занимали трон и правили империей. К примеру, Василий Первый, основатель Македонской династии ромеев[81], в юности был конюхом, потом выдвинулся в полководцы, потом выше… Сильный и отважный человек может всего добиться в жизни! Таков ли Ростислав?

– Да, он таков! – Ода улыбнулась восторженной улыбкой. – Ростислав не станет довольствоваться малым.

– Прекрасно! – Брага хлопнул в ладоши. – Для начала Ростиславу нужно захватить Херсонесскую фему[82] в Тавриде, это произведёт переполох в Константинополе. Я уверен, после этого русские князья сразу зауважают Ростислава. В Тавриде Ростислав при желании сможет основать собственное княжество, более выгодного места для этого просто не найти. С юга Тавриду надёжно защищает море, с севера – степи, с востока – высокие горы. И главное, в Тавриде сходятся торговые пути из Европы и Азии!

У Оды закружилась голова от тех перспектив, какие изложил ей Брага. Ода может стать женой Ростислава и княгиней тмутараканской, у неё будет дворец с фонтанами и белокаменными колоннами, из окон которого видно море. Послы и торговые гости станут толпиться у её трона, будут подносить ей подарки. Рядом с Одой будет восседать красавец Ростислав, князь тмутараканский и владыка Тавриды. Как станут гордиться Одой её отец и мать, все её саксонские родственники! Даже германский король удивится такому возвышению Оды. Супруги Изяслава и Всеволода умрут от зависти. Уезжая к Ростиславу, Ода возьмёт с собой Регелинду и сына Ярослава. Ей будет горько расставаться с Вышеславой, но в жизни всегда приходится чем-то жертвовать ради счастья.

Брага продолжал восторженно описывать, как Ростислав при его мудрой поддержке сумеет заручиться военной помощью генуэзцев и герцога Тосканского. Причём себя Брага уже мнил флотоводцем Ростислава. Он расписывал Оде, как они с Ростиславом обезопасят границы Тмутараканского княжества от вторжений кочевников, как приберут к рукам устья Днепра и Дона, построят большой флот, соберут огромное войско из половцев и кавказских народов, возведут крепости по берегам Греческого моря…

– Но всё это произойдёт лишь после того, как моя обожаемая княгиня допустит меня ко всем тайникам своего прекрасного тела, – молвил генуэзец, заглядывая Оде в глаза. – Это отнюдь не плата за мои будущие услуги, но своеобразный залог доверия ко мне, милая княгиня.

Оду смутил прямой и откровенно вожделенный взгляд Браги. Она подхлестнула коня и поскакала к распахнутым городским воротам.

Обернувшись на скаку, Ода звонко крикнула:

– Я подумаю, синьор Джованни!..

Вечером, закрывшись в своей светлице, Ода ещё раз перечитала своё письмо к Ростиславу. После удивительной картины прекрасных возможностей, расписанных Брагой, это послание показалось теперь Оде жалким и лишённым всякого смысла. Ростислав скорее умрёт, чем склонит голову перед Изяславом!

Ода сожгла письмо и села за стол, обдумывая текст нового послания к своему любимому. Ей хотелось кратко и убедительно изложить в нём всё услышанное от Браги. Однако в голове у Оды вертелись сплошные признания в любви к Ростиславу. Вот если бы Брага сам написал это письмо…

Но уже через минуту Ода отказалась от этой мысли. Пусть лучше Брага посвятит Ростислава в свои замыслы при встрече с ним, так будет вернее. Зачем что-то писать, если Брага всё равно увидится с Ростиславом. К тому же, если Ода окажется в Тмутаракани вместе с Брагой, она сама сможет объясниться с Ростиславом. Ода представила удивлённые глаза Ростислава и улыбнулась. Впрочем, рассказать так, как умеет Брага, у Оды не получится, и бежать из Чернигова без его помощи она тоже не сможет. Стало быть, Оде никак не обойтись без хитрого генуэзца.

На воскресной службе в Спасо-Преображенском соборе Ода стояла на хорах рядом с мужем, слева от неё стояли Ярослав и Вышеслава, а за спиной у неё плечом к плечу выстроились молодцы-пасынки.

Глянув вниз, Ода заметила среди боярских шуб малиновую куртку Браги. Пронырливый генуэзец протолкался почти к самому амвону[83], но он не столько молился, сколько таращился на стоящую на хорах Оду. Увидев, что и княгиня заприметила его, купец принялся строить ей глазки и дарить улыбки. Боярские жёны и дочери недовольно косились на генуэзца, который ко всему прочему ещё и толкался локтями.

На кривлянья Браги обратила внимание и Вышеслава. Она переглянулась с Одой, и обе едва не рассмеялись. Вышеслава подумала, что генуэзец, с которым она была в дружеских отношениях, именно ей оказывает знаки внимания в столь неподходящем для этого месте. Не желая, чтобы это заметил отец, Вышеслава отступила назад и нечаянно наступила на ногу Олегу, тот тоже слегка попятился и упёрся спиной в грудь Гремыслу. На хорах произошло небольшое замешательство. Однако строгий взгляд Святослава мигом восстановил прежний порядок.

Вышеслава опустила голову и закусила губу, чтобы не рассмеяться, краем глаза следя за генуэзцем. Шутовство Браги узрел и Ярослав, который несколько раз прыснул в кулак, получив за это подзатыльник от отца.

Никакие молитвы не шли на ум Оде, малиновая куртка притягивала её взор, отвлекая от золочёного стихаря[84] епископа и длинных риз пресвитеров[85], возвышенный настрой её мыслей сбивался, до неё с трудом доходил смысл богослужения, происходящего у алтаря. Наконец на Брагу обратил внимание и Святослав. Князь обжёг жену таким взглядом, что у Оды по спине пробежали мурашки. Ода сделала вид, будто не замечает генуэзца.

По окончании службы, когда Ода рука об руку со Святославом выходили из храма, Брага вдруг закричал: «Многие лета князю и княгине!»

Толпа прихожан подхватила этот крик.

Ода по лицу супруга поняла, какие мысли обуревают его. Она приготовилась к буре, которая разыгралась в тот же день.

– Тебе, супруга дорогая, допрежь слово на людях молвить, не единожды подумать следует, тем паче блюстися поступков ветреных, о коих молва разойтись может, – суровым голосом сказал Святослав, придя в покои жены и выгнав оттуда всех её служанок. – Мне нужна жена неблазная, ибо Богом мне уготовано власть над людьми держать и людям же примером служить.

– Разве разошлась обо мне молва дурная? – спросила Ода, не теряя своего спокойствия.

– Люди видели, и не раз, как ты вместе с фряжским купцом по Чернигову разъезжаешь, – холодно промолвил Святослав. Он приподнял за подбородок голову Оды, заглянув ей в глаза. – Иль приглянулся тебе сей купчишка, чаровница моя? Молви без утайки. Не хочу, чтоб ложь промеж нами гнездо свила.

На губах Оды появилась и тут же пропала хитрая улыбка. Взгляд её голубых глаз из насмешливого превратился в пытливо-пристальный, словно она хотела сказать взглядом: «Не тебе бы, муженёк, спрашивать, не мне бы отвечать!»

Святослав схватил Оду за плечи и встряхнул:

– Молви же! Ну!..

– Ты надумал снять одежды с молчания, мой князь, – тихо, но твёрдо произнесла Ода. – Что ж, будь по-твоему. Я повинуюсь тебе, как супругу. Токмо прошу тебя, не делай мне больно.

Святослав нехотя отпустил Оду.

– Я ещё не стара и могу притягивать мужские взгляды, уж не это ли, муж мой, ты хочешь поставить мне в вину? – продолжила Ода. – Даже старшие сыновья твои подчас смотрят на меня как на желанную женщину, а не как на мачеху. Запрети же им видеться со мной за это, а я постараюсь запретить себе видеть лица тех мужчин, кои мне приятны, если они тебя раздражают. Брага умеет развеселить меня, он тонко чувствует малейшую смену моего настроения. Тебе же, Святослав, это безразлично. Или я не права?

– Ты же знаешь, горлица моя, сколь забот на мне, – вздохнул Святослав, – об ином и помыслить некогда.

– И весь-то ты в трудах, сокол мой, – с коварной улыбкой проговорила Ода. – Однако половчанку свою ты не забываешь.

Глаза Святослава так и впились в Оду:

– Не ведаю, о чём ты.

– Про пленницу я толкую, милый, которую ты за городом в усадьбе своей держишь.

– Откель проведала, лиса?

– Люди сказывают…

– Ох, хитра! – засмеялся Святослав. – Тем же мечом меня поразить норовишь!

– Тебе, муж мой, надлежит блюстися поступков ветреных, о коих молва разойтись может, – язвительно обронила Ода.

– Не всему слышанному верь! – Святослав отошёл от Оды и сел на стул. – Пленница эта – ханская дочь, за неё выкуп должны дать, потому и держу её в своём загородном сельце. Подальше от глаз.

– От глаз подале, а к сердцу поближе, – заметила Ода. – Не так ли, свет мой?

Святослав сдвинул брови, не любил он оправдываться, тем более перед женой, которую ценил лишь за постельные утехи, да и то до недавнего времени. Половчанка же страсть до чего хороша и в одеждах, и без одежд! Танцует так, что засмотришься, песни поёт – заслушаешься, а на ложе с нею и старик помолодеет – огонь-девица!

– Как зовут-то пленницу? – допытывалась Ода. – Сколь ей лет?

– Имя у неё языческое, сразу и не упомнишь, – ответил Святослав, пряча глаза, – и про возраст её я не ведаю, но по всему видать, что отроковица она ещё несмышлёная.

– С тобой, сокол мой, и отроковица быстро войдёт во вкус любовных утех, – с ехидцей произнесла Ода.

Святослав резко поднялся со стула.

– Дочь ханскую я на поле брани взял, – раздражённо сказал он, – что захочу, то с ней и сделаю! Донеже наложница она моя, а далее видно будет. Ты же с фрягом[86] своим где-нибудь за городом милуйся, коль он люб тебе. Ну а ежели о вас слух срамной по Чернигову пройдёт, то не взыщи, княгинюшка. Брагу твоего евнухом сделаю, а тебя в монастырь упеку. Таков мой сказ.

Святослав повернулся и вышел из светлицы.

Этот эпизод ещё раз подтвердил, что черниговскому князю порой присущи рыцарские жесты, но Ода также понимала, что угроз своих Святослав на ветер не бросает, поэтому она запретила Браге появляться в княжеском тереме. Запретила Ода генуэзцу приходить и на воскресные службы в храм. Теперь княгиня посылала Регелинду на Подол, где жили все иноземные купцы, и через неё договаривалась с Брагой о встрече там, где их никто не мог увидеть.

Впрочем, после размолвки со Святославом Ода и Брага встретились всего единожды на угловой башне детинца. Там они договорились о совместном побеге из Чернигова, едва река Десна вскроется ото льда.

На следующую встречу Брага пригласил Оду на свой корабль, который был вытащен на берег рядом с судами других купцов. Брага якобы хотел показать Оде помещение под палубой, где она сможет разместиться с сыном и служанкой, а также трюм, куда княгиня сможет сложить всё необходимое в дороге.

Ода догадывалась, что истинная цель приглашения совсем иная, однако после короткого раздумья она согласилась прийти на судно Браги. Оду одолевало сомнение относительно обещаний Браги поспособствовать возвышению Ростислава. Быть может, генуэзец просто жаждет утолить с нею свою похоть и добивается этого всеми способами. Ода решила посмотреть, как поведёт себя Брага, добившись своего.

На заговенье перед Великим постом в гости к Святославу пожаловал Всеволод со своим семейством. Для Оды это стало полнейшей неожиданностью. Святослав не сказал жене, что он пригласил Всеволода заговляться к себе в Чернигов ещё накануне Масленицы. Это было похоже на Святослава, предпочитавшего советоваться лишь с самим собой.

Вместе с Анастасией, очаровательной супругой Всеволода, в покои Оды проник аромат восточных благовоний, душистой розовой воды и мускатного ореха. Дочери Анастасии, Янка и Мария, разместились в светлице Вышеславы, а сын её Владимир временно потеснил Ярослава в его комнате. Мальчики быстро подружились, благо разница в их возрасте была невелика: Владимир всего на девять месяцев был старше Ярослава.

Ода сразу догадалась, что приезд Всеволода с женой и детьми неслучаен и более смахивает на смотрины. Не зря же старшим сыновьям Святослава были созданы все условия для тесного общения с Янкой и Марией. Ода заметила также, что Всеволод настроен против супружества между двоюродными братом и сестрой, но не смеет противиться воле своей горячо любимой супруги, которая вознамерилась соединить брачными узами красавца Романа и свою дочь Марию. Янке же прочили в женихи Глеба или Олега – на выбор.

Светло и радостно стало в княжеском тереме от девичьих улыбок, от громкого юношеского смеха, от ярких нарядов. За повседневными хлопотами Ода совсем позабыла про Брагу и не пришла к нему на судно в условленный день.

На Оду вдруг обрушилась лёгкая безмятежность. Она просыпалась в прекрасном настроении и засыпала с ним же.

После торжественного молебна, ознаменовавшего начало Великого поста, на чувствительную Оду словно снизошла Божественная благодать, её душа будто заново родилась. Все дни напролёт Ода проводила с Анастасией, черпая в общении с ней отдохновение от серого однообразия зимних дней. Супруга Всеволода была умна, в меру кокетлива, не злоречива и не злопамятна. Красота и душевная чуткость Анастасии обезоруживали даже самых угрюмых бояр Святослава. Из любого затруднения Анастасия могла найти выход, устраивающий всех.

В скором времени выяснилось, что златокудрый Роман приглянулся Марии, которая призналась в этом своей матери. Однако на шестнадцатилетнего Романа не произвела должного впечатления одиннадцатилетняя застенчивая девочка с голубыми глазами, прямым греческим носом и длинной светло-русой косой. Красота младшей дочери Анастасии ещё не распустилась в полной мере. Те задатки прекрасной внешности и сложения, коими наградила Марию природа, были замечены лишь Одой и Святославом, но никак не Романом.

– Дурень ещё Ромка, – высказался о сыне Святослав, – но ничего, время покуда терпит.

Огорчило Оду и то, что Янке сильнее понравился Глеб, а не Олег.

Для своих четырнадцати лет Янка была необычайно серьёзна и, судя по её метким высказываниям, умом своим уродилась в мать. Помимо этого Янка унаследовала от матери-гречанки статность телосложения, оливковый цвет кожи и красиво очерченные уста. У Янки были тёмно-синие глаза с поволокой, пышные золотисто-русые волосы, расчёсывать которые доставляло Вышеславе огромное удовольствие. Когда Янка распускала свои тяжёлые толстые косы, то она могла укрыться спереди и сзади распущенными волосами, как плащом.

Янка очень льнула к Оде и всё выспрашивала у неё про Глеба. Желание Янки выйти замуж за Глеба проявлялось в её поведении всё явственнее. Глеб приглянулся Янке своей мягкостью, спокойствием и многознанием.

Однажды Ода, оказавшись наедине с Олегом, напрямик спросила у него, нравится ли ему Янка. Что двигало ею? Ода не смогла бы ответить на этот вопрос, но ей почему-то очень хотелось сблизить Янку именно с Олегом. Ода чувствовала своим женским чутьём, что Олег, в отличие от Глеба, способен на более приземлённую страсть к женщине и не будет витать в облаках неких возвышенных чувств и переживаний. Евангельский взгляд на семейные отношения не очень-то устраивал Оду. Пылкая по своей натуре Ода желала Янке полноценной земной любви с её будущим мужем.

Олег искренне ответил мачехе, что Янка ему не по сердцу. При этом Олег столь выразительно посмотрел на Оду, что у той разлился жар в груди и приятная волна прокатилась по всему телу. Олег поспешил уйти и весь оставшийся день старался не показываться Оде на глаза.

Ода была благодарна Всеволоду и Анастасии за душевный покой, установившийся в ней с их приездом в Чернигов. Ода была почти счастлива, забыв на время про свои печали и не подозревая о жестоком ударе, уготованном ей судьбой.

– Ну вот, милая моя, Прощёное воскресенье мы со Всеволодом провели в Чернигове, чем остались весьма довольны, – обратилась как-то Анастасия к Оде. – Теперь мы ждём вас со Святославом и детьми на Светлое Христово Воскресение к нам в Переяславль. Приедете?

– Я с превеликой радостью побывала бы у вас в гостях, – призналась Ода, – но Святослав вряд ли на Пасху поедет в Переяславль. Он намеревается опять, как растают снега, идти с дружиной к Тмутаракани.

– Так ведь Ростислав-то умер, – понизив голос, сказала Анастасия. – Разве Святослав ничего тебе не говорил об этом?

Ода похолодела. Она глядела на Анастасию остановившимся взглядом. Услышанное не укладывалось у неё в голове. Нет, этого не может быть!

– Видимо, муж твой запамятовал, – между тем продолжила Анастасия. – Катепан херсонесский побывал в гостях у Ростислава, да и отравил его, подмешав яду в вино. Случилось это ещё в конце января. Ростислав умер не сразу, а лишь на восьмой день. Катепан, вернувшись в Херсонес, не таясь стал повсюду хвастать, мол, как ловко он отравил Ростислава. Херсонеситы испугались гнева русичей и побили камнями своего катепана. Всеволоду эту весть принёс какой-то греческий купец, прибывший в Переяславль по своим торговым делам.

Анастасия умолкла, заметив, как побледнела Ода.

Неимоверным усилием воли Ода заставила себя справиться с сильнейшим волнением, чтобы расспросить Анастасию поподробнее.

– Может быть, этот слух пустой? – промолвила Ода. Она была готова осыпать Анастасию золотом, лишь бы та согласилась с этим.

Анастасия качнула своей красивой головой и произнесла с печальным вздохом:

– К великому сожалению, это правда. Я бы многое дала за то, чтобы это было ложью. Ростислав был такой красавец! Он называл меня «синеокая пава» и так почтительно целовался со мной при встречах и прощаниях, словно стеснялся выдать свои чувства ко мне. Я не раз подсказывала взглядом Ростиславу, что со мной он может быть и посмелее в объятиях и поцелуях. Ростислав хоть и доводился мне племянником, но он был моложе меня всего на четыре года. Разве думаешь о каком-то там родстве, когда рядом с тобой на редкость красивый молодой витязь. В такие моменты в голове витают совсем иные мысли, пусть это и грех. – Анастасия посмотрела на Оду с какой-то подкупающей доверительностью. – Не поверишь, я жутко завидовала Ланке, которой так повезло с мужем. Сколько ночей я не могла заснуть, думая о Ростиславе. Я всё время ждала встречи с ним и одновременно боялась этого. Порой один взгляд Ростислава или случайное прикосновение его руки пробуждали во мне сильное желание отдаться ему. В такие минуты я сгорала от стыда. Мне казалось, это заметно всем окружающим и только Ростислав ничего не замечает. – Анастасия тяжело вздохнула. – Бедный Ростислав!.. Несчастная Ланка!.. – тихо добавила она.

Ода слушала Анастасию со смешанным чувством изумления и ревности.

«Так вот ты какая, неприступная греческая богиня! – подумала она. – Выходит, не столь уж ты и неприступна!»

Неприступной греческой богиней за глаза называл Анастасию Святослав, который как-то во хмелю признался боярину Перенегу, не подозревая, что его слышит Ода, что ему было бы приятно помять руками дивные перси[87] и бёдра Всеволодовой супруги. Однако Святослав тут же посетовал, мол, надежд на это у него нет из-за строгого целомудрия Анастасии.

Молчание, воцарившееся между двумя княгинями, было недолгим.

– У тебя что-то было с Ростиславом? – придвинувшись к Оде, тихо спросила Анастасия. – Ведь он довольно долго жил в Чернигове после того, как его изгнали из Новгорода.

Ода поняла, что чем-то выдала себя, и, не желая на откровенность Анастасии отвечать недоверчивой холодностью, призналась:

– Было… Один раз.

– Счастливая! – прошептала Анастасия.

Ода бросила на Анастасию удивлённый взгляд: она не успела уловить, какой оттенок прозвучал в этом единственном слове – беззлобной зависти или скрытой неприязни.

– Разве у тебя не всё благополучно… со Всеволодом? – промолвила Ода, мягко взяв Анастасию за руку. – Всеволод так сильно любит тебя!

Анастасия хранила молчание, словно не желая говорить об этом, потом недовольно проронила:

– Если бы ты знала, милая, как мне опостылел Всеволод со своей извечной ревностью!

И опять Ода была изумлена и ошарашена таким неожиданным признанием Анастасии.

– К сожалению, Всеволод не даёт мне повода для блуда с другими мужчинами, он уважает меня, не притесняет, не спит с наложницами, хотя красавиц в Переяславле очень много, – молвила Анастасия с какой-то обречённостью в голосе. – Мой супруг жаждет на ложе лишь меня, доказывая это ночью и днём.

– И днём? – невольно вырвалось у Оды, которая в последнее время и по ночам редко делила постель со Святославом, увлечённым юной половчанкой.

– Да, дорогая моя, – ответила Анастасия с какой-то брезгливой усмешкой. – Это у вас в тереме я отдыхаю, а в Переяславле мне порой приходится несколько раз на дню отдаваться Всеволоду. Дивлюсь я его плотской ненасытности! Был один человек, с кем и я хотела бы вот так же часто грешить, но и тот умер. Потому и завидую тебе, дорогая моя. Ты хоть разок, да вкусила счастья!

Печаль по Ростиславу ещё сильнее сблизила Оду и Анастасию. Судьбы их оказались схожими: обе имели нелюбимых мужей и втайне любили одного и того же человека, столь же недоступного для их ласк, сколь и желанного. И то, что красавец Ростислав ушёл из жизни, в какой-то мере уравнивало ту, что побывала однажды в его объятиях, с той, для которой близость с ним так и осталась в мечтах. Теперь Оду и Анастасию связывала сокровенная тайна – одна на двоих.

Поздним вечером в ложнице Святослава и Оды разыгрался скандал.

Ода, лежавшая в постели и тщетно пытавшаяся заснуть, услышала, как пришёл её муж, как он раздевался, как шёпотом читал молитву перед иконой. В конце молитвы Святослав стал благодарить Господа за то, что Его всевышней волею он наконец-то избавился от строптивца Ростислава.

Эти слова Святослава резанули Оду по нервам, будто острым лезвием.

– Стыдись, князь черниговский! – вскричала Ода, выскочив из-под одеяла. – Как тать[88], молишь ты Бога о милости, через которую в помыслах своих корыстных видишь себя во главе земли Русской! Помышляешь о богатстве и славе, не довольствуясь отцовым наследием и почестями княжескими. Таишь злобные замыслы против братьев своих, как таил эти же тёмные мысли против Ростислава. Мнишь о себе как о светломудром властителе, но не признаёшь этого качества в своих братьях, как не признавал в Ростиславе. Бога в союзники взял, благодаришь Властителя Небесного за подмогу против родного племянника, перед коим ты сам оказался бессилен и жалок, ибо одолел тебя Ростислав без войска, одной хитростью. Попроси же Всевышнего, чтоб послал Он скорую смерть Изяславу и Всеволоду и всем их сыновьям. Представляю, сколь роскошные поминки справил бы ты за их упокой, князь черниговский!..

Ода не могла продолжать, подступившие рыдания душили её.

Святослав, поначалу оторопевший от неожиданности, шагнул было к супруге, желая её успокоить. Однако Ода отпрянула от него, как от прокажённого:

– Не приближайся!.. Гадок ты мне!

– Что с тобой, горлица моя? – растерянно пробормотал Святослав. – Одумайся! Куда ты?

Видя, что Ода направляется к дверям, Святослав бросился наперерез и схватил её за рукав длинной исподней рубашки.

Ода рванулась, послышался треск раздираемой тонкой ткани. Святослав хотел подхватить Оду на руки, но после сильной пощёчины он невольно отпрянул от неё.

Ода выбежала из спальни.

Ласковые объятия Регелинды вызвали у Оды целые потоки слёз. Она принялась жаловаться служанке на судьбу, на мужа, на братьев Святослава, на своё одиночество, вспомнив при этом и о Ростиславе, которого «отравили подлые люди, такие же подлые, как Святослав и его братья!».

Регелинда ничего толком не поняла из слезливых жалоб Оды. Она уложила свою госпожу у себя в горенке, напоив её чистой родниковой водой, освящённой епископом Гермогеном в ночь на Крещение Господне. Регелинда не допустила к Оде Святослава, который пришёл взглянуть на состояние супруги.

– Что с ней, Регелинда? – допытывался князь. – Жар у неё, что ли? В таком состоянии я Оду ещё не видывал.

– Хворь у неё чисто женская, княже, – шёпотом молвила Регелинда. – Завтра встанет твоя супруга как ни в чём не бывало. Не кручинься. Ложись-ка спать.

Святослав стоял перед Регелиндой с толстой восковой свечой в руке. Жёлтый язычок пламени освещал встревоженное лицо князя, участок каменной стены, украшенной изразцами. Глаза Святослава в упор глядели на Регелинду с каким-то недоумением, словно он силился понять, что кроется за выражением «женская хворь».

Вдруг в тишине раздалось шлёпанье босых ног, из-за спины Святослава выскочила Вышеслава в одной ночной сорочке со светильником в руке.

– Что случилось? – выпалила девушка. – Я услышала рыданья матушки. Где она?

Регелинда всплеснула руками:

– Да ничего не случилось, глупая. Спать иди!

– А вы-то отчего не спите? – подозрительно спросила Вышеслава.

Святослав выругался сквозь зубы и, резко повернувшись, удалился в свою опочивальню.

– Так что же стряслось, Регелинда? – подступила к служанке Вышеслава. – Неужели батюшка осмелился ударить…

– Чушь-то не городи! – оборвала девушку Регелинда. Она взяла княжну за руку и повела за собой. – Распрекрасных тебе снов, лада моя. – С этими словами служанка втолкнула Вышеславу в её спаленку, отняв у неё светильник.

Возвращаясь обратно, Регелинда услышала, как скрипнула дверь в комнату князя Всеволода и его жены. Она невольно замедлила шаг, прикрыв светильник ладонью. Впереди во мраке коридора Регелинда различила смутную женскую фигуру в белых, ниспадающих до пят одеждах, – Анастасия!

Регелинда не успела сообразить, что сказать гречанке, если та тоже заведёт речь об Оде, дверь снова приоткрылась и вместе с узкой полоской света в коридор высунулась обнажённая мужская рука, силой втащившая Анастасию обратно в спальню.

Путь освободился, и Регелинда на цыпочках двинулась дальше. Проходя мимо двери, за которой скрылась Анастасия, Регелинда не удержалась и приложилась к ней ухом. До неё донёсся раздражённый голос Анастасии:

– Пусти меня!.. Грех это – в Великий пост сладострастьем заниматься! Коль ты о теле не думаешь, Всеволод, так о душе своей промысли!

– Иль ты не жена мне, Анастасия? – прозвучал голос Всеволода.

– Жена, но не рабыня! – ответила гречанка.

«А у этих свои кочки да ухабы! – с усмешкой подумала Регелинда. – Гречанка-то вельми набожна, видать, а муж её сластолюбив. Что и говорить, такому молодцу, как Всеволод, любая на ложе будет рада!»

Под «любой» Регелинда имела в виду себя. Она давно положила глаз на князя Всеволода, ещё в ту пору, когда увидела его впервые в Киеве десять лет тому назад.

Наступила вторая суббота Великого поста: день поминовения усопших.

Спасо-Преображенский собор был полон молящегося люда. На этот раз князья, их жёны и дети стояли перед алтарём. Бояре со своими жёнами и детьми широким полукругом теснились позади княжеских семей. Чёрный люд заполнил все проходы у пяти мощных столпов храма, толпился у распахнутых главных врат.

После выноса Святых Даров епископ Гермоген начал службу, гулкое эхо вторило его сильному зычному голосу в высоких сводах белокаменного собора. Торжественное молчание многих сотен людей, стоящих плотно друг к другу, придавало этому обряду нечто завораживающее.

Анастасия сбоку взглянула на Оду. Та сосредоточенно молилась, склонив голову в тёмном платке и куньей шапочке, беззвучно шевеля сухими губами. Гречанка догадалась, о ком думала Ода в эти минуты.

С самого утра Ода была бледна и неразговорчива. Святослав тоже был не такой, как всегда. Анастасия и Всеволод понимали: что-то случилось между Одой и Святославом минувшей ночью, но делали вид, что ничего не замечают.

Вот архидьякон[89] приблизился к Святославу с пучком тонких свечек. В наступившей глубокой тишине прозвучал негромкий голос черниговского князя:

– Светлая память отцу моему, великому князю Ярославу Владимировичу, в православии Юрию, матери моей, великой княгине Ирине, в иночестве Анне, старшему брату Владимиру Ярославичу, в православии Василию, моей первой супруге, княгине Брониславе, в православии Елизавете, моему младшему брату Вячеславу Ярославичу, в христианстве Петру, и другому младшему брату, Игорю Ярославичу, в христианстве Фёдору.

После каждого произнесённого имени Святослав брал свечку, возжигал её от свечи, горевшей перед распятием, и ставил на канун – подсвечник в форме круглого стола.

Упомянув брата Игоря, умершего шесть лет тому назад, Святослав перекрестился на распятие и направился обратно к алтарю. В этот миг Ода стремительно подошла к архидьякону, выхватила из его руки свечку и громко воскликнула:

– За упокой души христолюбивого племянника нашего Ростислава Владимировича, в православии Михаила.

Установив зажжённую свечку на кануне, Ода вернулась на своё место.

Святослав кивком головы дал понять священнику, что тот может продолжить поминальную службу. При этом лицо у Святослава было хмурое и недовольное, выходка Оды ему явно не понравилась.

Архидьякон нараспев затянул поминальную молитву:

– Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, родителей и сродников князей Святослава и Всеволода Ярославичей: великого князя Юрия, жены его, инокини Анны, сыновей его Василия, Петра и Фёдора Юрьевичей, а также внука его Михаила Васильевича, и княгини черниговской Елизаветы, и всех православных христиан, и прости им все прегрешения вольные и невольные, и даруй им Царствие Небесное!..

В конце марта весеннее солнце растопило снежные сугробы, потекли по кривым улочкам Чернигова, по крутым переулкам на Третьяке и Подоле весёлые ручейки. В лужах отражались голубые небеса. Скаты крыш украсились бахромой из сосулек, истекающих прозрачной холодной влагой. Крупные сосульки срывались вниз, не выдержав единоборства с жаром солнечных лучей, и со звоном разбивались о твёрдую наледь, а их блестящие продолговатые обломки искрились на солнце, как горный хрусталь.

В один из солнечных дней уходящего марта Ода объявила Святославу о своём намерении поехать в Саксонию к своей родне. Ода попросила Святослава, чтобы он отпустил вместе с нею Ярослава и Вышеславу. Святослав не стал противиться. Его отношения с женой сразу после отъезда Всеволода и Анастасии день ото дня становились всё хуже. На раздражительность Оды и на её замкнутое молчание Святослав отвечал вспышками гнева и бранью на русском и немецком языках.

Ода быстро собралась в дорогу. Помимо Ярослава и Вышеславы, с ней также отправлялись в Саксонию две юные служанки-немки и Регелинда. Ехать решено было верхом из-за надвигающейся распутицы.

В свиту супруги Святослав отрядил полсотни дружинников, молодых удальцов. Во главе этого воинского отряда Святослав поставил свея Инегельда, свободно владеющего немецким языком.

Прощание Святослава с Одой получилось сухим и коротким. Князь едва коснулся губами бледной щеки супруги. Затем Святослав протянул Оде пергаментный свиток, промолвив, не глядя на неё:

– Вот письмо твоему отцу от меня.

Ода с безразличным видом взяла свиток и, не проронив ни слова, передала его Регелинде.

Обняв поочерёдно Ярослава и Вышеславу, Святослав удалился в терем.

Вышеслава расцеловала на прощание братьев. Олег помог сестре сесть на коня, после чего он приблизился к Оде, чтобы пожелать ей счастливого пути. Глеб, Давыд и Роман тоже садились на коней, собираясь сопровождать караван Оды до речной переправы.

Ода мягко притянула к себе голову Олега и коснулась его лба горячими губами.

– Прощай, мой юный князь, – тихо сказала она.

– Мыслю, не навек прощаемся, – постарался улыбнуться Олег.

– Бог ведает, – прошептала Ода.

Опираясь на руку Олега, Ода села в седло. Лошадь под ней была смирная, она даже не тронулась с места, лишь пошевелила ушами.

Ода взяла в руки поводья, и, перед тем как направить лошадь со двора в распахнутые ворота, она подняла голову в круглой шапочке и перекрестилась, глядя на купола Спасского собора. Олегу показалось, что Ода навсегда прощается с Черниговом. Олег снял с головы шапку, чтобы помахать ею, если Ода вдруг оглянется на него.

Но Олег ждал напрасно: Ода не оглянулась.

Едва подсохли дороги после весенней ростепели, в Киев прибыли послы от венгерского короля Шаламона. Возглавлял венгерское посольство родной дядя короля, герцог Левенте. Речь герцога, свободно говорившего по-русски, пришлась не по душе великому князю Изяславу.

– Русские князья стремятся к родству с европейскими королями, но при этом в делах государственных они с родством не считаются, сие странно и непонятно, – возмущался герцог Левенте. – Уже только то, что венгерская королева Анастасия-Агмунда Ярославна является родной сестрой киевского князя, вызывало почтение у соседних государей… до недавнего времени. Со смертью короля Андраша овдовевшая Анастасия-Агмунда вместе с сыном Шаламоном бежали в Германию, опасаясь козней двоюродного брата умершего короля – Белы. Анастасия просила Киев о помощи, о том же просил германский король, но глух был князь киевский к этим просьбам. Не русские дружины, а немецкие рыцари возвели на венгерский трон сына Анастасии-Агмунды.

Ныне сыновья умершего Белы нашли приют у польского князя Болеслава Смелого. Они точат мечи, собираясь сражаться с Шаламоном за власть над Венгрией. Польский князь готов помогать им в этом. А князь киевский, женатый на тётке Болеслава, и пальцем не пошевелил, дабы унять воинственных поляков и проявить заботу о своём племяннике Шаламоне, который не преследует православных христиан в своём королевстве, в отличие от Болеслава.

Сидящий на троне Изяслав угрюмо взирал на низкорослого коротконогого герцога, облачённого в длиннополый кафтан из красного аксамита[90]. В свите Левенте было двенадцать длинноусых черноволосых господарей в одеждах, расшитых золотыми нитками.

Изяславу вспомнился Андраш, сын герцога Ласло Сара, изгнанник Андраш, по-русски Андрей. Приютил его некогда в Киеве отец Изяслава Ярослав Мудрый, как приютил он в то же самое время и Гаральда, не поделившего норвежский трон со своим братом Олавом. Ярослав Мудрый любил повторять своим сыновьям: «Благо получает тот, кто умеет ждать».

Прошли годы, умер норвежский король Олав Святой. Освободился и венгерский трон. Вспомнили про изгнанников в далёкой Норвегии и в граде Эстергом, что стоит на берегу полноводного Дуная. Стали Гаральд и Андраш королями каждый в своей стране, а в жёны они взяли дочерей Ярослава Мудрого, Елизавету и Анастасию.

Анастасия Ярославна была счастлива в супружестве с Андрашем, однако спокойной жизни у неё не было, поскольку в Венгрии тянулась долгая и ожесточённая грызня за власть между потомками короля Иштвана Святого и его двоюродного брата герцога Ласло Сара.

В своё время Иштван Святой породнился с германским королевским домом, взяв в жёны Гизеллу, сестру короля Генриха. Владимир Святославич, дед Изяслава, не собирался уступать Венгрию латинянам, поэтому он заключил с Иштваном дружественный союз, отдав в жёны его двоюродному брату Ласло свою дочь Премиславу.

С той поры и разгорелась вражда между сыном Иштвана Петром, тоже женатым на немке, и сыновьями Ласло Сара, Андрашем и Левенте. По закону у потомков Иштвана было больше прав на трон, но им всегда не хватало воинственности и удачи, в отличие от потомков Ласло Сара. Потому-то Андраш и стал королём венгров сразу после смерти Петра, сына Иштвана.

– Иль не слышит князь киевский, как в Польше гремят оружием, собираясь воевать с его племянником Шаламоном? – прозвучал вопрос герцога Левенте к Изяславу.

– В Польше испокон веку оружием гремят, – раздражённо ответил Изяслав. – Я не собираюсь совать нос в дела Болеслава.

Бояре киевские, сидящие на скамьях вдоль стен обширного покоя, одобрительно загудели.

– Таково твоё последнее слово, великий князь? – громко спросил Левенте.

– Да, – ответил Изяслав. И, не сдержавшись, добавил: – Законному правителю чужие мечи не нужны, а родственники не опасны.

– Что ж, у великого киевского князя впереди ещё полжизни, чтоб получить возможность разувериться в собственных словах, а посему я не стану тратить время на переубеждения, – склонив голову, промолвил Левенте. – Хочу лишь попросить дозволения повидаться со вдовой Ростислава, княгиней Ланкой.

– Могу обрадовать тебя, герцог, – криво улыбнулся Изяслав. – Княгиня Ланка надумала возвратиться в Венгрию, так что ты будешь ей в пути и собеседником, и телохранителем. Передавай поклон от меня сестре моей Анастасии и королю Шаламону. Скажи, помнит о них князь киевский. Не забыл!

При последней фразе брови Изяслава сдвинулись на переносье, а в глазах блеснули недобрые огоньки.

Герцог отступил на шаг, неуклюже поклонился, прижав правую руку к груди, – вместе с ним отвесила поклон и его свита, – затем распрямился, бросил на Изяслава пристальный взгляд и зашагал к дверям с высоко поднятой головой. Венгерские вельможи, шаркая сапогами по каменному полу, последовали за Левенте.

Изяслав без колебаний дал согласие на отъезд Ланки в Венгрию, но троих её сыновей он решил оставить в Киеве. Изяслав опасался, что, выйдя из отроческого возраста, Ростиславичи могут стать мстителями за своего отца, если их воспитанием будут заниматься мать и бабка. Это решение Изяслава не понравилось Гертруде, которая немедленно поспешила выразить мужу своё неудовольствие.

Гертруда, как всегда, действовала бесцеремонно, вторгнувшись в покои Изяслава, не вняв предостережениям княжеского постельничего Людека.

На днях киевский боярин Яловат учинил кровавую расправу прямо на княжеском суде, зарубив топором торгаша Бокшу за то, что тот средь бела дня на людной улице сорвал платок с головы жены Яловата, когда та отвергла его непристойные домогательства. Брат и сын Бокши поклялись изничтожить боярина Яловата и всех детей его.

Вот чем была занята голова Изяслава, когда к нему пожаловали венгерские послы. И теперь, после переговоров с венграми, киевский князь был озабочен той же думой, сидя над сводом законов Ярослава Мудрого. Изучать Русскую Правду помогал Изяславу воевода Коснячко.

– Узаконил отец мой кровную месть в Русской Правде, подражая варяжским судебным уставам, а нам ныне приходится расхлёбывать его недомыслие, – ворчал Изяслав. – Пусть обычай этот идёт от наших предков, ну и что с того! Предки наши и невест умыкали, и деревянным истуканам молились. Лик времён текучих меняет нравы людей, я так мыслю. Не пристало нам, сменив коней, на старых санях ездить.

– Верно мыслишь, княже, – заметил Коснячко. – Отец твой имел советниками варягов да новгородцев, вот и получился у него первый блин комом.

– Кровь за кровь – это обычай дедовский, языческий, проще говоря, – сказал Изяслав, воодушевлённый поддержкой воеводы. – В нынешние времена русичам надлежит жить по-христиански, ибо…

Изяслав не договорил, поскольку в светлицу вошла Гертруда, уверенным движением распахнув двустворчатые двери. Она была в длинных небесно-голубых одеждах, в белом платке и прозрачной накидке, закреплённой серебряным обручем у неё на голове. Подведённые сурьмой брови и нарумяненные щёки очень молодили тридцатидевятилетнюю княгиню.

– Здрав будь, свет мой ясный! – с лёгким поклоном поприветствовала Гертруда супруга.

На Коснячко Гертруда взглянула как на пустое место, удостоив его лишь небрежным кивком.

Несмотря на это, воевода поднялся со стула и отвесил поклон Гертруде, которой он побаивался из-за её мстительного нрава.

– И тебе доброго здравия, пресветлая княгиня! – произнёс Коснячко и поклонился ещё раз, но уже не столь низко.

– Ну, будет ломаться, воевода. Сядь! – сердито проговорил Изяслав и стрельнул недобрым взглядом в сторону жены. – Зачем пожаловала, княгиня?

– Истинно ли, свет мой, что ты отпускаешь Ланку в Венгрию вместе с послами короля Шаламона? – спросила Гертруда, несмело приблизившись к столу, за которым восседал Изяслав.

– Истинней и быть не может, – надменно ответил Изяслав. – Завтра же Ланка отправится в путь. Скатертью дорога!

– Но почто ты отпускаешь её одну, без детей, иль сердца в тебе нет, Изяслав?

– Доколе ты будешь в мои дела встревать, княгиня? – повысил голос Изяслав. – Я над решеньями своими господин, а сердечными делами мне заниматься недосуг. Сказано – без детей, значит, так тому и быть!

Тон Изяслава вывел Гертруду из себя.

– Ежели тебе сердцем размыслить недосуг, ты хотя бы умом своим пораскинь, свет мой. Ты от одного Ростислава насилу избавился, а тут сразу трое Ростиславичей взрастут тебе на погибель. Придёт срок, каждый из них княжеский стол себе потребует. Не у кого-нибудь, а у тебя! – Гертруда гневно ткнула пальцем в мужа. – Иль мало тебе, дурню, племянников, оставшихся на твоё попечение после смерти братьев твоих Игоря и Вячеслава?! Им ведь тоже уделы дать придётся, если, конечно, раньше не дать им яду…

– Что ты мелешь, безбожница! – разъярился Изяслав. – Какого ещё яду?! Убирайся!

– У тебя у самого три взрослых сына, – упрямо продолжила Гертруда, – не о себе, так о них подумай, свет мой. Не братьями вырастут для сыновей наших Борис Вячеславич, Давыд Игоревич и Ростиславичи, но злейшими врагами. Раздерут, растащат они всю Русь себе на уделы!

– Замолчи, женщина! – Изяслав грозно поднялся над столом. – Хоть и не люб был мне Ростислав, но детей его я от себя не отрину, ибо они с рождения обрели веру православную и, как князья будущие, укрепят древо Ярославичей. А уделов на Руси всем князьям хватит.

– Скажи хоть ты, боярин, князю своему, что хлебнёт он лиха с племянниками своими, – обратилась Гертруда к Коснячко. – Обернётся его нынешнее глупое благородство потоками крови в недалёком будущем!

Коснячко хлопал глазами, не зная, что сказать. Перечить князю он не смел, но и противиться воле княгини тоже боялся. К тому же до сего случая Гертруда ни разу не обращалась к нему ни за советом, ни за помощью.

Воеводу выручил Изяслав, который грубо вытолкал жену за дверь.

– У братьев моих жёны как жёны, а моя Гертруда, как ворона, токмо крови ждёт! – посетовал Изяслав, оставшись наедине с Коснячко. – Твоя-то супруга, говорят, тоже норовистая. Так ли, воевода?

– У-у, княже, моей жене палец в рот не клади! – закивал головой Коснячко. – Злости в ней на полсвета хватит!

Изяслав засмеялся и похлопал Коснячко по плечу. Ему было приятно сознавать, что не его одного постигло Божье наказанье в виде сварливой жены.

Гертруда отплатила мужу этой же ночью, не впустив его в свою опочивальню.

Изяслав велел дружинникам седлать коней и по ночной дороге поскакал в Вышгород.

«Глупая гусыня тщится досадить мне и не ведает того, что для меня её ласки хуже постных дней, – думал Изяслав по пути в Вышгород. – Меня ждут телесные утехи с той, что помоложе и помилее злобной Гертруды!»

Когда в Смоленске неожиданно скончался Вячеслав Ярославич, тогда-то Изяслав поселил в Вышгороде вдову брата Эмнильду с малолетним сыном. Случилось это девять лет тому назад. Эмнильда была дочерью маркграфа саксонского Оттона. Была она глуповата и простовата. И внешность у неё была какая-то бесцветная: белокурые волосы, светлые брови, бледный цвет лица, серые глаза с грустинкой… В присутствии Изяслава Эмнильда часто терялась, заливалась краской стыда. Голос у неё был тихий и покорный. Эмнильда редко улыбалась, а смеялась ещё реже, но тот, кто хоть раз слышал её смех, не мог забыть его никогда. Смех у Эмнильды был по-детски заливчатый, весёлый и звонкий, как колокольчик.

Мужа своего Эмнильда любила очень сильно, и когда его не стало, то всю свою любовь она перенесла на сына Бориса, которого втихомолку называла Михелем. Мальчик норовом и статью пошёл в отца-русича, унаследовав от матери-немки лишь белокурые волосы и серые глаза. Изяслав, взявший опеку над сыном Эмнильды, подыскал ему опытных воспитателей.

Любовная связь между Изяславом и Эмнильдой установилась довольно неожиданным образом, толчком к ней послужил нелепый случай.

Как-то осенью, уже по окончании годового траура Эмнильды, Изяслав приехал в Вышгород, в окрестностях которого он любил охотиться на туров и кабанов. В тот раз охота оказалась неудачной, поэтому уставший и продрогший под дождём Изяслав выплеснул своё раздражение на рабынь, прислуживающих ему за столом.

Эмнильда, как хозяйка дома, старалась изо всех сил, угощая Изяслава и его свиту. Дабы сделать Эмнильде приятное, Изяслав отправился вместе с нею взглянуть на спящего Бориса, которому тогда было семь лет. Затем Изяслав отправился в опочивальню, наказав Эмнильде, чтобы она прислала к нему рабыню с сосудом вина, заметив ей при этом, какую именно из невольниц. Эту девицу Изяслав заприметил сразу, едва та появилась в трапезной.

Дальнейшее всегда вызывало у Изяслава улыбку и одновременно целый шквал приятных воспоминаний.

Изяслав ещё не лёг в постель, хотя был уже в исподней рубахе. Стоя у стола спиной к двери, он снимал нагар со свечи. Язычок пламени колыхнулся, когда дверь тихо отворилась и кто-то почти бесшумно переступил через порог. Изяслав, не оборачиваясь, велел вошедшей, как он думал, рабыне поставить сосуд с вином на скамью возле кровати и раздеться донага. Он слышал, как рабыня суетливо снимает с себя одежды, как звенят, падая на пол, височные кольца и браслеты с рук. Изяслав намеренно не оборачивался, чтобы не смущать рабыню своим взглядом. Так же, не оборачиваясь, князь повелел невольнице запереть дверь спальни на задвижку.

Услышав, как щёлкнула дубовая щеколда на двери, Изяслав повернулся и обомлел от неожиданности. Перед ним стояла обнажённая Эмнильда!

То ли по своей недалёкости, то ли из-за излишнего желания угодить великому князю, только Эмнильда вдруг оказалась на месте наложницы-рабыни. Она стояла перед Изяславом, нагая и покорная, не смея поднять на него взгляд. Разница в возрасте у Изяслава с Эмнильдой составляла тринадцать лет. По сравнению с Гертрудой, уже изрядно поблёкшей после нескольких родов, Эмнильда выглядела юной и обворожительной.

Изяслав недолго колебался, объятый сильным вожделением.

«Чему быть, того не миновать!» – успокоил себя великий князь, уложив на мягкое ложе белокурую белокожую немку.

Эмнильда отдалась Изяславу без сопротивления, словно сама давно жаждала этого. Изяслав, привыкший к неподатливости своей супруги, которая проявлялась даже в постели, был просто очарован покорностью Эмнильды, которая позволяла ему вытворять с её гибким телом всё, что угодно.

После этого случая Изяслав стал чаще наведываться в Вышгород.

Днём на глазах у слуг и свиты между Изяславом и Эмнильдой всё было пристойно. Изяслав уделял внимание не столько Эмнильде, сколько племяннику Борису. Но едва наступала ночь, Изяслав и Эмнильда сразу же становились необузданными любовниками.

Из свиты Изяслава об этой любовной связи знал только Коснячко.

Природная робость Эмнильды и её душевная простота делали её непревзойдённой наложницей. Эмнильда не требовала от Изяслава дорогих подарков, не ревновала его к другим наложницам, не устраивала капризов, если они не виделись слишком долго, не возмущалась, когда её любовник требовал от неё ласк всю ночь напролёт. Эмнильда всегда была готова к соитию даже в самом неподходящем для этого месте. Сама того не сознавая, Эмнильда так сильно привязала Изяслава к своему телу, что князь совершенно охладел к законной супруге и позабыл всех своих случайных женщин.

Так, ласковая покорность женщины и её умение всегда поддерживать в любовнике страстный пыл ценятся людьми грубоватыми, стыдящимися слишком явно проявлять свою похотливость, превыше всего. Таким и был князь Изяслав. Сам не блиставший умом, Изяслав не ценил и ум Гертруды. Тем ближе была для Изяслава недалёкость Эмнильды, тем понятней был ему склад её ума, тем приятней откровенность её ласк, даримых только ему. Эти двое не нуждались даже в словах, какие обычно срываются вольно или невольно с уст любовников, они соединялись на ложе молча, как заговорщики.

В Вышгород Изяслав примчался ещё до рассвета.

Княжеский посадник в Вышгороде, привыкший к внезапным приездам своего господина, нисколько не удивился, увидев перед собой Изяслава глубокой ночью.

– Крепко спишь, Огнив! – с притворной суровостью сказал Изяслав, слезая с коня. – Гридни мои бухают в ворота, а в ответ ни гу-гу. Стража твоя перепилась, что ли?

– Так ведь свои-то все дома по лавкам спят, княже, в столь поздний час лишь чужие шастают, – шутливо ответил посадник, бывший с князем на короткой ноге.

– Поговори мне, козлиная борода! – усмехнулся Изяслав, передавая поводья конюху.

Бородка у посадника и впрямь торчала козликом.

Изяслав понизил голос:

– Как поживают княгиня и племяш мой?

Огнив почесал лохматую голову и ответил со вздохом:

– Худо дело, князь. Захворал Бориска, уже пять дней пластом лежит.

– Лекарь был? – спросил Изяслав.

– И лекарь был, и знахарь приходил, и толку никакого, – опять вздохнул Огнив. – Помирает отрок.

– Придержи язык, пустомеля! – рявкнул Изяслав. Он повернулся к своим дружинникам. – Коней в стойла! Самим почивать! Посадник укажет где. – Князь толкнул Огнива в бок. – Распоряжайся!

На ходу срывая с себя шапку, плащ, тяжёлый пояс, Изяслав по тёмным переходам и по скрипучим лестницам поспешил на ту половину терема, где жила Эмнильда с сыном. Изяслав застал Эмнильду в одной исподней рубашке, с распущенными по плечам волосами. Вся комната была уставлена зажжёнными свечами, из всех углов тянуло густым запахом ладана.

На приветствие князя Эмнильда ответила истеричными рыданиями. Обняв колени Изяслава, она умоляла его спасти её сына от неминучей смерти.

– Кто тебе наговорил, что неминучей? – рассердился Изяслав. – Оклемается Бориска, отрок он крепкий!

– Нет, князь мой милый, не оклемается сыночек мой, ибо наказанье наслал на меня Господь за грехи мои, – причитала Эмнильда. Она перешла на родной немецкий, потом опять заговорила по-русски. Но на обоих языках Эмнильда слёзно поминала Богородицу, гнев Божий и свою греховность.

Изяславу это надоело, и он рывком поставил Эмнильду на ноги.

– Ну, хватит слёзы лить! – промолвил он. – Слезами горю не поможешь. Лекаря надо хорошего сыскать, а не поклоны бить.

Эмнильда стояла перед князем с опухшим от слёз лицом, бессильно опустив руки и глядя в пол. Тонкая льняная рубаха сползла у неё с одного плеча, обнажив тонкую ключицу и белую округлую грудь с розовым соском. Один вид обнажённой женской груди подействовал на Изяслава зажигающе.

Князь припал губами к этой тёплой упругой женской плоти, прикасаться к которой или представлять её в мыслях было для него одинаково приятно. Однако Эмнильда резко и грубо оттолкнула от себя Изяслава.

– Найн!.. Найн!.. Прочь!.. – воскликнула она. – Через этот грех страдает тяжким недугом мой сын. Уйди, князь! Мне надо молиться.

Изяслав сначала оторопел от неожиданности, потом в нём стал закипать гнев. Он догадался, с чьих слов говорит с ним Эмнильда, прежде никогда не страдавшая излишней набожностью.

– Та-ак! – медленно и грозно произнёс Изяслав. – Сей ветерок мне ведом, знаю, откель он дует! Где отец Иларион? Где этот старый гриб?..

– Ой, княже мой, – испуганно залепетала Эмнильда, – отче Иларион ныне в тереме моём обретается, днюет и ночует на сенях. Там же он и молится во здравие Бореньки, но в последние два дня занедужил отче. Не ходил бы ты к нему, князь.

– А Илариоша-то отчего вдруг расхворался, тоже, что ли, в грехах по уши? – сердито проговорил Изяслав и так пронзительно посмотрел на Эмнильду, что та робко опустила глаза. – Теперь я ему подскажу, с какого места Псалтырь читать, чтоб полегчало!

Хлопая дверьми и топая сапогами, Изяслав устремился к сеням, оттолкнув попавшуюся у него на пути ключницу, спешившую сказать князю, что стол для него накрыт. Брань так и лезла из великого князя. Он ругался во весь голос, поминая чертей, сатану и Божью Матерь, спотыкаясь о пороги и крутые ступеньки лестничных пролётов. Ключница последовала было за Изяславом, но затем отстала, напуганная его злобным состоянием.

Изяслав увидел монаха Илариона в этот поздний час стоящим на коленях перед образами, кладущим поклоны и шепчущим молитвы. Гнев взял верх в душе Изяслава над благоразумием, поэтому вид коленопреклонённого старца в грубой чёрной рясе вызвал у князя усмешку, полную сарказма.

– Ниже кланяйся, отче, неча спину-то жалеть, чай, сено днём не метал и тяжелей нательного креста ничего на себе не носил, – язвительно промолвил Изяслав, находясь за спиной у священника. Князь склонил голову, вступив в это низкое помещение, и опёрся одной рукой о потолочную балку. – Да лбом-то по полу постучи, отче, дабы бесов отогнать, кои на тебя изо всех углов бельма таращат. Чего же не спится-то тебе, отче? Иль грехи спать не дают?

Старческая рука, занесённая для крестного знамения, застыла в неподвижности после первых же слов князя, еле слышная молитва смолкла. Согбенный вид инока, полный смирения и покорности, казалось, только ждал, когда Изяслав умолкнет, чтобы продолжить прерванную им молитву.

Не услышав от монаха ответных слов, Изяслав заговорил резче:

– Ты что это, баран Христовый, в тереме Эмнильды исповедальню устроил! Ладаном всё провонял, заупокойных свечей всюду понаставил. Своевольничаешь! Думаешь, я в Киеве, так ты здесь хозяин. Отвечай мне!

Священник медленно встал с колен и повернулся ко князю. По его глазам, спрятавшимся в морщинах, было видно, что в нём нет робости. Иларион промолвил тихим и спокойным голосом:

– В грехах погряз ты, княже, прелюбодействуешь при живой супруге, завет христианский нарушаешь. Такое не к лицу даже смерду, а великому князю и подавно.

Иларион глядел прямо в глаза Изяславу, хотя видел в них гнев.

Изяслав угрожающе шагнул вперёд.

– От Эмнильды всё выведал, монах?

– Не выведывал я ничего, – спокойно возразил Иларион. – Эмнильда исповедовалась мне, как сын её занедужил.

– Так ты за упокой Бориса поклоны тут бьёшь, – прищурился Изяслав.

– Не за упокой, княже, а за отпущение грехов твоих и Эмнильды, – сказал Иларион, – ибо сказано в Священном Писании…

– Погоди с Писанием, отче, – прервал монаха Изяслав. – Про Священное Писание опосля потолкуем с тобой. Сначала скажи, что наговорила тебе Эмнильда на исповеди.

Иларион осуждающе посмотрел на Изяслава:

– Сказано ею было то, о чём ты, княже, и сам доподлинно ведаешь. А у меня язык не поворачивается сие повторять.

– Кто ещё об этом ведает? – сердито спросил Изяслав.

– Окромя меня, никто, княже.

– Где ты исповедовал Эмнильду, в тереме иль в храме?

– В храме, в субботу четвёртой седмицы Великого поста.

Изяслав помолчал, словно обдумывая что-то перед тем, как продолжить допрос. Но тут в дверях появилась ключница. Видя, что князь занят беседой с монахом Иларионом, она повернулась, чтобы уйти, не говоря ни слова. Однако Изяслав остановил её.

– Готово ли угощение? – спросил он.

– Готово, князь-батюшка, – с поклоном ответила ключница.

Эту женщину, холопскую дочь, подыскал в услужение к Изяславу воевода Коснячко с таким умыслом, чтобы она, имея при себе все ключи от дверей и распоряжаясь челядью, неприметно сводила князя и Эмнильду там, где им никто не помешает миловаться. Со своими обязанностями ключница справлялась. Изяслав был ею доволен. Вот и сейчас появление ключницы немного остудило гнев князя.

– Хорошо, Власта, – сказал Изяслав. – Ступай. Сама прислужишь мне за столом.

Власта опять поклонилась и ушла.

Сев трапезничать, Изяслав стал выведывать у Власты то, как начал развиваться недуг у сына Эмнильды, каким образом в тереме водворился священник Иларион, сама ли Эмнильда надумала исповедоваться перед ним.

– В прошлый понедельник княжич Борис вдруг не вышел к обеду, хотя с утра он был резв и весел, – молвила Власта. – Я спросила у княгини Эмнильды, всё ли ладно с её сыном. Госпожа сказала мне, что Борису неможется чего-то, поэтому он прилёг ненадолго. Токмо с того самого дня Бориска так и не вставал с постели. На другой день позвали лекаря, что у рынка живёт. Лекарь осмотрел княжича и заявил, мол, крапивница у него. Оставил какую-то траву сушёную и ушёл.

Я сразу сказала госпоже, что не крапивница это. От крапивницы по всему телу появляются красные пятна и сильный зуд, а у Бориса никакого зуда не было, и кожа у него покраснела не пятнами, а сплошь. Снова позвали лекаря, потом приходил знахарь Зашиба. Оба колдовали над княжичем, целебными отварами его поили, чесноком и мёдом растирали, а когда ничего не помогло, то объявили, что хворь эта насланная Господом и врачеванию не поддаётся.

Госпожа, услышав такое, мигом в слёзы и в тот же день исповедоваться побежала в Богородицкую церковь. В терем Эмнильда вернулась не одна, а с отцом Иларионом. Всю ноченьку они молились как проклятые. Иларион спаленку княжича святой водицей обрызгал, а в изголовье у него икону поставил для оберега.

– Почто ко мне в Киев гонца не послали? – спросил Изяслав и выругался.

Власта вздрогнула и жалобно простонала:

– Отец Иларион запретил гонца в Киев слать.

– Ах, он змей подколодный! – вырвалось у Изяслава.

– По совету Илариона госпожа отправила гонца в Печерскую обитель к святому Антонию, чтобы тот помолился за исцеление княжича от недуга, – продолжила ключница. – Гонец за один день обернулся и привёз ответ святого старца. Антоний обещал помолиться за Бориса, ежели мать его даст обет впредь не ложиться в постель с князем киевским, посты церковные соблюдать, а также пожертвовать Церкви все дары, блудом заработанные. Вдобавок к этому отец Иларион наложил на госпожу покаяние сроком на два года.

– Ох, намотает он у меня соплей на кулак! – кипятился Изяслав. – Я устрою Илариону свою исповедальню! Он у меня не отплюётся, не откашляется после этого!

Власта, сама частенько предпочитавшая церковным службам ласки Огнива, известного в Вышгороде безбожника, радовалась в душе гневу князя против Илариона.

В Вышгороде Иларион был широко известен знати и народу. Знали Илариона и киевляне. В прошлом, по воле Ярослава Мудрого, Иларион недолгое время был митрополитом в Киеве. После смерти Ярослава Мудрого ополчились на Илариона епископы-греки, возглавлявшие епархии в Чернигове, Белгороде, Переяславле, Смоленске и Новгороде. Не хотели священники-греки терпеть над собой митрополита-русича. За Илариона горой стояли Святослав Ярославич и русское духовенство в Печерской обители.

По воле Царьградского патриарха собрался на Руси Собор русских епископов, который лишил Илариона митрополичьего сана. Русские князья признали решение Собора, поскольку они не хотели ссориться с Византией. Собор избрал митрополитом грека Ефрема. В прошлом году Ефрем скончался. Нового митрополита в Киев прислали из Царьграда. Им стал Георгий, который, находясь на Руси, тем не менее состоял в императорском сенате, а его частые отлучки в Константинополь стали притчей во языцех. Дружба митрополита Георгия с князем Изяславом была общеизвестна, как и его вражда со священником Иларионом.

Иларион открыто осуждал сребролюбивых и развратных греческих священников, порой даже не знающих церковных текстов. За дерзкие речи Илариона сначала выслали из Киева в княжеское село Берестово, где Иларион в юные годы принял постриг в церкви Святых Апостолов. Затем с ведома Изяслава Илариона услали в Вышгород.

Утром Изяслав объявил Илариону свою княжескую волю:

– Отправляйся-ка, отче, в Печерскую обитель к святому Антонию в напарники. Будете с ним вдвоём Господа молить о райских кущах. Да перед отъездом покаяние с княгини Эмнильды снять не забудь.

Старец стоял перед князем в грубой рясе, смиренно опустив глаза.

– Сие невозможно, княже, – сказал Иларион.

Ключница Власта и посадник Огнив, находившиеся тут же, тревожно переглянулись: не злил бы старик князя!

Изяслав грозно сдвинул брови.

– Что невозможно?

– Не могу выступить против Бога, княже, – тихим голосом ответил Иларион. – Покаяние нельзя снять, его можно лишь замолить усердными молитвами.

– Тогда сократи срок покаяния до двух месяцев, – потребовал Изяслав.

– И сие невозможно, княже, – стоял на своём старец.

Водворилось молчание.

Огнив заметил, как наливаются гневом глаза Изяслава, поэтому посадник невольно заёрзал на скамье, потом негромко кашлянул, делая знак Илариону, мол, остерегись, не буди лихо! Но старец или не понял предостережение Огнива, или не обратил на него внимания.

– Дивлюсь я речам первейшего из мирян, сына мудрейшего Ярослава, – с печальным вздохом заговорил Иларион. – Ушам своим верить отказываюсь. И вроде князь со мной говорит, да не по-княжески. Вижу, искушения сатанинские владеют тобой, Ярославич. Не по-христиански ты живёшь, о благодати Господней не помышляешь. Церковь – это Божья семья на земле. Во все моменты нашей жизни Церковь оберегает и спасает верующих чад своих от греха через таинства, совершаемые священниками. Княгиня Эмнильда через исповедь и покаяние спасает свою душу и жизнь сына. Неужели, княже, ты хочешь запретить ей это? Ведь мало признаться в совершённом грехе, его нужно замолить перед Господом.

– В Уставе церковном указан год покаяния за прелюбодейство, – заметил Изяслав. – Не преступил ли ты, отче, Устав церковный?

Иларион ответил без заминки:

– Княгиня Эмнильда совлечена была с пути праведного тобой, княже. Наперёд зная, что ты станешь упорствовать в своём грехе, Эмнильда соизволила испить чашу покаяния за себя и за тебя, княже. Я сказал княгине Эмнильде, что в жизни каждый должен сам нести свой крест и о душе своей промышлять, но она меня не послушала. Кто знает, княже, быть может, молитвами Эмнильды тебя пока ещё не постигла кара Господня.

Изяслав помрачнел, но уже без гнева обратился к Илариону:

– Что же ты присоветуешь мне, отче?

– Покайся, княже. Одна лишь мысль о покаянии очистит сердце твоё и сделает душу твою доступной Богу.

Изяслав в раздумье покусал губу, потом взглянул на ключницу и посадника, как бы молча прося у них совета.

Власта взирала на Илариона с таким подобострастием, что было ясно: вели тот ей немедленно покаяться, и она безропотно подчинится. Огнив, поймав на себе взгляд князя, многозначительно повёл бровью, мол, лучше уступить, княже, дешевле обойдётся.

Однако Изяславу, с трудом переносившему постные дни, наложение на него покаяния грозило сухоядением, что было для него страшнее самоистязания. Поэтому князь осмелился ещё раз возразить Илариону:

– Получается, что ты, отче, как причетник Божий, постами и молитвами уже заслужил себе Царствие Небесное. Я же, постившийся и молившийся в указанные дни и сроки, но единожды согрешив, лишаюсь сего блага в будущем. И теперь ты поведёшь меня, своего князя, как заблудшую овцу, к себе на исповедь, не ведая о том, что я, быть может, уже исповедовался самому Господу без посредников, и Всевышний даровал мне своё прощение. К тому же, отче, не может грешник исповедовать грешника. Это я про тебя, преподобный отец, – пояснил Изяслав, заметив изумление в глазах Илариона.

– В чём же я, по-твоему, грешен, княже? – спросил Иларион.

– А вот в чём. – Изяслав поудобнее уселся в кресло, скрестив руки на груди. – В Священном Писании сказано, что всякий священник, считающий себя праведным и гордящийся этим, – грешен, ибо Бог прощает смиренного, видящего грехи прежде всего свои, а уж потом чужие, но гордящегося собой и своей праведностью Господь смирит. Мы не должны осуждать друг друга, поскольку изначально грешны по рождению своему и по первому греху Адама. Только Бог может справедливо судить о каждом человеке. Для Бога угоднее молитва мытаря, чем фарисея.

По лицу Илариона было видно, что слова князя произвели на него сильное впечатление.

– Сия притча мне ведома, – промолвил Иларион, внимательно глядя на Изяслава. – Я согласен, что высшая справедливость исходит лишь от Бога и перед Богом каждый из нас в конце концов будет держать ответ. А посему, ежели ты, великий князь, поступишь подобно мытарю, то я готов сократить срок покаяния для княгини Эмнильды до одного года. Тебе же все твои грехи сам Господь простит.

– Я повинуюсь тебе, отче, – сказал Изяслав.

Старец низко поклонился князю.

«Ай да князь Изяслав! – дивился про себя Огнив. – Была на нём вина, да самим Богом прощена. Ловок, ничего не скажешь!»

Иларион ушёл собираться в дорогу. Удалилась и Власта, выслушав распоряжения Изяслава. Князь и посадник остались одни в светлице.

– Как думаешь, домчался мой гонец до Киева? – нарушил молчание Изяслав.

Князь отправил гонца ещё прошлой ночью, сразу после разговора с Властой.

В свите митрополита Георгия имелся умелый лекарь, не то перс, не то араб, приехавший вместе с ним из Царьграда. За этим-то лекарем Изяслав и послал гонца в Киев.

– Я мыслю, домчался, – ответил Огнив, – конь под ним добрый.

– Вот и славно! – Изяслав поднялся с кресла. – Стало быть, лекарь ближе к вечеру уже здесь будет. Ты уж, Огнив, размести этого иноверца получше. Светёлку отведи ему почище да посветлее, потому как у себя на родине он поклонялся свету и огню.

– Ишь ты! – удивился посадник. – Совсем как предки наши. Выходит, сей лекарь – язычник?

– А нам-то что до его веры? – Изяслав взглянул на Огнива с лёгким прищуром. – Будь он хоть сатанист, хоть чёрту родной брат, ежели снадобий его сама смерть боится. Пущай себе врачует людей наших, коль умеет. От наших-то лекарей проку мало, а от заступников Божьих и того меньше.

Изяслав презрительно кивнул на дверь, через которую отсюда удалился священник Иларион.

Огнив позволил себе короткий язвительный смешок.

– Любопытство меня взяло, княже, – проговорил посадник после краткой паузы. – Что это за поступок мытаря, на какой ты без раздумий согласился?

– Ты, я вижу, исповедоваться тоже не горазд! – усмехнулся Изяслав.

– Есть такой грешок, княже, – вздохнул Огнив.

Изяслав вкратце пересказал Огниву ветхозаветную притчу о мытаре и фарисее.

Однажды пришли два человека в Иерусалимский храм помолиться. Один был фарисеем, то есть он старался исполнять все правила закона Моисея, другой – мытарем. Иными словами, сборщиком налогов. Мытарей не любили в народе за их злоупотребления.

Фарисей молился так: «Боже, благодарю Тебя, что я не такой, как другие люди, грабящие и обижающие ближних своих, как, например, вот этот мытарь».

А мытарь даже не посмел поднять глаз своих, он стоял у порога храма и, чувствуя грехи свои, молвил: «Боже, будь милостив ко мне, грешному!»

И Господь сказал: «Бог прощает смиренного, ибо для Бога угоднее молитва мытаря, чем фарисея».

– Поэтому всякому грешнику исповедь может заменить искреннее раскаяние в храме без наложения епитимьи[91], – сказал в заключение Изяслав. – Ведь среди самых отъявленных грешников бывало немало таких, которые на словах отказывались исполнять волю Божью, а на деле, раскаявшись, они проявляли полное послушание.

Огнив глядел на князя с открытым ртом, внимая каждому его слову.

– Стало быть, коль я приду в храм один и попрошу Бога о прощении, то Бог простит меня. Так? – промолвил он неуверенным голосом.

– Господь непременно простит тебя, – кивнул Изяслав, – ежели ты будешь искренним в своём раскаянии.

Посадник понимающе покивал своей лохматой головой. По его серьёзному лицу можно было понять, что откровенничать с Богом без посредства священников он согласен хоть каждый день.

«Быть может, хитрец уже проделывал сие, и не единожды, – подумал Изяслав, спускаясь по ступеням теремного крыльца. – Токмо ему было невдомёк, что грешник-то ближе к Богу, чем праведник. Теперь Огнив знает об этом!»

Изяслав улыбнулся и, сдвинув шапку на затылок, подставил лицо ласковым лучам утреннего солнца. Вот и солнце светит всем: и грешникам, и безгрешным. Солнце радует своим теплом и светом, как князя, так и смерда. Так и Бог являет милость свою всем людям, кроме нехристей, конечно.

От этих мыслей на душе у князя стало легко и радостно, словно вместе с солнечными лучами на него снизошла с небес Божественная благодать, словно тяжкая хворь уже отступила от его племянника и не было у него позади бессонной ночи.

Иеромонах[92] Никон был высок и тощ, длинная тёмная риза висела на нём, как мешок на колу. Своим крючковатым носом и южным загаром Никон смахивал на басурманина. Прибыл Никон в Чернигов вместе с посольством из Тмутаракани.

В княжеской гриднице стояли люди, разодетые в шелка и аксамит, с золотыми и серебряными гривнами[93] на шее. Впереди всех, возвышаясь на голову над всеми, стоял иеромонах Никон в обтрёпанной захудалой одежонке. Тем не менее Никон держался как боярин, выпрямив спину и расправив плечи, без робости и смущения взирая на князя Святослава.

Святослав собирался в мае опять идти с дружиной к Тмутаракани. Ныне был день святого Федула (18 апреля). Визит тмутараканского посольства стал полной неожиданностью для князя.

«Видать, дела у тмутараканцев совсем дрянь, коль они на поклон ко мне пришли», – с затаённой радостью подумал Святослав.

Со слов Никона всё так и выходило.

– Как помер Ростислав, так дружина его меж собой передралась, – молвил иеромонах. – Венгры начали богатых людей грабить, печенеги принялись насильничать и девиц умыкать. Сначала хазары возмутились, потом русичи-тмутараканцы. Смута в городе была большая. Многих венгров хазары порубили, остальных прогнали прочь. Вслед за венграми ушли и печенеги. Порей и Вышата кое-как народ утихомирили и послали гонцов к переяславскому князю, имея намерение перейти под его руку. Однако хазары опять возмутились, ибо не люб им князь Всеволод Ярославич, женатый на гречанке. Хазар поддержали и русичи-тмутараканцы.

Поясняя произошедшие события в Тмутаракани, Никон дал понять Святославу, что ромеи давно зарятся на Тмутаракань. Всеволод Ярославич через жену свою доводится родственником императору ромеев. Тмутараканцы опасаются, что Всеволод Ярославич уступит их город ромеям за выгодную мзду. Поэтому на вече было решено отправить послов в Чернигов. Тмутараканцы согласны принять к себе Глеба, сына Святослава.

– А коль и я порешу отдать Тмутаракань ромеям, что тогда? – Святослав хитро усмехнулся. – Золота через сию сделку у меня станет больше, а хлопот меньше.

Иеромонах промолчал, но в его глазах, живых и дерзких, появилось лукавое выражение. Никон как бы говорил взглядом: «Молвил бы ты сии слова, княже, тому, кто тебя плохо знает. Мне-то зачем?»

Тмутараканцы знали, кого поставить во главе своего посольства.

С Никоном Святослава связывает давняя дружба, ещё с той поры, когда прогневил смелый на язык иеромонах князя Изяслава и был вынужден спасаться от его гнева в Чернигове. Изяслав мог бы достать Никона и там, но Святослав вовремя отправил иеромонаха в далёкую Тмутаракань, якобы с поручением. Было это пять лет тому назад.

– Поспешил бы ты, княже, с дружиной в Тмутаракань, – сказал Никон. – Кто знает, что на уме у Всеволода Ярославича. Полагаю, гонцы от Порея и Вышаты уже добрались до Переяславля.

– Не посмеет Всеволод меч на меня поднять, – уверенно произнёс Святослав. – Просьбу вашу, други мои, я уважу. Дам вам Глеба в князья. Зла на тмутараканцев я не держу. Вы не звали к себе Ростислава, он сам к вам пришёл.

Благодарные послы отвесили черниговскому князю низкий поклон.

Согнул спину в поклоне и долговязый Никон, но не так сильно, как прочие послы. Не любил Никон кланяться, не умел он речей угодливых говорить, часто бывал вспыльчив и резок. Странно было вообще видеть Никона главой посольства.

Оставшись наедине со Святославом, Никон был с ним откровенен, как всегда.

– Твоего брата Изяслава я не люблю и не терплю, прости за откровенность, княже, – молвил иеромонах. – В бороде у него густо, а в голове пусто. Сидят вокруг него латиняне, как куры на шестке, и квохчут не переставая, радуясь тому, что князь киевский жадно им внимает. Через свою жену-еретичку князь Изяслав сам наполовину еретиком стал. – Помолчал Никон, затем заговорил о князе переяславском: – Всеволод Ярославич предан вере православной и чтит заветы отцовские, но, к сожалению, он частенько на Царьград оглядывается. Живёт Всеволод Ярославич как русич, а мыслит как грек. Не верю я ему. Хитрости и коварства набрался Всеволод от родственников жены своей. Особняком от братьев своих держится.

– Это у Всеволода с детства, – заметил Святослав. – Он же был любимцем у отца нашего.

– Оно и видно! – проворчал Никон. – Был Всеволод когда-то любимцем отца своего, теперь же он метит в любимцы судьбы.

– А что ты обо мне скажешь, преподобный отец? – Святослав пристально посмотрел в глаза Никону. – Я ведь тоже елеем не умываюсь и женат на бывшей латинянке, как и Изяслав. Молви прямо, без утайки.

Никон пошевелил густыми бровями и строго взглянул на Святослава.

– Я дожил до счастия молвить токмо правду, княже, за неё-то мне когда-нибудь голову и отвернут. – Никон пригладил длинные усы и бороду, далее заговорив со Святославом так, будто делясь с ним своими раздумьями: – Будь твоя жена хоть трижды еретичка, княже, вреда от этого не будет, ибо сердце у тебя не из теста. Я ведь ведаю, какую власть ты над женой имеешь, а она над тобой не властна. Это мне нравится в тебе. Правитель должен своим умом жить, а не бабьим!

Ода родила тебе всего одного сыночка, а старшие твои сыновья, княже, от русской жены рождены. И воспитаны они у тебя как истинные русичи. Знаю, княже, что не терпишь ты ни немцев, ни поляков, ни греков, хотя речь ихнюю разумеешь. Стало быть, шапку ломать перед иноземцами не станешь, в отличие от братьев своих. И в дрязги чужеземные ты вмешиваться не собираешься.

– А это как сказать, отче, – возразил Святослав. – Отворачиваться от Европы нам нельзя. На месте Изяслава я бы…

– Давно… – прервал Никон Святослава, – давно пора тебе поразмыслить, княже, как вернее сбросить Изяслава с киевского стола. Покуда ересь латинская не распространилась, подобно саранче, по земле Русской!

Такая откровенность Никона на миг лишила Святослава дара речи. Его взгляд, словно молния, метнулся к невозмутимому лицу иеромонаха: на что это Никон его подбивает?

Никон сохранял каменное спокойствие, в котором угадывалось умудрённое жизненным опытом состояние души человека, умеющего смолчать при случае, но не желающего это делать, когда слова сами рвутся наружу.

– Не ожидал я, отче, такое от тебя услышать! – признался Святослав.

– А от кого ожидал, княже? – спросил Никон. – Может, от Всеволода Ярославича? Да Всеволод спит и видит себя на столе киевском!

– Отец наш, умирая, завещал нам жить в мире и блюсти лествицу княжескую, – промолвил Святослав, словно предостерегая Никона от дальнейших опасных речей.

При этом Святослав опустил глаза, ибо не хотел он, чтобы Никон догадался по ним, что и ему ведомы такие же мысли. Гнал их от себя Святослав, но они возвращались к нему вновь и вновь.

– Не ведаю, княже, сможешь ли ты опереться на черниговцев в борьбе за киевский стол, но на тмутараканцев вполне можешь рассчитывать, – упрямо продолжил Никон. – Ты волен уйти от таких разговоров, но волен ли ты, княже, уйти от самого себя? Я говорю тебе, княже, пари и будь орлом, ибо за сильного Бог, а ты мне про лествицу княжескую толкуешь. Что ж, пресмыкайся, жди своей очереди, может, к старости и дождёшься!

Никон сердито замолчал, теребя свои усы.

– Не прав ты, отче, – осторожно возразил Святослав. – Бог не в силе, но в правде.

– Не учи рыбу плавать, Ярославич, – недовольно проговорил Никон. – Правда на стороне сильного, испокон веку так было. Ведь и Русская Правда не смердом написана.

– Ох и дерзок ты на язык, святой отец! – укоризненно покачал головой Святослав. – Как токмо прихожане тебя терпят?

– Прихожане мои – не князья, потому и терпят, – хмуро ответил Никон.

– Ростислава-то любили тмутараканцы? – Святослав пытливо глянул на Никона.

– Любили и почитали, – без заминки обронил Никон.

– За что же?

– За помыслы дерзновенные, за благородство истинное, не показное, за простоту в речах, за то, что песни русские любил… – Никон печально вздохнул. – Что и говорить, славный был князь! Но в том и беда, что был…

– Воеводы Ростислава мстят ли ромеям за смерть князя своего? – поинтересовался Святослав.

– Мстить-то они мстят, да токмо месть их может выйти боком для тмутараканцев, – сказал Никон.

– Как так? – не понял Святослав.

– Воевода Порей захватил в море три судна греческих, купцов избил, рабов на волю отпустил, – пустился в разъяснения Никон. – Вышата богатых греков ограбил во граде Корчеве, а жён их отдал толпе на потеху, рабов тоже от неволи избавил. В довершение всего они с дружиной обступили град Корсунь. В городе произошло восстание: пошли бедные на богатых. Скоро по всей Тавриде такое начнётся.

В ответ на это ромейский василевс двинет в Тавриду флот с войском, в сём можно не сомневаться. Порей и Вышата со своими двадцатью ладьями ромеев на море никак не одолеют. На суше тягаться с ромейским воинством они тоже не смогут, ибо кроме пятисот дружинников у них под стягами сплошь беглые рабы. Вот и выходит, что Порей и Вышата, спасаясь от ромеев, скорее всего уйдут в степи, а василевс ромейский выместит свой гнев на тмутараканцах.

– Кто же, по-твоему, может спасти Тмутаракань от разорения? – спросил Святослав.

– Князь черниговский, ибо Тмутаракань есть его исконная вотчина, – твёрдо проговорил Никон.

– Может, брат мой Всеволод пожелает избавить тмутараканцев от гнева ромеев, а? – заметил Святослав. – Ему-то сподручнее будет с василевсом ромейским договариваться.

– Всеволод Ярославич не станет и чесаться ради тмутараканцев, – ответил Никон. – Я уверен в этом.

Святослав от души рассмеялся. Нравился князю Никон то ли искренностью своей, то ли острым языком, то ли ещё чем-то… Затронул Никон потаённые струны в душе Святослава. Верно подметил прозорливый иеромонах: от себя-то не убежишь. Можно обмануть кого угодно, но себя-то не обманешь.

Долго не ложился спать Святослав после откровенной беседы с Никоном. Он то бродил по гриднице, освещённой пламенем восковых свечей, то садился на стул и долго глядел невидящим взором прямо перед собой. Думы терзали Святослава, Каиновы думы. Злился Святослав на себя за это, злился он и на Никона, но и злость не могла притупить в нём того чувства, которое часто толкает честолюбцев на решительный шаг. В эти минуты Святослав не мог не признаться самому себе, что и Никон ему по сердцу прежде всего за то, что он признаёт за ним первенство среди сынов Ярослава Мудрого.

Коль ты сам о себе высокие мысли имеешь, это считается грехом, да и не может человек сам о себе помыслить с предельной прозорливостью. Но если мысли такие зарождаются в другой голове, даже во многих головах, и мысли эти будут о том, не пора ли князю черниговскому встать во главе Руси! Вот что лишало сна Святослава.

Наконец пригрело землю майское солнышко. Собрался Глеб Святославич в дальний путь к Тмутаракани. С Глебом отправлялись триста конных гридней и воевода Гремысл. Собралось в обратную дорогу и тмутараканское посольство.

В день расставания Святослав был серьёзен и немногословен.

– Никона слушай, сын мой, – молвил князь, глядя в ясные глаза Глеба. – Никон худому не научит. В Тмутаракани ухо держи востро, от ромеев всякого зла ожидать можно.

Обнял Святослав сына и отошёл в сторонку.

Наблюдал Святослав, как прощаются с Глебом его братья. Видно было, что все трое завидуют старшему брату, особенно Роман. Не сидится дома Святославичам. Кровь молодая, горячая!

К Святославу приблизился Никон. Тёмная ряса на нём была подпоясана грубой верёвкой, через плечо висела холщовая сума. На ногах были лыковые лапти.

– Прощай, князь. Буду Бога за тебя молить, коль в мыслях ты возжелаешь стать выше братьев своих. – Никон в упор посмотрел на Святослава. – Ну а не возжелаешь, не обессудь, молиться за тебя не стану. Неча Бога блазнить!

– Прощай, отче, – склонив голову, негромко произнёс Святослав.

Иеромонах осенил князя крестным знамением и направился к своей лошади.

Внезапно ему вдогонку прозвучал вопрос князя:

– Как ты узнаешь, святой отец, что посетили меня дерзновенные мысли?

Никон задержался на месте и ответил, не оборачиваясь:

– Божьим предвиденьем, княже.

– А не обманешься, отче?

Уловив еле заметную усмешку в голосе Святослава, Никон оглянулся и глубокомысленно заметил:

– Иль не посещали тебя дерзкие мыслишки, княже?.. Посещали, и мне сие ведомо. Доподлинно ведомо!

Последние слова Никона крепко запомнились Святославу. Запомнился князю и взгляд иеромонаха, острый и пронизывающий; ничего от такого взгляда не скроется: ни настроение человека, ни помыслы его. Понятно, отчего так разгневался в своё время на Никона Изяслав. Видимо, прозорливый иеромонах не просто правду сказал в глаза Изяславу, но в душу ему заглянул и наизнанку её при всех вывернул.

«На неправедное дело толкает меня Никон, – разговаривал сам с собой Святослав несколько дней спустя. – Почто Никон толкает меня на греховное? Почто он желает видеть меня великим князем на Руси? Может, Никон желает отомстить Изяславу моими руками или он впрямь хочет очистить Русь от ереси латинской?»

Не мог Святослав ответить ни на один из этих вопросов, из-за этого томилась его душа в беспокойстве. Будто ступил Святослав на скользкий путь, указанный ему Никоном. И не на кого Святославу опереться на этом опасном пути.

«Пока не на кого, – успокаивал себя Святослав. – Вот сыны возмужают, и появится у меня надёжная опора!»

В последний день сентября в Чернигов из Киева примчался гонец. Переговорив наедине с посланцем Изяслава, Святослав засобирался в дорогу, невзирая на вечерний час.

– Всеслав Полоцкий Новгород пожёг, – ответил Святослав на встревоженные вопросы сыновей. – Изяслав меня к себе кличет. Чую, большой войной запахло!

Войной действительно запахло, и очень сильно. Вознамерились братья Ярославичи раз и навсегда покончить с дерзким Всеславом.

По возвращении в Чернигов Святослав собрал сыновей и объявил им:

– Надумали мы с Изяславом и Всеволодом, как замёрзнут реки, выступить с войском на Всеслава. Напрасно радуетесь, соколы, – хмуро добавил Святослав, увидевший, как оживились лица сыновей, как заблестели их глаза. – Брань с князем полоцким будет тяжёлая, потому как мы зимой против него двинемся. В уделе Всеслава сплошь болота да чаща непролазная. Дреговичи[94] и полочане[95] – люди крепкие, непокорные, за князя своего они горой встанут. Чует моё сердце, большой кровью одолеем мы Всеслава, если одолеем.

Святослав тяжело вздохнул.

Олег, Роман и Давыд удивлённо переглянулись: никогда прежде они не слыхали, чтоб их отец в своей победе сомневался.

– Правду ли молвят, будто князь Всеслав был от волхвованья рождён и будто бы сатана на нём отметину оставил? – спросил Роман с недоверчивой улыбкой на устах.

– Сие правда, – с серьёзным видом ответил Святослав. – Я сам видел эту отметину на голове у Всеслава, когда он приезжал в Киев к вашему деду Ярославу Мудрому. Мать Всеслава была волховицей. Она зачала Всеслава посредством колдовства, когда её мужа, князя Брячислава, дома не было. Брячислав сам побаивался жены своей, поскольку находил у неё в постели живых змей. И то, как умерла мать Всеслава, подтверждает, что она была связана с нечистой силой.

Рассказывать подробности кончины матери Всеслава Святослав наотрез отказался, несмотря на настойчивые просьбы сыновей. Князь перевёл разговор на Всеслава, о котором ходило немало слухов и легенд.

– Всеслав многое от матери своей перенял и стал кудесником, каких поискать, – молвил Святослав. – По слухам, Всеслав умеет превращаться в волка. В волчьем обличье он и рыскает у городов и весей наших, вынюхивает да высматривает, где напасть сподручнее. Иной раз заприметят Всеслава с ратью где-нибудь в Подвинье, а через день-другой Всеслав с полками своими оказывается у Днепра. Умеет Всеслав передвигаться стремительно, как на крыльях. Воинов у Всеслава много, и держит он их по разным городам. Нападает Всеслав всегда внезапно, может и в непогоду свалиться как снег на голову, тут пограбит, там пожжёт – и был таков. Всюду его видят, а поймать никто не может. Знающие люди сказывают, будто Всеслав такие обереги знает, что его ни меч, ни копьё не берут, а стрелы всегда мимо него летят. Ростом Всеслав велик и силы недюжинной, он может человека до седла разрубить. Вот, каков наш враг, дети мои.

– А коль войско наше в снегах завязнет, тогда как? – обратился к отцу Олег.

– Снег – не топи, выберемся, – ответил Святослав. – В Подвинье места гиблые, в тёплое время года туда лучше не соваться. Не пройти, дорог не знаючи. Всеславу там раздолье воевать и скрываться: каждый пень, каждое болото за него. Опять же гнусу в тех лесах летом столько, что не вздохнуть. Зима-то прыткости Всеславу поубавит. Нам бы токмо настичь рать Всеслава да в одной большой сече с ним и покончить!

Святослав глядел на безусые лица своих сыновей и не видел в них ни робости, ни смятения. Наоборот, в глазах княжичей светилось восхищение кудесником Всеславом. Мысль о том, что им придётся сражаться со столь опасным недругом, наполняла сердца юношей воинственным пылом, который так и рвался наружу.

Святослав поручил самым опытным своим гридням ежедневно обучать сынов владению мечом и копьём. Частенько Святослав сам приглядывал за тем, как его отпрыски постигают воинскую науку, придирчиво следил, чтобы никому из княжичей поблажек не давали.

«Враг жалеть не станет, – часто повторял сыновьям Святослав, – одно неверное движение в сече любому из вас головы может стоить».

…Стояла середина ноября, но снега ещё не было. Первые заморозки сковали речку Стрижень тонким прозрачным ледком. Широкая Десна обледенела лишь на мелководье у низкого правого берега.

Казалось, тёмный хмурый лес, скошенные луга в речной пойме, чёрные пашни озимых – всё вокруг затаилось, замерло под холодным осенним небом в ожидании снегопада.

Спустя несколько дней повалил густой снег. Природа вмиг преобразилась, укрытая белым пушистым саваном наступающей зимы.

Погода стояла тёплая и безветренная. По Чернигову и по всей округе пролегли санные пути, по которым, лихо погоняя лошадей, сновали в город и из города смерды и княжеские подъездные.

Святослав произвёл в поле за городом смотр дружины.

Дружинники показывали Святославу своё умение держаться в седле, владение копьём, мечом и боевым топором. Полдня любопытные мальчишки наблюдали с городской стены за передвижениями конных сотен, ощетинившихся копьями, на белой заснеженной равнине.

Воеводы вовсю старались угодить Святославу, но тот всё же остался недоволен, поскольку недавно взятые на службу полторы сотни новичков из числа боярских и купеческих сыновей портили всю картину. Из-за них молодшая дружина сильно уступала в боевом мастерстве старшей дружине.

– Время ещё есть, князь, – успокаивал Святослава воевода Перенег. – Обучим и этих неучей. Нам ведь не впервой из щенков волкодавов делать.

– Завтра же и приступим, – вторил Перенегу боярин Веремуд.

– А коль завтра от Изяслава вестник примчится с приказом поднимать полки на Всеслава?! Что тогда? – огрызнулся Святослав.

– Так ведь реки ещё льдом не покрылись, – заметил Регнвальд, – а киевский князь собирался по ледоставу идти в поход.

Внезапно кто-то из гридней окликнул Святослава, указав ему рукой на заснеженную дорогу.

Святослав и его воеводы посмотрели в ту сторону.

Вдалеке темнел на белом снегу приближающийся отряд всадников.

– Неужто сам Изяслав пожаловал? – обронил Веремуд, вглядываясь в далёкую вереницу верховых.

– Ну, ежели Изяслав так скоро в поход изготовился, тогда я понимаю, почто при поздней осени вдруг ранняя зима наступила, – проворчал Святослав.

– Конники вооружённые, – проговорил остроглазый Регнвальд, – около сотни наберётся. Однако стяга княжеского не видать. Может, это купеческий караван?

Вскоре выяснилось, что это княгиня черниговская возвращается домой из Германии.

Святослав был искренне рад встрече с Одой, по которой он успел соскучиться за семь месяцев разлуки.

Ода выглядела как румяное спелое яблоко. Вместе с ней в Чернигов возвратились Вышеслава и Ярослав.

Вышеслава заметно подросла и ещё больше похорошела. Ярослав окреп и вытянулся, ростом почти догнав Вышеславу.

Святослав не мог налюбоваться на жену, на дочь и на младшего сына. Однако ему сразу не понравилось то, что они между собой разговаривают только по-немецки.

Ода привезла из Германии много подарков. Супругу она подарила две толстые книги на латыни, зная его любовь к чтению. Пасынков своих Ода одарила красивыми плащами из мягкой фризской ткани, узорными поясами и маленькими молитвенниками на греческом языке.

За обедом Святослав принялся расспрашивать Оду про её родственников, а также про германского короля Генриха Четвёртого.

– До меня дошёл слух, что молодого Генриха и мать его пленили немецкие князья во главе с архиепископом Кёльнским, – сказал Святослав. – Чай, не сладко ныне приходится королю Генриху в неволе-то.

– Так было, – ответила Ода. – Однако ещё в прошлом году король Генрих расправился с заговорщиками и уверенно управляет Германией.

– Завершилась ли тяжба твоего отца с настоятелем Кведлинбургского монастыря? – вновь обратился к Оде Святослав.

– Настоятельницей, – поправила мужа Ода. – Кведлинбургский монастырь – женский.

– Вот как? – Святослав сделал удивлённое лицо. – А твой брат Удон в письме написал вместо «настоятельница» – «настоятель»… Впрочем, его каракули сам чёрт не разберёт! Чем завершилась тяжба-то?

– Хвала Господу, сей спор счастливо разрешился, – сухо проронила Ода.

От взора Оды не ускользнуло то, как прятали усмешки Давыд и Роман после упоминания Святославом «каракулей» Удона.

Между тем Святослав продолжил свои расспросы, перемежая их с остротами и шутками:

– Милая, твой старший брат ещё не женился?.. Ох и не везёт ему с невестами! Одна до свадьбы несколько дней не дожила – померла, другую в монастырь упекли, прознав, что она не девственница, за третьей приданого оказалось шиш да ни шиша…

– Об этом тебе тоже Удон написал? – Ода недовольно взглянула на Святослава.

– Нет, не Удон, а твой сводный братец, дорогая, – ответил Святослав и криво усмехнулся. – Прислал он мне в позапрошлом месяце грамотку на латыни. Пишет так, что почти в каждой строчке ошибка. Может, пьяный был, когда писал. Аккузатив с аблативом[96] путает, падежные окончания сплошь ставит неверно… Сразу видно – немецкие мозги!

Давыд и Роман, не удержавшись, засмеялись. Олег нахмурился, заметив недовольство на лице у Оды.

– Не ведаю, о чём там тебе написал Бурхард про невест Унгера, он всегда его недолюбливал, – нервно комкая край льняного рушника, заговорила Ода со Святославом. – Скажу лишь, что Унгер помолвлен с очень достойной девушкой из знатного саксонского рода, причём очень богатого. Я видела невесту Унгера и осталась ею довольна.

Внимая Оде, Святослав нагнал на себя серьёзный вид. При этом он намеренно слегка выпучивал глаза, часто кивая головой, как бы говоря всем своим видом: «Да ты что?! Ну надо же!..»

Догадавшись, что Святослав нарочно потешается над её роднёй, Ода обиженно умолкла.

В трапезной повисло тягостное молчание.

Неожиданно Ярослав по-немецки обратился к Вышеславе, попросив её передать ему солонку.

Святослав раздражённо хлопнул ладонью по столу.

– По-русски молви, иль не разумеешь?! Ты – сын русского князя!

Ярослав попросил у отца прощения, повторив свою просьбу на русском языке.

Вышеслава осуждающе посмотрела на грозного родителя, передавая Ярославу солонку.

– А ты чего зыркаешь на меня с эдаким недовольством? – Святослав гневно воззрился на дочь. – Вижу, совсем взрослая стала! Но дерзко глядеть на меня всё же не смей, ибо я тебе не ровня. По-немецки ты теперь складно лопочешь, голубушка, скажу откровенно. Однако чтоб этого немецкого карканья я в своём тереме впредь не слышал. Уразумела?

Вышеслава молча кивнула.

Святослав как ни в чём не бывало опять заговорил с Одой, поведав ей про Глеба, вновь занявшего тмутараканский стол, упомянул и о предстоящей войне с полоцким князем.

– Я думала, что токмо германские графы и бароны меж собой грызутся, но, видать, и русские князья от них не отстают, – съязвила Ода.

– Благо русским-то князьям есть что делить, в отличие от немецких князей, – самодовольно заметил Святослав, – у коих, окромя долгов и титуло, ничего нет.

– У немецких князей очень красивые родовые замки, – смело вставила Вышеслава.

– Видал я эти замки, – небрежно обронил Святослав, – в них шаром покати, паутина по углам и ветер гуляет. Потому-то и братья твои все такие хлипкие, лада моя, что росли в сырости и на сквозняке. Диву даюсь, как тебя-то в детстве не застудили и такую пригожую вырастили!

Святослав обнял жену за плечи, звонко поцеловав её в румяную щёку.

Глядя на это, Вышеслава и её братья заулыбались.

Оде была приятна эта грубоватая ласка супруга. Застигнутая врасплох, она слегка покраснела. Желая избавиться от охватившего её смущения, Ода перевела разговор на недавние события в Англии, поведав мужу и пасынкам всё, что узнала об этом от отца и братьев.

Святослав и его старшие сыновья с немалым интересом выслушали повествование Оды о том, как нормандский герцог Вильгельм Рыжебородый с благословения папы римского высадился с войском на побережье Англии.

– В битве при Гастингсе англосаксы были разбиты нормандцами, погиб и их король Гарольд, – рассказывала Ода. – Вильгельм Рыжебородый воспользовался тем, что Гарольд водрузил на себя корону без церковного благословения и предъявил свои притязания на английский трон. Нормандский герцог приходится внучатым племянником Эдуарду Исповеднику, умершему отцу Гарольда.

Сыновья Гарольда пытались собрать рассеянные дружины англосаксов, собираясь воевать с захватчиками, но тоже потерпели поражение. Недавно пал их последний оплот – город Экстер. Теперь семья Гарольда пребывает в изгнании. Сыновья его отплыли в Ирландию, чтобы собрать там новое войско. Мать Гарольда с внучками отправилась в Данию к королю Свену, который находится во вражде с рыжебородым Вильгельмом.

Ода умолкла, доведя своё повествование до конца.

– Выпьем за сыновей храброго Гарольда, – промолвил Святослав, которого почему-то тронула эта история. – Также выпьем за мою сестру Елизавету, королеву датскую, приютившую мать и дочерей Гарольда.

Челядинцы разлили по чашам рейнское вино всем, кроме Вышеславы и Ярослава.

Осушив свою чашу, Олег вдруг поймал на себе взгляд мачехи. Ода смотрела на него с каким-то затаённым любопытством, как бы говоря взглядом: «Так вот каким ты стал, молодец! А я по-прежнему ли нравлюсь тебе?» Сердце Олега затрепетало в груди, он улыбнулся Оде.

В следующий миг Ода опустила глаза.

…В январскую стужу братья Ярославичи двинули свои полки на Всеслава.

Изяслав со своей ратью наступал от Киева, его сыновья вели дружины из Турова и Смоленска. Из Чернигова выступил Святослав, с ним находились Олег и Роман. Давыд перед самым выступлением неудачно упал с коня и сломал руку. Из Переяславля двигалось воинство Всеволода.

Весь декабрь братья Ярославичи слали гонцов друг к другу, договаривались, как им вернее заманить полоцкого князя в ловушку. Было решено двигаться к городу Минску с нескольких направлений. Всеслав непременно выступит на помощь к минчанам. Под Минском братья Ярославичи намеревались окружить князя-кудесника со всем его войском.

– Коль разгадает Всеслав наш замысел и не придёт к Минску, что тогда? – спросил Олег у отца на одной из стоянок.

– Может статься и такое, – спокойно ответил Святослав, грея руки над костром. – В таком случае двинем полки на Полоцк, в самое логово Всеслава.

Снегу за декабрь навалило выше колен. В январе снег валил почти каждый день всю первую половину месяца. Потом ударили крещенские морозы, да такие, что кора на деревьях лопалась и птицы замерзали на лету.

От Чернигова до Любеча войско Святослава шло по проторённой дороге. Сразу за Днепром начались дикие, малообжитые места. В тех краях городов не было, а сообщения между сёлами, затерянными в лесах, на всю зиму почти прекращались. Ратникам приходилось прокладывать путь в снегах от деревни к деревне. Люди и кони выбивались из сил, а за войском, ещё сильнее замедляя его движение, тащился обоз, гружённый снедью и снаряжением.

В селе Речица на днепровском берегу Святослав задержался на два дня, дожидаясь Всеволодовой рати. Подошедшие переяславцы разбили стан рядом с черниговцами. Объединённое войско двух князей ещё сутки не трогалось с места из-за метели.

В шатре Святослава было холодно. Гора красных раскалённых углей, сваленных посреди шатра на утоптанном снегу, почти не давали тепла.

Святослав расхаживал по шатру в медвежьей шубе и вслух делился со Всеволодом своими мыслями:

– Стало быть, Изяслав ведёт киевские полки по реке Припяти, намереваясь соединиться в Слуцке с Ярополком. – Святослав усмехнулся. – К нам-то Изяслав не поспешает, у него забота о сыночке.

– А ты как думал, брат, – отозвался Всеволод. – Всё-таки Ярополк у Изяслава – любимый сын.

– Ну, об Ярополке-то тревожиться не следует, – сказал Святослав. – Он не робкого десятка и воин отменный, не гляди, что молод! Вот за братом его Святополком нужен глаз да глаз. Сидел бы уж Святополк в своём Смоленске, без него обошлись бы!

– Нет уж, брат! – резко произнёс Всеволод. – Всеслав потрошит Изяславовы владения, значит, война с ним перво-наперво дело Изяслава и его сыновей, а уж потом наше с тобой. Изяслав не взял на войну своего старшего сына Мстислава, оставил его в Новгороде, хотя именно из Новгорода сподручнее всего было бы вторгнуться в вотчину Всеслава.

– Так, может, плюнем на эту войну, брат, и воротимся домой, а? – насмешливо проговорил Святослав. – Пущай Изяслав и его сыны с полочанами управляются!

Сидящий на скамье Всеволод ничего не ответил Святославу. Он лишь плотнее закутался в шубу на рысьем меху и хмуро уставился на горку раскалённых углей, обозначивших посреди шатра круг из растаявшего снега и пожелтевшей прошлогодней травы. Не любил Всеволод воевать ни в летнюю пору, ни тем более зимой. Тем не менее, сознавая, что мир держится на острие меча, Всеволод терпеливо сносил походные неудобства, делавшие его порой раздражительным и сварливым.

Метель утихла так же внезапно, как и началась.

Сквозь туманную морозную пелену проглянуло бледное зимнее солнце.

Ожил, зашевелился военный стан, заметённый так, что многие палатки и шалаши превратились в снежные холмы.

От села Речица войско Святослава и Всеволода долго пробиралось лесами к устью реки Березины. Это уже были владения полоцкого князя. Далее полки князей Ярославичей двигались по льду реки, занесённой снегом.

Ночь в краю дремучих лесов наступает быстро.

Едва начинает смеркаться, воины спешат разбивать стан среди заснеженных елей и сосен, тащат сушняк, разжигают костры, ломают еловый лапник для подстилок. Потом, сидя у костров, ратники грызут сухари, хлебают похлёбку из почерневших котлов, слушая рассказы бывалых людей о проделках колдуна Всеслава.

– Вы думаете, не ведает князь Всеслав того, что наша рать за его погибелью идёт? – молвил некий Святославов дружинник, заросший бородищей до самых глаз. – Ан нет, други мои. Всеславу уже об этом ведомо, ибо у него повсюду имеются верные послухи с когтями и крыльями. Ворона ли, сорока ли, рысь ли, олень ли – всякая тварь лесная Всеславу служит и загодя его о врагах извещает. И метель на нас наслал Всеслав, и морозы лютые стоят от его же волхвованья. Не молится Всеслав христианскому Богу, но поклоняется дедовым языческим божествам.

– Я слышал, что князь Всеслав у себя в Полоцке построил белокаменный Софийский собор, не хуже Новгородской Софии, – заметил кто-то из ратников, обступивших бородача-дружинника. – Почто же тогда Всеслав величается язычником?

– Храм Святой Софии Всеслав выстроил, дабы поставить Полоцк вровень с Киевом и Новгородом, где такие храмы были возведены ещё при Ярославе Мудром, – ответил бородач. – Всеслав и свечи по праздникам в церкви ставит, ведь он младенцем был крещён в святой купели. Однако сатана те свечи мигом задувает. Горит свеча и вдруг – пых! – гаснет без ветра.

– Диво! – восхитился кто-то из воинов.

– Не диво, а сила нечистая, – пояснил бородатый гридень.

Где-то неподалёку в тёмном лесу ухнул филин.

– Слыхали? – Бородач поднял руку в рукавице. – Старик-лесовик знак подаёт. Не иначе, крадётся он следом за нашим воинством. Вот они, глаза и уши Всеслава!

Ратники, сбившись в кучу, принялись испуганно озираться по сторонам, кто-то осенял себя крестным знамением.

Невдалеке опять прокричал филин.

– Похоже, лесовик по кругу наш стан обходит, костры считает, – сказал бородач, понизив голос.

– Да это филин-птица голос подаёт, а вовсе не лесовик, – вмешался в разговор плечистый сотник, протолкавшийся к костру. Он толкнул в бок бородача. – Будя брехать-то!

Бородач взглянул на сотника и произнёс с усмешкой:

– Ты что же, полагаешь, что лесовики и лешие людскими голосами перекликаются иль визжат по-поросячьи? Ты сходи в лес-то, мил человек, погляди. Может, и впрямь филин кричал, тогда следов на снегу не отыщешь. Но ежели не филин в ельнике хоронится, а леший, то дай тебе Бог, человече, живым обратно воротиться.

Ратники глядели на сотника, присевшего у костра, по лицу которого было видно, что он совсем не рвётся пойти в густой мрак ночного леса.

Слышал эти разговоры и Олег. Подолгу не мог он уснуть после них, лёжа на еловых ветках под медвежьим тулупом.

Однажды во время дневного перехода Олег, находившийся вместе с братом Романом в головном отряде всадников, заметил в ельнике крупного волка. Зверь, притаившись между двумя невысокими ёлками, наблюдал за людьми, вторгнувшимися в его владения. Олег отчётливо разглядел лобастую голову волка с небольшими навострёнными ушами, его настороженные умные глаза.

– Ромка, гляди-ка, волк! – окликнул Олег ехавшего рядом брата.

Роман повернул голову по направлению вытянутой руки Олега и нетерпеливо воскликнул:

– Где? Ну, где?

– Да вон же!.. – проговорил Олег и смущённо умолк: волк куда-то исчез.

– Креститься надо, братец, коль что-то мерещится! – насмешливо обронил Роман.

– Я точно видел волка, – сердито сказал Олег. – Матёрый такой, стоял меж вон теми ёлками и смотрел в нашу сторону.

– Со страху и пень волком покажется, – хмыкнул Роман.

Олег нахмурился и замолчал.

В один из последних дней января полки Святослава и Всеволода подошли к городку Друцку.

Появление из заснеженных лесов большой рати, враждебной полоцкому князю, стало для дручан полнейшей неожиданностью. Городок открыл ворота. Старейшие горожане постарались дарами умилостивить князей Ярославичей.

Вскоре выяснилось, что от Друцка ведёт дорога через лес до другого городка – Возвягля. От Возвягля дороги расходились к Минску и Слуцку.

Святослав настоял на том, чтобы войско без промедления выступило в путь, невзирая на то, что люди и лошади сильно устали после тяжёлого перехода.

– Теперь-то уж Всеслав непременно проведает о вражеском войске в своих владениях, – молвил Святослав. – Всеслав мигом исполчит свою дружину, поэтому нам нельзя рассиживаться в Друцке. Со Всеславом надо воевать споро иль не воевать вовсе.

Всеволод не стал спорить со Святославом: в путь так в путь. Благо до Минска было уже недалеко.

В последний день января полки Святослава и Всеволода разграбили и сожгли Возвягль, а в первый день февраля братья Ярославичи вышли наконец к Минску. Под Минском уже стояли станом рати Изяслава и его сына Ярополка, подошедшие сюда днём ранее.

Князья стали держать совет.

В большом шатре киевского князя было жарко от раскалённых камней, наваленных в железный котёл на треноге. Под ногами были расстелены ковры. Коврами же были укрыты скамьи, на которых восседали Святослав и Всеволод со своими воеводами. В сторонке от всех сидел на стуле юный Ярополк.

– Затворились минчане, не хотят даже в переговоры вступать со мной, посланцев моих они стрелами отогнали, – молвил Изяслав, сидящий в кресле с резными подлокотниками.

Справа от великого князя сидел на табурете воевода Коснячко, слева расположился на широкой скамье неповоротливый Тука.

– Видимо, минчане надеются, что Всеслав их выручит, – мрачно проговорил Всеволод. – Надо бы ещё раз вызвать минчан на переговоры, сказать им, что двадцать тыщ войска стоит под их стенами и ещё идёт сюда рать от Смоленска. Не переломить Всеславу такую силу!

– А коль не помогут переговоры? – промолвил Изяслав. – Коль упрутся минчане?

– Тогда взять город на щит! – зло сказал Всеволод.

– Ты валы и стены минские видел, брат? – тяжело вздохнул Изяслав. – Со стороны поля минчане их водой облили, так что всё льдом покрылось. А со стороны реки Немиги и так не подступиться, берега слишком крутые.

– С двух сторон река, с двух сторон ров глубиной саженей[97] шесть-семь, – вставил Тука и громко чихнул в кулак.

– И всё же нужно Минск приступом брать, иного выхода не вижу, – стоял на своём Всеволод.

Переяславские воеводы поддержали своего князя.

– Ты что скажешь, брат? – обратился Изяслав к Святославу.

– Чего тут толковать, – пожал плечами Святослав. – Ежели не сговоримся с минчанами, придётся на штурм идти. Измором нам Минск не взять, ибо у нас самих ествы только-только до марта протянуть.

Поинтересовался Изяслав и мнением любимого сына. Ярополк тоже высказался за взятие города силой.

– Ну, тебе-то всё едино, как и где, лишь бы мечом поразмахивать! – проворчал себе под нос Изяслав. Великий князь встал и перекрестился.

– Будь по-вашему, братья.

На этом военный совет закончился.

Утром следующего дня к воротам Минска отправились три Изяславовых дружинника. Минчане впустили их в город, а вскоре сбросили со стены в ров три мёртвых тела.

Братья Ярославичи стали готовиться к штурму.

Несколько дней подряд стучали топоры в лесах вокруг Минска: ратники валили молодые деревья, сколачивали длинные лестницы и защитные навесы от вражеских стрел.

Изяслав и его братья ожидали со дня на день подхода смоленской рати Святополка, но от того не было ни слуху ни духу.

Изяслав слал гонцов навстречу Святополку, тревожась за него. Гонцы возвращались ни с чем: войско Святополка как сквозь землю провалилось. Из-за этого Изяслав постоянно откладывал штурм Минска.

– Дождёшься, брат, навалится на нас Всеслав со своей ратью, тогда запоёшь Лазаря! – недовольно выговаривал Всеволод Изяславу. – Всеслав, как пить дать, подкрадётся ночью иль на рассвете. Минчане впустят его воинство в свой град через одни ворота, а на нас выпустят через другие.

Наконец, в шестой день февраля братья Ярославичи двинули свои полки на приступ.

Весь короткий зимний день тысячи ратников – черниговцев, киевлян, туровцев, переяславцев – карабкались по обледенелым валам, срывались вниз, снова карабкались под градом стрел и камней, летевших сверху. Минчане рогатинами отталкивали от стен длинные лестницы осаждающих, и те падали в глубокий ров под вопли цепляющихся за них воинов. Ров был похож на людской муравейник от множества копошащихся в нём ратников.

Едва начало темнеть, прозвучал сигнал к прекращению штурма.

Окончилась неудачей и вторая попытка приступа на следующий день.

Ещё через день прискакали гонцы Изяслава с тяжёлой вестью: войско Святополка полегло в битве с полочанами на реке Березине.

Гонцы доставили к Изяславу очевидца сражения, которому стрелой выбило глаз. Это был сотник из пешего смоленского полка, по имени Неждан. Изяславовы всадники нашли его полузамёрзшим в лесу.

Послушать Неждана пришли помимо Изяслава и его братьев все воеводы из объединённой рати Ярославичей. Из-за этого тесно стало в шатре великого князя, все скамьи и стулья были заняты.

Неждана вывели на середину.

– Молви кратко и по делу, – приказал Изяслав.

Неждан пошмыгал опухшим обмороженным носом и заговорил хриплым простуженным голосом:

– Два дня тому назад всё это случилося, княже. Под вечер рать наша выбралась к реке Березине, ратники стали к ночлегу изготовляться. Поразбрелись вои-то кто куда, токмо дружинники Святополковы всё время купно держались. Возчики лошадей из саней распрягали, челядинцы княжеский шатёр ставить начали…

Тут-то и нагрянули полки Всеславовы. И ведь заприметили вовремя врагов дозорные наши, тревогу подняли, но совладать с полочанами рати нашей оказалось не под силу. Обложили нас полочане со всех сторон, выскочило их из лесу конных и пеших – тьма! Как начали полочане гвоздить нас топорами да стрелами разить. – Неждан с печальным вздохом покачал рыжей головой с повязкой на правом глазу. – Как снопики люди валились.

– Много ли воинов было у князя Святополка? – спросил Святослав.

– Конных гридней у него имелось сотен пять да пешцев четыре тыщи, – помедлив, ответил Неждан.

– Ты видел, что сталось с князем Святополком? – обратился к сотнику Изяслав. – Молви правду, какая ни есть.

Неждан знал, что находится пред очами великого киевского князя, который доводится отцом Святополку, поэтому от избытка почтения он даже перекрестился.

– Говорю всё как на духу, пресветлый князь, – сказал сотник. – Извиняй уж меня, сироту, коль я чего недоглядел. Сутолока большая там была, когда сошлись мы с полочанами грудь в грудь, да и темненько уже было.

– Ты видел Святополка иль нет? – нетерпеливо повторил Изяслав.

– Поначалу-то, когда сеча началась, видел я его, – волнуясь, заговорил Неждан, то и дело вытирая рукавом сопли, текущие из носа. – Бился Святополк с полочанами верхом на коне под стягом своим червлёным во главе своей дружины. Хоть и нажимали на них сильно полочане, но гридни Святополковы стояли крепко. От людей и коней побитых снег аж красным стал. Опосля… – Неждан вдруг замолк, напряжённо пытаясь что-то вспомнить, при этом на его обмороженном лице с рыжей бородёнкой появилось выражение досады.

– Ну же, молви далее! – повысил голос Изяслав.

– Опосля того, как упал стяг княжеский и как погнали нас полочане кого по лесу, кого по льду реки, то Святополка я более не видал, – проговорил Неждан и виновато вздохнул. – К тому же стрела в меня прилетела, хоть и была на излёте, но глаза всё же лишила, окаянная!

– А коня княжеского с пустым седлом ты не видел? – допытывался Изяслав.

– Коней-то пустых там много бегало, но был ли среди них Святополков жеребец, про то не ведаю, пресветлый князь, – сказал Неждан. – У князя Святополка конь был каурый, а лошадей такой масти в дружине смоленской имелось немало. Может статься, и спасся князь Святополк. Стемнело-то быстро, не могли же полочане всю нашу рать посечь.

– Ладно, Неждан, за глаз потерянный получишь от меня гривну серебра, – промолвил Изяслав, – а теперь ступай.

Дружинники набросили на плечи сотнику овчинный тулупчик и вывели его из шатра.

В воцарившемся молчании все присутствующие в шатре взирали на Изяслава, который был мрачнее тучи. По лицу великого князя было видно, что тревога за Святополка вытеснила из его головы все прочие мысли.

– Завтра на рассвете, други мои, опять на приступ пойдём, – глухо произнёс Изяслав и сделал жест, повелевающий всем удалиться.

Князья и воеводы, не проронив ни слова, покинули великокняжеский шатёр.

После седьмого штурма воины князей Ярославичей ворвались наконец в Минск. Самые упорные из минчан заперлись в детинце, грозно возвышавшемся на крутом холме в излучине скованной льдом реки Немиги.

В полон ратники Ярославичей не взяли ни одного человека. Мужчин было приказано убивать, а женщины и дети, по-видимому, с начала осады укрывались в крепости на холме.

– Вот придёт Всеслав, он повыщиплет из вас перья, петухи киевские! – кричали с башен детинца его защитники. – Ужо полакомится зверьё лесное вашей мертвечиной, олухи черниговские!

Изяслав в гневе велел поджечь захваченный немалой кровью город, в котором не было ни одного каменного дома, лишь деревянные. Минск запылал.

Всеволод бросился к старшему брату:

– Разум твой от злости помутился, князь киевский. Церкви жжёшь!

– А ты, я вижу, Божьего гнева испугался, брат, – огрызнулся Изяслав. – Всеслав-то храмы грабит и на небо не глядит!

– Со святотатца пример берёшь, великий князь! – не унимался Всеволод. – Не к лицу это тебе!

– Мне от Господа милостей ждать нечего, ибо я на еретичке женат и с латинянами дружбу вожу, о чём печёрские монахи давным-давно талдычат! – рявкнул Изяслав прямо в лицо Всеволоду. – Так что, брат, напрасны твои упрёки. Мокрому вода не страшна!

Всеволод обратился за поддержкой к Святославу:

– Почто ты молчишь, брат? Вразуми же Изяслава, остуди гнев его!

Святослав ответил уклончиво:

– Великий князь – великий гнев, а голубь ястребу не советчик.

Плюнул в сердцах Всеволод и ушёл в свой шатёр.

Перепалку своих дядей услышал и Олег. В глубине души Олег не одобрял сожжение Минска Изяславом, однако он не мог и укорять великого князя за чрезмерную жестокость, видя, какой дорогой ценой были взяты минские стены. Несколько сотен черниговцев, киевлян и переяславцев расстались с жизнью за две недели осады.

От Святополка по-прежнему не было вестей. Жив ли он? И если жив, то не в плену ли он у Всеслава?

Ночью Олег долго не ложился спать. Он никак не мог оторвать взор от гигантского огненного зарева, с громким треском выбрасывающего в холодную тьму ворохи светящихся искр. Сполохи от сильного пламени плясали над верхушками столетних сосен. На несколько перестрелов[98] от огромного пожарища было так светло, что хоть горох собирай.

На военном совете Всеволод предложил не штурмовать минский детинец. Мол, зачем понапрасну ратников губить. Не лучше ли двинуться на поиски Всеславовой рати. Но на этот раз Изяслав настоял на взятии детинца штурмом.

– Всеслав от нас не уйдёт, а Минск я всё едино изничтожу, даже если моей дружине придётся мертвечину жрать! – гневно заявил великий князь.

Озлился Изяслав, жаждала крови душа его, ибо истомился он от неизвестности о судьбе Святополка. Также доводили Изяслава до бешенства обидные выкрики минчан с башен детинца.

Святослав подливал масла в огонь:

– Верно мыслишь, великий князь. Срам с нашим-то войском без полной победы из-под Минска уходить!

Два дня воины князей Ярославичей выбивали тараном прочные ворота детинца, после чего осаждающие вломились в крепость. Недолгой, но яростной была эта последняя битва. Все защитники детинца полегли до последнего человека. Не только мужчин, но и подростков приказал убивать князь Изяслав.

В самых просторных хоромах взятого минского детинца князья-победители закатили пир по случаю победы. В погребах и медушах захваченной крепости нашлось немало разнообразной снеди. Имелось там и пиво густое, и хмельной мёд.

За столами расселись бояре киевские, черниговские и переяславские. Все те, кто делил с князьями своими ратные труды. Во главе застолья восседали Изяслав, Святослав и Всеволод. Однорядки[99] на князьях были из дорогого мухояра[100], расшитые золотыми нитками. На голове у Изяслава сверкала в пламени факелов золотая диадема, знак великокняжеской власти. По левую руку от Изяслава расположились его сын Ярополк и племянники Олег и Роман.

Красавец Ярополк был облачён в малиновую приволоку[101] из блестящего атласа[102], его светло-русые волосы, расчёсанные на прямой пробор, блестели, словно смазанные маслом. Ярополк отличился при взятии минского детинца. Хоть и запрещал ему отец лезть на рожон, тем не менее Ярополк не прятался за спинами своих дружинников. С Романом Ярополк быстро нашёл общий язык, поскольку он был схож с ним нравом и лет обоим было по восемнадцать. Более серьёзный и молчаливый Олег держался особняком перед Ярополком.

Устав от пьяной похвальбы бояр, Олег ушёл с пиршества. Ему не пилось и не елось после всего увиденного за последние дни. Тем более Олег был сейчас не в состоянии внимать прибауткам скоморохов, которых возил за собой в обозе князь Изяслав. Перед глазами Олега постоянно стояло испуганное лицо заколотого им минчанина, совсем юного отрока. Также не выходили из головы Олега изуродованные мертвецы, рядами лежащие на снегу, раздетые и разутые, ведь грабить убитых врагов никогда не воспрещалось.

Не мог отогнать от себя Олег и гнусные сцены насилия победителей над пленными минчанками, иных женщин дружинники бесчестили прямо на глазах у детей. И некому было за них заступиться, ибо их отцы, мужья, сыновья и братья лежат убитые. Как страшен лик войны! Сражаясь с половцами, Олег не испытывал таких мучительных угрызений совести, ведь степняки являются нехристями, а тут, в Минске, христиане бьются с христианами, русичи с русичами.

Неизвестно, на сколько дней затянулось бы победное пиршество князей-победителей, если бы дозорные, разосланные во все стороны осторожным Святославом, не принесли тревожную весть. Всеслав со своей ратью стоит на реке Немиге всего в нескольких верстах от Минска.

Святослав призвал к себе Всеволода. Изяслав, перебрав хмельного питья, головы поднять не мог. Вместо него на совет пришёл воевода Коснячко.

– Неслышно подкрался к нам Всеслав, как рысь, – молвил Святослав. – Мыслю, намеревается Всеслав застать нас врасплох. Надо исполчаться на битву и ударить первыми на полочан.

– Нужно ли нам, княже, в леса-то соваться, не лучше ли здесь дождаться Всеслава, – опасливо заметил Коснячко. – Опять же князь Изяслав в руке ковш удержать не может, не то что меч.

– У Изяслава до завтрашнего утра есть время, чтобы проспаться, – сказал на это Святослав. – Ну а не оклемается к завтреву князь киевский, значит, тебе, воевода, придётся полки киевские в сражение вести.

Набычился Коснячко, но смолчал.

Холодным мартовским утром войско князей Ярославичей выступило в путь.

Впереди шла черниговская дружина, за нею двигались переяславские конники, следом растянулась пешая рать и обоз. Замыкала походную колонну киевская дружина.

Изяслав являл собой печальное зрелище. Он вышел поутру к своей дружине с опухшим лицом и красными глазами. С трудом взгромоздясь на лошадь, Изяслав всю дорогу клевал носом, не соображая, куда и зачем едет.

Коснячко всё время находился рядом с великим князем.

«С эдаким-то полководцем токмо в хвосте и плестись, – сердито думал воевода, бросая косые взгляды на дремлющего на ходу Изяслава. – Как бы полочане не обошли нас, как бы не заманили в ловушку… А то ведь придётся спасать и себя, и этого… олуха царя небесного!»

Светлое время суток ушло на то, чтобы полкам Ярославичей преодолеть густой сосновый бор и выбраться на заснеженные пойменные луга. Ночь прошла тревожно от осознания того, что где-то поблизости затаился со своей ратью воинственный полоцкий князь.

Едва над дальним лесом заискрились первые рассветные лучи, войско князей Ярославичей было уже на ногах.

Олег, вышедший спросонья из шатра, увидел, что стан охвачен суетой и какой-то нервозностью: никто из воинов не разжигал костров, не подкреплялся пищей. Ратники торопливо облачались в кольчуги и брони, конники подтягивали подпруги у сёдел, отовсюду доносились окрики сотников и десятников.

К Олегу подъехал Роман верхом на коне и в полном воинском облачении. По своей привычке Роман не преминул подтрунить над Олегом:

– Проснулся, засоня! Ещё немного, и полки ушли бы без тебя.

– Куда? – не понял Олег. – Почто такая спешка вокруг?

– Дозорные сообщили, что полочане приближаются, – ответил Роман и потряс копьём. – Ох и жаркая будет битва! Ратников у Всеслава многие тыщи!

Олег бросился в шатёр. Дрожащими от волнения руками он натянул на себя кольчугу, опоясался поясом с мечом, схватил шлем и щит.

Где-то рядом завыла труба: «Пора выступать! Пора!» Ей ответила другая труба из стана киевлян.

Всё пришло в движение. Конные и пешие полки, ломая тонкую корку наста, устремились прочь от лагерных шатров через кусты, через редкий ельник. В стане остались лишь обозные мужики и княжеские слуги.

С момента сигнала трубы Олег действовал как в полусне. Он ехал верхом на коне по глубокому снегу среди многих сотен других всадников-черниговцев, то и дело встречаясь взглядом с кем-нибудь из гридней. По серьёзным лицам окружающих его воинов Олег понимал, что наступает тот грозный и опасный момент, ради которого всё это скопище ратников, ведомое князьями и воеводами, забралось в эти заснеженные дебри за много вёрст от родных очагов. Все труды и лишения, перенесённые этими людьми, и в том числе Олегом, являлись лишь прологом к страшному испытанию, неукротимое приближение которого, казалось, чувствовали даже лошади.

Черниговская дружина остановилась посреди леса, повинуясь приказу Святослава. Воеводы велели воинам не чихать и не разговаривать. Разогревшиеся лошади рвались вперёд. Дружинникам приходилось сильнее натягивать поводья, чтобы удерживать их на месте.

Святослав подозвал к себе сыновей.

– Ну, дети мои, ваше место подле моего стяга, – сказал он, поочерёдно обняв Олега и Романа. – Коль помилует вас Бог, до конца дней своих вы будете вспоминать эту битву!

В эти последние минуты перед сражением Олег ожидал услышать от отца каких-то других слов, совсем иного напутствия. В такие мгновения юноши становятся вровень с мужами. А всё вышло как-то слишком по-отечески.

Вернулись дозорные и сообщили, что Изяслав и Всеволод вывели свои полки на равнину, что из леса показались полочане. «Надвигаются, словно туча!»

Ещё томительнее стало ожидание, ещё тревожнее, когда издалека стал долетать шум начавшейся битвы. В звон мечей то и дело вклинивалось конское ржание и крики воинов.

Вот примчался на взмыленном коне ещё один дозорный. После его сообщения Святослав повелел своей дружине выдвигаться к лесной опушке.

Олег услышал, как отец негромко бросил Регнвальду:

– Одолевают полочане!

От этих слов, вернее, от интонации, с какой они прозвучали в устах отца, у Олега вдруг вспотели ладони и между лопаток пробежал предательский холодок.

Выйдя из леса, черниговская дружина ненадолго задержалась на опушке, чтобы дать передышку лошадям перед решающим рывком.

Олег оглядел широкое поле, укрытое глубоким снегом, в таких сугробах пеший воин проваливается по пояс, а конь – почти по брюхо. Равнина, окружённая с трёх сторон лесом, была покрыта многими тысячами ратников, бившихся друг с другом либо спешащих в битву, которая кипела особенно яростно на узком пространстве между оврагом и крутым берегом реки Немиги, густо поросшим ольхой. Там, среди кустов, виднелся чёрный великокняжеский стяг с позолоченным ликом Христа. Стяг Всеволода развевался на взгорье за оврагом. На склоне косогора переяславская дружина сражалась с полоцкими всадниками, которые всё прибывали из леса и на рысях двигались к холму.

Конница киевлян увязла в низкой пойме среди ивовых зарослей. С другого берега Немиги на киевлян надвигалась другая лавина полоцких всадников. Было видно, как бьются в рыхлом непролазном снегу лошади, погоняемые наездниками, как они встают на дыбы или заваливаются на бок, не имея сил сдвинуться с места. Потерявший всякую стремительность конный удар полочан скорее походил на руку изнемогающего от ран человека, которая из последних сил тянется к горлу врага.

Олег обратил внимание, что деревянные щиты полочан обиты кожей и железными пластинами. Дружинники Всеслава имели шлемы не столь заострённые кверху, как у черниговцев и переяславцев. Пешие полочане в большинстве своём были в обычных меховых шапках. Далеко не все пешцы Всеслава имели на себе кольчуги или брони.

Пешие полки и конные дружины князей Ярославичей, блиставшие на солнце сталью панцирей и шлемов, алевшие, будто маков цвет, своими щитами на фоне белых снегов, резко отличались от разношёрстной рати Всеслава.

Полторы тысячи черниговских дружинников стальным клином врезались в густые толпы полочан.

Смертельный вихрь кровавой беспощадной схватки закружился вокруг Олега. От мелькания множества мечей, топоров, дубин и копий у него зарябило в глазах. Конь под Олегом хрипел, чувствуя запах свежей крови и спотыкаясь о тела убитых. Олег ударил копьём бородатого полочанина в рысьей шапке, но тот успел ловко прикрыться щитом. Остриё копья застряло в щите. Бородач с размаху переломил Олегово копьё боевым топором. Олег выхватил меч из ножен. Возле его щеки просвистела вражеская стрела, другая вонзилась в его щит.

Полочане наседали скопом, ловко орудуя топорами и метая короткие копья-сулицы. Рядом с Олегом один за другим вылетали из седла черниговские гридни, сражённые стрелами и дротиками полочан. Самые опытные дружинники сражались рядом с черниговским князем, их длинные сверкающие мечи косили воинов Всеслава, как траву.

Расчищая себе дорогу мечами и копьями, черниговская дружина медленно пробивалась на выручку к изнемогающим в неравной сече переяславцам.

Недалеко от Олега сражался Роман, круша врагов мечом направо и налево. Регнвальд осыпал Романа отборной бранью, видя, что тот безоглядно рвётся вперёд.

Вот уже в самой гуще полоцкой пешей рати сражаются черниговцы, со всех сторон в них летят стрелы и копья, редеют их ряды. Олег еле успевал отбивать удары вражеских топоров и дубин, закрывался щитом от летящих стрел и свистящих кистеней.

Подвернулся под меч Олега зазевавшийся полоцкий ратник, не дрогнула рука у княжича, кровь так и брызнула на истоптанный снег.

До переяславцев уже рукой подать. Однако и полоцкие дружинники разгадали маневр Святослава, большая их часть ринулась навстречу черниговцам.

Две конные лавины сшиблись у подошвы холма на взрыхлённом окровавленном снегу среди мёртвых тел и брошенного оружия. У многих полоцких конников шлемы были со стальными личинами вроде масок, у иных кольчужная сетка закрывала лицо, имея узкие прорези для глаз. Кони полочан были защищены кожаными налобниками и металлическими нагрудниками.

Олег, не желая отставать от Романа, оказался впереди среди старших дружинников. Его поразил боевой клич полочан, похожий на звериный рык. Полочане рубились с широкими замахами, привставая на стременах. От лязга мечей и криков воинов, казалось, дрожит воздух.

Олег сшибся с полочанином, у которого вместо левого глаза было кровавое месиво, а его шлем был помят от ударов палицей. Лицо одноглазого постоянно кривилось не то от боли, не то от ярости. Он с такой силой ударил своим мечом по мечу Олега, что едва не обезоружил княжича. Олег применил всю свою выучку и сноровку, продолжая нападать на одноглазого, оскал белых зубов которого одновременно страшил и злил его. Олег так увлёкся, что не заметил рядом другого полоцкого дружинника. Тот, замахиваясь на Инегельда, рассёк остриём своего меча лоб и бровь Олегу. Кровь хлынула в глаза Олегу. В этот миг конь под ним вскинулся на дыбы и Олег вывалился из седла.

Оказавшись на снегу и стирая ладонью кровь с лица, Олег слышал, как над ним продолжается яростная сеча: храпят кони, громыхают, сталкиваясь, щиты, звенят мечи… Вдруг рядом грузно упало на снег чьё-то тело. Олег повернул голову и невольно вздрогнул: перед ним лежал одноглазый полочанин. На его мёртвом лице застыла страшная усмешка.

«Так вот ты какая, смерть!» – тупо подумал Олег, нащупав валявшийся рядом меч.

Он с трудом встал на ноги и взобрался на коня.

Дальнейшее случилось очень быстро. На Олега налетел всадник в чёрных латах, с длинной тёмной бородой и здоровенными ручищами. От удара его тяжёлой палицы рухнул на гриву своей лошади черниговский знаменосец. Лишь дважды успел Олег полоснуть мечом по щиту длиннобородого полочанина, замахнулся третий раз, но ударить не успел… Будто небо обрушилось на его голову. В ушах у Олега зазвенело, перед глазами поплыли красные круги. Потом всё пропало.

…Маленький Олег мчится вместе с мачехой и сестрой на салазках с крутого берега Стрижени. Он сидит впереди, держась за изогнутые, как рога барана, берёзовые полозья, скреплённые еловой поперечиной. За ним примостилась визжащая от страха и восторга Вышеслава, а позади Вышеславы устроилась Ода. Носки сапожек мачехи касаются локтей Олега. Ода звонко смеётся и всякий раз вскрикивает, когда салазки подпрыгивают на ухабе.

Обычно салазки сразу опрокидывались, оказавшись на льду Стрижени. Но на этот раз, благодаря умелому балансированию Олега, сани не перевернулись, а, промчавшись по ледяной поверхности, врезались в сугроб. При этом Ода и Вышеслава навалились сверху на Олега, который притворился, будто потерял сознание.

Вышеслава перестала смеяться, глядя на неподвижного брата.

Ода склонилась над Олегом и озабоченным голосом произнесла: «Олег, очнись! Очнись же!..» При этом рука Оды легонько похлопала Олега по щеке.

Олег с трудом приподнял тяжёлые веки, ощутив в голове тупую боль. Сквозь неясную пелену Олег увидел над собой чьё-то лицо. Вот, пелена разорвалась, и Олег узнал своего брата Романа.

– Наконец-то очнулся! – заулыбался Роман. – Ох и напугал же ты нас, братец. Сутки пролежал в беспамятстве!

Олег взирал на Романа непонимающим взглядом. В его ушах ещё звучал тихий голос Оды. Рассказ Романа о том, как бесчувственного Олега нашли на поле битвы среди мёртвых тел, не укладывался у него в голове. Какая битва?.. Олегу с трудом удалось вспомнить подробности дня, едва не ставшего последним в его жизни.

Роман старательно помогал Олегу в этом.

– Помнишь, брат, как спешно наши дружинники садились на коней поутру? – молвил он. – Как дружина наша врубилась в пеший полк полочан, припоминаешь?.. Ты всё время был неподалёку от меня, а когда на нас навалилась дружина Всеслава, то я потерял тебя из виду. – Роман тяжело вздохнул. – Много черниговцев полочане посекли. Инегельд вышел из сечи со сломанной ключицей. Путята Прокшич получил удар копьём в грудь, он еле жив сейчас. Рыжего Иллуге помнишь? Его в сече насмерть топором порешили. Сигурду Дану голову мечом отсекли. Мне тоже досталось копьём в лодыжку.

Роман перечислял имена павших и раненых дружинников, а Олегу вдруг вспомнилось, как искрился снег на солнце, когда он съезжал на санках с горы в далёком детстве. И так же ослепительно сверкал снег в день битвы на Немиге. Потом-то блеск снегов померк, поскольку снежную равнину полили человеческой кровью и завалили телами убитых.

– Много ли полегло полочан? – спросил Олег, с трудом разлепив засохшие губы.

– Великое множество! – торжествующе ответил Роман.

– Где я? – вновь спросил Олег.

– В селе Вербищи, это недалеко от Минска, – сказал Роман. – Всех раненых сюда перевезли.

Олег закрыл глаза. Теперь он отчётливо вспомнил всё, что с ним произошло до того мига, когда над его головой взлетела вражеская палица.

В Чернигов Олег прибыл в середине марта, лёжа на санях. Гридни на руках внесли Олега в терем и сразу уложили его в постель.

Увидев обеспокоенные лица мачехи и сестры, Олег со слабой улыбкой произнёс:

– Пока ещё не умираю.

Слух о большой победе братьев Ярославичей над Всеславом Брячиславичем быстро облетел Чернигов. Но не было большой радости у горожан от этого известия. В обозе, прибывшем из-под Минска, кроме награбленного добра и пленников находилось немало раненых черниговских ратников. Война с полоцким князем продолжалась, поэтому за вестью о победе могли прийти и печальные известия.

Состояние, в каком находился Олег вот уже много дней, действовало удручающе на Оду и Вышеславу. Давыд тоже ходил унылый. Он ожидал от Олега чего угодно: хвастливых или печальных речей, но не игры в молчанку.

– Оставь Олега в покое, Давыд, – молвила Вышеслава, – дай ему оклематься после всего перенесённого в сече.

Ода и Вышеслава по очереди сидели у постели Олега, стараясь развлечь его беседой.

Олег охотно слушал мачеху и сестру, но сам говорил мало. В нём прочно засела ещё большая замкнутость и какая-то угрюмая задумчивость, а взгляд у Олега стал тяжёлым. Иногда Оде становилось не по себе от некоторых фраз Олега, произнесённых им в порыве откровенности. В такие минуты Ода сразу уходила под каким-нибудь предлогом.

Ода не осуждала Олега за жёсткость некоторых его высказываний, виня во всём суровую действительность, ломающую благостный душевный настрой не только у юношей, но и у зрелых мужей. Ода чувствовала перемены и в себе, притупившие её пылкую чувствительность после смерти Ростислава в прошлом году и после совсем недавней смерти супруги Всеволода Ярославича. Обоих постигла безвременная кончина в расцвете лет.

Княгиня Анастасия скончалась в феврале через три дня после Сретенья Господня и была торжественно погребена в Киеве в Десятинной церкви. На похоронах Анастасии Ода пролила немало слёз. Ей казалось, что злой рок намеренно отнимает у неё самых дорогих и любимых людей. Это горе ещё сильнее сблизило Оду с дочерьми Анастасии, Янкой и Марией.

Наступил апрель.

У Олега постепенно прошли головные боли и головокружения. Лекари стали разрешать ему выходить из терема на свежий воздух.

Однажды Вышеслава призналась Олегу в том, что она влюблена в Удона, младшего брата Оды, и ждёт не дождётся помолвки с ним. Это случилось во время прогулки Вышеславы и Олега по крепостной стене детинца.

Олег усомнился в возможности такой помолвки:

– Отец не отдаст тебя в жёны какому-то немчину, сестра.

– Что значит «какому-то»! – возмутилась Вышеслава. – А ежели я люблю Удона, и он – меня!

– Сколько лет твоему Удону? – спросил Олег.

– Семнадцать, как и мне, – ответила Вышеслава.

– Разве уже был разговор о твоей помолвке с Удоном?

– Не было. – Вышеслава грустно вздохнула. – Матушка обещала поговорить об этом с тятей, когда он вернётся из похода.

– Пустая это затея, сестрёнка. – Олег нахмурился. – Отец не даст своего согласия на твой брак с Удоном. Ты же знаешь, как отец относится к родне Оды. И тем более к Удону. Чем он тебе приглянулся?

– О! – Вышеслава загадочно улыбнулась. – Удон красиво одевается и держится с таким достоинством! Он умеет вежливо вести беседу, не то что наш Ромка-грубиян!

– Ромке и впрямь далеко до Удона, – усмехнулся Олег. – Токмо помяни моё слово, сестрёнка, отец будет против твоей помолвки с Удоном.

– Отцу всё едино придётся выдать меня замуж за Удона, – непреклонным голосом промолвила Вышеслава.

– Почто же? – Олег пристально посмотрел в глаза сестре.

Вышеслава с выражением таинственного лукавства на лице приникла губами к самому уху Олега.

– Я согрешила с Удоном, – прошептала она. – Теперь я жена ему перед Богом.

Олег был поражён услышанным, но сохранил внешнее спокойствие.

– Ода знает об этом? – каменным голосом спросил он.

Вышеслава молча кивнула.

– Как же ты позволила себе отдаться Удону, сестра! – рассердился Олег. – И куда смотрела Ода?

– Ничего я не позволяла! – Вышеслава обиженно надула губы. – Всё случилось само собой. Как-то раз мы с Удоном ненадолго остались вдвоём. В тот день в замок Одиного отца приехали королевские герольды[103], все обитатели замка вышли во двор, чтобы их встретить. Я тоже собиралась пойти на двор, но Удон предложил мне посмотреть на герольдов из окна башни. Удон повёл меня по каменной лестнице куда-то наверх, да так быстро, что я споткнулась и упала. Тогда Удон подхватил меня на руки и внёс в небольшую круглую комнату с узкими окнами. В тот миг, когда я глядела из окна на герольдов, Удон вдруг задрал сзади на мне платье и… – Вышеслава запнулась, покраснев до корней волос. – Мне было больно и страшно. Я боялась вывалиться из окна с огромной высоты, а Удон говорил мне ласковые слова и продолжал делать со мной то, чего нельзя делать до свадьбы. После этого Удон признался мне, что сильно любит меня и желает видеть своей женой.

– Отъявленный негодяй этот Удон! – гневно бросил Олег. – Попался бы он мне в руки! А что же Ода?

– Олег, почто ты в последнее время зовёшь нашу матушку по имени? – осуждающе произнесла Вышеслава. – Это неприлично.

– А дарить свою девственность кому попало прилично? – проворчал Олег.

– Я же отдалась своему будущему супругу, – оправдывалась Вышеслава. – Это не может считаться блудом. Матушка уверяет меня…

– Не будешь ты женой Удона, глупышка! – раздражённо перебил сестру Олег. – Отец не допустит этого и правильно сделает. А Оде за то, что она недоглядела за тобой, думаю, ой как достанется!

– Олег, милый, ты же не станешь доносить тяте… – Вышеслава умоляюще сложила руки.

– Рано или поздно всё станет известно и без меня, – вздохнул Олег, обняв сестру за плечи. – Даже подумать страшно, что будет, коль отец прознает об этом! Ты хоть не беременна?

Вышеслава сделала отрицательный жест.

После откровения Вышеславы в душе Олега укрепилось предубеждение против людей латинской веры. Семена этого предубеждения посеял самый первый воспитатель Олега – инок Дионисий, всходы окрепли благодаря непрестанным отцовским насмешкам и намёкам на развращённость европейских нравов. Теперь Олегу представилась возможность воочию убедиться в низменности латинян на примере поступка Удона, совратившего Вышеславу.

«Стало быть, отец и инок Дионисий недалеки от истины, – размышлял Олег. – Запад погряз в ересях и грехах! Кара Господня уже постигла западные королевства через нашествия венгров и варягов. Зачем же тогда русские князья берут в жёны латинянок? Может, мой отец потому так холоден с Одой, поскольку ввёл её в свой дом уже не девственницей!»

Олег тут же отогнал от себя эту мысль: думать плохо о своей мачехе он не мог и не хотел.

Май и июнь выдались дождливыми. Сквозь плотную пелену из туч изредка проглядывало солнце, ненадолго освещая унылую картину: почерневшие от обильных дождей деревянные дома Чернигова, словно прилепившиеся к расположенному на холме детинцу, сверкавшему золотыми крестами Спасо-Преображенского собора, разлившуюся мутную Стрижень, в которой полощут ветви прибрежные ивы, дальние холмы за широкой Десной, укрытые мокрым лесом.

От скуки Олег засел за книги. Сначала ему попались на глаза «Деяния апостолов». Но по-настоящему Олега увлекла книга об Александре Македонском. Обе книги были на греческом языке.

Сразу после завтрака Олег уходил в свою светлицу и садился у открытого окна с книгой в руках.

Жизнь Александра Македонского, полная ратных подвигов, захватила Олега, пробудила в нём жажду дальних походов и на весь мир гремящих побед. После прочитанного Олег погружался в глубокие раздумья, глядя из теремного окна на деревья и крыши домов сквозь моросящий дождь, пытаясь сопоставить нынешние времена с давно ушедшими, сравнивая полководцев из эпохи Александра Македонского со своим прадедом Владимиром Святым, дедом Ярославом Мудрым, отцом и отцовскими братьями.

Вот уже более месяца не было никаких известий из Подвинских лесов, где воюют со Всеславом князья Ярославичи.

Неожиданно в конце июня в Чернигов прибыло пешее войско Святослава во главе с Регнвальдом. Вместе с пешим полком вернулся в отчий дом и Роман.

От Романа Олег и Давыд узнали, чем закончилась война с полоцким князем.

Оказывается, устав от войны и не видя иной возможности справиться с неуловимым Всеславом, Изяслав решился на святотатство. Изяслав пригласил Всеслава и двух его сыновей на переговоры в свой стан. Перед этим князья Ярославичи, все трое, целовали крест при после Всеслава, поклявшись не причинять вреда полоцкому князю и отпустить его обратно.

Поверив клятве Ярославичей, Всеслав приехал в их лагерь с несколькими приближёнными. По приказу Изяслава свита полоцкого князя была перебита, а сам Всеслав и его сыновья пленены.

– Всеволод Ярославич очень возмущался и требовал отпустить Всеслава, – молвил Роман. – Но Изяслав и наш отец его не послушали. Они сказали, мол, берут грех на душу не ради корысти, но для спокойствия на земле Русской. Чаю, не видать дяде Изяславу впредь ни Божьей милости, ни ратной славы!

– А отцу нашему? – Олег хмуро взглянул на Романа.

Роман в ответ лишь развёл руками.

– Коль пленили Всеслава по приказу Изяслава, то на отце нашем вины нет, – вставил Давыд.

– Не забывай, брат, отец наш тоже крест целовал, – сказал Олег. – За такой грех, бывало, расплачивались и дети, и внуки…

– Что ты такое молвишь, Олег! – испугался Давыд. – Перекрестись! Не убили же Всеслава в самом деле, а лишь пленили. Что с ним будет, Роман?

– В Киев повезли Всеслава вместе с сыновьями, – ответил Роман, – а что там учинит с ними дядюшка Изяслав, про то не ведаю.

Несколько дней спустя в Чернигове объявился барон Ульрих с двумя саксонскими послами. Он приехал договариваться со Святославом от имени графа Штаденского относительно помолвки его дочери с Удоном, младшим братом Оды.

За торжественным столом, накрытым по распоряжению Оды в честь дорогих гостей, барон Ульрих предложил выпить вина за здоровье князя Изяслава, «захватившего и посадившего в клетку столь опасного зверя, коим является Всеслав».

– По дороге в Чернигов мы на пару дней задержались в Киеве, – молвил Ульрих, переглянувшись с двумя другими знатными немцами. – Князь Изяслав сказал нам, что живым он Всеслава из темницы не выпустит. При этом великий князь добавил что-то про воду… – Барон Ульрих нервно защёлкал своими холёными белыми пальцами, копаясь в своей памяти. – Что-то про мутную воду…

– Великий кнэзэ сказаль, мол, довольно Всеславу воду мутить, – подсказал Ульриху саксонец с узким бледным лицом и длинными белокурыми волосами.

– Верно, Герберт! – воскликнул барон Ульрих и засмеялся скрипучим ломаным смехом. – Князь Изяслав выразился именно так. Очень хороший выражений! Пьём за здоровье остроумного князя Изяслава!

Немцы подняли свои чаши, но тут же опустили их, видя, что пить собираются они одни.

Обратив внимание на мрачные лица Олега, Давыда и Романа, барон Ульрих вопросительно посмотрел на Оду, сидящую во главе стола. Спутники барона тоже были смущены и озадачены явной холодностью княжичей.

Ода не стала ничего объяснять барону Ульриху и послам, занявшись расспросами.

– Видели ли вы, уважаемые, в Киеве моего супруга? – с улыбкой молвила княгиня. – Когда Святослав намерен возвратиться в свой стольный град?

– Князь Святослав обещал прибыть в Чернигов в самое ближайшее время, – ответил барон Ульрих. – У него вышла заминка с польскими послами. Не знаю, чего добивались поляки от Святослава, но держались они весьма вызывающе! Не понимаю, как терпит князь Изяслав у себя в столице этих поляков? Это же самый грубый народ в Европе!

Спутники Ульриха согласно закивали головами.

– Беда в том, что родная сестра Изяслава Мария-Добронега вышла замуж за польского князя Казимира, ныне покойного, – пояснила немцам Ода. – Сам Изяслав женат на Гертруде, сестре Казимира. Потому-то поляки и досаждают великому князю своим вниманием.

– Зато как повезло с супругой князю Святославу, – расплылся в улыбке барон Ульрих и поднял свою чашу. – Пью за прекрасные очи черниговской княгини!

На этот раз Олег без колебаний поднёс к губам свой кубок с вином, его примеру последовали Роман и Давыд.

Ода незаметно одарила Олега благодарным взглядом.

Святослав с дружиной вступил в Чернигов под звон колоколов. Несмотря на дождь, множество народу высыпало на улицы, чтобы увидеть победоносную черниговскую конницу.

Прямо с порога, ещё не сняв с себя вымокшего насквозь плаща и грязных сапог, Святослав радостно объявил встречающей его Оде, что удача дважды улыбнулась ему: пойман наконец Всеслав и князь польский просит руки его дочери.

От последнего известия у находившейся тут же Вышеславы едва не подкосились ноги. Она убежала в свою светлицу и там залилась слезами. Все её надежды на брак с Удоном мигом испарились! По лицу отца Вышеслава догадалась, что он не намерен отказывать Болеславу.

Однако Ода не собиралась сдаваться.

Видя, что барон Ульрих, получив непреклонный отказ от Святослава, более не отваживается заводить разговор об Удоне, рассерженная Ода сама взялась за дело.

Святослав и Ульрих были заняты игрой в тавлеи[104], когда Ода устремилась в решительную атаку на мужа.

Разомлевший после бани и сытного обеда Святослав внимал супруге с той язвительной иронией, какая была ему присуща в моменты благодушия.

– Не узнаю я тебя, муж мой. Умом ты ослаб иль чем-то опоил тебя Изяслав? – молвила Ода, не скрывая переполняющего её раздражения. – С какой радостью готов ты отдать нашу единственную дочь в руки коварных родичей Гертруды! И не понимаешь того, что не на Вышеславу позарился Болеслав, а на Чернигов. Киев-то поляки уже прибрали к рукам, приберут и Чернигов! Опомнишься, князь мой, да поздно будет. В случае какой-нибудь распри с Русью Болеслав твоей дочерью прикрываться станет.

– Верные слова молвит твоя супруга, княже, – вкрадчиво заметил барон Ульрих, незаметно бросая на Оду ободряющие взгляды.

Святослав ничего не ответил, лишь небрежно скривил рот, наклонившись над клетчатой доской с чёрно-белыми фигурами.

Между тем Ода продолжила:

– Князь Болеслав груб, неотёсан, не знает ни греческого языка, ни латыни. Наконец, он просто безобразен внешне!

– Удон, конечно, образованнее, – усмехнулся Святослав, – токмо пишет с ошибками.

– Я не уверена, что Болеслав вообще умеет писать! – нервно бросила Ода.

– Болеслав, может, и не грамотей, зато меч в руке держит крепко, а это не нравится ни чехам, ни венграм, ни германскому королю, – с нескрываемым намёком обронил Святослав.

В этот момент Ода поняла, что в приезде барона Ульриха и в её желании сосватать Вышеславу за Удона Святославу мерещатся происки германского короля.

Однако Ода, любившая Вышеславу всем сердцем, решила бороться за неё до конца.

– Ежели вдруг умрёт Изяслав и на киевском столе окажется Мстислав Изяславич, который по замашкам своим скорее поляк, чем русич, то Болеслав поддержит его, а не тебя, – сказала она, желая задеть за живое своего честолюбивого мужа.

– Хватит каркать, болтливая ворона! – прикрикнул на Оду Святослав, пропустивший опасный ход со стороны чёрных фигур, которыми играл барон Ульрих.

– По-твоему, я говорю неправильные вещи? – спросила Ода.

– «Неправильные вещи»… – передразнил жену Святослав. – Живёшь на Руси пятнадцать лет, но до сих пор толком не уразумела наш язык!

Барон Ульрих вступился за Оду:

– Русский язык, княже, весьма труден…

– Тебе шах, герр Ульрих. – Святослав громко стукнул белым ферзём по доске, начиная атаку на чёрного короля.

Ода скорбно вздохнула.

– Я всегда знала, что моё мнение неинтересно ни моему отцу, ни старшему брату, ни моему мужу… Кто дал мужчинам это бесчеловечное право ломать женские судьбы?

– Господь Бог, – не глядя на жену, ответил Святослав.

Ода, собравшаяся уходить, задержалась у порога и с горечью промолвила:

– Это потому, что Бог тоже мужчина.

Саксонские послы уехали ни с чем.

Святослав без промедления собрал дочь в дорогу. Прощание Оды с Вышеславой было таким слёзным, что это рассердило Святослава не на шутку. Князь накричал на супругу и чуть ли не силой втолкнул Вышеславу в крытый возок.

Ода долго стояла на башне Детинца, глядя на далёкую, размытую дождями дорогу, хотя повозка, в которой находилась Вышеслава, и сопровождающие её всадники уже скрылись из глаз.

Теремные покои встретили Оду пустотой и безмолвием. Здесь уже не зазвучит весёлый голосок Вышеславы, не разольётся её задорный смех. Одиночество вдруг со страшной силой навалилось на Оду, сердце её разрывалось от тоски.

Придя в светлицу падчерицы, Ода села на стул посреди царящего там беспорядка после спешных сборов и залилась слезами.

Была глубокая ночь, когда из Киева внезапно нагрянул Святослав. С ним приехали всего два человека: дружинник и стремянный. Князь и его спутники были одеты в грубую дорожную одежду и тёмные плащи, у каждого на поясе висели меч и кинжал.

Святослав ворвался в теремные покои, словно вихрь. Он выволок из постели ничего не соображающую Оду и принялся награждать её звучными пощёчинами. Ударом кулака Святослав разбил в кровь нос супруге. На крики княгини о помощи прибежали служанки во главе с Регелиндой. Однако их появление привело Святослава в ещё большую ярость. Князь выхватил из-за голенища сапога плеть и бросился на челядинок. Служанки с визгом обратились в бегство.

Примчавшийся на шум Олег увидел страшную картину. Святослав хлестал плетью свою жену, распростёртую на полу опочивальни, приговаривая при этом что-то по-немецки. В углу спальни с невозмутимым видом стоял молодой гридень с горящим масляным светильником в руке.

– Чего тебе? – зло обронил Святослав, увидев Олега.

– Что случилось, отец? – растерянно пробормотал Олег. – Лица на тебе нет! За что ты избиваешь Оду?

Святослав зловеще усмехнулся краем рта.

– Крепко провинилась твоя мачеха, сынок, а виноватых на Руси кнутом учат. Ступай отсель, сие зрелище не для твоих очей.

Лежащая у ног Святослава Ода приподнялась и, протянув руку к Олегу, воскликнула со слезами в голосе:

– Помоги мне, Олег! Твой отец убьёт меня! Это за Вышеславу…

– Цыц, греховодница! – Святослав грубо пихнул Оду носком сапога и опять замахнулся на неё плетью.

Олег заслонил мачеху собой.

– Остынь, отец, а уж опосля наказывай, – торопливо заговорил он. – Эдак ты глаза выхлестнешь супруге своей, и так живого места на ней не оставил! Побойся Бога!

– А ты чего вяжешься не в своё дело, щенок! – рявкнул Святослав. – Убирайся с глаз моих! Всякий молокосос будет мне указывать!

От гнева у Олега задрожали губы.

– Никуда я не уйду, отец. Бей меня! Я вину Оды беру на себя.

– Ах ты, заступничек, язви тебя! – Святослав щёлкнул плетью по сапогу и нехотя отошёл к окну.

Ярость, получив выход, понемногу оставляла Святослава.

Олег почувствовал, что Ода целует ему руку, орошая её горячими слезами и ещё чем-то тёплым и липким. Олег взглянул на свою правую кисть и увидел на ней кровь. Олег помог Оде подняться с полу. Ода еле держалась на ногах, поэтому Олегу пришлось усадить её на край постели.

Ода цепко держалась за Олега обеими руками, словно боясь, что он вдруг исчезнет. Она всё время повторяла сквозь слёзы какие-то фразы на немецком языке.

Вид истерзанной мачехи пробудил в Олеге глубочайшее сострадание к ней. Рукавом рубахи Олег стёр кровь с лица Оды, пригладил её растрёпанные волосы.

– Успокойся, мати моя, – ласково приговаривал Олег. – Я не дам тебя в обиду. Не понимаю, о чём ты толкуешь… Молви по-русски.

– Благодарит она тебя, – ворчливо отозвался Святослав, стоящий у окна спиной к Олегу. – Говорит, мол, ты её спаситель. Ты её ангел-хранитель. Мол, ты – настоящий рыцарь. Ты самый смелый и благородный юноша на свете, гораздо достойнее и добрее меня… Ну и всякое такое.

Внезапно Ода перестала плакать и, бросив на мужа взгляд, полный ненависти, отчётливо проговорила по-русски:

– Бог ещё покарает тебя, чудовище!

Святослав, пропустив слова супруги мимо ушей, задумчиво пробормотал:

– Уже светает. Пора! – Князь кивнул дружиннику на Оду. – Эту тащи во двор. Да поживее!

– Одеть бы её, княже, – несмело произнёс воин. – Рассветы ныне холодные.

– Покаянная молитва согреет нашу княгинюшку, Воибор, – язвительно промолвил Святослав, подкрепив свои слова решительным жестом.

– Что ты замыслил, отец? – встрепенулся Олег.

– Ну, чего глаза вытаращил, чудило! – усмехнулся Святослав, подходя к Олегу. – Хочу отослать мачеху твою в наше загородное сельцо, где недавно часовенку тесовую возвели, от людей подале, а к Богу поближе. Станет там княгиня грех свой замаливать, а как замолит, тогда и вернётся в Чернигов. И не перечь мне, сын, не доводи до греха!

Плачущую Оду в одной нижней рубашке, босую и простоволосую, Воибор и Олег под руки вывели на теремное крыльцо. Возле крыльца стояла телега с запряжённой в неё лошадью.

Святослав вполголоса отдавал распоряжения:

– Гридя, беги, отвори ворота и стой там. Когда телега с княгиней проедет, снова ворота затворишь. Воибор, бери вожжи, доставишь княгиню в Княжино Селище. Дорогу туда знаешь? Вот и славно! В Вербичи не заезжай, минуй эту деревню окольной дорогой. Олег, подсоби-ка мачехе забраться в телегу. Ну, хватит обниматься, не на век прощаетесь! Скоро петухи запоют.

– Помилосердствуй, отец! Не нагой же Оде ехать в такую даль, – с мольбой в голосе произнёс Олег.

Видя, что Оду и впрямь колотит сильная дрожь, Святослав скинул с себя шерстяной плащ и набросил жене на плечи.

– Теперь в путь! – решительно обронил он.

Ода с отвращением швырнула наземь мужнин плащ и опять прижалась к Олегу.

Нагибаясь за плащом, Святослав что-то резко бросил Оде по-немецки. Затем он повернулся к Олегу:

– Сажай её в телегу, живо! Не замёрзнет она в соломе-то.

В этот момент на крыльце появился Давыд в белых исподних портах и такой же рубахе. Давыд прошлёпал босыми ногами по деревянным ступеням и замер, увидев свою мачеху с распущенными волосами, полуобнажённую, со следами побоев на теле.

С открытым от изумления ртом Давыд переводил недоумевающий взгляд с отца на Олега и обратно. Впрочем, Давыд мигом сообразил, глядя на недовольное лицо отца, что его присутствие здесь и сейчас явно не к месту.

– Мне показалось, что… – начал было Давыд и запнулся.

– Ступай-ка отсель, Давыдушко, – ласково проговорил Святослав, похлопав сына по шее, но в этой ласковости проступали нотки плохо скрытого раздражения.

– Да, да, я, пожалуй пойду, – смущённо пробормотал Давыд, попятившись назад.

– Конечно, ступай, но сначала подсоби своей мачехе сесть в телегу, – сказал Святослав тоном, не допускающим возражений. – Ода ненадолго покидает нас, сынок.

Давыд подчинился.

Бессильно упав на солому, которой было выстелено дно телеги, Ода так и осталась лежать без движения. Она даже не пыталась прикрыть подолом исподней сорочицы[105] свои сильно оголившиеся бёдра. Повозка тронулась, лошадиные копыта зацокали по каменным плитам.

Давыд никак не мог оторвать взгляд от белеющего на соломе полуобнажённого женского тела. Он не мог понять, за что Оду постигло такое наказание, но отчасти был рад этому. Сластолюбивый Давыд давно мечтал увидеть мачеху без одежд, и вот его сокровенное желание неожиданно исполнилось.

Олегу хотелось проводить телегу, увозящую Оду, хотя бы до ворот. Однако в нём проснулась стыдливость при виде безразличия Оды к своей наготе. Олег так и остался стоять у крыльца, не желая, чтобы отец и Давыд подумали, будто в нём пробудилось греховное любопытство.

Остынув окончательно, Святослав велел своему стремянному оседлать коня. Затем Святослав попросил Олега подняться в женские покои и собрать там одежду Оды.

– Догонишь её, отдашь ей одёжку и вернёшься назад, – сказал Святослав, стараясь не встречаться взглядом с Олегом.

– Отец, можно мне проводить Оду до Княжина Селища? – промолвил Олег.

– Проводи, коль хочешь, – пожал плечами Святослав.

Олег торопливо собрался в путь. Прихватив два узла, куда заботливая Регелинда уложила всё, что нужно, Олег прибежал на конюшню, когда на Подоле уже вовсю горланили петухи. Прикрепляя к седлу узлы с одеждой, Олег вдруг услышал шаги у себя за спиной. Он оглянулся и увидел Давыда. Тот был облачён в длинную свитку и плащ.

– Куда это ты в такую рань? – спросил Давыд и широко зевнул.

– Есть одна надобность, – неприветливо буркнул Олег, который не мог простить Давыду жадного взгляда, каким он пожирал полуобнажённую Оду.

Догадавшись по узлам о намерении Олега, Давыд понимающе проговорил:

– А-а!.. Отец велел?

– Да, – коротко ответил Олег, потянув коня к выходу из конюшни.

Уже ступив ногой в стремя, Олег расслышал, как Давыд с ухмылкой произнёс:

– Ляжки у нашей мачехи хоть куда! Ода теперь в самом соку, так что ты не теряйся, брат.

Олег обжёг Давыда неприязненным взглядом и сердито вымолвил, не вынимая ногу из стремени:

– Ты мне этого не говорил, Давыд, а я этого не слышал.

Горячий жеребец взял с места в карьер, и Олег птицей вылетел с теремного двора за ворота.

Недовольно закусив губу, Давыд проводил Олега злобным взглядом. Ему было досадно то, что он выдал Олегу свои потайные мысли и не встретил понимания с его стороны. К тому же Давыда душила зависть: Олег опять увидит прелестную наготу Оды.

Олег настиг одинокую повозку на лесной дороге в нескольких верстах от Чернигова.

Ода лежала на соломе, свернувшись калачиком, укрытая плащом Воибора. Гридень натянул вожжи, когда Олег окликнул его по имени. Телега остановилась. Олег спрыгнул с коня и сдёрнул узлы с одеждой с седла.

Ода, увидев, что Олег раскладывает перед ней платья и покрывала, залилась благодарными слезами. Стоя на коленях в повозке, Ода обняла стоящего на дороге Олега, перемежая свои поцелуи со словами благодарности.

Воибор соскочил с облучка телеги и деликатно удалился в лес.

Сосновый бор уже проснулся и приветствовал наступающий день разноголосыми трелями птиц. Золотистые лучи утреннего солнца наискось протянулись между медно-коричневыми стволами деревьев, рассеивая низко стелющийся туман. В неподвижном бодрящем воздухе остро чувствовался запах сосновой хвои.

Успокоившись, Ода попросила Олега помочь ей одеться.

Олег, стараясь не глядеть на мачеху, подавал ей из одежды то, что она просила, мягко поддерживая её и расправляя на ней складки длинных одеяний. От пережитого потрясения и от утренней прохлады у Оды тряслись руки, всё её тело болело, иссечённое плетью. Одевшись, Ода бессильно опустилась на солому, доверив Олегу расчёсывать и заплетать в косу свои длинные растрёпанные волосы. Олег, много раз в детстве заплетавший косы своей сестре, легко и быстро справился с этим делом.

Воибор, появившийся из леса, увидел в повозке не униженную полураздетую женщину, но полную достоинства княгиню в сиреневом парчовом платье, с атласной накидкой на плечах, с белым покрывалом на голове. Вот только лицо Оды по-прежнему было заплаканным.

Сидя в телеге, Олег слушал под скрип колёс печальный рассказ Оды о том, как Вышеслава призналась отцу, что она уже не девственница по вине Удона, который для неё дороже всех мужчин на свете. Поражённый Святослав заставил дочь раздеться донага и лично удостоверился в правдивости её слов. После чего, поручив своим боярам передать Вышеславу в руки польских сватов, Святослав вскочил на коня и галопом поскакал из Киева в Чернигов.

Дальнейшее Олегу было известно.

– Святослав грозится с позором упечь меня в монастырь, коль случится так, что Болеслав вернёт Вышеславу обратно в Чернигов, – негромким голосом молвила Ода. – Святослав велел мне молить Бога, чтобы Мария-Добронега, мать Болеслава, которую негласно поставят в известность обо всём, согласилась помочь Вышеславе не осрамиться в первую брачную ночь. Мне страшно от одной мысли о том, что будет со мной, ежели поляки с позором вернут Вышеславу её отцу. – Ода тяжело вздохнула. – Я согласна удалиться в монастырь, лишь бы вновь не испытать побоев и унижений. К сожалению, мой муж не может не унижать.

– Что ожидает Вышеславу в случае позора? – спросил Олег.

– Тоже монастырь, – с печалью в голосе ответила Ода и склонила голову к Олегу на плечо.

Олег задумался, глядя на длинную гриву своего коня, бредущего за телегой. Потом он перевёл взгляд на могучие сосны, сквозь густые кроны которых не было видно ни клочка голубого неба.

Телегу тряхнуло на ухабе. Ода тихонько застонала.

– Возьмёт ли Удон Вышеславу в жёны, коль её брак с Болеславом расстроится? – обратился Олег к мачехе.

Ода не ответила ему: она спала.

Княжино Селище было расположено на крутом холме и представляло собой деревянный терем, окружённый различными хозяйственными постройками. Вершина холма с трёх сторон была обнесена тыном, за которым ниже по склону расползлись лачуги и полуземлянки подневольных смердов. С четвёртой стороны был отвесный обрыв, возле самого его края возвышалась дубовая часовня с крестом на куполе.

Терем имел двускатную тесовую кровлю, резные наличники и ставни на окнах, красивые маковки над крытым высоким крыльцом с флюгерами в виде петухов.

От вида, открывающегося из окон терема, захватывало дух.

Извиваясь среди полей и холмистых лугов, несла свои лазурные воды река Белоус, по берегам которой зеленели кудрявые заросли вербы. Вдалеке, охватывая полукругом речную долину, стеной стоял высокий сосновый лес. Под самым обрывом текла совсем небольшая речушка, впадающая за березняком в Белоус.

Уже вовсю колосились хлеба, и проносившийся ветер колыхал зелёные нивы, словно морские волны.

Олег и Ода, осмотрев терем сверху донизу, задержались в одной из светлиц. Эту комнату Ода облюбовала под свою спальню. Они стояли у раскрытого окна, заворожённые открывшимися далями и чистотой синих небес.

День выдался солнечный. Испарения от пропитанной обильными дождями земли, напоённые густым запахом луговых трав, поднимались кверху вместе с неясной призрачной дымкой, смягчающей полуденный зной.

…Здешнего огнищанина[106] звали Перегуд. Он выслушал все пожелания и распоряжения Оды, покорно кивая головой. Со слов княгини выходило, что она сама пожелала прожить остаток лета вдали от Чернигова без мужа и детей.

Из молодых рабынь Ода выбрала двух приглянувшихся ей девушеки, повелев огнищанину переодеть их в чистые нарядные платья и поселить рядом с её опочивальней.

Олег стал собираться обратно в Чернигов. Ода не удерживала его. Она лишь попросила Олега навещать её почаще.

– Я ещё надоем тебе своими частыми приездами, матушка, – сказал Олег.

Ода недовольно сдвинула брови.

– Не называй меня матушкой, лучше зови меня по имени, – промолвила она. И чуть слышно добавила, шагнув вплотную к Олегу: – После всего случившегося я скорее отдамся в постели тебе, нежели твоему отцу. Помни об этом!

Синие глаза Оды в упор глядели на Олега, в них не было стыда или смущения, не было страха перед Господом и перед собственной совестью. Это были глаза женщины, бросающей вызов моральным устоям и целомудрию христианки. Эти глаза горели страстным желанием отомстить Святославу хотя бы таким способом. Робость и колебания Олега мгновенно были побеждены этим взглядом мачехи.

Олег порывисто обхватил ладонями голову Оды и приник губами к её устам. Ода не сопротивлялась, белое покрывало упало на пол с её запрокинутой головы. Этим долгим страстным поцелуем было сказано всё: стремление юного княжича видеть в своей молодой мачехе желанную женщину натолкнулось на её готовность принадлежать ему и только ему.

Обратно в Чернигов Олег ехал полупьяным от счастья. Оказывается, как сладок грех! Но разве грех – любить? Олег мысленно спрашивал сам себя и сам же себя укорял: любить женщину – не грех, но не жену же своего отца!

Весь обратный путь Олег терзался мучительными раздумьями, подыскивая весомые оправдания для себя и для Оды. Путаясь в собственных мыслях, Олег то скакал рысью, то переводил коня в галоп.

Воибор на своей громыхающей телеге далеко отстал от Олега.

Однажды пожаловал в Чернигов половецкий хан Токсоба с пышной свитой. Токсоба привёз Святославу богатый выкуп за дочь хана Искала, убитого в сражении два года тому назад. Покойный Искал был побратимом Токсобы. Поскольку все родственники юной половецкой хатун погибли в том злополучном походе половцев на черниговские земли, заботу о ней взял на себя хан Токсоба.

– Долгонько ты, друже, золотишко собирал, – заметил хану Святослав с иронией в голосе. – Дочь Искалова уже русскую речь выучила, привыкла она и к русскому квасу, и к бане с паром. Захочет ли она обратно в кочевье?

– Степную волчицу молоком не прикормишь, княс, – улыбнувшись, промолвил Токсоба. – Вот увидишь, как обрадуется мне несравненная Бикэ-хатун.

Княжеские слуги привели в гридницу пленную половчанку.

Олег, сидевший вместе с братьями среди черниговских бояр, впервые своими глазами увидел пленницу, о которой слышал много раз.

Половчанка была одета по обычаю своего народа в облегающие шаровары, заправленные в короткие сапожки, в ярко-красный кожух с узкими рукавами. Голова её была покрыта круглой шапочкой и тончайшим покрывалом.

Длинные волосы половчанки золотисто-рыжего цвета были заплетены в две косы, переброшенные на грудь. У дочери Искала были слегка раскосые глаза, тонкий прямой нос и красиво очерченные уста.

Внимание многих мужчин не смутило половчанку, которая сразу же устремилась к своим сородичам, облачённым в цветастые кафтаны и плащи.

Токсоба заговорил с пленницей на степном наречии.

Половчанка оживлённо что-то отвечала хану, поглядывая то на Святослава, то на его бояр. Блестели в улыбке её белые, как жемчуг, ровные зубы. От этого лицо половчанки стало ещё прелестнее.

– Прощай, Бикэ Искаловна, – заговорил Святослав, – отныне ты свободна как ветер. За то, что я принуждал тебя принять веру христианскую, не серчай. Обычай у нас такой – всех язычников в истинную веру обращать.

– Так ты крещёная? – Токсоба изумлённо воззрился на Бикэ.

Девушка отрицательно покачала головой, её красивые глаза гневно сузились.

– Не была я крещёной и не буду! – сердито проговорила она. – Ненавижу я веру христианскую! Христиане едят тело мученически загубленного Божьего Сына и пьют Его кровь. Все христиане злодеи и насильники. И первый из них – князь черниговский! – Бикэ ткнула пальцем в Святослава. – Он надругался надо мной, когда я не захотела ласкать его. И в дальнейшем князь Святослав принуждал меня делить с ним ложе, это было много раз. Увези меня отсюда, хан. Увези поскорее!

Бикэ упала на колени, обняв Токсобу за ноги.

Среди половцев прокатился гневный ропот. Токсоба поднял правую руку, и ропот смолк.

Святослав, нахмурившись, ждал, что скажет хан.

Бояре черниговские также замерли в напряжённом ожидании.

– Уведите Бикэ-хатун, – коротко бросил Токсоба двум своим телохранителям.

Воины подняли девушку с колен и торопливо вывели из гридницы.

К удивлению русичей, Токсоба сел на пол, сложив ноги калачиком, и тягучим монотонным голосом затянул не то песню, не то молитву. При этом хан закатывал глаза и совершал какие-то непонятные движения руками. Ханская свита тоже опустилась на пол, образовав широкий полукруг позади Токсобы. При этом никто из половецких вельмож не проронил ни звука, хотя некоторые из них шевелили губами. Это действо продолжалось довольно долго.

Наконец Токсоба встал на ноги. Поднялись с полу и его приближённые.

– Я спрашивал у наших духов, как мне поступить, – сказал Токсоба, обращаясь к Святославу. – Духи сказали мне…

– Довольно! – прервал хана Святослав. – Я всё понял. Ты прав, хан. И духи твои тоже правы. Я поступил бесчестно с дочерью Искала, не по-христиански поступил. Бикэ права: наверно, я – худший из христиан в этом городе, но не все христиане такие. Как говорят у вас в Степи, в каждом стаде попадается паршивая овца.

– О! – На лице Токсобы появились изумление и восторг. – Княс знает наш язык! Это Бикэ научила тебя?

– А ты думал, хан, что я лишь её прелестями наслаждался, – усмехнулся Святослав. – Язык у вас мудрёный, однако ж не мудрёней латыни. Забирай обратно своё золото, хан. Ведь это сказали тебе твои духи.

– Ты не паршивая овца, княс, – с почтением промолвил Токсоба. – Ты есть мудрый вожак. Ты в честном бою одолел моего побратима, и дочь Искала была твоей законной добычей. А то, что сердце твоё соблазнилось красотой Бикэ, говорит не о подлости христиан, но о сущности женской породы, соблазняющей не токмо князей, но и небесных властителей. Душа твоя широка, как степь, княс. Ты не впал в гнев после слов Бикэ и сам возвращаешь выкуп за неё. Может, ты и хитришь, княс, но хитрость твоя не от коварства, а от большого ума.

Затем Токсоба заговорил на половецком наречии. Святослав, не перебивая, слушал его.

Закончив говорить, Токсоба вопросительно посмотрел на князя. Святослав ответил хану по-половецки, причём так свободно, что приближённые Токсобы восхищённо зацокали языками.

Токсоба обернулся на своих беков и горделиво проговорил, кивнув на Святослава:

– Это мой друг. Большой друг! Степь и Русь – две великие силы, княс, – продолжил Токсоба. – Если бы эти две силы объединились, то смогли бы сокрушить и Византию, и Болгарию, и Венгерское королевство.

– Такому союзу не бывать, ибо вы – язычники, а мы – христиане, – возразил Святослав.

– Ай, ай, княс, – заулыбался Токсоба, – когда в Степи половодье, то иной раз видишь, как сидят рядышком на островках лисы, зайцы, кабаны и камышовые коты. Смирно сидят, как овечки!

– Ненадолго мирит зверьё общая беда, – сказал на это Святослав. – Как только схлынет вода, лисица опять станет гоняться за зайцем. Разве могут быть у русичей и половцев общие несчастья, способные примирить их?

– У родственников все несчастья общие, княс, – хитро улыбнулся Токсоба. – Отдай Бикэ в жёны одному из своих сыновей, и мой род станет опорой твоему княжеству. Станем вместе ходить в походы, всех своих врагов одолеем и добычу поделим.

– Вон куда ты клонишь, хан, – засмеялся Святослав. – Не станет Бикэ креститься, упрямая она, а без этого не бывать ей законной женой христианина.

– Тогда мою племянницу возьми для своего сына, княс, – предложил Токсоба. – Я заставлю её принять веру христианскую и богатое приданое за ней дам. Породниться с тобой, княс, для меня великая честь.

– Благодарю на добром слове, хан, но братья мои этого не одобрят, – сказал Святослав. – И митрополит Киевский тоже будет против этого, ведь крестится одна невеста, а её родня всё едино останется некрещёной. Придётся мне и сыну моему до конца дней своих сей грех замаливать.

– Зря ты, княс, на братьев своих наговариваешь, – покачал головой Токсоба. – Брат твой Савалт недавно сватов засылал к хану Терютробе, просил у него дочь себе в жёны. Я слышал, Терютроба дал своё согласие на брак. Ему такой зять и в честь и в радость!

Святослав ничего не знал об этом, поэтому улыбка мигом исчезла с его лица.

– В обман ты меня вводишь, хан! Не поверю, чтоб Всеволод возжелал себе в жёны половчанку, покуда он сам не скажет мне об этом.

– Солнцем клянусь, правду молвлю, княс! – Токсоба прижал ладонь к груди. – Многим я лгал в своей жизни, но тебе лгать не могу.

Это известие задело Святослава за живое, поэтому после отъезда Токсобы он поспешно засобирался в Переяславль.

С собой Святослав взял из сыновей лишь Романа. У Давыда вдруг зуб разболелся, а Олег и Ярослав сами ехать в Переяславль отказались.

По пути в Переяславль Роман заговорил с отцом о Токсобе. Не понравилось Роману поведение отца во время приёма половецких послов. Со свойственной ему прямотой Роман заявил об этом Святославу.

Их кони шагали бок о бок по степной дороге.

– Спрашиваешь, почто я злато вернул Токсобе? – молвил Святослав, сбоку поглядывая на сына. – Да уж не из страха перед степными духами, сынок. И благородство моё было показное, ибо надобен мне в Степи хотя бы один, но надёжный друг. Хотелось бы, чтобы им стал хан Токсоба. Он ведь не кичится тем, что половец благородных кровей, не взирает на нас, русичей, свысока, как хан Шарукан, например. Наоборот, Токсоба приглядывается к нам, язык наш выучил, желает породниться с кем-нибудь из русских князей.

Токсоба зрит далеко вперёд. Ныне половцы дружны меж собой и враги им покуда не грозят, но сие не продлится вечно. Со временем какая-то из половецких орд станет сильнее, какая-то ослабеет, а в Степи действует закон волчий – сильный загрызает слабого. Более могущественные ханы подчинят своей воле слабых ханов, а иных и вовсе уничтожат. Потому-то Токсоба ищет себе союзника на Руси, предвидя грядущие времена.

– Так, может, выдать племянницу Токсобы замуж за Давыда иль за Олега, – сказал Роман. – Нам самим такой союзник пригодится, отец.

– Ты сам-то не горишь желанием идти под венец с половчанкой, – усмехнулся Святослав, погрозив Роману пальцем.

– Отчего же, Бикэ я взял бы в жёны, – улыбнулся Роман. – Она норовистая, а я таких люблю.

– Не пристало нам с погаными родниться, сын мой, – посерьёзнев, промолвил Святослав. – Наши отцы и деды с печенегами браков не заключали, всегда бились с ними насмерть и отгоняли от рубежей Руси. Половцы не лучше печенегов, такие же язычники.

– А как же дядя Всеволод? – заметил Роман.

– Ума не приложу, почто Всеволод задумал жениться на половчанке! – Святослав пожал плечами. – Спьяну Всеволод ничего не решает, нехристей он всегда сторонился. Не иначе, бес попутал брата моего.

Занимать себя грустными мыслями в такой погожий день Святославу не хотелось. И он воскликнул, запрокинув голову:

– День-то какой жаркий сегодня, Ромка! А небо будто бирюзой налилось… Слышишь, жаворонок поёт! Эх, почто я не птица?..

Святослав дал шпоры коню и поскакал по дороге, сдёрнув с головы шапку и засвистев по-разбойничьи. Роман помчался следом за отцом, улюлюкая на скаку. Два длинных следа от взбитой пыли тянулись за лихими наездниками, стремительно удалявшимися в знойном мареве ковыльной степи.

Княжеские дружинники продолжали ехать неторопливым шагом, щуря глаза под потоком горячих солнечных лучей и зорко поглядывая по сторонам. Они уже привыкли к чудачествам своего князя.

Лишь воевода Перенег с усмешкой обронил про Святослава:

– Сорок лет стукнуло князю, а блажи ребяческой не убавилось!

Всеволод обрадовался внезапному приезду Святослава, но был немного удивлён его холодностью.

– Не хотел я с порога заводить об этом речь, брат, – сказал Святослав, – но, видимо, придётся.

– О чём ты, брат? – поинтересовался Всеволод.

– Да о твоём намерении богомерзком, – сердито ответил Святослав. – Скажешь, не засылал ты сватов к хану Терютробе?

– Ах, это! – Всеволод засмеялся. – Скоро до тебя слухи доходят, брат.

– А ты слишком быстро снял траур по супруге своей. Всего полгода минуло, как схоронили Анастасию, а наш вдовец опять под венец собрался. – Святослав осуждающе посмотрел на Всеволода. – Да с кем, Боже правый! С половчанкой-язычницей! Ты хоть лицо-то её видел?

– Сваты мои видели, – ответил Всеволод, – сказывали, ладная девица. Хороша и лицом, и фигурой. По-русски токмо не разумеет, но это беда поправимая.

Всеволод был спокоен. Было видно, что возмущение брата нисколько на него не действует. Принятое решение казалось Всеволоду продуманным и верным. Именно это Всеволод и попытался втолковать Святославу.

– Ты в своём Чернигове далеконько от Степи живёшь, брат, а у меня Степь под боком. В любое время года жди набега. Половцы – не торки, их много, как мошкары на болоте. Чтоб одолеть половцев, надо всю Русь в кулак собрать, а Изяславу это не под силу. Изяслав заманил Всеслава в ловушку и рад, что сбыл беду, как соседову жену. Ему и невдомёк, что настоящая беда лишь из Степи нагрянуть может. Причём сначала ко мне в Переяславль, а уж опосля до Киева и Чернигова докатится. Коль нельзя одолеть поганых в сражении, значит, с ними нужно дружить. Пущай ханы за Днестром и Дунаем добычу себе ищут, пущай от набегов половецких у ромеев и венгров голова болит.

– Может, ты и сына своего на половчанке женишь? – угрюмо бросил Святослав.

– Надо будет, женю и сына на половчанке, – вызывающе проговорил Всеволод.

– Хвала Господу, отец наш не слышит тебя, брат, – сказал Святослав.

– Времена ныне другие, Святослав. Валы и мечи не спасут нас от степняков, унять их можно, лишь породнившись с ними. Я думаю, отец понял бы меня.

– С одним ханом породнишься, Всеволод, а все прочие ханы как были тебе недругами, так недругами и останутся, – с назиданием в голосе произнёс Святослав.

– Ежели и ты, брат, женишь сынов своих на половчанках, тогда врагов в Степи у нас станет меньше, – стоял на своём Всеволод.

– Ещё чего! – фыркнул Святослав. – Скорее я въеду в Иерусалим вперёд ногами! Одумайся, брат, пока не поздно. Христом Богом тебя прошу, одумайся! Как на это в Царьграде-то посмотрят?!

– Лучше Анастасии мне жены всё едино не сыскать, – хмуро промолвил Всеволод, – такая и была одна во всём свете! Ты про траур упомянул, Святослав. Так я вот что скажу тебе на это. По моей ненаглядной Анастасии я до конца дней своих траур носить буду в сердце своём. Ты ведь из государственных интересов на Оде женился, брат. Вот и я собираюсь жениться на половчанке по той же причине.

– Меня отец принудил на Оде жениться, – возразил Святослав. – Тебя же никто не принуждает. Ещё молния не сверкнула, брат мой, а ты уже грозы испугался.

Разговор двух князей продолжился уже за столом.

Святославу кусок не шёл в горло. Он говорил много и возмущённо, приводя самые необычные доводы против женитьбы на половчанке. Самый нелепый из этих доводов заключался в том, что якобы христианину очень вредно для здоровья совокупляться с язычницей.

– То-то, я гляжу, тебя хворь извела после ночей, проведённых с дочерью хана Искала, – с усмешкой заметил Всеволод брату.

Перенег и Роман, тоже находившиеся за столом, дружно засмеялись: Всеволод угодил не в бровь, а в глаз.

Святослав смутился и замолчал.

Дочери Всеволода разделяли мнение Святослава. Более того, Янка и Мария очень надеялись, что именно Святослав сможет избавить их от мачехи-половчанки. Юные княжны со слезами на глазах заклинали Святослава образумить их отца. Всеволод объявил дочерям, что как только половецкая хатун прибудет в Переяславль, им можно будет уехать в Чернигов. Дабы не видеть ненавистную для них свадьбу.

Из Переяславля Святослав отправился в Киев. Ему хотелось узнать мнение Изяслава относительно брачной затеи Всеволода. Но сильнее всего Святославу хотелось с помощью Изяслава попытаться расстроить этот брак.

Изяслав, к разочарованию Святослава, не выразил негодования или огорчения, явно озабоченный чем-то другим. Он даже обронил фразу, мол, Всеволоду виднее, кого брать в жёны.

Подобное легкомыслие Изяслава вывело Святослава из себя:

– Ты белены, что ли, объелся, брат! А ежели и я выгоню Оду ко всем чертям и женюсь на бохмитке[107] иль на язычнице косоглазой? Что ты тогда запоёшь?

Видя, что Святослав закусил удила, Изяслав живо вытолкал из светлицы служанку, подстригавшую ему ногти на руках, и плотно притворил за ней дверь.

– Чего ты разорался? – зашипел Изяслав на Святослава. – Эка невидаль, Всеволод на половчанке женится! Венгры давным-давно с печенегами так перемешались, что ныне не отличить, кто там угрин, а кто печенег. Чай, не простолюдинку берёт в жёны Всеволод, но ханскую дочь. Священники наши окрестят её в святой купели, имя ей дадут христианское. Станет половчанка одежды русские носить, а со временем будет и песни русские петь. Была бы она мила, а что очи косы – не беда. Всеволод не вершком[108] меряет, а аршином[109]. Так, глядишь, и ханов половецких когда-нибудь окрестим. Смекай, брат!

Святослав презрительно усмехнулся.

– Не всё сбывается, что желается, брат.

– Спорить не стану, – согласился Изяслав, – споткнуться и на ровном месте можно. Однако запретить Всеволоду жениться на половчанке мы не можем. Он сам князь.

– Но ты-то великий князь! И нам со Всеволодом вместо отца, – упорствовал Святослав. – Прояви же свою волю, избавь наш род от позора!

– Сплеча ты рубишь, брат мой, – вздохнул Изяслав, – а в таком деле горячиться нельзя. Сам говоришь, что сваты Всеволода уже из Степи вернулись и привезли согласие хана на брак. Теперь на попятный идти нельзя: это же для невесты позор и для Всеволода посрамление.

– У нашего Федорки свои отговорки, – недовольно бросил Святослав. – Тогда вина хоть налей, великий князь. Что-то у меня в горле пересохло.

Изяслав вскочил со стула, оживился, заулыбался:

– Вина так вина! Нешто я брату своему не налью?!

Выглянув за дверь, Изяслав отдал распоряжения слугам.

Между тем Святослав взял со стола книгу в кожаном переплёте, это была Русская Правда.

За вином беседа двух братьев Ярославичей перешла в другое русло.

– Ума не приложу, брат, что мне со Всеславом делать, – посетовал Изяслав. – Гертруда все уши мне прожужжала, убей да убей Всеслава вместе с сыновьями. Бояре мои советуют убить одного Всеслава, а сынов его отпустить, взяв с них клятву не поднимать меч на киевского князя и его братьев. А ты что присоветуешь?

– Посади Всеслава на стол новгородский, пусть-ка новгородцы над ним поизмываются, – сказал Святослав, не пряча усмешки.

– Тебе смех, а у меня голова от дум пухнет, – проворчал Изяслав.

– В таком случае отправь Всеслава прямиком в ад, – обронил Святослав, – в рай-то этого колдуна вряд ли пустят ангелы небесные.

– А сыновей его?

Изяслав в упор посмотрел на Святослава, но тот и бровью не повёл.

– И сыновей туда же!

– Хочешь, чтоб я грех на душу взял? – нахмурился Изяслав. – И так черноризцы глаза мне колют тем, что я крестное целование нарушил. Сначала митрополит битый час пыхтел у меня над ухом, потом игумен Феодосий из Печерской обители приезжал ко мне, тоже слюнями брызгал. Знаешь, брат, священники меня от церкви отлучить грозятся, коль я казню Всеслава.

Святослав с серьёзным видом покачал головой: с такой угрозой нельзя не считаться.

– Митрополит грозил? – спросил он.

– А кто же ещё! – криво усмехнулся Изяслав. – Антоний Печерский обещал проклятье на меня наложить, коль я до зимы не отпущу Всеслава на волю.

– Серебром звенеть не пробовал? – Святослав многозначительно понизил голос.

– Что ты, брат! – досадливо отмахнулся Изяслав. – В Печерском монастыре одни бессребреники собрались. Для них нищета лучше злата!

– А ты попробуй, – посоветовал Святослав. – Порой сатана и святых искушает.

– Надумал я сына своего Святополка в Полоцке князем посадить, – вдруг признался Изяслав. – Что скажешь на это, брат?

– Дело верное, но вместо Святополка лучше бы послать в Полоцк Ярополка, больше проку будет, – сказал Святослав. – Вспомни, сколь дней Святополк по лесам плутал, разбитый Всеславом. Святополк для полочан есть битый князь, уважать его они не станут.

– Молод ещё Ярополк для стола княжеского, – возразил Изяслав.

Святослав не стал настаивать на своём, зная, как дорог Изяславу младший сын.

Изяслав вдруг пригласил Святослава в свои дальние покои, выходившие окнами на широкую гладь Днепра и на застроенный низкими деревянными домишками Подол.

– Вижу по лицу твоему, брат мой, что-то случилось у тебя, – сразу смекнул Святослав, глядя на то, как Изяслав, распахивая перед собой двери, ведёт его туда, где их никто не мог подслушать. – Не иначе, тучи над головой твоей сгущаются. Прав я иль нет?

– Сгущаются, твоя правда, – пробурчал Изяслав, усаживаясь в кресло с высокой спинкой. – Вот-вот молнии засверкают. Садись, брат. Выслушай меня.

Святослав сел на стул, опершись руками в колени. Так он делал, когда его разбирало сильное любопытство.

Изяслав коротко поведал брату о том, как некий торговец оскорбил боярскую жену средь бела дня. Супруг оскорблённой боярыни в пылу гнева убил того торговца прямо на княжеском суде. Сын убитого поклялся отомстить обидчику кровью за кровь, что и сделал спустя полгода.

– Убийца моего боярина даже не пытался скрываться, ибо, по его утверждению, он поступил по закону Ярослава Мудрого, – сказал в конце Изяслав. – Дружина моя требует смертной казни для торгашеского сына. Тот сидит покуда у меня в порубе.

– «Покуда» – это до суда иль до смертного приговора, который ты намерен ему вынести? – спросил Святослав, чем смутил Изяслава.

– Я хотел спросить твоего совета, брат, – пробормотал Изяслав.

– Совета в чём?

– А ты не разумеешь?

– Я уразумею, когда ты скажешь, чего хочешь: суда или казни, – невозмутимо пояснил Святослав. – Ведь по закону ты должен отпустить этого убийцу, но ты, похоже, решил нарушить закон ради бояр своих.

– Я ничего ещё не решил! – раздражённо промолвил Изяслав. – И что у тебя за привычка, брат, припирать меня к стенке. Я жду от тебя совета, как мне поступить с убийцей моего боярина, а ты вместо этого начинаешь цепляться к словам.

– Ладно, давай спокойно во всём разберёмся, брат, – миролюбиво предложил Святослав.

– Давай, – сказал Изяслав.

– Стало быть, ты не хочешь идти против своих бояр и вместе с тем не хочешь нарушать закон, установленный нашим отцом. Так?

– Так, – ответил Изяслав после краткого раздумья.

– В таком случае ты должен поступить как князь, – твёрдо произнёс Святослав. – Это всё, что я могу тебе присоветовать, брат.

– Что-то я тебя не пойму, – озадаченно проговорил Изяслав, с неудовольствием взирая на Святослава. – Скажи-ка лучше, как бы ты поступил на моём месте?

Святослав опустил голову, пряча улыбку. Однако его невольная улыбка не осталась незамеченной Изяславом.

– Чему ты усмехаешься? – сдвинув брови, спросил он.

Святослав посмотрел в глаза брату с тем озорным вызовом, какой появлялся у него не только во взгляде, но и в улыбке, и в речи, смотря по случаю и настроению.

Между братьями опять назревало противостояние, и первым это почувствовал Святослав. Однако он не собирался портить свои отношения с Изяславом.

– Я скажу тебе напрямик, брат, – серьёзным тоном заговорил Святослав. – Поступай по закону, это и будет княжеским поступком.

– Иными словами, ты хочешь поссорить меня с моей дружиной, – мрачно произнёс Изяслав. – Ты этого хочешь?

– Ты спрашивал моего совета, брат. Ты его услышал. – Святослав пожал плечами. – Не хочешь, не следуй ему. Казни убийцу своего боярина, и дело с концом.

– Легко сказать «казни убийцу»! – вспылил Изяслав. – Кабы всё было так просто, я обошёлся бы и без твоих советов, брат. Стоит мне преступить закон, как все киевские торгаши возмутятся, их поддержит чернь. Дело-то громкое! Коль отпущу я убийцу на волю, тогда бояре мои на меня попрут, мол, великому князю надлежит защищать своих верных слуг от татей.

– Э-э, брат, да ты, я вижу, хоть и на троне сидишь, а не господин! – разочарованно протянул Святослав. – Отец наш, умирая, полагал, что облегчил нам правление созданием Русской Правды. На деле же выходит, что Русская Правда лишь помеха для суда княжеского.

– Не по всем статьям Русская Правда хороша, – заметил Изяслав. – К примеру, нельзя равнять в кровной мести бояр и меньших людей.

– Торговец – не смерд, – возразил Святослав. – Иной торгаш будет побогаче иного боярина. И пользы порой от одного-единственного купца больше, чем от нескольких бояр. А твой боярин Яловат, царствие ему небесное, коль первым поднял вооружённую руку – значит, на нём и вина. Тебе, брат мой, следовало бы сразу виру с него взять, да побольше, а родню убитого торговца щедрыми дарами задобрить. Однако ты принял сторону своего боярина, презрев родню торговца. Сын торгаша, убивая Яловата, действовал по закону. А вот тебе-то, князю киевскому, будет труднее закон соблюсти после всего случившегося.

– Ты пошёл бы наперекор своей дружине, брат? – спросил Изяслав, сверля Святослава испытующим взглядом. – Ответь мне откровенно.

– Невозможно сделать так, чтоб и волки были сыты, и овцы целы, – промолвил Святослав. И со значением добавил: – Важно знать, над кем ты пастырь: над волками иль над овцами. И совершать поступки свои, исходя из этого знания.

Изяслав вглядывался в лицо Святослава, о чём-то размышляя. Наконец он произнёс:

– Ты, конечно, пастырь над волками. А Всеволод?

– Ты же знаешь, как много неимовитых людей во Всеволодовой дружине, – уклончиво ответил Святослав.

– В моей дружине меньших людей нет, – сказал Изяслав, – поэтому мне следовать по закону не всегда сподручно. Ты понимаешь меня, брат?

– Прекрасно понимаю, – отозвался Святослав. – Потому-то тебе нелегко идти наперекор своим старшим дружинникам, даже если закон обязывает тебя к этому.

– Тебя тоже может постичь такой жребий, Святослав.

– Я думал над этим, и выход тут один.

– Поступать по закону. Так?

– Конечно, князь обязан блюсти законы, брат. Но прежде всего князю надлежит не допускать правоты слабого над сильным, а также ослаблять влияние сильных доверием к себе слабых.

– Ну, заговорил загадками, как дед-ведун, – проворчал Изяслав. – Чем туману напускать, лучше сказал бы прямо, как сам поступил бы на моём месте.

– А ты уступи мне стол киевский, брат, тогда и узнаешь, как я стану действовать на твоём месте, – сказал Святослав с хитрой улыбкой на устах.

– Ишь ты, «уступи»! – скривился Изяслав. – Я по старшинству киевский стол занимаю.

– Не по плечу тебе великокняжеская власть, брат мой, коль пустяшный случай в такие тягостные думы тебя вогнал, – проговорил Святослав с ноткой осуждения в голосе. – Идёшь ты на поводу у своих бояр. Горестно мне видеть такое. Великий князь должен быть господином и словам, и делам своим, ибо он – князь! А ты ещё и шагу не ступил, а уже трясёшься, как бы кого не обидеть. Отцовский закон готов ногами попрать в угоду своей дружине. Стыдись, брат!

Изяслав вскочил с кресла и забегал по комнате.

– Ты чего это? Поучать меня задумал!.. Шибко умный, да?.. Вижу, на стол киевский ты давно метишь!.. Думаешь, попался Изяслав, как заяц в силок. Может, надеешься, что киевляне сами тебя на киевский стол позовут. Надеешься? Дал Бог братьев! Одного из Переяславля не дозовёшься, другой токмо и помышляет, как бы меня с киевского стола столкнуть!

«Чего тебя сталкивать, дурень, сам упадёшь!» – подумал Святослав, усмехаясь в душе.

А Изяслав продолжал метаться взад-вперёд и изливать своё негодование:

– Мне ли не знать, какие мыслишки в твоей голове гуляют, братец. Вместе ведь росли. Ты и в отрочестве ставил себя выше нас со Всеволодом. Токмо зря ты думаешь, будто великокняжеская власть такое уж благо: голова от забот кругом идёт! Умники в боярской думе одно талдычат, крикуны на вече – другое, польская свита моей супруги – третье… А я, как осиновый кол, посерёдке стою, и на меня все грехи вешают. Тут я не прав, этим я не угодил, про тех забыл… Кругом виноват!

Думал, брат родной мне подскажет, по какой тропинке идти, дабы не оступиться. Но брат-то у меня такой заумный, что в речах его смысл уловить мудрено. А коль по-простому скажет, то как обухом по голове – уступи-ка ему стол киевский: ни много ни мало. Ежели ты так умён, брат мой, дай совет дельный, а не ходи вокруг да около. Эдак каждый может рассуждать, мол, заранее надо промыслить о том-то, не допустить того-то, не проморгать сего-то… Ты скажи, как исправить допущенный промах, а уж о том, как вторично не наступить на те же грабли, я и сам позабочусь.

– Я же сказал тебе, брат, поступай по Русской Правде, – промолвил Святослав.

– Не могу я против своей дружины идти, понимаешь ты иль нет! – Изяслав в отчаянии постучал себя кулаком в грудь. – Ты сам-то часто ли идёшь наперекор своим боярам?

– Тогда предай смерти убийцу Яловата, брат, – невозмутимо сказал Святослав.

– И на это я пойти не могу! – воскликнул Изяслав. – По Киеву ходит слух, что в день суда народ валом повалит на княжеский двор. Как же я принародно закон нарушу?! В уме ль ты, брат?

Святослав почесал голову и рассмеялся:

– Стало быть, ехало не едет, и ну не везёт.

– Мне от твоего смеху не легче, – рассердился Изяслав. – Ты по делу толкуй, а нет, так проваливай отсель. У меня своих пересмешников хватает!

Святослав прокашлялся в кулак и хмуро произнёс:

– У меня у самого та же беда, но лишь с другого боку: с ролейными закупами[110] сплошная морока. В Русской Правде указаны лишь повинности закупов да вира за убийство закупа, а как принудить смердов-закупов работать на господском поле три дня в неделю, про то не сказано ни слова. Наказания за провинности закупов тоже перечислены, однако одними наказаниями делу не поможешь, от этого горох в поле не вырастет и рожь не заколосится. По-моему, устарел немного свод законов отца нашего. Вот о чём нам следует подумать, брат мой.

– Кому это «нам»? – насторожился Изяслав.

– Тебе, мне и Всеволоду, – пояснил Святослав.

Поздно вечером Изяслав пришёл в опочивальню с довольным видом: надоумил-таки его брат Святослав. И впрямь, чем голову ломать, к закону приноравливаясь, не проще ли закон изменить. Вот управится Всеволод со своими брачными хлопотами, тогда соберутся братья Ярославичи вместе и поразмыслят над Русской Правдой. Сынку торгашескому Святослав посоветовал побег устроить для успокоения народа. А дабы бояре киевские ничего не заподозрили, Изяславу надлежит учинить строжайший розыск по всему городу для отвода глаз.

Гертруда, глядя на довольное лицо мужа, укладывающегося на ложе рядом с ней, поинтересовалась:

– Чему это ты радуешься, муженёк? Сияешь, как полная луна!

Изяслав с нежностью запечатлел на лбу супруги долгий поцелуй.

– Покойной ночи, люба моя. Уединению с тобой радуюсь, телу твоему бесценному, к коему ты меня с недавних пор опять допускать стала.

– Ой, не лги мне, Изяслав! Ой, не лги! – Гертруда погрозила мужу пальцем. – Сказывай, о чём со Святославом шептался? Гляди, обведёт он тебя вокруг пальца.

– И за всем-то углядит, и обо всём-то проведает, чаровница моя кареглазая! – прижимаясь к жене, ласково молвил Изяслав. – Ещё бы ты мысли чужие читать могла, вот было бы славно.

– Твои-то мысли, сокол мой, я и так все наперёд знаю, – с небрежной усмешкой обронила Гертруда.

Чувствуя, куда тянется рука Изяслава и, ощущая на своей щеке его возбуждённое дыхание, Гертруда попыталась отстраниться от супруга.

– Остынь, свет мой, – прошептала она. – Грешно совокупляться в канун Чистой субботы. Иль ты не христианин?

– В народе говорят: «Что днём грешно, то ночью потешно», – промолвил Изяслав, стаскивая с жены тонкую исподнюю рубашку. – Ложись-ка под меня, милая, как ты это умеешь, да раздвинь бёдра пошире. Истомился я по тебе за день, по наготе твоей!

– Все вы, русичи, грешники, – со вздохом произнесла Гертруда, уступая страстному напору Изяслава.

Княжеский постельничий Людек, притаившись под дверью спальни, затаив дыхание, прислушивался к неясным звукам, доносившимся изнутри. Сначала ему были слышны негромкие голоса князя и княгини, которые вскоре смолкли. Затем потянулась волнующая молодую кровь череда звуков, напоминающих блаженные стоны и вздохи. Между этими звуками то и дело возникали довольно долгие паузы из полнейшей тишины. Тогда Людеку начинало казаться, что князь и княгиня наконец заснули. Но спустя минуту или две острый слух постельничего снова улавливал смутное шевеление в опочивальне: не то скрип кровати, не то что-то ещё.

От долгого стояния в полусогнутом положении у Людека затекла спина, заныла шея, но он никак не мог оторвать ухо от двери, словно путник, измученный жаждой, припавший к роднику с чистой проточной водой.

Внезапно Людек яснее ясного расслышал протяжные стоны княгини, полные расслабленной неги, и сердце его учащённо заколотилось в груди. Его обожаемая госпожа сейчас отдаётся там, за дверью, своему мужу, которого она совсем не любит, более того, презирает его и за глаза называет «вонючим медведем». Это слышали все служанки княгини.

Людеку же Гертруда однажды сделала недвусмысленный намёк, оставшись с ним наедине. «Старайся понравиться мне, младень, и я по-женски отблагодарю тебя», – сказала Гертруда. При этом княгиня так посмотрела на Людека, что он мигом догадался, к чему клонит его госпожа. Людек, сын Пшебора, в свои неполные тридцать лет стоял выше многих своих собратьев-поляков, служивших киевскому князю.

По знакам внимания со стороны Гертруды Людек уже всерьёз полагал, что сердце великой княгини принадлежит ему. Не зря же Гертруда подарила ему золотую шейную гривну, которую Людек никогда не снимал с себя. Потому-то жгучая ревность одолевала Людека всякий раз, когда князь и княгиня ночевали вместе.

Удалившись в свою небольшую светлицу, Людек, не раздеваясь, упал на жёсткую постель. В ушах Людека продолжали звучать страстные стоны Гертруды, взбудоражившие его чувства и воображение.

Лекарь-персианин вылечил княжича Бориса. На радостях Изяслав решил было, что их прежние отношения с Эмнильдой возобновятся вновь. Изяслав полагал, что сумеет убедить Эмнильду не соблюдать всего срока воздержания, наложенного на неё отцом Иларионом. Уже прошёл год, начался второй со дня наложения епитимьи, а Эмнильда по-прежнему отвечала на все домогательства Изяслава резким отказом.

В облике и манерах Эмнильды произошли сильные перемены. Она стала одеваться в строгие тёмные одежды, голову покрывала тёмным убрусом, перестала носить украшения, отныне не пользовалась румянами и благовониями. Эмнильда молилась три раза в день, ежедневно ходила в церковь, где она не уставала благодарить Господа за спасение своего любимого сына.

От любых подарков Изяслава Эмнильда решительно отказывалась, а сладости хоть и принимала, но всё раздавала нищим. На уверения Изяслава, что Бориса от смерти спас лекарь, найденный им, но отнюдь не Бог, Эмнильда заявляла, мол, Господь руками лекаря спас её сына. Эмнильда твёрдо стояла на том, что даже по истечении срока наложенной на неё епитимьи она больше никогда не соединится на ложе с Изяславом.

«Это грех, княже… Страшный грех! – не уставала повторять Эмнильда. – Я жила в неведении и грешила, но теперь я прозрела. Всё в воле Божьей, и все мы есть рабы Господа нашего. Я желаю быть чистой пред людьми, пред сыном своим и пред Творцом нашим!»

Изяслав, слыша подобные речи из уст Эмнильды, взирал на неё, как на умалишённую, но чаще он ругался вполголоса и тут же уходил. Приезды Изяслава в Вышгород случались всё реже и реже.

Исчерпав все доводы и уловки, Изяслав стал всерьёз задумываться над тем, как избавить Эмнильду от боязни Божьего гнева. Изяславу не верилось, несмотря на уверения ключницы Власты, что по истечении срока покаяния Эмнильда опять станет такой, как прежде, неутомимой в любовных утехах. У него перед глазами была усердная богомолка в облике той женщины, при мысли о которой в Изяславе пробуждались молодые силы. Великий князь стал даже подумывать, не обошлось ли тут без какого-нибудь колдовского снадобья или наговора.

Желая убедиться в своих подозрениях или, наоборот, избавиться от них, Изяслав завёл однажды разговор об этом с посадником Огнивом.

Огнив по своей натуре был человеком сметливым и не очень-то доверявшим знахарям. Он откровенно и простодушно посмеялся над опасениями Изяслава, с которым частенько общался запросто, как с давним другом.

– Бог с тобой, княже, какие наговоры! Да ещё от схимника Илариона! У него же день с Бога начинается и Богородицей заканчивается, измолился, испостился в нитку. Ну а что до Эмнильды, то с её-то умишком токмо в чудеса Господни и верить! Пришёл бы к ней волхв языческий вместо Илариона, она и в Перуна[111] поверила бы с его громами небесными. Тонущий ведь и за щепку хватается.

– Приходил к Эмнильде языческий знахарь Зашиба, но ушёл ни с чем, – сказал Изяслав. – А вот после прихода Илариона Эмнильду будто подменили, именно после него, треклятого! Как ты это объяснишь?

– Иларион запугал Эмнильду гневом Господним и адским пламенем, – понизил голос Огнив, – чего тут долго думать, княже. Говорит он складно, как по писаному, такой к кому угодно в душу залезет.

– Верно молвишь, – вздохнул Изяслав. – Так, что же делать?

– Ждать, княже.

– Ждать?! Сколь долго?

– Покуда Эмнильда не станет прежней. Придёт срок, захочется ей, лапушке, снова мужских объятий. Вот увидишь, княже.

– А коль не случится перемена в Эмнильде, что тогда?

– Не может такого быть, княже. Чай, сердце у неё не камень.

– Эмнильда сказала мне как-то, что никогда впредь не согрешит со мной, – признался посаднику Изяслав. – Зарубил бы мечом этого святошу Илариона! Почто ты пускал его в терем, Огнив? Почто не гнал взашей?

– Кабы я ведал, княже, что у него на уме, – испуганно залепетал посадник. – Иларион и прежде к нам захаживал. Ты же сам, княже, привечал его, книги ему давал. Я полагал, что Иларион твой преданный друг, потому и пускал его на порог.

– Я со двора, а беда во двор! – сокрушался Изяслав. – Одна утеха в жизни была, и той не стало. Соображай, Огнив, что с Эмнильдой делать. Не могу я без неё! Слышишь, не могу!

– Имеется у меня, княже, мыслишка одна, – сказал Огнив. – Думается мне, коль один чернец смог нагнать на Эмнильду страху перед Господом, так, может, другой чернец сумеет избавить её от этого страха. Ведь все чернецы на одной дуде играют, у них лишь погудки разные.

Изяслав какое-то время размышлял, потом махнул рукой, бросив посаднику:

– Будь по-твоему, Огнив. Найди священника, знахаря, колдуна – всё равно кого, лишь бы он блажь Иларионову из Эмнильды вытравил. Мне наложница нужна, а не монашка. Даю тебе три месяца сроку. Да мошной потряси, не скупись. Коль сделаешь всё, как надо, я тебя внакладе не оставлю.

Огнив низко поклонился князю, выражая этим свою благодарность за оказанное доверие.

После разговора с Огнивом уехал Изяслав из Вышгорода в большой печали, терзаясь мыслями о гневе Господнем и одновременно гоня их от себя, ибо душа его пылала ненавистью к схимнику Антонию и к прочей братии Печерской обители.

В позапрошлом году сманили черноризцы печерские своими проповедями двух Изяславовых дружинников – Ефрема Каженика и Варлаама. Невзирая на запрет Изяслава, схимники печерские постригли обоих гридней в монахи. Перед этим иеромонах Никон также убедил боярского сына Еремея Кретича принять постриг, причём тоже вопреки запрету великого князя.

За дерзкие речи свои Антоний и Никон долго скрывались где-то на чужбине от гнева Изяслава. Антоний всё же вернулся в Печерскую обитель и при посредничестве Илариона примирился с Изяславом. Однако Изяслав подозревал, что схимник Антоний лишь для виду замирился с ним, устав на старости лет скитаться по чужим землям, но в сердце своём он по-прежнему сохранил неприязнь к нему. А гордец Никон так и не вернулся на Русь, найдя себе пристанище в Тмутаракани.

Теперь ещё схимник Иларион, давний друг Антония, в Печерской обители обосновался.

«Ох, разорю я когда-нибудь это осиное гнездо! – сердито думал Изяслав. – Доведут меня эти отшельники своими кознями до праведного гнева! А братья мои, недоумки, за наставлениями к ним ездят. Нищие поучают богатых, как добро наживать. Смех, да и только!..»

Разболевшийся зуб целую неделю изводил Давыда сильной болью, лишая его пищи и сна, доводя порой до слёз и приступов бешенства. Единственным человеком, старавшимся облегчить страдания Давыда, была Регелинда. Служанка приготовляла княжичу целебные травяные настои, делала ему различные примочки и постоянно твердила, что как только боль поутихнет, больной зуб надо непременно вырвать.

Слабохарактерный Давыд принимал все снадобья из рук Регелинды и был бы рад избавиться наконец от больного зуба, но один вид щипцов, коими лекарь Чурила однажды попытался залезть к нему в рот, бросал его в сильную дрожь. Лекарь, приглашаемый Регелиндой, несколько раз приходил в княжеский терем и уходил ни с чем, посмеиваясь в бороду, поскольку Давыд при виде него запирался в своей светёлке.

Вскоре о несчастье Давыда прознали и младшие княжеские дружинники, и челядь, поскольку Чурила иной раз засиживался до ужина в гостях у Регелинды, смеша служанок байками про «хвори знатных людей». Весь Чернигов знал Чурилу как знатока целебных трав и как отпетого скабрёзника. Вот уже много лет Чурила ходил по домам, врачуя людей от самых разных недугов.

Регелинда как-то спросила Чурилу, нельзя ли усыпить Давыда и уже у спящего вырвать этот злополучный зуб.

– Кабы у сонных людей можно было зубы дёргать, то никто при этом и боли не чувствовал бы, и мне мороки было бы меньше, – сказал на это Чурила. – Беда в том, красавица моя, что спящего человека не заставишь держать рот открытым.

– Я уж как-нибудь помогла бы тебе, Чурила, – сказала Регелинда. – Сама открыла бы рот спящему Давыду.

– Пробовано сие, – усмехнулся лекарь, – и усыпляли больных, и оглушали, да всё без толку. Всякий человек от сильной боли в чувство приходит, а без этого зуб щипцами не расшатать. Проще было бы убить больного, но опять же мёртвому-то зубы вовсе не нужны.

Регелинда в отчаянии всплеснула руками:

– Господи, что же делать? Всю душу Давыд мне вымотал своими охами да стонами!

– Самый верный способ заставить княжича вырвать зуб – это пробудить в нём мужественность, – промолвил Чурила. – Нужно озлобить Давыда против самого себя. Пусть воспрянет Давыд духом хотя бы ненадолго, мне и этого времени хватит, чтоб больной зуб вытащить.

– Да откель в Давыде мужественность? – поморщилась Регелинда. – Было бы чему в нём просыпаться!

Однако Чурила знал, что говорил.

– Иной трус, красавица, взбеленившись, на пятерых бросается. Иному и муки телесные не страшны, когда в нём мужественность взыграет. Уж поверь мне, врачевателю не токмо тел, но и душ человеческих.

– Пристыдить, что ль, Давыда? – пробормотала Регелинда. – Так я уже стыдила его, всё без толку.

– Слабовольные юнцы обычно на женщин падки, вот их слабое место, – хитро улыбнулся Чурила. – На это место и давить надлежит.

Регелинда взирала на Чурилу, не понимая, куда тот клонит.

– Имеется ли зазноба у княжича? – поинтересовался лекарь.

– Кажись, нету… Впрочем, не ведаю! – Регелинда пожала плечами.

Чурила мягко взял Регелинду за руку и усадил рядом с собой на скамью.

– Я ведь дело говорю, голуба моя. Излечится Давыд от страха, коль поманит его какая-нибудь красотка на сеновал. Боль по-настоящему страшна, когда ею с утра до ночи голова занята. А коль появятся в голове у Давыда мысли об обладании женщиной, то боль ему уже не столь страшна будет. На избавление от боли любой трус пойдёт тем охотнее, чем очевиднее для него станет возможность наслаждения.

– Кто же поманит Давыда на сеновал? – Регелинда задумчиво почесала пальцем тёмную бровь. – Я ведь и впрямь не ведаю про его сердечные дела.

– Да хоть бы ты, красавица, – сказал Чурила, оглядев Регелинду с головы до ног откровенным мужским взглядом.

– Я?! – Регелинда расхохоталась. – Спятил ты, что ли?

– Сложена ты ладно, червлёна устами, белолица, очи у тебя как яхонты, – продолжил Чурила. – Одно слово – писаная красавица! Ножки у тебя, похоже, тоже на загляденье. – Лекарь с невозмутимым видом задрал подол платья служанки и погладил своей шершавой ладонью её округлые колени. – Стоит Давыду узреть эдакую красоту, он сразу начнёт копытом бить, как молодой жеребчик. Не из теста же он слеплен!

Регелинда одёрнула на себе платье поспешным жестом, отступив от лекаря на шаг. На её щеках заполыхал яркий румянец.

– Мне ведь уже тридцать шесть годков, а Давыду всего двадцать, – смущённо проговорила служанка. – Ему бы кого помоложе подыскать.

Чурила отрицательно замотал головой.

– Ну, приведёшь ты к Давыду молодицу, а она по глупости своей отдастся ему в первую же ночь. Тогда всё прахом пойдёт! Задумка в том и состоит, чтоб Давыда истомить страстным желанием, дабы похоть пересилила в нём страх перед болью. Это произойдёт никак не за день-два. К тому же как ещё отнесётся Давыд к незнакомой девице? А к тебе Давыд привык, и ты знаешь все его повадки.

– Стало быть, я должна буду пообещать Давыду провести с ним ночь, коль он решится вырвать зуб. – Регелинда бросила на лекаря пристальный взгляд. – Так?

– Что говорить и как делать, я скажу тебе позднее, красавица, – промолвил Чурила. – Сначала скажи, согласна ты на это иль нет?

Регелинда задумалась, закусив нижнюю губу.

Чурила терпеливо ждал, разглядывая свои запылённые онучи[112]. Лицо его, потемневшее на солнце, с выгоревшими бровями, излучало простоту и беззаботность, но то была лишь маска. В глубине тёмно-серых глаз лекаря таился огонёк проницательности, а его усмешка зачастую говорила о том, что уж ему-то ведомы все мысли людей.

– Я непременно буду должна лечь с Давыдом после того, как ты вырвешь ему зуб? – осторожно спросила Регелинда.

– Это как тебе захочется, красавица, – ответил Чурила и похлопал Регелинду по округлому бедру. При этом его усмешка и выражение глаз говорили: «Одно другому не помеха!»

– Я согласна, – вздохнула Регелинда.

В этот же день Регелинда ръяно принялась за дело, выполняя наставления Чурилы.

Незаметно подбросив в комнату Давыда дохлую мышь, Регелинда в послеобеденный час пришла к нему с горшочком, в котором был отвар мяты и шалфея. Давыд принялся полоскать во рту, слегка наклонив голову набок. Ночью зубная боль утихла, но днём опять дала о себе знать.

Доставая из-под кровати неглубокий деревянный ушат, Регелинда вдруг с громким визгом вскочила на стул, намеренно задрав повыше длинный подол своего льняного летника[113]. Перед этим Регелинда сняла с себя нижнюю рубашку, поэтому заголить ноги выше колен ей не составило затруднения. Испуганные возгласы Регелинды: «Мышь!.. Там мышь!..» – заставили Давыда заглянуть под кровать. Взяв дохлого грызуна за хвост, Давыд с омерзением на лице выбросил его в открытое окно. После чего, выплюнув в медную чашу целебный настой, Давыд сердито выругался.

Если первая часть уловки получилась у Регелинды немного наигранной, то дальнейшее выглядело вполне натурально. Увидев, как Давыд вытаращился на её голые ноги, Регелинда сильно смутилась. Соскочив со стула, она выбежала из светлицы, даже не оправив толком на себе одежду. Однако цель была поражена. Давыд стал чаще вызывать к себе Регелинду, порой по самым незначительным надобностям. Он перестал покрикивать на неё и всегда называл её по имени, забыв про обидные прозвища, такие как «Безрукая» и «Кособокая».

Регелинде неожиданно самой понравилось «укрощать» капризного княжича воздействием на него своих женских чар. Регелинда была в тех летах, когда женская красота, постепенно увядая, в то же время обретает новое очарование, а желание нравиться мужчинам вдруг пробуждается с новой силой.

Действуя по наставлениям Чурилы, Регелинда однажды намеренно нагнулась за ложкой, которую уронил со стола Давыд, но сделала это таким образом, чтобы её пышная грудь на краткий миг прижалась к спине Давыда, тоже наклонившегося за ложкой. После этого Регелинда с милой улыбкой сказала Давыду, что покуда он трапезничает, она тем временем приберётся в его светлице.

Регелинда успела лишь несколько раз пройтись веником по полу, как Давыд возник перед ней на пороге. Глаза его впились в Регелинду с откровенным вожделением. Заперев дверь на засов, Давыд повалил Регелинду на свою кровать. Регелинда вяло сопротивлялась, позволив Давыду запустить руки ей под платье. Впрочем, большего Регелинда Давыду не позволила, вырвавшись из его объятий.

Вечером того же дня, желая Давыду «покойной ночи», Регелинда поцеловала его в уста.

Утром, принеся целебный отвар из ромашки, Регелинда «откровенно» призналась Давыду, что она давно страдает по нему. Если бы не его зубная немочь, то она с радостью пришла бы к нему ночью.

Весь день Давыд не давал прохода Регелинде, всюду подстерегая её. Эти тисканья по углам и поцелуи украдкой внезапно пробудили и в Регелинде страстное желание отдаться Давыду. Опасаясь, что эта пытка у неё первой надломит волю, Регелинда, едва стемнело, чуть ли не силой привела Давыда в дом Чурилы.

Чурила заставил Давыда выпить две полные чаши хмельного мёда, потом лекарь привязал княжича к стулу. Велев Регелинде крепко держать Давыда за голову, Чурила вынул из кипящей воды свои страшные щипцы…

Давыд от страха завертел головой, задрыгал ногами.

Лекарь с каменным спокойствием отложил щипцы и спутал верёвкой ноги Давыду. Регелинда как могла успокаивала княжича.

– Закрой ему глаза ладонями, – повелел служанке Чурила.

Почувствовав приближение страшного мига, Давыд завопил так, словно его резали на куски. Лекарь сунул щипцы в рот княжичу, стиснув ими больной зуб.

– Потерпи, родимый, – приговаривал Чурила, налегая на зуб. – Кричи громче, так оно легче терпится.

Регелинда, оглушённая воплями Давыда, отпрянула в сторону и зажала уши ладонями.

Вдруг крик оборвался. Регелинда обернулась.

Давыд сидел на стуле весь опутанный верёвками, бессильно свесив голову на грудь, у него изо рта тонкой струйкой текла кровь.

– Что с ним? – испугалась Регелинда.

– Обморок, – спокойно отозвался Чурила, разглядывая выдернутый зуб.

Регелинда сняла с бесчувственного княжича путы, стёрла кровь у него с подбородка. Придя в себя, Давыд глядел на Чурилу и Регелинду осоловелыми глазами.

– На, положи на десну, чтоб не кровоточила, – сказал Чурила, протянув Давыду клочок льна с очень острым запахом.

Регелинде пришлось самой всунуть снадобье в рот Давыду, голова которого отказывалась воспринимать что-либо.

– Доведёшь его до дому-то, а то, может, помочь? – обратился Чурила к Регелинде, кивнув на Давыда.

– Управлюсь как-нибудь, – уверенно ответила Регелинда.

Освещая путь своим поздним гостям масляным светильником, Чурила вышел вместе с ними на крыльцо. В углу двора залаяла собака. Возле ворот, пропустив вперёд Давыда, Чурила шепнул Регелинде, обняв её за талию:

– Зашла бы ко мне как-нибудь, красавица. Я ведь по женским немочам ба-альшой мастак!

– Загляну при случае, – так же тихо прошептала Регелинда.

Было ясно, что это не простая отговорка, ибо она изобразила на воротах условный стук.

Чурила понимающе кивнул и добавил:

– В оконце стучи, красавица.

Давыд, опьяневший от медовухи и радуясь избавлению от боли, вышагивал, поддерживаемый Регелиндой, оглашая тёплую августовскую ночь соромными песнями. Редкие прохожие с удивлением и любопытством взирали на пьяного Давыда. Люди победнее снимали шапку перед княжеским сыном, а те, что побогаче, презрительно усмехались.

Регелинда порядком измучилась, волоча на себе захмелевшего и не в меру весёлого Давыда. Стражи в воротах княжеского детинца, потешаясь над нею, отпускали остроты, мол, служанка уводила куда-то княжича трезвого, а обратно ведёт его в дым пьяного. И отчего это она так разрумянилась? И почему одежда на ней как будто помята?..

Разозлённая Регелинда из последних сил втащила Давыда на теремной двор, передав его в руки челядинцев, которые со смехом унесли горланящего княжича в его спальню.

Ночью Регелинде не спалось, её мучила жажда. Она вставала, пила воду и опять ложилась в постель. Сна не было. Распахнув оконные створы, Регелинда долго смотрела на звёздное небо. Дул тёплый ветерок.

Где-то за бревенчатой стеной детинца среди тёмных улиц и переулков лаяли собаки. Регелинде вдруг нестерпимо захотелось побежать к лекарю Чуриле. Однако, вспомнив про стражников у ворот, Регелинда подавила в себе это желание. Мысленно негодуя на саму себя, Регелинда прокралась по спящему терему к опочивальне Давыда. Проникнув внутрь, Регелинда неслышно приблизилась к постели княжича и присела с краю.

Давыд крепко спал, лёжа прямо в одежде поверх одеяла. Регелинда стащила с Давыда сапоги, швырнув их под кровать. После чего она удалилась в свою спальню.

На Медовый Спас (14 августа) в Чернигов вернулись бояре, отвозившие Вышеславу в Польшу, а ещё через день из Киева прибыл князь Святослав.

Регнвальд, как глава посольства, подробно рассказал Святославу, какой приём оказали поляки его дочери, как вёл себя князь Болеслав, что говорили польские вельможи на пиру, как прошла свадьба и как выглядела на ней Вышеслава.

– Брачная ночь Болеслава и Вышеславы прошла гладко, – добавил Регнвальд, являвшийся поверенным Святослава в этом щекотливом деле. – Тётка твоя, княже, Мария-Добронега сделала всё, чтобы Болеслав не обнаружил в невесте никакого изъяну. Под конец свадебного застолья виночерпии так упоили Болеслава, что окажись с ним на брачном ложе коза вместо невесты, он вряд ли распознал бы это.

– Стало быть, обошлось? – облегчённо вздохнул Святослав.

– Обошлось, княже, – кивнул Регнвальд.

– Хвала Вседержителю! – Святослав встал и троекратно перекрестился.

На радостях Святослав отправил Романа в Княжино Селище, напутствовав его такими словами:

– Скажешь Оде, сынок, чтоб возвращалась в Чернигов. Ещё скажешь, мол, соскучился по ней её супруг. Ну и от себя добавь что-нибудь, шутку иль прибаутку какую. Язык-то у тебя хорошо подвешен! Но без похабщины. Я ведь знаю, какой ты срамник!

– У Оды Олег гостит, а при нём шибко не пошутишь, – улыбнулся Роман. – Мигом можно подзатыльник заработать.

Давыд попросил было отца, чтоб он отпустил его вместе с Романом в Княжино Селище. Однако Святослав ответил отказом, добавив при этом:

– Тебе, сын мой, надлежит ответ держать, почто шатаешься пьяным по ночам в обнимку со служанкой да срамные песни горланишь!

Давыд понурился, прикусив язык.

Роман мчался на белогривом скакуне по пыльной дороге, вьющейся извилистой лентой среди полей, на которых вовсю шла жатва. Смерды в длинных белых рубахах косили звенящие на ветру пшеничные нивы, их жёны в разноцветных платках увязывали скошенную пшеницу в снопы. На обочине дороги тут и там стояли повозки с задранными оглоблями, неподалёку паслись стреноженные кони.

Роман чувствовал, как солнце пригревает ему спину, воздушные поцелуи ветра приятно ласкали ему лицо. Незаметно для себя Роман увлёкся воспоминаниями о младшей дочери дяди Всеволода, золотоволосой Марии. За полтора года, прошедшие после их последней встречи, Мария заметно подросла. Природа, эта добрая колдунья, соединила в облике Марии всё самое женственное и прекрасное. Скоро Мария должна приехать в Чернигов вместе со своей старшей сестрой Янкой. От одной мысли об этом Романа переполняла бурная радость.

Он сам не понимал того, что влюблён. Все его детские представления о любви давно выветрились из головы, а новое, взрослое восприятие этого чувства стало крепнуть в Романе лишь после последних встреч с Марией.

В Княжином Селище царила деловая суета. На току холопы молотили зерно, из кузницы доносился перестук тяжёлых молотов, босоногие смерды перетаскивали с возов в амбар кадки и мешки с ячменём. Посреди двора расхаживал длинноногий, как журавль, огнищанин Перегуд в перепачканной сажей и пылью свитке и в яловых сапогах. Перед ним рядами стояли пустые бочки. Перегуд хозяйским взглядом старался определить, какой бочонок возможно использовать как тару, а какой пора отдавать бондарю в починку. Высокая шапка огнищанина была украшена изогнутым петушиным пером, от этого он выглядел ещё более бравым и самоуверенным.

Челядинцы двигались по двору, как рабочие муравьи, они катили бочки, тащили на спине мешки, открывали и закрывали двери кладовых, снуя туда и сюда. И только верзила с петушиным пером на шапке никуда не торопился, как бы олицетворяя собой некий центр этого крошечного мирка, вокруг которого перемещались с места на место обременённые заботами люди, громыхали телеги, храпели лошади, носились собаки, распугивая кур.

При виде Романа Перегуд небрежным жестом стряхнул пыль со своего плеча и неторопливо снял шапку. На вопрос Романа, где сейчас княгиня и его брат Олег, огнищанин махнул рукой в сторону реки, текущей под косогором, сказав, что они ещё утром отправились кататься верхом.

Роман попросил квасу. Молодая загорелая рабыня поднесла ему полный жбан пенного бордового напитка. Пока Роман пил, белогривый жеребец, мотая головой, раза два задел его ноздрями за локоть. Поэтому Роман невольно пролил немного квасу на себя.

– На каких лошадях поехали кататься Ода и Олег? – спросил Роман, утираясь рукавом.

– У княгини лошадь серая в яблоках, – ответил Перегуд, – у Олега гнедой конь. Они уже скоро должны воротиться, княже.

Но Роману не хотелось сидеть в душном тереме или дышать пылью во дворе. Вскочив на своего белогривого, он выехал за ворота.

Сжатые поля и скошенные луга манили Романа неизведанной далью, откуда долетали протяжные песни крестьянок. Тропинки разбегались в стороны от большой дороги, иные были довольно широки и хорошо утоптаны, а иные еле угадывались в примятой траве, пестреющей васильками и одуванчиками.

Роман повернул коня на тропинку, ведущую к реке.

…Олег и Ода возвращались от мельницы. Их кони шли медленным шагом, помахивая хвостами. Они ехали берегом реки. Олег рассказывал Оде что-то о древних славянских обычаях. Неожиданно Ода, прервав Олега, заявила, что хочет искупаться в реке. При этом её глаза сверкали озорным блеском.

– Вместе с тобой, конечно, – сказала Ода, глядя в глаза Олегу. – Одна я боюсь лезть в реку, а вдруг там русалки.

– Но… – в растерянности пробормотал Олег, не зная, как отговорить Оду от её затеи.

– Ты тоже боишься? – засмеялась Ода.

Она принялась подтрунивать над Олегом. И Олег уступил Оде, видя, что ему не удастся её переубедить.

– Нам придётся переправиться на другой берег, – заметил Олег, – там не так глубоко и имеются удобные спуски к воде. Моста поблизости нет, придётся искать брод.

– Зачем куда-то переправляться? – промолвила Ода. – Давай выкупаемся в речке, что впадает в Белоус.

– Там же мелководье, – улыбнулся Олег. – Воробью по колено.

– Вот и замечательно! – рассмеялась Ода. – Я не умею плавать. А ты умеешь?

– Еле-еле, – шутливо ответил Олег.

Добравшись до места впадения мелководной речки в реку Белоус, Олег и Ода спешились. Раздвигая руками заросли ольхи и ивы, Ода первая спустилась к воде. Олег ещё стаскивал с себя рубаху и порты, а голая Ода уже с визгом носилась по мелководью, поднимая фонтаны брызг. Оставшись без длинных одежд, с расплетёнными косами, Ода со стороны смотрелась как двадцатилетняя девушка. У неё были полные бёдра, округлые белые ягодицы, пышная грудь и тонкая талия.

Сердце Олега бешено забилось в груди, когда он предстал перед Одой совершенно обнажённым. У него на щеках полыхал стыдливый румянец, а мышцы лица словно свело судорогой. Олег с радостью погрузился бы в воду с головой, лишь бы скрыть интимную часть своего тела от взора мачехи, но речушка была столь неглубока, что вода доходила ему только до колен.

Ода же без малейшего смущения позволяла Олегу любоваться своей наготой, находя в этом некое удовольствие. Ода взяла Олега за руку, и они медленно побрели против течения, глядя на тёмные длинные плети водорослей, колышущиеся у самого дна, на мелких юрких рыбёшек, снующих с неимоверной быстротой в прозрачной воде. Ветви древних ив, почти смыкаясь у них над головой, образовали зелёный, шелестящий листвой свод, через который с трудом пробивались слепящие лучи солнца.

Всякий раз, когда Ода будто невзначай прижимала руку Олега к своему гладкому бедру, в сердце юноши вспыхивало трепетное волнение от осознания того, что он желанен обожаемой им женщине.

Так они шли довольно долго, путаясь в жёстких водорослях, которые Ода, смеясь, называла косами русалок. В одном месте оказалось довольно глубоко. Ода, оступившись, испуганно схватилась за Олега. Поддержав мачеху, Олег нечаянно коснулся рукой её груди. В этот миг Ода вся подалась к Олегу, обняв его и подставляя губы для поцелуя. Две нагие фигуры застыли посреди узкой тенистой протоки, скованные долгим и страстным поцелуем.

Зелёный лист кувшинки, плывущий по течению, ткнулся в подколенный сгиб крепкой мужской ноги, задержавшись на мгновение, затем лист коснулся краем округлого женского бедра и устремился дальше под журчание водяных струй.

– Гляди, – Олег кивнул Оде на удаляющийся зелёный лист, – уплывает наше счастье.

Ода удивлённо приподняла брови.

– Почто ты так решил?

– Не знаю. – Олег виновато улыбнулся.

В глазах Оды промелькнула догадка:

– Тебя огорчает, что я не могу по-настоящему быть твоей? Иль ты думаешь, что подобного случая нам более не представится?

– Ты сама всё прекрасно понимаешь, – вздохнул Олег.

– Понимаю и не собираюсь мириться с этим, – с вызовом произнесла Ода. – А ты?

– Мой отец…

– Ни слова о нём! – прервала Ода Олега и опять взяла его за руку. – Идём обратно, у меня начинают мёрзнуть ноги. Идём же.

Олег нехотя подчинился.

– Представь, что ты – Адам, а я – Ева. И кроме нас, нет никого во всём свете. Мир создан Господом всего неделю тому назад. А это, – Ода обвела рукой вокруг себя, – райский сад. Чудесно, правда?

Ода с детской улыбкой взглянула на Олега.

Они вновь замерли на месте, глядя в глаза друг другу.

– Дивная сказка наяву, – задумчиво промолвил Олег и ласково погладил Оду по распущенным волосам.

– Мы стоим в райской реке Фисон, – вдохновенным голосом продолжила Ода. – Перед нами древо познания. – Ода указала Олегу на раскидистое черёмуховое дерево, усыпанное тёмными гроздьями ягод. – А это древо жизни.

Ода кивнула на древнюю растрескавшуюся ветлу.

– Я создана Творцом из твоего ребра, милый. – Ода с улыбкой коснулась кончиками пальцев щеки Олега. – Стало быть, я целиком принадлежу лишь тебе одному.

– «И оба были наги, Адам и жена его, и не стыдились…» – с шутливой торжественностью процитировал Олег отрывок из Книги Бытия.

– Пока ещё я не жена тебе, но вот-вот стану ею, – делая явный намёк, промолвила Ода, с любовью глядя на Олега. – Сначала нам нужно отведать плодов от древа познания, дабы…

– Дабы в мире появился соблазн, – продолжил Олег фразой из Книги Бытия.

– Не соблазн, а любовь, глупый, – мягко поправила Ода Олега.

Олег посадил Оду к себе на плечо, чтобы она смогла дотянуться до гроздьев черёмухи.

– Даю тебе, мой любимый, плоды познания зла и добра. Отведай их, дабы в будущем отличать хороших людей от плохих, притворство от искренности, истинную любовь от греховной похоти.

Ода произнесла эти слова столь проникновенным голосом, с такой прямодушной смелостью в глазах, словно совершала некое священное таинство. Олег взял веточку черёмухи из рук Оды и, срывая губами мелкие чёрные ягоды с вяжущим сладковатым вкусом, двинулся дальше по течению реки. Идущая рядом Ода тоже лакомилась черёмухой, сплёвывая косточки себе под ноги.

Дойдя до того места, где лежала их одежда, Олег и Ода остановились на низком песчаном берегу, не размыкая рук и не сводя глаз друг с друга. И то, о чём не осмеливались вымолвить вслух их уста, сказали их любящие взгляды. На смелые прикосновения рук Олега к её телу Ода ответила столь же откровенной лаской своих нежных пальцев.

Шуршал на ветру тростник; шелестели ветви ив. В небесной вышине реяли быстрокрылые ласточки. Неподалёку в зарослях протяжно просвистел чирок.

До заката оставалось ещё несколько часов.

Ничто не нарушало уединения двух любовников, мачехи и пасынка, расположившихся на мягкой траве под открытым небом всего в нескольких шагах от кудрявых кустов калины, за которыми, пофыркивая, паслись две лошади – гнедая и серая в яблоках.

Выдержав неприятный разговор с отцом, Давыд пребывал в сильном озлоблении. Упрёки в малодушии, выслушанные им от отца, жгли Давыда, как раскалённое железо. Перед этим Святослав побеседовал с Регелиндой. Та не стала скрывать, как она ухаживала за изнемогающим от зубной боли Давыдом, умолчав об уловке, с помощью которой ей удалось заманить Давыда к лекарю.

Пребывая в раздражении, Святослав наговорил Давыду много обидных и унизительных слов. Святославу было досадно, что вся челядь в его тереме, все гридни знали о трусливом поведении Давыда, долго не решавшегося удалить больной зуб.

Давыд и раньше не ходил в любимчиках у отца, а теперь и вовсе лишился всяческой отцовской милости. Тем не менее Давыду хотелось винить в этом кого угодно, но только не себя. Прежде всего, Давыд был рассержен на Регелинду. Почему она не уложила его спать в доме Чурилы, зачем потащила его через весь город ко княжескому терему! Почему Регелинда не смягчила гнев отца против Давыда, а лишь выгородила одну себя! К тому же Регелинда подло обманула Давыда, изливая на него страстные охи и вздохи перед тем, как отвести к Чуриле. Когда же с зубом было покончено, то Регелинда всего один раз отдалась Давыду и то наскоро, возмутившись тем, что он, дескать, всю её исцарапал. Конечно, Давыд был немного грубоват в постели с Регелиндой, но ведь он так долго дожидался этого наслаждения! Регелинда – не маленькая девочка и должна понимать, что в жилах у Давыда горячая кровь, а не водица!

Наедине с самим собой Давыд мечтал, чтобы вдруг вспыхнула война с половцами, с поляками или венграми – всё равно с кем! – чтобы ему представилась возможность проявить себя в сражении. Один из упрёков отца особенно больно задел Давыда. Святослав в сердцах бросил Давыду, мол, у него есть подозрения, что тот намеренно упал с коня и подвернул руку, дабы не отправляться на войну со Всеславом. При мысли об этом слёзы закипали на глазах у несчастного Давыда. Ведь он так рвался в этот поход! Но ему постоянно не везёт в жизни!

Вернувшийся из Княжина Селища Роман пригласил как-то мрачного Давыда к себе в светлицу. Пришедший Давыд хмуро уставился на брата, который взирал на него с таинственной улыбкой.

– Ну? – спросил Давыд. – Зачем звал?

– Дверь плотнее прикрой, – сказал Роман и кивнул Давыду на стул. – Садись и внимай. Думаю, тебе это будет интересно.

Давыд сел, не спуская холодных глаз с улыбающегося лица Романа.

Понизив голос, Роман рассказал Давыду о том, как он прискакал в Княжино Селище и не застал там Оду и Олега.

– Со слов огнищанина выходило, что отправились они на прогулку верхом на лошадях, – молвил Роман. – Я выехал им навстречу. Полями да лугами добрался до речки, еду неспешно по берегу. Вижу, две лошади осёдланные по лужайке бродят. Олегова коня я сразу узнал. Ну, думаю, второй конь нашей мачехи, не иначе. А их самих не видать нигде.

Я поначалу-то заподозрил неладное, спешился и вынул нож из-за голенища сапога. Крадусь потихоньку вдоль кустов, прислушиваюсь. Вдруг то ли тихий голос, то ли стон раздался откуда-то из зарослей. Я в кусты-то углубился и вижу…

Роман сделал паузу, желая усилить впечатление. Он широко раскрытыми глазами глядел на Давыда. Такая привычка осталась у него с детства.

– Ну что, что?.. – нетерпеливо воскликнул Давыд.

– Вижу, чёрт свои рожки точит брусочком, вжик-вжик! – проговорил Роман и захохотал.

– Ну, не дразни, Ромка! – рассердился Давыд. – Сказывай правду.

– Ладно. – Роман уселся поудобнее на стуле. – Слушай. Раздвинул я ветки и вижу, двое лежат на траве примятой. Мужчина и женщина. Оба нагие. Молодка широко раздвинула бёдра свои белые, а на ней сверху наездник удалой скачет, токмо его голый зад сверкает, будто хвост заячий. По сей резвой заднице узнал я брата Олега, а когда молодка повернула ко мне своё личико, то я сразу узнал в ней нашу мачеху. Хотел я окликнуть Олега, мол, не загони лошадку сгоряча. Да уж шибко сладко стонала под ним Ода, я и смолчал. Налюбовавшись вволю сим зрелищем, я осторожно выбрался из кустов и был таков. – Роман усмехнулся, взъерошив свои светлые кудри. – Ай да Олег! Вот пострел! Соблазнил-таки нашу гордую мачеху!

– Я всегда догадывался, что Олег положил глаз на Оду, – зло проговорил Давыд. От еле сдерживаемого гнева у него тряслись губы. – Надо немедленно всё рассказать отцу. Пущай он проучит как следует и блудницу Оду, и развратника Олега! Чего ты хмуришься, Ромка? Иль не дело я молвлю?

Роман встал со стула, лицо его было серьёзно.

– Выдумал я всё, а ты поверил. Видать, сам на мачеху нашу облизываешься. А, Давыд?

Давыд побледнел от ярости, затем он залился краской стыда, будто с него сорвали маску. Как Ромка догадался о потайных его мыслях? Неужели эти мысли можно прочесть у него на лице?

Давыд встал, обуреваемый сильным желанием врезать кулаком по лицу брата.

Голубые бесстрашные глаза Романа взирали на Давыда с неким сочувствием.

– Жаль, что ты не понимаешь шуток, брат, – со вздохом произнёс Роман.

– Такими вещами не шутят, – угрюмо сказал Давыд. – Зачем тебе понадобилось шутить именно так?

Роман ответил Давыду вопросом на вопрос:

– А зачем ты поведал мне, как отец посреди ночи спровадил Оду в Княжино Селище? При этом ты хвастался, что лапал нашу мачеху за ягодицы, помогая ей сесть в телегу.

– Я думал… Я хотел лишь растолковать тебе, почему Ода оказалась в Княжином Селище, – пробормотал Давыд. – Что тут такого? Ты же в ту ночь крепко спал.

– Не скрою, я был удивлён этим ночным отъездом Оды в Княжино Селище, – промолвил Роман. – Однако ты, брат, рассказывая мне об этом ночном происшествии, слишком откровенно радовался унижению Оды и непристойно пустословил по поводу её полураздетого тела. Это покоробило меня. Вот я и решил отплатить тебе той же монетой. Только и всего.

– Дурень ты, братец, – холодно произнёс Давыд и вышел из светлицы.

С возвращением Оды из Княжина Селища за ней установилось наблюдение всевидящего Давыдова ока. День за днём Давыд следил за Одой и Олегом, стараясь обнаружить в их поведении признаки явной взаимной симпатии. Каждое слово, прозвучавшее в разговоре между Одой и Олегом, просеивалось Давыдом через сито его подозрительности. Каждая улыбка, подаренная Одой Олегу, настраивала Давыда на уверенность в их греховной близости. Всякий взгляд Оды, всякий жест толковались Давыдом, исходя из одного мучившего его вопроса: солгал ему Роман или нет?

Это стало для Давыда навязчивой идеей, постоянной мукой, смыслом его существования под одной крышей с Одой, страстно им любимой и столь же страстно ненавидимой. Порой Давыду хотелось пасть перед Одой на колени и со слезами преданного умиления целовать край её платья. Но чаще, видя улыбки мачехи, расточаемые Олегу и Роману, Давыду не терпелось крикнуть ей прямо в лицо: «Блудница! Мне ведомо, как ты блудила с Олегом! Спрячь же своё бесстыдное лицо!»

Давыду до смерти хотелось унизить Оду, но ещё сильнее ему хотелось сделать её своей любовницей хоть на день, хоть на час! Если бы такое вдруг случилось, то насколько возвысился бы Давыд в собственных глазах! В таком случае Давыд отплатил бы всем разом: отцу за его грубость, Роману за его насмешки над ним, Олегу за его высокомерие.

Ода, как и прежде, была приветлива с Давыдом. Однако её смущали слишком пристальные взгляды Давыда, его неизменная угрюмость. Молчаливость Давыда настораживала Оду, которая чувствовала своим женским чутьём, что за этим что-то кроется, что-то недоброе для неё. Ода попросила Олега вызнать обиняками, за что осерчал на неё Давыд. Олег выполнил просьбу Оды, вызвав Давыда на откровенность. Сказанное Давыдом смутило и взволновало Оду. Давыд сказал Олегу: «Не люблю неверных жён!»

После этих слов Давыда Ода и Олег приняли меры предосторожности. Они старались при Давыде держаться на расстоянии друг от друга, не садились рядом за стол во время трапезы, не обменивались шутками и комплиментами. Олег отныне не просил Оду, чтобы она спела его любимую балладу, не восторгался её нарядами и украшениями. Ода же была ласкова с Олегом не более, чем с Романом и Ярославом.

Это не усыпило бдительность Давыда, который не имел привычки разубеждать себя в том, во что ему страстно хотелось верить. Давыд был бы даже рад, если бы его мачеха и впрямь оказалась порочной женщиной. Ведь это обстоятельство в будущем открывало лазейку к её ложу и ему, Давыду.

Измученный ревностью и томлением страсти, каждодневно убеждая себя в том, что Ода неравнодушна к Олегу, Давыд сам бередил свою душевную рану, постоянно находя для этого повод.

В начале осени к Святославу из Переяславля прибыли его племянницы Янка и Мария вместе с няньками и служанками. Это говорило о том, что свадьба Всеволода и половецкой хатун уже не за горами. Не зря же Всеволод отпустил своих дочерей в Чернигов на долгий срок. Святослав и Ода постарались простить друг другу все обиды и выглядеть счастливой семейной парой, чтобы дочери Всеволода чувствовали себя уютно у них в доме.

Один вид очаровательных двоюродных сестёр подействовал на Давыда завораживающе: перед ним появился новый объект для обожания. Чувство мстительной озлобленности сменилось в Давыде упоительным восхищением нежной девичьей красотой. Янка и Мария охотно позволяли своим двоюродным братьям целовать себя по утрам, они без колебаний подавали братьям руку на крутых ступеньках в тереме, а при возвращении с конных прогулок сёстры, смеясь, соскальзывали с седла прямо в крепкие руки братьев. Видя, что Роман старательно ухаживает за Марией, Давыд сосредоточил своё внимание на Янке.

Очень скоро Давыд понял, что он неинтересен Янке, мысли которой были явно заняты Глебом, пребывающим в далёкой Тмутаракани. Начитанной Янке с широким взглядом на окружающий мир рассуждения Давыда о низменности любых человеческих устремлений казались смешными, потуги выглядеть ревностным христианином – наигранными, а мечты достичь края земли, подобно Александру Македонскому, – и вовсе нелепыми. Порой Янка даже спрашивала саму себя, а не подшучивает ли над ней Давыд?

Многознание Янки приводило Давыда в уныние, ибо он воспринимал женщин, их внутренний мир, более упрощённо. Упоминание Янкой в непринуждённой беседе цитат из апокрифических канонов, изречений греческих философов воспринималось Давыдом как зазнайство. С трудом изъясняясь по-гречески, Давыд не тянулся и к греческим книгам, полагая, что просвещённому человеку достаточно знать Новый Завет, Октоих[114] и Псалтырь.

Однажды вечером, когда Ода при мерцающих свечах пела какую-то печальную саксонскую балладу, аккомпанируя себе на лютне, Давыд обратил внимание, какими глазами глядит на мачеху Олег. Рядом на скамье сидели в обнимку Янка и Мария, не менее задумчивые, чем Олег. Возле печи примостились на табуретах Роман и Ярослав. В топке гудело пламя – стояла середина октября, – и его отблески отражались на лице Романа, который любил смотреть на огонь.

Давыд, делая вид, что созерцает своих сестёр, взирал на Олега. Ревность и подозрения пробудились в нём с новой силой.

Ода пела на немецком языке. Ярослав, шевеля губами, беззвучно подпевал ей.

Выражение лица Оды Давыд не мог видеть, поскольку она сидела боком к нему, но он почему-то был уверен, что мачеха непременно встречается взглядом с глазами Олега. Эта идиллия, навеянная чувственной мелодией и нежным голосом Оды, как бы убаюкивала скрытые чувства двух любовников, лелеяла их, пробуждая обожание в одном и томную созерцательность в другой. Так казалось ревнивому Давыду. А может, так и было на самом деле…

После ужина Давыд сел играть с отцом в тавлеи. Он был очень невнимателен и проиграл три раза подряд. Святослав с улыбкой превосходства похлопал Давыда по плечу и велел ему идти спать.

Давыд отправился в свою светлицу. В конце полутёмного теремного перехода мелькнули две фигуры: одна была в длинном женском одеянии, другая смахивала на Олега. В сердце Давыда закипела злоба. Стараясь не шуметь, он ринулся вперёд.

На лестничной площадке возле узкого окна с закруглённым верхом упоённо целовались двое.

Разноцветные стёкла в свинцовой оправе затемняли бледно-красный отсвет вечерней зари. Давыд, почти не дыша, крался вдоль стены вверх по лестнице. Его пробирал озноб и нетерпеливое желание неожиданно предстать перед теми двумя, дабы узреть испуг и смущение на их лицах. Под ногой у Давыда предательски скрипнула ступенька. Двое у окна отпрянули друг от друга. Послышался испуганный девичий голосок: «Ой! Кто это?» Затем прозвучал уверенный голос Романа: «Не пугайся, Маша. Со мной тебе и чёрт не страшен!»

Это были Роман и Мария.

Подхватив подол длинного белого платья, Мария взбежала выше по ступенькам и юркнула в дверь, ведущую на женскую половину терема.

Давыд медленно приблизился к Роману, храня угрюмое молчание.

– Чего бродишь, как призрак, хоть бы свечу зажёг! – проворчал Роман, недовольный тем, что его столь внезапно разлучили с возлюбленной.

Давыд, раздражённый тем, что обознался, сердито бросил в ответ:

– Ты сам-то тоже, как сыч, в темноте шастаешь.

– Во мраке милее обниматься, – насмешливо промолвил Роман.

– Марии всего-то четырнадцать лет, не рано ты начал её обхаживать, увалень? – криво усмехнулся Давыд.

– Завидки берут, что ли? – огрызнулся Роман.

Давыд не ответил на колкость Романа, чтобы не сорваться на оскорбления. В последнее время любой пустяк выводил его из равновесия.

Уже забравшись под одеяло, Давыд предался мечтаниям, как он и Ода целуются в каком-нибудь укромном уголке терема, замирая от звука чьих-то дальних шагов, не смея заговорить вслух. Давыд мысленно перебрал все места в княжеских палатах, пригодные для тайных свиданий; таких оказалось немного.

Внезапно Давыда посетила совершенно дикая мысль: а что если он припугнёт Оду тем, что ему ведомы её любовные отношения с Олегом?

Ода не сможет оставаться спокойной после такого обвинения, если у неё с Олегом и впрямь доходило до греха. В случае чего Давыд может сослаться на Романа, мол, это он распускает грязные слухи.

Приняв такое решение ночью, утром Давыд испугался своего замысла. От Оды при её характере можно ожидать любой выходки! Чего доброго Ода выставит Давыда в глупом свете. Так просто замять этот скандал не получится. Роман, этот скользкий угорь, выкрутится из любой ситуации, а вот каково придётся Давыду, который не ходит в любимчиках ни у отца, ни у мачехи…

Давыд с расстояния изучал лицо Оды, вслушивался в её голос, следил за движениями её прелестного стана, шеи, рук. Он как бы решал загадку, заключённую в этой красивой женщине, пытался уловить нечто порочное даже в её походке. Порой одна фраза, произнесённая мачехой, пробуждала в Давыде уверенность в его подозрениях, а иной раз один взгляд синих глаз Оды убивал в нём всякую мысль об её греховности. С наступлением ночи Давыда с новой силой влекло на безрассудный шаг, но стоило взойти солнцу, и всё его мужество мгновенно улетучивалось. В присутствии Оды Давыд робел и терялся, часто говорил невпопад. Внимательные глаза мачехи, обращённые к нему, вгоняли Давыда в краску стыда. Жизнь Давыда превратилась в сплошное мучение.

Между тем наступила зима. Из Переяславля прискакал гонец – князь Всеволод звал дочерей домой. Мария, соскучившаяся по отцу, была согласна вернуться немедленно. Но своенравная Янка наотрез отказывалась ехать в Переяславль.

От Всеволода прибыл ещё один посланец, уже не с просьбой, а с повелением к дочерям ехать под родительский кров. После долгих уговоров Оды и Святослава Янка наконец согласилась послушаться отцовской воли. При этом Янка выставила одно условие, чтобы Ода поехала в Переяславль вместе с ней и Марией.

С отъездом Оды в Переяславль в душе Давыда установился покой, ревновать ему стало некого. Давыд занялся мысленным созерцанием прошедших мучительных для него месяцев. Так полководец обозревает поле заваленное трупами после тяжелейшей битвы.

За дело, порученное ему князем Изяславом, посадник Огнив взялся споро, но обдуманно. Огнив сумел влезть в доверие к Эмнильде, потворствуя её прихотям. Он впускал нищих на теремной двор, невзирая на недовольство ключницы Власты, покупал для княгини, впавшей в богомольство, иконы святых великомучеников, запрещал челяди шуметь и смеяться, когда Эмнильда принималась молиться в своих покоях.

Своего сына Эмнильда также наставляла на праведный путь, заставляя его ежедневно читать Священное Писание, приучая к частым молитвам и покаяниям. Огнив, прознав, что Эмнильда недовольна духовным наставником Бориса, предложил ей взять в наставники грека Онисима, псаломщика[115] из местной Крестовоздвиженской церкви. Огнив расхвалил Онисима как только мог. Мол, Онисим и тексты церковные знает наизусть, и богобоязнен, и посты строго соблюдает, а уж как складно рассказывает притчи из Ветхого Завета – заслушаешься!

Об одном умолчал пронырливый Огнив, с этим псаломщиком его связывает давняя дружба: они вместе какое-то время ходили к одной распутной бабёнке.

Эмнильда пригласила Онисима к себе в терем и долго беседовала с ним наедине.

Огнив в тревоге и нетерпении находился в это время неподалёку, беспокоясь за своего приятеля. Как бы не сболтнул он чего лишнего! Не перегнул бы палку, разыгрывая из себя праведника!

Наконец Эмнильда послала служанку за Борисом. Огнив облегчённо вздохнул и осенил себя крестным знамением. Кажется, обошлось!

Рядом с Эмнильдой постоянно находилась всего одна служанка, девушка лет двадцати, по имени Лазута. Эмнильда приблизила к себе Лазуту, узрев её скромный нрав и большую набожность. Лишённая девственности во взятом штурмом Минске, откуда она была родом, испытав боль и унижение от нескольких насильников, Лазута лютой ненавистью возненавидела весь мужской род. Князь Изяслав привёз Лазуту в Вышгород, восхищённый её телесной красотой и наметив себе в наложницы, если с Эмнильдой у него так ничего и не выйдет.

Огнив и сам с вожделением поглядывал на Лазуту, на её роскошные бёдра, на тонкую талию, на высокую грудь, на длинную русую косу… Вот только одевалась Лазута как монашка. В этом она старалась не отставать от своей госпожи, которой была предана душой и телом. Эмнильда и Лазута частенько вместе молились перед иконой Богородицы и непременно вдвоём ходили в церковь.

Огнив намеренно задержался на теремном крыльце, когда Лазута проходила мимо него вместе с княжичем Борисом.

Борис почтительно поприветствовал посадника. Их связывали самые дружеские отношения. Зная об этом, Лазута не воспротивилась недолгой задержке. Огнив поцеловал княжича в лоб и произнёс строгое напутствие. Затем, глядя вослед Борису, Огнив подавил тяжёлый вздох. Ему было жаль крепкого четырнадцатилетнего отрока, который тянется к оружию и лошадям, а его принуждают разучивать псалмы и читать молитвы, стоя на коленях.

Огнив ободрился в душе: если Эмнильда взяла в наставники сыну грека Онисима, – а она его действительно взяла! – то дела в скором времени пойдут на лад. Огнив растолковал Онисиму суть своего коварного замысла. Нужно было потихоньку, исподволь совратить Эмнильду с праведного пути. От обещанного вознаграждения у алчного Онисима загорелись глаза.

Опасаясь напрямую воздействовать на Эмнильду, хитрый грек решил начать с Бориса и Лазуты.

«Надобно довести до греховной связи княжича и служанку, – молвил Онисим Огниву как-то вечерком за чашей вина. – Через это мне легче будет уверить Эмнильду в том, что не всякий грех есть страшное преступление, что порой искушение искушению рознь».

Огнив, поразмыслив, согласился с Онисимом.

Заговорщики полагали, что свести на ложе отрока и девицу, цветущих здоровьем, не составит большого труда, надо лишь пробудить в них природные инстинкты.

На своих занятиях Онисим стал в таком смысле трактовать Ветхий Завет, заостряя внимание княжича на отношениях между мужчиной и женщиной, что у Бориса в скором времени не осталось вопросов в доселе скрытой от него теме взаимоотношения полов. Онисим растолковал любознательному Борису, что есть содомский грех и лесбиянство, для наглядности рисуя мелом на грифельной доске сцены разврата жителей библейских городов Содома и Гоморры.

Помимо этого, Онисим изображал в рисунках совокупление Адама и Евы после вкушения ими запретного плода, разглагольствуя о том, сколь сладок сей запретный плод. Из-под мелка Онисима перед взором Бориса представали сцены совращения Лота его дочерьми, совокупление Авраама с рабыней Агарью, совокупление Сары, жены Авраама, с герарским царём Авимелехом…

«Это греховное совокупление случилось с ведома Авраама, – молвил Онисим. – Авраам страшился Авимелеха и желал откупиться от него телом жены своей».

Онисим насмешил Бориса тем, что изобразил похотливого Авраама, женившегося в глубокой старости на девушке Хеттуре. Не имея мужской силы для соития в постели с юной женой, Авраам пытался возбуждать её, используя пальцы, язык и даже нос. Однако любвеобильной Хеттуре было недостаточно ласк старого супруга, и она тайком встречалась с сыном Авраама от первого брака – Исааком. Всё это в подробностях изобразил мелом на доске сластолюбивый грек.

Помимо дара рассказчика, Онисим также обладал талантом живописца. На его рисунках обнажённые мужчины и женщины неизменно были заняты лишь одним делом. Кроме точного изображения всех частей человеческой фигуры, Онисим с неподдельным искусством мог передать любой оттенок настроения в лицах своих персонажей. Так, улыбка Хеттуры была откровенно похотливой, взгляд Евы, обращённый к Адаму, манил, а лицо Сары, обнимающей царя Авимелеха, отражало томное наслаждение…

Однажды Онисим, рисуя на грифельной доске обнажённую Ревекку, жену Исаака, намеренно придал ей черты сходства с Лазутой.

– Это не Ревекка, а служанка моей матери, – сказал Борис.

Онисим с улыбкой похвалил своего воспитанника за наблюдательность.

– А ты представь, что Ревекка внешне была похожа на Лазуту, – промолвил грек. – Ведь и кони порой бывают похожи как две капли воды, почто не быть такому среди людей, а?

Борис согласно покивал головой. Он ласкал взглядом лежащий на столе рисунок, впервые узрев в нём не картинку из библейского мифа, но нечто реальное, виденное им в повседневной жизни. Нагая Ревекка, вернее Лазута, показалась княжичу самой красивой девушкой на свете!

Онисим с поразительной точностью изобразил глаза служанки с изогнутыми ресницами, её нежную шею, густые волосы и все интимные части её тела, словно ему доводилось видеть Лазуту нагой.

Хитрый грек как ни в чём не бывало принялся излагать очередной ветхозаветный эпизод.

– Когда Исааку исполнилось сорок лет, Авраам решил подыскать ему жену, – молвил Онисим, лёгкими штрихами дополняя портрет обнажённой служанки. – Авраам призвал к себе домоправителя Елиезера и приказал ему найти девицу непременно в Месопотамии, где когда-то жил Нахор, потерянный брат Авраама.

Доведя свой рассказ до того места, когда Елиезер добрался до нужного города и столкнулся там у колодца с прекрасной девой, пришедшей за водой, Онисим прервал урок. Он сказал княжичу, что пришло время полуденной молитвы.

Борис с унылым видом поднялся со стула. Увидев, что Онисим собирается стереть мокрой тряпкой изображение нагой Лазуты, княжич схватил его за руку, прося не делать этого. «Ведь история Исаака и Ревекки ещё не окончена», – добавил при этом Борис.

Онисим уступил просьбе своего воспитанника.

На другой день изучение Ветхого Завета продолжилось.

Онисим до мельчайших подробностей описал встречу Елиезера с Ревеккой. Попросившись переночевать в доме Ревекки, Елиезер с изумлением и радостью узнал, что встреченная им у колодца девушка приходится внучкой Нахору, брату Авраама.

Затем Онисим переключился на описание старшего брата Ревекки – Лавана. Лаван был намного старше своей прекрасной сестры и заменял ей давно умершего отца. Елиезер стал просить Лавана выдать сестру за Исаака, сына Авраама, ссылаясь на чудесные предзнаменования. Лаван, услышав о богатстве Авраама, дал своё согласие на этот брак.

За княжичем пришёл учитель греческого языка, поэтому Онисим прервал своё занятие. Нарисованную Ревекку после умоляющего взгляда Бориса Онисим снова пощадил, спрятав рисунок под книгами.

После ужина Борис заглянул в светлицу, где он занимался с Онисимом, чтобы в одиночестве полюбоваться на нагое изображение Лазуты, с которой ему предстояло сегодня перед сном разучивать новую молитву. За полтора месяца, проведённых с псаломщиком Онисимом, Борис словно переродился, теперь кроме воинских подвигов его стали занимать и женщины.

На беду Лазута застала Бориса за созерцанием обнажённой женской плоти, в коей она с ужасом узнала саму себя. От стыда Борис не мог произнести ни слова. Прекрасная Ревекка была уничтожена недрогнувшей рукой Лазуты на глазах у Бориса.

Лазута немедленно поведала о случившемся своей госпоже.

На следующий день Эмнильда вызвала для объяснений Онисима, ибо Борис сознался ей, что греховный рисунок – его рук дело.

Изворотливый грек заявил рассерженной княгине, что таким способом он приучает её сына к воздержанию.

– К целомудрию, добрая госпожа, надо приучать с детства, ибо мир полон искушений, самое сильное из которых для мужчины есть обнажённые женские телеса, – молвил Онисим. – Святой Иероним сколько ни бичевал свою плоть, так и не смог изничтожить огонь похоти, полыхавший в его теле. Вот так-то, госпожа. Сыну твоему далеко до святого Иеронима, поэтому его следует приучать к целомудрию постепенно, переходя от малого к большему, дабы из него вырос муж непорочный и устойчивый перед женской наготой.

– Что ты подразумеваешь под «большим», святой отец? – спросила Эмнильда.

– То, что дозволяют в мужских монастырях, моя госпожа, – смиренно опустив голову, ответил Онисим. – Плоть монаха считается укрощённой лишь в том случае, ежели, ложась с женщиной в постель и обнимая её, он не испытывает при этом ни малейшего вожделения.

Эмнильда от изумления открыла рот, такое она услышала впервые.

– Я думаю, госпожа, твоего сына не стоит подвергать такому испытанию, ведь он не станет монахом, – продолжил Онисим. – Будет достаточно того, коль Борис научится смирять свою плоть, находясь наедине с голой женщиной. Ну, хотя бы с твоей верной служанкой. Потому-то я и нарисовал Лазуту обнажённой, чтобы взор Бориса привыкал к тем особенностям человеческой фигуры, кои отличают женщин от мужчин.

Находившаяся тут же Лазута густо покраснела.

– Но это неприлично для девушки – расхаживать нагой по терему, – нахмурилась Эмнильда.

– Зачем по терему?.. – Онисим невозмутимо пожал плечами. – Пусть Лазута разок-другой сходит в баню вместе с Борисом. Для неё это тоже послужит укрощением плоти. Безгрешность на словах и на деле – это не одно и то же, госпожа. Ведь часто безгрешность в помыслах оборачивается на деле тяжкой греховностью, ибо слаб человек. Всякая самоуверенность человека в непогрешимости отдаляет его от Бога.

Услышанное из уст Онисима было столь ново и необычно для Эмнильды, что поначалу она не высказала ему ни одобрения, ни порицания. Посоветоваться Эмнильде было не с кем. Скрытная по своей натуре, Эмнильда обдумывала сказанное Онисимом сама с собой наедине. Эмнильде очень хотелось вырастить своего сына непохожим на большинство мужчин, ей хотелось вырастить Бориса благородным праведником, с чистой душой. Эмнильда хотела взрастить Бориса для высоких целей. Правда, сама не знала каких. В Эмнильде жили образы Иоанна Крестителя, обладавшего даром пророчества, Андрея Первозванного, ставшего апостолом, и Божьего Сына Иисуса Христа…

Эмнильда радовалась успехам Бориса в греческом и латыни, в славянской грамоте и греческой философии. Обликом своим Борис напоминал Эмнильде её безвременно ушедшего мужа. Впрочем, с некоторых пор мнительная Эмнильда находила сходство Бориса с иконописным изображением Христа. Она даже позволила сыну отрастить длинные волосы, чтобы усилить это сходство.

Терзаясь сомнениями, Эмнильда всё же отважилась однажды устроить Борису испытание. Следуя совету Онисима, Эмнильда устроила так, что её верная служанка и её обожаемый сын оказались наедине в жарко натопленной бане.

Желая сделать приятное матери и своему наставнику Онисиму, Борис не только не глазел на прелести Лазуты, но скромно опускал глаза, когда она поворачивалась к нему лицом. Хоть баня была тесновата, тем не менее Борис и Лазута ни разу не соприкоснулись друг с другом. Не выдержав жару, какого нагнал Борис, Лазута первой удалилась из бани.

Разомлевшая и раскрасневшаяся Лазута вяло отвечала на вопросы Эмнильды, то и дело прикладываясь к ковшу с квасом. С её слов выходило, что Борис держался безупречно, не глядел на неё и не прикасался к ней. Вот только зачем он без конца поддаёт жару!

– Мочи нету терпеть, – жаловалась Лазута, – а Борису хоть бы что!

Эмнильда засмеялась:

– В отца уродился Бориска. Супруг мой покойный тоже сильный жар любил. Я не могла с ним в баню ходить.

Этот случай уверил Эмнильду в том, что её сын по-настоящему скромен и чист помыслами. Наблюдая за Борисом со стороны, Эмнильда не замечала, чтобы он заглядывался на рабынь или на боярских дочерей. Не подозревая, что творится в душе Бориса, которому Онисим раскрыл очи на самое запретное, Эмнильда распорядилась, чтобы впредь её сын и Лазута всегда мылись вместе. Служанка не смела прекословить своей госпоже, тайком замаливая этот грех, свалившийся на неё против её воли.

Борис постепенно осмелел и с каждым разом вёл себя всё вольнее и вольнее, принуждая Лазуту то потереть ему спину, то размять шею и плечи. Княжич уже без стеснения взирал на служанку, и та, видя восхищение у него в глазах, позволяла ему натирать себя сажей и размоченной крапивой. Скоро в них пробудился интерес друг к другу. Они уже позволяли себе просто беседовать о разных пустяках, лёжа рядышком на полоке и забыв про берёзовые веники. Лазута смеялась над шутками Бориса. Он же внимательно слушал её откровения о пережитом. Разница в возрасте не была им помехой.

Однажды Борис поцеловал Лазуту в губы. Лазута оттолкнула княжича, хотя до этого она позволяла ему целовать свои плечи, руки и грудь. Этот смелый поцелуй Бориса словно пробудил Лазуту от спячки. Она заявила Борису, что расскажет об этом его матери, и убежала в предбанник. Однако Лазута не исполнила свою угрозу. Это наполнило Бориса самонадеянностью. Утратив всяческую осторожность, он стал приставать к Лазуте, откровенно домогаясь её тела.

Лазута сочла за благо для себя поведать о таком поведении Бориса своей госпоже. К тому же служанка чувствовала, что сама всё сильнее увлекается княжичем и никак не может побороть в себе порочную страсть.

Эмнильда не поверила Лазуте, решив, что та просто хочет поссорить её с сыном, обидевшись за что-то на Бориса.

Лазута упрямо стояла на своём, чем вывела княгиню из себя.

– Я узнаю, правду ты мне молвишь или лжёшь, – сердито сказала Эмнильда. – Коль выяснится, что ты наговариваешь на моего сына, тогда берегись, негодница!

Желая во всём удостовериться сама, Эмнильда велела Лазуте заручиться согласием Бориса прийти в полночь и лечь к ней в постель. Светлица служанки находилась рядом со опочивальней Эмнильды. Лазута так и сделала.

Едва опустились сумерки, княгиня пробралась в комнату служанки и улеглась на её ложе. Лазута же удалилась в спальню княгини. Если всё сказанное Лазутой правда, решила для себя Эмнильда, тогда она так проучит своего сыночка, что впредь, ложась в постель с женщиной, он всегда будет вспоминать эту ночь.

Сначала Эмнильда обдумывала слова, какими она встретит сына. Тут было важно, не впадая в истерику, пристыдить Бориса. И вместе с тем не доводить его до озлобления, до ненависти к матери. Нужные фразы из Священного Писания никак не шли ей на ум. Эмнильда путалась в новозаветных притчах, в молитвах от сглаза и порчи. Наконец княгиня утомилась от дум и томительного ожидания.

В комнате было очень тепло от печки, несмотря на декабрьский холод за окном. Сладкая дрёма обволакивала Эмнильду. Она не заметила, как провалилась в неслышные объятия сна. Обрывки смутных сновидений промелькнули перед ней, привиделись какие-то ряженые скоморохи и среди них суровый старик с белой бородой. Он в упор посмотрел на Эмнильду, и от этого страшного взгляда она пробудилась. Её окружала гулкая тишина и почти непроницаемый мрак – в окно падал синеватый свет луны.

Эмнильда пошарила рукой по ложу, она была одна. Как долго продолжалось её забытьё, час или несколько минут? Княгиня мысленно пристыдила себя, что посмела плохо подумать о сыне. Конечно, он сейчас спит в своей опочивальне сном праведника. В Эмнильде росло раздражение против Лазуты, которая теперь нежится на её мягкой кровати. А ей, княгине, предстоит ворочаться до утра на этой жёсткой постели в темноте и духоте. У себя в спальне Эмнильда обычно зажигала на ночь маленький светильник.

Эмнильда сняла с себя тончайшую исподнюю сорочицу и улеглась на правый бок, укрывшись одеялом лишь до пояса. Неизвестно, сколько времени она пролежала так с закрытыми глазами в ожидании сна. Вдруг Эмнильде послышалось, будто чуть слышно скрипнула дверь. Эмнильда открыла глаза и повернулась на спину. Она явственно расслышала шлёпанье босых ног по полу, затем кто-то проворно забрался к ней под одеяло.

Эмнильда замерла, не смея поверить в то, что это может быть Борис. Вот она уловила возле своего уха дрожащий от возбуждения шёпот, узнав по нему сына. И всё же Эмнильда не хотела допустить мысли, что Борис пробрался сюда с греховным намерением, поэтому она не сказала ему ни слова.

Почувствовав на своём теле быстрые сильные пальцы, которые пустились в самые нескромные обследования всех тайников её женского естества, Эмнильда опять не проронила ни звука, отказываясь верить, что мальчишеские желания могут довести её сына до греха. Когда, наконец, гневный протест был уже готов сорваться с губ Эмнильды, возмущённой очевидностью намерений её любимого чада, в этот же миг долгий и жадный поцелуй Бориса запечатал ей уста. Эмнильда вдруг утратила всяческую волю, а её гнев сменился наслаждением, едва мужская плоть проникла в неё, лишив остатков разума. Подобно тому как внезапно хлынувший поток, до этого сдерживаемый силой, сокрушает всё на своём пути и становится ещё стремительнее, так и Эмнильда, долго подавлявшая в себе чувственность, теперь вдруг дала ей полную волю. Ей достаточно было сделать лишь первый шаг – потом она уже была не в силах остановиться.

Человеческая природа, сбросив оковы, вырвалась на волю и довела двух любовников, оскверняющих ложе, до головокружительного упоения. Наконец, растратив все силы, Борис уронил голову между пышных грудей, некогда вскормивших его молоком, и мгновенно заснул, утомлённый и опустошённый.

Эмнильда, придя в себя после случившегося, какое-то время боялась пошевелиться, одолеваемая стыдом и угрызениями совести. Душевные муки Эмнильды были так велики, что слёзы градом катились из её глаз, запоздалые слёзы раскаяния. Эмнильда поднялась с постели со всеми предосторожностями, чтобы не разбудить сына, и бесшумно удалилась в свою светлицу. Став на колени под иконой Богородицы, Эмнильда провела остаток ночи в слезах и покаянных молитвах.

Вместо того чтобы смириться и признать, что не одна только милость Господня может помочь ей справиться с вожделением, Эмнильда полагала, что слезами и молитвами она смоет свой грех. Эмнильда наперёд дала себе зарок быть всегда твёрдой и благоразумной, дабы вновь не поддаться на греховное искушение. Эмнильда старалась оправдать случившееся, приписывая это обстоятельствам, а не злому умыслу, от которого никто, кроме Бога, уберечь не может.

Всё чаще Эмнильда стала задумываться над тем, как сделать, чтобы с ней это больше не повторилось. Душа её словно раздвоилась, и обе половинки вступили в борьбу, изматывающую и непримиримую. Тело Эмнильды, истосковавшееся по мужским ласкам, будто пробудилось от спячки, в какую его загнали постами и молитвами, оно, словно залежавшийся музыкальный инструмент, вдруг ожило и издало радостный звук, едва струн его коснулись пальцы музыканта, пусть и неумелого. Разум Эмнильды, отягощённый всем прочитанным и выслушанным на проповедях, боролся с её волей, которая тихо нашёптывала ей о сладостном и запретном.

Изяслав, ненадолго приехавший в Вышгород, был встречен Эмнильдой, объятой какой-то странной приветливостью. Эмнильда ни на шаг не отходила от Изяслава, упрашивая его забрать Бориса в Киев и отдать на обучение в греческую школу.

– Борис уже достаточно подрос, пора бы его куда-нибудь пристроить, – молвила Эмнильда. – Я хочу, чтобы мой сын стал умным человеком. Отвези его в Киев, мой князь. Дабы мне не было мучительно расставаться с ним, пусть Борис уезжает сегодня же, не простившись со мной.

Изяслав пребывал в недоумении – до этого Эмнильда, наоборот, никуда не отпускала Бориса от себя. Изяслав не стал возражать и в тот же день отвёз сына Эмнильды в Киев.

Огнив и Онисим ничего не могли понять. С отъездом Бориса их замысел рушился в самом начале. Псаломщику пришлось вернуться в свою церковь, а посадник принялся ломать голову над тем, что творится с Эмнильдой. Она всё время пребывала в какой-то печали. Её часто видели плачущей или молящейся пуще прежнего.

Лазута тоже обратила внимание на странности в поведении своей госпожи. Полагая, что скорбь на лице Эмнильды вызвана отъездом сына, служанка старалась не напоминать ей о нём.

Ближе к весне у Эмнильды стали появляться странные прихоти: то ей хотелось чего-нибудь солёного, то острого, то кислого. Ключница Власта, многозначительно поводя бровями, нашёптывала Огниву, мол, не иначе, Эмнильда забеременела.

Огнив только отмахивался:

– Окстись, Власта! Княгиня сидит затворницей в тереме, от кого ей зачать дитя? Опять же Лазута постоянно при ней.

В начале апреля Эмнильда сказалась больной и уже совсем не выходила из своей светлицы, а если и переступала через её порог, то непременно закутанной в длинный плащ, твердя всем, что её знобит.

Зайдя однажды к спящей госпоже, Лазута окончательно убедилась в том, о чём шептались все вокруг, – Эмнильда была беременна. Страшная догадка мгновенно вспыхнула в голове служанки, и с этого момента она терзала девушку непрестанно. Лазуте стали понятны горькие слёзы Эмнильды, её скорбная задумчивость, долгие молитвы в одиночестве. Лазута вспомнила, что после ночи, проведённой у неё в спальне, Эмнильда несколько раз подряд не ходила на исповедь к своему духовнику. Да и ныне Эмнильда исповедуется крайне редко и очень неохотно, словно по принуждению.

В Лазареву субботу Эмнильда посетила Печерский монастырь. Там она встретилась с отцом Иларионом. Эмнильда призналась ему в совершённом ею страшном грехе, спросив у старца, что ей теперь делать. Иларион, желая хотя бы отчасти успокоить совесть Эмнильды, сказал ей, что Борис и зачатый им ребёнок никакого греха не совершили, ибо первый обладал телом матери по неведению; грешить же в материнском чреве покуда никому ещё не удавалось. Самой Эмнильде надлежит каяться до конца жизни, но так, чтобы ни Борис, ни его отпрыск, который вскоре появится на свет, никогда не узнали об этом.

Едва Эмнильда уехала в Печерскую обитель, как в Вышгороде опять объявился Изяслав. То, что Эмнильда отправилась к печерским монахам, сразу не понравилось Изяславу. И он не замедлил высказать своё недовольство посаднику:

– Так-то ты волю мою исполняешь, Огнив! Потакаешь Эмнильде в её сумасбродстве! Эдак Эмнильда и вовсе в монастырь переберётся. Что-то не замечаю я перемен в ней, обещанных тобою, хотя все сроки прошли.

Огнив с таинственным видом и с робостью в голосе заговорил:

– Диво дивное случилось с Эмнильдой, княже. Даже не знаю, как тебе об этом поведать. Не иначе, Дух Святой снизошёл на Эмнильду. Потому-то я и отпустил её в Печерский монастырь, дабы через посредство тамошних схимников обратилась Эмнильда прямо к Богу за растолкованием.

– Какой ещё Дух Святой? – рассердился Изяслав. – Что за чушь ты мелешь?!

– Да не чушь это, княже, а правда, – сказал Огнив и перекрестился, – самая что ни на есть! Каждый челядинец в тереме подтвердит это.

– Что подтвердит? – насторожился Изяслав. – Говори толком, борода!

– Я про то, что забеременела Эмнильда не от человека, но от Духа Святого…

– Что-о?! – Изяслав грозно поднялся со стула.

Огнив в страхе упал на колени и испуганно залепетал, торопливо крестясь:

– Не виноват я, княже!.. Видит Бог, не виноват!.. Глаз я не спускал с Эмнильды… Денно и нощно следил за ней!..

– Так, может, от тебя, пса шелудивого, и забеременела Эмнильда! – Изяслав сгрёб своими ручищами дрожащего Огнива так, что на том рубаха затрещала. – Молви правду, иначе я за твою жизнь и ногаты[116] не поставлю, ты меня знаешь!

Немало клятв и заверений было произнесено испуганным Огнивом перед грозными очами великого князя, немало прозвучало из его уст униженных просьб не рубить сгоряча и сетований по поводу недоверия к самому преданному слуге. Однако смягчить Изяслава посаднику не удалось. Изяслав решил дождаться возвращения Эмнильды из Печерской обители, чтобы от неё самой всё выведать наверняка.

Эмнильда вернулась поздно вечером. С нею были Лазута и конюх.

Один вид Изяслава, выбежавшего на двор, чтобы помочь Эмнильде сойти с коня, смутил княгиню и одновременно раздосадовал её. Эмнильда ничего не ответила на приветствие Изяслава, изобразив на своём лице смертельную усталость. Сойдя с коня, Эмнильда оттолкнула руку великого князя и опёрлась на локоть Лазуты. Служанка помогла своей госпоже добраться до теремных покоев.

Эмнильду трясло от одной мысли о разговоре с Изяславом. Она попыталась отдалить неприятное объяснение с великим князем хотя бы до завтрашнего утра, велев Лазуте передать Изяславу, что у неё сильная головная боль. Однако князь Изяслав был из породы людей, которые очень болезненно воспринимают посягательство на свою собственность – тем более такую! – и в подобных случаях неизменно рубят сплеча. К тому же Изяслав заподозрил Эмнильду в чудовищном обмане. Прикрываясь своей набожностью, Эмнильда, похоже, завела себе другого любовника, но госпожа Природа вывела обманщицу на чистую воду!

С этого и начал свои обличения Изяслав, ворвавшись в покои Эмнильды, подобно смерчу. Изяслав сорвал с испуганной княгини плащ и платье, оставив её нагой, дабы её большой живот служил подтверждением его обличений.

– Ты сама распустила слух, будто ночью тебя посетил Дух Святой, негодница? – орал Изяслав на Эмнильду, его зычный голос далеко разносился по притихшему терему. – Нечего сказать, хитра! Не зря листала богословские книжонки! Стало быть, ты – новоявленная Дева Мария, а тут у тебя Помазанник Божий. – Изяслав грубо похлопал Эмнильду по животу и расхохотался. – Чего же ты краснеешь, Приснодева? Поведала бы мне о том, как ты совокуплялась с Духом Святым. У этого Святого Духа бородёнка, случаем, не рыжая, а?

Изяслав влепил Эмнильде пощёчину и вырвал из её рук покрывало, которым она пыталась прикрыть свою наготу.

– Сознавайся, грешница, с кем блудила? – наступал Изяслав на Эмнильду.

Эмнильда зарыдала в голос.

При виде потоков слёз Изяслав обрёл уверенность в том, что его догадки верны, и, значит, надо ещё немного надавить, чтобы гнусная притворщица всё выложила начистоту.

– Говори же. Ну!.. Говори!.. – рычал Изяслав, тряся несчастную Эмнильду, как грушу. – Сознавайся, гадина! Кто он?.. С кем ты блудила?..

Эмнильда глядела на Изяслава глазами, полными слёз, и молча трясла головой. Она обронила всего одну фразу: «Оставь меня, княже. Мне плохо!» Эмнильда и впрямь чувствовала себя ужасно. Голова её раскалывалась от гневных криков Изяслава, у неё заболело в груди, её мутило.

Потерявший терпение Изяслав схватил Эмнильду за волосы и швырнул её на пол. Но и лёжа на полу, закрывая лицо от ударов сапогами, Эмнильда не проронила ни слова, издавая лишь жалобные стоны. Наконец Эмнильда потеряла сознание.

Изяслав послал слугу за Лазутой, которая привела княгиню в чувство.

– Госпожу нужно уложить в постель, – промолвила служанка, сердито взглянув на Изяслава.

– Сначала пусть она скажет, кто её обрюхатил! – рявкнул Изяслав.

У Эмнильды пошла кровь из носа. Лазута попыталась приподнять княгиню, чтобы усадить её на скамью. Вдруг Эмнильда громко вскрикнула, схватившись руками за живот; у неё начались схватки.

Изяслав посчитал это притворством и мрачно произнёс:

– Ори громче, греховодница! Никто тебе не поможет.

Эмнильда корчилась на полу, кусая губы и издавая протяжные стоны. У неё между ног набежала небольшая лужа крови. Лазута умоляющим голосом попросила Изяслава помочь ей уложить Эмнильду на кровать.

Увидев кровь, Изяслав слегка побледнел, в его глазах появилось беспокойство.

Князь и служанка на руках перенесли стонущую Эмнильду в соседнее помещение, уложив её на широкую постель. Затем Лазута вытолкала Изяслава за дверь.

Сидя в одиночестве и не отрывая взора от горевшего перед ним на столе светильника, Изяслав с замирающим сердцем прислушивался к крикам рожающей Эмнильды, к беготне служанок у себя над головой – женские покои находились на втором ярусе терема. На лбу у князя холодными каплями выступил пот. Изяслав вздрагивал всякий раз, когда усиливались вопли роженицы, сжимал виски пальцами, если вдруг возникала долгая томительная пауза тишины. Крики Эмнильды заставляли сердце Изяслава тревожно биться, тишина – давила на него страхом, и он замирал при мысли, что всё кончено… В его блуждающих зрачках, в нервно сцепленных пальцах рук было что-то неестественное, словно в сильном мужчине вдруг поселилась робкая душа ребёнка.

Эмнильда скончалась в полночь, разродившись недоношенным плодом.

Прогостив в Переяславле две недели, Ода вернулась домой, полная самых приятных впечатлений. Юная жена Всеволода, эта желтоволосая дочь степей с таинственным взглядом глаз-миндалин покорила Оду своим умением достойно держаться в незнакомой для неё обстановке. После войлочного шатра в родном становище степной красавице было очень непривычно очутиться в роскошном каменном дворце.

Не зная ни слова по-русски, половчанка общалась с мужем и русской прислугой через толмача. После крещения ханская дочь получила христианское имя Анна.

Оду покоробила злая ирония Святослава, спросившего её: «Ну, как выглядит степное чудище?»

Ода без колебаний встала на защиту половчанки Анны, рассказав мужу о том, какая она красивая, умная и скромная.

– Дочери Всеволода ладят ли с мачехой? – поинтересовался Святослав.

– Пока не ладят, – честно призналась Ода, – они стараются не встречаться с ней.

На пасхальные торжества Святослав со всей семьёй отправился в Переяславль.

В стольный град Всеволода Ярославича Святослав и его свита въезжали в Вербное воскресенье. На сторожевой башне ударили в колокол, возвещая о прибытии дорогих гостей, ему откликнулся другой колокол – на дворцовой башне.

Детинец Переяславля был плотно застроен каменными храмами и бревенчатыми теремами бояр. Куда ни глянь, всюду над кронами редких деревьев, над частоколами и голубятнями возвышаются угловатые двухъярусные домины с узкими оконцами, тесовые кровли теснятся одна к другой. Над всем этим скопищем домов знати реют в вышине на позолоченных куполах церквей блестящие кресты. В небесной синеве над колокольнями и над кронами высоких дубов, хлопая крыльями, проносятся стаи белых и сизых голубей.

Ощущение праздника царило на улицах Переяславля, заполненных нарядно одетыми людьми. Женщины и дети держали в руках пучки цветущей вербы, юные боярышни протягивали веточки вербы дружинникам Святослава. Мужчины степенно снимали шапки, приветствуя черниговского князя и его супругу.

Ода ехала на белой лошади рядом со Святославом, под которым был длинногривый вороной конь. На ней был муаровый[117] широкий плащ, расшитый золотыми узорами, на голове лёгкое белое покрывало и золотая диадема поверх него. Сверкающие на солнце височные колты[118] и края трепещущего на ветру покрывала придавали лицу Оды с румянцем на щеках необыкновенное очарование. Юноши и молодые мужчины заглядывались на Оду, пробуждая в сердце Олега, ехавшего следом за мачехой, невольную ревность.

Белокаменный дворец Всеволода своими идущими по периметру колоннадами, арками и нишами, в которых стояли гигантские мраморные вазы с цветами, напоминал византийскую базилику. Олег и Давыд, давно не бывавшие здесь, с восхищением разглядывали внутренние интерьеры величественного здания, украшенные яркими фресками и узорами.

За дубовой рощей на другом берегу струящегося в низинке ручья прямо у бревенчатых стен монастыря паслись овцы и низкорослые степные коровы. Рядом с дворцом в тени дубов были разбиты разноцветные половецкие шатры. Ветер доносил оттуда запах дыма. Среди деревьев мелькали ханские слуги и служанки, занятые повседневными хлопотами.

На площади перед главным входом во дворец все коновязи были заняты половецкими лошадьми, тут же стояли одногорбые верблюды, равнодушно поглядывая по сторонам и лениво жуя жвачку из свежей травы. Всюду сновали половецкие конюхи и воины с охапками сена в руках, с ушатами, полными воды, с конской сбруей… Повсюду звучала половецкая речь.

– Гнал бы ты в шею всю эту степную орду, брат, – напрямик заявил Святослав Всеволоду, вышедшему его встречать. – Гляди, загадят степняки весь твой детинец грязью и скотским помётом!

Всеволод лишь улыбнулся и обнял Святослава.

– Ну, давай показывай свою степную красавицу, – промолвил Святослав, едва ступив под дворцовые своды. – Ода мне все уши пропела, расписывая дивные очи и стан твоей новой супруги, брат.

– Экий ты скорый, брат! – отшучивался Всеволод. – Не оседлал, а поехал. Всему своё время!

– Вижу по твоему лицу, приглянулась тебе половчанка! – Святослав погрозил пальцем Всеволоду. – Меня, брат, не проведёшь!

– Ты уж, брат, не обижай мою юную супругу, – молвил Всеволод, обняв Святослава за плечи. – Не гляди на неё грозным взглядом, не называй её язычницей. Сам митрополит Георгий окрестил мою суженую, а посему она теперь христианка.

– Митрополит окрестил тело язычницы, но проникла ли святая вода ей в душу – неведомо, – многозначительно произнёс Святослав.

– Во всём-то ты стараешься отыскать некий скрытый смысл, брат, – покачал головой Всеволод. – Неужели никак нельзя обойтись без этого?

– Святослав подначивает тебя, Всеволод, – вставила Ода, идущая чуть позади братьев-князей. – До скрытого смысла ему и дела нету.

Всеволод отвёл для Святослава и его супруги покои, выходившие окнами на восток. Всеволод знал, что Оде нравится смотреть по утрам на восходящее солнце. Сыновья Святослава – все четверо – были размещены в одной большой комнате, принадлежавшей когда-то Владимиру, сыну Всеволода, ныне княжившему в Ростове.

Княгиня Анна вышла к гостям перед обедом.

Сначала Анна приблизилась к Святославу, поклонилась ему и произнесла приветствие, от волнения коверкая русские слова. Ода с ободряющей улыбкой смотрела на красавицу Анну в длинном парчовом платье, с белым покрывалом на голове. Обмениваясь с Анной приветствиями, Ода по-приятельски поцеловала её в щеку. Сыновья Святослава были слегка смущены всей этой церемонностью и поклонами. Половчанке Анне было всего восемнадцать лет. Самый младший из Святославичей, Ярослав, был моложе её всего на четыре года.

Анна была стройна и невысока ростом, у неё были широкие бёдра и узкая талия. Её жёлтые, как солома, волосы были заплетены в две длинные косы. Большие, чуть раскосые глаза Анны, не то серые, не то светло-карие, светились умом и некой глубокой одухотворённостью. Длинные ресницы половчанки затеняли её взор своей густой чернотой; эти изогнутые ресницы так красиво трепетали, так томно прикрывали глаза, гася в них то любопытный огонёк, то вспыхивающее смущение. Не вполне владея русским, Анна за обедом больше молчала, за неё говорил Всеволод, далеко продвинувшийся в изучении половецкого языка.

Всеволод и его юная жена были поражены тем, насколько свободно изъясняется по-половецки Святослав.

На вопрос брата, где и когда он успел выучить половецкий язык, Святослав с ухмылкой ответил, покосившись на Оду:

– Сказал бы словечко, да волк недалечко.

Вечером, укладываясь спать на роскошной кровати, Святослав высказал Оде своё мнение о Всеволодовой жене:

– Глядя на служанок-половчанок, невольно подумаешь, что мой брат отхватил себе сокровище, а не жену. Вот кабы ещё она по-русски молвить могла…

Половецкие служанки княгини Анны и впрямь не блистали красотой: желтолицые и узкоглазые.

– Анна быстро освоит русскую речь, ум у неё цепкий, – сказала Ода.

Переодеваясь ко сну, Ода на мгновение осталась совершенно нагой. Пламя светильника озаряло её всю. Святослав заметил на белом округлом бедре супруги пониже левой ягодицы свежий синяк.

– Кто это тебя так приласкал? – спросил Святослав, внимательно глядя на жену. – Иль ушиблась где?

– Сыновья твои старшие – баловники… – спокойно ответила Ода, набросив на себя тонкую ночную сорочицу. – Руки у них так и тянутся ко мне.

– Кто посмел это сделать? – нахмурился Святослав. – Неужто Ромка?

– Нет, не он, – сказала Ода, расплетая косу.

– Олег, что ли? – допытывался Святослав.

– И не Олег, – ответила Ода.

– Давыд?

Ода молча кивнула.

– Ну, я ему покажу кузькину мать! – процедил сквозь зубы Святослав.

На другой день Давыд при встрече с Одой угрюмо взглянул на неё и, не поздоровавшись, прошёл мимо. «Ага! – догадалась Ода. – Похоже, Святослав, по своему обыкновению, надавал оплеух Давыду. Что ж, поделом ему!»

Поведение Давыда всё сильнее беспокоило Оду. Её злили и настораживали странные ухмылки и полунамёки Давыда, его попытки как бы шутя обнять её за талию. Давыд явно чего-то добивается, ему определённо стало что-то известно о тайной связи Оды с Олегом. Иначе Давыд не обмолвился бы однажды в присутствии Оды, что он презирает неверных жён. А совсем недавно Давыд, подавая Оде обронённый ею платок, тихо произнёс, глядя ей в очи: «Ну чем я хуже Олега, матушка? Будь же поласковее со мной!»

Ода терялась в догадках, кто мог увидеть её и Олега во время той памятной для них прогулки по мелководной речке, кто ухитрился подсмотреть за ними, когда они предавались упоительным ласкам на мягкой зелёной траве. Ни до, ни после этого у Оды с Олегом ничего не было. Самое большее, что Ода и Олег позволяли себе, это любящие взгляды и трепетные сцепления пальцев, когда их никто не мог видеть.

Множество гостей заполнило просторный зал, где происходило пиршество, знаменующее собой окончание Великого поста. На столах, поставленных на всю длину зала, возвышались туши целиком зажаренных кабанов, тушённые в репе гуси, серебряные братины[119] и ендовы[120], полные пива и хмельного мёда. На широких подносах горками лежали румяные куличи, пироги с рыбой и мясом. Из глиняных блюд с зернистой икрой торчали деревянные ложки, как бы говоря: «Угощайся, не стесняйся!»

Столы были расположены в два ряда, между ними посреди зала оставалось довольно много места для снующих слуг. Один ряд столов занимали именитые русичи: бояре переяславские и черниговские. Напротив них восседали знатные половцы, родичи княгини Анны, а также друзья её отца.

В глубине зала за отдельным столом сидели Всеволод и Святослав со своими жёнами. Позади князей на возвышении, покоящемся на мраморных колоннах, за резными перилами расположились музыканты и девичий хор. Свет проникал в огромный зал через множество узких окон, идущих с двух сторон под самым потолком.

Лицо Всеволода излучало радушие. Он то и дело наклонялся к жене и с улыбкой что-то тихо говорил ей. Княгиня Анна в ответ кивала мужу или загадочно улыбалась, слегка прикрыв ресницами свои большие миндалевидные глаза.

Святослав за время пира ни разу не улыбнулся, с какой-то затаённой недоброжелательностью разглядывая половецких ханов и беков. Кроме хана Терютробы и его сыновей в пиршественном зале находились ещё несколько ханов, среди которых Святослав сразу узнал своего давнего знакомца – Шарукана.

Святослав незаметно пихнул Всеволода в бок:

– А Шарукан что здесь делает? Он тоже родственник Терютробы?

– Отцы Шарукана и Терютробы были побратимами, – ответил Всеволод. – Поэтому Шарукан доводится Терютробе как бы сводным братом.

– Что-то неприветливо посматривает Шарукан на Терютробу, – сказал Святослав, поднося к губам чашу с хмельным мёдом. – А это что за половчин с таким свирепым взглядом, который сидит рядом с Шаруканом?

– Это Сугр, родной брат Шарукана, – негромко промолвил Всеволод. – Анна сказывает, что Сугр свиреп и беспощаден.

– Оно и видно! – усмехнулся Святослав. – Такое страшилище ночью приснится – не проснёшься.

– Тише, брат! – зашипел Всеволод. – Многие половцы нашу речь разумеют.

– А мне плевать на это! – раздражённо бросил Святослав. – Я шапку ломать перед погаными не собираюсь. И в родственники к ним не набиваюсь.

Всеволод недовольно примолк.

Ода потянула Святослава за рукав свитки, прошептав ему:

– Оставь Всеволода в покое!

Святослав придвинул к себе тарелку с заливной осетриной и принялся угощаться ею.

Между тем веселье в зале распалось как бы надвое. В то время как за столами русичей пелась здравица в честь переяславского князя, среди половцев вдруг зазвучал неудержимый хохот. И наоборот, когда русичи дружно смеялись над чьей-то шуткой, половцы начали горланить свои тягучие степные песни. Греческое вино и хмельной мёд ударили в голову именитым степнякам, среди них внезапно вспыхнула ссора. Зачинщиками были Шарукан и его брат.

Терютроба, поднявшись со стула, что-то озлобленно выговаривал Шарукану, который тоже не оставался в долгу.

– Что они говорят? – спросила Ода.

– Терютроба похвалялся своими лошадьми, а Шарукан заявил, что в его табунах кони лучше, – ответил Святослав. – Скакуны у Шарукана такие резвые, что у них в хвостах ветер запутается, а степь ковром стелется под их копыта, когда они летят галопом. Вот какие у него кони!

– А что отвечает Терютроба? – опять спросила Ода.

– Терютроба молвит, что язык у Шарукана длиннее его сабли, а спеси в нём хватит на десятерых, – сказал Святослав, выступая в роли толмача. – Однако Терютроба не обижается, ибо ему ведомо, что в Шарукане сидит зависть к нему. Такого великого хана, как Терютроба, знает вся Половецкая степь.

Неожиданно со своего места вскочил брат Шарукана и что-то выкрикнул в лицо Терютробе, схватившись за кинжал на поясе.

– Ого! – насторожился Святослав. – Сугр кричит, что русские князья не спасут Терютробу от гнева Шарукана и его родственников. И раз уж Терютроба так гордится своими лошадьми, то он, Сугр, пожалуй, отнимет у Терютробы его табуны, как возмещение за…

– За что? – поинтересовалась Ода.

– То ли за оскорбление какое-то, то ли за обман какой-то, трудно понять, – промолвил Святослав. – Эти черти косоглазые галдят все разом, как вороньё! Вон тот бритоголовый с серьгой в ухе возмущается наглостью Шарукана, а его сосед в войлочной шапке требует, чтобы Шарукан и Сугр убирались отсюда подобру-поздорову. Вот и сыновья Терютробы поднялись… Думаю, будет свалка.

– Надо остановить их! – забеспокоилась Ода.

– Я – гость, – пожал плечами Святослав. – Я могу токмо наблюдать.

Всеволод отдал приказ одному из своих приближённых, тот живо привёл в пиршественный зал княжеских дружинников, дабы те вовремя разняли знатных степняков, если те схватятся врукопашную. Однако хан Терютроба сумел сам навести порядок, его люди обезоружили Шарукана и Сугра, которые единственные из половцев явились на пир с кинжалами, и бесцеремонно удалили обоих с застолья. Ушла с пиршества и вся свита Шарукана.

Терютроба извинился перед Всеволодом и Святославом за своих несдержанных сородичей, заметив при этом, что в Степи все знают Сугра и Шарукана как известных забияк.

Красавица Анна пробудила в чувствительном сердце Всеволода самые потаённые струны. Всеволоду доставляло непередаваемое наслаждение угождать своей юной жене даже в мелочах. Запах её волос, упругость её нежного тела, блеск прекрасных глаз манили сластолюбивого Всеволода, как манит путешественника живописная горная долина или морской берег с пенным прибоем.

В этой степной девушке не было той излишней утончённости в манерах, какой обладала первая жена Всеволода, гречанка Анастасия. Живая и общительная натура Анны была скована обычаями её народа, далающими всякую женщину замкнутой и скрытной даже в кругу семьи. Всеволоду удалось в короткий срок завоевать доверие к себе Анны уже только тем, что он усердно взялся изучать половецкий язык. Общение мужа с нею на её родном языке раскрепостило Анну, преграда, которой она более всего боялась, – исчезла. С самого начала их совместной жизни между восемнадцатилетней ханской дочерью и тридцативосьмилетним переяславским князем установились доверительные отношения.

– Шарукан неспроста дерзил моему отцу, – призналась Анна Всеволоду на другой день после пира. – Он тоже добивался моей руки, но мой отец отказал ему. У Шарукана уже есть три жены, а, по нашим поверьям, быть четвёртой женой считается плохой приметой. Шарукан затаил обиду на моего отца, а он обид не прощает никому. Несчастье я принесу тебе, Всеволод. Отныне Шарукан и тебя будет считать своим недругом.

– Не отдам я тебя Шарукану, даже если он всю Степь на меня исполчит, – пылко произнёс Всеволод, ласково коснувшись пальцами нежной щеки Анны.

Подобное проявление чувств растрогало Анну, в её глазах заблестели слёзы. Анна склонила голову к мужу на плечо, такое широкое и крепкое. Разве могла она представить когда-нибудь, что станет женой такого сильного и красивого витязя с добрыми голубыми глазами. Страх улетучился из сердца Анны, душа её наполнилась блаженной радостью – ведь так приятно чувствовать себя любимой!

«Как хорошо, что у христиан в обычае иметь всего одну жену, – подумала Анна. – У меня не будет соперниц в этом прекрасном дворце!»

Трудно сказать, что побудило Изяслава навестить в темнице пленённого полоцкого князя. Может, на него подействовало замечание воеводы Коснячко, что Всеслав как будто стал сговорчивее, или страх перед анафемой, которой пугает великого князя митрополит. Да и Гертруда всё время намекает Изяславу, мол, пора что-то делать со Всеславом, уж более года томится он в неволе. Бояре киевские тоже ждут от своего князя какого-то решения; не всем им пришёлся по душе вероломный захват Всеслава.

Недавний поход Святополка на Полоцк закончился неудачей: не впустили полочане Изяславова сына в свой город. Почти месяц простояла киевская дружина под стенами Полоцка, – сказывают воеводы, отменно укрепил свою столицу Всеслав! – да так ни с чем назад и воротилась. Изяслав отругал Святополка, наговорил ему много обидного, в довершение лишив его смоленского стола. Получается, хоть и пленил Изяслав Всеслава, но победой своей воспользоваться не может, ибо вотчина Всеславова по-прежнему ему неподвластна.

Святослав носа из своего Чернигова не высовывает, притаился там, выжидает чего-то. Ясно чего, как старший брат станет выпутываться из столь затруднительного положения. А ведь Святослав первый одобрил намерение Изяслава: не вести переговоры со Всеславом, но пленить его. Всеволод сразу возмутился, мол, не по-христиански это. Святослав же тогда и бровью не повёл. Теперь хитрец Святослав посиживает у себя в Чернигове и делает вид, что он тут ни при чём. Ох, как не нравятся Изяславу такие замашки Святослава! В детстве так же бывало: напроказничают братья вместе, а отдуваться за проказы приходилось одному Изяславу.

Темница представляла собой большой деревянный сруб, врытый глубоко в землю. Свет проникал сюда через маленькое оконце почти под самым потолком, через это же отверстие узнику подавали еду и питьё. Воздух в темнице был спёртый, от отхожего места несло испражнениями.

Изяслав вступил в это мрачное обиталище в сопровождении двух вооружённых дружинников. Один из воинов держал в руке смолистый факел, другой принёс стул для великого князя.

Пленник лежал на узком ложе у стены прямо в одежде и сапогах. При виде столь высокого гостя Всеслав сел, опустив ноги на земляной пол.

– Здрав будь, Всеслав Брячиславич, – промолвил Изяслав, усаживаясь на стул.

– Князь Всеслав Брячиславич! – надменно произнёс узник, не спуская с Изяслава настороженного взгляда.

Ответного приветствия киевский князь так и не услышал.

До этого Изяслав виделся со Всеславом месяца три тому назад. В тот раз Всеслава выводили наверх для встречи со священником. Выполняя просьбу Всеслава, священник принёс ему небольшую икону. Изяслав поначалу подумал, что Всеслав сильно занемог и потому пожелал получить отпущение грехов. Изяслав даже обрадовался этому, ибо ненасильственная смерть Всеслава развязала бы ему руки. Однако Всеслав, как оказалось, был не только крепок телом, но и твёрд духом.

С той последней встречи с Изяславом он почти не изменился, лишь борода его стала длиннее.

Лицо Всеслава вполне могло служить олицетворением несгибаемой воли. Тяжёлый покатый лоб его прорезали крутые надбровные дуги, длинный прямой нос и широкие скулы придавали суровость чертам полоцкого князя. Тёмно-русые пряди волос, свисавшие до плеч, густые усы и борода совсем не старили Всеслава, глаза которого горели молодым огнём. Всеслав был похож на хищного зверя, запертого в клетке, которого стоит только подразнить – и он мигом выпустит когти.

Изяслав не хотел спорить и ругаться со Всеславом. Он даже оделся поскромнее, дабы узник не подумал, что киевский князь кичится перед ним роскошью своего платья. Изяслав надеялся договориться со Всеславом, поскольку запугивать его было бесполезно.

– Воевода Коснячко поведал мне, что ты хотел меня видеть, князь, – солгал Изяслав, не зная, с чего начать разговор с пленником.

Всеслав усмехнулся и опёрся спиной о бревенчатую стену, из пазов которой торчал мох.

– Я лишь спросил у воеводы, как поживает князь киевский, – сказал он. – Странно истолковал Коснячко мои слова. Ну, коль ты здесь, княже, так и быть, признаюсь, что надоела мне твоя репа! Хоть бы мяском меня порадовал.

– Тебе разве не приносят мясо с моего стола? – удивился Изяслав.

– Может, и носят, да, видать, не доносят, – ответил Всеслав.

Изяслав озабоченно покачал головой, изобразив недовольство на своём лице:

– Сам допрошу мечников, куда они девают княжескую долю. Крысы не шибко тебя беспокоят, князь?

– Не шибко. – Всеслав потянулся, расправив могучие плечи. – У меня крысам поживиться нечем.

Взгляд Изяслава задержался на иконе, пристроенной в углу над постелью. Всеслав слывёт колдуном-язычником, а, поди ж ты, и он в Бога верует! Или от отчаяния обратился Всеслав к молитвам.

Всеслав словно уловил мысли Изяслава.

– Кто к Богу, к тому и Бог, – сказал он.

Изяслав не удержался от язвительного упрёка:

– Господь-то, чай, не забыл, как ты Софию Новгородскую разграбил.

– Потому-то я и здесь ныне, – без заминки промолвил Всеслав, и в голосе его звучало смирение, а не досада. – Несу покорно крест свой и на милость Господню уповаю.

– А от меня ты не ждёшь милостей, княже? – напрямик спросил Изяслав.

– От тебя не жду, – откровенно признался Всеслав.

– Ведаешь ли ты, князь, зачем я пришёл к тебе? – Изяслав посмотрел в глаза Всеславу.

– Догадываюсь. – Всеслав сверкнул белыми зубами. – Дружина твоя несолоно хлебавши из-под Полоцка вернулась, потому ты здесь, Ярославич.

Изяслав вздрогнул.

– Откуда тебе это ведомо?

– Воробушек у окна начирикал, – с ехидцей в голосе ответил Всеслав. – Заманил ты в ловушку князя полоцкого, Изяслав, но люд полоцкий тебе в ловушку не заманить. В Полоцке испокон веку чествуют род Брячислава, и Ярославову роду над полочанами власти не держать!

– Предлагаю тебе дружбу, Всеслав, – превозмогая себя, произнёс Изяслав. – Коль поклянёшься мне в том, что отныне будешь един помыслами со мной, тогда отпущу тебя и сынов твоих на волю.

– А коль не дам я такой клятвы? – Всеслав горделиво вскинул голову.

– Тогда сидеть тебе в этом порубе до конца дней своих! – резко бросил Изяслав и поднялся со стула.

Теперь надо было уходить, но Изяслав почему-то медлил, пристально разглядывая косматого верзилу в помятой княжеской одежде, сидящего перед ним с таким видом, будто он и не узник вовсе. Непостижимый человек!

– На что ты надеешься, Всеслав? – угрюмо проговорил Изяслав. – От кого ждёшь помощи?

Всеслав указал пальцем на икону:

– От Него жду подмоги, княже. Токмо от Него! Заметь, пока ты здесь, Он всё время на тебя глядит, с осуждением глядит.

Изяслав невольно сделал шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть лик Спасителя на иконе. В глазах Иисуса и впрямь было что-то хмурое и осуждающее.

– Думаешь, на мне грехов больше, чем на тебе! – Изяслав перевёл взгляд на Всеслава. – Думаешь, ты чище меня!

– Я крестного целования не нарушал, и меня от церкви отлучать не собираются, – сказал Всеслав. – Вот и посуди, кто из нас чище, княже киевский.

«И про это ему ведомо! – раздражённо подумал Изяслав. – Будто торг киевский за окном его темницы. Ну, отец Георгий!.. Ну, Коснячко!..»

Изяслав покинул темницу раздосадованный, не зная, на кого выплеснуть своё раздражение. Первым попался на глаза Изяславу воевода Коснячко.

– Ты кого ко Всеславу приставил, боярин, ротозеев-болтунов вместо надёжных мечников! – накинулся на воеводу Изяслав. – Почто Всеславу ведомо о том, о чём ему и ведать-то не должно?! А?.. Почто монахов пускал к пленнику? Отвечай!

– Ты же сам, княже, разрешил священнику навещать Всеслава, – пытался оправдываться Коснячко.

– «Разрешил, разрешил!..» – горячился Изяслав. – То, что я разрешил, ты ещё несколько раз обдумать должен, прежде чем исполнять! Ты – воевода иль хвост поросячий? Кругом одни олухи!..

Коснячко сердито запыхтел, но смолчал.

Досталось от Изяслава и Гертруде, которая неосторожно завела речь о Всеславе во время обеда. Гертруда была недовольна тем, что Изяслав лишил её любимца Святополка смоленского княжения. Придя в ярость, Изяслав швырнул на пол стеклянную венецианскую вазу. Наговорив жене немало грубых слов, Изяслав удалился из-за стола.

На другой день в Чернигов и Переяславль умчались гонцы из Киева. Изяслав замыслил большой поход на Полоцк.

С большой неохотой откликнулись Святослав и Всеволод на призыв старшего брата. Перед тем как собрать войско, оба приехали в Киев, желая узнать, что это взбрело Изяславу в голову накануне жатвы смердов от работы отрывать.

– Я не требую отрывать смердов от работ в поле, – молвил братьям Изяслав, – двинемся лишь с дружинами и застигнем полочан врасплох. Втроём-то мы живо возьмём Полоцк! Примучим удел Всеслава, тогда вся Русь будет в нашей власти! Наступит конец распрям и раздорам. Учиним новый порядок распределения столов княжеских.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался Святослав. – Сказывай, брат, что ты надумал.

– Надумал я, братья, узаконить порядок, при коем старший сын великого князя должен держать свой стол в Полоцке, а старший сын следующего по старшинству брата должен занимать княжеский стол в Новгороде, – сказал Изяслав. – Всеславу же и его потомкам вообще не давать столов княжеских. Пусть токмо Ярославов род властвует над Русской землёй.

– Дельная задумка, брат, – восхитился Святослав. – Предлагаю выпить за твою светлую голову, княже киевский!

– А что со Всеславом делать? – спросил Всеволод.

– Это мы решим после похода на Полоцк, – отмахнулся Изяслав.

– Верно, – согласился Святослав. – Незачем раньше времени голову ломать.

Всеволод не стал спорить, видя, что старшие братья заодно.

К концу августа собрались в Киеве конные дружины братьев Ярославичей. Осталось лишь дождаться, когда подойдёт из Новгорода Мстислав со своими воинами. Своего старшего сына Изяслав собирался посадить князем в Полоцке. Наконец дружина Мстислава вступила в Киев. И в этот же день прискакал всадник от переяславских торков с тревожной вестью. Огромная половецкая орда вышла из степей и приближается к Переяславлю.

Князья поначалу восприняли это известие спокойно. Может, это орда хана Терютробы вышла к русским рубежам.

– Я пойду с дружиной к Переяславлю, – сказал Всеволод, – коль это и впрямь мой тесть Терютроба подкочевал к моим пределам, то сговорю и его в поход на Полоцк.

– И то верно, – обрадовался Изяслав, – руками половцев одолеем полочан, а дружины свои сохраним. Скачи, брат, к хану! Обещай ему златые горы!

Всеволод не мешкая повёл свою дружину к Переяславлю.

На полпути ему встретились всадники-русичи из переяславских дозорных. Всеволод узнал от них, что половцы жгут сёла вокруг Переяславля, полонят смердов, угоняют скот, а во главе орды стоят ханы Шарукан и Сугр. Конницы у ханов видимо-невидимо, свои обозы степняки оставили перед пограничными валами.

Всеволод повернул обратно в Киев.

Князья собрали воевод и стали держать совет.

– Так ли уж много поганых пришло из Степи, – молвил Изяслав. – По слухам, Шарукан не самый могучий хан в степях.

– Я своим дозорным верю, – сказал Всеволод, – коль по их словам степняков великое множество, значит, так оно и есть.

– Чего тут долго толковать, – подал голос Коснячко, – надо поднимать конные полки и ударить по нехристям, покуда они с полоном в Степь не ушли.

Коснячко поддержал воевода Чудин:

– У нас в Киеве собрано восемь тыщ конников, это ли не сила!

– Вспомните, братья, как в позапрошлом году наша рать разбила орду хана Искала, – вставил Тука, брат Чудина. – Половцев и тогда было великое множество, но не выдержали они сечи с нами. Не выдержат и ныне!

– Нужно лишь застать поганых врасплох! – потряс кулаком Коснячко.

Изяслав поглядел на своих братьев. Что они скажут?

– Коль немедля выступим, может, и застигнем врасплох поганых, – поглаживая бровь, задумчиво произнёс Святослав, – а ежели станем пешие полки собирать, то время потеряем.

– Коннице без пешцев воевать несподручно, – высказал своё мнение Всеволод, – всё равно что однорукому с двуруким бороться.

– У половцев всё войско конное, и ничего – воюют, – возразил на это Коснячко.

– Степняки воюют наскоками да засадами, а в правильном сражении они выстоять не могут, – заметил Всеволод, бросив на Коснячко холодный взгляд.

– А мы применим против поганых их же хитрые ухватки! – азартно воскликнул Тука.

Видя, что киевские воеводы настроены воинственно, в том же духе заговорили и воеводы переяславские.

Первым высказался Ратибор:

– Покуда будем пешую рать скликать, день-два потеряем, да и не сможем мы с пешей ратью внезапно на поганых свалиться. Нешто пешие ратники за конниками угонятся?

– Я тоже мыслю, что надо выступать с конными полками, княже, – сказал воевода Никифор, обращаясь ко Всеволоду. – Коль не одолеем поганых, то за стенами Переяславля укроемся.

– Да как не одолеем?! Как не одолеем?.. – фыркнул Коснячко. – С восемью-то тыщами конников!

– А ежели у Шарукана двадцать тыщ всадников, что тогда? – резко проговорил Всеволод.

Коснячко подавил раздражённый вздох, всем своим видом говоря, мол, я всё сказал, пускай теперь говорят другие!

– Сила рати не в числе, но в храбрости и опытности воинов, – ворчливо обронил Тука. – Вот мы тут сидим да рядим, а поганые тем временем русских людей в неволю уводят. Хорошо ли это, братья?

– Вели, князь, седлать коней. Притопчем мы ныне полки половецкие! – воскликнул Чудин, протянув правую руку к Изяславу. – С нами Бог и сила крестная!

Изяслав поднял ладонь, призывая к тишине, и торжественно промолвил:

– Вручаю себя, всех вас, братья и соратники мои, и войско наше провидению Господню. Да снизойдёт гнев Божий на орды поганские вместе со стрелами и мечами воинов христианских. С Богом! Верю, не оставит нас удача!

– Неплохо бы испросить благословения у святого Антония, – сказал Всеволод. – Антоний наперёд не токмо мысли читать может, но и события многие предвидит.

Изяслав нахмурился и хотел было упрекнуть Всеволода в намеренном замедлении выступления дружин, однако Святослав согласился со Всеволодом. Изяслав скрепя сердце не стал возражать.

Князья сели на коней и отправились в Печерскую обитель.

Вечернее солнце спряталось за тучи, где-то вдалеке слабо ворочался гром. Дорога вела через сосновый лес, который тянулся почти от самых Лядских ворот Киева до старой великокняжеской усадьбы Берёстово.

Изяслав скакал впереди на своём любимом белом коне. Красный плащ, словно крылья, развевался у него за плечами. Немного приотстав от великого князя, уверенно правил вороным длинногривым жеребцом Святослав. Почти вровень со Святославом скакал Всеволод на своей тонконогой саврасой кобылице. Следом за князьями мчались полсотни всадников, воеводы и дружинники.

Отряд миновал Берёстово и свернул на просёлочную дорогу, более похожую на тропу. Обступивший её лес был более светлым, здесь росли дуб, клён, липа, ясень… Дорога то круто взбиралась на склон холма, то резко шла под уклон. Наконец впереди замаячила деревянная церковь на вершине зелёной горы. Лес расступился, открыв склоны горы, поросшие невысокими кустами и густой травой. Пастбища тут были привольные.

Всадники перевели коней на шаг и начали медленный подъём на гору.

Оказалось, что монахи уже каким-то образом проведали о набеге половцев, но они никак не ожидали увидеть в своей обители Изяслава и его братьев.

При виде князей, собравшихся защищать Русь от степняков, игумен Феодосий даже прослезился.

– Святой отец, мы приехали к старцу Антонию, – заговорил с игуменом Святослав. – Хотим услышать благословение из его уст.

Стоящий рядом со Святославом Изяслав высокомерно молчал. Он ещё не забыл, какими словами укорял его печерский игумен за подлое пленение Всеслава.

Феодосий дрожащей рукой осенил князей крестным знамением и вызвался сам проводить их к старцу Антонию, живущему отдельно от монастырской братии.

Узкая тропинка вела по склону горы прямо через заросли молодых клёнов, углубилась в лес, полный запахов и тихих шорохов, словно засыпающая природа укладывалась спать на своё девственное ложе. Тяжёлые шаги князей и их свиты, треск сухих веток и шелест листвы нарушали эту вечернюю гармонию из лесных звуков. Князья торопились. Феодосий задыхался от быстрой ходьбы. Однако игумен безропотно нёс своё изнурённое постами и ночными бдениями старческое тело сквозь чащу к видневшемуся впереди просвету между деревьями.

На опушке леса игумен остановился, тяжело опершись на посох, и устало произнёс:

– Дальше вы сами отыщете дорогу, други мои.

Феодосий указал рукой направление пути и коротко пояснил:

– Вон за тем дубом спуститесь немного вниз по склону, там и увидите пещеру Антония. Да укрепит вас Господь, дети мои!

Игумен ещё раз перекрестил спины удаляющихся князей.

…Смутно погромыхивали в небесной дали рокочущие громы; душный ветер срывался с ветвей огромного дуба, который горделиво возвышался на плече горы, напоминая издали голову великана. На северо-востоке полыхали зарницы, будто горячие отсветы гигантских кузниц в тёмных небесах. Стояла тревожная тишина.

Князья и их немногочисленные спутники, словно вмиг оробев, застыли перед тем, чьё возвышенное одиночество они осмелились нарушить. Кусты орешника обрамляли это уединённое место, скрытое от случайных взоров гребнем горы, где рос дуб-великан. С восточной стороны убежище отшельника могли узреть разве что быстрокрылые ласточки или коршуны, парящие над лугами и рощами. Здесь царили тишина и покой. Это место приглядел для своего уединения схимник Антоний, по-русски Антипа, родом из города Любеча.

После неловкой паузы Изяслав первым обратился к Антонию:

– Поганые идут на Русь, и несть им числа. Я и братья мои исполчились на них. Митрополит Георгий благословил воинство наше и окропил святой водой наши боевые хоругви. Мы же пришли к тебе, преподобный отче, дабы услышать из твоих уст вещее предреченье на наш ратный замысел. Хотим также получить твоё благословение на сечу с погаными, святой отец.

Отшельник со смиренным видом сидел на обрубке бревна у входа в пещеру, которую он некогда сам и выкопал. На нём была серая грубая ряса, подпоясанная верёвкой, в жилистых руках посох. Полузакрытые глаза отшельника были устремлены на какие-то непонятные знаки, начертанные острым концом посоха на земле у его ног.

– Неужели печерский монах-схимник ближе к Богу, нежели сам митрополит? – скрипучим голосом промолвил Антоний и пристально взглянул на Изяслава из-под косматых бровей. – Иль в моих устах вы хотите услышать глас Божий?

Наступило тягостное молчание, в котором явственно прозвучал тяжёлый вздох старца.

– Любо мне видеть, князь Изяслав, в сей грозный час рядом с тобой братьев твоих, но… – Старец вяло махнул рукой. – Тщетны усилия ваши, князья, не одолеть вам силы поганской. Участь ваша на челе у каждого из вас, и – увы! – горькая та участь. Не помогут вам ни святая вода, ни ратный дух, ни молитва. И ежели спасут вас от поганых, то скорее ваши быстрые кони, чем мечи и копья!..

Изяслав резко выпрямился и сразу стал заметно выше ростом.

– Я вижу, в тебе доселе живёт обида на меня, отче, – гневно сказал он. – Так ты мстишь мне тем, что предрекаешь поражение от поганых. Иль не сыскал ты иного способа досадить мне?.. – Всеволод предупреждающе схватил Изяслава за руку, но тот сердито высвободился и продолжил тем же гневным тоном: – Уж не думаешь ли ты, старый филин, что я после твоих слов распущу полки и спрячусь от поганых за стенами Киева? Ты, что ли, своими молитвами спасёшь Русь от нехристей? Злобой ты покрылся, преподобный отче, словно старый пень мхом.

Вырвав свою руку из цепких пальцев Всеволода, Изяслав зашагал прочь от пещеры отшельника. Коснячко и Тука, злобно усмехаясь, последовали за своим князем. Они так же, как и Изяслав, недолюбливали старца Антония.

Антоний со слабой усмешкой покачал своей наполовину лысой головой и вдруг с раздражением ткнул посохом в землю. Его тёмное от загара лицо, сморщенное, как печёное яблоко, исказила досадливая мина.

– За грехи, за грехи наши наслал Господь поганых на землю Русскую! – воскликнул монах и погрозил сухим кулаком в сторону удалившегося Изяслава. – Вот оно, нарушение клятвы и пленение Всеслава! Вот чем обернулось пренебрежение крестоцелованием! В аду тебе гореть, ироду проклятому!

Маленькие бесцветные глазки отшельника враз стали большими и круглыми, как у совы, в них полыхнули искры дикой ярости. Рот схимника исказила гневная гримаса.

Антоний тыкал в землю остриём посоха, тряс седыми космами, похожими на мочала, и сердито выкрикивал:

– В себе самих наказанье своё носим и не ведаем о том. Грешим, молясь, и на молитву идём с помыслами греховными. Простой человек грешит себе на погибель, но князь – на погибель княжеству своему! В Господа безнаказанно плюнуть нельзя. Обернётся сей плевок страшной бедой для всего народа, а перед смертельной опасностью все равны: и князья, и бояре, и смерды, и холопы… Я, сирый и убогий, жизнь и силы последние покладаю в молитвах и бдении во имя процветания Духа Святого на Руси, во спасение земли Русской. Тщусь приблизить Царствие Милосердное, ибо сказано, что придёт срок, и воссияет звезда с Востока, и снизойдёт на землю Спаситель мира. Да, видать, напрасен мой каждодневный труд во благо всех людей, тонет моя добродетель в море грехов людских…

Антоний зарыдал горько-горько, и слёзы крупными градинами покатились по его измождённым щекам – чистые слёзы праведника.

Вдруг, словно по мановению невидимой руки, смолкли дальние громы и небо на востоке прояснилось, на западе же розовой дымкой разлился закат. Воздух стал чище и невесомей, и стало как-то светлее вокруг, несмотря на то что солнце скрылось за лесом.

Антоний огляделся по сторонам и вскочил, бросив посох.

– Услышал… услышал Господь мои слова, увидел слёзы мои и мысли мои прочитал! – радостно забормотал отшельник, оглядывая небо счастливыми глазами.

Святослав и Всеволод упали на колени, как подкошенные, и принялись истово молиться, осеняя себя раз за разом крестным знамением. С таким же благоговением преклонили колени и их бояре.

– Отче наш, Иже еси на небеси! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли! – неистово выкрикивал старец Антоний, задрав голову и раскинув в стороны худые руки. – Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Постепенно сумрак окутал поляну возле пещеры. На прояснившемся небе заблестели первые звёздочки.

– Встаньте, дети мои, – усталым голосом произнёс Антоний. – Предначертаний Господних нам не изменить, но пример Иисуса Христа говорит нам, что надо стремиться жить достойно и достойно умирать, коль придёт наш час.

– Благослови нас, отче, на ратный труд, – сказал Святослав, не вставая с колен. – Быть может, в последний раз…

– Благослови, отче, – тихо повторил Всеволод, не сдерживая слёз.

Дружины Ярославичей выступили из Киева, когда уже совсем стемнело. Изяслав держался с братьями подчёркнуто грубо. Вернувшись из Печерской обители, он приказал без промедления объявить для дружинников сбор в поход.

Святослав и Всеволод ни в чём не прекословили Изяславу, подчиняясь всем его повелениям. Оба, не сговариваясь, решили исполнить свой долг до конца, каким бы ни стал их жребий.

Ночью конные полки переправлялись через Днепр у Оболони, затем с рассвета до полудня войско Ярославичей двигалось кратчайшей дорогой к Переяславлю. У села Перегряды, уже во владениях Всеволода, на широком лугу взорам русичей открылся стан торков. Это был курень хана Колдечи, укрывшийся от половцев в глубине русских земель.

Ярославичи разбили лагерь рядом с торками.

Колдечи пришёл к русским князьям с двумя своими военачальниками. Хан торков был полон решимости сражаться с половцами.

– Под моим стягом пятьсот всадников, великий князь, – сказал Колдечи Изяславу. – Далече ли отсель русские пешие полки? Как скоро они подойдут сюда?

– Мы и без пешей рати совладаем с погаными, – высокомерно ответил Изяслав хану торков.

– Половцев много, как саранчи, – предостерёг князей Колдечи.

– Чем гуще трава, тем легче косить, – с усмешкой вставил Коснячко.

– Поднимай своих воинов, друже, – сказал Изяслав. – Выступаем немедля!

Колдечи отвесил поклон Изяславу и удалился.

Через час войско Ярославичей, увеличившись на пятьсот конных торков, двинулось дальше.

Навстречу конным дружинам попадались смерды со своими семьями, бежавшие из переяславских сёл: кто-то ехал на повозке, кто-то шёл пешком. Многие крестьяне гнали за собой скот. Грозный вид русской рати пробуждал в глазах селян надежду на скорое избавление от бесчинствующих степняков. Крестьянские дети радостно махали дружинникам руками, их матери осеняли крестным знамением проходящие мимо конные колонны, сверкающие железом броней и щитов. Мужики наперебой рассказывали воеводам, где и когда они видели половцев, откуда держат путь.

Ближе к вечеру вернулись дозорные и сообщили князьям, что основная масса половцев замечена за рекой Альтой, мелкие же группы степняков рассыпались по всей Переяславской вотчине.

– Ежели мы хотим засветло напасть на поганых, то надо поспешать, – сказал Изяслав братьям. – До реки Альты около двадцати вёрст.

– Будем скакать без передыха – коней загоним, – промолвил Всеволод.

– На рысях пойдём, – сказал Изяслав, – через каждые пять-шесть вёрст будем делать привалы.

Как ни торопились князья, но сумерки наступили раньше того, как они успели довести свои усталые дружины к речке Альте, притоку реки Трубеж.

Братья Ярославичи с небольшой свитой поднялись на холм, чтобы оглядеть окрестности перед предстоящей битвой. Закат ещё не погас. В смутной сизой мгле за Альтой был виден далёкий стан половцев. Там горело множество костров, плотно стояли конусообразные шатры. Издали доносился неясный гул, в котором иногда явственно различались выкрики степняков и рёв верблюдов.

– Ну, что я говорил, – с довольным видом произнёс Изяслав, – поганых не так уж и много.

Половецкий лагерь и впрямь не выглядел очень уж большим.

– Судя по дымам, в становище около шести тыщ степняков, – щуря глаза, сказал Святослав. – Никак не больше.

– Надо бы вновь разослать дозорных да пошарить вокруг: может, это не единственное становище половцев, – заметил осторожный Всеволод. – Колдечи уверяет, что поганых гораздо больше десяти тыщ.

– У страха глаза велики, – усмехнулся Изяслав, – нашёл кому верить! Хватит рассуждений, братья, ударим на поганых, покуда совсем не стемнело.

– А ежели и впрямь не вся сила поганская тут, – в раздумье проговорил Святослав. – Не угодить бы впросак.

– Тем лучше, – нетерпеливо воскликнул Изяслав, – будем бить поганых по частям! Ну же, решайтесь, братья! Время дорого!

Всеволода одолевали сильные сомнения, и он не скрывал этого.

– Я предлагаю дождаться рассвета, – твёрдо сказал он.

– У нас сейчас имеются два союзника: внезапность и темнота, – горячился Изяслав. – И ты хочешь, брат, лишиться их. Это ли не глупо!

– В полной темноте мы можем и своих, и чужих перепутать, – вставил Святослав. – Я согласен со Всеволодом, лучше дождаться утра.

Изяслав сердито плюнул себе под ноги:

– Сильно же вас запугал плешивый монах-отшельник! Чего же мы тогда поспешали сюда, поганые и сами пришли бы к нам.

Дружины ожидали князей, изготовившись к битве. Узнав, что сражение перенесено на утро, воины принялись рассёдлывать коней, ставить палатки и разводить костры, чтобы приготовить ужин.

Всеволод, расставив караулы вдоль реки, прилёг, собираясь вздремнуть до рассвета, но поспать ему не дали. Пришёл гридень от Изяслава, позвал на совет в шатёр киевского князя.

Всеволод нехотя натянул на ноги красные сапоги, набросил на плечи корзно и вышел из палатки. Недобрые предчувствия томили его.

В шатре, кроме Изяслава, находились Святослав с черниговским воеводой Перенегом и все киевские воеводы.

Речь держал воевода Коснячко:

– Дивлюсь я малодушию иных имовитых мужей, кои теряют свой ратный дух, веря в приметы и в разные глупые предсказания выживших из ума старцев…

Всеволод опустился на скамью рядом со Святославом.

– Слушай, брат, как Коснячко нас с тобой костит, – усмехнулся Святослав.

Между тем Коснячко продолжил с ещё большим пылом, видя молчаливое одобрение на лице Изяслава:

– На войне кто первый меч обнажит, за того и удача. Опять же ночью врага сподручнее привести в смятение. Зря, что ли, окропил наши стяги святой водой митрополит Георгий. Не оставит нас Господь в трудный час! До поганых чуть более версты, а мы что же, спать завалимся?! А коль уйдут нехристи с рассветом?..

– Вот именно, – подхватил Изяслав, – коль упустим мы поганых, не стыдно ли нам будет, братья?

– Не верю я, что всё воинство половецкое стоит перед нами, – раздражённо проговорил Всеволод. – Угодим в засаду – пропадём все зараз.

– Да лучше пропасть, чем терпеть злую напасть! – вспылил Изяслав.

– Тихо, братья, – вскочил Святослав. – Тихо! Эдак вы друг на друга мечи обнажите.

– Моё слово таково, – сверкнул глазами Изяслав. – Я веду свою дружину на поганых, а вы тут молитесь, чтобы прислал вам Господь в подмогу ангелов небесных. Коснячко, поднимай воинов!

– Ну вот и столковались, – мрачно промолвил Святослав, переглянувшись с Перенегом. – Что ж, буди черниговцев, боярин.

Всеволод встал и направился к выходу из шатра.

– Ты с нами, брат? – окликнул его Святослав.

– А куда вы без меня! – огрызнулся Всеволод.

…Ночь укутала землю тёмным саваном, и только вдали за рекой светилось зарево от половецких костров. Молодая луна проглянула из-за туч, коснулась своими холодными лучами железнобоких всадников, переходивших вброд обмелевшую речку, зажгла тусклые блики на остриях тяжёлых копий, на металлических умбонах щитов. Дружины двигались в глубоком молчании, лишь шумела вода под копытами коней и шелестели кусты, через которые продирались дружинники, выходя из реки на противоположный берег.

Сразу за Альтой расстилалась равнина, заметно повышающаяся по направлению к половецкому стану.

Киевский конный полк перешёл через реку первым. Киевляне уже заканчивали боевое построение, когда справа от них заняла место черниговская дружина, а по левую руку выстроились переяславцы и торки.

– Ну, скоро они там разберутся, кому где стоять! – злился Святослав на нерасторопность киевлян. – Не войско, а стадо баранов!

Черниговская конница стояла, растянувшись в четыре линии по шестьсот конников в каждой. Святослав и его сыновья находились в передней линии. Роман сквозь зубы поругивал своего белогривого горячего жеребца, которому не стоялось на месте. Давыд был непроницаемо молчалив.

Где-то невдалеке пропела ночная птица.

«Коль она пропоёт ещё раз, то мы победим!» – мысленно загадал Олег, похлопав по тёплой шее своего гнедого.

Птица вновь пропела, и вскоре ещё раз. И смолкла.

Сердце Олега наполнилось трепетной радостью.

От Изяслава прискакал гридень с приказом к черниговскому князю: «Наступать!»

Святослав привстал на стременах, обернувшись к своим старшим дружинникам.

– Братья, нам первым предстоит мечи окропить! С Богом! Вперёд!

Черниговцы погнали коней к сияющему впереди зареву. Грозный топот множества копыт разнёсся над притихшей степью. Почти одновременно с черниговцами устремилась на врага и переяславская дружина. Киевский конный полк почему-то замешкался и приотстал.

Мигом пролетели несколько минут стремительной скачки, и вот он – половецкий стан. Русичи бросились к половецким шатрам, запрыгивали в крытые повозки степняков. Отовсюду доносились громкие голоса и выкрики. Врагов не было и в помине, лагерь был пуст. Причём степняки явно бежали отсюда совсем недавно, поскольку многие костры ещё не успели догореть.

Князья собрались на совет.

– Протянули вола за хвост! – негодовал Изяслав. – Упустили поганых!

Святослав и Всеволод выглядели виноватыми, не зная, что сказать на упрёки старшего брата.

– Недавно ушли отсюда половцы, и часа не прошло, – сказал Всеволод. – Мы сможем догнать их!

– Думается мне, братья, всё это неспроста, – проворчал Святослав. – Не иначе, что-то замыслили поганые.

Олег спешился возле большого жёлтого шатра. Обнажив меч, он вбежал в шатёр. Там царил полумрак. В очаге тлели красные угли; от воды в котле, стоящем на железной треноге, поднимался пар. Под ногами у Олега валялся лук и колчан со стрелами. Масляный светильник на подставке освещал роскошные ковры на стенах – шатёр был круглый, как колокол. За тёмной занавеской в глубине шатра послышался шорох, а затем прозвучал не то чей-то вздох, не то всхлип. Не прячется ли там кто-нибудь?

Олег крепче сжал рукоять меча и отдёрнул занавеску.

Перед ним на постели из овечьих шкур лежала русская девушка лет семнадцати, совершенно нагая, с растрёпанными русыми косами. Руки девушки были заброшены за голову и связаны на запястьях узким ремнём, конец которого был привязан к вбитому в землю колышку. Полные ноги пленницы, светившиеся нежной белизной, были разведены широко в стороны и слегка согнуты в коленях, открывая взору Олега самый сокровенный тайник её прекрасного тела. Столь недвусмысленная поза невольно сохранялась пленницей из-за толстой палки, к концам которой также ремнём были прикручены девичьи лодыжки.

– Миленький ты мой!.. Да откуда же ты взялся?.. Иль Господь послал мне тебя во спасение! Услыхал Отец Небесный мои молитвы! – запричитала девица грудным бархатистым голоском, звук которого вызвал в княжиче прилив нежности.

Олег склонился над пленницей и мечом разрезал ремни на её ногах, затем он освободил от пут её руки.

– Почто нехристи связали тебя? – спросил Олег, убирая меч в ножны.

– Не давалась я им, – ответила девушка. – Эти черти узкоглазые вознамерились силой девства меня лишить. Трое их было. Судя по одежде, знатные степняки. Напугало их что-то, вскочили они на коней и утекли куда-то в ночь. Меня здесь оставили. Лежала я тут в страхе и печали, всё Богу молилась…

Говоря всё это, девица, словно забыв про свою наготу, сидела на овчинах и растирала затёкшие запястья рук. Её большие красивые глаза с какой-то преданной нежностью глядели на Олега. Она любовалась им и не скрывала этого. Олег, в свою очередь, не мог оторвать глаз от незнакомки, поражённый красотой её лица и фигуры. Судя по речи девушки и по её ухоженным рукам, она явно была из знатного сословия.

На вопрос Олега девица ответила, что она – боярская дочь, половцы захватили её вместе с матерью в отцовской усадьбе, что на реке Трубеж.

– Повязали нас половцы вместе с холопами нашими и погнали в Степь, – молвила девушка. – На меня обратил внимание какой-то знатный половчин. Он заставлял меня снимать с него сапоги, наливать вино ему в чашу. Всё хватал меня за грудь нехристь и приговаривал «караша» и «моя рабыня». Потом к нему пристали ещё два военачальника, увидев меня. Ох и натерпелась я страху, когда они стали спорить, кому из них я достанусь, аж за кинжалы хватались! Я поначалу думала, что одному язычнику отдаваться придётся, но, увидев, что сразу троим, решила: умру, а не дамся! Но разве могла я совладать с ними с тремя, с эдакими боровами! Они всё-таки раздели меня и связали…

Девушка испуганно ойкнула: в шатёр ворвались двое черниговских дружинников. Олег заслонил собой девицу и властным голосом приказал воинам удалиться. Гридни подчинились. Уходя, один из них взял с собой половецкий лук и колчан со стрелами, другой прихватил валявшийся рядом серебряный поднос.

– Мне надо бы одеться, миленький, – озабоченно промолвила девица и смущённо прикрыла руками свою роскошную грудь. – Погляди вокруг, чем мне можно прикрыться. Мою-то одежду нехристи в клочья изорвали.

Олег ободряюще улыбнулся девушке.

– Сейчас отыщу что-нибудь, пока же возьми мой плащ. – Он бросил к ногам девицы своё красное корзно. – Как зовут-то тебя, красавица?

– Млавой нарекли, – прозвучал ответ.

Девушка укуталась плащом, однако её ноги оставались открытыми. Млаве были приятны ласкающие взгляды этого мужественного юноши в богатом воинском убранстве, и она поощряла его к этому.

Олег обошёл шатёр в поисках хоть какой-нибудь одежды, но нашёл лишь пару мужских кожаных сапог и зелёную накидку с кистями.

– Ты из дружины князя Всеволода Ярославича? – обратилась Млава к Олегу.

– Нет, я из черниговской дружины, – ответил Олег, подходя к девушке со своими находками. – Я – сын князя Святослава Ярославича. – И Олег назвал своё имя.

Млава была приятно удивлена.

– Стало быть, Святослав Ярославич подоспел на выручку ко Всеволоду Ярославичу, – радостно промолвила она. – Ай, как славно!

Эта непосредственная радость Млавы умилила Олега.

– Киевская дружина тоже здесь, – с улыбкой сказал он. – На-ко, примерь.

– Что это? – Млава взяла из рук Олега сапоги и зелёную накидку. – Ты полагаешь, мне это следует надеть?

– На безрыбье и рак рыба, – пошутил Олег. – Не нагой же тебе появляться на глаза нашим ратникам.

Млаву охватило волнение. Сквозь войлок шатра до неё долетали громкие мужские голоса, топот ног, бряцанье оружия и уздечек – совсем рядом с ней находилось множество мужчин, хоть и русичей, но мужчин…

Млава торопливо примерила сапоги – они оказались ей великоваты. Затем она обернула вокруг бёдер зелёную накидку, свернув её вдвое. Получилось нечто среднее между короткой юбкой и набедренной повязкой. Пушистые кисти прикрыли Млаве её округлые колени. Закрепив на себе накидку кожаным ремешком, Млава оглядела себя и прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью.

– Думаю, сапоги с тебя не свалятся, а сверху прикроешься моим плащом, – сказал Олег, набросив своё корзно на девичьи плечи и щёлкнув застёжкой. – Вот так!

Благодарная Млава обвила шею княжича мягкими руками и поцеловала его в щеку. Как он добр и заботлив с нею, будто родной брат!

В таком положении застал Олега и Млаву Давыд, неожиданно забежавший в шатёр.

– Так вот чем занят мой брат! – с развязной ухмылкой воскликнул он. – Соблазняет половчанку, не теряя времени даром!

Олег раздражённо повернулся к Давыду:

– Эта девушка русская, поганые пленили её. Твои непристойные намёки тут неуместны!

Ухмылка исчезла с лица Давыда. Млава, смущённая его пристальным взглядом, опустила руки и отошла от Олега.

– Что же ты прикрыл плащом такую паву, брат? – Давыд приблизился к Олегу, в его глазах загорелись похотливые огоньки. – Эту красавицу, наоборот, следует раздеть донага, чтобы она отблагодарила тебя за спасение из плена, а заодно и меня. Поторопись, брат, времени у нас немного.

Млава испуганно попятилась, переводя растерянный взгляд с Давыда на Олега.

– Убирайся, Давыд! – с угрозой в голосе произнёс Олег.

– Добычу принято делить поровну, брат, – проговорил Давыд, всем своим видом показывая, что уходить он не собирается.

– Ищи своей доли в другом месте, – непреклонно сказал Олег.

Глаза двух братьев встретились. Во взгляде Олега было столько уверенности в себе, столько холодного презрения, что это вывело Давыда из себя. Он зло усмехнулся:

– Будя из себя ангела-то корчить, братец! Мне ведь ведомо, как ты с мачехой нашей…

Давыд закончил фразу откровенно пошлым словцом.

Кровь бросилась в лицо Олегу. Не помня себя от гнева, он съездил кулаком Давыду по зубам. Давыд пошатнулся, но устоял на ногах, его рука потянулась к мечу на поясе.

– Остерегись, Давыд, – грозно предупредил Олег. – Обезглавлю!

– Поглядим, кто кого обезглавит! – злобно бросил Давыд и обнажил свой меч.

В следующий миг длинный клинок сверкнул и в правой руке Олега.

Млава вскрикнула, в страхе прижав руки к груди.

Два меча со звоном скрестились, с лязгом ушли на новый замах и зазвенели вновь. После третьего выпада меч Давыда высек голубоватую искру из Олегова меча. Вот меч Давыда взвился над головой Олега…

Млава закричала и закрыла лицо руками.

Олег отразил опасный удар и хотел было поразить Давыда остриём меча в лицо, но тот ловко увернулся. Меч Олега пропорол войлочную стенку шатра. Олег развернулся, готовясь вновь напасть на Давыда. И в этот момент между княжичами возник, как из-под земли, воевода Регнвальд с мечом в руке.

– Вы что, ополоумели?! – зарычал Регнвальд, одним сильным ударом меча обезоружив Олега.

Потом Регнвальд так свирепо взглянул на Давыда, что тот быстро убрал свой меч в ножны и потупил очи долу.

Узрев перепуганную Млаву, Регнвальд выругался и вытолкал из шатра сначала Давыда, а затем и Олега.

Увидев на девушке Олегов плащ, Регнвальд кашлянул в кулак и хмуро проговорил, обращаясь к Млаве:

– Там, у возов половецких, наши гридни собрали ещё три десятка русских невольниц. Ступай туда, красавица. Не бойся, никто тебя не тронет!

Поскольку Млава по-прежнему робела, не решаясь выйти из шатра, Регнвальд взял её за руку и отвёл к группе русских женщин, сгрудившихся у пылающего костра. Женщины делили между собой половецкие одежды, найденные в шатрах, поскольку многие из них были полураздеты. К женщинам один за другим подходили киевские и переяславские воеводы, веля им покинуть половецкий стан и двигаться в сторону Переяславля. Всеволод Ярославич приказал троим своим гридням сопровождать бывших пленниц и охранять их в пути.

Заиграла боевая труба.

Дружинники бросились к своим лошадям. Во мраке степи за линией потухающих костров загудела лавина скачущей конницы – это киевляне и переяславцы устремились в погоню за половцами.

Олег собрался вскочить в седло, вдруг его кто-то окликнул. Он оглянулся. К нему подбежала Млава, расправляя на себе складки узковатого для неё тёмного платья. На ней не было ни зелёной накидки, ни Олегова плаща.

Млава показалась Олегу выше ростом, должно быть, из-за чёрного цвета платья. Не зная, с какими словами обратиться к ней, Олег взял девушку за руку и со вздохом сказал:

– Извини, что так всё получилось!

Млава ничего не ответила. Она глядела на Олега долгим, внимательным взглядом.

Олег не хотел отстать от черниговцев, стройными сотнями выезжавшими в тёмную степь, поэтому он торопливо промолвил:

– Мне пора, Млава. Прощай!

Млава схватила Олега за рукав, по её телу пробежала дрожь.

Олег перебросил поводья через голову коня и обернулся на девушку.

– Можно, я оставлю себе твой плащ? – сказала Млава.

– Конечно. – Олег улыбнулся ей.

– И… И мы больше не увидимся?

– Не знаю, Млава.

Она переспросила:

– Неужели мы больше не увидимся? – Её душили слёзы. – Поцелуй меня!

Млава крепко обняла Олега.

Первыми наткнулись на половцев переяславцы и торки. Летучие отряды степняков возникли неожиданно перед дружиной Всеволода Ярославича. Переяславские дружинники сошлись с половцами лоб в лоб. На шум битвы, завязавшейся в ночи, как хищники на запах крови, устремились дружины Изяслава и Святослава. Двумя широкими крыльями рассыпались киевляне и черниговцы по Степи, взяв половецкие сотни в кольцо. Половцы заметались, ища выхода из окружения, но всюду натыкались на копья и мечи русичей. Сеча длилась около часа, ни один степняк не ушёл живым из этой ловушки.

Князья, окрылённые удачей, повели свои дружины дальше, развернув их широким фронтом, как при облаве на волков. Девять тысяч всадников, топча ковыли, углублялись всё дальше в Степь, грозя смести любого врага на своём пути.

Постепенно бег русских коней замедлился. Впереди неожиданно разлилось море огней, словно тысячи рыжих мерцающих светляков усыпали вершину и пологие склоны обширного холма. Великое множество чёрных теней, стремительно перемещаясь, заполняли низину перед этим огненным холмом. Это были половецкие конники.

Тысячи стрел посыпались на головы русских дружинников из темноты.

Князья Ярославичи остановили свои конные полки. Теперь гул от многих тысяч копыт слышался со стороны степняков, надвигаясь грозно и неумолимо. В низине, озарённой заревом от костров, были хорошо различимы идущие на рысях густые отряды половцев. Покачивались на скаку их бунчуки из конских хвостов, сверкали их изогнутые сабли.

Изяслав, привстав на стременах, озирал огромный половецкий лагерь.

«Прав был Всеволод, – подумал он, – вот где затаилась главная сила поганых. Накаркал-таки плешивый отшельник!»

– Гляди-ка, княже, – воскликнул Коснячко, – поганые валом валят! Устоим ли?

В этот момент из задних сотен прискакал гридень от воеводы Чудина.

– Половцы позади нас разворачиваются, князь, – сообщил воин. – В немалом числе нехристи там скопляются!

– Обложили нас поганые, – проворчал Тука.

Примчался гонец от Святослава: «Здесь сечу примем иль повернём обратно к Альте?»

Изяслав медлил с ответом, терзаясь сомнениями. Выглядеть трусом Изяславу не хотелось, но вместе с тем он понимал, что половцев гораздо больше и одолеть их в открытом поле русским дружинам вряд ли удастся. На какой-то миг перед мысленным взором Изяслава промелькнуло злорадное лицо монаха Антония, в ушах у великого князя проскрипел его старческий голос: «…Участь ваша на челе у каждого из вас, и горькая та участь!» Холодная ярость разлилась в душе у Изяслава.

– Здесь стоять будем! – рявкнул Изяслав. – Насмерть стоять! Так и скажи князю Святославу.

Черниговский гонец умчался к своему князю с ответом Изяслава.

Коснячко открыл было рот, чтобы решительно возразить Изяславу, но так и не осмелился это сделать, наткнувшись на свирепый взгляд великого князя.

«Закусил удила! – сердито подумал Коснячко. – Ну, теперь жди беды!»

Изяслав отправил ко Всеволоду посыльного с приказом стоять крепко против степняков. В рядах киевлян пропела труба, возвещая начало атаки на врага.

Тяжёлая конница русичей с первого же натиска опрокинула половцев, которые отхлынули от центра русского войска, навалившись на его фланги, где бились черниговцы и переяславцы. Отражённые и на флангах, половцы ударили в спину русским дружинам. Конные полки Ярославичей отбили и этот натиск степняков.

Тогда половцы двинулись на русичей тучами со всех сторон.

Закружилась, завертелась кровавая круговерть вокруг русских дружин. Русичи бросались из стороны в сторону, сминая и опрокидывая орды степняков. Однако половцев, как комаров на болоте, не убывает. Обращённые вспять в одном месте степняки собирались скопом в другом, с улюлюканьем налетая на русичей.

Изяславу сеча разум затмила, как орехи лопались плоские половецкие шлемы от сильных ударов его меча. «Сила силу ломит! – одна и та же мысль билась в голове у великого князя. – Не праздновать поганым победу! На погибель пришли они сюда! На погибель!»

Едва на востоке забрезжил рассвет и по небу растеклась бледная синева, не выдержали переяславцы и стали откатываться назад к Альте, фланг обнажая. Этим воспользовался хан Шарукан, бросив в образовавшуюся брешь лучших своих батыров во главе с братом Сугром.

Удар конницы Сугра пришёлся по киевской дружине.

Сошлись половецкие витязи с киевскими богатырями грудь в грудь. Раненые и мёртвые так и валились под копыта лошадей. Двух половецких беков зарубил Изяслав. Коснячко чуть не до седла какого-то половца мечом рассёк. Ярополк увернулся от волосяного аркана и отсёк напавшему на него степняку руку вместе с саблей…

Прямо в глаза Изяславу сверкают половецкие копья и сабли, прямо в глаза! Изяслав потерял из виду Святополка и тревожился за него: «Жив ли увалень?» Внезапно конь под Изяславом захрипел и стал валиться на бок. Изяслав не успел спрыгнуть с седла и сильно ударился локтем о землю, тяжёлая лошадиная туша придавила ему правую ногу. Коснячко и Ярополк бросились к Изяславу, помогли ему выбраться из-под издыхающего коня. Изяслав не мог ступить на правую ногу, морщась от сильной боли.

– Коня князю! – крикнул кому-то Коснячко. – Живее!

К Изяславу подвели рослую чалую кобылу с залитым кровью седлом.

Изяслав с кряхтеньем взобрался в седло, взмахнул мечом, вновь устремившись навстречу опасности. На расстроенные боевые порядки киевлян накатывалась новая волна половцев.

Кто-то крикнул:

– Черниговцы отступают!

– Не пора ли и нам отходить, княже! – крикнул Коснячко Изяславу. – Одним-то киевлянам никак не выстоять против поганых!

Изяслав обругал воеводу. Не хотелось Изяславу отступать перед погаными. Ох как не хотелось!

Половцы опять налетели с криками и воплями. Зазвенели мечи о сабли, загремели щиты. Всё перемешалось: свои, чужие… Изяслав отбросил щит и, взяв меч двумя руками, отбивал удары кривых половецких сабель. Степняки так и рвались к нему, для них князь – желанная добыча! Одного степняка сразил Изяслав со всего маху, другого сбросил с коня, снёс голову мечом третьему… Брызнула струя крови из обезглавленного тела прямо на морду чалой кобыле и на кольчугу Изяслава. С диким ржанием взвилась на дыбы чалая кобыла и понеслась прочь, не слушаясь седока.

Промчался Изяслав сквозь орущую и гремящую оружием массу сражающихся бойцов, потеряв меч и шлем. Он летел дальше на взбесившейся лошади по степному раздолью, где на примятой траве тут и там лежали неподвижные тела воинов, русичей и половцев.

Следом за великим князем ударились в бегство и киевляне.

Половцы преследовали бегущих русичей по пятам.

Возле покинутого половецкого стана передние ноги у чалой кобылы подломились, из ноздрей измученного животного полилась кровь. Изяслав спрыгнул с седла на землю и невольно вскрикнул от боли, пронзившей его правую ногу. И захотелось вдруг Изяславу, чтобы этот серый нарождающийся день стал последним в его жизни, полной сомнений и неудач. Неимоверная усталость навалилась на плечи великому князю, и в довершение всего им овладело полное безразличие ко всему. Если бы у Изяслава имелся при себе меч, то он избавил бы себя от боли и волнений недрогнувшей рукой. Как назло, Изяслав обронил меч в тот момент, когда чалая кобыла понесла его прочь из сумятицы сражения.

Одиноко бредущую фигуру Изяслава обгоняли киевские ратники, летящие галопом на своих взмыленных лошадях, иные из гридней проносились так близко от великого князя, что едва не сбивали его с ног, обдавая жаром потных коней. Дружинники спешили укрыться от степняков за спасительной рекой Альтой. Промелькнул невдалеке великокняжеский чёрно-золотистый стяг. Вот промчался, пригнувшись к гриве коня, воевода Чудин. Он даже не заметил великого князя.

«Меня словно уже нет на белом свете! – с тупым безразличием подумал Изяслав. – Словно я уже убит!»

Неожиданно рядом с Изяславом остановился всадник. Изяслав поднял голову и увидел своего сына Мстислава на сером разгорячённом коне. Мстислав спешился, схватил отца за руку.

– Как ты, батюшка? Не ранен? Садись в седло!

– Нет, сынок. Нет! Спасайся сам! – запротестовал Изяслав. – Где Ярополк? Ты видел его?

– Видел, отец, – ответил Мстислав. – Не беспокойся, он жив! А вон и Коснячко скачет!

Мстислав сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул.

Коснячко подъехал к Изяславу и слез с коня в густую траву.

– Потерял я тебя, княже, – виновато промолвил воевода, утирая пот со лба. – Вроде был ты всё время рядом со мной и вдруг сгинул куда-то! Я уж подумал, что заарканили тебя поганые и пленили.

– Лошадь меня понесла, – сказал Изяслав. – Недалече отсюда издохла, бедная.

Мимо продолжали скакать русские конники с красными щитами: бегство русской рати продолжалось. Из степной дали всё явственнее и ближе доносились торжествующие крики половцев.

Мстислав и Коснячко помогли Изяславу взобраться на Мстиславова жеребца, а сами сели вдвоём на коня воеводы.

Не задерживаясь в разграбленном половецком стане, потрёпанные русские дружины перебрались на другой берег Альты. Русичи смогли наконец отдышаться после стремительного бегства.

Святослав разыскал Изяслава, который сидел у своего шатра на куче хвороста. Его правую ногу, с которой был снят сапог, осматривал бородатый лекарь. Изяслав выглядел усталым и измученным, на его лице застыло покорно-унылое выражение. Кольчуга на великом князе была залита кровью, его руки тоже были в засохшей крови, словно Изяслав руками рвал половцев на части. Русые волосы Изяслава, взмокшие от пота, прилипли к его нахмуренному лбу.

Рядом с Изяславом находились его сыновья: Мстислав, Святополк и Ярополк. Тоже усталые и вспотевшие.

– Это правда, брат? – подступил к Изяславу Святослав.

Изяслав поднял на Святослава безразличные глаза.

– О чём ты, брат? – спросил он.

– Ты не собираешься давать ещё одно сражение поганым. Так сказал мне Всеволод.

– Всеволод тебя не обманул, брат, – мрачно произнёс Изяслав. И раздражённо бросил лекарю: – Ну, скоро ты там управишься?

Лекарь ничего не отвтил великому князю, накладывая на его больную ногу тугую повязку.

– Бежать собираешься? – Святослав взирал на Изяслава с недобрым прищуром. – Думаешь, поганые до Киева не доберутся?

Дружинник подвёл коня к великому князю. Изяслав, с трудом вставая на больную ногу, взобрался в седло. По его молчаливому знаку братья Изяславичи тоже поспешили к своим коням. Изяслав старался не встречаться взглядом со Святославом.

– А нам со Всеволодом что делать? – вновь спросил Святослав.

– Ступайте в Переяславль и ждите меня с войском, – ответил Изяслав. – Я соберу пешие полки и приду к вам на выручку.

Киевляне спешно покидали стан, бросая шатры и повозки со съестными припасами.

Дружинники Всеволода Ярославича свернули свои палатки и погрузили их на возы, которые длинной вереницей двигались по дороге на Переяславль. За обозом следовала переяславская и торческая конница, вернее, то, что от неё осталось.

Прощание Всеволода со Святославом было коротким.

– Может, и ты со мной, брат? – сказал Всеволод. – В Чернигов тебе без сечи не пробиться, а дружина твоя изрядно поредела.

– Мне не впервой головой рисковать, – невесело усмехнулся Святослав. – Прощай, брат!

В обозе переяславцев оказались и освобождённые русские полонянки. И среди них Млава.

В сумятице, когда дружины братьев Ярославичей спешно собирались в путь, Млава сама разыскала Олега, который в числе последних воинов перешёл реку вброд, ускользнув от половцев. Млава что-то торопливо говорила Олегу, улыбаясь и плача. Она была рада, что Олег уцелел в сражении, и вместе с тем была расстроена предстоящей им долгой разлукой. На девушке было всё то же чёрное платье, а на плечах красный Олегов плащ. Своим платком Млава перевязала Олегу руку, пораненную в сече.

– Вот и свиделись, – устало улыбнулся девушке Олег.

– Уезжаю я в Переяславль, миленький, – молвила Млава, заглядывая в глаза Олегу. – Пора уж мне бежать, не сердись. Вспоминай обо мне иногда. Коль захочешь разыскать меня, то ищи в Переяславле. Спрашивай Млаву, дочь боярина Воинега.

Всего на миг прильнула Млава своими устами к губам Олега и убежала, затерялась в толчее среди лошадей и ратников, средь шума и гама. Олег после торопливого поцелуя Млавы пребывал в некоем счастливом ошеломлении.

Вставало солнце. Над рекой зыбился лёгкий туман.

К речному броду опасливо приблизились около десятка половецких всадников. Степняки проехали через реку по мелкой воде, держа наготове луки и сабли. Русский стан встретил их пустотой и безмолвием.

После неудачной битвы на Альте разошлись дороги братьев Ярославичей. Надумали князья порознь в своих уделах беду переждать.

Бесславное возвращение в Киев ещё больше добавило Изяславу мрачного настроения. Дружина Изяслава вступила в Киев под вечер.

Накрапывал мелкий дождь.

У киевлян были хмурые лица – весть о поражении русского войска с невероятной быстротой дошла до них.

Изяслав ехал верхом на коне в окружении своих бояр, не менее мрачных, чем он сам. Изяславу казалось, что из всех окон и щелей в частоколах за ним наблюдают злорадствующие глаза его тайных недоброжелателей. Не ладились у Изяслава отношения с киевским людом, давно уже не ладились.

На углу Горшечной улицы какой-то бородатый ремесленник в кожаном переднике злобно бросил вслед великому князю и его свите:

– Затемно ушли, затемно вернулись… У, злыдни!..

У Софийских ворот, ведущих на Гору, в детинец, Изяслава встречала толпа богатых горожан.

Послышались громкие возгласы:

– Слава князю Изяславу! Слава!..

– Почёт и слава защитнику нашему!

Это показное пресмыкательство имовитых киевлян показалось Изяславу настоящей издёвкой. Пришпорив коня, Изяслав на рысях влетел в ворота крепости, желая поскорее скрыться с людских глаз.

В дворцовые покои слуги внесли Изяслава на руках. Правая нога у великого князя распухла и сильно болела. Немедленно были призваны лучшие лекари. После каких-то втираний боль немного поутихла.

Дабы избавиться поскорее и от душевных терзаний, Изяслав велел подать ему вина.

Изяслав уже опрокидывал в рот третью чашу, когда к нему пожаловала Гертруда. Вместе с нею пришли служанка Эльжбета и постельничий Людек.

– Горе вином заливаешь, свет мой, – насмешливо промолвила княгиня.

Изяслав ничего ей не сказал, допивая вино.

Гертруда взирала на мужа, чуть склонив голову набок, и улыбаясь снисходительной улыбкой.

– Всё-таки до чего же слабы мужчины, – продолжила Гертруда после короткой паузы. – И откуда в мужчинах это скотское желание поскорее накачаться хмельным питьём при малейшей неудаче!

Более всего Изяслава разозлил не тон Гертруды, а то, что это было сказано ею при служанке и постельничем. Эльжбету Изяслав недолюбливал за её скверный характер и ещё за то, что она, благодаря Гертруде, стала любовницей Святополка, и поэтому частенько задирала нос. Эльжбета доводилась Гертруде дальней родственницей, поэтому ей порой дозволялось то, чего другим служанкам не позволялось никогда. Вот и теперь, после откровенно колких слов Гертруды Эльжбета позволила себе негромко хихикнуть, прикрыв длинными ресницами свои очаровательные большие глаза.

В этой белокурой статной польке было немало прекрасного и помимо её глаз. У неё была нежная белая кожа, алые губы, ровные белоснежные зубы, красиво изогнутые брови, фигура без малейшего изъяна… Изяслав мог бы проявлять снисходительность к Эльжбете, если бы она допустила его к своему телу. Однако Изяславу в этом было отказано Эльжбетой, причём в самой грубой форме. Покровительство Гертруды сделало Эльжбету самонадеянной и развязной. Эльжбета гордилась своим цветущим видом и взирала свысока на всех мужчин. Этому она научилась у своей покровительницы.

– Убирайся! – рявкнул Изяслав на Гертруду, со звоном опустив опорожнённую чашу на стол.

Гертруда смерила полулежащего в кресле Изяслава уничтожающим взглядом и стремительно удалилась. Эльжбета вышла следом за княгиней с кривой улыбочкой на устах. Людеку Изяслав приказал остаться.

– Сходи-ка за Коснячко, – повелел Изяслав постельничему. – Да поживее!

Людек с поклоном повиновался.

Покуда постельничий ходил за воеводой, Изяслав в это время находился в обществе виночерпия и троих лекарей, которых великий князь тоже угостил вином в знак своей милости к ним. Боль в ноге почти не ощущалась. Изяслав, порядком измучившийся по пути в Киев, был рад этому, как ребёнок.

На робкие вопросы лекарей о величине опасности, нависшей над Киевом, Изяслав ответил с откровенным самодовольством:

– Всыпал я поганым на Альте. О-го-го, как всыпал! К моему носу нехристи не сунутся!

Изяславу вспомнилась сеча, истреблённый в самом начале сражения половецкий конный отряд, вспомнились степняки, павшие от его меча… Что и говорить, дружина киевская рубилась славно! Побольше бы удачи братьям Ярославичам, тогда разбили бы они половецких ханов наголову!

Изяслав принялся нахваливать себя и своих воевод, а братьев своих, наоборот, ругал за трусость и нерасторопность.

– Браты мои во всём стараются мне перечить! – возмущался великий князь. – Кабы слушались они меня, то победа была бы за нами.

А братья мои горазды токмо языками чесать, недоумки. Лей, чего смотришь! – Изяслав протянул чашу виночерпию. – За своих павших дружинников пью. За тех, кто без погребения остался лежать в Степи. Да упокоит Господь их души!

Изяслав размашисто перекрестился, подняв глаза к потолку. Затем он одним махом осушил очередную чашу греческого вина.

Когда пришёл Коснячко, то Изяслав пребывал уже в изрядном хмелю, хотя мысли в его голове пока ещё не путались.

– Вот что, воевода, собирай пешую рать, опять пойдём на поганых. – Изяслав грохнул по столу кулаком. – Я разнесу нехристей и в хвост, и в гриву! Отплачу ханам сторицей за моих павших воинов! Опять же Всеволода надо выручать, чай, обступили его половцы в Переяславле.

Коснячко заявил на это, что лучше всего обсудить поход на половцев завтра поутру. «На свежую голову, княже», – добавил воевода.

– По-твоему, я пьян? – Изяслав нахмурил брови. – Но ежели и так, тебе какое дело, боярин! Велено, так исполняй!

Коснячко поклонился и вышел из светлицы.

Ночью дождь усилился. Непогода навевала на Гертруду невесёлые мысли. Настроение Гертруды ухудшилось ещё больше, когда Мстислав рассказал ей подробности неудачной для русичей битвы на Альте.

– Куда же подались Святослав и Всеволод? – спросила Гертруда.

– Каждый в свою вотчину, – ответил Мстислав.

– Кто же из князей будет сражаться с половцами?

– Не знаю, – мрачно сказал Мстислав.

– Эх, князья русские, отдали свою землю нехристям на поругание, а сами разбежались по норам, как суслики! – Гертруда сокрушённо покачала головой.

Ярополк осуждающе посмотрел на мать.

– Мы отважно бились, матушка. Не храбростью превзошли нас половцы, но множеством, – сказал он.

– Киевская дружина дольше черниговцев и переяславцев выдерживала натиск поганых, – поддержал брата Мстислав.

Святополк помалкивал, сидя в сторонке на стуле. В битве на Альте он дважды был на волосок от смерти. То, что ему удалось ускакать от половцев на уставшем коне, Святополк считал не иначе как провидением Господним.

– Да разве ж о вас речь, дети мои, – вздохнула Гертруда, ласково взъерошив кудри на голове Ярополка. – В вашей доблести я никогда не сомневалась. Беда в том, что у ваших дядьёв с отцом вашим единства нет, а без этого выходить на врага – пустое дело.

– Отец обещал дяде Всеволоду привести пешее войско ему на подмогу, – сказал Ярополк. – Я сам слышал.

– Мы токмо за пешей ратью в Киев и вернулись, – вставил Мстислав.

Гертруда печально улыбнулась и расцеловала сыновей.

– Спать ступайте, орлята! – с нежностью проговорила она.

Стоя у окна, за которым шумел ливень, Гертруда проводила уходящих Мстислава и Ярополка любящим взглядом. Оба, прежде чем ступить за порог светлицы, пожелали матери покойной ночи.

– А ты, Святополк, почто спать не идёшь? – обратилась Гертруда к своему среднему и самому любимому сыну. – Иди же! Эльжбета небось заждалась тебя.

Святополк с подавленным видом поднялся со стула и направился к двери, даже не взглянув на мать.

– Святополк! – окликнула сына Гертруда. – Что с тобой?

Княжич тряхнул головой, словно сбрасывая с себя дурман. Он приблизился к матери и неловко поцеловал её в щеку.

– Ты не болен? – озабоченно произнесла Гертруда. – Какой-то ты бледный.

Святополк пробурчал в ответ что-то невразумительное и торопливо удалился.

Гертруда осталась одна.

Великую княгиню опять посетило сожаление о том, что она не родилась мужчиной. Гертруде казалось, что будь она мужчиной, то к славным деяниям польских и русских князей прибавились бы новые, ещё более великие победы. Гертруда устранила бы всех тяготеющих к самовластью на Руси честолюбцев мечом и ядом. И уж конечно, она не стала бы напиваться вдрызг в момент грозной опасности! В далёком прошлом бывало, что княгини становились во главе государства. Правда, это было ещё в языческие времена. Ныне такое вряд ли возможно. Потому-то ей, великой княгине, остаётся лишь взирать на глупые выходки Изяслава, на его бездарное правление, терпеть его грубость и быть ему покорной.

Сдвинув свои соболиные брови, Гертруда пришла в свою опочивальню и заперлась там. Своих служанок она отправила спать. В голове у властной польки рождались замыслы один грандиознее другого, один другого страшней.

Гертруда обдумывала возможность отравления Изяслава с целью посадить на киевский стол своего старшего сына Мстислава. Она могла бы быть при Мстиславе вроде регентши. С воинственностью Мстислава и с её острым умом они держали бы всю Русь в узде!

Впрочем, при таком раскладе никак не избежать конфликта с братьями Изяслава. По закону в случае смерти Изяслава киевский трон должен достаться Святославу, как следующему по старшинству. Племянник Гертруды, польский князь Болеслав Смелый вряд ли станет помогать ей, ведь он женат на дочери Святослава. Таким образом, остаётся либо устранить Святослава и Всеволода, либо внести изменения в свод законов Ярослава Мудрого о престолонаследии.

Святослав и Всеволод, конечно, будут против любых изменений в Русской Правде, лишающих их доступа на киевский стол. Изяслав же был бы не против утвердить за своими потомками главенство на Руси. В этом Гертруда нисколько не сомневалась. Значит, камень преткновения – братья Изяслава. Не станет их – Изяслав сам с великой радостью изменит Русскую Правду себе в угоду.

Гертруда, кусая губы, ходила из угла в угол по просторной спальне, мысленно перебирая все возможные способы умерщвления Святослава и Всеволода. В таком деле Гертруде нельзя довериться ни мужу, никому из его бояр, ей придётся действовать самой. Ах, как некстати случился этот половецкий набег! А может, наоборот, кстати…

В дверь спальни раздался негромкий стук. Это был условный сигнал. Так стучался только Людек, которому Гертруда подарила одну из своих ночей. В ту ночь Изяслав с братьями выступили в поход на половцев. И вот пылкий любовник снова просится к ней в постель. Гертруда отдалась Людеку, надеясь в будущем как-нибудь использовать его против своего супруга. Что ж, пусть это будет её первый союзник в том замысле, который либо погубит Гертруду, либо возвысит её ещё больше!

Гертруда отворила дверь постельничему.

– Тебя никто не видел? – тихо спросила княгиня.

Получив успокаивающий ответ из уст Людека, Гертруда раскрыла ему свои объятия.

Людек принялся с жадностью покрывать поцелуями лицо и шею великой княгини, одновременно его ловкие руки пытались заголить ей ноги.

Гертруда не любила столь грубые ласки, поэтому она выскользнула из рук Людека, властным жестом указав ему на кровать. Постельничий расторопно приготовил ложе для них двоих, затем он дрожащими от нетерпения руками стал сбрасывать с себя одежды, пожирая княгиню вожделенным взглядом.

«Как он жаждет меня!» – с тайной радостью подумала Гертруда.

Она раздевалась нарочито медленно, желая ещё сильнее возбудить своего любовника, уже взобравшегося на ложе. Масляный светильник на подставке давал возможность Людеку наслаждаться прекрасной наготой женщины, перед которой склоняют голову знатные мужи Киева и которая снизошла до него, бедного слуги. Глядя с вожделением на белую спину своей госпожи, на её упругие груди с тёмными сосками, на стройные бёдра, на нежный живот, Людек вдруг обратил внимание, насколько моложе выглядит нагое тело Гертруды по сравнению с её лицом без белил и румян. Гертруда умылась, перед тем как лечь в постель. Если тело княгини своими соблазнительными формами запросто могло сбросить ей десяток лет, то лицо Гертруды и не думало скрывать её сорокалетнего возраста.

Впрочем, это нисколько не умаляло притягательности Гертруды в глазах Людека, восхищённого её не располневшим станом и длинными волосами. Людека обуревало страстное нетерпеливое желание коснуться нежнейшей белой кожи на внутренней стороне бёдер Гертруды, ему хотелось широко раздвинуть эти прекрасные бёдра.

Жажда обладания целиком захватила Людека. Он бросился к Гертруде, стоящей спиной к нему и расчёсывающей волосы. Людек подхватил Гертруду на руки и перенёс её на постель. От ветра, поднятого этим резким движением, пламя светильника заколебалось.

Гертруда издала негромкий вскрик, полный не то изумления, не то испуга, упав на спину поперёк широкого ложа, её волосы веером разметались по белой простыне. Людек навалился на неё сверху с томным возгласом: «О, моя княгиня!» – и грубо овладел её телом.

Скрестив свои стройные ноги на пояснице у Людека, закинув руки за голову и помогая своими телодвижениями любовнику поддерживать ритм совокупления, устраивающий их обоих, Гертруда тем не менее не могла избавиться от одолевающих её мыслей. Эти мысли слишком прочно засели у неё в голове.

«Можно было бы поссорить Изяслава с его братьями, кабы имелась уверенность, что мой олух сможет победить их, – размышляла Гертруда. – К сожалению, ратоборец из Изяслава никудышный. Жаль, что невозможно поссорить Святослава со Всеволодом. Что-то сближает их. Родство душ?.. Иль общность интересов?.. Плохо то, что оба умнее и дальновиднее моего Изяслава. Может, мне опереться на Всеслава в противостоянии с младшими Ярославичами…»

Гертруда принялась обдумывать, какие выгоды может принести ей союз с полоцким князем, благо Людек, достигнув пика сладострастия, ненадолго оставил её в покое.

«Всеслав умён и храбр, умелый полководец. Он не помышляет о столе киевском, дорожа своим Полоцком, – размышляла Гертруда, поглаживая пальцами широкую спину лежащего на ней Людека. – Но каким образом привлечь Всеслава на мою сторону? Не на сторону Изяслава, а именно на мою! Может, пообещать ему в случае успеха Псков или Смоленск. Надо будет подослать ко Всеславу Людека с письмецом от меня…»

Руки княгини, ласкающие Людека, стали ещё более ласковыми. Из её уст прозвучали очень тихие нежные слова, тонко намекающие, что он может делать со своей любовницей всё, что захочет. Людек встрепенулся. И впрямь, их первая тайная встреча получилась слишком короткой, поэтому им следует удлинить вторую. Горячий любовник вновь занялся Гертрудой, на этот раз положив её ноги себе на плечи.

«Проказник забывает, что мне уже не двадцать лет для подобных вывертов в постели!» – слегка возмутилась про себя Гертруда, ибо такая поза доставляла ей некоторые неудобства.

Однако особая острота ощущений, нахлынувших на неё, заставила Гертруду смириться. Вдобавок ей вспомнились юные годы, когда все члены её тела были гибки и подвижны. Тогда Гертруда позволяла себе самые невероятные позы в постели, отдаваясь супругу.

Гертруда всё явственнее чувствовала непередаваемо приятные пробуждающиеся толчки в глубине своего чрева, сладостные искры пронзали её тело. Вся она наполнялась нетерпением и сильным желанием раствориться в этих отрадных ярких ощущениях. Щёки Гертруды пылали румянцем, из её открытого рта вылетали сладостные стоны, в глазах появился лихорадочный блеск.

Людек был изумлён той переменой, которая случилась с его любовницей. Гертруда словно помолодела и блистала какой-то потрясающей красотой, все оттенки которой отражались в белизне её зубов и белков глаз, в ореоле смятых и спутанных каштановых волос. Распалённый покорностью Гертруды, Людек с силой вгонял свой интимный жезл в её узкое влажное лоно, погружая его на всю длину. Вцепившись в Людека обеими руками, Гертруда стонала всё громче. Наконец сладострастный водоворот подхватил её. Гертруда вскрикнула, и тело её обмякло, разом лишившись последних сил. Любовники замерли, распластавшись на постели, в объятиях расслабленной неги.

От полудрёмы, в какой она пребывала, Гертруду пробудили её думы. Властолюбие в этой женщине занимало главенствующее место, даже женское начало отступало перед ним. Гертруда, никого всерьёз не любившая в своей жизни, попросту отдавала дань природе, изменяя ли мужу, исполняя ли свой супружеский долг.

«Допустим, Всеволод погибнет в схватке с половцами, которые ныне хозяйничают на его земле, – думала Гертруда. – Это было бы замечательно! Мой муж собирается идти с войском к Переяславлю. Этого нельзя допустить! Любыми средствами надо удержать Изяслава в Киеве. Пусть поганые захватят Переяславль, пусть они разорят его дотла… С одним Святославом справиться будет легче. Я помирю Изяслава со Всеславом и натравлю их на Святослава!»

Людек пошевелился, его рука легла на живот Гертруде, затем спустилась ниже… Было очевидно, что Людек опять готов к совокуплению. Гертруда с готовностью раздвинула ноги, поощряя своего любовника улыбкой. Несколько долгих минут Людек гладил руками тело Гертруды, ласкал языком сосцы её грудей. Он переворачивал её с боку на бок, как большую куклу, целуя её бёдра и ягодицы. Наконец язык и губы Людека добрались до интимного места Гертруды, ещё влажного от внутренних секреций, выделившихся в момент наибольшего возбуждения. Когда это произошло, Гертруду будто окатило изнутри фонтаном наслаждения и закачало на волнах сладостной неги.

«А этот малый неутомим, куда до него Изяславу!» – только и успела подумать Гертруда, погружаясь в блаженство.

Розовые, фиолетовые, красные, голубые пятна, кружась, сомкнулись над Гертрудой, множество огоньков заплясали перед ней. Откуда-то сверху в этот круговорот врывалась музыка дождя. Тело Гертруды качалось на самом верху блаженства в сплетении сладчайших ощущений. Она утратила чувство времени и пространства, лишилась возможности мыслить и понимать. Под бременем страсти Гертруда на какое-то время потеряла всяческий контроль над собой. Какие-то стоны, звуки, запахи лишили Гертруду рассудка и собственного «я».

Неожиданно из темноты выступил Всеволод Ярославич в кольчуге и шлеме.

«Ах, княгиня, княгиня!.. – произнёс он, скорбно качая головой. – Так ты желаешь моей смерти!..»

Гертруда задрожала всем телом и очнулась от сна.

Светильник озарял жёлтым светом угол спальни, окно в глубокой нише каменной стены, стол, открытую шкатулку на нём, сундук, распятие на стене, разбросанные по полу одежды…

Дождь за окном стих. Тишина давила на Гертруду какой-то медленной тяжестью. Её знобило. Рядом, раскидав по постели руки, крепко спал Людек, его загорелая мускулистая грудь мерно вздымалась. Одеяло свалилось на пол.

Гертруда дотянулась до одеяла, чувствуя во всём теле необыкновенную лёгкость, как будто ей было семнадцать лет! Она укрыла себя и Людека одеялом, прижалась к его тёплому сильному телу и, сладко зевнув, снова погрузилась в сон. Счастливая и умиротворённая!

Пробуждение Гертруды было не менее сладостным, чем сон. Её разбудила Эльжбета прикосновениями своих нежных пальцев. Гертруда потянулась с игривой грацией пантеры и с улыбкой посмотрела на служанку. До чего же Эльжбета красива! Как повезло Святополку! Гертруда не замедлила сказать об этом Эльжбете.

Обратив внимание на то, что в постели явно спали двое, Эльжбета позволила себе довольно неуклюжий намёк:

– Что-то Людек сегодня поздненько встал, не здесь ли он почивал?

Гертруда знала, что она вполне может доверять Эльжбете, поэтому призналась:

– Мы с Людеком всю ночь занимались тем же, чем и ты со Святополком, милая моя.

Гертруда испытывала полное и глубокое удовлетворение. Радостное осознание того, что отныне она обладает ключом к самым утончённым наслаждениям, привносило в её чувства некую спокойную гармонию. Жизнь казалась Гертруде полной очарования. Она уже не испытывала прежней неприязни к Изяславу и позабыла на какое-то время свои коварные замыслы.

– Святополк и не думал ласкать меня этой ночью, – обиженно промолвила Эльжбета. – Он лежал как бревно и храпел. А я-то так сильно его ждала!..

Служанка с созерцательной задумчивостью на лице обняла один из столбиков, поддерживающих над кроватью парчовый балдахин. Поднявшаяся с постели нагая Гертруда услаждала её взор.

– Расчеши мне волосы, милая, – сказала княгиня, протянув служанке костяной гребень. – Не дуйся, дитя моё. Святополк по-прежнему любит тебя.

Покуда Эльжбета орудовала костяным гребнем, Гертруда тем временем смывала с лица следы сонливости. Затем княгиня попросила служанку подать ей полотенце и зеркало.

Присев на стул, Гертруда принялась разглядывать себя в зеркало, а ловкие руки Эльжбеты в это время заплетали ей волосы в длинную косу.

– Как это у вас было? – вдруг спросила Эльжбета.

– О! По-всякому! – засмеялась Гертруда.

– И даже так, как запрещают священники?

– Ты слишком любопытна, детка.

– Разве могут быть тайны между двумя близкими женщинами?

– Но я не знаю, что именно в постели запрещают священники.

– Неправда!

– Клянусь тебе…

– Не верю, тётечка.

Эльжбета слегка дёрнула княгиню за косу.

– Перестань, негодница! – Голос Гертруды налился строгостью. – Мне известно, что церковь запрещает интимную связь между двумя мужчинами и между двумя женщинами, но мы-то с Людеком разнополые.

– Церковь также не допускает таких сношений мужчины с женщиной, какие изображены на старинной греческой вазе, что стоит в зале с грифонами на стене, – сказала Эльжбета, укладывая венцом косу госпожи. – Дай-ка мне заколку, тётечка, а то мне не дотянуться.

– Интересно, что же там изображено? – спросила Гертруда, подавая служанке через плечо серебряную заколку, взятую ею со стола.

– Мне неудобно об этом говорить, – замялась Эльжбета.

– Какие могут быть тайны между двумя близкими женщинами? – смеясь, заметила Гертруда.

– Ну ладно, тётечка, поведаю тебе, что изображено на тех срамных рисунках, – решилась Эльжбета.

Служанка кратко, но выразительно изложила суть интимных поз между мужчиной и женщиной, изображённых на древнем греческом сосуде. Слушая её, Гертруда изредка невольно вставляла удивлённое «О!» или «Ах!»

– Говорят, что греки и в нынешние времена допускают подобное между супругами, а между любовниками и подавно, – сказала в заключение Эльжбета.

На вопрос служанки, что её госпожа думает об этом, Гертруда нетерпеливо обронила:

– Помоги мне одеться, голубушка. И довольно об этом!

Впрочем, мысли Гертруды были совсем иными.

«Всё это очень занятно! – думала княгиня. – Похоже, я многим обделила себя в жизни. Надо будет испробовать с Людеком совокупление по-гречески!»

За обедом Гертруда с пренебрежительным равнодушием выслушала недовольные реплики Изяслава по поводу того, что «она вырядилась, как павлин, в то время как жёны многих его дружинников облеклись в траур».

– Но ведь мой супруг не погиб в сражении, – сказала на это Гертруда.

– Да, я не пал в сече, однако тяжёлое поражение довлеет над всеми нами! – мрачно заявил Изяслав.

Великий князь опять выпил много вина и ругался скверными словами, поминая братьев своих, половецких ханов, печерскую монашескую братию и свою больную ногу.

Устав от мужниной брани, Гертруда раньше времени поднялась из-за стола. Ей очень хотелось увидеться с Людеком, которого она почему-то не встретила в трапезной и, собственно, для которого столь красиво оделась. Поблуждав бесцельно по дворцу, Гертруда наконец очутилась в зале, где пол был выложен разноцветными речными камешками, а на одной из стен были изображены чудовищные мифические животные – грифоны. Вдоль стен здесь стояли широкие скамьи, а по углам возвышались на мраморных подставках большие греческие сосуды с толстыми ручками, привезённые Владимиром Святым из таврического Корсуня.

Гертруда отыскала тот сосуд, о котором ей рассказывала Эльжбета. Она стала внимательно разглядывать рисунки на пузатых стенках сосуда, поражаясь их откровенному бесстыдству. Ещё несколько дней тому назад такой сюжет древнего вазописца возмутил бы добропорядочную христианку Гертруду. Однако после бурной ночи, проведённой с Людеком, Гертруда смотрела на эти бесстыдные рисунки уже совсем другими глазами, её нисколько не коробила подобная откровенность в интимных отношениях между мужчиной и женщиной.

«Русичи правы, говоря: „Кто отведает овса, тот не захочет мякины“», – с усмешкой подумала Гертруда.

На честолюбивые замыслы Гертруду вновь натолкнул Коснячко. Воевода пришёл во дворец к Изяславу, но застал того пьяным, поэтому он обратился за советом к великой княгине. Гертруда изобразила радость от встречи с Коснячко. Она демонстративно отложила в сторону шитьё, каким была занята, и выставила за дверь служанок.

Гертруда предстала перед Коснячко в длинном зелёном платье из мухояра, зауженном в талии, с облегающими рукавами, это лишний раз подчёркивало статность её фигуры и красивую выпуклость груди. Голова Гертруды была покрыта шёлковой накидкой с блёстками, скреплённой у неё на лбу тонким серебряным обручем. Гертруда сидела в кресле, откинувшись на широкую спинку. Она намеренно приняла такую позу, желая показать воеводе гибкость своей талии и красивую линию бедра. Гертруда сидела чуть вполоборота к гостю.

Приветливость Гертруды, обычно не жаловавшей его своей милостью, заметно смутила Коснячко.

– Заводилы из ремесленных братчин[121] ныне утром вломились в мой дом, – сказал Коснячко, делая акцент на слове «вломились». – Эти крикуны требовали от меня объяснений, мол, что намерен делать великий князь, дабы отразить половцев от Киева. Половецкие всадники были замечены у Василёва. Изяслав велел мне собирать пеший полк, но… народ сильно озлоблен против него. Я опасаюсь, как бы чёрный люд не повернул оружие против великого князя.

Спокойствие великой княгини приводило трусоватого Коснячко в состояние оторопи. Гертруда глядела на него с приветливой улыбкой, слегка склонив голову набок.

– Да неужто чёрные людишки напугали тебя, воевода? – промолвила Гертруда.

Коснячко попытался усмехнуться, но вместо этого у него на лице появилась какая-то неопределённая гримаса. Гертруде можно улыбаться, сидя во дворце за каменными стенами, под защитой младшей дружины и польских мечников! У него же защитников всего-то три десятка гридней осталось, все прочие полегли на Альте. Коль народ разъярится, то разнесёт его терем по брёвнышку!

– О походе на половцев не может быть и речи, – строго произнесла Гертруда. – Недужен князь мой, ногу больную ему нельзя тревожить. За то, что ты зорко следишь за чернью киевской, воевода, за это тебе низкий поклон от меня и от великого князя. Народу доверять нельзя и уж тем более давать черни в руки оружие! В следующий раз, воевода, скажешь народным вожакам, что стены Киева есть надёжная защита от поганых.

Расставшись с Коснячко, Гертруда опять отправилась на поиски Людека. День уже почти прошёл, а они так и не виделись! Попутно Гертруда навестила сыновей. Мстислав и Ярополк собирались пойти в оружейную комнату, чтобы выбрать себе новые мечи взамен старых, подзатупившихся в недавней тяжёлой сече.

«У этих одно на уме!» – улыбнулась про себя Гертруда.

В светлицу Святополка великая княгиня вошла без стука, поскольку дверь туда была не заперта изнутри. Тихие голоса за толстым парчовым пологом насторожили Гертруду. Там были Святополк и Эльжбета. Голосок служанки звучал немного недовольно и в то же время кокетливо. «Ну вот, милый, ты поел и отдохнул, – молвила Эльжбета. – Значит, нам пора чуточку пощекотать друг друга. Видишь, я уже готова отдаться тебе!» Голос Святополка прозвучал вяло и уныло: «Ну, ежели лишь чуточку…» Затем последовал долгий усталый вздох княжича. И снова раздался голосок Эльжбеты, дрожащий от негодования: «Можно подумать, я толкаю тебя на убийство, Святополк! Ну же, встряхнись!»

Гертруда подкралась на цыпочках и заглянула в щель между двумя дверными занавесями. Она увидела широкую постель, на которой сидела нагая Эльжбета с ожерельем из изумрудов на шее. Вот Эльжбета откинулась назад, опершись на локти и раскинув по одеялу свои длинные белокурые волосы, расчёсанные столь тщательно, что каждая волосинка отливала блеском. Беременность пока ещё никак не обозначилась на её прекрасной фигуре. Нежная кожа красивой польки светилась тёплым матовым оттенком – свет из узкого оконца падал прямо на неё. Эльжбета покачивала из стороны в сторону тяжёлыми полушариями своих пышных грудей, глядя на Святополка из-под скромно опущенных ресниц. Её зелёные глаза влажно искрились такой глубокой страстью, что, казалось, они не оставят равнодушным даже камень. Однако Святополк, с недовольным видом стаскивающий с себя рубаху, не проявлял любовного пыла, словно его терзали какие-то сомнения или совершённый недавно тяжкий грех.

«Ну и увалень!» – подумала Гертруда.

Эльжбета принялась жалеть Святополка, называя его всякими уменьшительными прозвищами, признавая себя развращённой девицей, а его сравнивая с чистым ангелом. «Почему мой ангелочек так стонал сегодня ночью? Всё порывался рубить кого-то мечом!»

– Мне снились половцы, – признался Святополк с подавленным видом. – Знаешь, Эльжбета, я ведь еле ноги унёс от них. Натерпелся страху!

– Ах ты, мой бедненький козлёночек! – промурлыкала Эльжбета.

– Как вспомню скуластые рожи поганых, даже тошно делается, – жаловался Святополк.

– Мой зайчоночек!..

– Как я уцелел в сече, сам не пойму.

– Ну, иди ко мне, мой ангел.

– Скажи, Эльжбета, ты молилась за меня?

– Конечно, молилась!

– Какая ты хорошая! Значит, твоими молитвами я и спасся.

В порыве нежности Святополк стал покрывать поцелуями колени Эльжбеты. Она же тихонько смеялась, поскольку ей было щекотно.

Видя, что Святополк и Эльжбета уже тискают друг друга в объятиях, Гертруда неслышно удалилась, бесшумно притворив за собой дверь. От увиденного в ней самой стало пробуждаться пламя страсти. Неожиданно столкнувшись с Людеком в узком дворцовом переходе, – он шёл куда-то с толстой книгой под мышкой, – Гертруда едва не заключила его в свои объятия.

– Сегодня в полночь!.. – прошептала Гертруда на ухо Людеку, досказав остальное глазами, сияющими, будто алмазы.

Людек молча кивнул, с обожанием глядя на княгиню.

– Что это у тебя? – Гертруда кивнула на книгу.

– Сборник законов – Русская Правда, – ответил Людек. – Князь велел принести к нему.

– Нет, отнеси-ка эту книгу в мои покои, а князю скажи, что пока ещё не отыскал сей сборник, – сказала Гертруда, нежно погладив пальцами Людека по подбородку.

До чего же он мил! Как ему идут длинные волосы!

– Моя госпожа желает досадить мужу? – улыбнулся постельничий.

– Просто хочу ознакомиться с кодексом законов, коим так гордятся Изяслав и его братья, – промолвила Гертруда.

– Было бы чем гордиться! – презрительно бросил Людек.

– Согласна с тобой, – улыбнулась Гертруда и вновь перешла на полушёпот: – В полночь жду тебя, соколик!

Они расстались, полные тревожной радости от этой краткой встречи и от предвкушения грядущей, сладостной для них ночи.

Сразу после ужина Гертруда сама сменила бельё на своей постели, дабы не давать повода служанкам для кривотолков. Совершив омовение и умаслив своё тело душистым розовым маслом, Гертруда долго приводила в порядок свои густые волосы. После чего она почистила зубы соком корня калгана, пожевала листья мяты, чтобы придать свежесть дыханию. Гертруда даже забыла совершить вечернюю молитву, увлечённая своими приготовлениями ко встрече с любовником.

В ожидании Людека Гертруда заставила себя полистать Русскую Правду, сосредоточив своё внимание на законах о завещании и престолонаследии. Она сразу подметила сходство Русской Правды с польским Судебником и сводом законов чешского князя Бржетислава. Там тоже наследование княжеской власти шло от старшего брата к младшему. Славяне на западе и на востоке недалеко ушли от своего языческого представления о родстве и государственности.

Гертруда задумалась. Лишь теперь она в полной мере осознала истинную трудность стоящей перед ней задачи. Отступать ей не хотелось, но вместе с тем Гертруда понимала, что даже с внезапной смертью Изяслава и его братьев соперничество и вражда среди русских князей не прекратятся, ибо останутся сыновья братьев Ярославичей. Потомки Святослава и Всеволода вряд ли пожелают склонить голову перед потомками Изяслава.

«Особенно перед увальнем Святополком!» – подумала Гертруда, захлопнув увесистую Русскую Правду.

Ей нужен союзник, могучий союзник! И непременно из русских князей!

Мысли Гертруды опять перескочили на пленённого Всеслава. Уж лучше поделить Русь между ним и Изяславом, чем между тремя Ярославичами. Благо Всеслав никогда не претендовал на Приднепровье и Посемье, держа под своей рукой северное лесное Подвинье.

Гертруда прилегла на кровать и не заметила, как задремала.

Пробудилась она от громкого стука в дверь. Сначала Гертруда испугалась, потом обрадовалась такому проявлению нетерпения своего любовника и, как была нагая, устремилась к двери. Отодвинув дубовый засов и толкнув дверь, Гертруда невольно отпрянула назад – через порог, хромая, переступил Изяслав. От него сильно несло винным перегаром.

– Ба! Ты, похоже, ждала меня, жёнушка, а?.. – с пьяной ухмылкой проговорил Изяслав, протянув руки к жене. – Истомилась без мужниной ласки, пава моя!..

Гертруда попятилась и, наткнувшись на постель, села.

В ней росло отвращение при виде того, как Изяслав обнажал своё волосатое потное тело, а затем направился к постели со своей вздёрнутой, готовой к соитию интимной дубиной. Гертруде хотелось убежать, провалиться сквозь землю, только бы не соприкасаться с этим грубым и грязным человеком, от которого несло хмельным перегаром. Гертруда не позволила Изяславу целовать себя, стала бить его по рукам. Она сопротивлялась изо всех сил с молчаливым ожесточением, покуда взбешённый Изяслав сильным ударом кулака не погасил в ней сознание.

Гертруда очнулась уже под Изяславом, чувствуя в своём чреве ритмичное глубокое скольжение мужской плоти, а на своём лице тяжёлую смесь из винных паров и хмельного мёда, вырывающуюся изо рта Изяслава. Кроме того, из груди Изяслава вылетали какие-то сиплые звуки, он то и дело икал и издавал хриплые сладострастные стоны.

Закрыв глаза, Гертруда повернула голову набок, мысленно поклявшись отомстить Изяславу самой страшной местью за это надругательство над нею.

Эта пытка продолжалась бесконечно долго, доведя Гертруду до мучительного изнеможения. Наконец Изяслав завалился на подушку и захрапел. После перенесённого потрясения у Гертруды кружилась голова, её мутило. Ей казалось, что её нагое тело опоганено и изгажено. Никогда она так сильно не желала смерти Изяславу, как сейчас!

Едва рассвело, Гертруда была уже на ногах. Она обругала Эльжбету по совершенно пустяковому поводу, была холодна с сыновьями, излишне придирчива к служанкам, а старшую повариху велела отхлестать плетью, поскольку жаркое, поданное к завтраку, показалось ей пересоленным. Улучив момент, Людек слегка коснулся пальцами руки Гертруды, желая подбодрить её. Этот ласковый знак внимания и поддержки наполнил теплом сердце княгини.

Изяслав опять напился сверх меры и орал срамные песни, окружив себя скоморохами.

Между тем во дворце собрались киевские бояре, княжеские тиуны, мытники и огнищане. У всех на устах было одно: в народе зреет недовольство тем, что великий князь не защищает свою землю от поганых.

Мужи лучшие и нарочитые подступили к воеводе Коснячко, едва тот вышел из княжеских покоев. Лицо у воеводы было мрачное и озабоченное.

– Что говорит князь? – нетерпеливо спросил боярин Тука.

– Князь наш лыка не вяжет, – хмуро ответил Коснячко, – пьёт вино и гулеванит со скоморохами.

Бояре были ошарашены этим известием.

– Придётся тебе, воевода, за дело браться, – сказал Чудин и положил руку на плечо Коснячко. – Ведь ты как-никак тысяцкий. Собирай пешую рать, да и двинем на половцев!

Несколько одобрительных голосов поддержали Чудина.

Коснячко, помня наставления Гертруды, опасливо возразил:

– Как бы беды не вышло, бояре. Нетрудно дать оружие народу, но как опосля забрать его обратно?

– А ты выдавай черни оружие поплоше, – посоветовал Чудин. – Нам бы токмо эту горластую толпу из Киева увести да на половцев натравить!

– Стало быть, щитов и копий черни не давать, – промолвил Коснячко в некотором замешательстве. – А коль не отважатся лапотники идти в сражение без щитов и копий, тогда как быть?..

– Скажешь, мол, впереди пойдут княжеские щитоносцы, – сказал Чудин и оглянулся на бояр. – Своих холопей и челядинцев мы вооружим как подобает, дабы нам и от половцев защита была, и от черни киевской тоже.

Знать поддержала Чудина.

В полдень, по приказу Коснячко, ударили в вечевой колокол на Подоле. Толпы народа собрались на торговой площади послушать, что скажет тысяцкий. Речь Коснячко была короткой. Воевода призывал работный люд подняться скопом на поганых, обещал дать оружие всем желающим биться со степняками, объявил денежный сбор на прокорм войска. Народ встретил слова воеводы горячим одобрением. Немедленно голосованием были избраны сотники и знаменосцы. Назначено место сбора пешей рати.

В этот же день воеводой были розданы ремесленникам и подмастерьям, пришедшим на запись в пеший полк, пятьсот коротких копий-сулиц, четыреста боевых топоров, двести палиц, двести кинжалов без ножен, триста старых луков и три тысячи стрел. Тем, кто пришёл к месту сбора с кистенём или дубиной, оружие не выдавалось вовсе.

Помощники воеводы объясняли людям, что на всех желающих оружия всё равно не хватит, упоминая при этом про княжеских щитоносцев и дружинников, которые будут находиться впереди. Ремесленники ворчали, но до открытого возмущения дело не доходило.

В первый же день сбора в пеший полк вступило три тысячи киевлян из простонародья.

Бояре выставили пятьсот воинов из числа верной челяди, дав им шлемы, кольчуги и тяжёлое вооружение. Польские дружинники Мстислава Изяславича готовились седлать коней. Заканчивала сборы в поход и старшая дружина. Одно смущало воевод – кто поведёт войско, если великий князь во хмелю и на ногах не держится. Коснячко наотрез отказывался возглавить киевскую рать. Другие воеводы тоже не осмеливались принять на себя верховенство над полками, зная о силе половцев. В спорах и пререканиях прошло два дня.

Под давлением простых киевлян, осадивших митрополичьи хоромы, архипастырь Русской православной церкви грек Георгий сам отправился в княжеский дворец. Митрополита сопровождали несколько диаконов, среди которых выделялся ростом и статью иподиакон[122] Константин, тоже грек.

При виде золочёного митрополичьего стихаря и чёрных священнических риз, а также услышав демонический раскатистый голос иподиакона Константина, Изяслав изрядно перетрусил, решив, что случилось самое страшное – его предают анафеме!

– Прочь отсюда, исчадия адовы, дьявольские прихвостни, помутители разума и душ христианских! – гремел Константин, своим посохом выгоняя из зала перепуганных скоморохов. – И да разверзнется земля под вашими бесовскими ногами, да закроются навек ваши нечестивые уста, да лопнут бесстыжие глаза ваши и отсохнут ваши срамные языки! Прочь!.. Вон отсюда!..

Священники безжалостно пихали и толкали бедных скоморохов, срывали с них цветные колпаки, разбили их гусли, топтали ногами бубны и сопелки. Слуги тоже разбежались. Изяслав остался один перед разгневанными черноризцами во главе с митрополитом Георгием, который своей густой бородой и длинными чёрными волосами с проседью напоминал библейского пророка Иоанна.

Изяслав, мигом протрезвев, выбрался из-за стола, заваленного объедками, и упал на колени. Его губы тряслись, а глаза наполнились слезами раскаяния.

– Стыд и срам тебе, князь Изяслав! – заговорил владыка Георгий. – Променял ты княжескую багряницу на кафтан скомороший, трубам ратным предпочёл дудки бесовские. Тьфу! Иль мало грехов на тебе, что сам толкаешь голову в дьявольскую петлю!

Изяслав трясся, как в лихорадке, размазывая слёзы по лицу, раскрасневшемуся от обильных возлияний.

– Я искуплю сей грех, владыко… отмолю… отстрадаю… – невнятно бормотал князь, вид его был жалок.

– Гляди, княже, воздастся тебе при жизни за дела твои, а после смерти получишь ты расплату за грехи свои, – продолжал стыдить коленопреклонённого Изяслава митрополит Георгий. – Бесчестье падёт на твою голову, коль не изгонишь поганых с земли Русской!

– Немедля велю подымать полки, владыко, – пролепетал Изяслав, ударяя себя кулаком в грудь. – Без победы не ворочусь…

– Сначала проспись, княже! – с брезгливой гримасой на лице воскликнул митрополит. – Как не взволнуется море без ветра, так не получить вечного спасения без покаяния. Блаженны чистые сердцем, ибо они узреют Бога.

– Каюсь, владыко… Каюсь! – Изяслав принялся бить поклоны. – Бес меня попутал. Каюсь!..

Суровое лицо Георгия смягчилось, в нём уже не было злобы и мстительности. Последние его слова были ободряющими:

– Лучше позднее раскаяние, князь, чем вечные муки в аду. На человеческую слабость есть Божья милость.

Изяслав, осознав, что отлучение ему не грозит, словно потерял рассудок от переполняющей его радости. Вынув из-за пазухи кошель с деньгами, он протянул его митрополиту. Рука Изяслава дрожала, кошель упал на каменный пол, из него выкатилось несколько золотых монет византийской чеканки.

Георгий посмотрел на Изяслава с какой-то сочувственной улыбкой, затем он молча повернулся и пошёл прочь, горделиво неся свою седовласую голову в чёрной бархатной камилавке[123]. Дьяконы последовали за митрополитом.

Гертруда, вошедшая в трапезную сразу после ухода отсюда священников, застала мужа ползающим на коленях по полу и собирающим раскатившиеся монеты. При этом Изяслав негромко приговаривал: «Да простит мне Господь прегрешения мои!..»

Гертруду это зрелище не столько удивило, сколько обрадовало. Она стояла за дверью и слышала посрамление Изяслава из уст митрополита слово в слово, при этом душа её трепетала от радости. И вот, после услады слуха Гертруда также получила усладу глазам. Супруг ползает на четвереньках почти у её ног. «Я наполовину отомщена!» – торжествующе подумала Гертруда.

– Грешник собирает свои грехи! – язвительно проговорила княгиня.

Изяслав умолк и поднял голову. В этот миг на него обрушился громкий, раздирающий сердце смех супруги. Изяслав почувствовал гнетущий позор унижения и поспешно вскочил на ноги. Его лицо ещё больше раскраснелось от злости.

– Так это ты призвала сюда всю эту братию! – рявкнул он.

Гертруда стояла перед мужем в вызывающей позе.

– Положим, я. Что плохого я сделала?

Изяслав ничего не смог ответить, лишь прошипел с ещё большей злобой:

– Попомнишь ты у меня!..

Гертруда намеревалась дождаться, когда Изяслав с дружиной уйдёт из Киева, чтобы затем через Людека затеять переговоры с сидевшим в темнице Всеславом. Гертруда была настроена решительно. Она решила отравить Всеслава, если тот не станет на её сторону или если он затребует для себя слишком многого. От мёртвого Всеслава пользы, конечно, не будет никакой, но и вреда тоже никакого не будет. Потом этим же ядом можно будет извести и Изяслава, но сначала его нужно уговорить внести изменения в Русскую Правду относительно закона о престолонаследии.

Озабоченная такими мыслями, Гертруда заснула почти под утро. Ей не удалось договориться с Людеком об очередном свидании, поэтому она не ждала его. Однако Людек пришёл без приглашения. Он тихонько постучал в дверь перед самым рассветом.

Гертруда проснулась и впустила его. Она была сонная и вялая. Отдаваясь своему любовнику, Гертруда почти дремала, не отвечая на его поцелуи, не двигаясь в такт его телодвижениям, не пытаясь распалить в себе страсть. После мучительной ночи с мужем Гертруду клонило в сон. Она покорно отзывалась на все желания Людека, сама не подозревая, насколько соблазнительно выглядит с румянцем во всю щеку, с полузакрытыми глазами, с растрёпанными локонами, упавшими ей на лицо…

Людек исчез так же внезапно, как и появился.

Сон опутал Гертруду своими неслышными сетями. Проснувшись на какое-то мгновение, она увидела, что обнимает подушку, хотя ей казалось, что Людек по-прежнему с нею в постели.

Пробуждение Гертруды на следующий день опять было поздним. Вернее, её растолкала Эльжбета. Зелёные глаза служанки были большими и испуганными.

– Как ты можешь спать, тётечка, когда творятся такие дела!

– Дружина уже выступила? – лениво спросила Гертруда и зевнула. Ей так не хотелось вставать с постели!

– Толпа киевлян освободила из поруба каких-то людей, брошенных туда за долги, – тараторила Эльжбета, схватив Гертруду за руку. – Простолюдины побили княжескую стражу, разгромили лавки резоимщиков на Подоле, богатого иудея Ерухима забили палками до смерти! Купцы и резоимщики ищут спасения на Горе, в детинце. Князь послал воеводу Коснячко с дружинниками навести порядок в Нижнем Граде. Говорят, сейчас на торжище лютая сеча идёт!

Зевота у Гертруды мигом пропала. Не хватало только, чтобы её замыслы провалились из-за вечно чем-то недовольной киевской черни! Ведь она же предупреждала Коснячко: не давать простолюдинам оружие!

– Кликни служанок, Эльжбета, – сказала Гертруда, вскакивая с кровати. – Живее! Чего ты расселась!

– Я недовольна Святополком, тётечка, – обиженно промолвила Эльжбета, притворившись, что вот-вот заплачет.

– Ах, голубушка, мне теперь не до этого! – отмахнулась Гертруда. – Позови же челядинок, мне нужно поскорее привести себя в порядок.

Никогда прежде Гертруде не доводилось видеть Изяслава в таком нервном беспокойстве. У великого князя с похмелья разламывалась голова, а на него со всех сторон так и сыпались известия о бесчинствах толпы, советы и упрёки бояр. Увидев жену, которая потребовала разъяснений всего происходящего, Изяслав раздражённо замахал руками на Гертруду и велел ей убираться с глаз долой.

Настоящий переполох произвёл Коснячко, который, вернувшись во дворец, возвестил о том, что народ валом валит в Верхний Град, что дружинников, данных ему князем, оказалось явно недостаточно, чтобы рассеять густые толпы простонародья.

– Восставшие погромили щитные мастерские, захватили у княжеских оружейников больше тысячи готовых копейных наконечников, отняли у фризских купцов полтораста мечей, привезённых на продажу, кольчужный ряд пограбили… – перечислил Коснячко.

– Восставшие?! – встрепенулся сидящий на троне Изяслав. – Ты сказал, восставшие?..

– Ну да, – проворчал Коснячко, потирая синяк над бровью от удара камнем. – Шалунами, что ли, называть этих распоясавшихся молодцев иль проказниками? От их проказ Киев скоро кровью умоется, княже.

– Но почему? – тупо спросил Изяслав.

Он с самого раннего утра был настроен идти в поход на половцев, и вдруг – какое-то восстание! Как будто у него и без этого мало хлопот!

Коснячко усмехнулся краем рта:

– Захотелось черни киевской кровушки нашей испить, княже. Вот и весь сказ!

Такой ответ Коснячко вывел Изяслава из себя.

– Довольно чепуху молоть, боярин! – повысил голос великий князь. – Ступай и объяви народу мою волю. Дружина и пеший полк нынче же выступают в поход на поганых. Сбор войска на Оболони. Молебен через час, выступление через три часа.

– Да возможно ли, княже? – растерялся Коснячко. – Меня и слушать-то никто не станет!

– Ступай! – заорал Изяслав и длинно выругался.

Коснячко побагровел, склонил голову и удалился.

Когда стражник открывал перед Коснячко тяжёлую дверь, в тронный зал ворвался многоголосый гул толпившейся в соседнем зале знати, сбежавшейся под защиту киевского князя. Там собралось несколько сотен человек.

Изяслав окинул надменным взглядом думных бояр, восседающих в ряд на скамье в своих длиннополых, расшитых золотом одеждах. Их хмурые лица не понравились великому князю.

– А вы чего в пол уставились, советники мои? Что в мыслях своих таите? Я желаю знать.

Бояре невольно заёрзали на скамье под пристальным взором князя. Никто из них не отваживался первым высказать в лицо Изяславу всю правду, видя, как она неприятна ему.

– Боярин Микула Звездич, молви! – приказал Изяслав.

Широкоплечий муж с рябым лицом и русой бородой поднялся со скамьи, глубоко вздохнул и вымолвил:

– Думается мне, Коснячко прав, княже. Речами народ не угомонить, тут надлежит действовать силой.

– Сядь, Микула, – недовольно бросил Изяслав. – Всемил Гордеич, молви!

– Коль уведём дружину из Киева, княже, пограбит чернь дома наши, обесчестит жён наших, – пробасил боярин Всемил, сжимая свои пудовые кулаки. – Вели, князь, дружине ударить на смутьянов, покуда они не вооружились как следует.

– Ох, князь, ежели промедлишь, то все мы запоём Лазаря! – воскликнул боярин Зерновит.

– Вы мне эти охи и вздохи бросьте! – резко произнёс Изяслав. – Всё равно будет по-моему. Идём на поганых! Сегодня же! Чудин, подымай дружину.

Боярин Чудин с кряхтеньем поднялся со скамьи. Бросив виноватый взгляд на думных бояр, мол, ничего не поделаешь, надо исполнять повеление великого князя, Чудин зашагал к дверям.

Не прошло и нескольких минут после ухода Чудина, как в тронный зал вбежал княжеский дружинник.

– Чёрный люд прорвался на Гору через Софийские ворота, – сообщил воин, – многими тыщами валит ко дворцу!

Бояре заволновались, заговорили все разом:

– Некогда рассиживаться, княже! Сажай дружину на конь!

– За тыном не отсидимся, князь, коль чернь уже на Горе!

– За мечи пора браться! За мечи!..

– Где же Коснячко?

Изяслав пребывал в каком-то оцепенении, переводя растерянный взгляд с одного лица на другое. Бояре требовали, умоляли его не терять попусту время. Изяслав промолвил, наконец, что надо дождаться возвращения Коснячко. Ему отвечали, что если Коснячко так долго нет, значит он уже убит чернью. И их всех ждёт та же участь, коль они не возьмутся за оружие.

Изяслав переменился в лице:

– Полагаете, что Коснячко убит?.. Нет! Не может быть!..

Услышав звук боевой трубы, – это Чудин собирал дружинников возле конюшен, – Изяслав вскочил с трона и бегом устремился к окнам, выходившим на площадь перед дворцом. Он решил, что дружина уже ринулась в сражение с народом. Бояре гурьбой последовали за великим князем.

Из окна с высоты четырёх саженей Изяслав увидел, как из всех переулков валит народ, простой киевский люд с мозолистыми руками, в потрёпанной одежде. У многих в руках были топоры и дубины, некоторые шли с короткими копьями и щитами, большинство же людей были безоружными. Народ заполнил небольшую площадь перед дворцом и прилегающие к ней улицы.

Дружинники в полном вооружении выстраивались тремя густыми шеренгами вдоль дворца и у главного входа. Многотысячную толпу киевлян и княжеских воинов разделял высокий дубовый тын, окружавший дворец и дворцовые пристройки.

– Дождались напасти! – процедил сквозь зубы боярин Зерновит, прильнув к окну плечом к плечу с Изяславом.

Крикуны из толпы что-то выкрикивали застывшим в молчании дружинникам. Изяславу показалось, будто в толпе поминают его имя.

– Кажись, народ смерти твоей жаждет, княже, – прошипел Зерновит над ухом у великого князя.

Сердито отпихнув Зерновита, Изяслав отошёл от окна. Мысли путались у него в голове.

К Изяславу приблизился Мстислав. Он был невозмутим.

– Позволь, батюшка, разогнать эту рвань!

Изяслав окинул сына восхищённым взглядом и ласково похлопал его по груди.

– Ещё не время, – сказал он, тоже стараясь взять себя в руки. – Вот воротится Коснячко…

Бояре ворчали и переглядывались за спиной у Изяслава.

– Коснячко, может, и в живых уже нет, – подал голос боярин Микула Звездич. – Чего мы ждём, княже?

Изяслав не успел ответить Микуле Звездичу. Появился воевода Чудин.

– Народ киевский желает видеть тебя, княже, – задыхаясь, выпалил он, видать, бегом бежал со двора в княжеские покои.

– Меня? – переспросил Изяслав. – Но я же отправил к народу Коснячко.

– О Коснячко речи не было, княже, – пробормотал Чудин. – Никто не знает, где теперь Коснячко. Народ с тобой перемолвиться желает.

Изяслав помедлил, потом сказал:

– Ходатаев от народа я выслушаю здесь, сам к толпе не выйду. Так и скажи киевлянам, воевода.

Вскоре два десятка выборных от всех ремесленных братчин, сняв шапки, вступили в тронный покой, опасливо поглядывая на мрачных бояр, слыша у себя за спиной гневные перешёптывания имовитых мужей и купцов. Изяслав сидел на троне, выпятив грудь и приподняв подбородок. Два телохранителя стояли по бокам от трона.

Ходатаи низко поклонились великому князю.

Затем рослый детина, пропахший щёлочью и сырыми кожами, видимо скорняк, заговорил с князем громким сипловатым голосом:

– Беда пришла на Русь, и люд киевский, как один человек, забыв обиды, вознамерился дать сражение поганым. Однако тысяцкий Коснячко набрал в пеший полк всего три тыщи человек, да и тех вооружил кое-как. Меж тем бояре челядь свою вооружили справно, сами тоже, чай, не с голыми руками против половцев выйдут. Не по справедливости это, княже. Воеводы твои нашими телами хотят свой путь к победе вымостить!..

Желая сгладить довольно резкие слова кожевника, к Изяславу обратился согбенный трудом и годами белобородый, костлявый, но ещё крепкий старик, на шее у которого висело тесло на верёвочке.

– К чему тратить слова на пустые разговоры, – молвил он. – Половцы разбрелись по земле нашей, дай, князь, оружие и коней, мы всем миром сразимся с ними.

– Мало вам того оружия, что вы у оружейников моих награбили! – грозно произнёс Изяслав. – И про бесчинства ваши мне тоже ведомо. Врагов в городе родном ищете, злодеи, забыв заповеди христианские!

– За жадность свою поплатился головой резоимщик Ерухим, – смело возразил князю белобородый плотник. – Кто на беде людской наживается, тот вдвойне грешник. Ерухим-собака у должников своих, кои в войско вступали, детей в залог забирал. Коль не воротится такой должник живым из похода, дети его будут проданы Ерухимом в рабство за долги. За рабов-то неплохие деньги выручить можно. У нас говорят так, княже: злому человеку не прибавит Бог веку.

Среди бояр прокатился гневный смешок.

– Ничего вы от меня не получите, смутьяны, – повысил голос Изяслав, – покуда не выдадите убийц Ерухима. Сроку вам даю до полудня, иначе пощады не ждите!

Кожемяка обменялся со стариком-плотником многозначительным взглядом и отвесил Изяславу низкий поклон.

– Благодарим на добром слове, великий князь, – в его голосе прозвучала едкая ирония. – Речи твои коротки и ясны!

– Волю твою, князь, мы перекажем киевлянам, – вставил белобородый плотник.

Сходатаи ушли.

Пошумело людское море под дворцовыми окнами, поволновалось и растеклось тремя большими потоками в разные стороны. Часть киевлян устремилась к дому Коснячко, другая часть – к митрополичьим палатам, большинство же собралось на вече у Брячиславова дворища, принадлежавшего когда-то отцу пленённого князя Всеслава.

– Чернь явно что-то затевает, – говорили бояре Изяславу. – Нужно напасть первыми и выгнать этот сброд из Верхнего Града. Не то эти смутьяны чего доброго запустят нам красного петуха и всё имение наше пожгут!

Изяславу же казалось, что опасность миновала, народ пошумит и разойдётся. Изяслав был убеждён, что его угрозы подействовали. Надо лишь проявить терпение.

– Ещё намашетесь мечами, бояре, когда с погаными столкнёмся, – ворчал Изяслав на своих приближённых.

Неожиданно во дворце объявился Коснячко, его сразу же привели к Изяславу.

– Что же ты, боярин, народ не утихомирил, как я велел?! Почто в справу воинскую облёкся? – молвил Изяслав, хмуро взирая на стоящего перед ним воеводу в кольчуге и шлеме, с мечом у пояса. – Ужель в поход на половцев собрался?

– Пора бы тебе прозреть, княже, – мрачно проговорил Коснячко. – Дом и двор мой разграблены народом, челядь моя разогнана, мне с трудом удалось жену и дочь из беды вызволить, в бане они прятались. Покуда я сюда добирался, чернь дважды на свиту мою набрасывалась с кольём да топорами. Четверых моих дружинников смутьяны поранили ножами, а сыну моему стрелой едва глаз не вышибли. Вели, князь, дружине своей разогнать лиходеев, а не то…

– Не то что? – прищурился Изяслав.

– Поздно будет, вот что, – ответил Коснячко. – Толпа уже громит дворы Микулы Звездича и Зерновита.

Оба боярина разом побледнели и вскочили со скамьи.

– Выручай, князь! – вскричал боярин Микула. – Скоро чернь и до тебя доберётся!

– Полдень ещё не наступил, – неуверенно промолвил Изяслав, – надо бы подождать ещё немного…

– Чего ждать, княже?! – возмутился Зерновит. – Покуда нас за ноги не поволокут на расправу!.. Поднимай дружину, Ярославич!

– Где же мы пешую рать возьмём, бояре, коль простолюдинов порубим? – волнуясь, промолвил Изяслав. – Забыли вы, что ли, бояре, какой враг ныне хозяйничает в пределах наших?! Народ угомонить надо, а не доводить дело до кровопролития. Сядь, Зерновит.

Однако успокоить Зерновита было не так-то просто.

– Я ушам своим не верю, братья, – восклицал он. – Да неужто наш князь с чёрными людишками заодно? Да видано ли такое?!

Бояре громко зароптали: все они были согласны с Зерновитом.

Единодушие бояр не на шутку испугало Изяслава. Он всегда чувствовал, что в его старшей дружине зреет тайное недовольство против него, подспудно копится непокорность.

– Я вижу, имовитые мужи мои решили верх надо мной взять, – отчеканивая слова, с горечью проговорил Изяслав. – Нечего сказать, выгадали времечко!

– Не о том ты молвишь, князь, – поморщился Коснячко. – Киев нужно спасать, а не о главенстве думать.

– И я о том же радею, бояре! – сказал Изяслав. – Не время нам сейчас братоубийственную свару затевать, ибо на половцев нужно выступать.

– Чернь страшнее половцев, княже, – горячился Зерновит. – Степняки нам могут грозить за валами и стенами киевскими, а чёрные людишки в самом Киеве ножи на нас точат. Веди нас, князь, на смутьянов киевских!

Тут же зазвучали голоса других бояр, согласных с Зерновитом:

– Поднимай дружину, князь!

– Веди нас, княже!

– Спасенья ждать неоткуда.

– Решайся, князь!..

Бояре обступили сидящего на троне Изяслава. В их устах, глазах и лицах были мольба, настойчивость, угроза… Угрозу Изяслав почувствовал особенно остро. «Придётся уступить боярам, – подумал князь. – Иначе останусь без дружины. Придётся начать сечу с народом прямо в Киеве, на радость поганым». Изяславу вдруг вспомнился его давнишний разговор с братом Святославом о том, кто из них двоих пастырь над волками, кто пастырь над овцами. Кто из них на деле князь, а кто лишь княжескую шапку носит. Святослав-то мнит себя вожаком в своей дружине, не то что Изяслав. После этих мыслей упрямство взыграло в Изяславе!

С гневными упрёками обрушился великий князь на своих бояр, которые ради добра своего готовы проливать кровь христианскую. Вместо того чтобы половецкую напасть использовать для сплочения с народом, бояре рвутся выместить на черни киевской свою ярость.

– Я пошлю гонца к митрополиту, – молвил Изяслав, – через его посредничество мы достигнем согласия с народом.

Пылкая речь великого князя не вразумила бояр.

– Что ж, княже, – с кривой ухмылкой обронил Зерновит, дерзко глядя в глаза Изяславу, – придётся нам самим о себе промыслить. Прощай!

Зерновит без поклона повернулся спиной к Изяславу и зашагал к выходу из тронного покоя. За ним молча последовали остальные бояре. Подле трона остались лишь Коснячко, Чудин и Тука.

– Одумайся, княже, – торопливо заговорил Коснячко. – Ведь без дружины ты – как голова без тела, как рука без пальцев. Одумайся!

– Ещё вернётесь ко мне, – крикнул Изяслав вослед боярам, – но токмо приму ли я вас обратно?!

Зерновит резко остановился возле самых дверей, обернулся назад. Замерли на месте и прочие бояре, взирая кто на Зерновита, кто на Изяслава.

– Разве ты один князь на Руси? – вызывающе обратился Зерновит к Изяславу. – Разве нам некуда податься из Киева?

Гулкое эхо отозвалось Зерновиту в высоких закруглённых сводах обширной палаты.

Ели молча. Жадно жевали гречневую кашу и чёрный хлеб, постукивая деревянными ложками о края глиняных тарелок. На поставце одиноко горел медный масляный светильник, его пламени явно не хватало, чтобы осветить все углы обширной трапезной.

Во главе стола сидел Святослав, по левую руку от него разместились Олег, Давыд и Роман, по правую руку грузно восседал воевода Веремуд. Он один не притрагивался к еде, глядя на жующего князя и на проголодавшихся княжичей.

На дворе стояла глубокая ночь, никто в Чернигове не ждал возвращения княжеской рати в такую темень.

Святослав намеренно привёл дружину домой в столь поздний час, чтобы не будоражить город женским плачем по погибшим воинам, не выставлять напоказ своё поредевшее и потрёпанное воинство. Не доводилось ещё до сего случая Святославу быть битым, впервые возвратился он в свой стольный град с опозоренными знамёнами.

– Много воинов полегло? – негромко поинтересовался Веремуд.

Он не участвовал в этом походе, замещая Святослава в Чернигове.

– Много, боярин, – с печалью в голосе ответил Святослав. С Веремудом можно быть откровенным, ибо он князю первый советник. – Почти четыре сотни дружинников потерял в сече. И каких дружинников!

Веремуд сочувственно вздохнул. Ему было ведомо, как дорожит своей дружиной Святослав.

Скрипнула дверь, в полумраке трапезной появилась Регелинда с кувшином в руках. Служанка принесла из погреба холодного квасу. Она была в длинном льняном платье, босая, с еле прибранными волосами. Заспанное лицо Регелинды не выражало ничего, кроме откровенного желания продолжить прерванный сон.

Следом за служанкой появилась княгиня, тщательно одетая и причёсанная. Ода зябко ёжилась, кутаясь в наброшенный на плечи шерстяной плащ.

Регелинда поставила кувшин с квасом на стол. Уходя, она безразличным голосом промолвила:

– Баня протоплена.

Святослав посмотрел на жену и шутливо проговорил:

– Не шибко вкусно твоё угощение, хозяюшка. – Он тут же мрачно добавил: – Впрочем, мы большего и не заслужили!

После бани Святослав пришёл в опочивальню в подавленно-расстроенном состоянии, о чём можно было судить по его опущенным глазам, вялым движениям и явному нежеланию разговаривать.

Ода сидела на стуле в исподней сорочице из тонкой византийской ткани. Медленными движениями пальцев она расплетала свою длинную косу. Её тёмные глаза, почти не мигая, глядели на мужа, укладывающегося на постели, но словно не видели его, таково было их выражение.

Из обрывков разговора в трапезной Ода поняла то, что русские дружины потерпели поражение от половецких ханов. В данное время ничто не может остановить степняков в их стремлении жечь и грабить окраинные земли Руси. Однако мысли княгини были заняты не этим.

– Роман, кажется, ранен? – с тревогой в голосе промолвила Ода.

– Ерунда! Царапина… – отозвался с кровати Святослав и глубоко вздохнул.

– Олег тоже ранен? – Голос Оды прозвучал глуше и озабоченнее.

– Олега зацепило стрелой в руку, но кость не задета, – зевая, ответил Святослав. – Заживёт, как на собаке.

– Рука у Олега перевязана женским платком, – с заметным внутренним усилием проговорила Ода. – Где он его взял?

Святослав после недолгой паузы лениво произнёс:

– Стан половецкий достался нам на разграбление. Там оказалось с полсотни русских невольниц. Может, какая-то из них и обронила платок свой, а может, сама отдала его Олегу, увидев, что он ранен. Почто тебя это интересует?

– Олег со странной бережностью относится к этому платку, хранит его при себе, будто… – Ода не договорила и в следующий миг пожалела о сказанном. Разве это интересно Святославу?

Святославу это и впрямь было неинтересно. Повернувшись на бок, князь очень быстро погрузился в сон. Его уставший организм так долго жаждал покоя, что Святославу достаточно было закрыть глаза, чтобы мигом наступило тёмное и сладкое забытьё.

Святослав спал, а Ода сидела, склонив голову на грудь, пребывая в плену грустных мыслей. Ей хотелось плакать. Но сильнее всего Оде хотелось побежать к Олегу, чтобы расспросить его о той русской полонянке, чьи волосы покрывал окровавленный платок, снятый с его руки. Ода подавляла в себе это желание, поскольку Олег и его братья сейчас тоже спали как убитые. Оде оставалось лишь терзаться и мучиться в ожидании подходящего случая для такой беседы с Олегом.

Непонятная тревога грызла сердце Оды, изматывающая душевная печаль постепенно заполняла всё её существо. Ода сама пробуждала в себе эту печаль, вспоминая глаза Олега, в которых ей чудилось отчуждение. Она перебирала в памяти скупые слова, обронённые Олегом в краткой беседе с нею. Хотя немногословными с Одой были и Давыд с Романом, ведь над ними тяготели усталость и горечь поражения от половцев. Ода понимала это, убеждала себя, что иначе и не могло быть. Однако проклятый платок снова и снова вставал у неё перед глазами! Регелинда сняла платок с раненой руки Олега, чтобы наложить на рану чистую повязку, и хотела выбросить его, но Олег не позволил ей этого. Олег не видел, что Ода незаметно наблюдает за ним.

«Неужели я опостылела ему? – с горечью думала Ода. – Неужели другая, помоложе и красивее, запала в сердце Олегу? Что же мне теперь делать? Я так же грешна, как и Олег. И я счастлива этим грехом! А Олег?.. Неужто наш грех ему уже в тягость?»

Оде безумно хотелось поверить в необоснованность своих страхов, но мрачные предчувствия одолевали её, и бороться с ними у неё не было никаких сил. Если всё кончено, значит, Оде нужно найти в себе силы пережить это, превратиться из любовницы в мачеху, растоптать в себе самой тот распустившийся цветок любви, ради которого, собственно, и стоит жить.

Ода сознавала, что прежней мачехой для Олега она уже не станет, после того как их связала греховная интимная связь. Возврат к прошлому был невозможен для Оды. В прошлом был Ростислав, но он умер. И вместе с Ростиславом в Оде умерла её первая любовь. В прошлом была Анастасия… Её тоже не стало. Покинула Оду и любимая падчерица Вышеслава, выйдя замуж за польского князя.

С момента греховной близости с Олегом для Оды наступила новая жизнь, через тяжкий грех познала она блаженство и чувственное влечение. Любовь – эта чистая птица! – вновь осенила Оду своим крылом. Олег стал для Оды тем мужчиной, кому она была готова отдать всю себя без остатка, готова принять от него даже унижения, лишь бы всегда быть рядом с ним.

Потянулись серые дождливые дни, казавшиеся Оде однообразными и беспросветными. Святослав готовил Чернигов к осаде. Целыми днями, невзирая на непогоду, он осматривал городские валы, стены и башни. По его приказу в город свозили из окрестных сёл пшеницу, ячмень, овёс, овощи, сено…

Старшие сыновья повсюду сопровождали Святослава. Княжичи часто выезжали с конными дозорами за дальний лес в сторону Степи, охраняя купеческие караваны, идущие из Любеча в Чернигов и из Чернигова в Киев. Один из таких караванов с полпути вернулся обратно в Чернигов, поскольку у переправы через Днепр были замечены половецкие конники.

Оде никак не удавалось остаться с Олегом наедине. Она изнывала от неопределённости, которая всё явственнее вставала между ними. Предчувствия и подозрения днём и ночью изводили несчастную Оду, делая её угрюмой и раздражительной. Ей надоели бесконечные разговоры о половцах, опротивели вдруг всяческие заботы по дому, стали безразличными склоки между служанками…

Угрюмость Оды бросалась в глаза Святославу.

Как-то поздним вечером, отходя ко сну, Святослав обратился к супруге:

– Что мучает тебя, краса моя? По чём изводишься? Иль по ком?..

Подозрительности Святослава Ода страшилась сильнее всего. Она живо сообразила, как отвести удар от себя и от Олега, не меняя при этом своего настроения.

– Рвами да валами от большой беды не отгородишься, муж мой, – промолвила Ода, не глядя на Святослава. – О Чернигове печёшься, а про брата Всеволода забыл. Он-то, чай, ждёт подмоги от тебя. Да, видать, напрасно!

Ода тяжело вздохнула.

– Вон ты о чём! – ухмыльнулся Святослав.

– Сам же не раз говорил, что половцы по всему уделу Всеволода рассыпались, и бояре твои про то же твердят, – горячо заговорила Ода. – Не рвы копать надо, а вести войско к Переяславлю, выручать Всеволода!

– Своя рубаха ближе к телу, – небрежно заметил Святослав, взбивая подушку.

– Как ты можешь говорить такое! – с негодованием воскликнула Ода.

– Могу, милая. Могу! Ибо я – князь, а не младень бестолковый вроде Ромки! – осаживая супругу, надменно произнёс Святослав. – Ибо я знаю силу врага и свою слабость. Набег поганых, как волна, накатится и отхлынет. Беду не токмо храбростью, но и терпением избыть можно. Степнякам не одолеть стены Переяславля, значит и за Всеволода тревожиться нечего. Уразумела?

Ода молча легла на кровать, повернувшись спиной к Святославу.

Вскоре Святослав созвал на военный совет своих бояр и старцев градских. Приглашён был и епископ Гермоген. Присутствовали на совете Ода и старшие братья Святославичи.

Ода восседала на отдельном троне слева от супруга. Спинка её трона была чуть ниже резной спинки трона, на котором сидел Святослав.

На княгине было длинное, обтягивающее грудь платье из голубой парчи, рукава которого были украшены золотым шитьём. На гибкой талии Оды красиво смотрелся греческий пояс из золотых колец. Прямая осанка Оды, как и её широкие бёдра и высокая грудь, невольно притягивали взоры вельмож. Голова Оды была покрыта белым платком, плотно облегающим её щёки, и круглой парчовой шапочкой, опушённой куницей. На лице Оды застыла серьёзная задумчивость, её губы были плотно сжаты. Руки княгини с драгоценными перстнями на пальцах бессильно лежали на подлокотниках трона.

Святослав восседал на троне, небрежно откинувшись назад, таинственно щуря глаза и то и дело поглаживая свои усы. Он не осознавал или же не хотел осознавать всей торжественности момента, сидя с таким видом, будто пришёл на званую пирушку.

На нём ладно сидела длинная бордовая свитка из бебряни[124] с расшитым золотыми нитками оплечьем. На голове Святослава поблёскивала золотая диадема.

Князь и княгиня находились на небольшом возвышении, от которого до самых дверей был расстелен длинный тёмно-красный бухарский ковёр с узорами в виде жёлтых завитушек. Сводчатый каменный потолок сходился в виде шатра у них над головами. За спиной у Святослава на белой каменной стене висели крест-накрест два обнажённых меча и зауженный книзу красный щит. По краям возвышения горели масляные светильники на бронзовых подставках в виде треножников. Благодаря этому место, занимаемое княжеской четой, было освещено лучше другой части зала, где на скамьях восседала черниговская знать.

Лишь для епископа Гермогена из уважения к его сану и годам был поставлен стул с краю от возвышения. Таким образом, епископ находился как бы на границе света и полумрака, разлившегося в просторном покое с высоким потолком. Узкие, похожие на бойницы окна, застеклённые мутно-зелёным богемским стеклом, с трудом пропускали солнечный свет.

Когда все были в сборе, Святослав заговорил:

– Княгиня моя синеглазая попрекает меня тем, что, мол, я не рвусь выручать брата моего Всеволода, что, дескать, погряз я в ненужной суете, за добро своё трясусь, а о Русской земле не помышляю. В скупости и боязни винит меня супруга моя. По её мнению, для князя главное богатство – конь и меч. А врага нужно не ждать за стенами, но идти ему навстречу! Знаю, что и сыны мои с этим согласны, им не терпится в новой сече с погаными смыть с себя позор поражения. А я вот в сечу не рвусь, покуда меня киевский князь не позовёт, ибо один в поле не воин. Рассудите же нас, други и советники мои, как сейчас лучше действовать: мечом или умом?

Голос у Святослава был ласково-просительный, будто он желал обратить внимание всех присутствующих на некую заведомую глупость, покуда заметную ему одному. Ода сразу почувствовала в интонации мужа нечто похожее на подвох, поэтому она криво усмехнулась, бросив на Святослава неприязненный взгляд.

Бояре не торопились высказывать своё мнение, ожидая, когда выскажутся Святославовы любимцы: Веремуд, Регнвальд и Перенег. А те в свою очередь обменивались молчаливыми взглядами, не зная, кому из них выступать первому.

Наконец Веремуд решился:

– Княгиня права, грех не протянуть руку брату своему. Однако одна черниговская дружина – слишком малый щит для всей Русской земли. Без Изяслава нам в поход выступать никак нельзя. Гонца мы в Киев послали, теперь нужно дождаться, что решит великий князь. Таково моё слово.

Затем со своего места поднялся воевода Перенег:

– Не серчай, княгиня, коль не по душе придётся тебе речь моя, но как у монеты, две стороны имеются, так и у всякого начинания есть сторона лицевая и обратная. По всему выходит, что надо бы дать отпор поганым, это ясно всем и каждому. И с князем киевским у нас имеется уговор о совместном выступлении на половцев. Нам, черниговцам, недолго заступить в стремя, но почто медлит князь Изяслав? Сие странно и непонятно. А без киевлян нам поганых не одолеть, Веремуд прав.

Святослав вопросительно посмотрел на Регнвальда.

Свей коротко выразил своё мнение:

– Любое дело толком красно. Неразумно выходить с малым войском на полчища поганские.

Теперь заговорили один за другим и прочие бояре, все они дружно высказывались за поход на половцев, но… вкупе с киевским князем. Действительно, непонятно, отчего медлит Изяслав. Надо бы отправить к нему ещё одного гонца.

После всех выступивших Святослав попросил высказаться епископа Гермогена, горбоносого щуплого старца, которому длинное епископское облачение, казалось, было не по росту.

Гермоген кротко вздохнул и промолвил скрипучим стариковским голосом:

– Ежели послан сей злой народ на Русь Господом за грехи наши, то сколь ратей ни соберите, все они разбиты будут. Нужно молить Вседержителя о снисхождении, тогда снизойдёт на землю нашу и на сердца наши желанный свет очищения, а нехристи попадают замертво от единого гласа Божия!

Столько веры было написано на лице у Гермогена, с таким убеждением прозвучали его слова в притихшем зале, что взоры всех имовитых мужей, обращённые на него, осветились неким благоговейным почтением, словно им была произнесена непреложная истина, сомнений в которой ни у кого не могло быть.

По нахмуренному лицу Оды было видно, что она недовольна всем услышанным.

– Я устала от ваших отговорок, славные мужи, – вымолвила княгиня. Она повернула голову в сторону Гермогена: – Ты забыл о тех святых, владыка, кои отважно пошли на смерть, зная, что Господь не поможет им за их грехи. Души тех мучеников попали в рай, а Церковь и поныне чтит их имена.

– Эка загнула, княгинюшка! – с усмешкой вставил Святослав. – Всякий святой мученик в ответе лишь за себя перед Господом, а князья и бояре отвечают за множество христиан. Это бремя потяжелей того креста, что влачил на своих плечах Иисус на Голгофу.

– Кому много дадено, с того много спросится, – парировала Ода Святославу, указав перстом вверх. Мол, Господом спросится.

Святослав поспешил прекратить военный совет, не желая заниматься препирательствами с женой на глазах у своих вельмож. Святослав остался доволен единодушием знатных черниговцев, не посмевших перечить ему, а недовольство Оды его мало волновало.

На следующий день в Чернигов прискакал гонец, отправленный Святославом в Киев. Гонец привёз неутешительные вести.

Выслушав гонца, Святослав призвал к себе самых преданных старших дружинников.

– Слушайте, други мои, что в Киеве творится, – молвил встревоженный князь. – Чернь киевская пошла против великого князя, выпустив злодеев из темницы. По всему Киеву бесчинства творятся, а Изяслав с дружиной у себя на Горе отсиживается. А половцы меж тем уже под Василёвом сёла жгут!

– Не зря говорят, беда не приходит одна, – проворчал воевода Перенег.

– Вот отчего Изяслав медлил с походом на поганых, – покачал головой Веремуд.

– До поганых ли Изяславу, коль на нём самом платье горит! – невесело усмехнулся Регнвальд. – С чернью шутки плохи.

– Так что же, братья, пойдём на выручку к Изяславу? – спросил Святослав.

– Я бы не ходил, княже, – сказал Веремуд. – Зачем масла в огонь подливать? Ну, не люб стал люду киевскому князь Изяслав, так, может, князь Святослав киевлянам понравится, а?

Веремуд многозначительно посмотрел в глаза Святославу.

Святослав понял намёк и задумался.

В течение последующих нескольких дней из Киева приходили слухи один противоречивее другого. Со слов бродячих скоморохов выходило, что народ одержал верх над боярами, а Изяслав сидит в порубе. Купцы черниговские, возвратившись домой, рассказывали, что одну половину Киева захватила местная чернь, а другую половину города Изяславовы дружинники удерживают. Какой-то странствующий монах поведал черниговцам, будто киевский князь принял мученическую смерть от рук восставшей черни и вся его дружина побита…

От таких известий Святослав то порывался поднимать свою дружину для похода на Киев, то сидел где-нибудь в угрюмом одиночестве, то призывал к себе своих воевод на очередной совет. Воеводы советовали Святославу не трогаться с места и выжидать исхода событий. Изяслав может справиться с восстанием киевлян и без них, а коль нет его в живых, то любая подмога ему уже ни к чему.

– О Чернигове промысли, княже, – молвил Веремуд с хладнокровием стоика. – До Переяславля нам уже не дотянуться ни мечом, ни копьём. Может статься, одни головешки от Всеволодова града остались. Киев того и гляди добычей сделается не поганых, так черни киевской. Токмо Чернигов пока избежал напасти, но поганые где-то рядом рыщут. Вчера наши сторожи видели за Десной конников половецких. Подбираются степняки и к твоему уделу, княже.

И вот наступил день, когда прояснилось всё до сих пор смутное и неведомое, открылась печальная картина всего случившегося, спала пелена слухов и домыслов о событиях в Киеве. В Чернигов прибыли киевские бояре с жёнами и детьми, с челядью и дружинниками. Все они прибыли проситься под крыло черниговского князя.

С мрачным лицом выслушал Святослав повествование боярина Зерновита о том, как люд киевский потребовал оружие у великого князя для борьбы с половцами, как бояре киевские вместе с Изяславом судили да рядили, как им поступить, а чернь между тем начала громить оружейные мастерские и прорвалась на Гору.

– Не смог Изяслав ни силой, ни хитростью чёрный люд угомонить, – сетовал Зерновит. – Не хотелось ему проливать кровь христианскую. Потому и угодил Изяслав ныне из князей да в грязи!

Святослав вздрогнул:

– Злорадствуешь, боярин! Что с Изяславом?

– Бежал Изяслав с малой дружиной, с женой и сыновьями в Польшу. Грозился Изяслав воротиться с польским войском и поучить киевлян уму-разуму. – Зерновит чуть заметно усмехнулся. – Да мнится мне, долгая это будет история, княже.

Святослав нахмурился, почесал задумчиво тёмную бровь, скользнув взглядом по стоящим перед ним киевским вельможам. Затем промолвил сердито:

– Стало быть, вы бросили в беде Изяслава и теперь проситесь в мою дружину. Изменники мне не нужны!

В гриднице повисла гнетущая тишина.

На лицах у киевских бояр появились смущение и тревога, лишь Зерновит был спокоен и невозмутим. Он смело возразил Святославу:

– Изяслав первым предал нас, бояр своих, позволив черни глумиться над нами и разорять дома наши. К советам нашим Изяслав был глух, на очевидное он закрывал глаза, носа из дворца не высовывал. А накануне восстания киевлян Изяслав и вовсе пьянствовал напропалую со скоморохами и распутными девками, презрев супругу свою и благопристойность христианина. Лишь вмешательство митрополита Георгия положило предел оргии Изяслава.

Среди черниговских бояр, сидящих вдоль стен гридницы, прокатился приглушённый ропот недовольства. Недовольства Изяславом!

Воодушевлённый этим, Зерновит продолжил:

– На Альте и на Немиге мы все сражались бок о бок с князем Изяславом. Не дрогнув, мы пошли бы за Изяславом и на смутьянов киевских, сохранили бы ему стол княжеский, а себе имение и честь. Да вот беда: смалодушничал великий князь, хотя я сам умолял его не медлить, ударить на обнаглевшую толпу! Изяслав Ярославич сам выбрал свой жребий, променял дворец княжеский на седло беглеца. Кто хотел из бояр киевских, тот последовал за Изяславом в Польшу, а я не желаю быть скитальцем, да и стар я для скитаний на чужбине.

– Не примешь нас к себе, княже, мы подадимся ко князю Всеславу, – заявил боярин Ратша. – Всеслав ныне на киевском столе сидит. Он небось нами не побрезгует!

Во взгляде и голосе плечистого Ратши сквозила решимость поступить так, как он сказал. Вельможи киевские, стоящие рядом с ним, поддержали его кто кивком головы, кто одобрительным возгласом.

От такого известия Святослав переменился в лице. Им овладело нечто похожее на жгучую обиду, словно вдруг рухнула его самая заветная мечта!

– Как посмел Всеслав занять киевский стол, принадлежащий от века роду Ярослава Мудрого?! – резко воскликнул Святослав. – Кто выпустил Всеслава из поруба?

– Чернь киевская, княже, – с усмешкой ответил Зерновит. – Простолюдины даровали Всеславу свободу и на трон его посадили. Мол, правь нами! Спаси нас от поганых и от резоимщиков! Ныне в Киеве-граде народишко у власти.

– Куда же подались прочие киевские бояре, те, что не последовали за Изяславом и ко мне не пришли? – спросил Святослав, пряча своё раздражение.

– Да кто куда, княже, – промолвил Зерновит. – Многие ушли в Вышгород, иные – в Белгород, кто-то – в Туров… Мы вот в Чернигов коней направили.

Кроме Зерновита и Ратши перед Святославом, сидящим на троне, стояли ещё три имовитых киевлянина: Бронислав, Тихомир и Торох. Все они были людьми знатными и богатыми. Знатность их была заметна по одежде и поведению, а вот богатство…

– Пограбили чёрные людишки имение наше, – молвил боярин Тихомир. – Нам самим с трудом удалось вырваться из Киева. Токмо на тебя уповаем, княже, ибо Всеволод Ярославич сам в беде, ему ныне не до нас.

– Веди войско на Киев, княже, – вновь заговорил Ратша, – отними отцовский стол у Всеслава. Располагай нами и воинами нашими!

– Выступай на Киев, князь, – сказал Зерновит. – Сядь на златокованом столе отца своего, а мы поддержим тебя в этом.

У Святослава вспыхнули щёки и сердцу вдруг стало тесно в груди. Воистину удобный случай! Настоящий дар судьбы! Прогнать Всеслава и самому стать великим князем!..

Но тут Святослав встретился глазами с Веремудом.

«Не спеши, княже, – говорил ему взглядом Веремуд, – обмысли, прежде чем в киевскую свару ввязываться».

– Добро, бояре, – проговорил Святослав, – беру вас в свою дружину. Велю тиунам своим, чтоб они разместили ваши семьи в Чернигове. И заплачу вам на прокорм серебром из своей казны. Ступайте покуда.

Глядя на склонённые в низком поклоне спины именитых беглецов, обтянутые разноцветной парчой, Святослав мысленно рассуждал: «Немедля двинуть полки на Киев иль обождать чуток? А чего ждать?.. Изяслав сплоховал, и удача сама ко мне в руки идёт! Всеволод и рад бы мне помешать, да не сможет. Пока не сможет. А вот уйдут половцы обратно в Степь, что тогда Всеволод предпримет? Кого поддержит: меня или Изяслава?»

Едва закрылись за ушедшими киевскими боярами тяжёлые дубовые двери, в гриднице закипели страсти. Святослав настаивал на скорейшем выступлении к Киеву, не понимая, почему этому противятся его воеводы. Все до одного!

– Да пойми же, княже, – увещевал Святослава седовласый Веремуд, – половцы от Днепра до Десны рассыпались, как саранча. Степняки того и гляди под Черниговом объявятся! А ты собрался войско из города увести. Коль запрётся Всеслав в стенах киевских, что тогда делать станешь? Ещё, чего доброго, окажешься меж двух огней: с одной стороны Всеслав, с другой поганые.

– Поганым наша свара будет на руку, – кивал головой рассудительный Перенег. – Ежели половцы обступят нашу дружину в открытом поле, тяжко нам придётся, княже. Тогда ты и Киев не возьмёшь, и Чернигов потеряешь.

– Оставлять Чернигов в такое трудное время никак нельзя, княже, – согласился с Веремудом и Перенегом Регнвальд. – Киев никуда не денется!

– Кто знает, может, черни киевской и Всеслав придётся не по душе, – высказал своё мнение боярин Алк, брат Веремуда. – Может статься, и Всеслава вскоре киевляне прогонят прочь. Надо подождать и поглядеть, куда ветер подует.

– «Подождать, поглядеть…» – передразнил Алка Святослав, которому казалось, что его советники чудовищно недальновидны. – Любо вам, на печи сидючи, опасности перечислять, лишь бы никуда не трогаться! Всеслав-то небось долго не раздумывал, садиться ему на киевский стол иль обождать чуть-чуть. Что сегодня есть, того завтра не будет.

Спор Святослава с боярами затянулся допоздна. Наконец Веремуд предложил собраться на совет завтра поутру, чтобы принять решение на свежую голову. Святослав после недолгих колебаний согласился с Веремудом. Бояре разошлись по домам.

В мыслях видя себя уже великим князем, Святослав провёл беспокойную ночь. Он несколько раз просыпался и нетерпеливо спрашивал, светает или нет. Ода отвечала мужу сонным недовольным голосом, что петухи ещё не пели. Ода просила супруга лечь и заснуть, ночь не будет вечной.

На рассвете Святослава и Оду разбудили громкие мужские голоса.

– Просыпайся, княже! – восклицали гридни за дверью опочивальни. – Войско к Чернигову приближается!

Святослав опрометью выскочил из постели, распахнув дверь ложницы.

– Что за войско? – гаркнул он сипловатым спросонья голосом.

Два дружинника, смущённые столь стремительным появлением князя в одних исподних ноговицах[125], с заспанным, но грозным лицом, слегка подались назад. Один из них кратко ответил:

– Конница.

– Половецкая? – быстро спросил Святослав.

– Сие неведомо, княже, – ответил другой дружинник. – Из-за дождя не разобрать.

– Проклятье! – выругался Святослав.

Сонная Ода, лёжа под одеялом, лениво наблюдала, как её супруг прыгает на одной ноге, пытаясь другой ногой угодить в штанину своих атласных портов. То и дело чертыхаясь, Святослав натянул на себя рубаху, надел сапоги. Схватив плащ и шапку, князь выбежал из ложницы.

Сопровождаемый тремя гриднями, Святослав добрался до городской стены и взошёл на воротную башню. Стоя на верхней площадке башни, Святослав глянул вниз. На другом берегу речки Стрижени, за редким березняком, на расстоянии одного перестрела от стены можно было различить движение многих всадников. Завеса из дождя не позволяла разглядеть одежду и вооружение незваных гостей.

Переехав реку по деревянному мосту, около десятка конников направились к воротам Чернигова.

– Стража на Елецкой горе ещё издали заприметила этот конный отряд, – молвил Святославу страж воротной башни, угрюмого вида бородач. – Сразу же по всей городской стене дали знать об этом от Третьяка до детинца, чтоб, значит, дозорные не дремали.

– Неужели половцы? – пробормотал Святослав, оглянувшись на своих дружинников.

На безусых лицах молодых гридней был написан тот же вопрос.

Святославу подумалось, что именно в такой унылый и дождливый день и случаются различные напасти.

Неведомые всадники остановились шагах в двадцати от ворот на раскисшей от дождя дороге. От них отделились двое, подъехав вплотную к подножию воротной башни.

– Эй, стража! – долетел снизу зычный молодой голос без чужого акцента. – Отворяй ворота киевскому воеводе Коснячко. Слышите аль нет?

При звуке русской речи Святослава обдало неудержимой радостью. Он высунул голову в бойницу, невзирая на холодные дождевые струи, льющиеся ему на шею с края конусообразной тесовой кровли.

– А где же сам-то воевода? – окликнул Святослав вымокшего до нитки воина, сидящего на понуром усталом коне. В следующий миг в голове у князя промелькнуло: «Хвала Господу! Кажись, свои, русичи!»

Воин повернул коня и отъехал к застывшему в ожидании конному отряду. Вскоре он вернулся обратно к башне в сопровождении всадника на саврасом длинногривом жеребце, укрытом красной попоной. Святослав сразу узнал Коснячко, едва тот поднял голову в промокшей собольей шапке с парчовым верхом. Коснячко тоже узнал Святослава.

– Кто звал меня? Покажись! – подал голос воевода. – Да это никак ты, Святослав Ярославич! Принимай беглецов, княже.

Святослав приказал своим гридням открыть ворота.

Коснячко сидел на стуле возле самого зева пышущей жаром печи, отогревая своё озябшее тело, щуря глаза при взгляде на пламя, с треском пожирающее сосновые поленья, и изредка испуская негромкие блаженные вздохи.

По светлице от окна к печи и обратно расхаживал Святослав, находившийся под впечатлением от рассказа Коснячко о бегстве Изяслава из Киева и о бесчинствах киевского ремесленного люда. Здесь же находилась Ода, которая сидела в кресле, задумчиво глядя на пламя светильника, стоящего перед ней на столе.

Княгиня казалась сильно удручённой, но причиной её грусти были отнюдь не киевские события. Вчера Оде удалось встретиться с Олегом наедине. Между ними произошло короткое, но бурное объяснение, развеявшее все страхи Оды. Олег по-прежнему любит её! А платок, хранимый Олегом, всего лишь знак искренней благодарности к нему девушки, которую он спас от насилия в захваченном половецком стане. Олег поведал Оде о своей стычке с Давыдом.

«Правда, я подумываю, не взять ли мне эту девушку в жёны, – признался Олег. – Она из боярского сословия и весьма мила внешне».

Ода не удержалась и обвила руками шею Олега. Они целовались страстно и самозабвенно, забыв про всё на свете, даже не заперев дверь. И поплатились за свою неосторожность! В комнату неожиданно вломился Давыд. Хотя Олег и Ода успели вовремя отпрянуть друг от друга, однако их смущённый вид, пунцовые щёки и пылающие губы говорили сами за себя.

Давыд окинул их подозрительным взглядом.

– Я не помешал вам? – проговорил он с ухмылкой.

По тону голоса Давыда было понятно, что он догадывается о том, чем сейчас занимались Олег и мачеха.

Ода сразу удалилась, не проронив ни слова, оставив Олега наедине с Давыдом.

О чём они говорили, Ода не знала. Её несказанно удручало то, что теперь Давыд, – если он не законченный глупец! – имеет явное подтверждение своим догадкам относительно любовной связи между нею и Олегом. Ода полагала, что Давыд способен на любую низость, когда разозлится, и мысленно пыталась просчитать его возможные действия. Давыд долго исподтишка следил за ней. И вот наконец-то он имеет оружие против своей мачехи! Как он воспользуется им?..

– За что же Новгородский епископ был убит своими холопами? – обратился Святослав к Коснячко. – И зачем он приехал в Киев?

– Преподобный Стефан собирался просить Изяслава оставить на новгородском столе Мстислава Изяславича, который полюбился новгородцам, – ответил Коснячко. – За что же холопы зарезали Стефана, про то не ведаю, князь. Поговаривают, будто крут бывал Стефан, спуску холопам своим не давал. Вот те и поднялись на него, когда по всему Киеву буза началась. Но то лишь слухи.

– Много ли злата-серебра прихватил с собой Изяслав? – поинтересовался Святослав.

– Немало, княже. – Коснячко блаженно потянулся, раскинув руки в стороны. От его высыхающей одежды поднимался пар. – Молвил Изяслав так: мол, со златом я где угодно войско добуду, а не будет злата – не будет и войска.

– Дурень! – с презреньем отозвался о старшем брате Святослав. – Вот дурень! И в кого он такой дурень?!

– Что ж, княже, – посетовал Коснячко, – в семье не без урода.

– Изяслав-дурень думает, ляхи за него сражаться станут, – проворчал Святослав. – Ляхи обдерут его как липку!

– С Изяславом ведь Гертруда, неужто она не уговорит Болеслава, племянника своего, помочь её супругу? – заметил Коснячко.

– Ну, коль Гертруда нажмёт на свою польскую родню, тогда, может, и соберутся поляки в поход на Киев, – с усмешкой обронил Святослав. – У Изяслава-то велика ли дружина?

– Четыре сотни всадников, – ответил Коснячко. – Да польские мечники Гертруды. Какое-никакое, а войско!

– Ты-то почто не последовал за Изяславом? – Святослав вперил в Коснячко свой острый взгляд.

Коснячко вздохнул:

– Не по мне это – спину перед поляками гнуть. Они хоть и славяне, но веры латинской.

– Да Бог с ней, с верой, – поморщился Святослав. – Опасаюсь я, что Болеслав, кроме злата, потребует себе ещё Червенские города, а Изяслав-дурень уступит ему их. С него станется!

Видя, что Коснячко сильно устал и клюёт носом, Святослав отпустил его на отдых. Коснячко вместе с семьёй разместился в княжеском тереме.

– А ты о чём кручинишься, лада моя? – ласково проговорил Святослав, подходя к жене.

Ода медленно подняла на мужа свои ясные глаза.

– На Киев пойдёшь? – тихо спросила она.

– Не могу же я стольный град отца и деда моего на поругание черни оставить, – словно оправдываясь, произнёс Святослав. И тут же спросил: – Ты знакома с женой Коснячко? Нет? Вот и познакомишься!

– Когда же ты намерен двинуть полки на Киев? – всё так же тихо вопрошала Ода.

– На днях, наверно, – помедлив, ответил Святослав, стараясь не встречаться глазами с женой.

– А половцы?.. Уйдёшь ты с войском из Чернигова, а степняки сюда подвалят… – начала было Ода.

Святослав перебил её:

– Дабы ты спокойно спала, голубушка, оставлю в Чернигове Давыда с тремя сотнями гридней. Да Веремуда в придачу.

– Токмо не Давыда! – запротестовала Ода. Поймав на себе недоумевающий взгляд Святослава, она решила пуститься на хитрость. – Ты не знаешь об этом… Так, знай: Давыд всячески добивается меня, моего тела! Разумеешь? Давыд постоянно делает мне оскорбительные намёки, позволяет своим рукам лишнее, оставаясь со мной наедине. Я однажды жаловалась тебе на непристойное поведение Давыда. Так вот, это продолжается по сей день! Надо что-то делать, Святослав.

Святослав в молчании взирал на Оду, уперев руки в бока.

– Ты, кажется, мне не веришь? – вызывающе спросила Ода.

– Поверю, но не твоим словам, а своим очам, – сказал Святослав.

– Хорошо, я не заставлю тебя долго ждать, – пообещала Ода. – Сегодня ночью ты спрячешься в моей опочивальне за печью. Я под каким-нибудь предлогом приглашу к себе Ярослава и Давыда. Ярослава я вскоре отправлю спать, а с Давыдом останусь наедине. Ты сам услышишь, какие слова станет мне молвить Давыд. Может, узреешь и нечто большее. Годится?

– Годится! – Святослав хлопнул в ладоши и заторопился куда-то. – Недосуг мне, милая. Не серчай.

– Ступай, муженёк, – прошептала Ода, глядя с неприязнью на дверь, за которой скрылся Святослав. – Век бы тебя не видеть!

…Давыд очень удивился, когда его разыскала Регелинда, прошептав ему на ухо, что с ним желает поговорить его мачеха с глазу на глаз.

– Ода ждёт тебя в кладовушке, что под лестницей на женскую половину, – прошептала Регелинда с заговорщическим видом. – Ступай туда, но токмо неприметно!

Давыд знал эту кладовую, где хранились непортящиеся припасы. Он без промедления пробрался туда самым неприметным путём. Сердце Давыда трепетало от переполняющей его радости. Он чувствовал, что всё это неспроста.

«Вот оно, свершилось! – ликовал в душе Давыд. – Моя мачеха наконец-то снизошла и до меня! А куда ей деваться?.. То, что не тайна для одного, не тайна для всех. Ха-ха!»

Давыд вступил в душный полумрак кладовой с чувством одержанной победы.

Ода ждала Давыда, сидя на мешке с горохом. Рядом с ней на бочонке с мёдом стояла толстая зажжённая свеча в медном подсвечнике.

Тонкий язычок пламени выхватывал из густого мрака, пропахшего мукой, мешковиной, сушёными яблоками и ещё всякой всячиной, маленький освещённый островок, вокруг которого громоздились вдоль бревенчатых стен мешки, бочки и глиняные сосуды.

Давыд пробрался к этому пятну света по довольно низкому проходу мимо каких-то корзин и кадушек, наставленных рядами друг на друга.

– Присаживайся, Давыд, – вымолвила Ода с еле заметной улыбкой на устах.

Княгиня выглядела бледной, в её лице и в сложенных на коленях руках сквозила некая покорность, словно она отважилась на этот поступок, перешагнув через свою совестливость, что далось ей с немалым трудом. На княгине было чёрное платье-сюрко, узкое в плечах и сильно расширенное книзу, с глухим закрытым воротом и длинными зауженными рукавами. Подол платья был слегка подобран спереди, так чтобы на него нельзя было наступить, и задрапирован с левого боку. Из-под подола виднелись носки красных кожаных туфель.

Давыд молча опустился на другой мешок в двух шагах от Оды. Он пожирал мачеху глазами, сразу подметив и её бледность, и отсутствие перстней на пальцах, и её волнующуюся грудь, обтянутую дорогой материей. Свой тёмно-красный платок Ода сбросила с головы на плечи, открыв взору Давыда свои золотистые косы, уложенные венцом, и завитки непослушных локонов на висках. Ода была прекрасна в этом наряде, её бледность была очень ей к лицу именно в этот момент.

Давыд хранил молчание, предоставив мачехе первой начать разговор. В конце концов, это она позвала его сюда.

– Мне кажется, Давыд, нам с тобой есть о чём поговорить, – сказала Ода, пронзив пасынка прямым открытым взглядом, от которого у того мигом вспыхнули уши и щёки. – Я вижу, тебе всё известно.

Давыд с самодовольной ухмылкой распрямил спину и горделиво приподнял подбородок. Что ж, примерно этого он и ожидал! Ода вызывает его на откровенность.

– Вот я перед тобой, Давыд, – продолжила Ода спокойным голосом, – можешь сказать мне всё, что ты думаешь обо мне. И заодно скажи, чего ты хочешь от меня. Ведь ты же чего-то хочешь, не так ли? Молви прямо, не стесняйся. Мы здесь одни.

Давыду казалось, что Оде некуда деться, поэтому она хочет каким-то образом договориться с ним, взять его в союзники украдкой от Олега. И ему вдруг захотелось проявить благородство.

– Я не собираюсь разглашать то, что ты тайком спишь с Олегом, – сказал Давыд с эдаким налётом надменности. – Я не болтун!

– Прекрасно! – Ода лучезарно улыбнулась. – Я не разочаровалась в тебе, Давыд.

– Мне токмо обидно, что ты так благосклонна к Олегу, хотя я восторгаюсь тобой ничуть не меньше, чем он, – промолвил Давыд, не глядя на Оду. – Это несправедливо, клянусь Господом!..

– Согласна с тобой, – с какой-то завораживающей медлительностью проговорила Ода, не спуская глаз с лица Давыда. – Воистину, это несправедливо. И эта клятва здесь уместна. Так что же дальше? Договаривай, Давыд.

– Я бы хотел… хоть изредка… ласкать тебя, как это делает Олег. В тереме, в лесу, в поле… Где угодно! – с трудом выдавил из себя Давыд, заливаясь краской стыда. – Обещаю тебе, ни отец, ни Олег никогда не узнают об этом!

– Ты полагаешь, это возможно? – проронила Ода и как-то странно улыбнулась.

Давыду вдруг стало нестерпимо стыдно. Вот перед ним сидит тридцатитрёхлетняя женщина, его мачеха, а он, двадцатилетний юнец, осмеливается открыто соблазнять её!

«Однако Олег уже соблазнил Оду! – тут же мысленно одёрнул себя Давыд. – Он распутничает с нею тайком и не стыдится!»

– Я думаю, на этом свете возможно всё, – сухо промолвил Давыд, исподлобья взирая на Оду. Он ждал от неё ответа.

– И впрямь, – задумчиво произнесла Ода, – чего токмо не случается под небом сего грешного мира.

Её взгляд затуманился грустью.

Давыд продолжал ждать ответа от мачехи, и не просто ответа, но её согласия. Ода читала это по его глазам.

– Я согласна, Давыд, изредка принимать ласки и от тебя, но с одним условием… – Ода выдержала короткую паузу. – Я сама стану выбирать место и время для наших тайных встреч.

Давыду показалось, что мачеха обращается с ним как с капризным отроком, которого можно уговорить, задобрить улыбками и обещаниями, попросту говоря, подчинить себе.

«А не кроется ли за всем этим обман иль подвох какой-нибудь?» – подумал Давыд, не подозревая, насколько он близок к истине.

Давыду захотелось хоть в чём-то настоять на своём, и в то же время он боялся своим упрямством испортить отношения с мачехой, которые после этой встречи обещали перейти совсем в иное русло. Разве он не мечтал об этом?!

– Ежели мужчина всегда готов к соитию, то женщине природой отведены для этого определённые дни в каждом месяце, – молвила Ода. – Я не должна забеременеть от тебя, Давыд. Надеюсь, ты понимаешь это?

Давыд поспешно закивал головой. Конечно, он понимает, не маленький! И Регелинда в своё время толковала ему об этом.

– Ласки тоже бывают разные, Давыд, в зависимости от самочувствия женщины. – Ода смущённо улыбнулась. – Любовник должен уметь ласкать женщину и руками, и языком, а не токмо… Ну, ты понимаешь! Женщины это очень ценят.

– Я готов для тебя на всё! – пересохшими губами прошептал Давыд.

– И ещё. Ты не должен отныне ревновать и подглядывать за мной, раз уж у нас с тобой дошло до… этого, – предупредила Ода, глядя в глаза Давыду. – На людях ты должен проявлять ко мне обычные сыновние чувства. Запомни, Давыд, людям всё бросается в глаза. Я буду извещать тебя через Регелинду, когда и где мы с тобой сможем остаться наедине.

– Я уже давно сохну по тебе, – признался Давыд.

– Я знаю, – спокойно отреагировала Ода. – Если хочешь, можешь поцеловать меня прямо сейчас.

Давыд встрепенулся и подался вперёд, его слегка дрожащие, несмелые руки принялись гладить шёлк Одиного платья, с вожделенной жадностью ощупывая её тело. С благоговейным трепетом Давыд потянулся губами к пунцовым устам Оды.

Ода закрыла глаза. Поцелуй получился недолгий и неумелый. При этом Давыд с такой силой вцепился пальцами в грудь мачехи, что невольно причинил ей сильную боль. Оду переполнило нестерпимое отвращение к Давыду. Она подавила в себе желание оттолкнуть его от себя. Ей приходилось сдерживаться, дабы довести свой замысел до конца.

Поцелуй возбудил Давыда. Став на колени, он запустил руки Оде под платье. Ода задрожала, её охватило стыдливое волнение. Усилием воли она сдержалась, чтобы не влепить пощёчину Давыду.

Давыд обнажил белые полные бёдра своей мачехи и, не слушая её протестующих возгласов, принялся кусать их с похотливым остервенением, постанывая от наслаждения.

Изумлённая подобным проявлением чувств, Ода обеими руками схватила Давыда за волосы и оторвала его голову от своего искусанного бедра.

– Ты делаешь мне больно, Давыд! – сердито сказала Ода, сдвинув брови. – Так не ласкают обожаемую женщину! Что скажет мой супруг, когда увидит следы от твоих укусов на моём теле?

Ода разжала пальцы.

Давыд виновато опустил голову. Вдруг слёзы брызнули у него из глаз, обильные и горячие. Давыд прижался лицом к обнажённой ноге Оды, и она ощутила эту влагу своей кожей, горевшей от укусов. Ода была в растерянности, не зная, что сказать на это, что предпринять.

«Мужчины как дети, – раздражённо подумала княгиня, – никогда не знаешь, чего от них ожидать! Что же мне теперь, отдаться ему, чтобы он не плакал?»

Ода пригладила растрёпанные волосы Давыда и заговорила с ним мягким тихим голосом. Она согласилась, что причиняла ему сильную душевную боль своей холодностью, но теперь всё позади, ведь они помирились, они уже почти любовники. И в дальнейшем они станут дарить друг другу только радость. Ведь так?

Давыд перестал плакать и взглянул на мачеху снизу вверх.

– А как же Олег? – прозвучал его недовольный голос. – Олег тоже будет тайком от отца обладать тобой? Я не хочу делить тебя с ним!

Оде совсем не хотелось именно сейчас заводить разговор об Олеге, тем более она не собиралась терпеть глупые капризы Давыда. Поэтому Ода с силой прижала голову Давыда к своей груди и нежно стала успокаивать его.

– Не думай об Олеге, мой милый, – молвила Ода, целуя Давыда в лоб. – Кто знает, может, мне с тобой будет лучше, чем с ним. Я полагаю, ты умеешь не только кусаться?

– Я всё… всё умею… – неистово зашептал Давыд, – а чего не умею, тому мигом научусь! Ты лишь подскажи мне, что и как, а уж я-то… Я ублажу тебя на ложе так, что останешься довольна!..

– Верю! Верю, мой ненаглядный! – Ода игриво взъерошила волосы Давыду, с улыбкой кивая головой. – Нынче ночью, вернее, поздно вечером я буду ждать тебя в своей светлице. Не там, где я обычно ночую с твоим отцом, а в угловом помещении. – Ода сделала поясняющий жест. – Ну, ты понял где. Будем учиться целоваться. Токмо приходи пораньше. Ты застанешь у меня Ярослава. Чем бы мы с ним ни занимались, присоединяйся к нам. Потом я отправлю Ярослава спать, а ты останешься со мной. Уразумел, мой голубок?

– А мой отец не хватится тебя ночью? – с опаской спросил Давыд.

– Супруг сам отпускает меня от себя на несколько ночей, – сказала Ода.

– По какой причине? – опять спросил Давыд.

– Я же разъяснила тебе, голубок, что у женщин бывают нечистые дни…

Не очень ласковым движением руки Ода притянула к себе Давыда и зашептала ему на ухо об обычных женских немочах, которые исчезают лишь с возрастом, хотя с гораздо большим удовольствием она вцепилась бы в это ухо зубами.

В назначенный Одой вечерний час Давыд пришёл к ней в дальний покой, разодетый в белую рубаху с пурпурным оплечьем, синие скарлатные[126] порты и жёлтые яловые сапоги без каблуков, по тогдашней моде.

Ода, как и предупреждала заранее, была не одна, а с Ярославом. Они сидели за столом перед раскрытой книгой в кожаном переплёте. Ярослав громко нараспев читал матери какой-то латинский текст, делая перевод на русский после каждого предложения.

Увидев Давыда, Ода с притворной радостью воскликнула:

– Послушай, Давыд, как замечательно твой младший братец выучился читать по-латыни! Присаживайся к нам.

Давыд придвинул стул к столу и сел напротив Оды и Ярослава, изобразив на лице необычайный интерес, хотя латынь была для него тёмным лесом.

– Ну-ка, сынок, прочти ещё разок от этого места, – обратилась Ода к Ярославу, ткнув в книгу указательным пальцем.

Ярослав принялся читать, старательно выговаривая слова древнего языка, водя пальцем по странице. Ода с улыбкой кивала головой в такт речи Ярослава. Одна её рука покоилась на спинке стула, на котором сидел Ярослав, другая лежала на столе.

Давыд осторожно придвинул свою руку к нежной руке мачехи с маленькими розоватыми пальчиками и хотел было накрыть её своей широкой ладонью, но Ода вовремя убрала руку со стола. При этом Ода взглянула на Давыда и предостерегающе повела бровью.

Давыд небрежно ухмыльнулся, пригладив свои тёмно-русые вихры, расчёсанные на прямой пробор. По его глазам было видно, что он любуется мачехой, на которой было длинное шерстяное платье белого цвета, с голубыми узорами по вороту и на рукавах. Золотистые косы Оды были переброшены на грудь. Следя за тем, как читает Ярослав, Ода то и дело бросала на Давыда кокетливые взгляды из-под полуопущенных ресниц.

В Давыде заиграла молодая кровь, ему не сиделось на месте, хотелось поскорее нарушить это внешнее приличие, без которого он просто мужчина, а его мачеха – просто женщина, желанная и доступная ему!

А Ярослав продолжал вычитывать какие-то непонятные словеса из толстой книги, старательно и монотонно. Из его перевода Давыду стало ясно, что эта книга о войне древних римлян с карфагенским полководцем Ганнибалом[127]. Давыд подавил напрашивающийся зевок, затем его нога слегка придавила под столом носок Одиной туфли. Ода не отдёрнула ногу. Давыда переполнило сладостное предвкушение. Похоже, он желанен мачехе!

Наконец Ярослав дочитал страницу до конца и хотел было перевернуть её, но мать остановила его.

– Чудесно, сынок! – с улыбкой промолвила Ода и поцеловала Ярослава в щеку. – Довольно. Нам очень понравилось. Правда, Давыд? – Давыд с готовностью закивал головой. – А теперь, мой мальчик, тебе пора ложиться спать.

Ярослав с недовольным вздохом поднялся со стула.

Ода проводила сына до самого порога, ещё раз чмокнула его в щеку. Затем Ода плотно затворила низкую дверь. Теперь-то Давыд у неё в руках!

Ода направилась обратно к столу, опустив глаза, чтобы Давыд не заметил в них торжествующего блеска. Дойти до стола Ода не смогла, поскольку оказалась в крепких объятиях Давыда. Целый град поцелуев обрушился на лицо и шею княгини. Ода стала вырываться, изобразив сильнейшее негодование. В её возгласах звучала смесь из холодной ярости и изумления:

– Ты совсем спятил, Давыд!.. Пусти же меня!.. Побойся Бога!.. Что за бес в тебя вселился?!

– Имя этому бесу – любовь! – выпалил, задыхаясь, Давыд. – Любовь к тебе!..

Давыд принялся задирать на Оде платье.

Ода чувствовала, что не сможет долго сопротивляться. Давыд был гораздо сильнее её, к тому же страсть удвоила его силы.

«Что же медлит за печью Святослав? – злилась она. – Каких ещё доказательств ему нужно?!»

Давыду удалось заголить у Оды ноги выше колен. Прижав мачеху к краю стола, Давыд дорвался губами до её губ. Силы почти оставили Оду, не чувствуя опоры под ногами, она уступила натиску Давыда. Тот кусал и мял её губы своим слюнявым ртом в порыве какого-то неистового помрачения. Похоть погасила в Давыде всяческую сдержанность.

И тут, как гром с ясного неба, прозвучал громкий голос Святослава:

– Угомонись, сын мой! Побереги силушку для ратных дел.

Ода всем своим телом ощутила, как Давыд вздрогнул, затрясся и обмяк. Она с лёгкостью отпихнула его от себя, оправила на себе платье. Затем Ода с брезгливостью на лице вытерла губы и подбородок ладонью. Её взгляд говорил Святославу: «Полюбуйся на сыночка!»

Давыд стоял перед отцом бледный и напуганный, опустив глаза в пол.

Святослав долго тянул молчаливую паузу, мрачно взирая на Давыда.

– Плохой из тебя выйдет правитель, Давыд, коль ты над похотью своей не властен, – наконец произнёс Святослав осуждающим голосом. – И это ещё полбеды, ибо сердце всегда наперекор разуму идёт. Но то, что ты вознамерился осквернить моё ложе, это ни в какие ворота не лезет! А посему – суд мой краток, Давыд. Отныне в Муроме тебе быть. Станешь князем удельным на реке Оке. Дам тебе сотню дружинников и боярина Ингваря в советники. Завтра же спозаранку в путь собирайся!

Давыд рухнул перед отцом на колени. Было непонятно, то ли он прощения просит за содеянное, то ли благодарит за милость.

– Ступай! – промолвил Святослав, скривив рот. Он не выносил раболепства. – Иди, с братьями попрощайся, дурень, а то завтра поутру не до того будет. Да об истинной причине отъезда молчок! Скажешь, мол, сам напросился в Муром.

Давыд поднялся с колен и направился к двери. Проходя мимо Оды, он обжёг её взглядом, полным ненависти.

«Если бы взгляд мог убивать, то я была бы мертва, – усмехнулась про себя Ода. – Хвала Господу, я избавилась от Давыда!»

Неожиданная отсылка отцом Давыда на муромское княжение озадачила Олега и Романа. Давыд накануне отъезда хорохорился и старался выглядеть весёлым, но братья видели, что на душе у него тягостно.

Роман так и не смог выведать у Давыда, что вдруг взбрело тому в голову проситься на княжение в Муром. С Олегом же Давыд и вовсе не стал разговаривать. Давыд пытался задирать нос перед братьями, мол, я уже князь, а вы ещё княжичи!

Подозрительно вёл себя и отец. Он попрощался с Давыдом хмуро и неласково, будто сбывал его с рук. Ода и вовсе не вышла из своих покоев, чтобы пожелать Давыду доброго пути.

И эта реплика Святослава, брошенная им боярину Ингварю: «Приглядывай за Давыдом, ведь он безмозглый ещё!» – неприятно кольнула Олега.

«Коль отец считает Давыда недостойным удельного княжения, зачем тогда он дал ему удел, да ещё такой дальний? – недоумевал Олег. – Не иначе, прогневил Давыд чем-то отца, вот он и спровадил его с глаз долой. Отец ведь на расправу-то скор!»

Конники и возы, гружённые снедью, быстро удалялись по улице, идущей под уклон от ворот детинца. Давыд ехал верхом на коне во главе кавалькады всадников, его красная шапка какое-то время мелькала в голове колонны. Свернув на поперечную улочку, ведущую к городским воротам, конный отряд и повозки вскоре скрылись из глаз. Какое-то время издалека доносился топот копыт и громыхание телег на ухабах, но постепенно всё стихло.

Стражи закрыли распахнутые створы высоких ворот детинца, закрепив их цепью.

Двор перед княжеским дворцом опустел. Челядинцы, суетившиеся вокруг Давыдова обоза, поспешили разойтись по своим каморкам, чтобы продолжить прерванный сон. Рассвет только-только забрезжил над спящим городом. Было пасмурно и прохладно.

Кутаясь в плащ, Олег стоял на галерее под навесом. Ему не хотелось ложиться в постель. К нему приблизился Роман, зевая во весь рот.

– Не повезло Давыду, – сказал Роман. – У нас тут скоро сечи с половцами начнутся, а ему предстоит блудить и блудить в вятских лесах. Представляю, какая там скукотища!

Олег молча покивал головой, соглашаясь с Романом, вернее, делая вид, что соглашается. Ему вдруг подумалось, что он почёл бы за великое счастье оказаться в Муроме… вдвоём с Одой.

Цветущая красота мачехи и её любящие взгляды очень скоро вытеснили из головы Олега мысли о Млаве. Олег больше не доставал украдкой из сундука девичий платок, не любовался им, не прижимался к нему носом, пытаясь уловить слабый запах волос боярской дочери. С отъездом Давыда в Муром тайные встречи Олега с Одой участились. Собственно, только теперь любовники почувствовали себя свободно, совершая порой довольно безрассудные поступки. Однажды Олег, подойдя сзади к Оде, в то время как она разговаривала с Ярославом, сидящим за столом спиной к ней, обхватил её руками, запечатлев у неё на шее страстный поцелуй. В другой раз Ода и Олег поцеловались прямо за спиной у Святослава, выглянувшего в окно.

Очень скоро Регелинда догадалась о тайной любовной связи между Олегом и Одой. Служанка сильно любила свою госпожу, став её верной союзницей в этом опасном деле. Несколько раз Регелинда запирала Олега и Оду в кладовой, где те предавались интимным утехам.

Между тем опасность всё сильнее грозила Чернигову. Половцы ушли от Переяславля, хлынув в Посемье. В середине октября степняки переправились через Десну и вышли к реке Сновь, от которой до Чернигова было около тридцати вёрст.

Стражники у ворот Чернигова сердито ворчали на беженцев, толпами прибывавшими в город:

– Почто в Сновск не бежите, это ведь ближе?

– В Сновск уже столько народу набилось, что тамошние бояре более никого к себе не пускают! – отвечали смерды-беженцы.

– Уходили бы в Стародуб, – молвили стражи.

– Сбегов полным-полно и в Стародубе, и в Новгороде-Северском!.. – прозвучал ответ. – До вас-то поганые ещё не добрались, а в наших краях нехристи уже вторую седьмицу хозяйничают, жгут всё вокруг!

Беглецы растекались по всему Окольному граду и Подолу, они на скорую руку рыли землянки, строили шалаши, ставили палатки. Днём и ночью над Черниговом стлался дым от чадящих костров.

– Неужто придётся зимовать с эдакой прорвой набежавшего люда? – переговаривались между собой черниговские бояре. – Нам никаких припасов не хватит, чтобы прокормить так много ртов. Стражи воротные сказывают, что смердов сбежалось в Чернигов около десяти тыщ!

– Почто народ в лесах не хоронится? – сердился Святослав. – Поганые по лесам не шастают, боятся.

– Сыро и холодно ныне в лесах. Как там ночи коротать с жёнами да детками малыми! – молвил боярин Веремуд. – Ведь Евлампиев день на носу (23 октября). Ныне Трифон стоит (21 октября), время шубу чинить, а завтра наступит Пелагея Рукавишница…

– Знаю, знаю, – недовольно перебил Веремуда Святослав, – с Трифона и Пелагеи на дворе всё холоднее. Так, кажется, говорят?

– Когда наступит Евлампиев день, то рога месяца укажут на ту сторону, откуда ветра задуют, – добавил Веремуд.

– Однако на Арину (1 октября) журавлей было не видно, – заметил Святослав. – Значит, ранее Артемьева дня (2 ноября) мороз никак не ударит.

– Коль половцы и до Артемьева дня не уберутся в степи, что тогда? – Веремуд вопрошающе поглядел на Святослава. – Ежели ханы вознамерились все наши земли до самого Чернигова выжечь!

– Что ты хочешь этим сказать? – раздражённо произнёс Святослав.

– То, что не о Киеве сейчас надо думать, княже.

– Да знаю я, боярин! – поморщился Святослав. – Уж не до жиру, быть бы живу.

В эти холодные осенние дни одна за другой рушились надежды Святослава на то, что с первыми заморозками половцы уйдут в свои степи. Святослав чуть ли не каждый день собирал у себя своих бояр, всё ожидал от них какого-нибудь спасительного совета. Бояре знали, что половцы надвигаются несметным множеством, а подмоги Чернигову ждать неоткуда, поэтому советовали одно и то же – ждать. Рано или поздно холода и снег должны выгнать поганых с Руси!

На одном из таких совещаний присутствовали Олег и Роман.

Роман не выдержал и вставил своё слово:

– Поганые, конечно, уйдут в Степь, но они оставят после себя пепелища. Где смерды будут зимовать? Об этом вы подумали, бояре?

– Что ты предлагаешь? – спросил Святослав.

– Предлагаю выступить с войском из Чернигова и бить поганых там, где их встретим! – ответил Роман, воинственно сдвинув брови.

– Может, ты ещё и дружину возглавишь, сын мой? – язвительно промолвил Святослав. – Ты хоть ведаешь, сколь войска у ханов? Храбрость без ума – дырявая сума!

– Доверишь – возглавлю! – запальчиво воскликнул Роман. – Не думаю, чтоб поганые скопом двигались. Наверняка степняки рассеялись, земли наши грабя, а по частям я их и с малой дружиной разобью. Дай мне пятьсот воинов, отец!

Бояре только усмехались в бороды, внимая Роману. Они не сердились на него, не осуждали, ибо знали, что младень – огонь!

Святослав досадливо махнул рукой на Романа, мол, сядь и помалкивай!

– Два, ну три полка половецких разобьёшь, княжич, – наставительно обратился к Роману Веремуд, – а все прочие полки поганские окружат твою дружину, как волки лося, и тогда поминай всех святых! Полетит твоя красивая головушка на сырую землю.

– Моя не полетит! – дерзко бросил Роман, опустившись на скамью рядом с Олегом.

Вместе с черниговскими боярами на княжеских советах заседали и бояре киевские. Собралось их в Чернигове больше двадцати человек, все прибыли сюда с жёнами и детьми. Все они ждали, когда Святослав поведёт их на Киев, горя желанием поквитаться с киевской чернью за все свои унижения. На совещаниях киевские вельможи чаще помалкивали, а если и высказывались иногда, то молвили гладко, не переча князю, не споря с черниговскими мужами. Было видно, что киевляне приглядываются к новой обстановке, стараются понять, кто здесь над кем верх держит: князь ли над дружиной иль дружина над князем.

Воевода Коснячко привёз с собой в Чернигов княжича Бориса. С некоторых пор Борис жил во дворце Изяслава, когда началась смута в Киеве, про него все забыли. Если о малолетних Ростиславичах позаботился митрополит Георгий, на попечение которому они были переданы Изяславом подальше от мстительной Гертруды, то за Борисом до поры до времени приглядывал сам Изяслав, приставивший к нему грамотного поляка. Поляк-учитель обучал Бориса латыни, ибо так захотела Гертруда. Помимо этого, Борис посещал греческую школу на митрополичьем подворье. Но более всего Борис любил лошадей и часто прибегал на княжескую конюшню, помогая конюхам ухаживать за лошадьми. Там Коснячко и отыскал Бориса, собираясь бежать из Киева.

Святослав радушно встретил Бориса, подарив ему новую одежду и красные сафьяновые сапоги. Поселили Бориса в одной светлице с Ярославом. Воспитатели Ярослава стали наставниками и для Бориса, который был всего на год его постарше.

Впрочем, пятнадцатилетний Борис выглядел гораздо старше своих лет. Ода, впервые увидев Бориса, не задумываясь дала ему семнадцать лет, а Регелинда – восемнадцать. Борис держался на редкость уверенно, где бы ни находился: в обществе ли сверстников, взрослых мужей или женщин. Он прекрасно знал греческий и немецкий, неплохо владел латынью, разбирался в Ветхом и Новом Завете, знал наизусть много священных текстов и псалмов. Его любимым ветхозаветным героем был Давид. Борис не скрывал того, что желал бы походить на него.

Борис быстро подружился с Олегом и Романом, полностью разделяя их воинственные устремления. Ах, если бы бояре и воеводы доверили им хотя бы молодшую дружину! Часто, сидя втроём, княжичи с горящими глазами мечтали о том, как они во главе конных полков громят половецкие полчища!

Ода сразу узрела в Борисе натуру незаурядную, обладающую глубоким умом и прирождённой мужественностью. Суждения Бориса о некоторых вещах порой заставляли Оду задуматься. После долгих раздумий Ода не могла не согласиться с Борисом, но с небольшими оговорками.

– В том-то всё и дело! – с усмешкой восклицал Борис, как-то беседуя с Одой наедине. – Оговорка подспудно присутствует в речах и делах всех людей, богатых и бедных, а в делах и помыслах князей и иерархов Церкви и подавно! В ней суть человеческой природы – в оговорке. Сколько грехов было и будет совершено на земле с обещанием искупить грех в будущем, на какие только злодейства не идёт человек, в душе оправдывая себя тем, что он якобы мстит за подобное же злодеяние или восстанавливает попранную справедливость. Людям легче живётся с оговоркой, ведь с ней легче грешить и замаливать грехи.

Между тем само понятие греха – тоже своего рода оговорка для церковников, всё существование которых в конечном счёте сводится к отпущению грехов людских и служению обожествлённому Иисусу, распятому на кресте опять-таки за грехи людские. Так и хочется сказать: не будь греха, не было бы и Церкви.

Ода с изумлением глядела на Бориса, который сидел перед ней на низкой скамье, прислонясь широкой спиной к печи и обхватив руками своё колено. В его больших серых глазах был вызов, но не слепой, а обдуманный, словно он в свои пятнадцать лет уже разгадал тайну устройства мира и теперь, зная истину, щедро делится ею со всяким страждущим знания. При этом Борис не красовался перед Одой своей начитанностью. Он делился с нею своими убеждениями, но не пытался заставлять её становиться на его путь миропонимания.

Борис частенько садился так, чтобы смотреть на Оду снизу вверх. Это было приятно Оде. Однажды Борис признался ей, почему он так делает: «Свет от светильника образует нечто похожее на яркий ореол вокруг твоей головы, Филотея, и от этого волосы твои становятся будто облитые золотом, кожа на твоём лице делается белее, а твои очи делаются темнее».

Борис называл Оду Филотеей, что по-гречески означает «прекрасная богиня». И это тоже было приятно Оде.

– Ты говоришь кощунственные вещи, Борис, – промолвила Ода с нотками осуждения в голосе. – Убереги тебя Господь сказать такое священнику!

– Сам не убережёшься, так и Господь не убережёт, – улыбнулся Борис.

Так просто и убедительно прозвучали эти слова в устах юного отрока, что Ода сама невольно улыбнулась. Ода сознавала то, что она грешна, и, более того, собирается грешить и в дальнейшем, поскольку в её сердце живёт страстная любовь к Олегу. Умозаключения Бориса стали для Оды, как бальзам на душу. Совестливость христианки порой давала Оде о себе знать. Ей же очень хотелось избавиться от своих душевных терзаний. Разве грех любить того, кого хочешь? В конце концов, Олег ей не кровный родственник!

Ода осторожно завела об этом разговор с Борисом.

– Борис, ты сказал как-то, что любить даже кровного родственника не грех, а грех – это распутничать со многими, – сказала Ода. – Мне хотелось бы знать, на какие оговорки ты ссылаешься в данном случае.

Борис помедлил, потом ответил:

– Существует множество оговорок, важно, какая именно устраивает тебя.

– Почему меня? – смутилась Ода.

– Это я к примеру, – невозмутимо пояснил Борис. – Я приведу тебе самые весомые и наиболее употребимые оговорки для кровосмесительной любви. Все они библейские. С этими оговорками не сможет поспорить даже Константинопольский патриарх. Начну с того, что первые люди после потопа неизбежно должны были вступать в брак с близкими родственниками, чтобы расплодился род людской. Затем не могу не упомянуть родных дочерей Лота, деливших ложе с отцом и родивших от него детей. У персидских царей в глубокой древности было в обычае брать в жёны родных сестёр и дочерей, таким образом сохранялась чистота царской крови.

– Но это ужасно! – искренне возмутилась Ода.

– Мифический царь Эдип взял в жёны родную мать, которая родила от него четверых детей, – продолжил Борис. – Что ужаснее?

– Конечно, последнее, – ответила Ода.

– У Эдипа тоже имелась своя оговорка, – заметил Борис. – Он не ведал, что делит ложе с матерью.

– Грех, совершённый по неведению, грехом не считается, – задумчиво произнесла Ода, – но как порой бывает ужасно прозрение.

– Не нужно докапываться до прозрения, вот и всё, – пожал плечами Борис. – Счастье и без того призрачно в этом мире, ни к чему огорчать себя всякими пустяками. Эдип докопался до истины и жестоко поплатился за это. По моему разумению, каждый человек должен жить так, как хочет. Пищу мы вкушаем ту, что нам нравится, так почему нельзя полюбить родную сестру или племянницу, коль существует взаимная привязанность…

– Или лечь в постель с матерью… – сказала Ода, наблюдая за реакцией племянника.

Борис умолк, но не смутился. Ода видела это по его лицу. Он что-то обдумывал.

– Я, конечно, не смог бы разделить ложе с матерью, – вновь заговорил Борис, – как и ты, Филотея, вряд ли станешь совращать родного сына. Речь идёт не о нас, а о тех оговорках, которые подталкивают людей к совершению греховных поступков. По своей сути, люди изначально добры, но жизнь наполняет их души злобой, которая часто движет ими, заставляя грешить. Священники говорят, что это сатана проникает в человека. Однако стоит кому-то влюбиться в кровную родственницу, всякий монах скажет, мол, и это происки сатаны. Иными словами, сатана способен пробудить в человеке и злобу, и любовь. А Господь лишь судит нас, грешных, за грехи наши, не пытаясь оградить от сатаны.

– От сатаны ограждает молитва, – неуверенно проговорила Ода.

Борис засмеялся, блеснув ровными белыми зубами. Он вообще был красив, как эллинский бог, с вьющимися волосами, прямым носом и высоким открытым лбом.

– Филотея, коль случится так, что я воспылаю к тебе страстью, а чтобы отпугнуть сатану, мне придётся прочитать молитву, – промолвил Борис, глядя Оде в глаза. – Даже если я прочитаю молитву сто раз, я не уверен, что это убьёт моё вожделение к тебе, ибо не сатана, а Бог зажигает ту самую искру в сердце человека, благодаря которой люди теряют разум, жена изменяет мужу, дядя влюбляется в племянницу, брат – в сестру, тёща отдаётся зятю, мачеха – пасынку…

Последние слова Бориса вызвали у Оды нервную дрожь. Как глубоко зрит этот юнец, как точно колет своими фразами!

Заметив перемену в лице Оды, Борис попросил у неё прощения и склонил перед ней свою белокурую голову.

Ода не удержалась и коснулась рукой шелковистых густых волос княжича.

Оде было удивительно, что Борис унаследовал такой необычный для русича цвет волос, но она тут же вспомнила, что матерью Бориса была немка Эмнильда. От совершенно заурядной бесцветной женщины, какою была Эмнильда, родился такой красивый и статный сын! Видимо, сказалась кровь отца-славянина.

– Я не сержусь на тебя, Борис, – сказала Ода, быстро овладев собой. – Я совсем мало тебя знаю. Но мне хочется доверять тебе, словно мы с тобой давно знакомы. И ежели в тебе и впрямь вспыхнет страсть ко мне, то признаюсь… мне нелегко будет устоять.

Теперь Ода смутилась по-настоящему, лицо её вспыхнуло, словно объятое пламенем. Она стыдливо опустила глаза, осознав в следующий миг, что выдала Борису свои сокровенные греховные мысли. И как она вообще смогла произнести такое!

Неожиданно за дверью прозвучали голоса Святослава и Регелинды. Они приближались сюда!

Ода не успела ни справиться с волнением, ни сообразить, как вести себя дальше, что делать и говорить… Её выручил Борис. Он сделал то, чего она никак не ожидала: подхватил её на руки и закружился с нею по комнате.

Вошедшие Святослав и Регелинда замерли в изумлении.

Борис невозмутимо опустил Оду на пол и повернулся к дяде.

– Неплохо вы тут развлекаетесь! – насмешливо промолвил Святослав, подозрительно взирая на раскрасневшееся лицо супруги, на её смущённые глаза.

Регелинда деликатно исчезла, прикрыв за собой дверь.

– Я хотел показать княгине, что силушка у меня есть, что меня можно пустить в сражение, дядя, – сказал Борис, бросив взгляд на Оду. – Так ведь, тётя?

– Д-да, Святослав, – пролепетала Ода, поправляя причёску, – Борис очень силён! Да он коня поднимет, не то что меня!.. По-моему, ты напрасно не даёшь ему оружие.

– В оружии я Борису не отказываю, но в сражение ему ещё рано! – сурово произнёс Святослав. – В сече не токмо сила нужна, но и умение ратное. А какое у Бориски умение, коль Ромка его тремя ударами меча обезоружить сможет!

– Роман старше Бориса, – вступилась за племянника Ода.

– Дело не в годах, а в умении воинском, повторяю! – сказал Святослав и кивнул на Бориса. – С его-то силой можно двоих таких, как Ромка, уделать: по мечу в каждую руку – и пошёл да айда!.. Нет, покуда Борис рукой к мечу не прирастёт, в сечу его не пущу! Пусть хоть до храма тебя на руках носит, лада моя. – Святослав шагнул было к дверям, но остановился и вновь повернулся к Оде. – Кстати, красавица моя, собирайся! Скоро епископ Гермоген начнёт молебен в Спасском соборе во избавление от поганых. Народ туда валом валит, значит, и нам там быть необходимо. У нас ныне с народом одна беда-кручина.

– Меч, а не молитва для земли нашей спасенье, – мрачно обронил Борис.

– Ещё один Ромка на мою голову! – проворчал Святослав и вышел из светлицы, хлопнув дверью.

Благодарная Ода, забыв на миг про свою стыдливость, прильнула к Борису на несколько секунд. И в этом торопливом единении их губ зародилось чувство, взволновавшее их сердца, ещё слабое и неосознанное ими до конца; проклюнулся первый робкий побег могучего древа.

При огромном стечении народа, в присутствии бояр и княжеской семьи епископ Гермоген, блистая позолотой своих тяжёлых одеяний, провёл службу в самом большом храме Чернигова – Спасо-Преображенском соборе. Под пение церковного хора, в ярком сиянии множества горящих свечей, в клубах благовонного фимиама свершилось действо, на которое люд черниговский возлагал особые надежды в деле избавления своей земли от нашествия половцев. Никогда ещё священные символы христианства, обряды и молитвы не воспринимались здешней знатью и беднотой с таким благоговением, почти с трепетом. Казалось, население Чернигова вдруг разом осознало свои грехи, уверовало в свою вину и гнев Господень. Словно вознесённая к небу молитва явилась ныне тем позабытым амулетом, о котором все вспомнили лишь теперь, когда всяческие «авось» не избавили народ от беды, и от которого все ждали – да, ждали! – чуда. В каком народе не живёт такая наивная вера? На что ещё остаётся уповать простым людям, если их правители сами с надеждой взирают на небо?

Покидая храм, Святослав в сопровождении своей семьи и свиты прошествовал сквозь расступившуюся толпу, в угрюмом молчании которой чувствовалось скрытое недовольство. Люди исподлобья глядели на своего князя и на черниговских бояр. Из задних рядов раздался ропот: «Ишь, вырядились! Как на праздник! А мы, грешные, в чём ныне ходим, в том и помирать будем!» Чей-то голос весело подхватил: «Зато голому дождь не страшен!» Весельчака тут же осадили: «Скоро будет тебе дождь из половецких стрел!»

Вечером, обсуждая с боярами ту же самую напасть, Святослав мрачно промолвил:

– Глядите, братья, сегодня народ ворчит, а завтра подхватит нас на вилы и головой в Стрижень! Из той же чаши отведаем лиха, из коей в своё время Изяслав пил!

– Будет тебе, княже, беду накликать, – проворчал Веремуд.

– А чего её накликать, коль она и так за воротами стоит! – хмуро отозвался Святослав.

Прошло два дня.

В Чернигов продолжали приходить зловещие слухи. Половцы осадили город Сновск, подвалили к Стародубу, их конные дозоры были замечены на дороге из Сновска в Чернигов. Повсюду степняки жгли сёла, угоняли скот, хватали в полон смердов.

В Чернигов шли и шли толпы беженцев.

– И молебен пет, да пользы нет, – молвил Святослав, собираясь на воскресную службу в храм.

На этот раз князь оделся поскромнее.

– Устыдился гласа народного князь черниговский, – усмехнулась Ода, выйдя к мужу в великолепной парчовой шубке, подбитой горностаем, в коротких сафьяновых сапожках и в куньей шапочке. – Устыдился иль убоялся?

Ода засмеялась, видя, с каким лицом Святослав отвесил подзатыльник Роману, смеющемуся вместе с ней.

Святослав с супругой, сыновьями и боярской свитой отправился с княжеского двора пешком. Обычно выезд совершался верхом на конях. От княжеского дворца до храма было не более шестисот шагов.

Мёрзлая дорога вилась между деревянными теремами бояр, стиснутая по сторонам высокими частоколами. Под ногами звонко ломался тонкий лёд на застывших за ночь лужах. Опавшая листва лип и клёнов покрылась белым налётом из холодного инея. Такой же стылый белый налёт укрыл крыши теремов. Утренний холод зажигал яркий румянец на щеках юношей и девушек.

Люди, идущие в храм, завидев князя, снимали шапки, женщины отвешивали поклон.

Возле паперти[128] кучно стоял небогатый, но задиристый ремесленный люд. Крепкогрудые молотобойцы, широкоплечие кожемяки, острые на язык плотники и стеклодувы.

Небольшая площадь перед собором также была полна народу, городской беднотой и сбежавшимися со всей округи смердами. По площади метался юродивый Прошка в одной нательной рубашонке, в заплатных портах и драных онучах. На поясе и на шее у него были намотаны цепи.

– Что, князь, беда научит Богу молиться! – подскочив к Святославу, воскликнул юродивый и издал короткий язвительный смешок.

Святослав, не замедляя шага, продолжал идти мимо теснившихся по сторонам смердов. Прошка, как назойливая муха, бежал рядом с ним, звеня веригами. Скаля зубы в кривой усмешке, он таращился на Оду.

– Ох и лепая у тебя жёнка, князь-батюшка! – визгливо выкрикивал юродивый. – Лицом бела и пригожа, не иначе она с серебра умывается. Как же такую красотку поганым отдавать, а ведь придётся, княже. Ой, придётся!.. Поганые Сновск взяли, сюда идут!..

Святослав крепкой рукой ухватил юродивого за ворот рубахи и притянул к себе, замерев на месте. Остановилась и свита у него за спиной.

– Откель про Сновск ведаешь? – грозно спросил Святослав. – Молви живо, не то без языка оставлю!

– Ворон давеча накаркал, – залепетал юродивый. И плаксиво добавил: – Сирых да убогих обижать легко! Ты поди-ка, князь-батюшка, с ханами переведайся!

– Убирайся с глаз моих, пёс! – гневно сказал Святослав и отшвырнул опутанного цепями нищего в сторону.

Свалившись на мёрзлую землю, Прошка принялся дурашливо дрыгать ногами, издавая при этом то блеяние, то собачий лай. Глядя на юродивого, народ не смеялся, его обступили со всех сторон с немым почтением старики и молодые, ожидая от него новых причуд, словно то были откровения свыше.

Княжеская свита приблизилась к паперти.

Святослав и Ода стали подниматься по ступенькам, когда путь им преградил здоровенный детина в овчинном тулупе с коротко подстриженной русой бородой. На его лице из-за тёмных густых бровей, горбатого носа и близко посаженных глаз застыло выражение вечного недовольства. Детина сдёрнул с головы заячий треух и неуклюже поклонился князю и княгине. Это был известный в Чернигове кузнец Полулик.

– Поклон тебе, княже, и великая благодарность от всего люда черниговского за то, что пришёл сюда вместе с нами, оборванцами, поклоны бить. Токмо княжеское ли это дело – молитвой просить Господа о том, чего мечом можно добиться?!

Кузнец поклонился ещё раз и посторонился, уступая дорогу княжеской чете.

Святослав с каменным лицом двинулся дальше. Ода, видя вокруг себя откровенно враждебные лица бородатых мужчин, шла с опущенными глазами.

Вдруг откуда-то сбоку прозвучал громкий хриплый голос:

– И это наш храбрый князь?! Меч на ладан променял! Дед-то его небось в гробу переворачивается!

Святослав будто споткнулся, лицо его перекосилось от еле сдерживаемой ярости, рука потянулась к поясу, где обычно висел кинжал. Но сейчас кинжала не было.

– Успокойся! – шепнула Ода мужу. – Проходи же в храм! Не стой на месте.

Но Святослав, будто не слыша супругу, вытянул шею, стараясь увидеть того, кто проявил такую дерзость.

– Нехорошо, князь, отдавать землю свою нехристям на поругание, – проговорил старичок с бесцветными слезящимися глазами, которого напирающая толпа вытолкнула прямо под нос к Святославу. – Княгиню свою ты, чай, без борьбы никому не уступишь.

– Чего?! – Святослав грозно навис над старичком, ветхий тулупчик которого был покрыт многими заплатами. – Поговори мне, пень трухлявый!

– Да пропустите же князя! – зычно воскликнул кузнец Полулик. – Дайте же ему помолиться под святыми образами, коль ничего другого он не может!

Боярин Перенег стал напирать на кузнеца:

– Не мути-ка воду, молодец! Не по своей овчине речи заводишь пред княжескими очами. Проваливай отсель!

– Впотьмах и гнилушка светит, боярин, – мигом нашёлся словоохотливый кузнец.

Слова Полулика были встречены дружным смехом и одобрительными возгласами осмелевшей толпы.

Ода заметила, как перекосилось лицо Святослава. Он выругался и, расталкивая бояр локтями, заторопился прочь от храма.

– Отец, куда же ты? – раздался удивлённый возглас Олега. – А как же служба?

– За мной ступайте! – обернувшись, рявкнул своей свите Святослав.

Олег взял за руку растерявшуюся Оду и стал проталкиваться через толпу следом за отцом, соболья шапка которого мелькала уже далеко впереди среди посконных колпаков и треухов простонародья. Воскресная служба вот-вот должна была начаться, народ устремился в храм, не понимая, почему случилась задержка при входе.

Бояре, стиснутые со всех сторон толпой, недоумевающе переговаривались:

– Куда это заспешил наш князь?

– Кабы знать да ведать!

– Нам-то куда податься?..

– Что скажешь, Веремуд?

Дородный Веремуд лишь чертыхался себе под нос.

Роман, заметив, что отец издали машет ему рукой, громко воскликнул:

– Отец зовёт нас за собой. Поспешаем за ним, бояре!

Вельможи стали выбираться из людской толчеи.

Святослав ожидал свою свиту возле бревенчатой часовни на другой стороне площади. Взгляд его был мрачен, руки были сжаты в кулаки. Первыми к Святославу приблизились Ода с Олегом и Борисом. Затем подошли бояре во главе с Романом.

– Вот что, други мои, – жёстко вымолвил Святослав, – сегодня же седлаем коней и выступаем в поход на поганых!

– Как же так, княже? – растерянно пробормотал Коснячко.

– Остынь сначала, Ярославич, а уж потом решение принимай, – вставил Веремуд.

– Слово моё твёрдо – в поход! – сверкнув глазами, повторил Святослав.

Повернувшись, князь решительно зашагал по пустынной улице к детинцу.

Олег и Роман с просиявшими лицами подхватили Оду под руки и чуть ли не бегом последовали за Святославом. От них не отставал Борис. Бояре тащились в хвосте, будто шли на заклание.

В княжеских хоромах началась суматоха. Туда-сюда бегали гридни, челядь тащила на двор съестные припасы в дорогу, гремело оружие, топали по лестничным переходам сапоги…

Святослав в кольчуге, в красном плаще на плечах, с растрёпанными волосами и печатью решимости на лице всюду поспевал сам, отдавая распоряжения и поторапливая всех.

К Оде прибежал Ярослав и чуть не со слезами стал жаловаться, что отец не берёт его в поход.

Ода постаралась утешить сына:

– Ты ведь ещё слишком юн.

– Но Бориску-то отец берёт с собой, на много ли тот меня старше! – негодовал Ярослав.

У Оды отчего-то сжалось сердце. Она поцеловала Ярослава и сказала, что сейчас же поговорит со Святославом.

Ода разыскала мужа на конюшне. Дружинники уже выводили осёдланных коней во двор.

Подходя, Ода услышала голос Святослава:

– Этого жеребца мне, а этого Борису. Где он?

Святослав вышел на свет к распахнутым настежь воротам конюшни и столкнулся с супругой.

– Проститься пришла? Ещё не время.

– Ты всё же берёшь Бориса с собой? – стараясь быть спокойной, промолвила Ода.

– Отбою от Бориса нету, потому и беру, – раздражённо ответил Святослав. – Да ты не бойся, лада моя, вернётся Бориска живым и невредимым. Я к нему Потаню приставлю, гридня своего. Потаня – парень не промах!

Ода пребывала как во сне, глядя на происходящее вокруг. Как всё резко вдруг изменилось! Покой нарушился по вине взбалмошного Святослава! Теперь Святослав глух к предостережениям своих бояр и готов вести свою дружину на смерть лишь потому, что крикуны из народа задели его самолюбие!

Ода шла по теремному двору к крыльцу. Неожиданно пред ней предстали два статных воина в кольчугах и шлемах, опоясанные мечами: Олег и Роман.

Оба сияли улыбками, оба красовались своим воинским убором.

О смерти в сече юноши, конечно, не думали, словно собирались на пир!

У Оды навернулись слёзы на глаза, когда она расцеловала пасынков.

– Берегите себя, дети мои, – дрогнувшим голосом произнесла княгиня.

Прозвучал сигнал трубы. Дружинники стали садиться на коней.

Из дворца вынесли княжеский стяг. Лик Спасителя на знамени показался Оде угрюмым, словно Сын Божий своим взглядом предостерегал ратников Святослава от заведомо гиблого начинания.

Ода увидела Святослава, который быстрым шагом направлялся к ней.

Возле своих осёдланных коней стояли бояре Перенег, Инегельд, Регнвальд, Путята Прокшич, Веремуд с братом Алком… Все были в бронях и кольчугах, в шлемах и красных плащах, с мечами у пояса. Взоры всех были прикованы к Святославу.

«Неужели и Веремуд уходит в поход? – забеспокоилась Ода. – На кого же Святослав оставляет Чернигов?»

Увидев на крыльце хмурого Ярослава, Святослав жестом подозвал его к себе. К Оде Святослав подошёл вместе с Ярославом. Расцеловавшись с Одой, Святослав обратился к своему младшему сыну:

– Выше голову, Ярослав! Оставляю тебя князем в Чернигове, а матушка твоя будет при тебе советником. Вот дружинников и бояр дать вам не могу ни единого, довольствуйтесь пешей городовой стражей.

Ярослав недоверчиво взирал на отца, не веря своим ушам. Ода тоже была изумлена.

– Ты доверяешь мне город, Святослав? – пробормотала она.

– А почему нет, иль ты не черниговская княгиня? – сказал Святослав.

– Оставь нам в помощь ещё хотя бы Бориса, – вырвалось у Оды.

– Не надо, отец! – возразил Ярослав, по-взрослому сдвинув брови. – Я справлюсь и без Бориса.

– Ого! – Святослав похлопал Ярослава по плечу и подмигнул жене. – Речь не отрока, но мужа!

Едва Святослав отошёл к своему коню, к Оде подошёл Борис. В шлеме и кольчужной рубашке с железными пластинами на груди он выглядел ещё мужественнее и казался выше ростом.

– Всё-таки расправил крылья, соколик, – с грустной улыбкой промолвила Ода, прижав к себе Бориса.

– Судьба любит смелых, Филотея, – сказал Борис, улыбаясь одними глазами.

– Меч не сломай о половецкие головы, Бориска, – усмехнулся Ярослав, шутливо ткнув двоюродного брата кулаком в плечо.

Поднявшись на дворцовое крыльцо, Ода смотрела, как Борис вскочил в седло, как он остановил своего коня рядом с княжескими воеводами. Подле княжеского стяга сидели в сёдлах Олег и Роман в блестящих шлемах и латах. Гнетущая тяжесть давила на сердце Оды, словно она видела всех этих дорогих и близких ей людей последний раз. Рыдания подступили к её горлу.

Святослав, гарцуя перед дружиной на вороном коне, произнёс короткую пылкую речь:

– Братья и соратники мои! Тремя тыщами идём мы на полчища половецкие, уже за это будет нам честь и слава от потомков наших. Не устрашимся же врагов, ибо стоим мы на своей земле и силу от неё черпаем. С нами Бог и сила крестная! Коль паду я в сече, сыны мои за меня промыслят, а сыны падут – воеводам довершать начатое. Не торжествовать поганым на земле Северской!

Стоя на крепостной башне, Ода глядела с восьмисаженной высоты на текущую под обрывом реку Стрижень, на далёкий мост, по которому проходили конные отряды, полыхавшие пурпуром щитов и плащей. За конницей длинной вереницей следовали возы обоза. Дорога вела от моста к сосновому лесу, широко раскинувшемуся на юго-восток от Чернигова. Где-то за этим лесом несёт свои воды река Сновь.

Войско Святослава отошло от Чернигова всего на пять вёрст, когда у деревни Осняки русские сторожи обнаружили половцев.

– Грабят поганые село, даже дозоров не выставили! – сообщил князю дружинник Воибор, возглавлявший головной дозор.

– Много ли половцев в селе? – спросил Святослав.

– Не более двух сотен, – ответил Воибор.

– Нехристи грабят деревни в нескольких поприщах от Чернигова! – гневно проронил Святослав и выругался. – Ну, держись, отродье поганское!

Святослав разделил дружину на три отряда, дабы разом с трёх сторон ворваться в захваченное степняками село.

Не ожидавшие нападения половцы дружно показали спину, бросив скот и пленников. Русичи гнались за степняками по лугам и полям несколько вёрст до другой деревни под названием Шумлай. Там тоже хозяйничала половецкая орда.

Сеча завязалась сначала в самой деревне, потом перекинулась за околицу на широкую луговину. Святослав опять развернул дружину тремя полками, которые, как ножи, рассекали половецкие сотни, сминали и гнали кочевников к дальним холмам. Лишь на безлесных высотах, заслонявших с юга подходы к Шумлаю, наконец остановили русичи своих взмыленных коней.

Завечерело.

В низкой речной пойме запылали костры, плотно друг к другу встали шатры, невдалеке от которых бродили по лугу стреноженные лошади.

Помимо ближних круговых караулов русский стан охраняли ещё и дозорные с вершины самого высокого холма. Святослава не надо было учить осторожности.

Князь с сыновьями и с племянником Борисом расположились у костра, над которым висел котёл на треноге с булькающей похлёбкой.

– Ну вот, дети мои, двести поганых за день мы порубили, а у нас всего семеро раненых, – весело говорил Святослав. – Вояки из половцев дрянь! Степняки привыкли брать скопом да наскоком, а лоб в лоб им с нами не совладать. Нет, не совладать! Завтра на Сновск пойдём.

Наскоро поужинав, русичи легли спать. Стан затих, померкло пламя гаснущих костров. Мрак и тишина окутали всё вокруг. Олег и Роман устроились на ночлег в шатре.

Борису не спалось. Он сидел на седле и ворошил палкой пышущие жаром уголья.

К нему подошёл Потаня, сел рядом на примятую траву и стал стаскивать с себя сапоги.

– Чего не спишь-то? – спросил гридень.

– Сон к очам не липнет, – ответил Борис.

– После первой сечи такое бывает, – промолвил Потаня. – Душа к крови привыкнуть должна. Хотя, я полагаю, настоящая кровь будет завтра.

– Славно ли я рубился сегодня, Потаня? – полюбопытствовал Борис.

– Неплохо, – ответил дружинник, кутаясь в тёплый плащ и устраивая седло в изголовье. – Токмо ты порой зря силы тратишь, дружок. Рубанул разок половца, видишь, скорчился он в седле, оставь его, руби другого, который саблей размахивает. В ближней сече побеждает тот, у кого меч проворней. Сегодня-то поганых было немного, завтра, думаю, их будет намного больше, потому и сеча получится злей. Вот тогда и почувствуешь, младень, что такое лишний удар мечом. Ложись-ка спать!

– Зябко что-то, – поёжился Борис.

– Речка недалече, от неё сыростью и тянет, – лениво отозвался Потаня, лёжа на боку с закрытыми глазами. – Место низкое…

Вскоре он заснул.

Чем ближе к Сновску, тем больше следов половецкого разора попадалось на пути у черниговской дружины. Дымились развалины погостов и деревень, лежали непогребённые трупы смердов, пытавшихся оказать сопротивление степнякам.

Город Сновск лежал в излучине реки Сновь на высоком холме. К югу и западу от Сновска расстилалась равнина, кое-где прорезанная лощинами и руслами мелких речушек. Эта равнина простиралась до реки Десны и уходила дальше к реке Сейм. С севера и востока к Сновску подступали тенистые сосновые леса.

Бледное осеннее солнце, поднявшись над верхушками могучих сосен, осветило своими лучами мёрзлые пажити, полёглые жёлтые травы и тёмную глубокую воду Снови между поросших деревьями низких берегов. Озарило солнце и бревенчатые стены и башни Сновска, громоздившиеся на высоких земляных валах. Солнечные лучи зажгли блестящие отсветы на копьях и шлемах русских дружинников, которые выстраивались в боевой порядок во всю ширь поля от перелеска до перелеска.

Половецкий стан на другом берегу Снови гудел, как растревоженный улей, оттуда на рысях и намётом скакали густые конные отряды, с тяжёлым грозным топотом устремляясь к бродам на реке. Словно две гигантские змеи, два конных потока – тысячи и тысячи всадников – мчались навстречу русичам. Зловещий гул висел в холодном воздухе раннего утра.

Черниговские воеводы тревожно переглядывались. Как совладать с такой половецкой силой?

– Может, отступим к лесу, княже? – обратился Веремуд к Святославу. – Хоть спину себе прикроем.

Святослав ничего не ответил Веремуду, пристально вглядываясь в густые ряды вражеских конников, которые, выходя из воды, тут же выстраивались в боевые шеренги. До половецкой рати было не более двух полётов стрелы. Покачивались треугольные половецкие знамёна над плоскими и островерхими шлемами степняков. Уже огромная масса степной конницы развернулась глубоким и широким фронтом напротив черниговских полков, оборотясь тылом к реке, а из прибрежных зарослей продолжали прибывать всё новые сотни кочевников на рыжих, серых и гнедых лошадях. Половцы с гиканьем разлетались по равнине, вливаясь в свои фланговые отряды.

– Вот это силища! – восхищённо вымолвил Путята Прокшич. – Что скажешь, Перенег?

Перенег в ответ лишь молча покачал головой, сам поражённый многочисленностью степняков.

– Ох, напоремся рылом на кулак! – простонал Коснячко. – Вертаться надо, покуда не поздно!

– Да поздно уже! – проворчал Веремуд, бросив недовольный взгляд на Святослава.

Олег и Роман тоже взирали на отца, лицо которого в обрамлении кольчужной сетки выражало холодную решимость.

– Веремуд, тебе отдаю полк правой руки, – твёрдо произнёс Святослав. – Перенег, ты возглавишь полк левой руки. Заметили, где броды на реке? Отсекайте от них поганых, тесните их к омутам, к глубине. Ужо заставим мы нехристей сегодня поплавать! – Святослав привстал на стременах и выхватил из ножен длинный меч. – Потягнем, братья, ибо некуда нам деваться! Иль победим, иль сложим с честью свои головы!

Святослав пришпорил коня. Его вороной, словно чувствуя настроение наездника, птицей полетел по равнине. Алый плащ, развеваясь, трепетал за плечами князя.

Олег не ожидал, что всё случится так быстро. Он очнулся от созерцания вражеских полчищ, заслышав громкий голос отца и увидев, как поскакали на фланги Веремуд и Перенег. До него долетел грозный отцовский возглас: «Потягнем, братья!..» В следующий миг из множества ножен с лязгом устремились сотни мечей. За спиной у Олега выругался Коснячко.

Дружина пришла в движение, ринувшись вслед за Святославом.

Олег торопливо понукал своего гнедого, хватаясь за меч и потеряв из виду отца. Ещё через несколько минут Олег потерял из виду Романа и Бориса. Он скакал галопом по ровному полю. Рядом с ним скакали черниговские дружинники, сверкая клинками мечей. Некоторые из них на скаку стреляли из луков. Впереди, прямо перед Олегом, мчался знаменосец на белом коне. Грозный лик Христа с позолоченными волосами и бородой, покачиваясь, плыл среди волнующегося моря из копий, мечей, шлемов и щитов… Скачка набирала силу.

Уже никто не обгонял Олега, который почти поравнялся со знаменосцем. С другого бока подле Олега скакал на рыжем коне варяг Руальд. Впереди мелькали разномастные крупы лошадей киевских дружинников.

Какой-то киевлянин обернулся на всём скаку и, свирепо вращая глазами, заголосил:

– Разнесём нехристей, братья-черниговцы!

Лихие черниговские дружинники ответили на этот призыв столь пронзительным свистом, что у Олега на несколько секунд заложило уши, а его гнедой помчался ещё быстрее.

Страх куда-то улетучился из сердца Олега. Им овладело жгучее желание поскорее скрестить меч с врагами. За головами передних дружинников Олегу были видны половецкие всадники, мчавшиеся навстречу русичам. Степная конница напоминала лавину, покрыв всю равнину от края и до края.

Русичи врезались в половецкую конницу с боевым кличем и треском ломающихся копий. Центральный полк Святослава сразу же оказался охваченным с трёх сторон вражескими полчищами.

Перед Олегом замелькали скуластые лица степняков, их жёлтые косы, круглые щиты, кривые сабли… Половецкий визг и вой резал ему слух. Олег яростно рубил мечом направо и налево, заметив с удовлетворением, что после пятого или шестого удара его длинный клинок окрасился вражеской кровью. Олег даже не разглядел толком того степняка, получившего от него, быть может, смертельный удар, ибо на него то и дело бросались всё новые половецкие батыры с саблями наголо. Половцы напирали скопом, стремясь с ходу смять и обратить в бегство русские полки. Валились на землю раненые и мёртвые, дыбились кони, грохотали, сталкиваясь, щиты, со свистом пролетали половецкие стрелы, находя свои жертвы среди русичей. Даже княжеский стяг был густо утыкан стрелами.

Бок о бок с Олегом рубились Руальд и Воибор. Оба всё время старались держаться поближе к княжичу, защищая его спину. «Отец позаботился!» – промелькнуло в голове у Олега.

Где-то в отдалении в половецкую орду врезались фланговые полки Перенега и Веремуда. С новой силой воздух сотрясся от шума сталкивающихся конников, от лязга мечей, от яростного боевого клича русичей и половцев.

На глазах у Олега на боярина Зерновита бросились два степняка, стараясь стащить его с лошади. Сзади прыгнул третий степняк, обхватив руками шею боярина. Олег рванулся на помощь к Зерновиту, но получил сильный удар дубинкой по локтю. Застонав от боли, Олег невольно опустил меч. У него над головой просвистел дротик. Олег прикрылся щитом. В следующее мгновение в его щит с гудением впились две стрелы.

Глядя из-под щита, Олег увидел, как ловкий Зерновит сначала зарубил одного степняка, затем всадил меч в другого. Выхватив нож из-за голенища сапога, Зерновит вогнал его в глаз степняку, повиснувшему на нём сзади. Половец громко вскрикнул и скатился на землю, зажимая ладонью свой окровавленный глаз. Кто-то из черниговских дружинников добил его ударом топора.

Воибор что-то крикнул Руальду, сразив половца на гривастой кобыле. Варяг мигом отреагировал на предупреждение, увернувшись от нацеленного в него вражеского копья.

– Олег, не зевай! – рявкнул Воибор, сбивая с седла другого степняка.

Превозмогая боль в правой руке, Олег всадил меч прямо между глаз половцу, подкравшемуся к нему под животами лошадей. Пронзительный предсмертный вопль несчастного потонул в шуме сражения.

Неожиданно половцы подались назад, нахлёстывая коней.

Олег опустил меч, озирая степь, заваленную телами убитых воинов. Повсюду на примятой густой траве также лежали щиты, шлемы, мечи, колчаны и обломки копий. Среди павших ратников бродили лошади, оставшиеся без седоков.

На краях обширного поля битва продолжалась, там сражались с половцами полки Перенега и Веремуда.

Невдалеке от Олега проскакал Святослав, властным голосом призывая своих дружинников сплотить ряды, ибо победа ещё не одержана. Враг попятился, но он ещё не разбит!

Вновь пронзительно засвистели боевые дудки степняков. Половецкая конница опять ринулась на центральный полк русичей.

На этот раз сеча была ещё более яростной.

Половцы бешено напирали, русичи стояли насмерть. Обливаясь кровью, свалился с коня Зерновит. Потаня отчаянно рубил половецких батыров по головам, прикрывая собой раненого Бориса. Какой-то степняк ударил кинжалом Руальда в горло, тот рухнул с седла, захлебнувшись кровавой пеной.

Олег, разъярившись, крушил врагов без пощады. Какому-то половцу Олег отсёк мечом руку вместе с саблей, другому степняку он снёс полголовы, забрызгав всё вокруг кровью и сгустками мозга. Остриё вражеского копья пробило Олегу бедро, стрела оцарапала ему шею. Олег не чувствовал боли, свирепо орудуя мечом. Вот отлетела в сторону сабля, выбитая им из руки кочевника. Другая сабля сломалась, столкнувшись с Олеговым клинком из добротной стали. Ещё одна вражеская сабля ударила по щиту Олега… Половецкие стрелы то и дело пролетали над головой Олега или вонзались в его щит. Одна стрела ранила в шею его коня.

Закрыв руками окровавленное лицо, упал на конскую гриву Воибор. Повалился наземь вместе с раненым конём воевода Коснячко. А половцы всё напирали и напирали, размахивая саблями, сотня за сотней, словно дикий вихрь захлестнул полк Святослава!

Олег и ещё несколько дружинников изо всех сил защищали княжеский стяг, который с трудом держал в руках израненный стрелами знаменосец. Половцы стремились завладеть стягом черниговского князя. Упавший стяг мог подорвать стойкость русичей.

Громко верещал степняк, придавленный убитой лошадью. Рядом громоздились грудой другие степняки, изрубленные черниговцами. Ещё раз откатились половцы, не выдержав кровавой сечи.

Передышка была недолгой. Русичи не успели перевязать раны, как половцы накатились на них снова, подобно штормовой волне.

Олег изнемогал, рубя и протыкая вражеские панцири, раскраивая черепа степняков, отсекая им руки и головы, которые перекатывались по истоптанной траве под копытами лошадей. Храпели взмыленные кони. Стонали умирающие воины…

Внезапно что-то надломилось в диком натиске степняков, огромное их множество вдруг обратилось в повальное бегство, хотя отдельные храбрецы ещё пытались сопротивляться. Русичи, почуяв запах победы, гнались за половцами по пятам, видя перед собой развевающиеся хвосты степных лошадей.

Олег сразил в сече многих половецких всадников, но ещё больше пало степняков от его меча во время бегства. В Олеге не было жалости. Он убивал и убивал бегущих половцев, мстя за Руальда, Зерновита, Воибора и Бориса… Рядом с Олегом скакали на разгорячённых конях Регнвальд, Потаня, Инегельд, Роман и тоже секли без жалости обезумевших от страха степняков.

Стремительный галоп русской конницы приостановила река Сновь. Половцы сотнями бросались в её холодные воды, спеша перебраться на другой берег. Русичи настигли степняков на речных бродах, продолжая поражать их мечами и топорами. Бездыханные тела половцев усеяли топкое дно отмелей, валялись на обоих берегах реки, плыли вниз по течению. Битва превратилась в избиение.

Бросив свой стан, полный пленников и награбленного добра, половцы рассыпались по округе, нещадно погоняя своих усталых лошадей. Степняки стремились затеряться среди небольших рощиц и в оврагах. Тусклый осенний день помогал им в этом, заслонив тучами светлый лик солнца.

Не скрывая своего торжества, Святослав сам допрашивал пленных половецких беев, сидя на стуле у входа в ханский шатёр. Князь ещё не снял с себя забрызганную кровью кольчугу, взмокшие от пота волосы слиплись у него на лбу. Своим правым локтем Святослав опирался на воткнутый в землю меч. Тут же чуть в стороне стояли черниговские бояре, суровые и уставшие, но с радостным блеском в глазах.

– Сколько воинов было у вашего хана? – спросил Святослав у троих знатных степняков, стоящих перед ним с уныло-покорным видом.

Пленники молчали.

Святослав повторил свой вопрос на половецком наречии.

Один из беев, лохматый и скуластый, хмуро взглянул на черниговского князя и что-то пробурчал себе под нос.

Изумлённый Святослав вскочил со стула.

– Други мои, двенадцать тыщ поганых вышло против нас! – воскликнул он, повернувшись к боярам. – Двенадцать тыщ! И мы разбили их!

Бояре оживлённо загалдели, лишь теперь в полной мере осознав всю значимость одержанной победы.

– Где ваш хан? – вновь обратился к пленникам Святослав.

Лохматый степняк махнул рукой куда-то на юг. Стоящий рядом с ним кривоногий половец в кожаном шлеме с лисьим хвостом с усмешкой что-то добавил.

– Нехристь молвит, что уже далече отсель их хан, – перевёл своей свите Святослав. – Мол, кони у него быстрее ветра.

По всему половецкому стану разлилось веселье. Несколько тысяч пленных русичей, мужчин и женщин, бурно благодарили своих избавителей от горькой неволи.

– Возвращайтесь в свои сёла и всюду рассказывайте о победе над погаными князя Святослава Ярославича, – молвили смердам черниговские воеводы.

Вернулись дружинники, посланные Святославом в погоню за убегающими половцами.

– Рука уже устала рубить нехристей, – промолвил Инегельд, слезая с седла.

Пригнанных пленных степняков гридни загнали в огороженный жердями загон, где до этого находились половецкие лошади.

– Продадим пленных нехристей грекам или фрягам за хорошие деньги, – сказал Святослав, потирая руки.

Довольный князь потрепал по волосам Олега и Романа, ободряюще похлопал по плечу раненого племянника Бориса. Лекарь только что наложил Борису повязку на бедро, пробитое вражеским копьём.

Вот к ханскому шатру подъехал Потаня верхом на коне. Он тянул за собой на аркане ещё одного знатного пленника. Несмотря на разорванную стрелой щеку, Потаня широко улыбался.

– Рад видеть тебя живым, лихая голова! – радостно крикнул ему Святослав. – Кого это ты приволок?

Потаня спешился и подтолкнул пленника вперёд.

Черниговские бояре изумлённо открыли рты, узнав в пленнике хана Шарукана. Знатные дружинники и простые воины, не скрывая любопытства, столпились вокруг хана. Олег, Роман и Борис тоже протиснулись поближе к имовитому пленнику.

– Надо же, какая важная птица нам попалась! – воскликнул Перенег. – Ну, Потаня! Ну, хват!..

Потаня, на которого так и сыпались похвалы со всех сторон, освободил шею хана от петли. Руки Шарукана были связаны за спиной.

Пленник держался с подчёркнутым надменным достоинством, презрительно щуря свои раскосые тёмные глаза. На хане был длинный цветастый халат, подпоясанный узорным поясом, и кожаные сапоги со шпорами. Жёлтые длинные волосы на голове Шарукана были растрёпаны; косичка, ниспадающая ему на плечо, почти расплелась.

Святослав не спеша приблизился к пленнику с самодовольной улыбкой на устах.

– Ну что, кум, не спасли тебя твои быстрые кони! – произнёс князь на степном наречии. – Наши-то кони, похоже, лучше степных скакунов.

– Я тебе не кум, а ты мне не сват! – дерзко ответил Шарукан.

Святослав обернулся к своим боярам и усмехнулся:

– А за этого… – Князь указал на Шарукана. – За этого я сорву две тыщи золотых монет с ханских родичей. Сто золотых тебе, Потаня!

– Да что там две тыщи, княже, – проговорил Веремуд. – Требуй с нехристей две с половиной тыщи!

– Верно! – подал голос Регнвальд.

– Затребуй три тыщи золотых, княже, – выкрикнул Перенег. – Нешто не раскошелятся нехристи ради своего хана!

– За пленных беев по тыще золотых взять можно, – вставил Инегельд. – В золоте купаться будем, князь!

Боль ран и смерть соратников в эти минуты были забыты победителями, предвкушавшими, что в скором времени на них прольётся золотой дождь, как великая награда за проявленную доблесть. Мрачно взирал на веселье русичей половецкий хан Шарукан, с тяжёлым сердцем постигнув всю бездну своего падения. Смерти он не боялся. Будучи воином до мозга костей, Шарукан был всегда готов к ней. Одно беспокоило Шарукана: как поведёт себя Сугр, его брат, когда узнает о поражении половцев под Сновском? Не потерял бы Сугр разум, ослеплённый гневом и желанием поскорее расквитаться с русичами.

После победы под Сновском Святослав повёл свою дружину к Переяславлю по следам бегущих половцев. Переяславская земля лежала впусте. На месте многих деревень и боярских усадеб виднелись лишь обгорелые развалины. Лишь укреплённые города не достались в добычу степнякам. Не напрасно горожане тяжким трудом копали глубокие рвы, насыпали высокие валы, строили стены и башни, которые ныне спасли от смерти и плена не только самих жителей городов, но и множество смердов со всей округи.

Погода стояла холодная. Мёрзлая земля звенела под копытами лошадей. Налетал порывами ледяной ветер, трепавший красные плащи дружинников. Тёмная гладь реки Трубеж отливала свинцом, по ней катились бесконечной чередой маленькие барашки волн.

На перевозе никого не было. Прибрежный песок был усеян обгоревшими останками лодок. Почерневшая от пожара избушка на причале была пуста. Навесы, где хранились вёсла и снасти, обрушились и теперь представляли собой груду жердей и досок.

Святослав остановил дружину.

– Придётся искать брод, – сказал князь.

На другом берегу реки среди голых берёз и лип замелькали всадники.

Святослав и его воеводы пристально вглядывались в мелькающие очертания наездников. Неужели половцы?

Небольшой конный отряд спустился по откосу к самой воде.

– Русичи! – обрадованно выдохнул Перенег.

С противоположного берега замахали руками и донёсся крик:

– Откуда путь держите?

Перенег сложил ладони рупором и прокричал в ответ:

– Из Чернигова идём к Переяславлю!..

Переяславские дозорные показали черниговской дружине ближайший от перевоза брод на реке и проводили воинство Святослава до самого Переяславля.

Грозные стены и башни переяславской крепости были видны издалека. Особенно бросалась в глаза мощная башня над Епископскими вратами. С неё-то ещё издали и заметили часовые приближающееся войско, и над городом прокатился извещающий набат.

Всеволод радушно встретил Святослава. В гриднице были накрыты столы для старших черниговских дружинников. Сами братья уединились вдвоём в любимой Всеволодовой светлице, полной книг и пергаментных свитков.

– Слыхал, слыхал, как ты порубил поганых на реке Сновь, – молвил Всеволод, подливая греческого вина в чашу Святослава, до которого тот был большой охотник. – Три дня тому назад отряд половецкий, бежавший из-под Сновска, рыскал под Переяславлем. Мои дружинники посекли его почти весь, а тридцать степняков взяли в плен. Вот они-то нам и поведали про сечу под Сновском. Пленники сказывали, что не одна тыща их соплеменников полегала там. Так ли, брат?

– Много нехристей пало в битве, много в Снови потонуло, – закивал головой Святослав, – да полторы тыщи в полон угодило. Пленили мои гридни и самого хана Шарукана. Ох и поскрипел он на меня зубами!

Святослав рассмеялся.

– Дивлюсь я тебе, брат мой, – не без зависти проговорил Всеволод. – Не иначе, сама птица-удача благоволит тебе. Самого Шарукана в плен взять!

– Птицу-удачу надо самому ловить за хвост, а не ждать сидючи, когда она благость свою к тебе проявит, – сказал Святослав и поставил опорожнённую чашу на стол рядом с толстой книгой в кожаной обложке. – Цезаря[129] почитываешь, брат? – Святослав улыбнулся, бросив взгляд на заглавие книги. – А ведь отец наш отчего-то не любил «Записки о Галльской войне».

– Отец душою был на стороне галлов, почитая их за предков западных славян, – вздохнул Всеволод и нежно погладил книгу. – Ромеев же отец всегда недолюбливал: и тех, что служили в легионах Цезаря в стародавние времена, и нынешних царьградских.

– Стало быть, убрались поганые из твоей вотчины, брат, – промолвил Святослав. – Теперь можно и о Киеве промыслить. Ведаешь ли, что ныне Всеслав сидит на троне отца нашего.

– На то он и кудесник! – без всякой злобы усмехнулся Всеволод. – Всеслав ведь тоже крепко половцев побил под Берёстовом. Слыхал, брат? Вооружил Всеслав киевлян и вывел их за стены против поганых. Пешцев у Всеслава было много, а вот конников было всего пять сотен. И всё же не выдержали степняки сечи со Всеславом, бежали в степи. Вот и выходит, что ныне всего два славных воителя на Руси: ты, брат мой, и кудесник Всеслав!

Польщённый Святослав улыбнулся.

Сражаться со Всеславом за киевский стол Всеволод наотрез отказался, сославшись на близкие холода, на разорение своей земли, мол, ему о погорельцах думать надо. Понимал Святослав, что Всеволод читает его мысли и не согласен становиться на его сторону. Ведь Святослав хочет согнать Всеслава с киевского стола, чтобы самому сесть князем в Киеве.

– Похоже, брат, не хочешь ты видеть меня на столе киевском, – хмуро проговорил Святослав. – Всё за устав отцовский держишься!

– Не хочу, чтоб меж тобой и Изяславом меч был, – сказал Всеволод, глядя в глаза Святославу, – иль мало нам набегов половецких!

– Ну, какой великий князь из дурня Изяслава! – досадливо воскликнул Святослав. – Подумай сам, брат. С дружиной своей Изяслав не в ладу, город свой бросил на потеху киевской черни, у поляков помощи ищет – смех да и только!

– Какой-никакой, но Изяслав нам старший брат, – строгим тоном произнёс Всеволод и осуждающе посмотрел на Святослава. – По закону стол киевский ему принадлежать должен.

Святослав не стал продолжать этот разговор и постарался скрыть обиду, разгоревшуюся в нём. В конце концов, он может обойтись и без Всеволода!

Среди переяславских дружинников Святослав неожиданно увидел боярина Порея, некогда бежавшего с Ростиславом из Новгорода в Тмутаракань. С той поры Порей заметно поседел, но по-прежнему был прям и крепок станом.

– Где же друг твой Вышата Остромирич? – спросил Святослав у Порея. – Иль разошлись ваши пути-дороги?

– Да, пожалуй, разошлись, княже, – ответил Порей. – Вышата и с ним все новгородцы перешли в дружину твоего сына Глеба. Я же с волынянами вернулся на Русь.

– Почто ко Всеволоду, а не ко мне пришёл? – опять спросил Святослав.

– Тебе, княже, я мог бы служить и в Тмутаракани, вступив в Глебову дружину, – сказал прямодушный Порей. – Не захотел, как видишь.

– Вольному воля, – проворчал Святослав. Он давно знал Порея как храброго воина и мудрого мужа. Не удалось Святославу в своё время переманить Порея к себе от Ростислава, теперь вот Всеволод дорогу ему перешёл.

Святослав утешал себя тем, что хотя бы Вышата остался с Глебом.

В Чернигов дружина Святослава возвратилась уже по первому снегу. На фоне снежной белизны особенно уныло смотрелись полуобгоревшие избы смердов. Обратный путь черниговских дружинников пролегал через разорённые половцами деревни Посемья.

Отпуская троих степняков из плена, Святослав раздражённо сказал им:

– Выкуп за Шарукана в четыре тысячи золотых монет жду к лету. Не будет выкупа в срок – Шарукан простится с головой. Так и передайте родичам хана. За пленных беков возьму по тысяче золотых монет за каждого.

С наступлением декабря завьюжило так, что глубокими сугробами занесло все дороги. Святослав отложил поход на Всеслава до весны. К тому же многие черниговские бояре были сильно изранены после битвы с половцами. Это тоже поостудило воинственный пыл Святослава.

Весной, едва апрель пригрел землю, в Чернигов и Переяславль примчались гонцы от Изяслава, который двигался к Киеву вместе с польским князем Болеславом и призывал братьев выступить ему навстречу.

Святослав, прочитав послание Изяслава, швырнул свиток себе под ноги, взбешённый его тоном.

– «Я, великий князь киевский, повелеваю тебе…» Он мне повелевает! – Святослав выругался. – Храбрым стал недоумок за польскими-то копьями!

– Много ли поляков ведёт за собой Изяслав? – спросил Веремуд.

– Про то в грамоте ни слова, – ответил Святослав, призвавший верного Веремуда к себе на совет. – Но коль Изяслав высоко задрал нос, то наверняка вместе с ним все Болеславовы слуги и можновладцы[130]. Сбежались, как тати на грабёж!

– Надо подчиниться, княже, – промолвил Веремуд. – У Изяслава ныне сила, а Всеслав нам всегда врагом был и будет.

Святослав промолчал, хотя в душе он согласился с Веремудом. Необходимо общими усилиями согнать Всеслава с киевского стола, в чужое гнездо залетел Брячиславич!

Уходя в поход против Всеслава, Святослав оставил сыновей дома. Ода слышала, как Святослав негромко сказал Веремуду, тоже остающемуся в Чернигове: «Всеслав сильно будет биться за великокняжеский стол. Возможно, придётся Киев приступом брать. Не хочу, чтобы сыны мои это видели».

Сердце Оды пылало сильнейшей страстью к Олегу. Ода чувствовала, что всё сильнее погружается в этот роковой омут. В отсутствие Святослава тайные встречи Оды с Олегом участились.

Роман и Борис не скрывали своего недовольства решением Святослава. Все их помыслы были с черниговской ратью, ушедшей в поход. Что ни день, то у одного, то у другого прорывалась реплика или вздох сожаления по поводу того, что их оставили дома. Ода ничем не могла отвлечь Романа и Бориса, сердца которых горели ратным пылом.

Дни тянулись нестерпимо медленно. Вестей о сражении не приходило.

Как-то раз Оду посетила неожиданная мысль, смутившая и взволновавшая её.

«Ежели Святослав сложит голову в битве, то я смогу стать законной женой Олега, – подумала Ода. – А почему нет? В жизни бывает всякое!»

Тем не менее заговорить об этом с Олегом Ода не решилась.

Накануне Пасхи, в Страстной четверг, дружина Святослава возвратилась в Чернигов.

Было раннее утро. Сыновья, полуодетые, с заспанными лицами, обступили Святослава, едва он вошёл в терем.

– Ну как? С победой вернулись? – нетерпеливо спросил Роман.

– С победой, – усмехнулся Святослав, сбрасывая с плеч красный плащ на руки слуге.

– Крепко ли стоял против вас Всеслав? – спросил Олег.

– Крепко, – ответил Святослав, – но не Всеслав, а Изяслав. Однако мы со Всеволодом уломали его. Победа, сынки. Победа!

Ярослав в недоумении хлопал глазами.

– Над кем победа, тятя?

– Над Изяславом, сынок, – засмеялся Святослав. – Над кем же ещё!

Олег и Роман изумлённо переглянулись.

– А как же Всеслав? – чуть не в один голос спросили они.

– Всеслав бежал, не доведя дело до сечи, – сказал Святослав.

Только после бани Святослав обстоятельно поведал сыновьям и племяннику Борису о том, что произошло под Киевом. Рассказ Святослава слушала и Ода.

– Прознав, что Изяслав идёт на него с поляками, Всеслав вооружил киевлян от мала до велика, – молвил Святослав, то и дело утирая полотенцем потный лоб. – Всеслав разбил свой стан у города Белгорода. Изяслав с Болеславом стали лагерем неподалёку. Два дня они так стояли. Когда подошли мы со Всеволодом и расположились станом, загородив Всеславу дорогу на Киев, оказался князь-кудесник меж двух огней. Кабы дошло дело до сечи, чаю, была бы рубка похлеще, чем на Немиге-реке. Однако понял ведун Всеслав, что где нету доли, там и счастье невелико. Потому-то и сбежал он от киевлян вместе с сынами. Всеслав бежал ночью, а на рассвете ещё до петухов прибыли послы от киевлян к нам со Всеволодом и стали просить, чтоб мы заступились за них перед Изяславом. Мы со Всеволодом пообещали киевлянам умилостивить нашего старшего брата.

Святослав отхлебнул из липового ковша густого мятного квасу и продолжил свой рассказ:

– Вместе с киевскими послами пришли мы со Всеволодом пред светлые Изяславовы очи и говорили с ним битых три часа. Поначалу Изяслав выкобенивался, гнал послов прочь, ругался по-мужицки, но затем он оттаял, подобрел. Я убедил Изяслава не водить поляков в Киев, не дразнить народ, ибо киевляне принимают его назад доброю волею. Тут Болеслав возмутился, мол, что же он зря шёл с войском к Киеву. Начал Болеслав требовать злато-серебро с Изяслава, выполнения каких-то обещаний.

По лицу Изяслава было видно, что много он наобещал полякам, а выполнять обещанное явно не хочет и ждёт поддержки от нас со Всеволодом. Мы со Всеволодом заявили Болеславу: коль не было битвы со Всеславом, то и платить полякам не за что! Болеслав разозлился, угрожать нам начал. Пришлось напомнить ему, на чьей стороне сила, ведь киевляне теперь за нас со Всеволодом стоят. Примолк Болеслав: против силы не попрёшь!

Изяслав порешил так: Болеслав с двумя сотнями всадников и тремя сотнями пешцев идёт вместе с ним в Киев. Остальное польское войско возвращается в Польшу. Нас со Всеволодом Изяслав одарил словесной благодарностью и хотел было на сём расстаться с нами. Мы со Всеволодом заявили Изяславу, что, покуда он в Польше отсиживался, нам пришлось изгонять поганых с Руси, завершать то, чего он не смог сделать в битве на Альте-реке. Окрысился на меня Изяслав, а Всеволод ему и говорит: «Коль не можешь ты за собой киевский стол удерживать, уступи его тому, кто в силах это сделать, себе же возьми стол новгородский». – Святослав не смог удержаться от торжествующей усмешки. – Раскричался Изяслав, опять про отцово завещание вспомнил. Тогда я напомнил Изяславу про его замысел посадить своего старшего сына князем в Полоцке, а моего старшего – в Новгороде. И соблюдать такой порядок впредь. Тут Всеволод Смоленск себе требовать начал, мол, чем я хуже вас и у меня сын есть! Долго мы судили да рядили. Наконец сдался Изяслав – уступил мне Новгород и Ростов, а Всеволоду уступил Смоленск. Теперь Глеб сядет князем в Новгороде, а ты, Роман, станешь князем в Тмутаракани…

– Почто Роман, а не я? – обиженно воскликнул Олег. – Ведь столы княжеские по старшинству даются, а я старше Ромки.

– Ты в Ростове сядешь, – сказал Святослав и вновь отхлебнул квасу. – Край там обширный и богатый. Земли ростовские с одной стороны в новгородские владения упираются, с другой – в муромские леса. Будешь княжить между Глебом и Давыдом, помогать тому иль другому, коль придётся. До Чернигова от Новгорода и Мурома далеко, а до Ростова близко.

– Тятя, а мне ты какой стол даёшь? – раздался голос юного Ярослава. – Мне намедни пятнадцать исполнилось.

– Ты и Борис будете пока со мной в Чернигове, – промолвил Святослав и подмигнул Ярославу. – Придёт срок, и вы станете князьями!

– Когда же Олег и Роман отправятся в свои уделы? – ровным голосом спросила Ода, хотя внутри у неё всё дрожало при мысли о скорой разлуке с Олегом.

– Роман двинется в Тмутаракань сразу после Пасхи, ведь дорога туда неблизкая, – ответил Святослав. – Олег отправится в Ростов ближе к осени, там сейчас Владимир, сын Всеволода, княжит. Как уйдёт Владимир в Смоленск, так и соберём Олега в путь-дорогу.

Глядя на сияющее лицо Олега, на его сверкающие радостью глаза, Ода подумала, что никакая женщина не заменит честолюбцу бремя власти, тяжесть которой он всегда готов принять на свои плечи. Стоять во главе многих людей для честолюбца приятнее обладания женщиной, каким бы полным оно ни было. Ода лишь теперь открыла для себя эту истину. Она ощутила на сердце неприятную тяжесть. Тяжесть неизбежной разлуки с любимым человеком.

На празднование Пасхи в Чернигов приехало всё семейство Всеволода. Княгиня Анна, два месяца тому назад родившая дочь, сразу поделилась с Одой этим радостным событием. Новорождённую княжну, названную Евпраксией, оставили в Переяславле на попечение кормилицы.

Анна заметно раздалась в бёдрах, у неё стала более выпуклой грудь. Однако талия у половчанки была всё такой же тонкой, а движения по-прежнему были легки и грациозны.

Янка, которой вот-вот должно было исполниться восемнадцать лет, была выше мачехи на полголовы. Не уступала Янка мачехе и шириною своих бёдер, и округлостью груди. Свои длинные золотисто-русые косы Янка обычно укладывала венцом на голове.

Мария, сестра Янки, в свои пятнадцать лет превратилась в писаную красавицу. Мария унаследовала от своей покойной матери-гречанки прямой благородный нос, красиво очерченные чувственные уста, длинные брови и вьющиеся светлые волосы. Мария старалась держаться по-взрослому, она реже смеялась над шутками своих двоюродных братьев, беседуя со Святославом и Одой, нагоняла на себя серьёзный вид. Её прекрасные синие глаза то и дело задерживались на Романе, о скорой помолвке с которым открыто говорили её отец и мачеха.

Однажды вечером Ода находилась в своей светлице вместе с княгиней Анной, обучая половчанку игре на лютне. К ним заглянул Олег, которого Ода через Регелинду пригласила к себе, зная, что тот неплохо изъясняется на половецком наречии. Олег стал учить половецкий язык, подчиняясь воле отца. Святослав хотел, чтобы Олег в будущем мог без толмача разговаривать с любым из половецких ханов. Святослав познакомил Олега с пленённым ханом Шаруканом. Олег несколько раз беседовал с пленником, невольно восхищаясь его стойкостью в несчастье.

Княгиня Анна стала расспрашивать Олега о Шарукане. Олег откровенно поведал ей, что Шарукан упорно отказывается употреблять в пищу хлеб и кашу, желая видеть на своём столе мясо, сыр и молоко степных кобылиц. Именно к такой пище привык Шарукан, живя в степных кочевьях.

– Шарукан отказывается присутствовать на пирах у моего отца, – молвил Олег. – Более того, Шарукан не скрывает того, что как только он получит свободу, то предпримет новый поход на Русь.

– Неужели князь Святослав, зная об этом, намерен даровать свободу этому злодею! – возмутилась княгиня Анна, обращаясь к Оде. – Самое лучшее для русичей – это скорейшая казнь Шарукана!

– Мой супруг намерен получить большой выкуп за Шарукана, – промолвила Ода, – а за мертвеца он его не получит.

– Можно взять выкуп, а потом устроить погоню и убить Шарукана, – не унималась Анна. – Такой зверь, как Шарукан, никогда не оценит благородство Святослава.

Олег был удивлён и почти возмущён душевным вероломством красавицы Анны, которая к тому же и не пыталась это скрывать.

Олег поинтересовался у Анны, мол, не смущает ли её то, что Шарукан из одного с нею роду-племени. Почему Анна с такой лёгкостью желает Шарукану смерти?

Анна презрительно скривила свои красивые уста.

– Я теперь христианка, какое мне дело до этого язычника!

Ода по выражению лица Олега догадалась, что он сильно разочарован такой заносчивостью и жестокостью молодой Всеволодовой супруги. Ода сказала Олегу выразительным взглядом: «Чего ты хочешь, ведь она – половчанка!»

Ода живо сменила тему разговора, собственно, ради этого она и пригласила сюда Олега.

– Ты знаешь, – обратилась Ода к Олегу, – оказывается, у половцев в обычае тестю брать в жёны невестку, а пасынку – мачеху, если они приглянулись друг другу. Это поведала мне Анна.

Половчанка закивала своей красивой головкой в белом убрусе.

– Ещё по нашему обычаю, младший брат обязан стать мужем жены внезапно умершего старшего брата, – вставила Анна, переводя взгляд с Олега на Оду.

Ода постаралась по лицу Олега прочесть его мысли. Ода видела, что Олег догадался, куда она клонит, но определить его отношение к этому она затруднялась. Олег прятал от неё свои глаза, а его ответ и вовсе озадачил Оду.

– Не христиане у язычников, но язычники у христиан должны обычаи перенимать, – сказал Олег.

Изяслав сел в Киеве 2 мая, в день святого Георгия. Под перезвон колоколов вступил Изяслав, сопровождаемый польской дружиной, в свой стольный град. Изяславу казалось, что он перехитрил братьев своих: пообещал им не мстить киевлянам за прошлое, а сам послал впереди себя сына Мстислава с лихой его дружиной, повелев ему розыск учинить и зачинщиков смуты в поруб бросить.

Переусердствовал Мстислав, казнил семьдесят киевлян по наветам и подозрениям, а ещё больше ослепил, показав на деле свою лютость. Изяслав воспринял эту жестокость Мстислава как должное, он даже не пожурил сына за то, что тот отцовский приказ нарушил. Два дня свирепствовал в Киеве Мстислав Изяславич, дружинники его врывались в дома киевлян, переворачивая всё вверх дном, искали расхищенное княжеское добро.

Изяслав, вступив в свой дворец, увидел сваленные на полу груды мехов, тканей, ковров, блюд и чаш серебряных, прочей рухляди, притащенной сюда расторопными слугами Мстислава. Поговаривали киевляне втихомолку, что гридни Мстиславовы и себя не обидели с попущения своего господина.

Сидя на троне, Изяслав с надменным видом взирал на согбенные спины киевских бояр, вновь просившихся под его крыло.

– Не вижу средь вас негодяя Зерновита, – нахмурился Изяслав. – Где он прячется? Отвечай, Коснячко!

Коснячко выступил вперёд:

– В Чернигове пребывает Зерновит, княже. От ран тяжких всё никак оправиться не может. В сече под Сновском поганые сильно его посекли.

– Сие есть воздаяние Зерновиту за его дерзость! – повысил голос Изяслав. – Говорят, воевода, и ты в той битве участвовал. Так ли?

– Было дело, отпираться не стану, – ответил Коснячко, глядя в пол.

– Неужто и вправду три тыщи степняков в той сече черниговцы порубили насмерть да полторы тыщи в полон взяли, как Святослав хвалился?

– Истинно, княже.

– Чего же ты тогда не остался у Святослава в дружине, коль он такой удалец, а?

– Отец мой и дед родились и жили в Киеве, – промолвил Коснячко, подняв глаза на Изяслава, – здесь могилы всех моих родственников. Не могу я от всего этого отречься, княже. А будучи в Чернигове, я не Святославу служил, но земле Русской, защищал её от поганых.

Бояре, стоящие за спиной у Коснячко, заговорили, перебивая друг друга:

– Не серчай, князь. С повинной мы пришли к тебе…

– Хоть и хорош град Чернигов, а Киев лучше!

– Забудь обиды, Ярославич.

Бояре кланялись Изяславу, комкая в руках шапки.

– Так и быть, прощаю вас, неразумных, – промолвил Изяслав, не скрывая гордого самодовольства, – ибо я дружбу помню, а зло забываю. Отец мой, Ярослав Мудрый, завещал мне повинившихся прощать.

Смирился люд киевский, но затаил злобу против Изяслава, который клялся братьям своим не проливать кровь в отместку за мятеж, сам же руками Мстислава нарушил клятву свою. Тут ещё поляки, размещённые в Киеве, дали волю своей алчности и распутству, этим ещё сильнее разозлив киевлян.

Митрополит Георгий хоть и благословил на великое княжение возвратившегося Изяслава, однако на польских воинов тоже поглядывал косо. В киевских храмах с ведома митрополита поминали на литургиях Изяслава и сыновей его, но обходили молчанием князя Болеслава, будто того и не было в Киеве, будто он не доводился родственником Изяславу и Гертруде.

Гертруда как могла сглаживала всяческие недоразумения, возникавшие между её недальновидным супругом и суровым племянником, но последовать за ними в Киев она не могла из-за близких родов. Тайные свидания с любвеобильным Людеком привели к тому, что Гертруда забеременела в сорок два года.

Изяслав был одновременно рад и не рад беременности супруги. С одной стороны, Изяслав был доволен тем, что Гертруда осталась в Кракове и не докучает ему своими наставлениями. С другой стороны, Изяславу совсем не хотелось иметь четвёртого сына из-за путаницы с княжескими столами. К тому же помимо сыновей на попечении у Изяслава находились пятеро осиротелых племянников.

Отсутствие Гертруды в конце концов довело Изяслава и Болеслава до открытого разрыва. Болеслав, не имея сдерживающего начала в виде своей тётки Гертруды, дал волю своему гневу. Изяслав же, опьянев от ощущения безраздельного господства, пожелал избавиться от докучливого польского князя.

Всё началось с исчезновения двух оруженосцев Болеслава. Спустя день их бездыханные тела были найдены во рву за городской стеной. Оба оруженосца были задушены верёвкой. Болеслав подступил к Изяславу с требованием разыскать убийц. Изяслав повелел объявить розыск злодеев. Вскоре за первым злодейством последовало другое: одному из польских рыцарей ночью проломили голову дубиной. А за ним третье: сразу четверо польских воинов были заколоты спящими в своих постелях.

Наконец, убийство Койаты, военачальника княжеских телохранителей, переполнило чашу терпения Болеслава.

Расталкивая стражу, Болеслав ворвался в покои Изяслава.

– Вижу неласков ты до меня, княже киевский. Воев моих по ночам убивают, а тебе до сего и дела нету! Меды попиваешь без кручины и забот! – Болеслав окинул быстрым взором широкий стол, за которым трапезничал Изяслав с сыновьями. – Иль с твоего ведома людей моих душат и режут?

Изяслав отложил кусок недоеденного рыбного пирога.

– Сядь, брат Болеслав, – сказал он. – В ногах правды нет.

По знаку великого князя двое слуг поставили стул для знатного гостя.

Болеслав сел, продолжая хмурить свои дремучие брови. Буковый стул жалобно скрипнул под его большим грузным телом.

– Ищут гридни мои злодеев по всему Киеву, – промолвил Изяслав, вытирая жирные пальцы краем льняного рушника. – Дело сие не скорое, сам разуметь должен.

– Плохо ищут! – проворчал Болеслав.

– Спешка нужна лишь при ловле блох, – обронил Изяслав.

Повинуясь жесту великого князя, челядинец в белой рубахе поднёс Болеславу чашу с хмельным мёдом на медном подносе.

– Отведай, брат Болеслав, – с улыбкой сказал Изяслав. – Такой ядрёный мёд лишь на Руси варят.

– Не меды я пришёл к тебе пить, княже, а за моих воев, подло загубленных, ответ получить, – заявил на это Болеслав и резким движением своей могучей руки смахнул серебряный кубок с подноса. – Разумеешь?

– Разумею, брат Болеслав, – сдерживая себя, проговорил Изяслав. В следующий миг он рявкнул на сыновей: – Ну, потрапезничали, молодцы, и ступайте прочь отсель!

Первым из-за стола вышел Мстислав, за ним последовали Ярополк и Святополк. Выходя из трапезной, Святополк поскользнулся на разлитом на полу мёде и неуклюже взмахнул руками, потеряв равновесие. Со стороны это выглядело смешно и нелепо.

«Вот увалень!» – подумал про Святополка Изяслав и мысленно выругался.

Едва за юными княжичами затворилась дубовая дверь, как Болеслав заговорил с Изяславом с той бесцеремонной резкостью, с какой он привык разговаривать со своими провинившимися приближёнными. При этом рассерженный Болеслав перемежал польские слова с русской речью.

– Помятуешь ли, княже, сколь злата-серебра обещал ты отсыпать мне, прибежав в Краков? На кресте в том клялся! В Белгороде ты, княже, иное мувить начал, а в Киеве и вовсе про злато молчок! Не ладно так есть. Не по-христиански это.

Изяслав, уязвлённый тоном собеседника, принялся в ответ дерзить Болеславу:

– Ты беде моей обрадовался, брат Болеслав. Я это сразу уразумел по речам твоим. Захотел на чужом горбу в рай въехать! Епископ твой напрасно крест мне под нос совал, ибо я веры православной и клятва моя лишь на православном кресте действенна.

– То-то Всеслав у тебя в темнице оказался после того, как ты на православном кресте клятву принёс, – усмехнулся Болеслав. – Что, брат, слаще ли на православном кресте позолота?

Изяслав побагровел от злости. Не знал он, что слух о его клятвопреступлении до Польши докатится.

«Не иначе, Гертруда разболтала! – промелькнуло в голове у Изяслава. – Болтливая сорока!»

– В том не моя вина, а Святослава, – попытался вывернуться Изяслав, – это он настоял на том, чтобы пленить Всеслава на переговорах. И крест Святослав целовал наравне со мной. Однако, брат Болеслав, ты пришёл поговорить со мной о своих убиенных воинах. Скорблю я о них и убийц всё едино отыщу!

– Это очень хорошо! – Болеслав закивал лохматой головой. – Рад услышанному! Не есть худо, коль вместо виноватого поплатится головой один-другой невинный для пущей острастки.

– Токмо уж и ты, брат Болеслав, урезонь своих дружинников, – с осуждением произнёс Изяслав. – Пущай люди твои киевлян не задирают, жён и дочерей ихних не умыкают. Койата боярскую дочь обесчестил, за что и поплатился головой. По Русской Правде я с убийцы Койаты могу лишь взять двойную виру серебром, казнить же его не имею права.

– Как так? – удивился Болеслав, не скрывая своего раздражения. – Ты что же, княже, собираешься заплатить мне монетами за моих убитых воинов, а убийц намерен в живых оставить?! Так не можно. В нашем крае кровь злата тяжелее.

– А в наших краях наоборот, – упрямо промолвил Изяслав.

Болеслав сердито передёрнул своими широченными плечами, так что на нём где-то треснул по шву длинный малиновый кафтан. Его глаза-щёлочки пронзили Изяслава откровенно враждебным взглядом.

– Бог покарает тебя, княже, за несправедливость, – вымолвил Болеслав. И через мгновение добавил: – И за жадность твою тоже.

– Воинам твоим я заплачу, брат Болеслав, по две гривны на человека, – сказал Изяслав и подставил свою чашу виночерпию. – Так что напрасно ты упрекаешь меня…

– Но мы уговаривались по пять гривен на человека! – сердито заметил Болеслав.

– Это на случай битвы, а коль сражения не случилось… – Изяслав вздохнул и пригубил из чаши хмельного мёду. – То и плата должна быть меньше.

– Жартуешь, княже?

– И не думаю шутить. Заплачу, как сказал!

– Як ты поважешь то робиць, княже! – Болеслав вскочил со стула с юношеской ловкостью, несмотря на свою дородность. – Ты же давал мне слово в присутствии своей жены и моего епископа!

– Я слово дал, я и обратно взял! – раздражённо воскликнул Изяслав. – Гертруда и без того немало всякого добра привезла в Краков, дабы тебя, брат Болеслав, сговорить в поход на Киев. Иль ты забыл про меха и злато-серебро, что в сундуках твоих лежат?

Болеслав, более не слушая Изяслава, демонстративно плюнул на пол и вышел из трапезной, за дверьми которой его дожидалась польская свита.

Вечером, укладываясь спать, Изяслав велел Людеку принести ему Русскую Правду. Захотелось Изяславу ещё раз перелистать её для успокоения совести.

Людек принёс книгу великому князю.

– Отчего такой хмурый, друг мой? – участливо заговорил с постельничим Изяслав. – Поругался с кем-то? Иль недужится?

– Койата, коего намедни закололи кинжалами, доводился мне двоюродным братом, – понурив голову, ответил Людек. – Накажи убийц, княже. Христом Богом тебя молю! – Людек упал на колени. – Отплати злыдням кровью за кровь, а уж я за тебя пойду в огонь и в воду!

– Ступай, друг мой, – мягко произнёс Изяслав. – Вот почитаю Русскую Правду, подумаю, что смогу сделать для тебя. А службу твою верную я ценю!

Людек с поклоном удалился.

Изяславу вспомнилось, как Гертруда уговаривала его оставить Людека при ней в Кракове. Мол, ей очень нужен здесь верный человек. Зря Изяслав не послушал супругу.

«Койату не вернёшь, а преступить закон в угоду Болеславу я не могу. Не хочу наживать врагов среди бояр своих, – размышлял Изяслав, рассеянным взором пробегая статьи законов. – На всех угодить – себя истомить, да и не получится такое! Святослав сказал бы, мол, поступай по закону, и весь сказ. Это и будет по-княжески!»

Вскоре у Изяслава стали слипаться глаза. Он захлопнул сборник законов и завалился на мягкую широкую кровать.

На Максима (11 мая) поляки уходили из Киева. Толпа киевлян с ядрёными шутками и прибаутками провожала дружину Болеслава до Лядских ворот.

Польский князь был мрачен и неразговорчив. Вцепившись одной рукой в поводья, другой в рукоять меча, он ехал во главе своих дружинников. Конь под Болеславом был мощный, широкогрудый, с косматой гривой и белой лоснящейся шерстью. Кто-то из киевлян метко заметил: «По наезднику и жеребец!»

У прочих польских рыцарей кони тоже были крупные и могучие. И всё же ни один из польских конников не мог сравниться с Болеславом величиною тела.

Свою неимоверную физическую силу Болеслав показал Изяславу при прощании с ним, преподнеся тому на память тяжёлую бронзовую чашу. Изяслав протянул было руку, чтобы взять подарок. В этот миг Болеслав сжал чашу в своей огромной пятерне, так что она превратилась в бесформенный кусок металла.

Изяслав и его бояре были поражены увиденным.

Болеслав же с нагловатой усмешкой промолвил:

– До видзенья, княже киевский!

– Будь здоров, брат Болеслав, – смущённо пробормотал Изяслав.

…Выехав за ворота, польский князь остановил коня на обочине дороги, пропуская вперёд свой отряд. Он ещё раз внимательно оглядел крутой вал и высокую бревенчатую стену Киева, огромную воротную башню из белого камня, укрытую четырёхскатной тесовой кровлей. Кто знает, быть может, в будущем его снова приведут сюда пути-дороги, дабы наказать мечом киевлян и чванливого князя Изяслава!

Спровадив домой поляков, Изяслав без промедления отправил старшего сына Мстислава в поход на Полоцк.

– Станешь в Полоцке крепкою ногою, весь край кривичский отныне будет под твоей властью, – напутствовал Изяслав Мстислава. – Искорени всё семя Всеславово иже с ним самим. Да средствами не гнушайся! Не убить бобра – не нажить добра.

Семь тысяч ратников повёл Мстислав на Полоцк.

Всеслав вышел навстречу Мстиславу. Сошлись два войска и два князя у города Витебска. Полдня шла лютая сеча. Наконец не выдержали полочане и обратились в бегство. Всеслав едва не угодил в плен, но всё же спасли его быстрые конские ноги и запутанные тропы в дремучем лесу.

Мстислав сел князем в Полоцке.

Святополку Изяслав дал в управление Туров, Ярополку – Вышгород.

Однажды в конце июня Изяслав велел седлать коней. С тремя десятками дружинников Изяслав поскакал в Печерскую обитель.

На вопрос Коснячко, зачем понадобилось великому князю ни свет ни заря ехать к печерским монахам, Изяслав ответил сквозь зубы:

– Должок один вернуть надобно!

Смекнул Коснячко, что именно замыслил великий князь, но виду не подал.

Иноки печерские направлялись в храм к заутрене, когда их взорам предстала конная княжеская свита.

Изяслав спешился и, расталкивая монахов, решительным шагом направился к келье игумена, вырубленной в склоне известняковой горы, как и весь монастырь. Однако старец Феодосий уже сам спешил ему навстречу.

– Благословен будь, пресветлый князь киевский, – заговорил Феодосий, осеняя Изяслава крестным знамением. – Да будут благословенны и помыслы, и дела твои, ибо богоугодна власть твоя. Слава тебе, паки стол свой блюдящему на радость друзьям и на страх недругам. И да расточатся враги твои, и да отсохнут злые языки, глаголящие хулу на тебя…

Изяслав прервал Феодосия нетерпеливым жестом:

– Ведомо мне, отче, что среди братии печерской есть один злыдень, сквернословящий про меня всуе. Долго я терпел, но вот кончилось моё терпение! Выдашь ли ты мне сего злодея?

– Да разве может быть такое? – растерянно пробормотал Феодосий. – И кто же сей безумец?..

– Имя его Антоний, – громко сказал Изяслав, жестом подзывая к себе Чудина и Коснячко. – Помнится, грозился Антоний от церкви меня отлучить. Ну так я сам отлучу его от сего монастыря. Пусть-ка Антоний в темнице посидит да в оконце поглядит. Я ему покажу, на чьей стороне Бог! Станешь ли ты выгораживать Антония, преподобный отче?

Феодосий молчал, скорбно качая седой головой.

– Вот и славно! – усмехнулся Изяслав. – Вот и столковались! Эй, отроки, волоките-ка сюда этого сукина сына!

Несколько молодых дружинников соскочили с коней и побежали по тропинке к лесу, за которым на другом склоне горы уединённо жил в небольшой пещере старец Антоний.

Ожидая своих расторопных гридней, Изяслав с самодовольным видом прохаживался возле монашеских пещер, похожих на большие норы, пощёлкивая плетью по голенищу сапога. Неподалёку стояли бояре и прочие дружинники. Монахи вместе с игуменом Феодосием удалились в часовню на молебен.

Вскоре княжеские гридни вернулись и сообщили Изяславу, что нашли пустой пещеру Антония. Зола в очаге была холодная. Это означало, что Антоний не ночевал в своём укромном жилище.

– Небось травы целебные где-нибудь собирает, – высказал предположение Чудин. – Нужно подстеречь Антония в его же пещере.

Изяслав оставил в засаде четверых своих гридней. Однако ни через день, ни через неделю Антоний так и не появился.

Прошёл слух, что объявился Антоний в Чернигове и был обласкан князем Святославом Ярославичем.

Изяслава устраивал и такой оборот, без Антония печерские схимники будут смирными, как овечки, не посмеют они голос против великого князя поднимать.

Мал городок Муром, затерян в дремучих вятских лесах. Подле Мурома течёт вольная неторопливая Ока. Если плыть по Оке от Мурома к низовью, то за три дня можно добраться на ладье до Волги, а за шесть дней можно достичь края волжских булгар, что издавна занимают земли в междуречье Волги и Камы. Водным же путём можно дойти до Ярославля на Волге и до Белоозера, что лежит в верховьях реки Шексны, притока Волги.

Если же плыть к верховьям Оки, то оттуда недалеко до Курска, где пересекаются торговые пути с Оки, Десны и Дона. Путь этот неблизкий и опасный, не всякий купец отважится идти по нему с товаром. На Оке и городов-то крупных нет, в отличие от Днепра и Волги. Вятичи, живущие на Оке, народ недоверчивый, с чужаками неприветливый.

Давыд со своей дружиной и челядью добирался до Мурома три недели. Дружинники и обоз Давыда двигались узкими лесными дорогами. В Муром отряд Давыда вступил на закате дня. Бревенчатый городок встретил Давыда неумолчным собачьим лаем и шумом вековых сосен, покрывающих соседние холмы. В тот день дул сильный северо-западный ветер.

Местный посадник уступил Давыду свой терем, сложенный из толстых сосновых брёвен. Сам посадник со своей семьёй перебрался в дом своего тестя, находившийся на этой же улице.

Приезду Давыда посадник был несказанно рад. Показывая Давыду его новое жильё, клети[131], конюшни и амбары, посадник то и дело приговаривал:

– Стало быть, отныне и в Муроме будет княжеский стол. Вот и славно!

– Тебе-то от этого какая корысть? Был господином, а станешь теперь слугой, – заметил посаднику боярин Ингварь, ни на шаг не отходивший от Давыда.

– Кто верховодил над вятичами, тот меня поймёт, – с загадочной ухмылкой проговорил посадник. – Со временем и ты поймёшь, боярин, что за народ вятичи. И что это за край!

– Вот ты нам и поведай, друг, какой это край, – повернулся к посаднику Давыд.

– Земли вятичей, княже, забытое Богом место! – воскликнул посадник со смесью досады и раздражения в голосе. – Кругом чаща да болота! Народ же здесь лютый, идолам на капищах[132] поклоняется. Попробуй тронь капища вятские! Мигом останешься без головы иль получишь стрелу в глаз. Стреляют вятичи метко, уж вы мне поверьте.

– Ты нас не стращай, мы птицы стреляные! – нахмурился Ингварь.

– И в мыслях этого не имею, – сказал посадник. – Я говорю то, что знаю. Стращать вас иные будут и по-иному. Вот так-то, боярин. Оставляю вам с князем Муром в полное владение. Вы же напишите в грамотке Святославу Ярославичу, что амбары и житницы муромские полны съестных припасов. Грамотку эту я сам в Чернигов отвезу.

– Ты что же, не останешься здесь? – спросил Давыд.

– Не останусь, княже, – ответил посадник. – Я же торчу в этих лесах уже восьмой год, как гриб боровик. А родом я из Любеча, что под Черниговом. Двину в родные места!

Истинный смысл всего сказанного посадником стал доходить до Давыда лишь несколько дней спустя, когда он повелел брать въездную виру со всякого, кто едет торговать в Муром. Так было заведено в Чернигове. В тот же день торг с главной площади Мурома переместился за городские ворота в ремесленный посад. Никто из вятичей не желал платить за проезд по мосту через городской ров. Угрожать Давыд не осмелился, понимая, что с сотней дружинников ему будет не справиться с возмущённым народом. К тому же Давыду не хотелось начинать своё княжение в Муроме с распри, поэтому он отменил своё распоряжение.

– В Муроме-то живут крещёные вятичи, с коими можно столковаться, а вот окрест живут сплошь язычники, с ними столковаться трудновато, – говорил посадник при прощании с Давыдом. – Язычники как дети, их токмо долгим убеждением иль хитростью взять можно. На силу язычники всегда свою силу найдут, ведь их в лесах окрестных тьма-тьмущая! Помни об этом, князь.

Давыд смотрел, как тепло и сердечно расстаются муромчане с бывшим посадником: кто-то обнимает его, кто-то подводит к нему детей, кто-то дарит ему подарки… Видать, немало добра сделал для них этот приветливый словоохотливый человек. А всё-таки не прижился он среди вятичей! Не прижился… Приживётся ли он, Давыд?

Бревенчатый Богоявленский собор в Муроме Давыду не понравился. Деревянные кресты на тесовых маковках потемнели от дождей. Высокие Царские врата изрезаны, истыканы чем-то острым. Внутри храма темно и неуютно, пахнет мышами и плесенью.

Местный церковный иерарх, пресвитер Иоанн, родом грек, при первой же встрече стал изливать Давыду свои жалобы:

– Заповедей Господних ни знать местная, ни чадь не блюдут, от службы Божией уклоняются, от Святых Даров отвращаются. Женятся без венчания, поимают жён для себя с бесовским плясанием, и гудением, и плесканием в реке… В субботние вечера летом собираются вкупе мужи и жёны, бесстыдно играют и пляшут у костров и скверну творят в ночь Святого Воскресения. Вкупе мужи и жёны обнажаются, выскают, яко кони, ржут и блуд делают…

Впрочем, Давыда эти подробности местных нравов совсем не огорчили. Расстроило его то, что пресвитер Иоанн запретил служить воскресную службу в единственной церкви муромского детинца.

– После убийства в храме сорок дней петь нельзя, – объяснил Давыду свой запрет суровый грек.

– Что же случилось накануне в храме? – поинтересовался Давыд.

– Два торгаша сцепились, и один другого ножом зарезал прямо перед алтарём, – ответил Иоанн. – Люди здешние – сущая мразь! Купцы тщатся себе куны вылгать, прибытки торговые таят, десятину в церковь не несут. Клянутся в храме и клятву не держат. Бояре местные утаивают и урожай, и приплод скотины, и сбор мёда. Крещёных челядинцев продают в неволю поганым, с иноверцами пируют, у своих воруют…

Давыда утомила беседа с пресвитером Иоанном. Он кое-как выпроводил того прочь из терема.

Отныне каждое утро и каждый вечер взору Давыда открывался из теремного окна квадратный земляной двор, окружённый клетями, амбарами, баней, кузницей и конюшней. Теремной двор был то залит жарким солнечным светом, то укрыт тенью от набежавших облаков. В княжеских хоромах после черниговского каменного дворца Давыду было тесно. Потолочные балки в светлицах были так низки, что приходилось нагибать голову, под ногами тут и там скрипели старые половицы.

Вся прежняя челядь уехала вместе с посадником. Теперь в тереме хозяйничали слуги, прибывшие в Муром вместе с Давыдом.

Боярин Ингварь с семьёй, покуда шла постройка его дома, жили под одной крышей с Давыдом. Семья Ингваря состояла из жены Марфы, двух сыновей, Вавилы и Гробоя, и дочери Любомилы.

Боярина Ингваря Давыд хорошо знал, поскольку часто встречался с ним в Чернигове. Ингварь по характеру был человеком завистливым, жадным и злым на весь белый свет. Ингварю казалось, что Святослав Ярославич обделяет его своими милостями, но щедро рассыпает их другим. Однажды в сердцах Ингварь высказал это в лицо Святославу, поэтому и очутился он в Муроме вместе с Давыдом.

Сыновья Ингваря всем уродились в отца, оба были такие же алчные и завистливые. Друзей среди сверстников в Чернигове у них не было. Старшему, Вавиле, было девятнадцать лет, а младшему, Гробою, – семнадцать. Юные братья Ингваревичи поначалу вздумали было держать себя на равных с Давыдом. Однако себялюбивый Давыд очень скоро поставил их на место. Давыд приблизил к себе двух молодых гридней, Кирилла и Радима, тоже боярских сыновей.

Ингварь, страшась того, что из княжеского советника превратится в его подручные из-за спесивой дури своих сыновей, старался ни в чём не перечить Давыду. С сыновьями же Ингварь обращался подчёркнуто грубо, желая угодить Давыду. То, что не понравилось в натуре Ингваря Святославу Ярославичу, пришлось по душе Давыду, который всегда ценил в окружающих его людях лесть и угодничество.

Супруга Ингваря весь путь до Мурома тоже всячески угождала Давыду, чисто по-женски потворствуя его капризам. Марфа позволяла Давыду подглядывать за переодевающейся ко сну Любомилой. Она постоянно наливала ему лишнюю чашу хмельного мёду, позволяла захмелевшему Давыду щипать и похлопывать себя пониже спины.

В пути же во время ночёвки в каком-то вятском селе Марфа сама осталась с Давыдом на всю ночь. Она покорно сносила грубые ласки пьяного Давыда, который безжалостно кусал и царапал её нагое тело. Это было первое обладание женщиной, доставившее Давыду необычайное наслаждение. Давыд и не подозревал, что цепь, незаметно приковавшая его к семье боярина Ингваря, сработана усилиями Марфы.

Природа наградила Марфу пышными телесными формами. Она была женщиной крупной, но при её высоком росте это не бросалось в глаза. Круглое лицо Марфы всегда полыхало здоровым румянцем, её большие голубые очи порой светились то хитринкой, то затаённым коварством, но никогда в них нельзя было заметить злость или отвращение. Улыбка Марфы неизменно притягивала взор, а её негромкий приятный голос действовал на собеседника завораживающе. Длинные русые волосы Марфы были мягкие, как шёлк, тело её поражало упругостью и белизной.

– Ежели ты в сорок лет столь прелестна, то какой же ты была неотразимой в двадцатилетнем возрасте! – восхитился Давыд своей любовницей после проведённой с нею ночи.

Марфа загадочно улыбнулась краем губ и промолвила:

– Иной плод хоть и перезрелый, да сладок. Мужи, познавшие меня в прошлом на ложе, давно мною позабыты. Все, кроме твоего отца. Такого страстного любовника не скоро забудешь!

Марфа засмеялась.

– Ты тайно делила ложе с моим отцом? – удивился Давыд.

– И не единожды, – спокойно призналась Марфа.

Видя, что Давыд очарован ею, Марфа стала его наложницей, не делая из этого тайны от мужа. Превосходя супруга знатностью рода, Марфа с первых же лет супружества подчинила Ингваря своей воле. Род Ингваря считался в Чернигове захудалым. К тому же Ингварь знал, что благодаря красоте своей супруги он и стал приближённым Святослава Ярославича. Ингварю было ведомо, что жена изменяет ему, но он относился к этому с трезвым расчётом. Ингварь рассуждал так: кто-то возносится над прочими благодаря храбрости или богатству, а кто-то – благодаря прелестям жены или дочери.

«Не всякий козёл блеет по-козлиному, иной рычать научится и почитается за льва!» – было любимой присказкой Ингваря, смысл которой был непонятен Давыду.

Угождая во всём Давыду, Марфа старалась не столько ради мужа, сколько ради дочери, уж очень ей хотелось породниться с родом князя Святослава Ярославича! А там, кто знает, может, Давыду удастся создать свою княжескую ветвь в Муроме. Пусть сыновья уродились недотёпами, рассуждала Марфа, зато с дочерью ей повезло – писаная красавица.

Давыд и сам положил глаз на Любомилу. Благодаря явному сводничеству Марфы Давыд особо не церемонился с Любомилой, лишив её девственности в бане, куда её отправила мать «поднести князю холодного кваску». Затем, уже лёжа в постели с Давыдом, Марфа напрямик заявила ему, что он обязан поступить по-христиански, то есть взять Любомилу в законные супруги. Давыд не стал противиться, сказав, что поутру пошлёт гонца в Чернигов за отцовским разрешением.

– Ты и сам князь, – возразила на это Марфа, – поэтому поступай по своей воле. Довольно тебе в отроках быть. Хорошо, коль даст своё благословение Святослав Ярославич, а коль не даст, что тогда? Может, родитель твой уже подыскивает тебе в жёны немку иль венгерку, кои ни слова по-русски не разумеют. А то и того хуже, велит тебе на половчанке жениться! Каково тебе тогда придётся, а?

При мысли об этом Давыд похолодел. И впрямь, от отца всего можно ожидать, ибо зол он на него. Хоть и спровадил его отец с глаз долой, но вряд ли простил и вряд ли позабудет содеянное Давыдом.

«Поступлю по-своему, – решил Давыд, – а там будь что будет! Всё равно мне весь свой век в нелюбимых сыновьях ходить!»

Венчание Давыда и Любомилы состоялось в декабре, едва невесте исполнилось шестнадцать лет. К тому времени дом для боярина Ингваря был уже выстроен. Молодые супруги стали полновластными хозяевами в княжеском тереме.

Всю зиму Давыд и Любомила предавались сладострастной неге, не уставая каждодневно повторять друг другу самые нежные слова, наслаждаясь откровенными ласками, не отличая дня от ночи, находя самое сокровенное во взаимной привязанности, из которой и вырастает цветок любви.

– Так вот ты какое, счастье! – блаженно потягиваясь, произнёс однажды утром Давыд, лёжа в постели.

Его юная жена, вся розовая после сна, стояла нагая возле кровати и расчёсывала гребнем свои густые русые волосы. Сколько красоты и грации было в чуть изогнутом девичьем теле, в этих подрагивающих при каждом движении упругих грудях с пунцовыми сосцами, в повороте головы, с которой ниспадал поток волос, едва не достигающих пола. Костяной гребень погружался в волосы Любомилы на всю длину зубьев и скользил вниз, повинуясь воле её маленькой руки с розоватыми пальчиками и ямочкой на округлом локте. Другая рука Любомилы ловко перехватывала пышные непослушные пряди, чтобы с тонким хрустом вести гребень опять же вниз, расчёсывая до самых кончиков своё главное приданое, каким являлись волосы для любой славянской девушки.

Наблюдая за женой, Давыд снова повторил свою фразу.

– Увидел хороший сон? – с улыбкой спросила Любомила, нимало не смущаясь взгляда Давыда.

– Это не сон, а явь, моя горлица, – ответил Давыд.

Любомила медленно опустила руку с гребнем и негромко промолвила, любящими глазами глядя на Давыда:

– Я рада, что ты счастлив со мной, любый мой.

От этих слов и от интонации девичьего голоса, от любящего взгляда ярко-голубых глаз Любомилы сердце Давыда часто-часто забилось в груди, приятная истома охватила его тело. Давыд нашёл своё счастье там, где, казалось бы, не должен был найти.

«Верно молвят, не знаешь: где найдёшь, где потеряешь!» – подумал Давыд.

Все заботы по управлению княжеской вотчиной на время затянувшегося медового месяца молодожёнов взяли на себя Ингварь и Марфа.

В конце зимы из Чернигова прибыл гонец с известием о победе русских полков над половцами под Сновском. И сразу раздвинулись границы тихого Давыдова мирка, словно до него долетели отзвуки ратной славы его отца. На Давыда разом нахлынули воспоминания о братьях, о мачехе…

Давыду вдруг захотелось, чтобы и они услышали о его победах. Только с кем ему воевать в этой глуши? Булгары далеко от Мурома, половцы ещё дальше… Где-то в окрестных лесах таится племя мещеряков, слабое и малочисленное. Мещеряки без принуждения платят дань русичам мехами и мёдом. Воинственности в мещеряках нет и в помине.

Ускакал гонец обратно в Чернигов, увёз грамотку от Давыда, в которой сын извещал отца о своей женитьбе на дочери боярина Ингваря. Хотел Давыд и Оде письмо написать, сообщить ей, мол, счастлив он с юной женой и не держит зла на мачеху за прошлое. Да раздумал. Что было, то прошло. Незачем бередить старую рану!

Ответ от Святослава Ярославича пришёл в начале лета, его доставил в Муром Воибор. Давыд, хорошо знавший Воибора, на этот раз с трудом узнал его. Через лицо молодого воина пролегал глубокий шрам.

– В сече под Сновском какой-то половец саблей приложил, – ответил Воибор на изумлённый вопрос Давыда.

Послание от Святослава Ярославича было длинным и недоброжелательным. Начав с воспоминаний о слабохарактерных детских поступках Давыда, о его всепоглощающей лени, на которую жаловались наставники по греческому языку и Закону Божию, Святослав затем язвительно прошёлся по сластолюбивым наклонностям Давыда, не обойдя молчанием также и случай с больным зубом.

«Женитьбу твою на дочери боярина Ингваря без моего на то благословения я разумею как результат твоей непомерной глупости и ещё более непомерной похотливости, – писал в заключение Святослав Ярославич. – Может, ты мнишь себя властелином, равным мне? Может, сим глупейшим поступком желаешь убедить себя, да и меня тоже, что ты – истинный муж и князь? Мол, что хочу, то ворочу! Так на это, сын мой, будет тебе от меня такой сказ: хотел я тебя посадить князем в Ростове, а теперь не хочу. В Ростове Олег сядет. Он хоть и моложе тебя, да не такой дурень, как ты. Тебе же придётся до скончания века в Муроме сидеть. По горшку и покрышка!»

Читая письмо, Давыд то бледнел, то краснел от ярости: отец ни во что его не ставит!

«Упрёков целый воз, а насмешек – два! – сердито размышлял Давыд, отмеряя нервными шагами тесную светлицу на два окна. – И при чём тут Ростов, ведь сей град не в отцовском владении?»

Давыд позвал к себе Воибора.

– Братья мои как поживают? – приступил он к расспросам гонца. – Отец в грамотке упомянул, что собирается Олега посадить князем в Ростове. Так ли это?

– Истинно, княже, – ответил Воибор.

– Но в Ростове княжит Владимир, сын Всеволода Ярославича, – заметил Давыд.

– Старшие князья порешили перевести Владимира в Смоленск, – принялся рассказывать Воибор, бывший в курсе всех дел, – а на его место в Ростове посадить Олега. Мстислав Изяславич сел князем в Полоцке, а в Новгород отправится Глеб. Роман же сядет князем в Тмутаракани. Ещё в мае Роман с дружиной отправился в путь к Лукоморью. Святослав Ярославич дал в помощники Роману свея Инегельда. Думаю, в августе Глеб прибудет из Тмутаракани на Русь.

– Обо мне батюшка речи не заводил? – спросил Давыд.

– Нет, княже.

– Ода как поживает? – опять спросил Давыд, отвернувшись к окну.

– Жива-здорова, княже. Твоя женитьба её порадовала. – Воибор помолчал и добавил: – Кстати, супруга Изяслава Ярославича родила дочь, которую нарекли Евдокией. Гертруда теперь пребывает в Кракове. Не ведаю, написал ли тебе об этом Святослав Ярославич.

– Отец умолчал об этом, – хмуро обронил Давыд.

Воибор с виноватым видом покивал головой, словно извиняясь за то нерасположение, каким платил Давыду Святослав Ярославич даже в письмах.

Настороженно приняла Тмутаракань нового князя. Привёл с собой двадцатилетний князь помимо дружины ещё большую ватагу удалых молодцев из простонародья, набранную им в Чернигове и по пути к Лукоморью. По всему выходило, что не собирается Роман Святославич сиднем сидеть на столе тмутараканском, жаждет кровью свой меч окропить.

Роман и сам не скрывал своих воинственных намерений от брата Глеба, который, собираясь на Русь, рассказывал ему, кто с кем в окрестных землях воюет, какие из здешних племён наиболее сильны и опасны. Поведал Глеб брату и о размере дани, платимой местными племенами тмутараканскому князю.

– Почто у шегаков дань такая маленькая? – прервал вопросом Роман брата.

– Из всех касогов шегаки самые многочисленные и злые в рати, – ответил Глеб. – Шегаки сами с соседей своих берут дань рабами и лошадьми. Это осиное гнездо токмо тронь – беды не оберёшься! Проявляют шегаки нам свою покорность, и ладно. К тому же они нам союзники против диких ясов, зихов и половцев.

– Что ж, поглядим, какие это воины, – негромко проронил Роман.

Глеб незаметно окинул взглядом плечистого Романа: возмужал, ничего не скажешь!

– Не будил бы ты лихо, брат, – предупредил Глеб. – У племён здешних набеги и грабежи – самое обычное дело. Покорить их до конца никому не удавалось.

– И всё же Мстислав Храбрый наложил дань на ясов и касогов, – заметил Роман.

– Мстислав Храбрый породнился с князем касожским. Он принимал ясов и касогов в свою дружину, не силой, а умом брал верх над иноверцами, – молвил Глеб. – Ты же, братец, собрался оружием греметь. Дружины тебе мало, так собрал ещё чёрных людей себе в подмогу. Токмо невдомёк тебе, что против твоих воинских сотен ясы и касоги могут выставить многие тысячи ратников!

– Кто желает повелевать над многими, со многими и сражаться должен, – упрямо произнёс Роман. – Лучше поведай, брат, что ныне в Тавриде творится. Посол ромейский побывал у отца нашего в Чернигове, жаловался, мол, нету сладу у тамошних греков с восставшими рабами.

– Побывали и у меня посланцы из Царьграда, – сказал Глеб, – просили помощи супротив восставших париков и проскафименов[133]. Да я отказал им, своих забот хватает!

– Купцы греческие сказывают, уже не первый год чернь бесчинствует в Тавриде, – промолвил Роман. – С чего же всё началось?

Добродушная усмешка на загорелом лице Глеба вдруг сменилась злорадной миной:

– Это отрыгается ромеям подлость их корсуньского катепана, отравившего князя Ростислава три года тому назад. Воеводы Ростислава, Порей и Вышата, мстили ромеям за князя своего, разоряли земли в Тавриде, топили суда греческие, рабов отпускали на волю. Потом Порей ушёл в Переяславль ко Всеволоду Ярославичу, а Вышата вступил в мою дружину. Восстание же в Тавриде разрасталось уже само по себе. В Царьграде в ту пору один василевс умер, а другой всё никак не мог на трон сесть, поэтому ромеям долгое время было не до Тавриды.

– Кто ныне сидит на троне в Царьграде? – поинтересовался Роман.

– Роман Диоген, твой тёзка, – улыбнулся Глеб. – Сей василевс уже второй год воюет с сельджуками, да всё без толку. У него пока руки не доходят до Тавриды. Потому-то местные греки сами о себе и промышляют.

– Что-то я не заметил средь бояр твоих Вышату Остромирича, – сказал Роман, пристально взглянув на брата.

– Умер Вышата прошлым летом, – печально вздохнул Глеб. – Со мной остался Ян, сын его.

Прознав, что в Тмутаракани вместо «коназа Галиба» сел его брат «коназ Рамман», властелины окрестных племён один за другим прибыли в белокаменный град, раскинувшийся на берегу Азовского лимана. Вожди местных племён желали заручиться дружбой и расположением нового тмутараканского князя. Тмутараканские хазары дали Роману Святославичу прозвище Матурбег, что означает «красивый князь».

Первым приехал в Тмутаракань предводитель шегаков, челдар Мамстрюк.

– Что значит «челдар»? – спросил Роман у Глеба.

– Верховный вождь, – пояснил Глеб.

Мамстрюк был невысок и кривоног, с большим животом, с мясистым одутловатым лицом желтоватого оттенка, совершенно лысый, но с усами и густой чёрной бородой. В ушах у него висели золотые серьги, его короткие толстые пальцы были унизаны перстнями, на которых переливались драгоценные камни.

Одет Мамстрюк был в облегающие штаны из тонкой бухарской ткани жёлтого цвета, короткие кожаные сапоги и замшевую безрукавку, надетую прямо на голое тело. Мускулистые руки Мамстрюка были украшены золотыми браслетами, на шее у него висела золотая цепь. На широком поясе челдара висел кинжал в позолоченных ножнах с костяной рукояткой.

Знатные шегаки в свите Мамстрюка были разодеты в шелка и бархат самых ярких цветов. Одеяние самого Мамстрюка на фоне его приближённых смотрелось довольно неказисто.

Роман принимал знатных гостей, сидя не на троне, а за столом с яствами. Так посоветовал ему Глеб.

– Тем самым ты одновременно покажешь гостям своё радушие и изобилие, – сказал Глеб.

Сам Глеб деликатно держался в сторонке, давая возможность Роману с самого начала проявить себя так, как ему хотелось.

И всё же Мамстрюк из вежливости сначала обратился с приветствием к Глебу, а уж потом к Роману. Он свободно говорил по-русски и держался с той непринуждённой развязностью, какая присуща людям дерзким, но не злобным.

Преподнося Роману в подарок саблю, Мамстрюк наполовину вынул её из ножен, нежно поцеловал голубоватый клинок и загнал его обратно в ножны, всем своим видом показывая, что он расстаётся с нею не без сожаления. Другой подарок Мамстрюка, видимо, был совершенно в его духе, поскольку Глеб при виде него не смог удержаться от улыбки.

Это была рабыня, закутанная в широкое тёмно-красное покрывало.

Подтолкнув рабыню вперёд, Мамстрюк резким движением сорвал с неё лёгкий красный покров.

Девушка, опустив глаза, стыдливым движением прикрыла руками свою обнажённую грудь, из одежды на ней была лишь набедренная повязка.

Мамстрюк с грубоватой лаской похлопал рабыню по спине.

– Прими от меня, княже, и эту половецкую красавицу, – сказал челдар.

Роман удивлёнными глазами вглядывался в невольницу. Это была Бикэ, дочь половецкого хана Искала, погубившего себя и свою орду при набеге на черниговские земли несколько лет тому назад. Половчанка тоже узнала Романа, хотя видела его всего один раз – в тот день, когда хан Токсоба привёз за неё выкуп Святославу Ярославичу.

– Я вижу, князь, тебе приглянулась эта рабыня, – заулыбался Мамстрюк.

Вечером Роман велел привести к нему половчанку.

Невольница бесшумно и робко вошла в прохладный полумрак просторной светлицы. В пламени свечей сверкнули белки её больших глаз, когда девушка оглядела помещение, куда её привели княжеские слуги.

Сидевший за столом Роман негромко промолвил:

– Здравствуй, Бикэ Искаловна.

Половчанка подошла к столу и села напротив Романа, подперев подбородок своей изящной рукой. На ней было длинное белое платье с разрезами на бёдрах. Её жёлтые длинные волосы были заплетены в две косы.

– Здравствуй, Роман Святославич, – грустно промолвила невольница.

– Не забыла ещё русскую речь?

Бикэ улыбнулась:

– Не забыла. По сравнению с языком касогов русская речь – услада для ушей.

– Давно ли в рабстве мыкаешься?

– С той поры, как Мамстрюк убил моего мужа в поединке, – с тяжёлым вздохом ответила Бикэ. – Обычай здесь такой: всякий, кто проиграл поединок, должен отдать победителю коня, оружие и жену с детьми.

– Что же ты за слабого батыра замуж вышла? – подтрунил над рабыней Роман.

Половчанка сердито сузила свои миндалевидные очи.

– Выходила замуж, за кого хотела, – дерзко ответила она. – Мой Авзал был посильнее тебя, сильнее многих! Просто не повезло ему…

– Видать, этот Мамстрюк – могучий воин, – удивился Роман, – а по его виду не скажешь.

– Не могучий он вовсе, – возразила Бикэ. – У половцев бьётся насмерть тот, кто вызывает на поединок. У касогов не так. У них каждый знатный человек имеет пелуаней, бойцов-поединщиков. Вот они-то и сражаются в схватках вместо своих трусливых повелителей.

– Ах, вот в чём дело! – разочарованно произнёс Роман.

Из беседы с половчанкой Роман узнал, что у донских половцев давняя вражда с касогами за прикубанские степи. Половцы давно взяли бы верх над касогами, если бы тем не помогали местные хазары и тмутараканские князья. Бикэ также призналась Роману, что она своими руками задушила своего маленького сына, дабы избавить его от рабской участи.

– Мне показалось, толстопузый Мамстрюк с большой неохотой расстался с тобой, – сказал Роман, глядя прямо в глаза половчанке. – Небось частенько он обладал тобою на ложе?

Бикэ не смутилась и не отвела глаз, она лишь сдвинула свои длинные, чуть изогнутые брови. Голос её прозвучал с каким-то проникновенным достоинством:

– Связанной Мамстрюк обладал мною много раз, но ни разу я ему не отдавалась, когда мои руки были свободны.

– Такая женщина, как ты, достойна лучшей доли, – сказал Роман. – Будешь жить в этой светлице, а когда брат мой двинется через степи на Русь, поедешь с ним. В пути, я думаю, вам попадётся какой-нибудь половецкий курень, через него ты доберёшься до своих сородичей. Приятного тебе сна, Бикэ Искаловна!

В разгар лета, когда в степях во весь рост поднялись высокие травы, дружина Глеба Святославича стала седлать коней. Как ни зазывал Роман, лишь немногие из Глебовых дружинников согласились остаться с ним в Тмутаракани, польстившись на обещания громкой славы и несметных богатств.

– Ты потому, видать, и Бояна взял с собой, брат, дабы он хвалебные песни о тебе слагал, – сказал Глеб.

– Хочу, чтобы Боян походы мои воспел, как воспевает он подвиги Мстислава Храброго, – откровенно признался Роман. – Жизнь без походов скучна, а без славы бессмысленна!

– Ну, дай тебе Господь удачи в делах твоих! – промолвил Глеб.

Обнялись братья на глазах у своих дружинников и расстались. Не ведали они, что больше никогда не доведётся им свидеться.

Долгий путь предстоял Глебу, но он с радостью в сердце понукал своего жеребца, выезжая из города через каменную арку распахнутых ворот. Наконец-то завершилось его княжение в постылой Тмутаракани!

В Киеве погребали Мстислава Изяславича.

Недолго правил отвоёванным Полоцком молодой князь. Нежданно-негаданно свалилась на него тяжкая хворь и всего за несколько дней довела его до гробовой доски. В свите Мстислава поговаривали украдкой, мол, тут явно не обошлось без козней Всеслава. Наверняка наслал немочь роковую на Мстислава князь-ведун, а может, яду подослал с верным человеком.

– В Полоцке на нас, киевлян, токмо гости заморские косо-то не глядели, – рассказывал Изяславу воевода Чудин, – словно мы не русичи, а Киев Полоцку не указчик.

Вместо умершего Мстислава в Полоцк был отправлен Святополк.

Не хотелось Святополку ехать в город, откуда его уже изгоняли однажды непокорные полочане, но с отцом не поспоришь. Даже на погребение брата Святополку было не позволено остаться.

Изяслав опух от слёз. Один имелся у него сын-воитель – да какой! – и того не стало. Ещё совсем недавно желанная дочь, привезённая Гертрудой из Кракова, стала теперь нежеланной Изяславу. Уж лучше бы у Гертруды сын родился! Эльжбета, наложница Святополка, тоже разродилась дочерью. Изяслав пришёл в ярость и накричал на Святополка, когда тот попросил у него благословения на брак с Эльжбетой. Заодно Изяслав обругал и Гертруду за то, что она посмела вступиться за Святополка.

«Брат на смертном одре, а Святополк-недоумок жениться надумал, и на ком – на польской блуднице! – негодовал Изяслав. – И за что мне такое наказание! Ни с женой, ни с детьми счастья нету!»

Возле Софийского собора, где собирались отпевать безвременно скончавшегося Мстислава, с раннего утра площадь была полна народу. Изяслава и это вывело из себя.

– Что, злыдни, сбежались порадоваться моему горю! – кричал толпе киевлян Изяслав, подъехав к храму верхом на коне. – Вижу по очам вашим, пёсье отродье, что в радость вам смерть Мстислава! Думаете, за кровь вашу покарал его Господь преждевременной кончиной и гореть ему в аду? Так нет же, собачьи дети, Мстислав хоть по головам вашим, но в рай заберётся. А всех вас ждёт адово пламя! Всех вас ждёт геенна огненная за вашу зависть к чужому богатству, за скудость ума и за руки загребущие. Мстислав казнил вас за это, я же за это плюю на вас!..

Изяслав плюнул в толпу. После чего он спешился и направился в храм, сопровождаемый свитой из бояр. Дружинники Изяслава и польские мечники ринулись на толпу и оттеснили её подальше от Царских врат Софийского собора. Особенно усердствовали поляки, любившие Мстислава за его щедрость к ним, за воинственный нрав, видимо, унаследованный им от деда со стороны матери-польки князя Мешко Ламберта.

Гертруда, слегка располневшая после родов, скрывала свою печаль под слоем румян. Она всегда недолюбливала Мстислава за его безудержную жестокость и отвергание её советов. Вместе с тем Гертруда прекрасно понимала, что именно Мстислав годился в преемники Изяславу, ибо он был смел и крепко держал меч в руке. По мнению Гертруды, эти качества являлись главными для любого правителя.

Эльжбета, не отходившая ни на шаг от Гертруды, тоже пребывала в печали, вызванной отказом Изяслава сочетать её браком со Святополком. Подле Гертруды также находился Ярополк, младший из сыновей Изяслава Ярославича.

Ода, со стороны наблюдавшая за Гертрудой, не могла не подивиться её душевной стойкости. В отличие от Изяслава Гертруда не пролила ни слезинки.

Половчанка Анна, вместе с Одой вступившая под своды огромного Софийского собора, глазами, полными изумления и восхищения, озирала открывшееся перед ней величественное внутреннее убранство самого большого киевского храма. Фрески на стенах, множество икон в золотых окладах, горящие свечи и солнечный свет, льющийся сверху через узкие окна, – всё это наполняло Анну неким трепетным благоговением. Может, и впрямь существует Царствие Небесное, чистилище и ад, если на Руси возводятся такие величественные храмы!

Во время отпевания Анна напряжённо вглядывалась, цепенея от непонятного страха, в лежащего в гробу Мстислава, ожидая, что вот-вот душа его покинет безжизненное тело и воспарит ввысь. На что она похожа? Половецкие шаманы говорят, что душа человека подобна еле заметной струйке дыма. Христианские священники утверждают, будто душа является точной копией человека, только прозрачная и невесомая. Анна не знала, кому же верить.

От напряжённого ожидания отделения души от тела, а может, от жара горящих свечей и дурманящего запаха ладана с чувствительной Анной внезапно случился обморок. Половчанка стала валиться на каменный пол, но стоящие рядом Олег и Борис вовремя подхватили её на руки. Они вынесли Анну из людской тесноты в один из боковых приделов храма и бережно уложили её на мраморную скамью. Всеволод Ярославич и Ода мигом оказались подле бесчувственной Анны.

– Бедняжка! Ей стало душно, – промолвила Ода, положив свою ладонь на горячий лоб Анны.

– Дитя она ждёт, потому и недомогает, – сказал Всеволод, склонившись над женой. – Я предлагал ей дома остаться, не захотела.

Ода понимающе улыбнулась и легонько похлопала Анну по щекам. Половчанка открыла глаза.

На траурном застолье Изяслав пил хмельной мёд сверх меры и в пьяном угаре вдруг повелел воеводам собирать войско, дабы идти в поход на Всеслава.

– Я поймаю этого колдуна, велю привязать его к сосне и сожгу живьём! – яростно выкрикивал великий князь. – Ох и поизвивается в пламени этот сукин сын! Этот гнусный червь рода человеческого! Почто я не казнил его, когда он у меня в темнице сидел?.. Всё тебя слушал, преподобный отче! – Изяслав со злостью запустил обглоданной костью в митрополита. – Твоей болтовне пустомерзкой внимал, от коей капуста и та завянуть может!

Видя, что владыка Георгий с оскорблённым видом поднялся из-за стола с явным намерением покинуть пиршественный зал, Изяслав сердито обратился к нему:

– Неужто я опять не угодил тебе, пресвятой отец? Мать твою разэдак!.. Куда ты поспешил от вин, солений да копчений, аль шило тебе в зад воткнулось? Может, перед уходом анафемой меня припугнёшь, как когда-то, а?..

Увидев, что Изяслав, выскочив из-за стола, загораживает путь митрополиту, Святослав пришёл на помощь Георгию, потянув брата за руку.

– Иди, святой отец! – быстро проговорил Святослав. – Иди скорее! Не гневайся на брата моего, ибо во хмелю он. Олег, отвори дверь владыке.

Олег вскочил со стула и растворил тяжёлые створы дубовых дверей.

Митрополит торопливо прошагал мимо Олега в своём длинном позолоченном облачении, сердито стуча посохом по каменному полу.

– На ступенях не расшибись, боров греческий! – крикнул Изяслав вослед митрополиту. – Моё вино пьёшь и меня же анафеме предать грозишься, Иудин сын! Отныне шиш тебе, а не десятина!

Следом за митрополитом пиршество покинули Гертруда и Эльжбета.

Изяслав и перед ними не остался в долгу:

– Проваливайте отсель, польские шлюхи! Ишь, губы надули, иль речь русская вам ухо режет? Ну так извиняйте, по-польски ругаться не умею!

– Угомонись, брат! – Всеволод пытался усадить Изяслава на его место. – Виданное ли дело, чтобы…

– Цыц! – Изяслав оттолкнул Всеволода и взгромоздился на свой стул с высокой спинкой. – Кругом умники да указчики! Все вокруг хороши, один я плох! Кому-то от чужих, а мне от своей родни житья нет! То одним меня попрекают, то другим… Никому верить нельзя. Все токмо и норовят себе урвать: что братья, что племянники… Был сыночек Мстиша, никогда слова поперёк не молвил, всегда подсобить был готов, и того прибрал Господь. – Изяслав заплакал навзрыд, как ребёнок. – Почто Мстишу отнял у меня Вседержитель Небесный, взял бы хоть Святополка. С его-то умом лишь в звонари идти. На кого мне теперь опереться?.. Ох, тяжко мне!.. Ох, горько!..

У Оды слёзы навернулись на глаза, она прикрыла лицо ладонью. Сидящая рядом с нею Анна была бледна, в её красивых миндалевидных очах светилась жалость к Изяславу.

Святослав сидел, облокотясь на край стола и уперев свой мрачный взгляд в блюдо с икрой. Всеволод нервно покусывал ноготь. Его дочери, Янка и Мария, грустными глазами глядели, как плачет Ода. Борис скользил задумчивым взглядом по лицам бояр, всякий раз натыкаясь на хмурое лицо Олега, сидящего напротив него. Юный Ярослав застыл с полным ртом, не смея смачно жевать, когда все вокруг словно разом забыли про питьё и яства на столе.

– Ох, горе горькое, камнем ты мне на сердце легло! – причитал Изяслав среди гробовой тишины. – Недолго полетал мой соколик Мстиша. Закрылись навсегда его ясные очи, обезжизнели его крепкие рученьки… Ушёл сыночек мой навсегда.

К Изяславу приблизился Ярополк и со слезами на глазах принялся утешать своего убитого горем родителя:

– Ну, полно, тятя. Полно!.. Хоть и короток был век у Мстислава, но прожил он его достойно. От ворога Мстислав не бегал, никому не лгал, с тобой был почтителен…

– А, Ярополк… – Изяслав поднял на сына заплаканные глаза. – Верно молвишь, Мстиша сечи не страшился и меня любил. А ты меня любишь?

– Всем сердцем, тятя. – Ярополк принялся вытирать слёзы на отцовских щеках. – Тебе бы прилечь. Вели кликнуть Людека.

– К чёрту этого ляха! – поморщился Изяслав. – Нешто ты не поможешь мне дойти до опочивальни? А, сынок?

– Конечно, помогу, – сказал Ярополк. – Обопрись на меня.

Поддерживаемый Ярополком, Изяслав, шатаясь, направился к двери, у которой стоял на страже польский мечник.

После ухода Изяслава стали расходиться и гости, унося в душе неприятный осадок: то ли от мысли, что бренность есть удел каждого, то ли от увиденного и услышанного на этой тризне.

На Яблочный Спас (19 августа) дружина Глеба вступила в Чернигов.

Святослава не было дома. Встречали Глеба Ода, Олег и Ярослав.

Ода глядела на статного витязя с выгоревшими до белизны русыми волосами, дивясь переменам, произошедшим в нём.

– Усы отрастил, – целуя Глеба, с улыбкой промолвила Ода. – А загорел-то как! Ну прямо вылитый агарянин[134]!

– Иди сюда, агарянин! – воскликнул Олег, стискивая старшего брата в крепких объятиях.

– А это кто? Неужели Ярослав? – изумился Глеб, выслушав приветствие из уст самого младшего брата. – Когда я уезжал в Тмутаракань, он был ниже моего плеча, а ныне, гляди-ка, почти с меня ростом!

– Так ведь ему шестнадцатый год пошёл, – сказала Ода.

Глеб прижал к себе Ярослава.

Вдыхая давно забытые запахи родного дома, Глеб переходил из комнаты в комнату, из светлицы в светлицу, разглядывая росписи на стенах и узоры на каменном полу. В этом дворце прошло его детство, отсюда он уходил в свой самый первый и самый дальний поход к тёплому морю. Сюда он возвращался и вновь уходил отсюда далеко на юг… Жизнь не стоит на месте. Здесь многое изменилось за его отсутствие. И только ясеневые перила на лестничных пролётах и разноцветные стёкла на окнах были всё те же.

Олег и Ярослав сопровождали Глеба в его прогулке по дворцу.

– А где отец? – спросил Глеб.

– В Любече, – ответил Олег, – снаряжает ладьи для твоей дружины. Ты ведь отныне князь новгородский!

– А ты – князь ростовский! – улыбнулся Глеб.

– В Ростове покуда сидит Владимир, сын Всеволода Ярославича, – сказал Олег и перевёл разговор на другое, чтобы лишний раз не огорчать юного Ярослава, которому пока ещё не досталось княжеского стола.

Святослав прибыл в Чернигов поздно вечером, и сразу его густой бас зазвучал в гулких переходах каменного терема. Забегали челядинцы, замелькали огоньки масляных светильников.

Своих домочадцев Святослав обнаружил в светёлке, примыкающей к библиотеке. Здесь его сыновья в пору отрочества обучались русской и греческой грамоте. Святослав возник на пороге комнаты в забрызганных грязью сапогах, в походном плаще, от него пахло конским потом и дымом смолокурен.

– А ну-ка, Глеб, покажись! – радостно воскликнул он.

Глеб поднялся со стула и шагнул навстречу к отцу.

Святослав обнял Глеба и троекратно расцеловал.

– Вот он – князь новгородский! – молвил Святослав, хлопая Глеба по груди. – Каков молодец!

В следующий миг Святослав обратил внимание на печальную Оду, на замкнутое лицо Олега и на хмурого Ярослава.

– Вы чего насупились, как черти пред святым распятием? – спросил Святослав.

– Я читала Глебу письма Вышеславы, – негромко ответила Ода, не глядя на мужа.

Святослав понимающе покивал головой, не скрывая своего раздражения.

– Отец, Вышеслава несчастлива замужем за Болеславом, – произнёс Глеб.

– А кто в полной мере счастлив в этом грешном мире? – проворчал Святослав.

– Отец, неужели тебе безразлична судьба Вышеславы? – опять заговорил Глеб. – Ведь её письма читать без слёз невозможно! Болеслав истязает её, принуждает говорить токмо по-польски, держит её взаперти по многу дней…

– Что ты предлагаешь? – Святослав упёр руки в бока. – Может, объявим войну Болеславу? Иль приставим к Болеславу соглядатая, эдакого духовника, который станет нашёптывать ему на ухо, что он волен делать с женой, а чего не волен!

– Отец, как ты не поймёшь…

Ода прервала Глеба:

– Пустое, сынок, у твоего отца камень вместо сердца! Я не раз говорила ему то же самое, но всё без толку.

Святослав сердитым жестом вскинул вверх правую руку и продекламировал отрывок из трагедии Еврипида[135] «Медея»:

В следующий миг Святослав схватил Глеба за руку и увлёк его за собой, быстро проговорив:

– Идём, я познакомлю тебя с твоим двоюродным братом Борисом.

(Борис тоже ездил в Любеч со Святославом.)

…Всего два дня прожил Глеб в родных стенах. На третий день он, по воле отца, повёл свою дружину к Любечу, чтобы оттуда идти на ладьях до Новгорода великим водным путём «из варяг в греки».

Ода простилась с Глебом со слезами на глазах, предчувствуя, что скоро вот так же распрощается и с Олегом.

На Крещение Господне разродилась княгиня переяславская сыном.

Всеволод Ярославич на радостях пригласил к себе в гости братьев своих с жёнами и детьми. На приглашение откликнулся только Святослав Ярославич.

– По слухам, не понравилось Изяславу, что я назвал своего новорождённого сына Ростиславом в честь умершего племянника нашего, – поведал Всеволод Святославу.

Ода лишь молча усмехнулась, когда Святослав сказал ей об этом.

Незачем знать Святославу, что это именно она посоветовала Анне, если родится мальчик, наречь его Ростиславом, а если родится девочка, то назвать её Анастасией. Ода была уверена, что Всеволод, без памяти влюблённый в Анну, согласится дать то имя младенцу, какое пожелает половчанка.

– Я полагаю, вы со Всеволодом не станете скучать без Изяслава, – заметила Ода.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Святослав.

Последнее время в нём сидела какая-то непонятная подозрительность.

– Токмо то, что сказала, – пожала плечами Ода.

За пиршественным столом Ода сидела рядом с Анной. Взгляд Оды то и дело задерживался на Олеге.

Святослав уже снарядил было Олега с дружиной в Ростов, откуда наконец-то ушёл Владимир, сын Всеволода Ярославича, но прискакал гонец из Переяславля. Ода убедила Святослава, чтобы тот позволил Олегу взглянуть на новорождённого Ростислава, а заодно повидаться с дядей Всеволодом и с двоюродными сёстрами.

«Ведь на долгий срок едет Олег в Ростов, в такую даль, когда ему ещё посчастливится увидеть родные лица, – сказала Ода мужу. – Ты бессердечно поступил с Глебом, не позволив ему увидеться с Янкой перед его отъездом в Новгород. Я понимаю, ты хотел, чтобы Глебовы ладьи до первых заморозков достигли Ильмень-озера, но Олегу-то снежным путём предстоит идти до Ростова. Чай, не растает снег за несколько дней его пребывания в Переяславле!»

Святослав прислушался к Оде, что случалось с ним редко.

Братья Ярославичи первым делом обсудили за чашей вина угрозы Шарукана, который ещё осенью обрёл свободу и теперь призывал половецких ханов выступить в поход на Русь. Хан Терютроба, тесть Всеволода, как мог мешал Шарукану в его воинственной затее.

– У Терютробы тоже имеются недруги в Степи, – молвил Всеволод, – все они непременно примкнут к Шарукану. Думаю, брат, по весне придётся нам с тобой двигать полки к пограничным валам.

– А я мыслю, брат, что главная угроза для нас – это Всеслав, – промолвил Святослав. – Надо покончить с ним, иначе не будет покоя на Руси.

– Так ведь Глеб этой осенью разбил вдрызг рать Всеслава под Новгородом, – заметил Всеволод. – Полагаю, не скоро оклемается Всеслав после такого поражения, да и скрылся он неведомо куда.

– Погоди, летом опять объявится кудесник Всеслав, – проворчал Святослав. – Неразумно поступил Глеб: взял в плен Всеслава и отпустил его на все четыре стороны. Ох, неразумно! Теперь Глебово благородство нам боком выйдет.

– Глеб совершил поступок истинного христианина, – вставила Ода лишь затем, чтобы привлечь к себе внимание Олега, который увлёкся беседой с Борисом и совсем не смотрел в её сторону. – Предлагаю выпить за здоровье Глеба!

Здравицу Оды охотно поддержали черниговские и переяславские бояре. Лишь Святослав остался недоволен тем, что Ода слишком часто стала некстати влезать в мужской разговор.

К тому же восхищение Оды Глебом, как истинным рыцарем и христианином, выводило Святослава из себя. Он даже как-то в сердцах бросил супруге такую фразу: «Может, мне выдать тебя замуж за Глеба, коль он так люб тебе?!» На это Ода без всякого смущения ответила: «Я была бы счастлива, будь у меня такой муж!»

Ода перевела разговор за столом на дочерей Всеволода Ярославича, помолвленных с сыновьями Святослава Ярославича. Ода недвусмысленно намекала, что пора бы обвенчать Глеба и Янку, кои уже вполне созрели для брака. Затем, через год-два наступит черёд и Романа с Марией.

Княгиня Анна горячо поддержала Оду. У неё никак не складывались взаимоотношения с падчерицами, поэтому их переезд к мужьям казался половчанке наилучшим выходом из этого затруднения. Благо Янка и Мария сами хотели поскорее выйти замуж.

Всеволод не стал скрывать того, что он готов отдать Янку в жёны Глебу. Однако Святослав стоял на том, что со свадьбой надо пока повременить. «Пусть Глеб покрепче сядет в Новгороде», – молвил он.

Неожиданно в беседу князей вмешался переяславский боярин Воинег.

– Подыскал ли ты, Святослав Ярославич, невесту своему сыну Олегу? – спросил он.

– Рано ещё Олегу о женитьбе думать, – ответил Святослав.

– Я к тому речь веду, княже: дочь моя Млава вбила себе в голову, что пойдёт замуж токмо за княжича Олега Святославича, – продолжил боярин Воинег. – Млава виделась с Олегом в ночь перед битвой с половцами на Альте-реке. Олег выручил её из половецкой неволи. С той поры у дочери моей все помыслы лишь об Олеге!

Всеволод наклонился к плечу Святослава, прошептав тому на ухо:

– Воинег не последний из бояр моих, опытен в рати и дюже богат!

Гости за столами оживлённо загалдели. Кто-то выкрикнул:

– А Олег-то помнит ли Млаву?

Воинег пожал плечами, не зная, что ответить.

– Сейчас мы у него спросим, – громко сказал Всеволод и повернулся к Олегу. – Ответствуй, племяш. Не забыл ли ты девицу Млаву?

Смутившийся Олег встал со своего места.

– Конечно, я помню её, – промолвил он.

В следующий миг Олег встретился с глазами Оды.

Взгляд Оды говорил: «А как же я? Ты предаёшь меня!»

Олег опустил голову и сел.

По гриднице разлилось веселье. Переяславские бояре нахваливали дочь Воинега, черниговцы хвалили Олега. И те и другие твердили, мол, незачем тянуть, нужно немедля обвенчать княжича и боярышню, коль они милы друг другу. Всеволод Ярославич обещал взять на себя все свадебные расходы.

– Завтра же в церковь, племяш! – смеялся он. – Поедешь в Ростов с молодой женой!

Во всеобщем веселье не участвовали только Ода и Святослав.

Ода встала из-за стола, сказав, что у неё закружилась голова. Анна повела её в свою опочивальню. Олег заметил, каким взглядом наградила его Ода перед тем, как скрыться за дверью. Так смотрит человек, утративший все свои надежды!

– Не худо бы прежде у меня спросить, брат мой, – заговорил Святослав, обращаясь ко Всеволоду. – Уж больно ретиво ты сына моего под венец тащишь! А ведь Олег твоего сына Владимира всего на четыре года старше. Младень он ещё.

– На четыре с половиной, брат, – сказал Всеволод. – Сам-то ты женился в двадцать лет. А Олегу уже двадцать второй идёт. Не упорствуй, брат. Дочка у Воинега – чистый мёд!

– Олег-то хочет ли жениться? – не сдавался Святослав.

– Увидит Млаву – захочет! – усмехнулся Всеволод.

Олег взирал на всё происходящее перед ним, толком не соображая, к чему ведут эти разговоры. А между тем крестины у него на глазах превращались в помолвку.

Слуги Всеволода Ярославича съездили к Воинегу домой и привезли во дворец его дочь, разодетую в парчу и бархат.

Боярышня, румяная с мороза, вступила в пиршественный зал, ведомая под руки служанками княгини Анны. Все голоса разом стихли. Млава же глядела только на отца, который приблизился к ней и что-то прошептал на ухо. Синие девичьи очи вспыхнули радостью, метнулись в одну сторону, в другую…

Воинег кивком головы указал дочери на княжеский стол.

Млава быстрыми шагами устремилась вперёд – она увидела Олега, – затем она застыла на месте, смущённая присутствием старших князей и их вельмож. Воинег шёл рядом с дочерью, негромко ободряя её.

Борис толкнул плечом Олега, тот медленно встал со стула.

В памяти Олега отпечатался облик обнажённой Млавы, такой он застал её в половецком шатре. Телесная прелесть Млавы запомнилась Олегу вместе с глубиною её прекрасных синих глаз. В момент расставания после их краткой встречи в половецком становище на Млаве было тесное тёмное платье с чужого плеча, которое тем не менее совсем не умалило её очарования в глазах Олега. Растрёпанные девичьи косы, нежная белизна её шеи и рук – всё это как бы обрамляло образ Млавы, запомнившийся Олегу, в центре которого был её открытый любящий взгляд.

Теперь перед Олегом была статная девица в длинных до пят роскошных одеждах, красивая и серьёзная. Это была совсем другая Млава.

Сердце Олега бешено заколотилось в груди. Он вдруг услышал собственный несмелый голос:

– Узнаёшь ли ты меня, Млава?

На устах боярышни появилась счастливая улыбка:

– Я до сих пор храню твой плащ, Олег. Вижу, что и ты не забыл меня.

Поговорить им не дали.

– Глядите, как они подходят друг другу! – воскликнул Всеволод Ярославич. – Хороши, как две вишенки! Завтра же под венец!

– Не гони лошадей, брат! – Святослав поднялся над столом, суровый и надменный. Его нахмуренный взгляд заставил Млаву опустить глаза к полу. Святослав обратился к Олегу: – Ответствуй, сын мой, как перед Богом, люба ли тебе эта девица?

В гриднице повисла тишина.

– Люба, отец, – без колебаний ответил Олег.

– Готов ли ты взять её в жёны? – вновь спросил Святослав. – Не торопись с ответом, подумай.

– Готов, отец, – прозвучал ответ Олега.

– Что ж, даю тебе своё благословение на брак с Млавой, дочерью Воинега, – без особой радости в голосе промолвил Святослав. – Посажёным отцом вам станет твой дядя Всеволод. Его хлебом не корми, дай токмо на свадьбе погулять!

Зал взорвался приветственными возгласами бояр: кто-то поздравлял боярина Воинега с выгодным родством, кто-то славил Святослава Ярославича, кто-то нахваливал переяславского князя…

Олег и Млава стояли, глядя через стол друг на друга. Два года назад нежданно-негаданно свела их судьба в брошенном половецком стане и так же неожиданно соединила их опять.

Венчание Олега и Млавы произошло на другой день в Михайловском соборе Переяславля. Старый деревянный храм не мог вместить всех желающих поглядеть на венчальный обряд. Множество людей столпилось на площади перед храмом и на близлежащих улицах.

Ода едва сдерживала горькие слёзы ревности, когда архиерей повёл молодую чету вокруг аналоя[136]. Ода мысленно проклинала себя за то, что уговорила Святослава взять Олега с собой в Переяславль. Уж лучше бы Олег уехал неженатым в Ростов! Ода сама разрушила то зыбкое счастье, которое согревало её несколько лет. Теперь юная дочь Воинега, что держит Олега за руку, полонит его своей молодостью, красотой, сиянием любящих глаз, ведь ей не нужно ни от кого таиться. Отныне Млава имеет освящённые Богом права на Олега, своего мужа.

Много дней ехали Олег и Млава в тесном возке на полозьях среди дремучих лесов по узкой дороге, проторённой в глубоких снегах. Ночёвки проходили в маленьких городках, попадавшихся на пути, либо в деревнях. Княжеский возок сопровождали полторы сотни конных дружинников во главе с воеводой Регнвальдом, а также десяток княжеских слуг и пять саней-розвальней с различными припасами.

Покуда тянулись черниговские земли, где хватало городов и княжеских погостов, где смерды были покорны и почтительны, Млава была весела и разговорчива. Но вот начались земли вятичей, где городов было мало, да и те были не города, а городки. Люди в вятских селениях пугали Млаву своим одеянием из волчьих и медвежьих шкур, своими лохматыми шапками. Говор у вятичей был неторопливый акающий, многие слова в их речи были непонятны черниговцам. Ни страха, ни почтения не было у вятичей ни перед Олегом, ни перед его дружиной. Уклад жизни сельского населения в этих краях был таков, что не было над ним господ, кроме князей, далёкого черниговского и близкого муромского. Дань княжескую вятичи платили исправно, но все прочие повинности они выполняли неохотно, чуть что – уходили в леса: ищи-свищи! Церковную десятину вятичи не платили вовсе.

Олег был поражён дикостью вятичей, которые продолжали в деревнях поклоняться идолам языческих богов, справляли языческие обряды. В одном селении родовые старейшины даже пригласили Олега и Млаву на какое-то языческое торжество. Олег ответил отказом и велел своим гридням держать оружие наготове, ибо вятичей пришло на праздник около двух тысяч человек.

Местные смерды шумели на заснеженной поляне за селом до темноты, потом люди стали расходиться, но многие остались там на ночь, жгли костры и плясали свои дикие пляски.

В тёмной избе пахло засушенными травами и хлебным квасом. Млаве не спалось. Прижимаясь к Олегу, она негромко шептала:

– Страшно мне, милый. Вдруг злое на уме у вятичей…

Невдалеке, в лесу за деревней, продолжали громыхать тяжёлые бубны, сипло завывали берестяные трубы. Хор мужских голосов громко выкрикивал непонятные заклинания.

Чуть рассвело, черниговцы двинулись в путь.

Опять гигантские заснеженные ели встали вдоль дороги, вокруг царило безмолвие глубоких снегов. Иногда, перемахнув через дорогу, мелькнёт далеко впереди бурый силуэт длинноногого лося или донесётся откуда-то издалека протяжный вой волков.

Уже за Окой в небольшой вятской деревеньке на берегу речки Клязьмы Олег и Млава стали невольными свидетелями языческого похоронного обряда. Четыре старика в шубах, меховых колпаках и чунях[137] несли узкую клетку из жердей. В клетке стоймя стоял покойник – тоже в меховой одежде. Казалось, что этот умерший старец как бы идёт среди своих сверстников, возвышаясь над ними.

На голове мертвеца, не закрывая лица, был надет колпак из бересты, свисавший сзади длинной пластиной, привязанной к спине, чтобы не болталась голова. К одной руке покойника была привязана палица, к другой – стрела. Шедшие за стариками жители селения громко разговаривали с усопшим, как с живым, спрашивали, куда он идёт, когда воротится назад. Траурная процессия прошла по единственной улице деревни прямо сквозь расступившихся Олеговых дружинников и свернула к лесу, где, по-видимому, находилось кладбище.

Какая-то местная женщина подошла к Млаве и тихо обронила:

– При выносе усопшего молодицам надлежит закрывать лицо рукой, а то детей не будет, милая.

Млава торопливо перекрестилась и заслонила своё лицо ладонями.

Олег последовал её примеру, чтобы не видеть оскаленных зубов мертвеца, его впалых щёк и глаз. Регнвальд и вовсе отвернулся.

Подъезжая к Суздалю, Олег увидел на высоком берегу Каменки-реки тёмный частокол, над которым клубились столбы сизо-белого дыма.

На белую заснеженную равнину ложились сумерки. Бледное зимнее солнце уже скрылось за далёкими лесистыми холмами.

– Заночуем здесь, – сказал Олег.

При виде вооружённого отряда из ворот укреплённого селения вышло около сотни бородачей с топорами и рогатинами в руках, у многих имелись луки и стрелы.

– Встречайте князя вашего, люди добрые! – сказал Регнвальд, слезая с коня. Однако он тут же попятился при виде направленных ему в грудь тяжёлых копий. – Что это вы? Мы пришли к вам с миром!

Из толпы плечистых бородачей выступил тощий старичок в белой заячьей шапке, надвинутой на самые глаза. У него был крючковатый нос и недобрый колючий взгляд.

– Ты, что ли, князь? – вызывающе спросил он скрипучим голосом, глядя на Регнвальда.

– Нет, не я, – ответил Регнвальд и обернулся назад к своей дружине. – Олег, покажись!

Олег вышел вперёд и встал рядом с Регнвальдом.

– Меня зовут Олег, сын Святослава Ярославича. Я – князь суздальский и ростовский. От Москвы-реки идут мои владения, отцом мне завещанные…

– Нет, княже, – прервал Олега старик в белой шапке, – где ты стоишь – это земля кривичей, то бишь наша. Сколь я живу на свете, никаких князей над нами не было.

– Чьи же вы люди? – удивился Олег.

– Вольные мы, сами себе принадлежим.

– Переночевать-то у вас можно, вольные люди? – хмуро спросил Регнвальд.

– Отчего же нельзя, чай, место не пролежите, – прозвучал ответ.

Оказалось, что старика в белой шапке зовут Беляем и минуло ему уже восемьдесят лет. Среди старейшин селения Беляй был самым старшим и мудрым. В живости ума деда Беляя Олег и Млава вскоре убедились сами. Дед Беляй пустил их на ночлег в свой дом, самый большой в селении.

Дом был сложен из брёвен, возвышаясь на четыре локтя над землёй и на три локтя уходя под землю. Глина, выброшенная при рытье, образовала перед входом полукруглый невысокий вал для защиты от вешних и дождевых вод. Небольшой двор был огорожен невысоким тыном.

В самом большом помещении дома была сложена печь-каменка с дымоходом. К этому центральному помещению примыкали два других, поменьше, и коровник.

Кроме Беляя в его доме проживали два его сына с жёнами и детьми. Дед Беляй безраздельно господствовал над всеми.

После сытного ужина Олег разговорился с хозяином дома, который чинил лапти при свете лучины. Млава сидела в сторонке и гладила, посадив к себе на колени, лопоухого щенка.

– Долго ты живёшь на белом свете, дедушка, – молвил Олег. – Много, наверно, повидал? Может, помнишь, как проходил через ваши земли мой дед Ярослав Мудрый походом на Волгу, где он основал город Ярославль.

Беляй отвечал Олегу неторопливо, со свойственными ему прибаутками:

– Бабка моя тоже жила долго, а померла скоро. За всю свою жизнь она лишь град Суздаль и видела. Хотя мы слыхали и про Ростов, и про Муром, и про Новгород… А про Ярослава Мудрого ни она, ни я слыхом не слыхивали. Наверно, дед твой другой дорогой к Волге проходил, минуя Суздаль.

– Как же вы так живёте, дедушка, языческим идолам молитесь? Иль не ведаете, что на Руси люди повсюду веруют во Христа, во единого Бога? – продолжил Олег.

В красном углу обширного помещения на полке стоял каменный столбик с остроконечной двуликой головой – языческий бог неба Сварог. Рядом стояли другие божки из дерева и камня.

Слезящиеся глаза Беляя с какой-то хитринкой взглянули на Олега.

– У нас в обычае принято так: всем богам по сапогам. А христиане повесят крест на шею и талдычат, мол, не в богатстве счастье. Зачем тогда священники десятину требуют?

– Закон того требует, – сказал Олег.

– Законы князьями писаны, а каков князь, такова и вера, – отрезал Беляй. – Старые боги нам – друзья, а новый Бог нам недоступен и безжалостен. Старые боги твердят: «Раб да станет человеком». А христианский Бог молвит: «Человек есть раб». Что имеет раб кроме пары рук и спины согбенной? А была бы спина, найдётся и вина!..

Олег не знал, как возразить на это. Он заговорил о другом:

– От кого же вы свой род ведёте, дедушка?

– Великий предок породил нас, – ответил Беляй. – Он завещал нам долго жить, охотиться, возделывать землю и чтить старых богов, хранителей нашей земли.

– И много вас тут, вольных охотников и землепашцев? – спросил Олег.

– Очень много, полсотни селений отсюда и до самой Оки, – помедлив, проговорил Беляй. – А вот близ Ростова и на Волге вольных землепашцев уже почти не осталось. Как утвердили княжеский стол в Ростове, с той поры князья и священники из года в год загоняют людей в неволю. И ты за этим же едешь, князь.

И опять Олег не знал, что сказать в ответ. Правота деда Беляя вставала перед ним с неоспоримой очевидностью.

– Я еду в Ростов не притеснителем, – словно оправдываясь, произнёс Олег, – но защитником от набегов инородцев, устроителем законного порядка, заступником сирых и слабых.

Дед Беляй снова усмехнулся.

– То-то в народе сложилась присказка про таких вот «заступников». Мол, бойся волка, бойся вьюги, бойся небесного огня, а пуще всего бойся – князя! Отберёт князь зёрнышко – голоден будешь; веточку потребует – без дома останешься; напиться попросит – всю кровушку твою выпьет. Вот так-то.

Олег и Млава переглянулись. Млава, глядя на Олега, выразительно повела бровью: «Идём-ка спать!»

Князю и княгине Беляевы снохи приготовили постель на помосте напротив печи, куда вели две земляные ступеньки.

Скрытые от посторонних взглядов медвежьей шкурой, висящей на крюках, вбитых в потолочную перекладину, Олег и Млава разделись и улеглись на льняную простынь, укрывшись одеялом из заячьих шкурок. Вместо подушек у них под головами оказались мягкие меховые валики.

Коснувшись тела супруги, Олег вдруг ощутил в себе сильнейший прилив вожделения. Среди неудобств долгого пути он совсем позабыл о своих мужских желаниях, да и Млава не напоминала ему об этом. Дорога выматывала её ещё сильнее. Потому-то Млава с нескрываемым удивлением восприняла молчаливый призыв мужа к соитию в месте, по её мнению, не совсем удобном для этого. Совсем рядом от них чихал дед Беляй, разжигавший новую лучину. В этом же помещении кормила щенка молоком одна из беляевых снох, что-то ласково приговаривая. У печи колол дрова старший сын Беляя, увалень лет сорока пяти.

Однако настойчивость Олега пересилила стыдливость Млавы. Она позволила супругу снять с себя тонкую исподнюю сорочицу. Страстные поцелуи Олега возбудили Млаву. И она отдалась ему, прикрыв рот тыльной стороной ладони, чтобы сдержать рвущиеся наружу сладостные стоны.

Дальнейшее случилось так внезапно, что породило немую растерянность не только у счастливых любовников, но и у тех, кто вдруг увидел, чем они занимаются. Медвежья шкура с шумом сорвалась с одного из крюков, повиснув на другом. Млава залилась пунцовым румянцем стыда и закрыла лицо ладонями. Олег, лёжа на супруге в недвусмысленной позе, торопливо натянул на себя одеяло.

Сноха Беляя, женщина лет тридцати, прыснула в кулак и отвернулась. Её муж тупо хлопал глазами, взирая на Олега и Млаву.

– Молод князь – молода и дума его, – невозмутимо проговорил дед Беляй, жестом подзывая к себе сына. – Ну-ка, подсоби!

Вдвоём они вернули медвежью шкуру в прежнее положение.

Дабы не смущать князя и княгиню, Беляй отправил сына и сноху спать, сам тоже завалился на лежанке за печью, задув лучину. Вскоре из-за печи донёсся его негромкий храп.

Олег и Млава долго не могли заснуть, давясь от смеха в душной темноте. На смену жгучему стыду вдруг пришло безудержное веселье.

Рассвет застал их в дороге.

В Суздале отряд Олега задержался на два дня, давая отдых коням.

Местная знать просила Олега установить свой княжеский стол в Суздале. Боярин Лиходей самолично показал Олегу город, расхваливая его выгодное расположение. Суздальский детинец возвышался в излучине реки Каменки и её притока – речки Гремячки. Бревенчатые стены и башни грозно высились на занесённых снегом валах. Олег согласился с Лиходеем, что крепость здешняя сильная. Но вот беда, Суздаль стоит в стороне от торговых и речных путей.

Млаве приглянулся тихий деревянный Суздаль. Здесь не было скученности и толчеи Переяславля, шума многолюдного Чернигова. Млава охотно осталась бы жить в Суздале, но Олег рвался в Ростов.

«Мы сможем половину года проводить в Ростове, половину – в Суздале», – сказал Олег супруге.

Наконец, сумрачным февральским днём посреди заснеженных лугов, окружённых лесами, замаячили вдали покатые, укрытые снегом кровли деревянных стен и башен.

Олег велел вознице остановить возок на взгорье. Он ступил на укатанный снег дороги, с прищуром оглядел далёкую ледяную гладь озера Неро, дальний берег которого упирался в сосновый лес. Узкое пространство между озером и крутым берегом реки Которосли было плотно застроено домами, среди которых едва-едва угадывались кривые улочки. Если бы не кольцо из крепостных бревенчатых стен, то всё поселение на берегу озера можно было бы принять за большую деревню.

«Вот и Ростов!» – без особой радости подумал Олег.

Лошади бойко повлекли неуклюжий возок под гору, было слышно, как всхрапывает горячий коренник. Под полозьями звонко скрипел снег.

Дремавшая Млава открыла глаза и привалилась к плечу Олега. Оба были неповоротливы в своих длинных лисьих шубах.

– Далече ли Ростов? – зевая, спросила Млава.

– Уже виден, – задумчиво ответил Олег.

Какое огромное расстояние пролегло между ним и Одой! Олегу вспомнилась мачеха, и мысли его закрутились в обратном направлении к тем дням, когда их тайная связь только зародилась. Сколько раз он и Ода уединялись в самых неожиданных местах терема, восполняя неудобства свиданий неистовой жаждой близости, нежностью ласк. Сколько слов любви было сказано ими за четыре года! Горечь утраты почему-то лишь сейчас больно обожгла Олега.

Он перебирал в памяти подробности последнего свидания с Одой. Это было в Чернигове, в ночь перед отъездом Олега на ростовское княжение.

Перед этим, ещё днём, Регелинда незаметно передала Олегу кусочек бересты, на котором была нацарапана всего одна фраза: «Буду ждать тебя ночью в светёлке Регелинды». Это было послание Оды. Олег мысленно приказывал себе не ходить на ночную встречу с Одой, но какая-то неведомая сила властно толкала его на этот безрассудный шаг. Презирая себя в душе за слабоволие, Олег всё же отправился на свидание с мачехой, оставив на ложе спящую Млаву.

От Регелинды же Олег узнал, что его отец, выпивший за ужином много вина, в эту ночь лёг спать отдельно от Оды.

В узкое окно проливался белёсый холодный лунный свет.

Олег и Ода с трудом преодолели мучительное для обоих молчание. Он попросил у неё прощения. Она великодушно простила его, грустно добавив: «Приходит срок – и всё когда-нибудь кончается, Олег. Закончился и наш греховный путь».

Олег притянул к себе Оду. Дрожь желания прокатилась по его телу. Он повалил мачеху на узкое ложе, стал ласкать её – уступчивую, равнодушную, непривычную в этом отдавании себя без наслаждения.

Это было внове для Олега, такой пассивной Ода никогда раньше не была.

Олег почувствовал, как она страдает, и произнёс:

– Милая, тебе лучше пребывать в благостном расположении духа, забыв обо мне, чем, помня меня, страдать.

Распростёртая на постели полуобнажённая Ода повернула голову в ореоле пышных смятых волос и дрогнувшим голосом прошептала:

– Возьми меня ещё раз, ненаглядный мой. И запомни меня такой!

В глазах Оды блестели слёзы, хотя она пыталась улыбаться.

Вкусить наслаждение полной чашей им не дала Регелинда, которая бесцеремонно вторглась в тёмную светлицу с горящей свечой в руке. Служанка чуть ли не силой разъединила Олега и Оду. Просьбы Оды не тронули Регелинду, в которой было гораздо больше рассудка и осторожности, нежели в её госпоже.

– Всё книги листаешь, княже, – с едкой иронией промолвил Ян Вышатич, сидя в светлице с Глебом Святославичем. – Постигаешь мудрость веков! Токмо мудрость сия, мнится мне, устарела. На что годны в наши-то времена Платон[138] и Аристотель[139], помысли сам.

– Мудрость не может устареть, как не может устареть тяга людей к добру и счастью, – спокойно возразил Глеб.

Он сидел в кресле с подлокотниками, откинувшись на спинку. Глаза его были полузакрыты, вид был безразличный.

– Ты не болен ли, княже? – спросил Ян Вышатич.

– Болен, друже, – вяло ответил Глеб, – не телом, но душою.

Ян Вышатич покачал головой и отодвинул от себя толстую книгу в обложке из выделанной телячьей кожи.

– После такого-то чтива немудрено, – насмешливо заметил он.

Глеб промолчал.

Эти двое и в Тмутаракани не очень-то ладили друг с другом. Глеб был рад тому, что его отец оставил Яна Вышатича при себе. И вот после двух лет княжения Глеба в Новгороде отец прислал к нему именно этого человека как своё доверенное лицо. Святослав Ярославич ожидал, что Глеб станет слать в Чернигов богатую дань, но так и не дождался этого.

– Не возьму я в толк, княже, на чью мельницу ты воду льёшь? – после краткого молчания промолвил Ян Вышатич. – Куны в рез лихварям брать запретил[140], дикую виру[141] отменил, обельных холопов[142] на волю отпущаешь. Не по закону это.

– Второе лето в Новгородской земле недород, – хмуро проговорил Глеб, – народ озлоблен, смерды обнищали…

– Лихвари и бояре тоже озлоблены после твоих запретов, княже, – сказал Ян Вышатич.

– Эти потерпят, – отозвался Глеб и зевнул, – не на ихней шее хомут.

Ян Вышатич недовольно хмыкнул.

– Батюшка твой велел мне… – начал было он.

Однако Глеб прервал его:

– Батюшке своему я всё в грамоте отписал, и сия грамота уже на пути в Чернигов.

– Стало быть, княже, ты опять отказал отцу в дани, так? – Ян Вышатич взглянул на Глеба, барабаня пальцами по столу.

– Сколь мог – дал, а более всё едино нету, – отрезал Глеб.

Ян Вышатич с недовольным видом поднялся со стула, попрощался с Глебом без особого почтения в голосе и скрылся за дверью. Было слышно, как сапоги воеводы протопали по деревянному полу до другой двери, за которой стояли на страже княжеские гридни. До Глеба донёсся голос гридничего Олексы, который о чём-то спросил Яна Вышатича. Тот сердито промолвил в ответ: «Да с вашим князем разве столкуешься! К епископу пойду…»

Глеб усмехнулся.

«Иди, жалуйся!» – подумал он.

Новгородский епископ Феодор не мог нарадоваться на Глеба Святославича, видя его почтение к Церкви, знание священных текстов и греческого языка. До вокняжения в Новгороде Глеба грек Феодор мог разговаривать на родном языке лишь с келарем[143] Миной или с торговыми гостями из Царьграда.

Подворье епископа радовало глаз добротностью каменных построек, чистотой, крепкими запорами на дверях клетей, амбаров и медовуш.

«Видать, есть что оберегать на сём подворье! – подумал Ян Вышатич. – Да и по рожам челядинцев видно, что весьма сытный стол у епископа!»

Владыка Феодор радушно встретил Яна Вышатича. На его расспросы о ежегодных поборах и о внесении десятины в епископскую казну Феодор рассыпался в похвалах, упоминая князя Глеба. Мол, умеет Глеб и с купцами ладить, и с лихварями, и с ремесленниками… Десятину церковную исправно платит, поборы с чёрного люда взимает по-божески.

– Вот как? – Ян Вышатич сделал удивлённое лицо. – Значит, десятину князь Глеб платит и поборы взимает, однако дань в Чернигов он шлёт такую мизерную, что просто курам на смех! На недород ссылается.

– Истину молвит князь Глеб, – епископ печально вздохнул. – В прошлом году ранние заморозки хлеба побили, ныне из-за дождей на полях всё сгнило. Смерды в сёлах живут худо, голодают. Князь Глеб многие недоимки смердам простил, из своих амбаров жито продаёт голодающим по малой цене. Всё равно люди едят липовую кору, давленину[144] и веверечину[145], хоть и грех это. Собирался князь Глеб в Ростовской земле хлеба закупить, но там тоже неурожай.

– Стало быть, всё зло в непогоде? – недоверчиво усмехнулся Ян Вышатич.

– Если бы, боярин, – покачал головой епископ, – если бы… Безбожный Всеслав, идя из Заволочья к Изборску, большое разоренье причинил землям новгородским: немало сёл сжёг, мельницы на Волхове разрушил, скот угнал, едва в Новгород не ворвался. Но князь Глеб оборонил город, храни его Господь! Великое множество язычников-вожан[146] вёл за собой Всеслав, так не одну тыщу посекли их новгородцы в сече на речке Коземли. Было это в позапрошлом году в октябре, на святого Якова, в пятницу.

– Может, князь Глеб утаивает для себя часть мехов, мытного серебра и прочего богатства, а? – понизил голос Ян Вышатич.

– Неспособен Глеб на безбожный умысел, – нахмурился владыка. – И ты, друже, напраслину на него не возводи!

Не по душе пришёлся Яну Вышатичу тон епископа, поэтому он промолвил ему наперекор:

– И первый человек греха не миновал, и последний сего не избудет…

Из Новгорода Ян Вышатич собрался ехать в Ростов, к Олегу Святославичу. Глеб его не удерживал.

Воевода Гремысл, провожая в путь Яна Вышатича, заметил ему:

– Маловато воев у тебя, боярин. Лихих людишек ныне по лесам много развелось, да и чудь[147] пошаливает порой. Не ходил бы ты лесными-то дорогами, отправляйся до Ростова торговым путём через Торжок.

– Это ж крюк какой! – возразил Ян Вышатич. – А разбойников я не страшусь, ведь в моей свите каждый воин троих стоит.

Ян Вышатич на прощание обнял Гремысла, с которым он сдружился ещё в Тмутаракани.

Близилась осень. Дожди превратили дорогу в жидкое месиво, в котором скользили лошадиные копыта. С дорожной развилки были хорошо различимы вдалеке на фоне низких туч позолоченные кресты и купола новгородского Софийского собора.

«Ян вырос в этих местах, чай, не заплутает, – успокаивал себя Гремысл. – Но дружинников у него всё-таки маловато!»

Гремысл придержал коня и оглянулся.

Всадник на сивом жеребце, в красном плаще и бобровой шапке уже свернул с большака на просёлочную дорогу, на которой блестели оконца луж. За ним, растянувшись вереницей, скакали рысью два десятка гридней на разномастных лошадях.

Вот уже несколько дней князь Глеб живёт как бы в стороне от окружающего его скучного быта Ярославова дворища. Отойдя на время от повседневных забот, Глеб переложил их на плечи верного Гремысла. Углубившись в дебри умозаключений древнегреческих мыслителей, проникнувшись духом всепознавания, Глеб ощутил в себе честолюбивое желание установить в Новгороде идеальное по Платону государственное управление, благо основа этому уже имелась.

«Смешение вечевой демократии и княжеской монархии под главенством единого для всех закона – Русской Правды, – это и есть высшая ступень Платонова государства», – размышлял Глеб.

Глебу казалось, что он сам вполне годится в идеальные государственные мужи. Платон считал, что лучший тип правителя – это аристократ, поборник демократии. Если его отец и дядья всячески стараются ограничить вечевые сборы народа, то он, Глеб, никогда не препятствует в этом новгородцам.

Уединённые размышления Глеба то и дело прерывал Гремысл, заходивший в княжеские хоромы каждый день. Воевода рассказывал Глебу сплетни и пересуды, перечислял имена провинившихся горожан, угодивших на суд к посадскому тиуну. Иногда Гремысл передавал Глебу наветы бояр друг на друга.

Обычно князь и воевода встречались сразу после полудня. Но однажды Гремысл пришёл в княжеский терем, когда Глеб сидел за вечерней трапезой.

– Что случилось? – поинтересовался Глеб, увидев озабоченное лицо Гремысла.

Гремысл опустился на скамью и ответил:

– Сегодня на торгу какой-то лапотник кричал, мол, через их село поутру проходил языческий волхв, предрекающий скорую гибель всем христианам. А сельцо это всего в семи верстах от Новгорода. Вот я и смекаю, не сюда ли направляется этот злоязыкий волхв?

– А коль и сюда идёт сей волхв, что с того? – пожал плечами Глеб. – Не вселенский же потоп идёт за ним следом!

– Эх, князь, – вздохнул Гремысл, – как дитя, рассуждаешь! Народ ныне злой, ибо всякий знает, у кого посреди всеобщего голода лари от зерна ломятся. А голодный люд взбаламутить – плёвое дело!

– У епископа в кладовых изобилие, так ведь владыка целую ораву нищих кормит на своём подворье, – сказал Глеб, прекратив трапезу. – У меня амбары тоже не пустые, но я в прошлом году пустил в продажу пятьсот берковцев ржи по дармовой цене да семьдесят берковцев мёду. В нынешнем году я распродал ещё триста берковцев жита, а двести корчаг браги и пива вовсе даром отдал бедному люду на Рождество Христово.

– То пиво уже выпито, княже, – заметил Гремысл. – И как новгородцы меж собой толкуют, они за него тебе уже откланялись.

– Я не ради их благодарности добро делаю, – произнёс Глеб, чуть нахмурившись. – И уж конечно, не в погоне за показным почтением!

Продолжая сидеть за столом с яствами, Глеб пригласил Гремысла отужинать вместе с ним. Гремысл подсел к столу, придвинул к себе блюдо, накрытое деревянной крышкой.

– Опять рыба? – разочарованно проговорил он. – Кроме рыбы, хлеба и мочёных яблок, ничего нету что ли?

– Пост на дворе, боярин, – строго промолвил Глеб.

– Знаю, – буркнул Гремысл и отодвинул блюдо с рыбой.

Глеб укоризненно покачал головой:

– Небось тайком скоромное ешь, боярин. Грех на душу берёшь!

– Меня с постной еды ноги не носят. Ты же знаешь, князь.

Гремысл встал из-за стола и стал прощаться.

Глеб с улыбкой посмотрел ему вслед. Сколько он знает Гремысла, пост для него всегда был хуже хвори.

Утро следующего дня Глеб встретил в благостном расположении духа. Он проснулся с петухами, умылся во дворе холодной колодезной водой и, прочитав молитву перед святыми образами, сел писать письмо своей ненаглядной Янке.

Долгая разлука стала уделом для двух влюблённых, которые могли изливать свои чувства друг другу лишь в письмах. Янка писала Глебу чаще, и послания её были длиннее. Янка рассказывала Глебу не только о том, как она тоскует по нём, но также упоминала ссоры и склоки, то и дело возникавшие между нею и мачехой-половчанкой. Глеб хранил как зеницу ока грамотки своей возлюбленной, с которой он был давно помолвлен.

Лист грубой бумаги был исписан Глебом почти наполовину, когда раздался стук в дверь.

На пороге возник юный отрок с заспанным лицом.

– Пришёл Гремысл, княже, – сказал он.

Глеб отложил тонкое деревянное писало и закрыл пробкой глиняный пузырёк с чернилами.

– Пусть войдёт, – кивнул он юному слуге.

Отрок исчез за дверью.

Гремысл торопливо вошёл в светлицу, склонив голову в низких дверях. Он поздоровался с Глебом и сразу перешёл к делу:

– Не избавил нас Господь от злой напасти, княже. Добрался-таки до Новгорода волхв-язычник, о коем я тебе вчера толковал. Этот злыдень мутит теперь народ в Неревском конце. Тысяцкий на всякий случай снял язык с вечевого колокола, дабы сей пожар по всему городу не разошёлся.

Глеб досадливо поморщился.

– Какой-то языческий жрец нагнал на тебя страху, воевода. Ну и ну! Отправь в Неревской конец Олексу с моими дружинниками, пусть они схватят язычника и приведут ко мне. Хочу посмотреть на него.

Гремысл поклонился и скрылся за дверью.

За утренней трапезой Глеб продолжил мысленно сочинять письмо Янке, подлаживаясь под стиль своих любимых греческих трагиков. Глебу прислуживали два отрока лет пятнадцати, сыновья местных бояр. Отроки уже привыкли к постоянной глубокой задумчивости Глеба, к его привычке медленно вкушать яства.

После завтрака к Глебу пришёл огнищанин и сообщил, что на торжище толпа чуть не забила до смерти двух священников. Их выручил подоспевший вовремя княжеский тиун со стражей.

– Осмелела чернь! Не к добру это, княже, – молвил огнищанин, комкая шапку в руках. – Надо хватать смутьянов и бросать в поруб!

– Я уже послал Олексу с гриднями в Неревской конец, – сказал Глеб, недовольный тем, что его оторвали от приятных мыслей. – Там тоже объявился какой-то смутьян.

– И кто же он? – спросил огнищанин.

– Вот приведут его сюда, тогда узнаю.

Однако Олекса почему-то долго не возвращался на Ярославово городище.

Не прошло и часа после ухода огнищанина, как в покои Глеба с шумом ворвались новгородские бояре во главе с Гремыслом.

– Бросай свою писанину, князь, – сказал Гремысл. – Чёрный люд идёт на нас с дубьём и топорами!

Бояре заговорили все разом:

– Вооружайся, князь!

– Собирай дружину!

– Станем крепко супротив черни!..

Глеб окинул хмурым взглядом бояр, многие из которых уже облачились в кольчуги и шлемы, опоясались мечами. Он резко поднялся из-за стола:

– Вы что, хотите Новгород кровью залить?! Где Олекса? Почто он не привёл ко мне волхва?

– Убит Олекса, княже, – мрачно ответил Гремысл.

Глеб на мгновение онемел. Затем он тряхнул головой и твёрдым голосом промолвил:

– Поднимай дружину, Гремысл. Коней не брать, пешими пойдём.

Глеб вышел к своей дружине, сверкающей бронью доспехов, в своём обычном княжеском облачении. На нём была длинная сиреневая свитка с пурпурным оплечьем и такого же цвета широкой полосой, идущей через грудь от шеи до нижнего края подола. Поверх свитки был наброшен лёгкий белый плащ – сагиум. Голову Глеба венчала круглая соболья шапка с красным парчовым верхом. Оружия при Глебе не было.

– Неужто так и пойдёшь к толпе, княже? – с изумлением спросил кто-то из бояр.

– Я иду к своим подданным, а не к врагам, – спокойно ответил Глеб.

Князь спустился с теремного крыльца и вышел за ворота. Следом за ним, толкаясь и бряцая оружием, устремились дружинники, бояре и их вооружённые слуги.

Грозный гул многотысячной толпы долетал издалека.

– В уме ли князь-то наш? – вопрошали бояре у Гремысла. – Неужто он собирается благими речами утихомирить буйных простолюдинов?

– Что взять с Глеба? – с саркастической усмешкой молвил в ответ Гремысл. – Он же философ! Для него словеса важнее мечей.

Торговая площадь напоминала людской муравейник. Со всех городских концов сюда стеклись многие сотни ремесленников и подмастерьев, пришли сюда и мелкие торговцы, а также грузчики и рыбаки.

Посадник и тысяцкий, безуспешно пытавшиеся угомонить народ, кинулись ко Глебу в надежде, что его княжеское слово возымеет отрезвляющее воздействие на людей. Новгородцы уважали своего князя за его щедрость и за храбрость в сече со Всеславом.

Глеб поднялся на бревенчатое возвышение.

Море из людских голов, колыхавшееся перед ним, не смутило, а, наоборот, вдохновило Глеба на благородный поступок. Какой? Он и сам ещё не знал.

Речь Глеба потекла, словно полноводная река, в ней было много риторических оборотов. Глеб говорил толпе, что государство есть гармония, что образцом личного поведения каждого гражданина должна быть добродетель. Истинная же добродетель возможна лишь в гражданском коллективе. Однако Глеб очень скоро с огорчением заметил, что его слова не доходят до новгородцев. Гул на площади нарастал и грозил перейти в гневный рёв.

Глеб умолк, пытаясь понять по отдельным выкрикам из толпы, чего, собственно, хочет народ.

Новгородцы жаловались на нехватку хлеба, многие из них требовали изгнать из Новгорода христианских священников, а также наиболее ненавистных бояр и лихварей.

Глеб живо сообразил, каким образом ему надлежит перестроить свою речь. Он уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы вновь начать говорить, как вдруг его зоркие глаза узрели возмутителя спокойствия – волхва. Его несли на руках несколько дюжих молодцев из простонародья.

Возвышаясь над головами людей, волхв что-то яростно выкрикивал, тыча пальцем в Глеба и бояр. Космы длинных русых волос на голове волхва растрепались под порывами ветра. Из-за этого Глеб не мог разглядеть как следует лицо язычника, зато он хорошо разглядел его одежду, сшитую из облезлых заячьих шкурок. Народ валом повалил за длинноволосым кудесником, который удалялся по улице, ведущей к мосту через Волхов, восседая на плечах своих добровольных носильщиков.

– Вот вам и новый Иисус Христос! – смеялись бояре.

– Куда эти дурни потащили волхва? – спросил Гремысл.

– К подворью епископа, – ответил кто-то из бояр. – Не зря же язычник рассыпал угрозы владыке!

Глеб спустился по дощатым ступеням с возвышения и оглядел свою дружину. Бояре примолкли.

– Выручать надо епископа, – сказал Гремысл.

Глеб кивнул и негромко обронил:

– Идём на Софийскую сторону.

На площади у Софийского собора столпились тысячи людей. Беднота напирала на бледного епископа, вышедшего из главных врат храма в золочёной ризе с большим серебряным крестом в руках. Позади владыки стоял весь соборный причт: дьяконы, священники, певчие, пономари…

Несмотря на свой бледный вид, владыка Феодор бросал на толпу гневные взгляды, его зычный голос далеко разносился вокруг:

– Имеющий уши да услышит!.. Блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божьими. Блаженны милостивцы, ибо они будут помилованы Господом. Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят Бога!..

Волхв, стараясь перекричать епископа, бегал взад-вперёд вдоль плотных рядов своих приверженцев, тряся длинной всклокоченной бородой и размахивая руками. Его демонический голос завораживал толпу:

– Был человек Христос, и убили его нечестивые люди. Прах Христа злодеи сожгли и развеяли по ветру, распространив лживую байку о том, будто Христос вознёсся на небо. Эти негодяи лжесвидетельствовали повсюду, в сёлах и городах, совращали людей с пути истинного, молвили, вот вернётся Христос на землю – и наступит суд Господень. Провозглашён был и год, и месяц, и день сошествия Христа с небес, но не случилось сего. С той поры черноризники толкуют, мол, не пускает Господь Христа на землю за грехи людские…

– Припадаю к тебе, Господу и Творцу, во Святой Троице единому, славному и поклоняемому, не гневайся на неразумных новгородцев, по неразумию своему впадающих в ересь и грех! – восклицал епископ, подняв крест над головой. – О них жалея, вину за сие беру на себя, Господи! И имею волю покаяться в сём. Великий Боже, помоги им, со слезами смиренно молю тебя. Прешедшие же прегрешения неразумных чад твоих милосердием твоим прости их, избавь сих заблудших от злых сил, глаголящих хулу на тебя!..

– Испокон веку земля сия принадлежала нашим старым богам! – кричал язычник. – Получая жертвы от людей, наши старинные боги дарили им тепло, дождь и обильный урожай. За свои благодеяния ни Хорс[148], ни Велес[149], ни Ярило[150] не требовали для себя каменных храмов, не принуждали людей поститься, не изнуряли их ночным бдением себе во славу. Чудеса же творили всегда и всюду! Я – посланник старых богов, могу через Волхов пройти, как посуху. Могу солнце затмить. Могу наслать на землю дождь из золотых монет. Хотите ли вы это увидеть, люди добрые? Тогда убейте епископа и всех прочих попов иже с ним. И узрите тогда чудеса великие!

Дружина Глеба подоспела к Софийскому собору в тот момент, когда наиболее отчаянные из новгородцев уже подступили к епископу, собираясь сорвать с него длинные златотканые одежды. Княжеские дружинники загородили владыку и прочих священников своими красными щитами. Острые наконечники склонённых копий немного остудили злобный пыл толпы, возбуждённой речами волхва.

Тем не менее требование князя разойтись по домам народ не выполнил.

– Княже, прикажи лучникам пустить в толпу по стреле, – посоветовал Гремысл. – Живо одумаются, лиходеи!

Глеб нахмурился:

– Как можно стрелять по безоружным!

– Коль эти безоружные навалятся всем скопом, нам несдобровать, княже, – проворчал Гремысл.

Глеб видел по лицам бояр, что они ждут от него приказа обнажить мечи и разогнать толпу силой. Устраивать побоище Глебу не хотелось. Да и совладают ли четыре сотни пусть и хорошо вооружённых людей с несколькими тысячами простолюдинов?

Владыка Феодор, видя нерешительность князя, промолвил со вздохом:

– Истинная ценность поступков будет решаться не нами, княже, но высшим из судей. Не всякое зло во зло делается.

Глеб слегка вздрогнул и посмотрел в глаза епископу. Он понял его намёк.

Феодор не отвёл глаз, тихо добавив:

– Я велю послать гонца за моим полком.

Во владычный полк входило около четырёх сотен молодых гридней. В основном это были купеческие и боярские сыновья, в обязанности которых входило охранять епископские палаты, а также новгородский детинец.

«Значит, всё-таки побоище! – размышлял Глеб. – И нет иного пути?»

Сам епископ благославляет его на это.

Раздумья Глеба были недолгими. Приняв какое-то решение, он подозвал к себе Гремысла, вынул у него из-за пояса топорик-чекан, богато украшенный чернью, и спрятал у себя под плащом.

– Не посылай за полком, владыка, – промолвил Глеб, осеняя себя крестным знамением, – ибо сказал Иисус: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески злословить за Меня. Будет вам награда за это на небесах!» Я один встану за всех вас и да поможет мне Господь!

Епископ и бояре, видя, что князь собрался в одиночку идти к толпе, не на шутку забеспокоились. Сразу несколько голосов попытались вразумить князя:

– Головой рискуешь, княже.

– Чернь ныне что бык разъярённый. Остерегись!

– Один в поле не воин, княже!..

Но Глеб был непреклонен.

Бояре и священники взирали на князя как на безумца.

Епископ обратился за поддержкой к Гремыслу:

– А ты почто молчишь, воевода? Вразуми же князя!

Однако Гремысл неожиданно одобрил намерение Глеба:

– Коль худ в делах князь, так лицом в грязь. А коль нет…

Воевода, глядя на епископа, многозначительно повёл бровью.

Дружинники расступились. Глеб вышел из их рядов на площадь.

Толпа примолкла, глядя на князя, идущего прямиком к волхву. В наступившей тишине громко звучали шаги Глеба.

Гремысл вполголоса приказал лучникам изготовиться к стрельбе. Воевода не мог понять, что именно задумал Глеб. Одно ему было совершенно ясно: князь намерен говорить с волхвом, а не с народом.

Лохматый кудесник тоже догадался о намерении князя и, подбоченясь, ожидал его.

Глеб остановился в двух шагах от язычника и громко проговорил:

– Я слышал, ты можешь читать будущее людей. Так ли?

– Могу, князь, – горделиво ответил кудесник.

– А ведаешь ли своё будущее? – опять спросил Глеб.

– Своё будущее я ведаю наперёд всего прочего, – тем же тоном произнёс волхв.

– Знаешь ли ты, что будет с тобой завтра? – Глеб глядел язычнику прямо в глаза.

– Знаю всё, князь, – был ответ.

– Знаешь ли, что будет с тобой сегодня?

Кудесник победно поглядел на князя:

– Сегодня я сотворю чудеса великие и прославлен буду всеми новгородцами!

– Прими же тогда от меня сей дар, – сказал Глеб, делая шаг к волхву и доставая что-то из-под плаща.

Толпа ахнула, увидев в руке князя топорик, занесённый для удара.

Волхв не успел ни отпрянуть, ни заслониться руками – чекан с коротким глухим звуком раскроил ему череп. Кудесник упал, как подкошенный. На земле возле его головы растеклась большая лужа крови. Толпа в оцепенении взирала на Глеба, застывшего с окровавленным чеканом в руке.

Таким жестоким, но простым способом Глеб доказал новгородцам, что кудесник, пожаловавший к ним из приильменских лесов, на деле оказался обычным шарлатаном.

Древнерусский летописец отразил это событие такими словами: «…И пал волхв мёртвым. И люди, видя это, разошлись. Вновь установился мир и покой в Новгороде. И никто не помышлял о мести князю своему».

С первыми заморозками вернулся в Чернигов Ян Вышатич, поведав Святославу Ярославичу обо всём увиденном за время долгого пути.

– У новгородцев второй год недород, – молвил воевода. – Новгородцы токмо торговлей и живут. Князь Глеб их шибко не неволит, недоимки прощает, голодающим смердам хлеб раздаёт из своих амбаров. Лихварей Глеб поприжал, холопов выкупает из неволи и сажает на землю. Я было попенял это Глебу, но, чаю, не дошли до него мои слова.

Святослав усмехнулся про себя: «От Глеба токмо этого и следовало ожидать!»

– Под Ярославлем два волхва возмутили смердов и дошли до Белоозера с тремястами вооружённых чем попало мужиков, – продолжил Ян Вышатич. – Я столкнулся там с ними, смердов разогнал, а волхвов велел предать смерти за их злодеяния. Нечестивцы отнимали жито и иные припасы у знатных мужей и жён, самих же убивали дрекольем и тел не хоронили.

В Ростовской земле скудость ещё паче, чем у новгородцев, торговля там захирела начисто. Разбойные людишки рыскают по лесным дорогам и на реках, грабят купцов и всех случайных путников. И не токмо разбойники бесчинствуют на дорогах, но и чудь, и меря[151]… Плохое там житьё, княже.

– Олег как поживает? – спросил Святослав.

– Пять дней я гостил в тереме у Олега, так он всё это время пребывал в печали, – ответил Ян Вышатич. И пояснил со вздохом: – Дочь у него померла во младенчестве, и жена в хвори лежала. Так, я уж не стал донимать его расспросами. Олег кланяется тебе, княже. Спрашивал он у меня про здоровье Оды. Увидишь, говорит, Оду, передай ей, мол, скучает по ней её пасынок Олег…

– Не видать тебе Оды, боярин, – сказал Святослав. – Уехала она в Саксонию. По родной речи соскучилась, видишь ли. Зимы ей наши опостылели. Ода хотела и Ярослава с собой взять, да я не позволил. Незачем из сына моего немчина делать! Ярослав и так по-немецки тараторит чаще, чем по-русски. Пофыркала Ода и распрощалась со мной без лобызаний. Разобиделась!

Святослав умолчал о том, что размолвка с женой произошла у него скорее из-за Вышеславы, нежели из-за Ярослава. Святослав запретил Ярославу ехать с Одой к её саксонской родне после того, как та заявила, что имеет намерение по пути завернуть в Краков и пристыдить Болеслава за его жестокое обращение с женой.

– Собирайся в поход, друже Ян, – Святослав перевёл разговор на другое. – Покуда ты пребывал в северных лесах, у нас на юге случились кое-какие перемены. Опять объявился Всеслав и выбил из Полоцка Святополка. Почти вся дружина Святополка полегла в сече. Полочане, конечно же, с радостью приняли к себе Всеслава. Святополк еле ноги унёс из Полоцка. Изяслав Ярославич, брат мой, ныне войско собирает, жаждет проучить Всеслава. Дам тебе под начало триста конных дружинников и сына Ярослава, а то засиделся младень дома. На рожон не лезь, Вышатич, но и за чужими спинами не отсиживайся. Да ты сам тёртый калач, чего тебя учить! По слухам, корсь[152] да земигола[153] дали своих воинов Всеславу, дабы Полоцк отбить. Как уйдут язычники обратно в свои леса, то останется Всеслав лишь с сыном и братом да тёщиным сватом.

Через два дня Ян Вышатич повёл триста всадников из Чернигова в Киев.

Недовольный Борис упрекнул Святослава в том, что тот не отпустил его в поход вместе с Ярославом. «Я ведь старше Ярослава!» – заметил дяде Борис.

– Не дойдёт у Изяслава до битвы со Всеславом, – отмахнулся от племянника Святослав. – Потому как нету у Всеслава сильного войска. Засядет Всеслав в Полоцке, как медведь в берлоге, и станет зимы дожидаться. Вот увидишь!

– Не хотят братья мои главенства моего признавать над собой, и всё тут! – злился Изяслав в разговоре с Коснячко. – Святослав на мой зов не пришёл, а прислал сосунка Ярослава и всего три сотни гридней иже с ним.

– Зато воевода при Ярославе опытный, – вставил Коснячко.

– Опытный да зубастый, – проворчал Изяслав, – дерзит много! Братец Святослав намеренно приставил к Ярославу Яна Вышатича. Всеволод и вовсе на мой призыв не откликнулся, отговорился тем, что, дескать, половецкий хан Сугр близ его рубежей рыскает. Мол, войско ему дома нужнее. Дюже смышлёные у меня братья да своенравные!

– Всеслава и одной киевской ратью можно одолеть, – сказал Коснячко. – Токмо бы Всеслав в непролазные топи не забился.

Святополка Изяслав решил в поход не брать. Зато другого своего сына, Ярополка, Изяслав надумал взять с собой.

– Негоже ты поступаешь, свет мой, – заступилась за Святополка Гертруда. – Сына своего старшего срамишь, от сечи его отстраняя. Сначала запретил Святополку жениться, теперь вот за меч ему браться не велишь.

– Не годится Святополк ни для битвы, ни для стола княжеского, – ответил супруге Изяслав. – Бездарь он! Видать, не головой, а ногами вперёд он на свет появился!

Подобное замечание Изяслава показалось Гертруде оскорбительным.

– В тебя же уродился Святополк, муженёк! – заявила она. – Яблоко от яблони…

– Замолчи, женщина! – повысил голос Изяслав. – Я в сече крепко стою и от врага не бегаю!

– А на Альте? – Гертруда ехидно усмехнулась.

– На Альте братья мои первыми спину показали поганым, – сказал Изяслав, – потому и мне пришлось спасаться бегством вслед за ними.

В душе Изяслав не считал битву с половцами на Альте своим поражением, полностью возлагая вину за эту неудачу на Святослава и Всеволода.

– Может, скажешь, не терял ты стола киевского? – с той же язвительностью вопрошала Гертруда. – Не искал спасения в Польше?

– Пусть я потерял однажды стол киевский, но я же и отбил его обратно, – возразил на это Изяслав.

Не удалось Гертруде убедить Изяслава проявить снисхождение к Святополку. Дня не проходило, чтобы Изяслав не вымещал на нём своего недовольства. Жизнь несчастного Святополка в родном доме становилась из-за этого всё тягостнее. Святополк уже не сидел за столом рядом с отцом, не присутствовал на советах бояр в отличие от брата Ярополка, в свите великокняжеской Святополк неизменно тащился чуть ли не самым последним.

Перед самым выступлением из Киева вдруг пришла весть с польского порубежья: то ли поляки начали грабить русские земли, то ли ятвяги опять взялись за оружие.

– Болеслав мстит мне за прошлое, сукин сын! – ругался Изяслав, собрав воевод на совет. – Болеслав же мог и ятвягов на Русь натравить. Пёсье племя все эти Пясты! Что делать станем, мужи?

Мнения бояр разошлись: одни советовали пока оставить Всеслава в покое и идти в поход на поляков, другие предлагали разделить войско, чтобы успеть одновременно там и тут.

– Чтоб одолеть Всеслава, хватит трёх тыщ пешцев и дружины черниговской, – молвил Коснячко, сторонник разделения киевской рати. – Всё прочее наше воинство выступит к Бугу. Семь тыщ пешцев и двадцать две сотни конников – сила немалая!

Изяслав поразмыслил и согласился с Коснячко, но внёс свою поправку:

– Черниговская дружина тоже пойдёт к Бугу. Как увидит Болеслав стяги черниговские, так и подумает, что Святослав тоже против него выступил.

– Мы ладились на Полоцк идти, княже, – недовольно пробасил Ян Вышатич. – Болеслав женат на дочери Святослава. Поглянется ли князю моему то, что я поведу черниговцев против его зятя? Пустил бы ты нас с Ярославом против полоцкого князя, Изяслав Ярославич.

Юный Ярослав, розовощёкий и безусый, тоже находящийся на совете, молча хлопал глазами и вертел по сторонам своей светло-русой головой. Отец приучил его помалкивать в присутствии старших. Семнадцатилетний княжич более смахивал на красную девицу, нежели на мужественного воина.

Боярин Тука произнёс с усмешкой, переглянувшись с киевскими воеводами:

– Думаю, не стоит вводить в заблуждение Всеслава. Вдруг он подумает, что ему невесту везут.

Чудин, брат Туки, громко захихикал. Заулыбались и прочие бояре. Не удержался от улыбки и Изяслав, поняв намёк Туки.

Ярополк, сидящий на одной скамье с Ярославом, увидел, как тот покраснел и смутился.

Заметил это и Ян Вышатич.

– Придержал бы ты язык, боров, покуда я его тебе не отрезал! – промолвил он с угрозой, метнув на Туку холодный взгляд.

Чудин перестал смеяться, исчезли улыбки с лиц других киевских вельмож.

Толстый Тука набычился:

– Может, позвеним мечами, храбрец?

– Да на тебя и дубины хватит, увалень, – презрительно бросил Ян Вышатич.

Чудин и Тука переглянулись, поддерживая друг друга выразительными взглядами. Назревала распря.

– Угомонитесь, бояре! – поспешил вмешаться Изяслав. – Чай, не драться вы сюда пришли! Твою просьбу я уважу, Ян Вышатич. Поведёшь ты своих черниговцев на Полоцк. Вместе с тобой и Ярославом пойдёт сын мой Ярополк. За ним и главенство будет.

Хотел было Ян Вышатич возразить Изяславу, мол, не пристало ему, сорокасемилетнему мужу, в подчинении у юнца ходить, но сдержался он и смолчал. В конце концов, это не его война, а Изяслава Ярославича.

Гертруда улыбнулась, когда Изяслав после совета пересказал ей неудачную шутку боярина Туки. В глубине её карих глаз вдруг промелькнуло нечто такое, что могло бы насторожить Изяслава, будь он чуть-чуть повнимательнее. Однако одолеваемому заботами Изяславу было не до супруги. Ему нужно было подумать, сколько ествы для войска брать с собой в дорогу, каким путём вести полки к Бугу, кого оставить в Киеве вместо себя… На Святополка Изяслав уже не рассчитывал.

– Почивай сегодня ночью без меня, голубушка, – сказал Изяслав жене. – Я заночую в воинском стане за городом.

Гертруда не выразила ни малейшего огорчения ни словом, ни взглядом, лишь спросила:

– Когда поднимаешь полки?

– С рассветом, – ответил Изяслав, обернувшись в дверях на супругу.

– А Ярополк когда выступает? – опять спросила Гертруда.

– Завтра же, – сказал Изяслав. – До Турова наши рати дойдут вместе, а затем пути наши разойдутся.

Изяслав скрылся за дверью.

«Стало быть, завтра… – подумала Гертруда, разглядывая своё отражение в зеркале. – Не много у меня времени. Придётся действовать быстро и смело!»

Гертруда подмигнула своему отражению.

Она сама не понимала, как возникло в ней такое желание. Ей всегда нравились мужчины сильные и решительные. Гертруде нравилось чувствовать себя слабой и беззащитной в их объятиях. Гертруда постепенно смирилась с грубостью мужа в постели. Она платила ласковой покорностью своему любовнику Людеку, который уже научился довлеть над нею, играя на её слабостях. Мужская грубая сила, безудержная похоть и упрямая настойчивость в понимании Гертруды являлись теми слагаемыми, из которых и должен лепиться мужской идеал.

И вдруг Гертруда встретила очаровательного голубоглазого юношу, в застенчивости которого было столько обаяния, столько притягательной непосредственности, что великую княгиню невольно одолели греховные желания. В Гертруде взыграла вся её чувственность, доселе дремавшая. Предвкушение новых сладостных ощущений захватило Гертруду настолько, что ни о чём другом она не могла и думать. Колебаться эта решительная женщина не любила. Грехов она не боялась – жизнь и так уходит слишком быстро. А её красота скоро совсем завянет, и что тогда?..

За ужином Гертруда сумела разговорить Ярослава, расспрашивая его на самые различные темы. Поздним вечером Гертруда пригласила Ярослава в свои покои якобы затем, чтобы показать ему латинские книги, привезённые ею из Польши. Во время вечерней трапезы Ярослав блеснул перед Гертрудой отличным знанием латыни. Гертруда беседовала с Ярославом так свободно и непринуждённо, что ни Святополк, ни Ярополк, ни Ян Вышатич не заподозрили ничего предосудительного в её поведении.

Изяслав Ярославич и вовсе не пришёл на ужин, занятый неотложными делами.

Под конец застолья подвыпившие сыновья Гертруды и Ян Вышатич затянули песню про удалого богатыря Микулу Селяниновича. Видя, что Ярослав не подхватывает песню, Гертруда встала из-за стола и поманила его за собой. Ярослав охотно последовал за Гертрудой, не догадываясь об её истинных намерениях.

Гертруда привела Ярослава в небольшую светлицу, имевшую два выхода. Обычно Гертруда здесь тайно встречалась с Людеком. Почти половину комнаты занимала печь-каменка. В этот вечер печь была хорошо протоплена берёзовыми дровами. Стояла середина октября.

На столе у небольшого окна, утонувшего в толще каменной стены, лежали две книги. Горела толстая восковая свеча в медном подсвечнике. С одной стороны к столу был придвинут стул, по другую сторону стоял широкий сундук. На полу от порога до печи был расстелен восточный ковёр с замысловатым жёлто-красным узором.

Гертруда бесшумными шагами прошла по ковру, села на сундук и кивнула Ярославу на книги:

– Вот что читает твоя тётка перед сном, мой милый.

Ярослав приблизился к столу, взял в руки одну из книг и раскрыл её на середине. Это было латинское Евангелие.

– Сядь же, Ярослав, – промолвила Гертруда.

Княжич присел на край стула.

На его склонённое над книгой лицо легли тени от пламени свечи, от этого черты юношеского лица враз стали взрослее и серьёзнее.

Ярослав отложил Евангелие.

– Мы с матушкой тоже читали это. – Он потянулся к другой книге. – Можно, тётя?

– Ну конечно, дорогой! – улыбнулась Гертруда. – Тебе сегодня можно всё.

Ярослав пропустил недвусмысленный намёк Гертруды мимо ушей, углубившись в чтение толстой хроники Эйнгарда[154] о войнах Карла Великого с саксами. Эту книгу ему читать не доводилось.

Гертруда любовалась красивыми глазами Ярослава, его тонкими пальцами… «И как он только держит в руке тяжёлый меч?» Она любовалась безусым лицом Ярослава, его нежными щеками, чувственными устами, округлым подбородком.

«Господи! Ярослав же – вылитая Ода!» – промелькнуло в голове у Гертруды.

– Тётя, я хочу прочитать эту книгу. – Ярослав поднял глаза на Гертруду. – Если можно.

– Тебе по душе жестокие битвы и убийства, мой мальчик? – спросила Гертруда.

Нерешительность Ярослава забавляла её.

– Мой отец постоянно восхищается Карлом Великим, – ответил Ярослав. – Я уже читал кое-что о Карле Великом, но об его походах против саксов мне ничего не известно…

– Мне будет приятно, Ярослав, если ты станешь называть меня «милая тётушка», – томным голосом проговорила Гертруда. – Тебе это не трудно?

Ярослав слегка покраснел и молча опустил глаза.

«Эдак у нас с тобой ничего не выйдет, дружок!» – подумала Гертруда.

Ей нестерпимо хотелось заключить Ярослава в объятия.

– Твой отец, наверно, наговорил тебе обо мне Бог знает что! – с обидой в голосе произнесла Гертруда, подавив печальный вздох. – Признайся, Ярослав. Клянусь, я буду хранить это в тайне!

– Нет, тётечка, мой отец всегда отзывается о тебе с уважением, – заговорил Ярослав, раскрасневшись от волнения. – Отец даже сказал как-то, что лучше бы тебе, а не его брату Изяславу сидеть на столе киевском.

– Твой отец прямо так и сказал? – Гертруда не могла скрыть своего изумления. Одновременно она была польщена услышанным от Ярослава. Выходит, гордец Святослав ценит её ум выше ума Изяслава!

– Да, это истинные слова моего отца, – сказал Ярослав.

– За столь приятную новость, мой ненаглядный, я тебя поцелую, – с нежностью в голосе и с лукавством в глазах промолвила Гертруда. – Подойди ко мне. Иди же, не бойся, глупый!

Ярослав приблизился к Гертруде, не выпуская из рук приглянувшуюся ему книгу.

Гертруда встала и мягким движением положила руки на плечи племяннику.

– Ты когда-нибудь целовал в уста свою мать? – тихо спросила она.

Ярослав молча кивнул, не смея взглянуть в глаза Гертруды.

– Вот и мы с тобой сейчас поцелуемся таким же родственным лобзанием, – прошептала Гертруда, приподняв голову племянника за подбородок.

Невинные ясные глаза, большие и доверчивые, изогнутые ресницы, чело Ярослава, обрамлённое кудрями, – всё это пробудило в Гертруде неистовую жажду совокупления.

«Отведаю и я запретного плода!» – подумала княгиня.

Горячие жадные уста Гертруды соединились с робкими губами Ярослава. На несколько секунд оба застыли в сладостном упоении. Гертруда намеренно продлила поцелуй, будучи уверенной, что Ярослав не посмеет оттолкнуть её от себя.

Наконец они отстранились друг от друга.

Ярослав хотел было вернуться на своё место, но Гертруда удержала его.

– Почему ты бежишь от меня, мой мальчик? – ласково спросила княгиня. – Неужели я кажусь тебе слишком старой?

– О нет, милая тётечка! Вовсе нет! – затряс кудрями Ярослав.

В следующий миг племянник взглянул на Гертруду так, как ей того хотелось.

Прочитав по взгляду юноши всё, что творится у него в душе, Гертруда нетерпеливо обронила:

– Запри дверь на засов, мой милый. Да брось ты эту книгу! Никуда она не денется! Положи её на стол… Хотя нет, дай её мне! Я положу её себе под голову вместо подушки, чтобы ты сильнее желал меня!

Гертруда засмеялась, глядя, как Ярослав дрожащими от волнения руками запирает дверь, затем устремляется к ней, на ходу скидывая с себя рубаху и сапоги.

«Наконец-то в отроке проклюнулся мужчина!» – с удовлетворением подумала Гертруда.

Помаячила половецкая орда за Стугной-рекой, подымила кострами становищ, погрозила дальним топотом множества конских копыт и исчезла в необъятной Степи.

Всеволод Ярославич облегчённо перевёл дух. Его дружина и пеший полк почти месяц простояли во всеоружии у Змиевых валов.

– Возвращаемся в Переяславль! – объявил Всеволод воеводам.

Город встречал своего князя колокольным звоном. На лицах горожан светились улыбки: «Избавил Господь от напасти!»

Всеволод едва успел снять с себя воинские доспехи, как к нему в светлицу со слезами на глазах ворвалась его старшая дочь.

– Батюшка, избавь меня от оскорблений со стороны моей мачехи! Иль позволь мне уехать из Переяславля.

– Куда же ты подашься, доченька? – Всеволод мягко обнял Янку за плечи. – Больно мне слышать такое.

– Поеду в Чернигов к дяде Святославу, ведь супруга его мне как мать, – ответила Янка, утирая слёзы. – А то подамся в Новгород к милому Глебу. Отпусти меня к Глебу, батюшка!

– Голодно ныне в Новгороде, – промолвил Всеволод, хмуря брови. – Опять же язычники в тех краях народ мутят. Глеб ведь сам писал тебе об этом, доченька.

– Не страшусь я язычников. – Янка посмотрела в глаза отцу. – Ответь мне, батюшка: ты сильно любишь свою половчанку?

Всеволод тяжело вздохнул. Не первый раз Янка задаёт ему этот вопрос. Всеволод понимал, что в Янке сидит обида на него, не может она ему простить женитьбу на половчанке, считает это изменой своей покойной матери-гречанке. Как объяснить своенравной Янке, что усопших не вернёшь, а жизнь продолжается…

– Не век же мне скорбеть по первой жене, доченька, – сказал Всеволод, опустив глаза. – Не может князь бесконечно путаться с рабынями, у него должна быть законная супруга. Не мною это заведено, и не мне это ломать. Твой обожаемый дядя Святослав женат на Оде тоже вторым браком.

– Почто ты выбрал в жёны половчанку, отец?

– Ода тоже не русского племени, тем не менее ты её любишь…

Янку не смутил неумелый отцовский упрёк:

– Да, люблю! Оде никогда не придёт в голову унижать меня.

– Анна не стремится унижать тебя, доченька. Она чувствует твою неприязнь к себе и от этого мечется между обидой и желанием хоть в чём-то понравиться тебе, – молвил Всеволод. – Ведь вы почти ровесницы. Почему бы вам не стать подругами?

– Лучше я уйду в монастырь, – отрезала Янка и направилась к двери, давая этим понять отцу, что разговор окончен.

– Езжай в Чернигов, коль хочешь, – бросил Всеволод вслед дочери, – токмо к Рождеству домой воротись.

Янка замерла на месте, обернулась. Её большие тёмно-синие глаза с удивлением взглянули на отца, словно она была поражена его уступчивостью.

– Могу я взять с собой Марию? – спросила Янка.

– Согласится ли Мария ехать в Чернигов? – усомнился Всеволод.

– Согласится, – уверенно промолвила Янка.

Всеволод сознавал, что Янка говорит правду и совсем не желает досадить ему. И всё же Всеволоду было обидно и досадно, что его старшие дочери всё сильнее отдаляются от него, и он сам виноват в этом.

– Поступайте, как хотите, – хмуро проговорил Всеволод. – Однако мне будет больно, ежели мои родные дочери, ища участия, настроят Оду и Святослава против меня и Анны. Молвлю это тебе, Янка, ибо знаю, что Мария твоим умом живёт.

Янка грациозным жестом перебросила свою толстую длинную косу с груди на спину, взглядом своих чуть прищуренных глаз давая понять отцу, что он напрасно беспокоится об этом. Ни она, ни Мария не способны на такой низкий поступок.

…В конце октября Янка и Мария прибыли в Чернигов. Их приезд совпал с пришедшим известием о сражении воинства Ярополка Изяславича с дружиной Всеслава Брячиславича. Весть эту доставил в Чернигов дружинник Потаня.

– Ярополк наткнулся на войско Всеслава под Голотическом, – молвил Потаня Святославу, кося глазами на двух очаровательных племянниц князя, находившихся тут же. – Жаркая была сеча, насилу одолели мы полочан. Всеславовы ратники отступили в сосновый бор, а у наших воинов уже и сил не было, чтобы преследовать их.

– Как вёл себя в сече мой сын Ярослав? – спросил Святослав.

– Ярослав не прятался за спинами дружинников, – ответил Потаня. – Не страшился он ни стрел, ни копий вражеских. Где стоял в сече Ян Вышатич, там же был и Ярослав.

– Вот пострел! – с довольной улыбкой обронил Святослав.

– Хоть и победил в битве Ярополк Всеслава, но Полоцк он взять не смог, – продолжил Потаня. – Зело сильно укрепили полочане град свой. Камней и смолы запасли немало, а их стрелы дождём со стен сыпались.

– Почто же Изяслав не подсобил Ярополку? – промолвил Святослав. – Он-то что поделывает ныне?

– Князь Изяслав ушёл с дружиной к Бугу. Прошёл слух, будто бы там ятвяги русские сёла жгут, а может, это поляки вторглись в наши пределы, – сказал Потаня. – Разное люди молвят.

На лице Святослава одновременно отразились удивление и негодование: какое ещё зло замыслил Болеслав? Святослав невольно подумал о жене, находящейся ныне в Саксонии. Если начнётся война с Болеславом, как Ода сможет проехать из Германии на Русь через недружественные польские земли?

– Ступай, Потаня, – проговорил Святослав.

Дружинник с поклоном удалился, напоследок бросив взгляд на две прелестные девичьи фигуры в длинных платьях, сидящие на скамье.

Янка и Мария были огорчены внезапным отъездом Оды в Саксонию. Однако радушие Святослава, его уютный светлый дворец, полный приятных воспоминаний, очень скоро утешили сестёр.

– Стало быть, удержался на полоцком столе кудесник Всеслав, – задумчиво промолвил Святослав, подходя к окну, за мокрым стеклом которого порывистый ветер раскачивал ветви яблонь, срывая с них пожелтевшие листья. – Теперь не жди покоя!

– Это Господь помог князю Всеславу сесть в Полоцке, – вдруг сказала Янка, – ибо сказано в Писании: «Всевышний владычествует над всеми царствами человеческими и даёт их, кому хочет и какое хочет».

Святослав взглянул на Янку. Он сразу догадался, почему она сочувствует Всеславу. Гонимый Всеслав мил её чувствительному сердцу!

«Дал бы мне Всевышний Киев, уж я бы отблагодарил Его за это!» – подумал Святослав.

Обнаружив на берегу Буга польское войско, Изяслав постарался уладить дело миром. Изяслав дал Болеславу отступное в виде пятисот гривен серебром. Польский князь удалился со своей ратью восвояси, прихватив с собой и всё добро, награбленное его воинами на русских землях. Единственное, на чём настоял Изяслав, это чтобы поляки вернули всех пленённых русичей. Болеслав не стал упорствовать и выполнил требование Изяслава.

Возвращаясь в Киев, Изяслав мнил себя победителем. Однако многие бояре в окружении Изяслава были недовольны таким окончанием похода.

Особенно негодовал Тука.

– Виданное ли дело, чтобы киевский князь платил полякам отступное! – молвил он во всеуслышание. – Срам-то какой лёг на наши знамёна! Стоило ли полкам нашим вооружаться и, блистая оружием, шагать к Бугу, чтоб без битвы разойтись с неприятелем. Не бывало такого позора ни при Ярославе Мудром, ни при Владимире Святом!

– Так ведь Болеслав претерпел обиду от Изяслава, – сказал на это Коснячко, – они почти врагами расстались в Киеве два года тому назад. Теперь обида на Изяслава забыта Болеславом. Он опять нам друг.

– Друг, а хуже половца по нашим землям прошёлся, – ворчал Чудин. – От такого «друга» лишь ножа в спину можно ожидать!

Отголоски этих разговоров доходили до Изяслава, но он не придавал им значения. Казна его не обеднела, а воевать одновременно с Болеславом и Всеславом Изяслав считал делом безнадёжным.

На военном совете Изяслав объявил боярам, чтобы те готовились к походу на Полоцк.

– Вы тщитесь выказать мне свою доблесть, бояре, – молвил князь. – Что ж, я дам вам возможность показать себя в битве. Всеслав – враг упорный, и на уступки он не пойдёт. Либо мы его разобьём, либо он нас!

Ярополк, вернувшийся в Киев после неудачной осады Полоцка, был рад тому, что война со Всеславом вскоре опять возобновится. Задержалась в Киеве и черниговская дружина. Тем самым Святослав подтвердил свою готовность и впредь воевать со Всеславом до полной победы.

Изяслав намеревался выступить на Полоцк, едва прекратятся дожди и слякоть на дорогах скуют первые заморозки. Такого тёплого и дождливого ноября давно не бывало.

Против этого похода выступила Гертруда.

– То, что ты замирился с Болеславом, свет мой, говорит о твоём благоразумии, – молвила княгиня, лёжа в постели с тяжкой хворью, пришедшему её навестить Изяславу. – И вот, сделав один разумный поступок, сделай же и другой – замирись со Всеславом.

Изяслав вскинул на супругу изумлённый взгляд.

Гертруда продолжила слабым, но непреклонным голосом:

– Братья твои вошли в силу и открыто не подчиняются тебе. Ты уступил Святославу Новгород и Ростов, а Всеволоду – Смоленск. Какие владения у тебя остались кроме Киева, свет мой? Вечно неспокойная Волынь, Туров и Вышгород. Хорошо, коль одолеешь ты Всеслава, а ежели не одолеешь…

Изяслав внимал жене, нахмурив брови.

А та продолжала говорить:

– Братья твои непременно возрадуются твоему поражению, Изяслав. Им ведь ведомо, что киевляне тобой недовольны, что монахи в Печерской обители тебя не любят, что митрополит враждебен тебе… Братья твои ждут с нетерпением твоего падения, сокол мой. И особенно Святослав. Этот пройдоха давно метит на киевский стол, а тебе и невдомёк, что…

– Знаю я об этом, – перебил Гертруду Изяслав. – Случись что со мной, Святославу по закону киевский стол достанется.

– Вот именно, – заметила Гертруда. – О сыновьях своих подумай, Изяслав. При тебе они – князья, а при Святославе они изгоями станут.

– Я бы рад замириться со Всеславом, токмо вряд ли он пойдёт со мной на мировую, – со вздохом промолвил Изяслав. – Всеслав не может мне простить моего бесчестного поступка. Я ведь попрал священное крестоцелование, захватив Всеслава в плен во время переговоров.

– А ты предложи Всеславу не токмо мир, но и союз против Святослава и Всеволода, – сказала Гертруда, горящими глазами глядя на мужа. – Пообещай уступить Всеславу Псков и Новгород в случае твоей победы над братьями своими.

Изяслав даже вздрогнул от услышанного:

– Да в уме ли ты, Гертруда?! Такое мне молвишь!

– Я-то в уме, – ответила княгиня. – Гляди, Изяслав, спохватишься, да поздно будет! Братья твои при случае колебаться не станут, живо сбросят тебя с киевского стола.

Изяслав в раздумье почесал голову.

– Бояре мои уже изготовились к войне со Всеславом… – неуверенно проговорил он.

– Не иди на поводу у бояр своих! – резко вымолвила Гертруда и жестом попросила мужа подать ей лекарство, стоящее на столе в глиняной кружке.

Изяслав глядел на охваченное лихорадочным румянцем лицо супруги, обрамлённое спутанными каштановыми волосами, на её сочные пунцовые уста, к которым она поднесла кружку с целебным питьём, и невольно поймал себя на мысли, что болезнь придаёт Гертруде какое-то особое очарование.

– От бояр своих переговоры со Всеславом держи в тайне до поры до времени, – вновь заговорила Гертруда, опорожнив кружку. – Отправь в Полоцк Людека. Он всё сделает как надо. Писем никаких не шли, пусть Людек договаривается со Всеславом изустно.

– Но, Гертруда… – попытался было возразить Изяслав.

– Всеслав для тебя ценнее твоих братьев, ибо он не метит на стол киевский, – упрямо молвила Гертруда. – В союзе со Всеславом ты сможешь одолеть Святослава. А Всеволод сам тебе покорится. Оставишь ему Переяславль, пусть он служит тебе щитом от набегов поганых.

Изяслав ушёл от постели больной супруги, одолеваемый самыми противоречивыми мыслями. Он не мог не признать правоту Гертруды.

Но вместе с тем Изяслав не мог считать своим врагом Святослава, хотя знал, что тот спит и видит себя князем киевским.

После бессонной ночи Изяслав вызвал к себе Людека и побеседовал с ним с глазу на глаз.

В тот же день Людек покинул Киев верхом на коне, якобы направляясь в Вышгород по поручению великого князя. На самом деле путь Людека лежал к Полоцку.

Через несколько дней Гертруде стало совсем плохо и она скончалась.

Перед смертью Гертруда сказала супругу такие слова: «Запомни, Изяслав, лишь в союзе со Всеславом ты одолеешь своих братьев. Токмо в союзе со Всеславом ты усидишь на столе киевском!»

Смерть жены стала потрясением для Изяслава, поскольку Гертруда никогда не болела, любой мог позавидовать её крепкому здоровью. Изяслав пролил немало слёз над остывающим телом Гертруды, которая доставила ему немало неприятностей за годы их супружества, но слова которой всегда были весомы, а её советы стоили того, чтобы к ним прислушиваться.

Людек вернулся из Полоцка в Киев, когда по умершей Гертруде уже справили девятидневные поминки. Вместе с Людеком прибыл доверенный человек от князя Всеслава.

Всеслав через своего посланца известил Изяслава, что он готов заключить с ним мирное соглашение, а об остальном предложил договориться при личной встрече. Всеслав изъявил готовность встретиться с Изяславом близ города Слуцка, возле которого пролегала граница их владений. Причём Изяслав должен был прибыть на встречу со Всеславом всего с тридцатью гриднями.

«У Всеслава есть все основания не доверять тебе, княже, – сказал посланец из Полоцка. – Уж не обессудь».

Изяслав заверил посла, что выполнит все условия Всеслава.

Киевские бояре, узнав, что Изяслав вознамерился замириться со Всеславом, поворчали между собой, но громко роптать не решились, понимая, что смерть Гертруды сильно надломила великого князя.

На переговоры со Всеславом Изяслав взял с собой Коснячко, Ярополка, Людека и тридцать дружинников.

Два князя увидели друг друга, стоя на разных берегах неширокой реки Случь, скованной льдом первых декабрьских заморозков. Позади Всеслава толпилось много воинов, конных и пеших. Иные из них держали луки наизготовку.

Немногочисленную свиту Изяслава охватило волнение: не расставил ли им сети хитрый Всеслав? Коснячко стал настаивать на том, чтобы переговоры велись на этом берегу реки.

«Пусть Всеслав перебирается сюда к нам», – заявил он Изяславу.

Полочане с другого берега махали руками и звали киевлян к себе.

Изяслав, не обращая внимания на предостережения Коснячко, слез с коня и по хрустящему снегу зашагал к пологому спуску на речной лёд. Алый плащ великого князя и его яркая шапка с меховой опушкой были видны издалека.

Коснячко раздражённо обратился к Ярополку, настаивая, чтобы тот вразумил отца.

– На верную погибель идёт твой батюшка, – молвил он. – Коль не погибнет он от стрел полочан, так под лёд провалится!

Изяслав оглянулся и приказал своей свите следовать за ним:

– Чего застыли на месте? Примёрзли, что ли? Ну, живо за мной!.. Да лошадей-то на берегу оставьте, а то ведь и впрямь лёд может не выдержать.

Коснячко длинно выругался, но последовал за Изяславом, который уже ступил на лёд реки.

Изяслав то ли был уверен в благородстве Всеслава, то ли просто наплевал на всякую осторожность; после смерти Гертруды он был сам не свой.

Тонкий лёд потрескивал и прогибался под грузным телом воеводы. Ярополк и Людек старались держаться подальше от Коснячко, который при каждом шаге поминал то сатану, то Божью Матерь.

Полочане, глядя на то, с какой опасливостью киевляне переходят через замёрзшую реку, подзадоривали их озорными выкриками.

Изяслав первым ступил на противоположный берег.

Всеслав протянул руку киевскому князю, помогая ему преодолеть скользкую крутизну берегового откоса.

Два князя, ещё вчерашние недруги, обнялись и поцеловались на виду у своих дружин.

Всеслав повёл Изяслава к разбитому невдалеке шатру, вокруг которого горели костры небольшого стана.

Условия мира, выдвинутые Изяславом, не вызвали возражений у Всеслава, поскольку всё это было заранее обговорено с его послом. Всеслав лишь заметил, что истинное мирное соглашение возымеет действенность при участии в нём братьев Изяслава.

Изяслав сказал, что Святослав и Всеволод не пойдут против его воли. Он пригласил Всеслава в Киев, дабы в присутствии митрополита скрепить мирный договор крестным целованием.

«Давненько я не был в Киеве», – с еле заметной усмешкой промолвил Всеслав. Он принял приглашение Изяслава.

Во время этих переговоров со стороны полоцкого князя присутствовали трое седоусых бояр, а со стороны князя киевского – Ярополк, Коснячко и Людек.

Слуги принесли чаши с хмельным мёдом: Всеслав всячески выказывал Изяславу своё радушие.

Оставшись с глазу на глаз, Изяслав и Всеслав беседовали около двух часов перед тем, как расстаться. О чём была их долгая беседа, догадывался только Людек.

По окончании сорокадневного траура по умершей жене Изяслав пригласил в Киев своих братьев.

Святослав и Всеволод приехали, поскольку оба знали, что старший брат зовёт их для заключения мира со Всеславом. Святославу поведение Изяслава сразу не понравилось. От Изяслава так и веяло угодливостью, когда он принимал в своём дворце полоцкого князя.

Всеволод и вовсе обиделся на Изяслава, видя, с какой помпезностью его приближённые встречают Всеслава и его многочисленную свиту.

«Нас со Святославом так не встречали!» – негодовал в душе Всеволод.

При стечении толп народа, в окружении всей киевской знати и высшего духовенства перед алтарём Софийского собора братья Ярославичи и Всеслав целовали крест, который находился в руках митрополита. Изяслав и его братья клялись на святом распятии блюсти мир с полоцким князем. Поклялся и Всеслав отныне не воевать с братьями Ярославичами.

Святославу всё происходящее казалось позором: трое князей Ярославичей так и не смогли победить одного Брячиславича! Всеслав и в плену у них побывал, и был разбит ими в сече, и гоним был не раз, а поди ж ты – выстоял! Не иначе, силы небесные помогают Всеславу.

Не участвовать во всём этом Святослав не мог. Ему было ведомо, с какой радостью была воспринята весть о примирении Ярославичей со Всеславом простым людом в Киеве, Чернигове и Переяславле.

Митрополит и печерская братия давно призывают Изяслава к миру с полоцким князем. По лицу владыки Георгия было видно, что он доволен миролюбивым поступком великого князя.

После священного крестоцелования состоялся пир, на котором самое почётное место досталось опять-таки Всеславу. Изяслав ужом извивался подле полоцкого князя, почти не обращая внимания на своих братьев.

Полочане из свиты Всеслава, понабравшись хмельного питья, принялись восхвалять своего князя сверх всякой меры. Не оставался в долгу и Изяслав, признавая за Всеславом глубокий ум, недюжинную физическую силу и непревзойдённую храбрость. Со слов полоцких бояр выходило, что Полоцк стоит вровень с Киевом. Мол, в Киеве стоит белокаменный Софийский собор, самый великолепный в городе, и в Полоцке тоже есть храм Святой Софии из белого камня, не менее красивый. Если Киев захватил всю торговлю от южного Греческого моря, то Полоцк захватил торговлю от северного Варяжского моря. И земельных владений у Всеслава не меньше, чем у киевского князя, и дружина полоцкая ничуть не слабее киевской. Не забыли полочане упомянуть и о том, что в недалёком прошлом Всеслав аж семь месяцев просидел на столе киевском!

Противно было Святославу выслушивать всё это.

«Прихвостни Всеславовы насмехаются над Изяславом и его боярами, а тем и невдомёк!» – подумал он.

Всеволод тоже выглядел хмурым. Речи полочан были явно ему не по душе.

После пира Святослав без промедления уехал к себе в Чернигов.

Всеволод задержался в Киеве на несколько дней, поскольку его супруге уж очень хотелось погостить во дворце у Изяслава. Киев поражал половчанку Анну своим великолепием и многолюдством.

В канун Рождества пришла весть из Печерской обители: скончался инок Иларион.

Изяслав, так и не простивший Илариону вмешательства в их тайные любовные отношения с покойной Эмнильдой, обрадовался этому известию. Великий князь не поленился сесть на коня и в сопровождении Коснячко и нескольких дружинников примчался в Печерскую обитель, желая собственными глазами увидеть могилу ненавистного монаха.

Изяслав в молчании постоял возле свежего могильного холмика, присыпанного снегом, затем он наступил на могилу ногой в красном яловом сапоге и злорадно произнёс:

– Тут тебе и место, святоша! Хоть бы черти на том свете отсыпали тебе углей погорячее за твоё неуёмное нососуйство!

Коснячко отвернулся, не желая видеть своего князя, попирающего ногой могилу усопшего монаха, известного на Руси своим благочестием.

Изяслав не собирался задерживаться в Печерском монастыре, но внезапно повалил густой снег и возвращение в Киев пришлось отложить на другой день.

Игумен Феодосий предоставил великому князю для ночлега самые лучшие монастырские покои.

За ужином Феодосий стал жаловаться Изяславу на засилье священников-греков. Мол, митрополит на Руси – грек, епископы на местах тоже сплошь греки. Русское священство обретается в основном по монастырям и скитам, в городах же службой церковной заправляют почти одни греки.

Изяслав соглашался с Феодосием, растроганный его соболезнованиями по поводу смерти Гертруды.

– Мало того что греки повсюду наш народ к своему языку приучают, они ещё призывают русичей ездить на поклонение мощам своих святых, кои погребены в Царьграде и в Малой Азии, – возмущался Феодосий. – Негоже это, княже. Поляки с чехами и те своих святых великомучеников имеют, признанных апостольской церковью в Риме, а мы чем хуже? Не пристало нам служить задворками Ромейской державы!

Изяслав вскинул на игумена пытливые глаза:

– Что ты замыслил, отче? Ведь ты явно что-то замыслил!

– Давно я мысль сию в себе вынашиваю, княже, – признался Феодосий. – У нас на Руси тоже имеются свои святые великомученики, это братья Борис и Глеб, сыновья Владимира Святого.

– Убиенные Святополком Окаянным? – задумчиво произнёс Изяслав, слегка кивая головой.

– Истинно так, княже, – сказал Феодосий. – Коль по родству судить, это дядья твои родные. Не пожелали они обнажить меч на брата своего и были подло убиты Святополком Окаянным. Души Бориса и Глеба, принявших мученическую смерть, обретаются подле престола Господня.

– Согласится ли патриарх в Царьграде канонизировать Бориса и Глеба… – с сомнением в голосе проговорил Изяслав. – Да и митрополит Георгий будет против этого, как пить дать!

– Всякое богоугодное дело, княже, проходит через препоны и непонимание до своего успешного завершения, – промолвил Феодосий. – Испокон веку так было. Тут главное поднять знамя, а уж от желающих его нести отбою не будет.

– Кому же надлежит сие знамя поднять? – полюбопытствовал Изяслав.

– Тебе, княже, – ответил Феодосий. – Ведь ты – власть светская, и митрополит более зависим от тебя, нежели ты от него. Коль ты упрёшься на своём, то священники в Царьграде пойдут тебе на уступки. Отец твой покойный на Царьград не оглядывался. При нём в Киеве митрополитом был русич.

– Я подумаю над этим, отче, – промолвил Изяслав. Ему самому вдруг понравилась эта затея Феодосия.

«Давно пора утереть нос ромеям! – размышлял Изяслав. – Во всех церквях на Руси звучит речь греческая, на литургиях лишь греческих святых поминают, храмы им посвящают, с икон сплошь греческие великомученики на нас таращатся. И с митрополита Георгия не мешало бы сбить спесь!»

Однако в глубине души Изяславу хотелось таким путём прославить своё имя по всей Руси, дабы искупить, наконец, довлеющий над ним грех клятвопреступления.

Митрополит Георгий, когда Изяслав завёл с ним речь о канонизации Бориса и Глеба, открыто противиться этому не стал, хотя и откровенного одобрения тоже не высказал. Владыка Георгий начал длинно и витиевато рассуждать о житии и нравственном подвижничестве самых первых христианских великомучеников, когда вера Христова только-только начала распространяться в пределах Римской империи. Со слов митрополита выходило, что не всякая мученическая смерть есть проявление святости и не всякое смирение перед лицом смерти есть подвиг.

– Священномученик Дионисий Ареопагит, ученик и сподвижник святого Павла, принял смерть через отсечение головы за свой отказ отречься от Церкви Христовой, – молвил владыка Георгий мягким наставительным тоном. – И святой Василий был замучен до смерти раскалёнными прутьями за то же самое в пору гонений на христиан при императоре Юлиане Отступнике. Святая мученица Анисия отказалась принести жертвы языческим богам и за это была заколота мечом в городе Солуни при императоре Максимилиане. Святая мученица Татиана, рождённая в Риме в семье сенатора…

– Разве святость определяется единственно муками перед смертью за веру Христову? – проговорил Изяслав, довольно бесцеремонно прервав митрополита. – Разве смерть от руки христианина менее мучительна, чем от рук язычников?

Митрополит, пожав плечами, заявил, мол, ссора между сыновьями Владимира Святого отдалённо напоминает ему ветхозаветную притчу об Авеле и Каине, только и всего.

«Уж коль Борис и Глеб не были признаны святыми на Руси сразу после своей смерти, то незачем беспокоить их прах полвека спустя», – сказал Георгий, полагая, что убедил великого князя в своей правоте.

Но не тут-то было. Понимая, что в богословском споре ему не взять верх над митрополитом, а согласия на канонизацию Бориса и Глеба от патриарха из Царьграда и вовсе ждать бесполезно, Изяслав пустился на хитрость. Он позвал к себе в гости своих братьев, якобы для внесения поправок в отцовский свод законов – Русскую Правду.

При обсуждении с братьями Русской Правды Изяслав как бы между прочим упомянул о своём недавнем споре с владыкой Георгием.

– Так ты хочешь канонизировать дядей наших, Бориса и Глеба? – встрепенулся Святослав. – Дельная затея, брат. У поляков и у тех есть свои святые мученики, а мы чем хуже поляков?!

– Да ничем не хуже, – высказал своё мнение Всеволод.

– Митрополит упирается, всё отговорками сыплет, – посетовал Изяслав. – Уж и не знаю, как мне уломать владыку!

– Об этом не кручинься, брат, – сказал Всеволод. – Мы со Святославом сумеем уговорить митрополита.

Через несколько дней владыка Георгий изъявил своё согласие внести Бориса и Глеба в канон святых мучеников, но с одной оговоркой: чтобы храм в их честь был выстроен не в Киеве, а в любом другом городе Руси.

Изяслав диву давался: до чего же его братья хитроумные да красноречивые, уболтали-таки упрямого Георгия!

«Ну, со Святославом-то спорить бесполезно, он ведь в риторике собаку съел! – усмехался про себя Изяслав, выслушивая из уст митрополита совсем иные речи, полные благочестия к князьям-мученикам, павшим от козней Святополка Окаянного. – Всеволод же много книг прочитал на разных языках. У него, поди, на каждый довод митрополита найдётся по три более веских резона. Ха-ха!»

Изяслав договорился с митрополитом, что останки Бориса и Глеба будут перевезены из Киева в Вышгород и перезахоронены во вновь выстроенной церкви, которая станет называться Борисоглебской.

Всю зиму смерды везли в Вышгород на санях белый камень из каменоломен, что на берегу Днепра. Изяслав задумал возвести в Вышгороде каменный храм, единственный и лучший в своём роде, ибо в этом городе все церкви были деревянные.

Покуда зодчие размечали фундамент будущей каменной церкви, а каменотёсы заготовляли каменные блоки нужного размера, князья в это время судили и рядили, какие статьи в Русской Правде следует изменить, а какие и вовсе убрать из судебника.

Поскольку эти долгие и жаркие обсуждения постоянно заводили спорщиков в тупик, поэтому Святослав предложил оставить Русскую Правду без изменения, но сделать к ней дополнение под названием «Правда Ярославичей». Статьи законов в этом новом своде должны были раз и навсегда покончить с родовыми пережитками, отменить дикую виру и кровную месть, а также упрочить господствующее положение князей и бояр в условиях разрастающегося вотчинного землевладения и распада сельских общин.

Всеволод и Изяслав согласились со Святославом. При этом Изяслав внёс своё предложение, чтобы над составлением нового свода законов корпели ближние бояре, а не сами князья.

Святослав, которого неотложные дела звали в Чернигов, поддержал старшего брата.

Пришлось согласиться с этим и Всеволоду, хотя у него было сильное желание самому составить поправки к отцовским законам. Всеволод не стал затевать очередной спор, дорожа единодушием своих братьев. В кои-то веки они собрались вместе не для войны, а для устроения собственного законодательства.

Составлением новой Правды занялись из киевских бояр Чудин и Коснячко, повинуясь воле Изяслава. Из переяславских бояр на это важное дело были отряжены Ратибор и Никифор, главные советники Всеволода. Из черниговских бояр был представлен лишь один Перенег. Так пожелал Святослав, заявивший, что «сей муж за двоих мыслить умеет».

Изяслав хоть и отстранился от составления нового свода законов, тем не менее он регулярно встречался с Коснячко, выспрашивая у него, как продвигается дело. Изяславу очень хотелось внести в новую «Правду» уложение о том, что великий киевский князь имеет право назначать себе преемника в обход родных братьев.

Коснячко не одобрял подобную затею Изяслава.

– Это пахнет враждой и кровопролитием, княже, – молвил воевода. – Святослав и Всеволод мигом смекнут, чем сие может грозить им и ихним детям. Советники Святослава и Всеволода не позволят записать такое в новую «Правду». Они ведь не враги своим князьям.

Изяслав заводил речь об этом и с Чудином.

Тот и вовсе за голову хватался, резко возражая великому князю. Мол, киевский стол есть вотчина всего рода Ярославичей, а не какой-то отдельной семьи. Это даже не закон, но обычай, отцами и дедами завещанный. Этот древний обычай нельзя отменять ни при каких условиях!

– Сей обычай всю Русь в единстве держит, – молвил Чудин. – Преемственность братьев на киевском столе не позволяет роду Ярославичей распасться на мелкие уделы, увязнуть в братоубийственной вражде.

Изяслав не стал спорить с Чудином, ведь тому всё едино не понять честолюбивых устремлений, кои владеют великим князем ещё со времён восстания киевской черни. Лишь покойная Гертруда всегда понимала Изяслава, только она сознавала, что всякий обычай – это палка о двух концах.

Изяслав в последнее время часто вспоминал Гертруду, поскольку пустота, образовавшаяся вокруг него после её смерти, порой пугала его. Великий князь перестал доверять своим ближним боярам, помня о том, что все они недолюбливали Гертруду при её жизни. Изяслав отныне не доверял Коснячко за его симпатии к Святославу, не доверял он и Туке за его симпатии ко Всеволоду. Изяслав невзлюбил Чудина за то, что тот открыто водит дружбу с митрополитом Георгием. Единственным человеком, кому Изяслав доверял, был постельничий Людек. Изяслав помнил, что Людек пользовался симпатией покойной Гертруды.

Прежде нелюбимого сына Святополка Изяслав посадил князем в Вышгороде, женив его на Эльжбете, ибо того и другого некогда добивалась от него Гертруда. Имя умершей жены вдруг обрело для Изяслава некий ореол святости, как и её желания, когда-то раздражавшие его. Друзья Гертруды пользовались неизменной милостью Изяслава. Те же, с кем Гертруда в прошлом постоянно ссорилась, ныне старались не показываться Изяславу на глаза.

В мае Борисоглебский каменный храм в Вышгороде был возведён под кровлю. Несмотря на то что внутренняя отделка ещё не была закончена, новая церковь была торжественно освящена митрополитом.

Несколько дней спустя толпы киевлян собрались возле маленькой деревянной церквушки Покрова Пресвятой Богородицы, в стенах которой хранились каменные саркофаги с прахом князей-мучеников. Грубо сработанные громоздкие каменные раки[155] княжеские слуги вынесли из церкви и установили на санях, в которые впряглись князья и бояре.

Шествие к городским воротам возглавляли печерские монахи с зажжёнными свечами в руках, за ними шли дьяконы с кадилами и пресвитеры, затем шли епископы и митрополит в роскошной ризе и митре, сверкающей драгоценными каменьями. Следом за священниками трое князей Ярославичей и их гридни тянули сани с саркофагом, в котором покоились останки князя Бориса Владимировича. Чуть позади старшие дружинники тащили сани с ракой Глеба Владимировича. Замыкали процессию несметные толпы народа. Над головами людей плыли, колыхаясь на ветру, княжеские стяги с ликами Христа, Богородицы и Георгия Победоносца.

За городскими воротами в сани были впряжены лошади. Дальнейший путь от Киева до Вышгорода каменные саркофаги преодолели на конной тяге.

Перед въездом в Вышгород лошадей выпрягли из саней, и за оглобли опять взялись князья и бояре. Кому не хватило места впереди саней, те подталкивали их сзади. На улицах Вышгорода торжественную процессию встречали местные жители и смерды из близлежащих деревень. Весть о перезахоронении мощей святых Бориса и Глеба мигом облетела всю округу.

Желающих попасть на литургию в Борисоглебскую церковь было так много, что те, кто не смог протиснуться внутрь храма, толпились на ступенях у главных врат, у входов в боковые приделы и на площади перед церковью, заваленной кучами строительного мусора. Добровольные пожертвования, медные и серебряные деньги, священники лопатами насыпали в сундуки для перевозки в Киев на подворье митрополита.

…В середине лета был, наконец, написан новый кодекс законов, получивший название «Правда Русской земли». Однако более распространённым его названием на грядущие времена стало – «Правда Ярославичей».

Снилось Святославу, будто Изяслав берёт его за руку и сажает на отцовский трон. При этом Изяслав молвит, словно жалуясь: «Устал я, брат, от вечно недовольных киевлян, от бояр своих твердолобых… Хочу отдохнуть от дел, а ты покуда поблюди стол великокняжеский. Сам ведь знаешь, за нашим народом нужен глаз да глаз!»

Говоря всё это, Изяслав с эдакой хитринкой в глазах подмигивает Святославу. Словно он чего-то недоговаривает или на что-то намекает.

Проснувшись, Святослав долго лежал в постели с открытыми глазами, пребывая под странным впечатлением от увиденного сна.

«Как было бы славно, ежели бы Изяслав сам уступил мне стол киевский, – думал Святослав. – Ведь не по себе ношу влачит Изяслав, на каждом шагу спотыкаясь. В былые годы Изяслав хотя бы умом Гертруды пробавлялся, а как не стало Гертруды, Изяслав и вовсе без ума остался. От его сына Ярополка в делах государственных и то больше проку!»

Раннее утро просачивалось сквозь разноцветные стёкла узких окон с закруглённым верхом, рассеивая полумрак в княжеской опочивальне.

Тишину нарушало лишь глубокое дыхание спящей Оды.

Святослав выбрался из-под одеяла, не делая резких движений, чтобы не разбудить жену. Он прошлёпал босыми ногами до скамьи, на которой лежала его одежда. Святославу вспомнились подробности вчерашнего вечера, как они с Одой играли в догонялки, резвясь, словно малые дети. Такой весёлой и беззаботной Святослав давно не видел Оду. И вообще, Ода вернулась из Саксонии какая-то другая – похорошевшая, полная сил и женственной прелести.

Для своих тридцати восьми лет Ода выглядит просто замечательно, о чём наперебой ей твердят жёны черниговских бояр.

Святослав же своим здоровьем недоволен: головные боли его мучают, поясницу постоянно ломит. Да ещё плешь на голове образовалась, как ни прикрывает её волосами Святослав, всё равно сверкает проклятая. Хоть шапку с головы не снимай!

Одеваясь, Святослав любовался спящей Одой, которая лежала на боку, разметав по подушке свои густые светлые волосы. Из-под одеяла виднелось белое обнажённое плечо Оды, локоть её правой руки и нежное округлое колено. Святославу захотелось поцеловать жену, но он сдержал себя, не желая нарушать сладкий сон Оды.

Из опочивальни Святослав прошёл в библиотеку, там он более часа листал книги на латыни и греческом языке. На этот раз Ода привезла из Саксонии в подарок супругу целый сундук книг.

За завтраком Ода, выполняя просьбу Святослава, опять принялась рассказывать о восстании саксонских герцогов и графов против германского короля Генриха. В этом восстании принимал участие и отец Оды, граф Штаденский Леопольд, ярый противник усиления королевской власти в Германии.

Ода не одобряла поступок отца. Ей нравился молодой честолюбивый король Генрих, замысливший подчинить себе не только своих зазнавшихся вассалов в Саксонии и Тюрингии, но и самого папу римского.

Святославу было известно, что Генрих принадлежит к Франконской династии германских королей, которые пришли к власти, свергнув Саксонскую династию. Святослав спросил у Оды: неужели саксонская знать собирается снова посадить на королевский трон своего ставленника?

Ода пожала плечами, не зная, что ответить мужу. Ей самой казалось, что саксонская знать выступила против короля, не желая, чтобы Генрих владел землями в Саксонии и строил там свои крепости. К тому же саксонские князья возмутились, когда Генрих потребовал у них часть земель, дарованных им прежними германскими королями.

– Неужели у твоего отца нет желания убить Генриха и завладеть короной? – Святослав заглянул в глаза Оде.

– Мой отец не столь кровожаден, – улыбнулась Ода. – Его вполне устроит такое положение вещей. Пусть Генрих пребывает в Майнце и не появляется в Саксонии и тем более не раздаёт саксонские земли наёмникам-швабам.

– Кто же, по-твоему, одерживает верх в этой войне? – опять спросил Святослав.

– Генрих был разбит у крепости Гарцбург, – ответила Ода. – Королевское войско покинуло Саксонию. Однако Генрих не сложил оружие. Вот увидишь, Генрих ещё себя покажет!

– Сколько лет твоему обожаемому Генриху? – Святослав взял со стола чашу с медовой сытой[156], но не пригубил из неё, ожидая ответа Оды.

– Семнадцать, – сказала Ода, утирая губы краем льняного рушника. – А что?

Святослав едва не рассмеялся.

– А то, лада моя, сожрут бедняжку Генриха его вассалы и косточек не оставят!

После утренней трапезы к Святославу, как обычно, пришёл боярин Веремуд, чтобы сыграть с ним в тавлеи, а заодно обсудить кое-какие дела.

Святослав в это утро был излишне рассеян и довольно быстро проиграл Веремуду. Святослав пожелал отыграться и снова расставил деревянные фигурки на клетчатой доске. Неожиданно пришёл дружинник и сообщил, что прибыл гонец из Киева.

– Веди его сюда, – промолвил Святослав, едва взглянув на дружинника. Все его мысли были заняты предстоящей игрой.

Дружинник удалился, но вскоре вернулся. Вместе с ним пришёл гонец.

Святослав сразу узнал в гонце Людека.

– Что-то стряслось? – насторожился Святослав, знавший, что Людек – самый доверенный человек у Изяслава.

– Стряслось, княже, – ответил Людек, сняв шапку и отвесив едва заметный поклон.

Святослав давно приметил, что постельничий Изяслава не очень-то любит кланяться.

– Надо бы потолковать наедине, княже, – негромко добавил Людек.

Заинтригованный Святослав поднялся со стула.

– Ступай за мной, – сказал он.

Они пришли в библиотеку.

– Что велел передать мне брат мой Изяслав? – спросил Святослав, усевшись в удобное кресло с подлокотниками.

– Брат твой Изяслав, княже, замыслил лишить тебя стола черниговского, а может, и самой жизни, – нарочито медленно проговорил Людек, слегка понизив голос. – Я сам ездил в Полоцк ко Всеславу и беседовал с ним, повинуясь воле Изяслава. Князь Изяслав готов уступить Всеславу Новгород и Псков, ежели тот исполчит свою рать на тебя и Всеволода. Всеслав потребовал себе также Смоленск. Изяслав взял время на раздумье. И вот четыре дня тому назад надумал-таки Изяслав уступить Всеславу и Смоленск в придачу.

Людек умолк, с ожиданием глядя на Святослава.

Святослав долго молчал, хмуря брови. Наконец он промолвил:

– Что толкнуло тебя, Людек, на измену своему князю? Ведь ты живёшь у Изяслава, как сыр в масле.

– Князь Изяслав слова не держит, – мрачно ответил Людек. – Он обещал разыскать и покарать убийц моего брата Койаты, но так ничего и не сделал. Брат мой гниёт в земле, а его убийцы до сих пор живы-здоровы. У нас в Польше такой обычай: коль князь не наказал преступника, значит, он взял его вину на себя. Своей изменой я мщу Изяславу за убийство моего брата.

«Похоже, лях не лжёт, – подумал Святослав. – Воистину, сон в руку!»

Боярин Веремуд помрачнел, когда узнал от Святослава всё то, что тому передал Людек.

– Стало быть, Изяслав, заключая мир со Всеславом, уже тогда держал нож за пазухой против братьев своих, – недовольно проговорил Веремуд. – Ох, и злыдень!

– Что делать станем, боярин? – напрямик спросил Святослав.

– Нужно опередить Изяслава, подымать полки и двигать на Киев! – решительно промолвил Веремуд. – В таком деле кто первый за меч взялся, тот и прав. Шли гонцов в Переяславль, княже. Надо бы и Всеволода поставить в известность о подлых тайных замыслах Изяслава.

Из опасения, что Всеволод по своей привычке станет колебаться и раздумывать, Святослав послал к нему целое посольство во главе с боярином Алком, братом Веремуда. Алку было велено любыми способами сподвигнуть Всеволода на поход против Изяслава.

На деле всё вышло быстро и гладко.

Всеволод без всяких колебаний изъявил готовность выступить против старшего брата. Видимо, в нём самом появились недобрые предчувствия после пышного приёма, оказанного Изяславом Всеславу в Киеве при заключении мира.

Переяславская дружина прибыла в Чернигов в конце марта, а уже в начале апреля соединённое войско двух братьев Ярославичей, перейдя через Днепр, расположилось станом близ княжеской усадьбы Берёстово в одном переходе от Киева.

Рано утром Изяслав был извещён о том, что родные братья исполчились на него, а после полудня к нему пожаловали послы от Святослава и Всеволода.

Изяслав встретил послов, сидя на троне, облачившись в длинную византийскую багряницу, с золотым венцом на голове. По сторонам от трона стояли вооружённые кмети[157], на скамьях вдоль стен зала сидели думные бояре и воеводы.

Послов было трое.

Изяслав сразу узнал переяславских бояр Шимона и Ратибора. Узнал он и черниговского боярина Алка.

Алк шёл впереди. Он же первым заговорил с Изяславом:

– Кланяемся тебе, великий князь. – Послы поклонились, сняв шапки. – Не серчай на прямоту и резкость речей наших, на то была воля твоих братьев, кои стоят с полками у Берёстова. Братья твои дают тебе три дня на то, чтобы уйти из Киева…

– Иль побеждён я в сече, что братья мои смеют мне приказывать?! – вскричал Изяслав объятый гневом. – Я ещё великий князь! За меня Бог и закон!

– Братья твои не станут чинить тебе препятствий, княже, – невозмутимо продолжил Алк. – Они предлагают тебе разойтись с ними миром.

– «Разойтись миром…» – фыркнул Изяслав. – Плевать я на них хотел! Так и передай моим братьям, боярин. А ещё скажи, что в моих полках воинов не меньше, чем у них. Без битвы я Киев не отдам. Смутьяны! Мерзавцы! Ох, доберусь я до них!.. Святослава посажу на цепь, как бешеного кобеля, а Всеволоду место в порубе. Людеку-изменнику велю язык отрезать. А теперь убирайтесь! Вон отсюда! Гоните их в шею!..

Изяслав так разбушевался, что послы сочли за лучшее поспешно убраться восвояси, благо главное они успели сказать.

Выслушав ответ, привезённый послами, Святослав с недоброй усмешкой заметил:

– Грозит нам Изяслав, а того не ведает, что у него самого крыша над головой горит.

У Святослава в Киеве было немало сторонников, которые извещали его о том, что киевляне не хотят сражаться за Изяслава. Более того, самые ярые приверженцы черниговского князя были готовы выдать ему Изяслава, как пленника.

Неотвратимость своего поражения вскоре осознал и Изяслав, когда тысяцкий Коснячко объявил ему решение киевского веча. Простой киевский люд постановил на сходке звать на великий стол Святослава Ярославича.

– Не обессудь, княже, но под твои знамёна киевляне не пойдут, – сказал Коснячко. – Заводилы в народе ратуют за брата твоего Святослава. К нему уже гонцы отправились. Чернь киевская готова открыть ворота Святославу.

Изяслав приказал Коснячко подымать дружину.

Однако пришедшие во дворец Чудин и Тука остудили воинственный пыл Изяслава.

– Старшая дружина не желает вставать меж двух огней, княже, – заявил Чудин. – Как мы станем сражаться с черниговцами и переяславцами, ежели нам в спину в любой момент могут ударить киевские простолюдины? Лучше тебе покориться братьям своим, княже.

Изяслав раздражённым молчаливым жестом повелел, чтобы его оставили одного. Чудин и Тука с поклоном удалились, стараясь не встречаться глазами с Изяславом.

«Сбываются предсказания Гертруды, – мрачно размышлял Изяслав, бродя в одиночестве по пустынным дворцовым залам. – Кругом измена! Ни на кого нельзя положиться! Я доверял Людеку, а он меня предал. Даже Гертруда не смогла распознать его подлую душонку!»

Изяслав стал обдумывать варианты убийства Святослава и Всеволода во время переговоров. А может, послать гонца в Полоцк с просьбой о помощи? Или попросить подмоги у поляков? Впрочем, Изяслав тут же отказался от этих намерений. Понятно, что ни Всеслав, ни Болеслав при всём желании не успеют выручить Изяслава из беды. Слишком внезапно обрушилась на Изяслава эта злая напасть!

Изяслав вызвал к себе Коснячко.

– Отправь гонца к моим братьям, – с трудом выдавил из себя великий князь. – Я принимаю их условия.

Коснячко понимающе кивнул и скрылся за дверью.

По приказу Изяслава двадцать возов было нагружено сокровищами из великокняжеской казны, ещё в двадцать возов уместились съестные припасы на дорогу. Путь предстоял неблизкий. Изяслав решил ехать в Краков, к Болеславу. Вместе с Изяславом собирались в дорогу его сыновья, младшая дружина и многочисленная челядь. Разделить участь изгнанников из киевских бояр согласились лишь трое: Коснячко, Микула Звездич и Всемил Гордеич.

Дабы не видеть злорадных лиц простых киевлян, Изяслав выехал из Киева затемно.

Обоз и конная свита князя-изгнанника, проехав сквозь высокие Лядские ворота, растянулись, подобно длинной змее, на извилистой дороге, ведущей к западным рубежам Руси.

На рассвете отряд Изяслава догнал черниговский дружинник Потаня.

– Чего тебе, гридень? – обратился Изяслав к Потане, повернув коня на обочину дороги.

Потаня снял шапку, не слезая с лошади. Вид у него был усталый.

– Князь, братья твои говорят тебе: не выноси сор из избы, – проговорил дружинник, облизав пересохшие губы. – Не езди в Польшу, княже. Братья твои готовы уступить тебе на выбор Туров иль Вышгород. Хочешь, Смоленск возьми.

– Не хочу, – холодно произнёс Изяслав и, понукая коня шпорами, проехал мимо Потани.

Потаня ехал следом за Изяславом, продолжая его уговаривать:

– Будь мудрее, княже. Полякам наши склоки токмо в радость. Коль не по душе тебе Смоленск, садись во Владимире. А сыновья твои могут сесть в Турове и Вышгороде.

Изяслав вновь отказался.

Потаня не отставал, уговаривая Изяслава, как капризного ребёнка.

Наконец Изяслав резко развернул своего жеребца и гневно крикнул в лицо Потане:

– Скажи Святославу, гридень, что я скоро вернусь на Русь! И вернусь не один! Тогда и рассчитаюсь с ним за всё.

Святослав и Всеволод въезжали в Киев под колокольный звон, их встречали толпы народа. Митрополит и весь церковный причт тоже вышли встречать двух князей-победителей.

У входа во дворец, выстроенный при Ярославе Мудром, большая группа киевских бояр и купцов встретили Святослава и Всеволода поклонами и хлебом-солью.

Всеволод всё время держался чуть позади, всем своим видом показывая, что истинный победитель ныне Святослав. Он же лишь правая рука Святослава.

Святослав же светился приветливой улыбкой, сыпал шутками и прибаутками направо и налево. Отведав горячего пшеничного каравая со щепоткой соли, Святослав радостно воскликнул, мол, он доселе не пробовал хлеба мягче и вкуснее этого.

Все вокруг засмеялись, поскольку и киевским и черниговским боярам было понятно, что сегодня сбылась, наконец, самая заветная мечта Святослава Ярославича.

Сопровождаемый Всеволодом и толпой бояр, Святослав обошёл весь дворец. Здесь прошло его детство, здесь же до самой смерти жил его мудрый отец. В этом дворце поначалу жил и Изяслав, став великим киевским князем. Напуганный восстанием киевской бедноты, Изяслав, вернувшись из Польши, выстроил для себя деревянный терем близ Михайловского Златоверхого собора, отгородив его от шумного Подола и верхних кварталов Киева бревенчатой стеной. Впрочем, в каменный отцовский дворец Изяслав наведывался довольно часто, ведь тут находилась его казна и была размещена его младшая дружина.

В тронном зале Святослава охватило непонятное волнение. С бьющимся сердцем он взошёл по ступенькам на возвышение, где стоял трон из морёного дуба с бронзовыми позолоченными подлокотниками, с высокой резной спинкой. Вот она, вершина власти! Вот он, предел мечтаний для всякого честолюбца! Вот оно, место самого старшего князя на Руси!

Изяслав занял этот трон в тридцать лет. Святославу удалось добыть для себя высокий киевский стол в сорок шесть лет.

«Ладно, – мысленно утешал себя Святослав, – лучше поздно, чем никогда. Главное, я добился своего. При этом я не обагрил свои руки кровью старшего брата».

Ода с замирающим сердцем вступила под своды белокаменного киевского дворца. Отныне это был её новый дом.

Святослав встречал супругу с распростёртыми объятиями.

– А вот и великая княгиня пожаловала! – засмеялся он. В следующий миг голос Святослава налился притворной строгостью, когда он повернулся к киевским боярам: – Кланяйтесь, почтенные, своей княгине! Кланяйтесь!..

Бояре поклонились: кто-то низко, кто-то лишь склонил голову.

Среди киевских бояр Ода заметила многих черниговских вельмож, приехавших в Киев вместе со Святославом.

Святослав самолично провёл Оду по всему дворцу, в конце прогулки приведя её в сокровищницу.

– Гляди, лада моя, как мы с тобой ныне богаты! – Святослав поднимал крышки больших сундуков, в которых покоились груды золотых и серебряных монет, россыпи самоцветных камней. – Не все богатства увёз с собой Изяслав, как видишь. Да и под силу ли ему было забрать всё, что хранится в сокровищнице!

Святослав смеялся, глядя на неподдельное изумление Оды при виде длинных деревянных полок, на которых рядами стояли золотые чеканные ендовы, бражницы, братины и чаши. На стенах было развешано оружие, украшенное позолотой и драгоценными каменьями: мечи, кинжалы, топорики-чеканы, секиры, стилеты… Тут же стояло множество кожаных мешков, набитых серебряными гривнами и арабскими дирхемами.

– Таких сокровищ нет даже у германского короля, – промолвила поражённая Ода, выйдя из сокровищницы.

– Да что там у короля германского, – усмехнулся Святослав, – у самого папы римского нет таких богатств! А у нас есть!

Святослав торжествующе расхохотался.

Поздно вечером, находясь с супругой в опочивальне, Святослав вдруг стал совсем другим, хмурым и задумчивым.

– О чём печалишься, свет мой? – допытывалась у мужа Ода. – Что терзает тебя?

– Изяслав-паскудник перехитрил меня, – мрачно ответил Святослав, – не ко Всеславу в Полоцк подался, а к Болеславу в Краков. Теперь он станет поляков на меня натравливать.

– Болеслав – зять твой, – сказала Ода. – Не поднимет он меч на тестя своего.

– Ты поляков не знаешь, милая, – тяжело вздохнул Святослав. – Поляки хоть и христиане, но живут по волчьим законам. У них убийство ближней родни – обычное дело. Брат режет брата, сын – отца, жена – мужа… И всё – ради власти и богатства. Так что для Болеслава поднять меч на тестя – плёвое дело.

– Что ты намерен делать? – спросила Ода, понимавшая, что её муж не из тех людей, которые почивают на лаврах после всякой удачи.

– Думаю вот… – неопределённо ответил Святослав.

Став великим князем, Святослав первым делом по-своему распределил княжеские столы.

Брату Всеволоду Святослав уступил Чернигов, тем самым подтвердив, что тот является вторым по могуществу князем на Руси. Владимира, сына Всеволода, которому уже исполнилось двадцать лет, Святослав перевёл из Смоленска во Владимир. Святослав давно приметил во Владимире Всеволодовиче недюжинное ратное умение, поэтому и решил держать его на польском порубежье на случай войны с Болеславом.

Своего старшего сына Глеба Святослав перевёл из Новгорода в Переяславль. Давыда Святослав посадил князем в Новгороде, а в Муром был отправлен Ярослав, младший сын Святослава. Олег и Роман остались на прежних княжеских столах: первый княжил в Ростово-Суздальской земле, второй – в Тмутаракани. Не забыл Святослав и про своего любимого племянника Бориса, посадив его князем в Вышгороде.

Ода как-то намекнула Святославу, мол, почему бы ему не перевести Олега из Ростова в Смоленск.

– Олегу уже двадцать пять лет, – молвила Ода. – По-моему, он достоин более высокого стола. Не век же ему в залесской глуши сидеть!

– Я и рад бы перевести Олега в Смоленск поближе к Киеву, – сказал Святослав. – Однако Смоленск принадлежит Всеволоду. Не ссориться же мне из-за Смоленска с братом. Я и так отнял у Всеволода Переяславль.

– Но ты же уступил Всеволоду Чернигов, – заметила Ода. – Разве ему этого мало? Чернигов гораздо больше Переяславля и от Степи подальше.

– Так-то оно так, – закивал головой Святослав. – Чернигов после Киева – второй град на Руси. Но у Всеволода в Чернигове лишь его молодшая дружина и слуги, а все бояре его остались в Переяславле. Черниговские же бояре признают во Всеволоде своего властелина токмо по закону, а по сути их повелителем был и остаюсь я. Всеволод понимает это. Может, поэтому Всеволоду так неуютно в Чернигове.

– Ну так и оставил бы Всеволода в его любимом Переяславле, – бросила Ода, – а Чернигов отдал бы Глебу. Небось бояре черниговские с большей охотой приняли бы твоего сына, нежели брата.

– Нельзя мне так поступать, – проворчал Святослав, – не по закону это. По Русской Правде, коль старший брат сидит на киевском столе, то следующий по старшинству брат должен сесть князем в Чернигове, а ещё более младший брат должен получить Переяславль. У нас так и было, покуда мы не согнали Изяслава с киевского стола. Теперь положение изменилось, поскольку нас, братьев, осталось двое. По закону мой старший сын должен сидеть князем в Переяславле, так как сей град является третьим по значимости после Киева и Чернигова. Таким образом, Глеб как бы уподобляется моему младшему брату. Уразумела?

– Нет, – коротко ответила Ода.

На этом разговор прекратился, поскольку Святослав не считал нужным убеждать в очевидном кого-либо, а Ода не стремилась выслушивать доводы мужа, полагая, что написанный закон скорее камень преткновения, нежели выход из возникающих затруднений при дележе власти.

Святослав был обеспокоен не только тем, что Изяслав нашёл прибежище в Польше, но и поведением игумена Феодосия, который открыто осуждал его за изгнание Изяслава. На праздничный пир, данный Святославом в честь своего вокняжения в Киеве, Феодосий не прибыл, хотя он был приглашён в числе первых. Более того, из Печерской обители прибыл монах и передал Святославу устное послание игумена Феодосия, из коего следовало, что там, где пируют на развалинах братней любви, ему, Феодосию, быть не пристало.

Всеволод повёл себя странно, когда Святослав предложил ему вместе с ним съездить в Печерскую обитель.

«Феодосий на тебя гневается, брат, – сказал Всеволод. – Тебе и ответ перед ним держать. А моё дело – сторона».

Святослав скрепя сердце собрался один ехать в гости к Феодосию.

– Хочешь, я с тобой поеду? – обратилась к мужу Ода.

– Не нужно, – сказал Святослав. И раздражённо добавил: – А то схимники печерские подумают, что я вознамерился повлиять на отца игумена прелестями своей супруги.

Из Печерской обители Святослав вернулся мрачнее тучи.

Ни с кем из своих приближённых бояр Святослав не стал откровенничать, лишь Оде он проговорился во хмелю о том, какими упрёками встретил его преподобный Феодосий.

– Укорял меня Феодосий тем, что я не просто закон нарушил, установленный Ярославом Мудрым, лишив киевского стола старшего брата, но изгнал Изяслава с Руси. Как будто я не предлагал Изяславу стол княжеский на отчей земле. Для Феодосия Изяслав ныне вроде мученика. А то, что Никон и Антоний, монахи печерские, в своё время спасались у меня в Чернигове от неправедного гнева Изяслава, про это Феодосий не вспоминает. Сильно же прельстил его Изяслав тем, что канонизировал Бориса и Глеба, выстроил храм в честь первых русских святых, пойдя наперекор Царьграду!

Я сказал Феодосию, мол, кабы не наше со Всеволодом вмешательство, то ничего у Изяслава не вышло бы. Не столковался бы тупоголовый Изяслав с митрополитом. Феодосий и за это меня упрекнул, дескать, тщеславием я объят и за славой людской гонюсь.

Ода внимательно выслушала Святослава. Затем она дала мужу совет:

– Изяслав выстроил церковь в честь святых Бориса и Глеба в Вышгороде, а ты возведи Борисоглебский храм в Киеве. Да ещё краше! В следующий раз Феодосию будет труднее тебя упрекать, свет мой, ибо за тебя встанут дела твои праведные.

Святослав мигом протрезвел: совет Оды ему понравился.

На другой день Святослав сел на коня и принялся ездить по Киеву, выбирая место для будущего храма. Вместе со Святославом отправились на эту конную прогулку боярин Зерновит и воевода Перенег.

Зерновит облюбовал место для храма на холме Щекавица. Перенег предлагал поставить церковь в честь святых Бориса и Глеба в Копырьевом околотке. Однако Святослав решил по-своему, ему приглянулось место на Подоле близ пристани на Почайне-реке. Пусть Борисоглебский храм видят не только киевляне, но и заморские гости, суда которых всё лето стоят у берегов Почайны. К тому же, рассудил Святослав, на Подоле совсем мало храмов по сравнению с Горой и Ярославовым Градом, хотя здесь проживает более половины населения Киева.

Митрополит Георгий, прознав о замысле Святослава, пожаловал к нему с упрёками. Мол, Святослав нарушает уговор о том, что храм в честь святых Бориса и Глеба не должен строиться в Киеве.

– Ставь сей храм где угодно, токмо не в Киеве, княже, – молвил владыка Георгий. – На том стоял и стоять буду! Изяслав мне крест целовал на этом.

– Изяслав крест целовал на сём уговоре, а я – нет, – огрызнулся Святослав. – Будет по-моему!

Крепко разругались Святослав и владыка Георгий, таких слов наговорили друг другу, какие и во хмелю не каждый скажет.

Митрополит Георгий на другой же день взошёл на торговый греческий корабль и отправился в Константинополь.

– Жаловаться патриарху поехал злыдень! – процедил сквозь зубы Святослав, когда ему сообщили о внезапном отъезде митрополита. – Не битьём, так катаньем хочет меня одолеть, пёсья душа!

В середине лета состоялось венчание Глеба и Янки, дочери Всеволода Ярославича.

Торжество происходило в Переяславле, где Глеб ныне держал свой княжеский стол. Несколько раз до этого Янка порывалась сама сбежать ко Глебу в Новгород. И вот случилось так, что её суженый вдруг сам приехал к ней в Переяславль. Ещё Янка была рада тому, что нелюбимая ею мачеха перебралась из Переяславля в Чернигов.

«Наконец-то ханская дочь не станет более осквернять своим присутствием покои, где некогда жила моя милая матушка», – с присущей ей прямотой заявила Янка Оде, приехавшей к ней на свадьбу.

Из всех братьев Глеба к нему на венчание пожаловал лишь Олег, да и тот пребывал в печали, схоронив недавно жену.

Ода радовалась в душе, что Олег овдовел, ибо в ней с новой силой вспыхнула страстная любовь к нему. В свои двадцать пять лет Олег стал статным витязем с мужественным лицом и властным голосом. За время разлуки с Олегом чувства Оды к нему не притупились, наоборот, Ода жила воспоминаниями о тех сладостных минутах, проведённых ею в объятиях Олега. Ода часто молила Господа о том, чтобы всё это опять вернулось к ней, и даже о том, чтобы в конце концов Олег стал её законным супругом.

После свадебных торжеств Олег вместе с отцом и мачехой приехал в Киев. Святослав не хотел так скоро отпускать от себя своего любимого сына, поэтому Олег задержался в Киеве на неопределённый срок. Желая, чтобы Олег поскорее забыл своё горе, Святослав велел Оде неотлучно находиться при нём, развлекая его беседами, воспоминаниями о детстве, тешить музыкой и пением. Святослав, сам того не подозревая, толкал Олега в объятия Оды.

– Покажи Олегу Киев, – наставлял супругу Святослав, – свози его в Вышгород и Василёв, покатайся с ним в ладье по Днепру. Пусть новые впечатления вытеснят из Олегова сердца боль утраты жены.

У самого Святослава забот было невпроворот. Перво-наперво Святослав отправил посольство в Краков с богатыми дарами и напоминанием Болеславу, что нынешний князь киевский ему более близкая родня, чем изгнанник Изяслав. Если договориться миром с Болеславом не удастся, тогда Святославу придётся готовиться к войне с поляками. А тут ещё неугомонный Всеслав гремит оружием в своём Полоцке. Против этого соседа Святославу всегда нужно держать войско наготове!

Другое посольство было отправлено Святославом в Царьград, дабы расстроить коварные замыслы митрополита Георгия, собравшегося обрушить на голову Святослава гнев патриарха и недовольство василевса.

Ода тянулась к Олегу, желая пробудить в нём прежний любовный пыл. Но Олег оставался к ней холоден и неприступен.

Ода пребывала в отчаянии. Она видела и чувствовала, что во всех поступках Олега теперь было больше разума, нежели пыла и чувств. И разум, как видно, не позволял Олегу преступить запретную черту.

«Повзрослел младень, – с горечью думала Ода, – понабрался меры в речах своих и поступках. Я же, наоборот, с годами эту меру совсем утратила. Мне и грех в сладость, лишь бы с милым Олегом!»

Однажды вечером, когда Олег и Ода остановились в Берёстове по пути из Василёва в Киев, между ними произошёл откровенный разговор. Затеяла его Ода, которая не переставала подыскивать отмычку к Олегову сердцу.

Мачеха и пасынок сидели у открытого окна и слушали соловьиные трели, долетавшие из тёмного ольшаника, разросшегося за частоколом, окружающим княжескую усадьбу.

Впервые за много дней общения с Олегом Ода решилась заговорить с ним о Млаве. Как случилось, что Млава умерла в столь юные лета?

– Недуг сей постиг Млаву после первых неудачных родов, – отвечал Олег на расспросы Оды. – Первенец наш родился мёртвым, а Млаву повитухи кое-как выходили. Хоть и оздоровела Млава, но прежней телесной крепости в ней уже не было. Чахла Млава, как сосёнка на болоте, покуда не угасла совсем. – Голос Олега дрогнул. – Схоронил я Млаву рядом с дочкой нашей мертворождённой, коей даже имя дать не успели. Нету у меня теперь ни жены, ни дочери. Видать, наказал меня Господь за грехи мои.

В этот миг Оде открылась вся глубина горя, пережитого Олегом. Пережитого, но не забытого.

– Это скорее козни дьявола, – промолвила Ода, нащупав в полумраке руку Олега. – Дьявол отнял у тебя одну дочь, зато Господь даровал тебе другую.

– О чём ты? – удивлённо пробормотал Олег. – Я не понимаю тебя.

– Помнишь, ночь перед твоим отъездом в Ростов? – таинственным голосом продолжила Ода. – Помнишь, как мы с тобой предавались любовной истоме в светлице Регелинды? После той ночи я забеременела.

Ода почувствовала, как Олег слегка стиснул её руку своими сильными пальцами.

– Я не стала вытравлять зачатое мною дитя, доносила его и родила прелестную дочку, – проговорила Ода. – Скоро ей исполнится три года.

– А как же отец? – волнуясь, спросил Олег. – Он ничего не заподозрил?

– Святослав ничего не знает об этом ребёнке, – спокойно ответила Ода. – Я рожала в Саксонии, куда загодя уехала, дабы никто ничего не заподозрил.

– А твои родственники в Саксонии? – вновь спросил Олег.

– Родственникам я объяснила, что якобы мой супруг больше не желает иметь детей, поэтому я намерена рожать втайне от него, – сказала Ода.

– Как ты назвала нашу дочь? – тихо спросил Олег.

– Её зовут Хильда, – так же тихо промолвила Ода.

Эту ночь Олег и Ода провели вместе.

…Вскоре Олег собрался в путь в свой стольный град Ростов.

Святослав, прощаясь с Олегом, просил его оказывать поддержку братьям Давыду и Ярославу, владения которых соседствовали не только с Олеговой вотчиной, но и с дикими лесными племенами.

Ода, поцеловав Олега, чуть слышно произнесла:

– Помни о нас! – Она сделала ударение на последнем слове.

Олег кивнул и соединил свои жадные уста с губами Оды, которая в этот миг показалась ему самой пленительной женщиной на свете.

Более года просидел мирно Всеслав в своём Полоцке с той поры, как вокняжился в Киеве Святослав Ярославич. Но, как говорят, любая тишина обманчива, а в тихом омуте черти водятся. Вдруг захотелось Всеславу подвигов ратных, и объявился он со своим буйным войском под Псковом. Псковичи, недолго думая, послали в Новгород за подмогой.

Давыд хоть и призвал новгородцев к оружию, но выступать против грозного полоцкого князя не собирался. Он разослал гонцов к Олегу в Ростов и к отцу в Киев. В посланиях своих Давыд нагородил одну небылицу на другую, дабы в Ростове и Киеве подумали, что положение у него совсем плачевное: безбожный Всеслав вот-вот в Новгород ворвётся!

Первым на помощь к Давыду пришёл Олег с ростовской дружиной.

– Почто пешцев не привёл, брат? – выразил своё неудовольствие Давыд. – У Всеслава, по слухам, пешей рати видимо-невидимо!

– Неужто оскудел пешими полками Новгород Великий? – усмехнулся Олег, глядя на озабоченного суетливого Давыда. – Не робей, брат. Одолеем мы Всеслава!

– Одолеть-то, конечно, одолеем, – проворчал Давыд, – но по колено в крови ходить будем. Слыхал небось про битву на речке Коземли, где наш брат Глеб некогда разбил Всеслава. Так после той сечи тамошние смерды три седьмицы погребали павших ратников Всеславовых и своих новгородцев, коих тоже полегло немало. Вот так-то, брат.

– Страшно-то как! – вновь усмехнулся Олег, желая позлить трусоватого Давыда.

Киевские полки пришли в Новгород под началом Глеба Святославича и переяславского воеводы Никифора.

Однако не дошло у братьев Святославичей дело до битвы с полоцким князем. Проведал Всеслав о могучей рати, исполчившейся на него в Новгороде, и торопливо ушёл со своими полками от Пскова в тёмные дремучие леса.

Давыд стал уговаривать братьев остаться у него в Новгороде до осени на тот случай, если коварный Всеслав отсидится в лесах до дождливой поры и снова нагрянет ко Пскову или в новгородские земли.

– Вам же ведомы повадки этого злодея! – говорил братьям Давыд.

Олег с радостью задержался в Новгороде, поскольку жизнь в этом большом городе била ключом в отличие от тихого Ростова. На Торгу ли, на пристани ли – всюду звучит речь заморских гостей. Каждое лето в Новгород едут торговать свеи, немцы, даны, греки, арабы… Каких только товаров не увидишь в новгородских торговых лабазах! Монеты самой разной чеканки ходят по рукам купцов и здешних менял!

Глебу и вовсе в Новгороде всё было родным и знакомым, ведь он долго тут сидел князем. Глеба в Новгороде любили и уважали: и бояре местные, и купцы, и ремесленный люд. А владыка Феодор обращался к Глебу по-отечески «сын мой». Не мог забыть владыка Феодор мужественного поведения Глеба во время смуты, когда толпа народа, ведомая волхвом, едва не растерзала епископа у дверей Софийского собора.

Глеб остался в Новгороде до осени, но не из желания стеречь Давыдовы владения от возможных набегов полочан, а совсем по другому поводу.

– В это лето в Новгород должны прийти ладьи датского короля Свена, на них прибудет дочь английского короля Гарольда, наречённая невеста нашего двоюродного брата Владимира Всеволодовича, – поведал братьям Глеб. – Мне велено встретить её и проводить до Киева, где состоится венчание.

Давыд изумлённо присвистнул.

– Эк, из какой дали везут невесту для Владимира! – проговорил он. – Ай да дядя Всеволод, постарался для любимого сыночка!

– Это тётка наша Елизавета Ярославна подыскала Владимиру невесту-англичанку, – пояснил Глеб. – Она ведь замужем за датским королём Свеном.

– Это не тот ли король Гарольд, павший в битве с нормандским герцогом Вильгельмом Рыжебородым девять лет тому назад? – спросил Олег.

– Тот самый, – ответил Глеб. – Сыновья Гарольда продолжают воевать с Вильгельмом Рыжебородым, но пока безуспешно. Им пытался помогать и датский король, да флот его был разбит нормандцами.

– Стало быть, невеста Владимира – бесприданница, – разочарованно заметил Давыд. – Она хоть хороша собой? И как её зовут?

– Зовут её Гита, – сказал Глеб. – Ей семнадцать лет. А вот какова она лицом и статью, не ведаю. Я сам не видел её.

Ладьи данов прибыли в Новгород в начале июля.

В свите англосаксонской невесты было около двухсот человек. Кроме нянек и служанок в окружении Гиты находилось два десятка знатных мужей, бывших приближённых покойного короля Гарольда, которые приехали на Русь вместе со своими семьями и слугами. Возглавлял свадебное посольство эрл[158] Вастибальд, мужественный человек, лицо которого было покрыто шрамами.

Никто из англосаксов не знал ни русского, ни греческого языка, а из русичей никто не знал англосаксонского наречия. Толмачами служили даны, которые часто бывали в Англии и часто принимали у себя английских купцов. К тому же даны были частыми гостями в Новгороде, поэтому русский язык им тоже был знаком.

Дочь Гарольда не выделялась ни особенной телесной статью, ни броской красотой лица. Она была стройна и невысока ростом. У неё было бледное, с тонкими чертами лицо, на котором лежала печать усталости после долгого путешествия на ладье, её светло-карие глаза были печальны. Гита была одета в длинное до пят тёмное платье и красивый вишнёвого цвета плащ с капюшоном.

Давыд сразу же назвал дочь Гарольда «серой мышкой», мол, она маловата ростом, не широка в бёдрах, не грудаста и не писаная красавица.

«Ещё и по-нашему не разумеет!» – посмеивался Давыд наедине с Олегом.

На другой день во время пира Гита вошла в трапезную отдохнувшая и похорошевшая, одетая в длинное белое платье с золототкаными узорами по вороту и на рукавах, с распущенными по плечам густыми каштановыми волосами, с золотой диадемой на челе. Давыд мигом прикусил свой насмешливый язык. Теперь он не переставал восхищаться Гитой. Оказывается, под облегающим платьем у дочери Гарольда прекрасно просматриваются и округлые бёдра, и тонкая талия, и упругая грудь… Гита даже стала как будто выше ростом!

– Кто бы мог подумать, что Гита всего за одну ночь сумеет подрасти на наших хлебах, – шепнул Давыд Олегу. – А до чего же она бела и мила, просто на загляденье. Вот повезло Владимиру!

Поскольку в день приезда у Гиты, утомлённой долгим путешествием, не было возможности познакомиться с двоюродными братьями её жениха, поэтому знакомство с ними у неё произошло перед началом застолья.

Сначала Вастибальд подвёл Гиту к Давыду, как к хозяину этого терема и властелину Новгорода.

Гита смущённо опустила глаза под пристальным взглядом Давыда.

Отвечая на вопросы Давыда о трудностях пути из Дании на Русь, Гита была предельно краткой. Толмач-дан быстро переводил её слова на русский язык.

Затем Вастибальд представил Гиту Глебу.

Глеб поздоровался с Гитой на ломаном английском и осведомился об её самочувствии.

Гита слегка улыбнулась, отвечая Глебу. Она прекрасно выспалась и осталась в восторге от русской бани.

Наконец, Гиту познакомили с Олегом, который сказал ей, что он желал бы увидеть ту землю, где рождаются столь прелестные девушки.

– Наверно, эта земля стоит того, чтобы сражаться за неё, не щадя себя, – добавил Олег, желая выразить своё восхищение доблестной гибелью в сражении короля Гарольда.

Толмач перевёл Гите сказанное Олегом. Девушка задержала на Олеге свой взгляд, внимательный и задумчивый.

– Я верю, что придёт время торжества англосаксов над нормандцами, – промолвила Гита. – Тогда я смогу навестить мою милую Англию. А тебя, добрый витязь, я возьму с собой. Я уверена, моя родина понравится тебе. За неё и впрямь не жаль отдать и саму жизнь.

Затем начался пир.

«Она далеко не глупа и не наивна, эта бледная девочка с серьёзными глазами, – думал Олег, сидя за пиршественным столом между Глебом и Давыдом. – Видит Бог, Гита станет Владимиру не токмо хорошей женой, но и мудрой советчицей».

Спустя несколько дней Глеб с дружиной и посольство англосаксов собрались в дорогу к стольному граду Киеву.

Перед самым отплытием ладей во время прощания на берегу Волхова Гита сама подошла к Олегу и через толмача спросила его, приедет ли он к ней на свадьбу.

Олег слегка растерялся, не зная, что сказать. Он не мог без отцовского повеления надолго оставить Ростов.

Олега выручил Глеб, который незаметно подтолкнул его локтем и негромко проронил:

– Не обижай отказом дочь короля, брат. А я замолвлю за тебя слово перед батюшкой.

– Я с великой радостью приеду к тебе на свадьбу, прекрасная дочь Гарольда, – промолвил Олег, прижав ладонь к груди. – Это большая честь для меня.

Гита с самым серьёзным видом выслушала перевод из уст толмача. В следующий миг её нежное, чуть удлинённое лицо озарилось приветливой улыбкой.

– Вот и замечательно! – воскликнул вездесущий Вастибальд. – В знак нашей вечной дружбы и родства мы смешаем на этой свадьбе ваш хмельной мёд и наш пенный эль[159]. Думаю, получится забористая штука!

Вастибальд расхохотался и похлопал Олега по плечу, не в силах скрыть свою симпатию к нему.

Женитьбой Владимира на дочери англосаксонского короля Святослав хотел увенчать все свои успехи, коих он достиг, находясь на киевском столе. Это через Святослава шли переговоры с Елизаветой Ярославной и её мужем, датским королём Свеном, сватавшим Гиту за русского князя.

Поначалу Елизавета Ярославна просила Святослава соединить брачными узами Гиту и Олега, узнав, что тот недавно овдовел. Однако этому решительно воспротивилась Ода, заявив, что Олег достоин дочери более могущественного правителя. Святослав согласился с Одой. Ему не хотелось принимать в свою семью принцессу из невесть какого королевского дома, к тому же лишившегося у себя на родине владений и власти. Поэтому Святослав предложил в мужья Гите старшего из сыновей Всеволода Ярославича – Владимира.

Всеволод не стал возражать против этого брака, поскольку издавна питал симпатии к англосаксам. Он даже выучил английский язык ещё задолго до гибели короля Гарольда.

Венчал новобрачных сам митрополит, недавно вернувшийся в Киев из Царьграда.

Ни патриарх, ни василевс не одобрили ссору митрополита Георгия с великим киевским князем, поскольку оба взирали на православную Русь как на свой последний оплот в нелёгкой борьбе, которую вела Византия с сельджуками на востоке и с норманнами на западе. Василевс ромеев Михаил Дука взывал к Святославу Ярославичу о помощи. Император был готов уступить русским воинам все крепости в Болгарии и на границе с венграми, желая удержать владения империи по Дунаю.

Святослав хоть и заверил послов василевса, что готов послать русские полки в Болгарию, но при этом он не сказал, когда именно собирается это сделать. Прежде всего, Святослав намеревался поддержать своего зятя Болеслава в войне с чешским князем Вратиславом. Болеслав тоже прислал своих послов в Киев. При этом Болеслав не просил, а требовал подмоги от Святослава, обещая тому в благодарность за это не помогать беглецу Изяславу отвоёвывать киевский стол.

Святослав в свою очередь потребовал от Болеслава, чтобы тот выпроводил Изяслава из своих владений. Пусть Изяслав-зануда едет обивать пороги в Италию или к германскому королю!

«Вот разобьём с Болеславом Вратислава, а мы его непременно разобьём, тогда можно будет вмешаться и в византийские дела, – размышлял Святослав, сидя за свадебным столом и глядя на веселье вокруг. – Но я не стану помогать ромеям, а просто отниму у них земли в Тавриде и по Дунаю. Довольно Византии оттеснять Русь от тёплого моря и европейской торговли!»

В глубине души Святослав мечтал повторить походы своего знаменитого прадеда Святослава Игоревича на Балканы, дабы закрепить за Русью устье Дуная и часть Болгарии.

По окончании свадебного торжества Владимир Всеволодович с юной женой уехал к себе в град Владимир-Волынский. Всеволод Ярославич вернулся в Чернигов. Глеб и Янка отбыли в Переяславль.

Олег ненадолго задержался в Киеве.

В одной из бесед Святослав сказал сыну:

– На будущее лето готовь дружину к дальнему походу. В Богемию пойдём.

– Помогать Болеславу против чехов? – догадался Олег.

Святослав с улыбкой кивнул.

– Не увязнем ли мы в этой войне, ведь чехи – враг упорный, – высказал опасение Олег. – И не будет ли это на руку Изяславу? Вдруг германский король даст войско Изяславу, с которым он двинется на Киев?

– Всё, что может дать Изяславу король германский, это свою последнюю рубаху и рваные сапоги, – насмешливо проговорил Святослав. – Генрих сам тесним со всех сторон своими непокорными вассалами, до Изяслава ли ему!

– Стало быть, по весне седлать коней! – бодро промолвил Олег, тоном и взглядом давая понять отцу, что он засиделся в Ростове и рад грядущему дальнему походу.

– По весне, сынок, – подтвердил Святослав, любивший меч не менее, чем книгу.

Нежданно-негаданно в Киеве объявилось посольство из Германии. Во главе посольства стоял настоятель трирского собора Бурхардт, сводный брат Оды.

Святослав принял посланцев короля Генриха, догадываясь, что речь пойдёт об изгнаннике Изяславе. По этой причине Святослав пригласил на эту встречу также Олега и своих ближних бояр. Святославу уже было известно, что Изяслав, изгнанный из Польши, нашёл прибежище в Майнце, столице германского короля.

Немецкие послы, облачённые в длинные серо-коричневые одежды, смахивали на монахов, хотя священником среди них был только Бурхардт.

Глава посольства имел тучное телосложение. Его широкое плутоватое лицо с маленькими глазками и приплюснутым носом излучало добродушие. В его речи сквозили мягкие и вкрадчивые нотки. При этом хитрая слащавая улыбка то и дело появлялась у Бурхардта на губах, маленьких и красивых, как у женщины.

Свою речь, обращённую к Святославу, Бурхардт начал издалека, вспомнив про дружественные связи Руси с Германией ещё со времён Ярослава Мудрого. Постепенно разговор зашёл и об Изяславе, «достойном сыне своего покойного мудрого отца», как выразился Бурхардт.

– А я, стало быть, недостойный сын Ярослава Мудрого, так? – прервал старшего посла Святослав. – Однако за меня, недостойного, граф Штаденский отдал замуж свою дочь и твою сестру, герр Бурхардт.

– Именно это обстоятельство внушает мне надежду, что нам, как родственникам, удастся договориться, князь, – мягко промолвил Бурхардт. – Мой король недоволен твоими действиями, ведь ты, княже, попираешь отцовский закон. Правда на стороне обиженного тобой Изяслава! Если ты не уступишь ему киевский трон, то мой король будет вынужден объявить тебе войну.

– Слабый грозит сильному! – усмехнулся Святослав, переглянувшись со своими боярами. – Я-то и сегодня, и завтра, и через месяц останусь великим князем на Руси, а вот удержится ли на троне правдолюбец Генрих, ещё надобно поглядеть.

– Мой король… – начал было Бурхардт.

Но Святослав не дал ему договорить:

– Твой король прогневил даже папу римского, который грозит ему отлучением от церкви. Я уже не говорю про саксонскую знать, которая ущемляет королевские права Генриха. Пребывая в столь бедственном положении, Генрих ещё осмеливается мне грозить?! Да он просто безумец, твой король!

Бурхардт был смущён и растерян. Он никак не ожидал от Святослава такой осведомлённости в европейских делах.

«Придётся действовать через Оду», – подумал Бурхардт.

Разговор об Изяславе вновь зашёл за обедом в присутствии Оды. Теперь Бурхардт уже не угрожал, а скорее увещевал Святослава, упрашивая его вернуть трон старшему брату. Причём Бурхардт то и дело бросал на сестру выразительные взгляды, ожидая поддержки от неё.

Однако Ода хранила молчание. По её замкнутому виду можно было понять, что заботы брата её не касаются. Более того, она нисколько не сочувствует Изяславу.

В конце обеда Святослав, решив потешить именитого гостя хотя бы призраком надежды на успех в возложенном на него деле, предложил Бурхардту сыграть с ним в тавлеи.

– Коль выиграешь, герр Бурхардт, так и быть, уступлю я киевский стол Изяславу, – сказал Святослав. – А нет – ты станешь моим тайным союзником и соглядатаем при дворе короля Генриха.

– Согласен, – после краткого раздумья согласился посол.

Перед началом игры Святослав и Бурхардт поклялись на святом распятии сдержать данное только что обещание.

Присутствующий при этом Олег изумился тому, с какой лёгкостью отец отважился на эту рискованную затею.

«Отец даже не ведает, каков игрок этот Бурхардт! – думал Олег, наблюдая, как слуги расставляют на доске в чёрно-белую клетку вырезанные из слоновой кости изящные шахматные фигурки. – Отец же до сего случая ни разу не играл с ним! Что это – легкомыслие или какой-то расчёт?»

Святослав благородно уступил Бурхардту белые фигуры.

Пока немец обдумывал свой первый ход, Святослав жестом подозвал к себе одного из челядинцев, что-то прошептав ему на ухо. Челядинец изумлённо вытаращил глаза на князя, кивнул головой и мигом удалился из трапезной.

После первых же ходов белых фигур стало ясно, что противник Святославу попался достойный. Бурхардт уверенно атаковал лёгкими и тяжёлыми фигурами центр чёрных, лишив маневренности их ферзя. Святослав с самого начала игры держал оборону, причём не всегда успешно.

Внезапно в игре произошёл перелом.

В светлицу вереницей вошли рабыни, которые принесли вино и различные закуски. Девушки были совершенно нагие, с распущенными по плечам длинными русыми волосами. Поставив на стол вино и сладости, невольницы принялись кружиться вокруг князя и его гостя, который не мог оторвать свой восхищённый взор от стольких юных красавиц. Девушки улыбались и подмигивали Бурхардту, протягивали ему то чашу с вином, то сладкий пирожок, то медовое печенье… То одна, то другая рабыня будто ненароком слегка задевала посла своим округлым бедром или пышной грудью.

Игра совсем разладилась у Бурхардта. Он прозевал два опасных хода со стороны чёрных, стал терять фигуры и темп атаки.

А тут ещё, по знаку Святослава, в трапезной появились музыканты и заиграли на гуслях, дудках и сопелках разудалый мотив, под который обнажённые рабыни стали танцевать откровенно непристойный танец.

Олег был смущён этим действом, поскольку здесь же присутствовала Ода, тоже наблюдающая за игрой.

Святослав не обращал на Оду никакого внимания. Он посмеивался, хлопал в ладоши, подзадоривал танцующих рабынь, а сам краем глаза неотступно следил за клетчатой доской, где разворачивалась завершающая фаза шахматной битвы.

– Слава Богу, что ради твоего выигрыша, муженёк, не пришлось обнажаться и мне! – сердито бросила супругу Ода, направляясь к дверям.

– Ступай, милая! – весело воскликнул Святослав вослед супруге. – Сие зрелище и впрямь не для твоих прекрасных очей!

Бурхардт наконец догадался, что всё происходящее вокруг есть коварная уловка Святослава. Нагие танцующие рабыни нарушили сосредоточенный строй мыслей Бурхардта, отвлекли его от игры. Между тем чёрные фигуры выправили своё положение на доске и начали вовсю теснить белых.

Святослав азартно щёлкал пальцами, начиная охоту за белым королём, сразив перед этим белого ферзя. Ему в отличие от Бурхардта нисколько не мешала ни музыка, ни мелькающие перед глазами соблазнительно-прелестные невольницы, лишённые одежд.

– Нет, так играть совершенно невозможно! – раздражённо воскликнул Бурхардт. – Так нечестно, князь. Эти голые девки мешают мне думать!

– Вот как? – Святослав сделал удивлённое лицо. – А мне так, наоборот, музыка и женские прелести вострят мысль!

– Это я уже понял, князь, – проворчал Бурхардт, обречённо глядя на шахматную доску, где белый король находился в окружении чёрных фигур.

– Тебе шах, друг мой, – улыбаясь, сказал Святослав, делая ход чёрным ферзём.

Белый король отступил в сторону на одну клетку.

На него тотчас напал чёрный всадник.

– Снова шах! – произнёс Святослав.

– Сдаюсь, – мрачно проговорил Бурхардт.

Святослав махнул рукой. По этому знаку музыканты и голые рабыни торопливо покинули светлицу. Они сделали своё дело.

– Побеждать нужно уметь в любых условиях, друг мой, – назидательным тоном промолвил Святослав, вставая из-за стола. – А то вам, германцам, подавай и безоблачный день, и Божье расположение, и численное превосходство… Дабы кому-то диктовать условия, их надо сначала создать.

Святослав добавил что-то на латыни, при этом подмигнув Олегу.

Недовольный Бурхардт в ответ тоже бросил фразу на латинском языке, грузно поднявшись со стула.

– Ну вот и договорились по-родственному, – рассмеялся Святослав и дружески похлопал посла по широкой спине.