Стояло лето, и жара уже несколько недель держалась такая, какой я в тех краях не припомню. Только по вечерам иногда обдувало ветерком, и тогда я в расстегнутой рубашке усаживался на верхнюю ступеньку невысокой лесенки, ведшей в сад, потягивал пиво и вбирал в легкие посвежевший воздух.

В редакцию я ездил исключительно в тех случаях, когда увернуться не удавалось. В городе, во-первых, было настоящее пекло, во-вторых, Паркер в последнее время стал действовать мне на нервы. Он безостановочно оправдывался в том, что ему теперь, мол, приходится сотрудничать с правой партией, которая в результате недавних выборов провела своего человека на пост бургомистра в городе с населением в пятьдесят тысяч жителей. Похоже, оправдания Паркера предназначались в первую очередь мне, а не остальным сотрудникам, хоть я ему не раз повторял, что это совершенно лишнее — мне было без разницы, что он делает.

— Я им не симпатизирую, — говорил я ему, — и никогда симпатизировать не буду. Но ты здесь главный редактор, так что поступай как знаешь.

— Ты не понимаешь, — отвечал он.

— Не поговорить ли нам о чем-то другом?

— Можешь подсказать, о чем?

Вот именно, о чем? Тем летом ровно ничего не происходило. При всякой удобной возможности я добирался до аэродрома на севере города, поднимал машину в воздух и летел на юг, до самых озер, делал разворот над горами и опять летел на север, к густым лесам на границе. Иногда начинало казаться, что и летать мне надоедает, и это заставляло задуматься. Что мне еще оставалось? Кроме чтения, сидения в фейсбуке и трепотни по телефону с разбросанными по свету друзьями-приятелями — коллегами из газет и журналов, в которых я раньше работал, да еще моего старого «Форда-Мустанга», не было иных средств убить свободное время. Потом я снова внушал себе, что нет причины опасаться того, чего я по временам опасался: что я теряю ту легкость, которая позволяла ни на чем особенно не зацикливаться. Нет, говорил я себе, это просто меланхолия, и виновна в ней одуряющая жара, подчинившая себе всё и вся, — меланхолия и ничего больше, и она от меня отвяжется, как только спадет зной.

Я не всегда заходил в редакцию, когда бывал в городе. Иной раз просто сидел в кафе на одной из старых улиц, и пил кофе, и строил глазки официантке, албанке с черными как смоль волосами, всегда носившей узкие, обтягивающие вещи, и спрашивал ее, ну как, не надумала ли она кой-чего, но она в ответ только смеялась и показывала свою руку с надетым на палец узким золотым кольцом, украшенным прозрачным камешком.

— Так ты от него еще не ушла? — любопытствовал я каждый раз.

Но даже вот так перекинуться словцом не слишком-то меня развлекало. Я уже прикидывал, не уехать ли на пару дней — куда-нибудь, где попрохладней; я подумывал о Балтийском море или, может быть, в таком случае лучше прямиком в Скандинавию, в рекламном вкладыше я что-то читал о Южной Швеции, — и тут я как раз познакомился с Инес.

Прежде она мне уже попадалась на глаза, и я слышал, что она учительница и переехала сюда из столицы не так давно, но больше мне ничего не было известно. И возможно, причина, отчего я вообще с ней заговорил, скрывалась в моем необычном тогдашнем настроении или в потребности разнообразить это жуткое лето хоть каким-то событием, заставить его побыстрей закончиться. Иначе с чего бы мне с ней заговаривать? Она была светленькая, блондинка, а мне всегда больше нравились темноволосые. Кроме того, по-настоящему связываться с кем-то из поселка у меня и в мыслях не было.

С тележкой из супермаркета она катила через парковку, прямо на меня. Поначалу казалось: шедший следом мужчина, одетый в костюм несмотря на жару, был ее спутником, но он вдруг остановился, развернулся и покатил в обратном направлении. Это был сотрудник местной администрации, уполномоченный по вопросам строительства, с ним я однажды имел случай пообщаться, вдобавок он иногда появлялся на том же аэродроме. Прическа у него была незабываемая — облекала голову совсем как шлем. В те выходные состоялось праздничное открытие супермаркета. На улице был поставлен киоск с курами гриль — полкурицы в комплекте с пивом за пять с полтиной, — а у входных дверей урчал компрессор, качавший воздух в желто-красный надувной городок, который возвышался перед грузовыми воротами, и в нем все еще прыгало несколько детишек. Ее машина была припаркована рядом с моей; оба правых колеса заехали на белую линию разметки. В магазине я ее не заметил, впрочем, внутри я мало на что обратил внимание, разве только на большой наплыв покупателей — особенно в мясном отделе и в отделе напитков толклось много народу; я и сам как следует запасся пивом. Мне незачем было с ней заговаривать, незачем и здороваться. Пускай здесь было еще в ходу здороваться даже с чужими, — но я, проведя годы в больших городах, успел расстаться с этой привычкой.

— Тоже по акции? — осведомился я, указывая на содержимое ее тележки.

— Что? — спросила она.

— Джин, — сказал я. — Он тоже по акции? На пиво скидка тридцать процентов.

Она нахмурилась и принялась распихивать по багажнику шесть или семь бутылок с желтыми этикетками и большую упаковку с тоником.

— Да нет, вроде без скидки, — сказала она.

Она захлопнула багажник, но тот закрылся не сразу. Потом отвезла тележку на место и, прежде чем сесть в машину, мельком улыбнулась мне без всякого особого выражения. Я все еще стоял, прислонясь к своему «Мустангу». Это была модель семьдесят четвертого года, я купил его в Америке, потом перевез сюда и страшно им гордился. Я остро ощущал его отсутствие, как отсутствие собаки, если он — что, к сожалению, случалось в последнее время нередко, — опять стоял в мастерской.

Время приближалось к шести, но покупатели все еще подъезжали, хотя магазин скоро закрывался. Продавец кур уже начал чистить свой гриль, на шампуре медленно вращались последние непроданные цыплята; жир из них давно вытек, но казалось, с каждым оборотом они продолжали уменьшаться в размерах. Я подумывал, не поехать ли на реку окунуться, — это был единственный способ ненадолго избавиться от жары. Наши машины стояли вплотную одна к другой, поэтому я не спешил садиться и ждал, пока учительница отъедет. Я проверил мобильник: ни звонков, ни сообщений — и спрятал его обратно. Все были в отпусках… Я знал, что немного позже вернусь в город, для начала пропущу стаканчик у албанки, а потом позвоню Кристине, и меня охватывала усталость при мысли о ее голосе, который произнесет: «Да, я дома…» или «Да, еще не сплю…»

Такая усталость мне тоже была в новинку, и я опять подумал: скорее бы кончилась эта жара… Кто-то, проходя через парковку, окликнул меня по имени; краешком глаза я видел, что он махнул мне рукой, и я тоже крикнул: «Привет!», толком не взглянув в его сторону, и тоже помахал.

— Можешь на секунду одолжить мне мобильник?

Я и не заметил, как она снова вышла из машины.

— Конечно, — сказал я, вытащил телефон, разблокировал и протянул ей. — Тебе что-то нужно?

Сдвинув брови, она набрала номер и поднесла телефон к уху.

— Нужен механик, — ответила она, взглянув на меня.

— А что такое? Не заводится?

Она опустила телефон и вернула его мне.

— Не заводится, — сказала она.

— Давай я попробую.

— Раньше такого не случалось.

— Я попытаюсь.

— Можно мне опять телефон?

Пока она снова набирала номер, я сел в ее машину и попробовал запустить двигатель, но безрезультатно. Я вылез.

— Досадно, что у меня нет стартовых проводов, — сказал я. — Обычно я вожу их с собой.

— Мне надо домой, — сказала она.

В тот момент на стоянке никого не было. Из супермаркета вышла довольно молодая женщина, за ней — другая, с малышом в слинге; обе толкали перед собой битком набитые тележки, как вдруг откуда ни возьмись перед ними выросли двое чернокожих, которые со смехом и шуточками схватили тележки, намереваясь их довезти, помочь женщинам их разгрузить и в итоге забрать себе монетки, вставленные в замок, — но женщины, оторопев на секунду, вырвали тележки у них из рук и почти бегом устремились к своим машинам; парни что-то крикнули им вслед, рассмеялись и вернулись к своим рюкзакам, брошенным в тени у входа (интересно, они там и раньше лежали?).

— Но у кого-нибудь наверняка найдутся провода, — сказал я, подумав о том типе из администрации. — Пойду спрошу.

Через несколько минут я снова стоял рядом с ней, пожимая плечами:

— Похоже, ни у кого нет. Но я могу подвезти тебя домой, если хочешь.

Я вновь посмотрел на входные двери супермаркета, соображая, куда подевался тот, из администрации; я его нигде не мог найти.

Она жила в районе новой застройки, примыкавшем к кладбищу. Тут я еще никогда не бывал, потому что во времена моего детства этого района не существовало. Когда-то я знал всю здешнюю округу назубок, так досконально, как ни одно другое место впоследствии. В ту пору здесь простирались луга, никем не кошенные. Новый район я видел лишь из окна машины. Домики не различались ничем, кроме окраски стен — ярко-желтой или ослепительно голубой. Я медленно ехал по улице, а в многочисленных застекленных поверхностях сияли отсветы вечернего солнца.

— Вот, по левой стороне, — указала она в самом конце улицы. Я затормозил. Дом выглядел точь-в-точь как остальные. Единственное: он был белым. Его окружал крохотный садик, и это смотрелось так, словно кто-то уселся на слишком маленькое полотенце. Провисший шезлонге опущенной спинкой, модель семидесятых-восьмидесятых годов, стоял у садовой ограды, а кругом были разбросаны игрушки.

— Что ты делаешь завтра вечером?

Она потянулась за сумочкой.

— Сходим вместе поужинать?

— Нет, — отвечала она.

— А послезавтра?

Она издала короткий смешок:

— Спасибо за помощь.

Она вылезла из машины и, не оборачиваясь, направилась к дому. Открыла незапертую дверь.

Я включил передачу и тронулся с места. Но как только я прибавил скорость, захлопало в глушителе — перебои зажигания, время от времени такое случалось.

Дома меня поджидал кот. Он сидел прямо, навострив уши, и сразу поднялся, как только меня увидал. Негромко мяукнув, он зашел в дом вместе со мной. Я открыл банку с кормом и вывалил содержимое в миску, стоявшую у вешалки; пока он расправлялся с едой, я пару раз погладил его по голове.

Потом я достал из холодильника бутылку пива, открыл дверь в сад, уселся на ступеньку и стал вслушиваться в почти беззвучный шелест листвы. От соседских домов не доносилось ни звука. Немного спустя пришел кот, уселся передо мной и начал неторопливо, тщательно умываться. Я наблюдал за ним и тут вспомнил, что учительницу, кажется, зовут Инес. Когда пива оставалось на донышке, мне вдруг пришла в голову тема для еженедельной колонки; я допил бутылку, отставил ее в сторону, достал ноутбук, надел наушники, открыл программу и начал диктовать: «Что бы мы делали, что делало бы страждущее человечество под гнетом такой жары, какая одолевает нас в последние недели, не будь у нас этого благословенного изобретения, холодильника…» Через десять минут текст был готов, я его перечитал, одно предложение добавил, в другом месте сократил — и отослал файл в редакцию, нашей ассистентке. Затем убрал компьютер и снова сел на ступеньку. Осоловелыми глазами я следил за плясавшими в воздухе листьями, казавшимися мне чьими-то крохотными ножками. Кот улегся и тихо мурлыкал. Когда я наконец поднялся на ноги, он тоже встал и потянулся. По скрипучей лестнице я взошел на верхний этаж, где были спальня и ванная. Я вряд ли вернулся бы в эти места пять лет назад, не оставь мне тетка по завещанию этот дом, в котором мне был знаком каждый закуток, потому что здесь я и вырос, — я был сирота, единственный, кто выжил при крушении катера.

Наутро меня разбудил звонок Паркера. Я взглянул на часы, было начало восьмого. Светило солнце, свет пробивался сквозь плотную, тяжелую ткань занавесок, придавая им такой оттенок, такую мягкость, какими в другое время они не обладали. Мне это напомнило пробуждение в детстве, в особенный, праздничный день.

— Сегодня воскресенье, Паркер, — я приподнялся и откашлялся.

— Знаю, — отвечал он.

— Ну и что тебе надо?

Произошел несчастный случай. Старик, хорошо за восемьдесят, ночью свалился откуда-то с верхотуры и умер. Это случилось в нашей округе, и Паркер хотел, чтобы я туда съездил.

— Что, так срочно? И зачем туда ехать? Я просто еще раз переговорю с полицией, — предложил я. — Ты с кем разговаривал?

— Мне обязательно нужно фото, — сказал Паркер. Ему было явно трудно выговорить эту фразу; по крайней мере мне так показалось.

— Наступают худые времена?

— Какие есть. Из всего надо по возможности извлекать выгоду.

— И что же мне фотографировать? Труп?

Я рассмеялся, до того абсурдно все это выглядело; ведь мы как-никак считались приличной газетой.

— Нет, — отвечал Паркер с таким выражением, будто воспринял вопрос всерьез. — Лестницу. Усвоил?

— Ну и ну, — сказал я.

— Статью жду к трем часам дня.

Я досадовал не оттого, что он разбудил меня в такую рань, и даже не оттого, что из его слов проистекал вывод: отныне нам придется подстраиваться к крикливо-сенсационному стилю. Больше всего меня злило, что сегодня не удастся съездить на аэродром.

Я встал с постели, отдернул занавески, натянул холщовые брюки, изрядно прохудившиеся на заду и выше колен. Спустившись вниз, на кухню, я сварил кофе; затем открыл дверь, выпустил кота на улицу и снял задвижку с кошачьего лаза, чтобы он мог вернуться, когда приспичит. Пока я пил кофе, он снова был тут как тут, я отставил свою чашку в сторону и наполнил его миску.

Имя, которое назвал Паркер, было мне смутно знакомо, но я отсутствовал в здешних краях больше двадцати лет, и мне понадобилось время, чтобы вспомнить: у нас в классе был мальчик с такой фамилией. Только мы называли его иначе (возможно, поэтому моя память сработала не сразу), у него было прозвище: Флор, — но отчего, этого я и в школьные годы не сумел бы объяснить. Я пытался припомнить что-то более конкретное, но ничего не получалось. В памяти засело только то, что он был мне несимпатичен, да и прочим тоже мало нравился, хотя теперь я начисто забыл, из-за чего. С ним мало кто общался, и на переменах он все время был сам по себе. Короче говоря, у меня не было ощущения, будто меня ожидает что-то интересное, когда через несколько часов после звонка Паркера он предстал передо мной в огромной, перепачканной пылезащитной маске, доходившей до самых глаз.

Когда я добрался до места, был почти полдень, и я подумал: возможно, они обедают, и постучал в дверь дома. Однако никто не отворил, и я решил обойти здание кругом. Типичный для этих мест, хорошо сохранившийся крестьянский двор с издалека приметными сотовыми антеннами на крыше, а рядом еще несколько построек. Двери в хлев были распахнуты, я подошел ближе и увидал двоих людей за работой — оба были в синих комбинезонах, в бейсболках, с одинаковыми респираторами, так что в первый момент я не сообразил, что передо мной мужчина и женщина. Впрочем, распознать это было и впрямь трудно по причине густой, тяжелой, почти невыносимой вони, шедшей из хлева, — у меня аж в глазах защипало. Как только Флор меня заметил, он быстро подошел ко мне, захлопнув за собой дверь, как будто не желал, чтобы я заглядывал внутрь; дверь закрылась плотно, как впаянная. Остановившись передо мной, он что-то сказал, но я не расслышал. Только тогда он стащил маску. Резинка глубоко врезалась в кожу; это было похоже на татуировку или, скорее, на какое-то клеймо. Белые отпечатки постепенно становились такими же красными, как все остальное лицо, — да, раскаленно-багрового цвета с синюшным оттенком, — и все же следы от резинок были еще заметны, теперь они напоминали мне высохшее русло реки, которое я когда-то видел в Испании.

Он был совсем не похож на прежнего мальчишку, чье лицо я успел-таки изучить на последнем групповом снимке нашего класса. Я бы его ни за что не узнал, и он вроде бы тоже меня не вспомнил.

— Тебе чего? — спросил он.

— Я из газеты, — отвечал я.

По его виду трудно было понять, что он об этом думает. Он просто смотрел на меня и молчал.

По поводу несчастного случая.

Внезапно мне пришло в голову, что тут какое-то недоразумение. Наверно, был еще кто-то другой с тем же именем и фамилией. Иначе как мог Флор вот так равнодушно стоять передо мной, как могли они заниматься повседневной работой, словно ничего не произошло?

— Или это случилось не здесь?

— Ну, здесь. Ночью.

Выходит, путаницы никакой не было. Я представил себе, до какой степени изумилась бы моя тетушка. «Во всем нужно соблюдать форму, — любила повторять она, — все прочее — вульгарщина и ничего больше».

— Твой отец? — спросил я.

— Да.

— Сколько ему было?

— Восемьдесят семь.

— А мать?

Мне трудно было задавать все эти вопросы, ради которых я сюда и приехал, ради которых Паркер меня прислал, однако задавать их было проще, чем я думал, не в последнюю очередь оттого, что мой собеседник не выказывал особых эмоций. Я вдруг почувствовал себя так, будто перенесся в начальную пору моей журналистской карьеры; пока меня не перевели на внешнюю политику, я несколько месяцев писал для хроники одной межрегиональной газеты. Тогда сообщать о несчастных случаях, убийствах, кражах приходилось чуть ли не каждый день, так мне сейчас казалось.

— Ее давно нет в живых.

— Если можно, я бы сделал фото.

— Фотографировать? Его уже увезли.

— Да не труп… не усопшего. А лестницу, где это произошло.

— Зачем?

— Значит, нельзя?

Он раздраженно тряхнул головой.

— Только если по-быстрому.

— Это одна минута.

Он двинулся вперед, я за ним. Не обтерев грязь с сапог, он вошел в дом, где было прохладно, чуть ли не холодно. В кухне на столе, на буфете и в мойке стояла немытая посуда, обсиженная роями мух — они сидели, точно приклеились, и даже при нашем появлении не разлетелись. Окна кухни смотрели на пустой, чисто выметенный внутренний двор, а коридор вел к узкой, крутой лестнице на второй этаж. Тут Флор и остановился.

— Здесь? — спросил я.

— Да, — отвечал он.

— Ночью, ты сказал?

— Ну да, около одиннадцати.

— Он жил там, наверху?

— Да, там его комната.

— Кстати, примите мои соболезнования, — вдруг спохватился я.

Здесь было теплее, чем в сенях. Воздух был спертый. Помещения — с низкими потолками и темные, несмотря на яркий дневной свет снаружи. Слышно было лишь жужжание мух — когда они чистили крылышки и когда спаривались.

— Могу я подняться? Фотографировать желательно сверху, — сказал я. — Освещение лучше.

Тут я задумался, разуваться или нет, и не успел он ответить, как я уже махнул рукой:

— Да ладно, и так сойдет. Сниму отсюда.

Я достал камеру, выставил автоматический режим и пару раз щелкнул наугад.

Он отступил на несколько шагов и прислонился к стене, у дверей в сени. Со скрещенными на груди руками он казался выше ростом. Только теперь я заметил вход в жилую комнату.

— Готово? — спросил он.

— Да, — отвечал я, убирая камеру. Он вышел, я за ним. Проходя, я заглянул в комнату, отделенную от кухни раздвижной дверью, наполовину открытой. Света туда проникало еще меньше, чем в кухню, и я мало что различил, кроме стола, перед которым стоял один-единственный стул.

— Кто его обнаружил? — спросил я.

— Моя жена, — ответил он, даже не обернувшись.

— А ты?

— Был в свинарнике.

— Так поздно?

— Это еще не поздно.

Разговаривать с его женой, вероятно, было уже ни к чему. Мы остановились перед домом. Воздух снаружи — пусть жаркий, сухой, пропитанный вонью — был все же не таким удушливым, как внутри дома; ладно, и то облегчение. Из поселка открывался вид на горы; здесь, значительно южнее, а значит, ближе к ним, видно было только лесистое предгорье, которое при взгляде из поселка скрадывалось далью, за исключением тех дней, когда дул фён: тогда даже самые отдаленные подробности ландшафта можно было различить ясно, как под увеличительным стеклом.

— Еще что-то надо?

— А? Да нет. Заметка будет совсем короткая.

Мой взгляд задержался на одном из холмов, на него я сначала не обратил внимания. Странно даже, что не обратил. Он резко выделялся среди других. Его округлая вершина была словно выбрита, и прямая светло-коричневая просека вела снизу вверх; определенно, ее проложили совсем недавно, за те недели, пока я не поднимался в небо. Чем дольше я смотрел, тем настойчивее мне казалось, что там, наверху, была какая-то надпись, какие-то буквы. Но вполне возможно, это был обман, игра света; в те жаркие дни в воздухе часто зыбилось марево. Когда я вновь обернулся к Флору, настроение у него, похоже, переменилось; теперь он смотрел на меня как на агрессора, чужака.

— Наверно, выйдет уже завтра, — сказал я.

Он вскинул брови и сделал несколько шагов по направлению к хлеву, потом остановился и обернулся, уперев руки в боки.

— До свидания, — сказал я и сел в машину. Со скоростью пешехода, не больше, ехал я по длинной, усыпанной щебнем подъездной дороге, по краям которой стояли старые узловатые фруктовые деревья, обросшие омелой, иные и вовсе сбросившие листву. А в зеркале заднего вида, за облаком пыли, поднятым широкими покрышками, несмотря на небольшую скорость, я еще некоторое время видел Флора, пока тот в один момент не исчез.

Вторую половину дня я провел в редакции: писал статью, потом приводил в порядок свой письменный стол, расчерченный полосками солнечного света. Гул, издаваемый кондиционером, включенным на полную мощность, доносился, казалось, откуда-то издалека. На главной площади города, у нас под окнами, почти никого не было, и в офисе тоже было пусто, если не считать меня, ассистентки и нового практиканта, полноватого молодого человека лет двадцати пяти в очках с роговой оправой — именно такие тогда еще были в моде. Паркер в тот день так и не показался. У меня никогда и в мыслях не было, что остаться здесь, работать в этом городе может стать для меня чем-то значимым, не просто экспериментом. По моему твердому убеждению (и как раз в этом, по большей части, состояла привлекательность подобного опыта), все это был не более чем эпизод — однажды он отольется в историю, которую я смогу рассказывать до конца своих дней. Дескать, понимаете ли, меня, наконец, такая тоска одолела в этом захолустье… Около пяти я позвонил Кристине, но та не брала трубку. Уехав с работы, я вернулся домой и весь вечер провел в саду. Перед тем как лечь, еще разок попробовал дозвониться Кристине, но опять без толку.

На следующий день вышла газета с моей статьей на первой полосе. Фотография занимала треть листа, и уже одно это придавало газете непривычный вид. Номера, выходившие в последующие дни, выглядели не столь эффектно (впрочем, не лучше ли назвать снимок старой деревянной лестницы, без всяких особых примет, всего-навсего нелепым снимком, тем более что он получился темным, несмотря на вспышку?) — по той простой причине, что больше ровным счетом ничего не происходило. Абсолютное — или почти абсолютное — отсутствие событий. Жара не спадала, и я чувствовал себя вымотанным, даже доехать до аэродрома не хватало сил. А ведь при желании я мог бы ездить туда чуть не каждый день: для полетов погода была самая подходящая, и времени у меня было предостаточно. Вероятно, с другими творилось то же самое. Иначе как объяснить, что в воздухе не видно было ни одной машины? Только по вечерам, когда становилось немного прохладнее (листья большого дерева — они обмахивали меня тысячью крохотных вееров), я приходил в себя и сразу пытался дозвониться до Кристины. Но ничего не получалось, так что после дюжины — да, дюжины, я вел счет — бесплодных попыток я удалил ее номер. И через несколько минут ощутил, как лицо ее пропадает из моей памяти, будто заодно я стер и его. У меня больше не получалось представить себе ее облик, знакомые черты расплывались, они словно бы исчезали под струящейся водой, которую ветер подернул рябью.

Наступило время уборки урожая, и над нашим захолустьем с утра до вечера висела желтая пыль.

Раньше в страдную пору везде суетились люди, теперь видны были только силуэты за огромными тонированными ветровыми и боковыми стеклами техники; в сумерках, если такие машины ехали вам навстречу, эти силуэты напоминали несуразно больших птиц.

Когда я притормозил у ее дома, она лежала в саду в шезлонге, обратив лицо к небу, в лифе-бикини и коротких шортах песочного цвета, и держала в руке стакан с торчавшей из него полосатой соломинкой. Солнечных очков на ней не было; в мою сторону она взглянула только тогда, когда я вылез из машины и подошел к ограде, но и то взглянула лишь на секунду. Потом опять уставилась в небо, не закрывая глаз, только немного прищурив их, так, будто яркий свет ей нипочем.

— Хотел спросить, все ли в порядке с машиной, — сказал я.

— Да, — отвечала она.

— А что с ней такое было?

— Понятия не имею.

— Наверно, аккумулятор.

— Здесь лето всегда такое? — спросила она после некоторой заминки.

— Не всегда. А впрочем, не знаю. Я и сам вернулся в эти края всего пару лет назад.

— Просто невыносимо, — сказала она. — Даже детям душно.

Я был поражен. Хоть я и заметил игрушки, но думал, они принадлежат другим жильцам.

— У тебя есть дети?

— Их в такую жару и бульдозером не вытащишь из дому.

На это я ничего не сказал. До меня дошло, что других жильцов тут нет, а дом, возможно, даже ее собственный.

— Сразу пропало желание ужинать вместе? — Теперь она повернула ко мне голову и улыбнулась. — Ничего. Удивляюсь только, что ты этого не знал.

— Откуда мне знать? — Не желая того, я поднял руку, как бы обороняясь.

— И верно, откуда, — она сделала глоток через соломинку. — Томми! — крикнула она.

В дверном проеме появился мальчик лет семи-восьми, темноволосый, худенький. Он посмотрел сначала на меня, потом на нее.

— Чего? — он спрятал руки в карманы штанов.

— Поди сюда, Томми.

Он неохотно побрел к ней через сад. Она притянула его к себе, и он, наконец-то вытащив руки из карманов, плюхнулся рядом с ней на лежак.

— Что вы делаете?

— Играем.

— Ты не слышал, что я тебя звала?

— Нет.

— Можешь еще кое-что для меня приготовить?

— А что?

— Ты же сам знаешь. Так здорово, как у тебя, ни у кого не получается. Даже у того бармена в Венеции. Помнишь его, Томми?

— Ты каждый раз меня об этом спрашиваешь.

— Ну и?

— А это кто? — спросил он, поглядев на меня.

— Он мне помог, когда сломалась машина, — сказала она. — Вот, Томми, будь так добр.

Ребенок взял стакан, встал и пошел прочь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в дверях; тогда я снова обернулся к ней, а она тем временем уже опять глядела в небо; там и сям по высокой ясной лазури плыли нежные облачка, волнистые, как внутренность раковины или как гофрированная жесть.

— Ну и? Ты на сегодня еще что-то планировал?

Я обрадовался, так как этим вопросом она облегчала мое положение. Женщина с детьми — это, в самом деле, было не для меня.

— Ничего особенного. Может, ненадолго съезжу искупаться, — сказал я, отодвинувшись от ограды.

— А куда?

— На реке есть парочка хороших мест.

— И то неплохо, — сказала она.

— А ты? У тебя какие-нибудь дела?

— Ах, — вздохнула она, отрицательно покачав головой.

— Ну, тогда… — сказал я.

— А где эти места?

— Если хочешь, как-нибудь покажу.

— Почему бы и нет, — отвечала она.

— Вот именно, почему бы и нет, — сказал я.

Я подошел к машине и открыл дверцу. Когда я вновь обернулся, она стояла у ограды.

— Почему бы, собственно, не прямо сейчас?

Снова появился Томми, в руке стакан, полный до краев. Она взяла стакан и сделала большой глоток. В раскаленном воздухе я различил запах джина.

— Гм? — она протянула мне стакан.

— Нет, спасибо.

Она сделала еще глоток, потом вернула стакан мальчику.

— Отнесешь это в кухню, Томми? Я ненадолго уеду, но скоро вернусь.

— А куда ты едешь?

— Через час буду дома. Присмотришь за Самантой? А стакан прикрой крышкой, ладно? Терпеть не могу, когда мухи ползают.

Садовая калитка легко скрипнула, хлопнула — и почти в тот же миг Инес очутилась на переднем сиденье. Почему я не догадался сказать, что у меня еще куча работы? Намечавшееся прощание приняло неожиданный оборот, но теперь мне ничего не оставалось, как тоже сесть в машину.

— Шикарный автомобиль.

— Спасибо.

Я включил зажигание, раздался хлопок, и машина тронулась.

Через четверть часа я припарковался на обочине, мы вышли и лесной тропинкой побрели к запруде. Шум воды раздавался громче обычного, а может, это я внимательней вслушивался. Хоть у дороги стояло еще машины три-четыре и несколько мотороллеров, здесь мы оказались совершенно одни. Я расстелил коврик, который нес под мышкой, и присел на него. Стянул с ног мокасины, снял рубашку и брюки. Она тем временем подошла к воде, попробовала ступнями воду, но тут же отдернула — и опять надела сандалии. Словно замечтавшись, бродила она взад-вперед по берегу. Через несколько минут вернулась и села рядом со мной.

Вода искрилась под вечерним солнцем, припекавшим не хуже полуденного. Когда сделалось жарко до невозможности, я вскочил, помчался к реке — так быстро, как удавалось бежать по большим камням, — и бросился в воду. В первое мгновение я ничего не ощутил, лишь через несколько секунд ледяной обруч сдавил мне грудь. Я сделал два-три быстрых гребка, пару раз нырнул и вынырнул, затем кое-как выбрался на берег, встряхнулся, отжал воду с волос.

— А-а! — завывал я. — А-а!

Это было божественно. Переступая по камням (моим ногам, занемевшим от ледяной воды, они казались мягкими, словно поросшими мхом), я пошел назад к коврику, на котором растянулась Инес, прикрыв лицо рукой. Я прилег рядом с ней, стараясь, чтобы не капала вода, плечом отодвинул в сторону подвернувшийся камень — и больше не двигался. Шум воды был настолько громким, настолько пронзительным, что казалось, она течет сквозь тебя или над тобой. Откуда-то с реки вдруг донеслись голоса, резкий выкрик и смех. Потом опять лишь могучий, глубинный рокот. Постепенно я снова стал ощущать солнечное тепло, кожа расслабилась. Я повернул голову к Инес.

— Не хочешь окунуться? Попробуй, просто фантастика! А то солнце уйдет.

Она вздохнула так, как будто я сказал нечто, вызвавшее у нее недовольство или по меньшей мере несогласие. И тут она вдруг привалилась ко мне и поцеловала — глаза ее были открыты, но она на меня не смотрела — поцеловала так, что можно было вообразить: я ее о том просил и она не могла отказать; ничего, дескать, не поделаешь. Потом столь же внезапно отпрянула и легла рядом. Я привстал. Она лежала без движения, как за минуту до того, точно ничего не произошло. Я хотел было вымолвить хоть слово, но так ничего и не сказал. Что за странная особа, думал я. За излучиной реки что-то блеснуло над водой, словно воздух в одной крохотной точке воспламенился, — это рыболов закинул спиннинг с блесной.

Когда солнце скрылось за вершинами деревьев, мне стало холодно. Почувствовав легкий озноб, я оделся.

— Поехали?

— Пожалуй.

На обратном пути я включил радио. Мне хотелось говорить, и в то же время хотелось молчать.

Мы подъехали к ее дому. На втором этаже горел свет.

— Спасибо. Действительно красивое место.

Она вылезла из машины, захлопнула дверцу.

Я смотрел ей вслед; она миновала садовую калитку и скрылась в доме. Всю дорогу я думал о том, что ситуация эта вряд ли повторится. Уж я-то, во всяком случае, сюда больше не вернусь. Мне вдруг пришло в голову: я забыл об одной вещи, которую хотел выяснить; возможно оттого, что меня ошеломило ее поведение, я забыл спросить, знает ли она того типа из администрации.

Дома я покормил кота; стоя, съел бутерброд, выпил бутылку пива и рано отправился в постель. Взял с полки сборник стихов и почитал полчаса, прежде чем выключить свет. Только я задремал, как стукнула заслонка кошачьего лаза; я проснулся и теперь уже долго не мог уснуть.

Миновала неделя, пока я снова увиделся с Паркером. Его дверь была приоткрыта, а значит, он был на месте. Я постучался.

— Входи, — сказал он, не отрывая глаз от экрана компьютера. Он выглядел немного усталым, возможно, просто от жары.

— Как прошла поездка? — спросил я, полагая, что он был в отъезде; такое случалось нередко.

— Не угадал. Я болел. Летний грипп.

— Вот угораздило. Ходил к врачу?

— Само собой.

— Ты и сейчас неважнецки выглядишь. Совсем как ощипанная курица.

Убрав пальцы с клавиатуры, он уставился на меня.

— Твоя еженедельная колонка была на этот раз не блеск.

— Моя ода холодильнику?

— Состряпано на скорую руку.

— Зато в своем роде остроумно. Что, кто-нибудь был недоволен? — ухмыльнулся я.

— Ты не больно-то себя утруждаешь.

— Не больно-то. С этим не спорю.

Он снова повернулся к компьютеру и чуточку подвинул монитор.

— И все же, Паркер, — сказал я, — для той воскресной статьи я все-таки здорово поработал. Строчить подобную дребедень не так-то легко.

На его губах блуждало подобие улыбки.

— Ты хотел немного поизмываться над ним, верно? — спросил я.

— Над кем? — он посмотрел на меня.

— Над Флором. Ты и в школе так поступал. Я совсем забыл, но пока писал статью, опять вспомнил.

— Нет-нет, — сказал он. — Чепуха. Я не затем тебя посылал. И никогда я над ним не измывался. Бернхарда, да, дразнил. Но Флора?

Я спрятал руки в карманы.

— Сбегаю-ка я в супермаркет. Тебе чего-нибудь принести?

— Спасибо, нет.

Возможно, я ошибался, но мне показалось, что пик жары наконец прошел. По крайней мере, я уже не чувствовал себя таким ватным, как в предыдущие недели. Проходя мимо фонтана на площади (вокруг него часто играли дети, но в это время дня никого не было), я машинально рассек ладонью водную струю.

— От кондиционеров недолго и заболеть. На улице обливаешься потом, как свинья, а тут сразу ныряешь в холодный воздух, — сказал я, вернувшись.

Я принес Паркеру апельсиновый сок в пластиковом стаканчике — свежевыжатый, из кафе в пассаже — и поставил ему под нос.

— Я на такие перемены не реагирую.

— А твой грипп, — сказал я, — не думаешь, что он как-то с этим связан?

— Ерунда. Это твоя статья довела меня до болезни.

— Моя статья?

— То, что человек способен до такого докатиться. Неужели тебя это нисколько не волнует?

Он откинулся назад, смотрел на меня и ждал ответа. Но мне ничего не приходило в голову.

— Не знаю, — ответил я.

— Подумать только, он не знает.

— Меня это действительно мало волнует. Вероятно, особенность психического склада.

— Иногда я перечитываю кое-что из того, что ты писал для «Зюддойче».[1] Статьи в самом деле были хороши.

Он беседовал скорее сам с собой. Возникла пауза.

— На завтра у нас все готово? — спросил я.

— Нет. Сейчас отправлю тебе парочку сообщений информагентства.

Я вернулся к своему столу и занялся препарированием сообщений, которые меня уже поджидали. Раньше даже в наискучнейших редакциях, где мне доводилось работать, обычно бывало шумно, а в наши дни только и слышно, что стрекотание клавиш, и даже оно становится все тише; лишь изредка кто-нибудь поговорит по телефону.

Перед тем как уйти, я опять постучался к Паркеру.

— Не бери в голову, — сказал я. — Ведь, в итоге, все равно занятно читается — разве нет?

Он покачал головой.

— Нет, — ответил он.

Я часто поражался тому, насколько остро люди иногда всё воспринимают; эту способность я давно утратил, о чем, впрочем, не слишком печалился: ведь сожалеть о чем-то — это тоже своего рода способность. Я стоял у лифта и ждал, когда раскроются створки, но тут в моей голове мелькнула одна мысль, и я опять вернулся в кабинет Паркера.

— Знаешь, о чем я сейчас вспомнил? Ты в самом деле над ним прикалывался. Из-за его отца. Не помню только, что в нем такого было.

— Экоактивист. Адепт какого-то эзотерического учения. Питался исключительно овощами, никаких средств передвижения не признавал, всё пешим ходом, мылся холодной водой и только на свежем воздухе, даже зимой. Над этим многие подтрунивали. Но чтобы я дразнил Флора из-за его отца — такого не припомню. Не исключено, конечно. Я вообще быстро забываю все неприятное. Однако личных причин, чтобы раздувать эту историю, у меня не было. К сожалению, не было. Мне было бы даже приятней, имейся на то личные причины.

Часом позже я был на аэродроме. Разбег, курс на север, машина быстро набрала высоту. Такой идеальной погоды для полетов в нынешнем году еще не было: ни воздушных ям, ни болтанки. Миновав город, я развернул самолет, так что город опять показался в поле зрения, и, обогнув его, полетел на юг. Подо мной простирались пожухлые пустые поля; некоторые были уже перепаханы. Постепенно полей становилось все меньше, а светло-зеленых прямоугольников лугов все больше, потом потянулась лесистая местность. Было тут и несколько деревушек, их очертания с каждым годом выглядели все более рваными, и все ярче сверкали панели солнечных батарей и голубые пятна плавательных бассейнов.

Ближе к предгорьям я сбавил скорость и немного снизился, а перед лысым холмом, виденным мною из усадьбы Флора, опустился еще ниже. Со всей отчетливостью я различил буквы, сколоченные из досок, выкрашенные в ярко-красный цвет и все вместе составлявшие слово «УКРАДЕНО». Буквы эти, пускай не такие громадные (метра полтора в высоту, так что в длину слово получилось метров десять-двенадцать), напомнили мне знаменитую надпись, которую я часто видел в Лос-Анджелесе;[2] вот только количество букв немного не совпадало. Здесь надпись смастерили совсем недавно. Я дважды облетел холм, затем продолжил свой обычный маршрут.

Приземлившись и зарулив на стоянку, я еще малость поболтал с другими авиалюбителями, собравшимися у домика хозяина аэродрома, курившими и потягивавшими «Ред булл» из банок, купленных здесь же в автомате. Они обсуждали, не отправиться ли сообща еще куда-нибудь, но я сказал, что у меня куча дел и я с ними не пойду. На это один из присутствующих спросил, не заболел ли я. И верно, я обычно с ними ходил, а то и сам проявлял инициативу и, в принципе, любил посидеть в компании. Было еще не поздно, когда я переступил порог своего дома. Кот не показывался, и корм стоял нетронутый. Я переоделся и пешком отправился в трактир.

За одним из столиков сидела компания маляров, они разговаривали по-польски или по-русски, но в основном молчали и знай себе попивали пиво — только у одного был бокал с вином. Мне сразу вспомнилась пирамида пустых ведер из-под краски перед зданием школы. Время каникул…

Моя тетушка бдительно следила за тем, чтобы я поменьше знался с деревенскими. Я ни разу не спросил, отчего она, в жизни не покидавшая поселка, до такой степени о том печется, а сама она этого никак не объясняла. Мне, допустим, очень хотелось, чтобы она, моя опекунша, не была такой строгой, однако я ее слушался, относился к ней с уважением, а когда мне исполнилось десять лет, я перешел учиться в городскую гимназию, и с тех пор положение исправилось, потому что с тамошними друзьями я мог проводить после уроков столько времени, сколько захочу.

Во всяком случае, обитатели поселка меня знали. Знали, где я живу, в какое время зажигается и гаснет свет в моих окнах, на каких машинах я езжу; знали, что я пишу для «Рундшау»[3] и регулярно бываю на аэродроме. Возможно, поэтому они считали, что и я, в свою очередь, знаю здесь всех и каждого или имею о них хоть какое-то представление. В самом деле, я еще помнил одного-другого, но об остальных даже приблизительного понятия не имел. Слишком много лет прошло… Не знал я и веснушчатого типа, обосновавшегося рядом со мной у стойки. Лет ему, пожалуй, было немногим больше, чем мне, хоть выглядел он значительно старше. Сорок пять, может, ближе к пятидесяти, волосы высветленные, уложены торчком. Одежда рабочая, как у маляров, только более темная.

— Что заказываем? — спросила кельнерша, опершись кулаками о стойку передо мной.

Я заказал маленькое пиво, и когда она поставила передо мной стакан, сначала пригубил горьковатую белую пену, особенно освежающую в жару. Обтер губы и обернулся к соседу по стойке.

— Флор соорудил такую надпись, ее даже сверху видать, — брякнул я наудачу.

Мужик, повертев в руках свой стакан, взглянул на меня. Его глаза поблескивали и все время бегали.

— Да только ему это мало поможет.

Он был пьян, язык порядком заплетался.

— Не так, что ли? Какой ему прок с того, что ты пролетишь над холмом и прочитаешь? Хотел бы я это знать…

Я сказал, что меня долго не было в здешних краях, и спросил, что все это означает: действительно ли у Флора изъяли землю и как так вышло. Это случилось пару месяцев назад, нет, прошлой осенью, ответил тот и перестал вертеть свой стакан, — Бехам («Бехам из совета общины», добавил он, как будто их было несколько) прицепился тогда к Флору. Они хотели купить у него кусок леса, чтобы поставить там несколько ветрогенераторов. Флор, дела у которого в последние годы, как и у других здешних фермеров, шли неважно, почуял свой шанс, начал с ними усиленно торговаться, однако перегнул палку. В конце концов его «для общественных нужд», как это обычно называется, лишили права владения участком, выплатив мизерную компенсацию. Потом в кратчайшие сроки проложили просеку, а Флор возьми да сооруди эту надпись — вот и все, что произошло. Чтобы поведать мне эту историю, соседу потребовалось минут десять; окончив ее, он допил пиво.

— Оттого он и лез на рожон, — добавил тот после непродолжительного молчания, причем язык у него ворочался лучше, чем до сих пор. — Всякому дураку известно, что там наверху нет ветра… Эй, Сандра, налей-ка мне еще пивка. И ему тоже. Я угощаю.

— Спасибо, — сказал я, — мне хватит. Авось в другой раз. Сейчас мне пора.

Я допил свой стакан, положил на стойку несколько монет и пошел.

— Чего? Что такое? Ты куда? — кричал он мне вслед.

До меня донеслось, как он заплетающимся языком сказал, обращаясь к кельнерше:

— Вот дурень… Этот дурень ведь только сию минуту пришел!

Каждый четверг после летучки мы с коллегами отправлялись в пиццерию. Это была моя идея. Звали обычно всех присутствовавших, но в итоге в ресторанчике «Франческо» появлялись одни и те же лица. На этот раз возможность посидеть в компании меня не прельщала, очень скоро мне захотелось побыть одному, у себя в саду. Возможно, я вдобавок ко всему прочему перерождался в отшельника? Практикант — у него единственного в нашей редакции, если не считать Паркера, было высшее образование, почти законченное, ему оставалось сдать последние экзамены и дописать магистерскую работу, — тоже пошел с нами. За столом он сидел совсем как школьник, сам практически ни слова не говорил и то и дело хихикал над любой мелочью. Оттого что он вел себя подобным образом, все остальные обращались с ним так, будто у него еще молоко на губах не обсохло. Я обратился к нему с каким-то вопросом, не слишком существенным, но и не праздным, а он в ответ опять захихикал, будто услышал шуточку. Я смотрел на него и вспоминал наших прежних практикантов. Все они были жуть как похожи один на другого. Нынешний лишь потому не обзавелся бородой, что она у него плохо росла. И вообще, случалось ли такое, что кто-нибудь из них в чем-нибудь ошибался?

— Вам даже в голову не приходит, что вы можете ошибиться, — высказал я свою мысль вслух, а он, на секунду испугавшись, сразу же опять улыбнулся. — Так кто же будет воспринимать вас всерьез?

— Что ты имеешь в виду?

— Что все вы — никчемное поколение.

— Не понимаю, с чего ты взял. Почему?

Таковы уж они все. Не мог он мне, что ли, сказать, чтобы я заткнулся? Что я и сам принадлежу к никчемному поколению? Тогда я обнял бы его, как друга, и сказал: «Ты прав. Давай-ка с тобой чокнемся». Я только головой покачал, подозвал официанта — заказать еще что-нибудь, затем опять повернулся к остальным, сидевшим за столом напротив меня. Они все еще беседовали о так называемых фрименах.[4]

— Их становится все больше, — сказал Халлер.

— Мода. Глупо, как любая мода, — заметил я (это было любимое изречение моей тетушки).

— А я тебе говорю, не мода, — Халлер поднял указательный палец и помахал им у меня перед носом.

— А что же тогда?

Появился официант и через стол протянул мне стакан.

— Выражение некой глубинной потребности.

— Твой палец, — сказал я с раздражением. — Ты желаешь мне его продемонстрировать?

Некоторые рассмеялись, а Халлер опустил руку с таким видом, как будто он сам раньше не замечал этого жеста, столь для него характерного.

— Эти чокнутые — только пример того, как разваливается наше общество. Все договоры, общественные договоры, хочу я сказать, заключенные после войны… Я считаю, это не повод для смеха, совсем не повод.

Вероятно, идиотское впечатление произвела на меня сама его серьезность. Было бы с чего так горячиться. И что он подразумевал под «примером»? Он хотел сказать «симптом» или «выражение»?

— Мы с Паулем весной навещали одного из этих ребят. Занятная получилась история. Правда, Пауль? — произнес Бергер.

Он был немногословный тип, лет пятидесяти пяти, мне он нравился.

— Можешь прислать мне эту статью, Бергер? Я ее не читал. Кстати, Юлия, что стало с той статьей о сирийцах в бывшем отеле?

— Ее писала Петра.

Я надеялся, что удастся сменить тему, но разговор о фрименах еще некоторое время продолжался. Всякий раз, когда я слышал об этом движении, мне на память приходил один знакомый, Михаэль, сам себя называвший Майк. Иногда я встречал его на аэродроме, и он настойчиво твердил, что государства вообще не существует, что мне тоже пора бы выйти из игры, что он может мне помочь… сделать для меня паспорт…

После кофе, около половины десятого, я стал прощаться. Халлер присоединился ко мне. Я опять заметил быстрый, бегающий взгляд практиканта. Он, наверно, спрашивал себя, не пора ли и ему уходить, однако решил остаться — потому что большинство еще сидели за столом.

Нам с Халлером было по пути. Мы шли переулками старого города, и кругом бурлила жизнь: студенты, вернувшиеся на каникулы в родной город и развлекающиеся, как умеют… гимназисты-старшеклассники, с гордостью и волнением решающие нелегкую задачу — доказать, что они уже не дети… На главной же площади было тихо. Фонтан уже выключили.

Я чувствовал, как мое раздражение улетучилось, и мне стало досадно, что я так глупо высмеял Халлера из-за его привычки подымать указательный палец.

— Как дети поживают?

— Ах, — вздохнул Халлер, — я их редко вижу.

— Тогда, по крайней мере, у тебя больше времени на себя, — сказал я. — Разве не так?

Он вдруг остановился, и до меня сразу дошло: моя фраза была фразой человека, так и не обзаведшегося детьми, ничем не связанного, не способного понять его, отца. Но я не стал брать своих слов назад.

— Что такое? Ты что-то забыл?

— Нет, — сказал он, и я заметил, как рука у него дернулась; он явно хотел ткнуть пальцем в нужную сторону, но удержался. — Моя машина там, за углом. Увидимся на следующей неделе.

— Тебя завтра не будет?

— Завтра у меня выходной. Как обычно по пятницам.

— Да, конечно, — отвечал я. — Тогда до следующей недели.

И похлопал его по плечу — потому что я всегда так делал.

Движения на улицах почти не было. На одном перекрестке стояла патрульная машина, пустая, хоть освещение было включено. Я ожидал, что с обочины вот-вот махнут оранжевым жезлом, призывая меня остановиться, но все оставалось темно и тихо.

Спроси меня кто, я бы не сумел ответить на вопрос, отчего решил стать журналистом. Так уж оно сложилось. По крайней мере, я бы не стал утверждать, будто мною руководило любопытство. Впрочем, своей профессии я отдавался с азартом, особенно в первые годы; вспоминая ту пору, я начинал лучше понимать Паркера. Да только чего он хотел? Ведь все переменилось. Во всяком случае, обостренным любопытством я никогда не отличался, и совсем не это побудило меня, немного не доезжая до поселка, сбавить скорость и приглядеться. Зрелище было и впрямь неожиданное: прежде я ни разу не видал, чтобы кто-то действительно пользовался пешеходной дорожкой, проложенной по краю проезжей части сколько-то месяцев назад, но сейчас на этом пути, уводившем из деревни в поля и через каждые несколько метров освещаемом фонарями, и верно, показалась чья-то фигура. Я взглянул в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что сзади нет машины, и затормозил.

— Вечерняя прогулка?

— Ты что, меня преследуешь?

Она сперва ускорила шаг, но тут же остановилась. Казалось, она была рада меня видеть — или просто почувствовала облегчение, оттого что в притормозившей машине оказался знакомый?

— У тебя опять машина сломалась?

— Нет, — сказала она, — мне просто хотелось проверить, куда ведет эта дорожка. Ведь там больше нет домов?

— Нет. Асфальт продолжается еще метров двести, а там — раз и кончился. Но кто их знает, может, соберутся строить дальше.

Она рассмеялась.

— От них можно всякого ожидать.

— Подвезти тебя домой?

— Хорошо.

Она села в машину, и только теперь я заметил, что она была босиком. «Мустанг» тронулся с места, и я учуял запах джина, а еще — слабый привкус лимона. Вскоре я почувствовал, что она смотрит на меня сбоку.

— В чем дело?

— Думаешь, это хорошая мысль?

— О чем ты?

Мы проехали мимо сине-белого дорожного знака с названием нашего поселка. У трактира все так же стоял фургон маляров. Я разглядел, что номер на нем был польский.

— Я спрашиваю, ты уверен, что это хорошая идея?

Мы миновали деревню, и при повороте в район новостроек я взглянул на Инес.

— Я довезу тебя до дому, только и всего.

Я уже злился на себя за то, что притормозил.

Фонари отбрасывали на дорогу желтый свет, но дома оставались темными; нигде не видно было даже синеватого мерцания телевизоров. Я остановился, выключил передачу.

— Вот мы и приехали.

На двери машины включилась подсветка. Кузнечики пиликали так громко, что их концерт был слышен даже при включенном зажигании. Она опять вздохнула, как тогда, на реке, и хотела взять меня за руку, но я ее вовремя убрал.

— Ты ведь сам притормозил, — сказала она, и в этих словах прозвучала досада или упрек, причины которых мне были неведомы. — Я бы тебя даже не заметила. И тогда, на парковке, я бы на тебя и внимания не обратила, мне безразлично, чье там шикарное авто. Ты за мной гоняешься — и вдобавок создаешь видимость, будто это мне от тебя что-то нужно?

— Я? Гоняюсь за тобой?

Я расхохотался над этим нелепым обвинением.

— И я от тебя, вроде бы, не убегаю.

Загорелые бедра Инес поблескивали в слабом свете уличного фонаря, почти заслоненного высоким тисом, и не то чтобы эти бедра мне не нравились, но было в ней что-то такое, для чего я не мог подыскать подходящего слова. Было в ней что-то не то — именно это мне и не нравилось.

— У тебя мозги не в порядке, — сказал я.

— Как тебе нравится, так и думай. — Она открыла дверцу, вышла из машины и направилась к калитке. Дойдя до нее, опять обернулась. — Но если хочешь, пошли.

Чувствовалось, она не лукавит, мое поведение выглядело в ее глазах именно так, как она говорила, и притом ей было совершенно все равно, отправимся мы сейчас в постель или я уеду домой, — и меня вдруг потянуло к ней до того сильно, что я вышел из машины. Ладно, сказал я себе, один-единственный раз.

Но одним-единственным разом дело не ограничилось, наверно, это я не хотел, чтобы так все кончилось. И поскольку история на том не завершилась, непредвиденно наступил конец моему тихому существованию, в последнее время совсем лишенному событий.

Жара наконец отступила, и время от времени, чаще по ночам, по нескольку часов лил дождь, так что мне больше не приходилось поливать цветы в саду и на могиле тетушки, а бочка для воды, давно пустовавшая, стала постепенно наполняться. С окрестностей смыло пыльную желтизну, и они понемногу зазеленели.

Вопреки ожиданиям, бывать у Инес мне нравилось. Мы встречались нерегулярно, от случая к случаю. Детей я в эти посещения вообще не видел, и все шло без лишних проблем; она не расспрашивала о моей жизни и не рассказывала о себе. Разговоры сводились исключительно к тому, чего я предпочитаю выпить. Больше мы почти ни о чем не говорили, и ее удовлетворенный вздох, когда она под конец переворачивалась на спину, сгибала одну ногу в колене и смотрела в потолок, был адресован ей самой. До сих пор меня приятно будоражила мысль о том, до чего же случайными были наши встречи, которых ни она, ни я намеренно не искали (по крайней мере, я так считал), и до чего стремительно все могло бы кончиться, и я бы тут ничего не мог поделать. Впрочем, действительно ли она не искала встреч? Не прошло и месяца, как обнаружилось, что я у нее не единственный; притом не имело значения, кто был другой или даже другие; я и не пытался это выяснить. Но когда поздней осенью я узнал, что она встречается в том числе с Флором, причем уже давно, произошло нечто, крайне меня удивившее, потому что такого со мной раньше не случалось: я почувствовал себя оскорбленным. Сначала я надеялся, что непривычное ощущение скоро исчезнет, однако я ошибался. Она что, серьезно? Она спит с этим..? — спрашивал я себя все чаще, пока не пришел к выводу, что встречи с Инес уже не доставляют мне радости, и две недели у нее не показывался.

Но наконец я опять решился отправиться к ней, послал сообщение: «Можно я заеду?», на которое она часом позже ответила: «Да. В 9». Я не мог расстаться просто так; пока еще не мог, думалось мне. Я понимал, что веду себя как влюбленный, но в то же время знал, что не влюблен. Хоть я и спрашивал себя, что она могла в нем найти, я хорошо сознавал, что по-настоящему занимало меня не это; нет, дело тут было в самом Флоре. Он чем-то меня раздражал, только я не мог понять чем. Однажды я ей намекнул — мне не нравится, что она с ним встречается, и она сразу завелась: «Что ты сказал? Что ты имеешь в виду?» Но так или иначе, мне было просто необходимо, чтобы она перестала с ним видеться. Мало сказать, что меня это беспокоило, — нет, это было просто невыносимо. Почему? Что такое со мной стряслось? Отчего я вдруг стал таким чувствительным? Ответа не находилось, но факт оставался фактом. И я, по жизни не любитель копаться в самом себе, теперь только над тем и думал, как бы добиться того, чего мне так хотелось, — и с неприятным осадком в душе вынужден был признать, что в моем самокопании нет ровно ничего забавного.

Сильные ливни в начале декабря размыли и унесли много грунта. Дороги в нашей стороне покрылись слоем светло-коричневой, красноватой грязи. А числа десятого ударил мороз. Всякая вещь, всякое растение насквозь пропитались влагой, так что с наступлением холодов все казалось не просто застывшим, но и странно отяжелевшим, будто на веки вечные прикованным к земле. Когда я проезжал по дороге, ведшей к усадьбе Флора, даже щебенка не била о днище; слышалось лишь жесткое, упрямое похрустыванье, едва возникавшее и тотчас замиравшее. Деревья по краям дороги стояли совсем голые, а клубки омелы висели на ветвях как бесцветные бумажные фонарики, всеми забытые. Кое-где виднелась осенняя вспашка, местами взошли посевы — острые, как иголки ежа, торчали из земли черновато-зеленые стебли.

Я остановился, вышел из машины и огляделся; дело было к вечеру, спускались сумерки — если это вообще можно было назвать сумерками, ведь в декабре все дни похожи на монотонные сумерки, прерываемые разве что ночью. Несколько черно-серых ворон сидели вокруг свежевысаженных вишневых деревьев, стволы которых были выбелены до нижней развилки, и ковырялись в навозе, разбросанном вокруг саженцев. Хлева стояли немые, мрачные, в жилой части дома тоже было темно. Я сунул руки в карманы — на мне были старые джинсы, шерстяной пуловер, некогда принадлежавший моему дяде, и пуховая куртка-безрукавка, а на ногах прочная обувь, — подошел к двери и дернул кольцо, подвешенное на проволоке; при первом посещении я его не заметил. Короткий толчок, затем, с запозданием, резкий, неприятный звук колокольчика — раздался и сразу замер. Мне пришлось дернуть еще раз, прежде чем дверь, еще не старая, но сильно облупившаяся, отворилась и передо мной предстала жена Флора. В прошлый визит мне не удалось рассмотреть ее лица — да и теперь на нем еще виднелись отметины респиратора. Глаза у нее были с узким разрезом, но вовсе не казались маленькими; нос, по краям которого сбегали книзу две тонкие складки, тоже был узким; только рот показался мне чересчур большим, зато изгиб губ был до того совершенен, что мой взгляд невольно к ним возвращался. Это было изумительно красивое лицо, одновременно строгое и нежное, только оно плохо гармонировало с остальным обликом: на ней был простой, к тому же сильно испачканный комбинезон, от которого дурно пахло, поверх него фартук, тоже грязный, а на голове — бейсболка козырьком назад.

Я поздоровался, но она даже не кивнула в ответ. Вместо этого, уже собираясь уйти, повернула голову, позвала мужа и опять растворилась в темноте, из которой пришла. Она была старше меня — ненамного, года на два-три. Потом я подумал, что она только выглядит старше; не исключено, что в детстве мы вместе ходили в школу, целых четыре года, от которых мало что сохранилось в ее памяти, как и в моей. Если б я знал, как ее звали, я мог бы поискать ее на фотографии нашего класса.

— Тебе чего?

Он вел себя так, будто видит меня впервые. Вот и хорошо. Мне вовсе не хотелось, чтобы он меня узнал, оттого-то я отрастил усы и прикатил сюда на «Сеате», а не на «Мустанге», который зимой, по обыкновению, стоял в гараже. Мне подумалось: пожалуй, оно и верно, что у фермеров зоркий глаз, да только на что другое, не на людей. Или ему просто незачем было обнаруживать, что он меня вспомнил или что лицо мое почему-то кажется ему знакомым? Я спросил, сколько лет он здесь хозяйствует. Он нахмурился, но все-таки соизволил ответить:

— Давно уже.

На это я сказал, что ищу фермерское хозяйство, где можно пройти что-то вроде практики. Свиньи — у них ведь есть свиньи? во всяком случае, мне так сказали, — свиньи меня интересуют в первую очередь. Дальше я поведал, что уже огляделся в здешних местах и решил для начала спросить именно у него, в частности из-за новой постройки, бросающегося в глаза нового хлева, недавно начатого, — чтобы его достроить, лишние руки не помешают. Я, само собой, понимаю, зимой меньше работы, а на стройке, возможно, сейчас и вовсе нечего делать, но для того, чтобы чему-то обучиться (да-да, мне предстоит многому обучиться, познаний в сельском хозяйстве у меня, по сути, нет никаких), зима — это самое что ни на есть идеальное время. Я сказал, что хотел бы остаться на полгода.

— Какое у тебя образование?

— Учился в университете, — отвечал я. — Германистика и англистика.

Его взгляд остановился на моей куртке, еще мало ношенной, с нашивкой «Aspen, СО».[5]

— На что мне кто-то, кто будет только путаться под ногами, — объявив это, он переменил позу и оперся рукой о дверь. Похоже, собираясь ее закрыть.

— Но можно хотя бы попробовать.

Он пожал плечами.

— Не вижу ни малейшей причины. Мы и так справляемся.

Несколько секунд я не знал, что на это сказать.

— Хорошо, — ответил я, — попытаю счастья в другом месте. Может, кто из твоих соседей поумнее.

Покачав головой, я повернулся и пошел прочь. Я был наполовину раздосадован, зато другая моя половина (причем большая) испытывала облегчение. Ведь все, что я здесь наговорил, было не слишком всерьез.

— Обожди, — сказал Флор, когда я уже подходил к машине; я остановился и оглянулся. — Как тебя звать?

Значит, он в самом деле не знал, кто я такой.

— Вальтер, — ответил я. Имя я придумал, пока сюда ехал.

— Попробовать, пожалуй, можно.

Мог ли я отступить? В конце-то концов, я же не на полном серьезе говорил… И однако — достаточно мне было взглянуть на Флора, на его заскорузлую от грязи одежду, на его невыразительное лицо, и вспомнить при этом об Инес, чтобы увериться: обратного пути не было и быть не могло. Слишком легковесно, слишком нелепо, а главное, чересчур безобидно было бы сказать: «Это была шутка. На самом деле, я совсем не потому приехал. Хотел кое о чем тебя спросить. А именно: она знает? Я о твоей жене. Она в курсе?» Так что я молча залез в машину, решив покуда держать эти вопросы при себе.

На следующее утро я приехал незадолго до восьми. Я припарковался не прямо перед домом, как накануне, а на бетонированной площадке перед длинным машинным сараем (трое его ворот были закрыты) и посигналил. Потом выбрался из машины и остановился в ожидании. Прошло немного времени, и из свинарника вышел Флор, окутанный теплым облачком испарений. Не глядя на меня, он прошел вдоль стены, открыл какую-то дверь, на несколько секунд зашел внутрь, затем опять появился, держа под мышкой одежду, пару перчаток и резиновые сапоги.

— Доброе утро, — сказал я.

Он сдвинул маску с лица.

— Посмотри, годится ли тебе, — сказал он.

Я взял вещи, которые он мне протянул.

— Где можно переодеться?

Флор приоткрыл створки ворот.

— Здесь, — бросил он.

Я переоделся между машинами, он ждал снаружи. Наконец я вышел. Одежда была широковата, висела на мне мешком. Я натянул перчатки; они были новые и подошли в самый раз. Флор протянул мне маску. Я отказался, сказал, что хочу попробовать так. Он сложил ее и засунул в карман на груди.

— Шапку тоже не хочешь?

— Нет.

— Тогда пошли, — сказал он.

Едва ступив одной ногой в свинарник, я пожалел, что отказался от маски. В лицо мне шибануло въедливым, горячим воздухом. Положим, это был воздух, но мне он показался чем-то таким, что препятствовало дыханию, вроде какой-то гадкой жидкости, вдыхать которую наотрез отказывалось все тело, — или вроде отравляющего газа. Глаза у меня заслезились. Мы прошли между длинными рядами стойл, в которых на растрескавшемся бетонном полу лежали и стояли грязные, покрытые ссадинами свиньи всевозможных размеров, пока не добрались до пустой загородки и не остановились перед ней. Стены почти до потолка были облицованы керамическими плитками, некогда белыми (вопрос только, как давно это было?). Всё кругом — животные, предметы и мы сами — всё было облеплено мухами.

Флор вытянул железный прут из засова, распахнул серую пластиковую дверь — длиннющую, высотой по грудь человеку. Войдя в загородку, буркнул что-то, чего я не понял. Затем он через ограждение перепрыгнул в соседнее стойло; свиньи с жутким лающим визгом, исходившим из множества глоток и в то же время, казалось, издаваемым одним-единственным животным, бросились врассыпную и сбились в углу. Вскоре они утихомирились, их насторожившиеся было уши опять повисли. Флор прохаживался между ними, поглаживал то одну, то другую по щетинистой спине — голой рукой, так как перчаток на нем не было, я только сейчас это заметил; он дал пинка одной не в меру любопытной свинье, которая его обнюхивала и норовила ухватить зубами резиновый сапог. Взглядом он снова проинспектировал их всех, потом перемахнул на мою сторону. Мы вышли из помещения и направились к другому свинарнику, поновее, к нему-то и предполагалось сделать пристройку. По пути он прихватил ведро, метлу и поставил их в нишу, где уже стояли вилы самой разной формы. В этих стойлах обитали свиньи поменьше, подсвинки — что-то среднее между поросенком и взрослой свиньей. Они захрюкали и разбежались в стороны, едва мы вошли, но сразу же опять приблизились и вытянули в нашу сторону влажные пятачки. Вроде бы вонь здесь была более сносной; глаза тоже не так сильно щипало. У последней загородки мы остановились. Каким-то образом, так что я даже не заметил ее прихода, рядом с нами очутилась жена Флора; она бросила на меня быстрый взгляд и, кажется, кивнула. На лбу у нее блестели капли пота, влажной была даже прядь, выбившаяся из-под платка (надетого вместо вчерашней бейсболки) и свисавшая на лицо. Она вложила мне в руку нечто, напоминавшее весло, но гораздо легче, почти невесомое. Оба они взяли по такой же штуковине. Флор подал мне знак, и я следом за ним перешагнул через ограждение, здесь более низкое, доходившее нам до бедер. С выкриками, звучавшими как проклятия, вернее, как одно повторяющееся проклятие, он направился к противоположной стене прямоугольного загона. Большие поросята от него убегали, устремляясь прямо на меня, потом вдруг резко притормаживали и подвигались то взад, то вперед, колыхаясь как единое тело, трепещущее от страха. За моей спиной женщина с усилием подняла пластиковую дверь, как я теперь сообразил, достаточно тяжелую, а сама отошла к стене. Она что-то сказала, но я опять не расслышал из-за маски. Флор рукой поманил меня к себе, и как только я шевельнулся, животные снова забегали. С хрюканьем метались они туда и сюда, все время норовя сбиться в кучу; наталкиваясь на меня, они падали, перевертывались, и вся эта суматоха продолжалась, пока я не остановился рядом с Флором, тогда поросята снова сбились все вместе. В основном они, навострив уши, смотрели прямо на нас, лишь некоторые отворотили рыла в сторону. Хоть стойло было открыто, они не убегали. Тут Флор, подтолкнув меня, медленно двинулся вперед. Я, так же медленно, шел рядом с ним. Опять раздались его выкрики, теперь звучавшие мягче, не так резко. Поросята, будто поняв, что ничего другого им не остается, и тут же забыв, что мы находимся у них за спиной, начали покидать стойло. Один за другим они разворачивались, опустив рыльца к полу, и бежали по длинному проходу и рампе (кто это так быстро ее соорудил? в прошлый раз я этого перехода не заметил) в другое строение; там они вбегали в пустую загородку, посередине которой лежал сноп соломы, а в автокормушке на стене их поджидал корм. Лишь изредка, если одно из животных останавливалось и его поведение сбивало с толку тех, что бежали за ним, требовался легкий толчок погонялкой. К непрекращавшимся крикам Флора добавились выкрики женщины, которая замыкала процессию; то были странные, первобытные звуки.

Однако, чтобы запереть поросят в новом стойле, потребовалась уйма времени. И всё из-за меня, потому что я постоянно делал что-нибудь не так — или, допустим, движение делал правильное, но слишком рано или слишком поздно; а один раз я даже шлепнулся. Мы вышли на улицу и постояли на свежем воздухе, я жадно вбирал его в легкие. У меня закружилась голова, и я прислонился к стене; кирпичи вокруг дверного проема были почти черные от грязи. Я заметил, как женщина взглянула сначала на меня, потом на Флора. Не успел я толком передохнуть, как они уже вернулись в свинарник. Я последовал за ними через две-три минуты. Флор чистил пустой загон струей под большим напором; я подошел слишком близко, и в лицо мне полетели брызги грязи. Я с омерзением отвернулся и только тогда заметил, что вода — или грязь — приятно освежает. Жена разбрызгивала пенное средство там, где основная грязь была уже вычищена. Она прервала работу и что-то мне сказала, с некоторым запозданием я понял смысл сказанного: мне предлагалось заняться уборкой в проходе. Совсем недавно он был еще чистым, но теперь, в самом деле, весь оказался истоптан. Не успел я прибраться в проходе, как Флор крикнул, чтобы я бросал это дело и шел за ним, и мы опять вернулись в первый свинарник. Тем временем подъехал грузовик, женщина что-то крикнула и ушла. Вслед затем раздался громкий звук, не смолкавший четверть часа или дольше, — это напоминало вой невыносимо громкой сирены. Звук наконец прекратился, грузовик уехал, и женщина вернулась к нам. Она сняла свою синюю куртку, и я обратил внимание на ее мускулистые руки и на вены, проступавшие под кожей.

Мы проработали до вечера, с двумя небольшими перерывами, причем я и в перерывах почти ничего не ел, только воду пил. Часов с пяти я ждал, что он вот-вот отпустит меня домой, но только в полвосьмого Флор сказал, что на сегодня хватит. Он указал на каморку, откуда утром достал для меня вещи. Это была котельная; в углу висел маленький умывальник.

— Хочешь, умойся там, — сказал он.

— Спасибо, — ответил я, принес из машинного сарая свою одежду, умылся и переоделся. Свернув комбинезон, я положил его вместе с перчатками на резиновые сапоги, которые выставил рядом с прочей небрежно расставленной там обувью.

Флор закрывал ворота машинного сарая, когда я направился к автомобилю.

— До завтра, — сказал я.

— Ага, — сказал он и почесал в затылке. — Только не опаздывай так сильно. Мы обычно начинаем в пять.

Дома я сразу же отправился в душ. Я долго стоял под струями горячей воды, несколько раз намыливался, усиленно тер щеткой ногти и пальцы, дважды вымыл голову шампунем. Наконец выключил воду и вышел из кабинки. Вытерся, переоделся в чистую одежду. И еще раз позвал кота, который, когда я вернулся, сидел у двери, но тотчас удрал, лишь только я протянул к нему руку. Пустое дело, он не показывался, точно чувствовал себя обманутым или, по меньшей мере, оскорбленным. Я закрыл за собой дверь и, с непросохшими волосами, отправился к Инес. Меня здорово приободрила скорость — я ехал быстро и срезал повороты, что недурно удавалось и на «Сеате» с его довольно низкой посадкой, — бодрил и зимний воздух, обдувавший виски через приспущенное стекло.

Я опасался, что она не откроет, — мы в тот день условились в семь; но она отворила дверь и поздоровалась со мной, как обычно. Единственное — она не спросила, чего я желаю выпить, а повела прямо в спальню, где на ночном столике стояла наполовину сгоревшая свеча.

Пока мы раздевали друг друга, пока я наслаждался терпким ароматом джина на ее губах и языке, я спрашивал себя, заметит ли она что-нибудь, заметит ли, что моя кожа пахнет не так, как обычно, что она пахнет как кожа другого мужчины, — и вдруг на меня снизошло счастье, самому мне непонятное блаженство.

— Что с тобой?

— Ничего. Иди ко мне.

В странную историю я, однако, ввязался. Целый день я чувствовал себя уязвленным, и дальше буду так же себя чувствовать. А виновник моих расстройств, пожалуй, ничего такого и не хотел. Но не унижать меня он не мог, оттого что я сам его к этому провоцировал — провоцировал каждодневным своим появлением, то есть на известный период каждодневным. Я сам хотел, чтобы он меня унижал. Почему мне этого хотелось? Пусть он оставит Инес в покое, исчезнет! А все, что происходило сейчас, казалось мне необходимой подготовкой. Если бы я — приведу пример моих тогдашних прожектов — однажды ночью расклеил на дверях свинарников большие фотографии, на которых он был бы запечатлен вместе с Инес (впрочем, такие снимки нужно было еще раздобыть), то я мог бы твердить себе: он так меня унизил, он ничего другого не заслуживает… Я рассмеялся, представив себе, чего бы такого я мог еще отколоть, — и тем не менее я хорошо понимал, что ничего забавного во всем этом не было, что тут нечто совсем иное, не просто шуточка для препровождения времени, выдуманная со скуки. Или Инес стала для меня настолько важна? Нет, дело было не в том…

Хотя до выходных я проработал всего три дня, но чувствовал себя вконец измученным, разбитым. В субботу я проспал до десяти и днем был не в состоянии чем-то заняться. Вечером набросал две коротких заметки и отослал их Паркеру, которого уведомил, что несколько недель вынужден буду работать меньше обычного и не смогу часто появляться в редакции, а тот в ответ только хмыкнул и сказал, что отлично меня понимает. Будь его воля, он сделал бы то же самое, да только он не может себе этого позволить, не может «отчалить». «Капитан обязан оставаться на борту», — произнес он с особым ударением. На это я ответил, что у меня ситуация временная и я совершенно не собираюсь отчаливать.

В воскресенье усталость еще не отошла, руки и плечи ломило хуже, чем накануне, но все же я проснулся рано и провел весь день в гостиной, сидя с книгой в кресле, положив ноги на низкий стеклянный столик. Кот, в субботу опять объявившийся, дремал рядом со мной и время от времени урчал на особый лад — требовал, чтобы я его погладил.

В понедельник в пять утра я вошел в свинарник. Флор с женой — ее звали Гемма (в моем присутствии Флор к ней по имени не обращался, но на кухонном столе лежала сельскохозяйственная газета, присланная на ее имя, таким образом я узнал, как ее зовут, а заодно выяснил, что раньше мы ни разу не встречались) — с трудом волокли за задние ноги дохлую свинью; протащив по проходу, они оставили ее у противоположной двери. Гемма взяла свисавший с водопроводного крана кусок полупрозрачной ткани, напоминавшей тюль (такую я раньше видал на грядках с овощами в полях и садоводствах), и прикрыла тушу. Сделав несколько шагов, я остановился.

— Доброе утро, — крикнул я.

Флор со всей силы хлопнул ладонью по кафельной стенке — звук был как от удара плетью — и заорал:

— Ты куда пропал?

Я испугался. До сих пор с выдержкой у него было все в порядке. Безусловно, я выглядел провинившимся: до меня только сейчас дошло, что я совершил ошибку. Я не учел, что они работают без выходных. В то же время стало очевидным, что они все-таки во мне нуждались, каким бы недотепой я им ни казался.

— Виноват, — ответил я.

— Или являйся вовремя, или не приходи вовсе, — сказал Флор, опустив руку.

С тех пор у меня долго не было ни единого свободного дня.

Прошло около трех недель — начался новый год, а с ним и сильные морозы, — и я настолько втянулся в работу, что она уже не выматывала меня без остатка. Иногда я умудрялся поздним вечером отослать хоть что-то в редакцию, и даже статьи для своей еженедельной колонки отправлял пунктуальней, чем раньше. Я чувствовал, как мое тело становится более крепким, упругим, и сама моя походка изменилась: я иначе поднимал ноги, шире ступал. Только к вонище я так и не сумел привыкнуть, несмотря на то что со второго дня надевал маску. Эта разъедающая вонь вызывала у меня (как и у Флора с Геммой и даже, по моим наблюдениям, у некоторых свиней) неотвязный сухой кашель, болезненный и мучивший меня особенно перед сном.

Я очутился здесь, поддавшись странному, незнакомому чувству; для меня оно было настолько новым, что я просто вынужден был что-то предпринять, лишь бы избавиться от этого душевного дискомфорта. Сейчас я уже убедился: от того, что меня сюда привело, почти ничего не осталось. Когда же успело улетучиться то, от чего я так страдал или думал, что страдаю? И униженным я себя больше не чувствовал. Теперь все это действительно походило на игру, выдуманную со скуки. Я уже было решил, что сам перед собой разыграл какую-то комедию, разыграл, будто способен глубоко чувствовать… Мой приезд сюда — всего лишь глупая шутка. Я мучился из-за Флора? В сущности, я испытывал к нему почти что жалость. Я жалел его потому, что он каждый день с окончания школы (а пожалуй, еще и раньше, ведь его родители тоже держали свиней, притом, судя по скупым рассказам, делами заправляла мать) пребывал в этой вонище, образуемой миазмами и испражнениями одиннадцати сотен свиней, больших и малых, в вонище, которая была гаже, чем в самом мерзком вокзальном сортире; причем с течением времени эта вонь только усилилась, сделалась еще более ядовитой, потому что хозяйство его сильно разрослось, как и другие фермы, не обанкротившиеся вконец. Мне было его жаль, потому что он по-прежнему не мог себе ровно ничего позволить: для поддержания фермы необходим был каждый грош, а сейчас каждый цент, и долго еще будет необходим. Здесь не было никаких излишеств. Еда, которой они питались — и я вместе с ними, состояла из того, что было выращено в усадьбе: картошка, капуста, кусок мяса (поначалу я это мясо, надо сказать, проглатывал с трудом, и не только оттого, что оно всегда было жестким). И запивали все это водой из глиняного кувшина, на котором затейливой вязью было выведено «Муст — урожай 1991 года». Вообще же еда рассматривалась как вынужденный перерыв в работе, и будь такое осуществимо, они бы от него отказались. Лишь изредка я видел, чтобы Флор остановился и передохнул; тогда он куда-нибудь усаживался — на какую-нибудь сельскохозяйственную машину, или на противовес, или на капот моего автомобиля, а то и просто приседал на корточки, как азиат, там же, где и стоял. Тогда он смотрел в пространство, прямо перед собой, а в руках неизвестно откуда появлялась матовочерная трубка из бластированного бриара, с большой чашечкой и черным изогнутым чубуком, — ее, наверно, сделали в Родезии, как почти все трубки, оставшиеся от моего дядюшки и красовавшиеся на деревянной подставке в стеклянном шкафчике у меня в гостиной.

Когда Гемма, регулярно ходившая к воскресной мессе (интересно, почему она от этой привычки не отказалась? как-никак у них пропадало два часа работы), садилась на велосипед, Флор тоже быстренько сматывал удочки. В таких случаях он обязательно давал мне какое-нибудь поручение, даже если я в это время был занят чем-то другим, — якобы чтобы я не заскучал и не заленился, пока его нет. У меня с самого начала возникли догадки, а очень скоро я был абсолютно уверен, в чем состоял смысл его поручений. Его целью было скрыть от меня, что он встречается с Инес, или помешать мне отправиться следом за ним. Поначалу это обстоятельство еще усиливало мое уничижение, причем я радовался, что унижен пуще прежнего, но теперь я его почти простил. Разве не было это единственной отдушиной в его монотонном, суровом и убогом существовании? И все-таки, когда он возвращался, было не похоже, что на душе у него полегчало; скорее он выглядел еще более хмурым, чем до того.

— Все уладил? — спрашивал я его иногда.

— Гм.

Вид у него становился какой-то потерянный — словно до сих пор он знал, зачем с ней встречается, а теперь уже не знает или, по крайней мере, больше в том не уверен. Или, мелькнуло однажды у меня в голове, словно она занимает его больше, чем это укладывается в его сознании.

Однажды в воскресенье я решил за ним проследить. К счастью, ветер дул так, что расслышать моих шагов он не мог, и все же задача оказалась непростой, потому что первая часть пути пролегала по опустевшим зимним полям, и лишь разрозненные деревья служили мне прикрытием. Как только он вошел в лес, я больше не прятался и припустил рысцой, чтобы не потерять его из виду. Немного не доходя до леса, я сбавил темп и опять стал ступать тихо. Дорога вела прямо; скорее это была тропа, по которой мало ходили, вся она была усыпана хвоей. Через несколько сотен метров тропа поворачивала, а чуть дальше ее пересекала дорога; на обочине стояла машина Инес. Еще дальше виднелась низкая деревянная хижина, крытая толем. Так как никого не было видно, сомнений не оставалось: они внутри. Пригнувшись, я сошел с тропинки и, дав крюка через лес, подкрался к хижине. Подобрав с земли серый пустотелый кирпич, я положил его под окошком, расположенным выше моего роста. Потом встал на этот кирпич и заглянул внутрь. Я увидел их обоих. Они стояли друг против друга. Флор выставил ногу вперед и скрестил руки на груди. Инес стояла, слегка наклонившись к нему, ее руки свисали вдоль тела. Мне показалось, ее колотит дрожь; он выглядел спокойным. Возможно, между ними сию минуту вышел спор, похоже, даже с рукоприкладством. Да, определенно, они разругались. Потому что Инес, в бешенстве, в каком я ее ни разу не видал, вдруг вскинула подбородок и крикнула:

— А чего ты вообще сюда таскаешься? Она тебя больше не подпускает?

Флор ничего ей не ответил.

В одно мгновение, до того неожиданно, что я вздрогнул, она ринулась на него и впилась зубами в шею. Он вскрикнул и, выругавшись, оттолкнул Инес. Потом схватил ее за руки и долго не отпускал. Я не понимал, что происходит. Они уставились друг другу в глаза. Вдруг Флор опустил руку, чтобы расстегнуть ремень. Вернее, он пытался его расстегнуть, но ничего не получалось. Теперь его тоже трясло. Она оттолкнула его руку, открыла пряжку его ремня, расстегнула пуговицу и, наконец, молнию. Он стянул с нее брюки — что-то вроде плотных колготок или леггинсов, — подхватил Инес, приподнял ее, а она обвила его ногами, на одной из которых еще болтались брючина и трусики. Он прислонился к стене, словно лишился сил. Их движения стали медленней, ритмичней, однако оставались по-животному грубыми. Когда они опустились на пол, я сошел с шаткого кирпича и укрылся в лесу. Прошло минут десять, прежде чем они вышли из хижины, сначала она, затем он; уходя, он запер дверь на замок, а ключ положил под камень. Они направились к машине, и она, даже не взглянув на него, села и уехала, а он повернулся, поправил воротник и поспешил назад тем же путем, каким пришел. Я немного выждал, потом вышел из лесу, достал ключ, зашел в хижину. Внутри было холодно, так холодно, что даже окна не заиндевели. Здесь теперь тоже воняло свиным навозом. Лоскутный коврик, лежавший на потертых досках пола, сбился, я машинально его расправил. Потом вышел и опять закрыл хижину — на сколько оборотов она была заперта? — а ключ положил обратно в тайник.

И пошел, вернее сказать, поплелся назад. Флор не заметил, как я появился.

— Почему ты оставил работу? — спросил он. Он стоял у дверей гаража и закрашивал защитной лазурью только что подновленную их часть; воротник комбинезона все еще топорщился.

— Отлучался кое-что уладить, — сказал я.

Глаза его сощурились. В остальном он выглядел как обычно. Я заметил, до чего грязными были у него пальцы, и хотя эти вечно перепачканные руки уже вызывали во мне сострадание, теперь я ощутил приступ тихого отвращения.

— А ты-то сам? — спросил я, глядя на его руки. — Тоже все уладил?

Он не ответил.

— Каких только дел не справляют в лесу. Каждое воскресенье там есть чем заняться, — сказал я.

Это было сказано не всерьез, а чтобы его позлить. Я бросил думать обо всем этом и ожидал, чтобы он дал мне следующее распоряжение. По подъездной дороге катила Гемма, она так налегала на педали, что велосипед заметно вилял. Холодный северо-западный ветер, не унимавшийся вот уже несколько дней, утром еще усилился, и оттого шум автомагистрали (за последние годы он тоже усилился и теперь не смолкал ни на минуту) доносился особенно громко. Гемма скрылась за углом дома. Флор сделал последние мазки и тщательно закрыл ведерко с эмалью, маленьким молотком обстучав круглую крышку. Так, словно он угадал мои мысли или мой давешний взгляд был настолько красноречив, он повернул ладонь и стал рассматривать свои ногти. Затем извлек из кармана перочинный нож и, держа его в той же руке, в которой была зажата малярная кисть, почистил один ноготь и снова убрал нож.

— Знаешь, где стоит скипидар?

— Надо думать, в мастерской.

— Там, где краски. Вымой-ка вот эту кисть. Скипидар зря не трать, его нужно совсем немного.

В этот момент Гемма открыла дверь свинарника — она уже переоделась и натянула маску. Взгляд Флора был устремлен на нее, она стояла не шевелясь. Я взял кисть и хотел выйти.

— Погоди, — сказал Флор и, почти не глядя, достал из нагрудного кармана двухсотенную купюру, аккуратно сложенную вдвое. Он сплюнул. Затем потер бумажку между пальцев и протянул ее мне:

— Вот, возьми.

— Нет, — отвечал я, помотав головой. — Я же сказал, что работаю не из денег.

— Чего это вы?

Гемма направилась к нам. Флор сунул деньги мне в руку, так что мне пришлось их взять, иначе они бы упали на пол.

— Это чтобы ты держал язык за зубами.

Он произнес эти слова не громко, но и не шепотом, хоть Гемма уже была рядом.

— Чего вы тут возитесь? А, ворота.

Она увидела купюру в моих руках и посмотрела на Флора.

В ту минуту у меня возникло непривычное ощущение. Я вдруг почувствовал себя кем-то важным, определяющим и даже весьма значительным — так, будто дальнейший ход событий зависел теперь именно от меня.

— Во всяком случае, большое спасибо, — сказал я. — Пойду пока вымою кисточку.

Остаток дня прошел как обычно. Только вечером я почувствовал, что очень устал — сильнее, чем когда-либо, и хоть я собирался немного почитать, но через несколько минут отложил книгу, включил телевизор и стал смотреть какую-то викторину.

Среди ночи я проснулся.

— А обо мне кто заплачет? — произнес я вслух и сел на кровати. Я не сразу пришел в себя. Что мне такое снилось? Я пытался припомнить, но никак не получалось. Кот дремал рядом со мной, и я, осторожно, чтобы его не потревожить, опять опустил голову на подушку и скоро уснул.

Иногда мне являлась тетушка, она без всяких церемоний вдруг возникала передо мной средь бела дня, а иногда и по ночам. И будто я до сих пор оставался ребенком, такие посещения случались именно тогда, когда — в представлении тетушки — имелся повод призвать меня к порядку, спросить: «Ну, что ты опять натворил, пострел?» Точно так же, как бывало при жизни, она и в обличии духа на всякий вопрос требовала четкого ответа, у нее был непогрешимый нюх на любые увертки, неточности, на всякую ложь, — такие номера с ней не проходили. Я к подобным явлениям уже привык, но она так давно меня не навещала, что в первый момент я немного испугался, когда она вдруг выросла передо мной в ванной комнате и вопросила:

— Что это значит, дитя мое? Зачем ты ходишь к этим людям?

— До чего же ты меня напугала, тетушка, — сказал я, вышел из-под душа и завернулся в полотенце.

— Отвечай. Только говори по-правильному. Терпеть не могу этот диалект.

Я пожал плечами.

— Сознайся, — сказала она, — все из-за этой учительницы, она вскружила тебе голову.

Я подошел к раковине, достал из ящика бритву; тетушку я в зеркале не видел, однако знал, что она еще здесь.

— Она вовсе не вскружила мне голову.

— Подумать только! Мой племянник связался с такой вульгарной особой!

Я помолчал секунду. Потом сказал:

— Ты к ней несправедлива.

— Вдобавок он ее защищать берется!

— К тому же мы с ней больше вообще не видимся, тетушка.

— Тогда пора бы тебе прекратить все эти глупости!

Она была права, мне давно следовало все прекратить. Меня уже нисколько не занимало, что Флор спит с Инес, мне казалось странным и нереальным то, что меня это раньше могло занимать. Удивительно, до чего довел меня тот внезапный, недолгий порыв… Сам я, действительно, давно уже не ездил к Инес. Две наши последние встречи — не знаю, как для нее, но для меня они были разочарованием, и продолжать это было незачем. Я потерял к ней всякий интерес даже раньше, чем увидел ее в той хижине.

Тогда отчего я не бросил работать у Флора? Зачем крался за ним к той лачуге? Не из-за Инес… Меня там что-то удерживало, и я знал или, скорее, фиксировал сознанием, что это «что-то» было сильнее всего прочего в моем теперешнем существовании. Но что это такое было, оставалось неясным. Как образ из сна, который, бывает, засядет в памяти, но понять его не удается, в сознании настойчиво всплывала картина: Флор своей заскорузлой от грязи рукой протягивает мне деньги и говорит, чтобы я держал язык за зубами, и я непроизвольно думаю: ладно, Флор. Хоть я тебя на дух не переношу, но так и быть, буду молчать.

Я с каждым днем все сильнее проникался жизнью этого чуждого мне мира — так, словно бы окрашивался в его цвета; я смутно улавливал само его естество, могучее и властное. Ощущал я и то, как это естество начинает пробираться в меня, как я сам позволяю ему в меня проникнуть, с такой простотой, будто всего-навсего отворяю дверь.

Несмотря на протесты Паркера, я на неопределенный срок приостановил свою еженедельную колонку. Паркер предлагал, чтобы я ее сократил или писал раз в две недели, только чтобы, ради бога, не отменять совсем, — именно эта рубрика, видите ли, пользуется популярностью. Но я настоял на своем решении, и после прекращения рубрики не последовало ни одного читательского письма, ни одного мэйла, ни одного звонка. Я уже практически ничего не писал. Паркер молча принял это к сведению. Я догадывался: по его мнению, я все больше удаляюсь от дел, с тем чтобы в скором времени совсем уйти и, может быть, опять начать работать для международных разделов F.A.Z.[6] или «Зюддойче», с которыми я сотрудничал, прежде чем покинуть Мюнхен и уехать в Америку. Он, видимо, полагал, будто у больших газет проблем меньше, чем у маленьких, а может, и вовсе нет проблем. Мы с ним регулярно, раза два в неделю, перезванивались. Он сообщил мне, что практикант останется и на него лягут некоторые из моих обязанностей. Пожалуй, можно было бы спросить Халлера, не возьмется ли он за ведение еженедельной колонки. Или, может быть, лучше спросить Бергера?

— Передай ее практиканту, — сказал я. — Он отлично справится. Никто и не заметит, что пишет другой человек. Или практикант недолго задержится в редакции?

Занятно, что после этих вечерних, а иногда и ночных разговоров я ощущал какую-то пустоту, только никак не мог решить, что было тому виной: сам разговор или его прекращение, — так, словно с окончанием беседы я вступал в некое промежуточное пространство и даже спустя несколько часов был не в состоянии оттуда выйти, словно попал в плен. Тогда и сон мой становился прерывистым, беспокойным.

В конце февраля морозы отступили. Дни быстро делались светлее. Я не забыл, что Флор на свой манер просил меня не заикаться о его связи с Инес, и не было ни малейшего повода (по крайней мере, я ни малейшего разумного повода не мог потом найти), почему в последний день месяца я снова попытался завести разговор на ту же тему. На меня словно что-то накатило.

— Она тоже твоя? — спросил я.

Было раннее утро; грузовик приехал раньше обычного, и мы изо всех сил старались загнать свиней по рампе на грузовую платформу.

— Ты о чем? — он почти орал, чтобы перекричать шум ошалевших животных; всполошились все, даже оставшиеся в хлеву.

— Хижина.

— Какая хижина?

Гемма ухватила свинью, пытавшуюся дать дёру, за ухо и за хвост, водитель пришел ей на помощь, и совместными усилиями, пихая животное коленками в ребра, они толкали его вперед, и при каждом пинке визг становился еще пронзительней.

— Нет, — сказал Флор, когда свиней наконец-то погрузили, борта кузова были подняты и закрыты и вдруг воцарилась почти зловещая тишина, нарушаемая лишь нашим учащенным дыханием и погромыхиванием внутри фургона. Флор принялся выдергивать торчавшие между стенками борта соломины; некоторые поддавались, другие застряли крепко; он небрежно кинул на землю пучок, собравшийся в руке. Я мысленно спрашивал себя, почему они кладут на дно кузова солому, а в стойла не кладут. — Это охотничья хижина. Но я имею право пользоваться.

— Ты тоже охотник?

— Лицензии у меня нет.

Я теперь даже сквозь маску разбирал почти всё, и мне лишь изредка приходилось переспрашивать.

— Почему ты интересуешься? — спросила Гемма.

— Да просто так.

Вечером, когда мы после перекуса вышли во двор и на минуту остались одни, пока Гемма еще прибиралась в кухне, он отвел меня в сторону. Свет из дверей дома не достигал места, где мы стояли, поэтому его лицо напоминало рисунок углем. Странно, откуда тут было взяться соловью, но я вдруг услышал его трели. Флор, наверно, тоже услышал; голова его судорожно дернулась, повернулась в ту сторону, откуда раздавалось птичье пение. Он что-то сунул мне в руку; взглянув, я увидел крупную купюру, а потом до меня дошло, что это двухсотенная.

— А это еще зачем?

Я повертел в руках купюру, она была гладкая и жесткая на ощупь, как только что отпечатанная.

— Теперь заткнешь глотку?

Это был не вопрос, а приказание, и по выражению его лица я мог заключить, что это далеко не всё, что он охотно прибавил бы еще кое-что. Что именно — я мог себе представить, так как успел изучить имевшийся в его распоряжении запас ругани и проклятий. Однако, хотя было еще холодно, приближалась весна, а с ней и полевые работы. Оттого-то Флор нервничал и часто надевал желтые защитные наушники со встроенным радио, чтобы не пропустить прогноз погоды, который зимой мало его интересовал. Я понимал: он просто не может себе позволить высказать все, что просилось на язык, — в том числе потому, что я давно уже перестал быть увальнем и сделался для него хорошим помощником, вероятно, даже незаменимым.

— От меня никто ничего не узнает.

— Об одном прошу — заткнись!

Я спрятал деньги. Снова раздалась ни с чем не сравнимая трель соловья; Флор опять мотнул головой.

Закладывать его я не собирался. Мне только хотелось выяснить, что за этим скрывалось. Может быть, он ее любил? Мне это казалось малоправдоподобным. Так значит, плотское желание было таким сильным, что Флор — который всегда носил при себе трубку, однако скупился набить ее даже самым дешевым табаком; который гробился на работе вместе с женой, но даже в самую горячую пору не нанимал помощников; который выговаривал Гемме даже за то, что она излишне расточительно расходовала газ (газом они раз в неделю морили мух, и те черным ковриком валялись повсюду, пока я не выметал их прочь), — этот самый Флор вдруг сует мне такие деньги за то, чтобы я молчал? Единственно затем, чтобы не потерять понравившуюся ему женщину? Я опять припомнил то, что видел в хижине. Впечатления, будто он так уж безумно ее хотел, у меня не было. Но, в конце-то концов, я не настолько его изучил; может, он сходит по ней с ума как-то по-своему, просто он сам тормознутый, тяжел на подъем; или, может быть, именно так он и выглядит, когда освобождается от своей всегдашней скованности.

То, что когда-то меня сюда привело, оказалось лишь кратким порывом, для меня самого загадочным. Но порыв прошел, а я все равно остался. Причина угадывалась смутно; возможно, дело было в старой, вроде бы беспочвенной антипатии… Теперь положение вещей прояснилось. Здесь еще можно кое-что получить, думал я, поэтому я все еще здесь. Притом я подразумевал вовсе не деньги, а, скорее, некое проснувшееся в моей душе ощущение, которое мне нравилось. Оно разительно напоминало ту жажду жизни, тот интерес к жизни, который иногда вдруг захватывал молодого журналиста (каким я был целую вечность тому назад), когда он, подобно детективу, работал над какой-нибудь долго раскручивавшейся историей, — и этого чувства я не испытывал с тех самых пор. То было воспоминание или повторение; отчаянный бег вдогонку; причудливо искаженное эхо; возвращение домой, сопровождаемое тихой радостной дрожью.

Весна в этом году, в отличие от прошлых лет выдалась неспешная. Сначала робко зазеленела трава, потом раскрылись почки на кустах и многолетниках, наконец и на деревьях; но во всем этом проглядывала какая-то нерешительность. Промедление ощущалось еще и тогда, когда с деревьев облетали белые и бледно-розовые лепестки, остававшиеся лежать под ними или куда их наметало ветром.

Время от времени я брал выходной. Иногда заранее предупреждал Флора, иногда и просто так не являлся. Я чувствовал, что отныне могу себе это позволить, и вышел прав: он ни разу на меня не наорал, ни словом не обмолвился о моей отлучке. Время от времени я перезванивался с Паркером. Тот в какой-то момент предположил, что скоро я совсем исчезну, однако теперь, видя, что я продолжаю поставлять какие-то заметки, стал интересоваться, когда я собираюсь вернуться; я обнадеживал его обещаниями. Но больше я фактически никому не звонил и в фейсбуке тоже не постил; раньше такое было бы невообразимо, ведь я всегда заботился о поддержании контактов, лелеял их, точно требовательные к уходу растения, — так что мое молчание вызвало немало удивленных реакций, впрочем, это продолжалось недолго. Мне казалось, будто эти весточки приходят откуда-то из неимоверной дали, и более того — адресованы кому-то другому. В те месяцы у меня не было возможности кому-либо отвечать; и поскольку я этого не делал, то и сообщения вскоре прекратились, а еще через некоторое время я вообще перестал заходить в свою учетную запись.

Случалось, в свободный день, проснувшись около семи или восьми, я сожалел, почти досадовал, что все еще лежу в постели. Настоятельная потребность двигаться, которой я — за исключением редких, можно сказать, исключительных периодов — не ощущал в себе со времен юности, опять пробудилась благодаря регулярной физической нагрузке.

Мое общение с Инес возобновилось. Она позвонила и спросила, не хочу ли я опять заехать к ней. Хотя на этот раз, причем впервые, инициатива исходила от нее, голос Инес звучал в трубке как всегда — равнодушно, скучающе. Особого желания ее видеть у меня не возникло, и я отвечал уклончиво, сославшись на то, что слишком много дел. Тогда ее тон изменился; она уже просила меня приехать.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты хочешь, чтобы я приехал?

— Приезжай, вот и всё.

Через несколько дней мы с ней снова лежали в постели. Все было как обычно. Я пришел в полдесятого, а уехал незадолго до полуночи. С моей точки зрения, своим приездом я сделал ей одолжение. Прежде чем уйти, я снова спросил, почему она мне позвонила. Я был уверен, она скажет: «Ах, знаешь ли… лучше всего не думай об этом…» Или: «Ах, просто так пришло в голову…» Однако ничего подобного. И взгляд ее на этот раз не блуждал бесцельно или, скорее, бессмысленно по сторонам; не было в этом взгляде и рассеянности, симулирующей интеллект или обилие мыслей. Нет, она смотрела прямо на меня.

— Я хотела кое-что выяснить.

Я выждал несколько секунд, прежде чем задать свой вопрос.

— Это как-то связано с другим мужчиной?

— Да, — ответила она без малейшего колебания.

— Ну и как? Выяснила?

— Пока не знаю, — сказала она, глядя в пол.

— Могу зайти еще разок, если тебе опять потребуется помощь.

Это была шутка, но Инес не засмеялась. И вдруг она показалась мне очень одинокой.

— Нет, — сказала она и пошла к двери.

Я надел ботинки, потом встал, подошел к ней и погладил по голове; она никак не отреагировала.

— Ты не хотел бы однажды обзавестись детьми?

Должно быть, она заметила, как мой взгляд скользнул по раскиданным в прихожей игрушкам.

— Нет, — ответил я, — то есть, если это возможно предотвратить.

— Допустим, по каким-то причинам этого не удалось избежать. Тогда как ты думаешь: из тебя вышел бы заботливый отец?

Я вспомнил о коте, о том, как сильно был к нему привязан и никогда не забывал накормить. Тем не менее я сказал:

— Конечно, нет.

Она ничего не отвечала, и я почувствовал, что дистанция между нами выросла, и в моем мозгу опять мелькнула мысль, что она очень одинока. По пути к калитке мне вспомнилось: однажды я обещал взять ее с собой на аэродром.

— Кстати, тебе вроде бы хотелось когда-нибудь полетать?

Она стояла в дверях, свет падал на нее сзади.

— Похоже, здесь это излюбленный способ убивать время.

— Не то чтобы излюбленный, — сказал я, не очень поняв, почему у нее сложилось подобное мнение. — Если хочешь, могу послезавтра прихватить тебя с собой. Я выеду из дому около половины пятого.

— Хорошо, я подумаю.

Я ехал маршрутом, которого обычно избегал из-за оживленного движения сельхозтехники; дорога вела мимо незнакомых мне хуторов. Некоторые деревья, в особенности молодые фруктовые саженцы, были укутаны в полотно или прочную мешковину. Там и сям по краю садов и полей виднелись квадратные тюки сена. Несколько дней подряд над нашей округой нависал густой, непроницаемый облачный покров; в тот день, после обеда, в облаках наметились прогалины, и сквозь них начали пробиваться солнечные стрелы, затем снопы лучей, затем целые потоки света, и небо стало похоже на огромный лист бумаги или, лучше сказать, на простыню, вдруг загоревшуюся в нескольких местах. Теперь облачный покров был окончательно разорван, и, как я удостоверился, прикоснувшись пальцем к мобильнику на колене, ударил легкий морозец.

Я был убежден: Инес искала доказательство того, что она его не любит, однако, напротив, уверилась в том, что все-таки любит. Я спрашивал себя, почему ей так хотелось, чтобы дело обстояло противоположным образом. Потому что для нее все это было чересчур сложно? Потому что знала то, в чем и я был вполне убежден: что он ее на самом деле не любит? Или потому что чувствовала: будь оно даже по-иному, люби он ее, он ни за что не бросил бы Гемму? Мне захотелось проехать мимо его усадьбы — вдруг я что-нибудь да пойму. По дороге я отметил, что все, проплывавшее за стеклами машины, представлялось мне каким-то чужим, и в самом себе тоже все казалось чужим. Словно я вдруг очутился в стране, которая хоть и лежала прямо за порогом, была еще более чуждой и непонятной, чем все страны, какие я перевидал на своем веку. По радио передавали ночную программу; ее как раз сменила сводка о ситуации на дорогах, когда я выключил фары и свернул на подъездную дорожку. Ни в одном окне не было света. Они, верно, уже спали. Но тут я различил метрах в пятидесяти от дома две маленькие светящиеся точки во мраке. Казалось, они парили над землей на высоте двух или трех метров. Я убавил радио и проехал еще немного вперед, так что от усадьбы меня отделяло не более двухсот метров. Тогда я включил дальний свет. В конусе света я увидел Флора и Гемму, стоявших на стремянках, с карманными фонариками, зажатыми в зубах. Они были заняты тем, что укутывали тряпками абрикосовые и вишневые деревья. Ослепленные, они отвернулись — и на мгновение показались мне ворами; можно было подумать, они находились не на своей, а на чьей-то чужой земле. Отражатели трактора, к которому был приделан фронтальный погрузчик, поблескивали, как кошачьи глаза… Я включил заднюю передачу. Я был до того потрясен, словно в самом деле поймал с поличным ночных воришек.

На следующее утро мне пришло в голову, что они вряд ли ложились спать в эту ночь, судя по тому, что почти все молодые фруктовые деревья на большом лугу перед домом были так или иначе укутаны. Старые простыни, мешки и прочая рвань, в том числе брезент с грузовиков, — не было такого материала, которому у них не нашлось бы применения. Сразу было заметно, что работу делали ночью — или делал ее какой-нибудь сумасшедший или слепой человек. Все выглядело беспорядочно, непрофессионально — «по-русски», как выражался в таких случаях Флор. Трава была изъезжена; трактор все еще стоял снаружи, весь покрытый серебристо-серыми каплями влаги. Темный дым неохотно стлался по земле — от пятнадцати или двадцати тюков прессованной соломы, подожженной и потихоньку тлевшей. Притом на лицах обоих этих людей не было заметно ничего особенного, ни следа усталости. Как всегда, у меня создалось впечатление, что они приступили к работе не сейчас, а изрядное время назад, — и я припомнил, что поначалу испытывал нечто вроде угрызений совести, поскольку приезжал сюда к пяти часам утра, а не еще раньше.

Поля стояли уже обработанные; это было сделано еще до заморозка. Иногда Флор часами не показывался; хотя разрешения на строительство нового свинарника все еще не пришло, он занимался там разной работой, с какой реально было управиться в одиночку. До сих пор он ни разу не просил меня там помочь и в тот день тоже не попросил; если не считать перерывов на обед и полдник, я видел его всего пару раз, остальное время мы работали вдвоем с Геммой. Я ожидал, что он что-нибудь скажет насчет ночного визита (что касается Геммы, она только в первую неделю моих трудов на ферме иногда ко мне обращалась, а теперь давно уже не говорила ни слова); я был почти уверен, что он опознал меня по фарам машины или по манере езды, по звуку двигателя или по какой другой примете. Неужели его совершенно не занимало, какого черта мне понадобилось тут в столь поздний час? Он так ничего и не сказал, ничего не спросил ни в тот день, ни в последующие. Или случалось такое, что еще кто-нибудь наезжал сюда так же поздно, украдкой, как сделал это я?

Полетать нам так и не удалось. Взлетная полоса была не готова, не знаю, из-за чего именно. Скорее всего, из-за резкого похолодания. Пока мы бродили по аэродрому, раздумывая, уезжать или нет, прибыли два вертолета, и несколько минут разговаривать было совершенно невозможно. Как передавали в новостях, вертолеты задействовали для того, чтобы на малых скоростях, «в темпе ускоренной ходьбы», по выражению диктора, летать над виноградниками и удерживать над ними дым от тлеющей соломы и теплый воздух. Хоть в наших краях уже сотни лет не существовало крупных виноградников, этот способ, по-видимому, применяли и здесь.

Инес была явно раздосадована, разочарована. Зачем она вообще со мной поехала? Она не понимала, отчего бы мне опять не сходить разузнать, ведь вертолеты, в конце-то концов, сумели приземлиться. Я сказал, что проблему вскоре как-нибудь устранят, здесь все делают довольно быстро.

— Не похоже что-то, — сказала она. — Ты только на них посмотри.

Я предложил попробовать завтра, в первой половине дня. Перед тем как опять сюда ехать, я им позвоню и спрошу, как ситуация с полетами.

— Завтра? — выкрикнула она; винты вертолетов все еще вращались, так что было еще шумно. — Завтра не могу.

— Ах да, — сказал я, — завтра ведь воскресенье.

Она взглянула на меня с некоторым удивлением.

— Семейный день, — сказал я.

— Да, — сказала она. — Верно.

Лопасти наконец остановились, провисли — длинные, черные. Можно было опять нормально разговаривать.

— И что вы делаете? — спросил я.

— Ах, пока не знаю. Посмотрим.

— Я имел в виду: что вы обычно делаете?

— Да так, — отвечала она, — ничего особенного. Честно говоря, я очень редко с ними куда-нибудь выбираюсь.

Мы пошли к выходу. На парковке кто-то спросил нас, что там с полосой. Я ответил, что пока никаких подвижек. Совсем рядом, за садоводством, где я покупал цветы на могилу тетушки, располагалось одно кафе, внешне довольно обшарпанное, с темно-коричневым деревянным фасадом, но внутри было вполне сносно; это местечко часто навещали авиалюбители. Мне было жаль, что Инес так не повезло. Я предложил выпить кофе, и она согласилась. В кафе было пусто; только за столиком у окна, рядом с витриной, в которой красовались кубки и медали, вымпелы и почетные грамоты здешней футбольной команды, сидела парочка в зимних куртках, хотя помещение хорошо отапливалось. Как выяснилось, они из Германии, здесь проездом; почему-то они решили передохнуть именно в этом заведении, за много километров от автобана. Инес кивнула в ответ на мой вопрос, будет ли она кофе, но потом передумала и заказала белое вино. Все равно какое, прервала она официанта, начавшего было перечислять имевшиеся в наличии сорта. Главное, чтобы сухое. Я заказал «долгий» эспрессо и бутылку минеральной воды. Есть она не хотела, даже от супа отказалась, как я ее ни уговаривал, — так что я, извинившись, вернул официанту меню.

— Не удивительно, что ты такая худущая, — заметил я.

Инес шмыгнула носом, что я истолковал как смешок.

Через несколько минут после нашего появления пара за соседним столиком умолкла, мы тоже молчали. Время от времени я пробовал возобновить разговор, но Инес упорно отмалчивалась; в том числе о полетах она больше ничего не желала знать, хотя по дороге на аэродром проявляла к этой теме явный интерес — не то чтобы слишком живой, однако гораздо больший, чем вызывали у нее все прежние мои разговоры. Даже когда я спросил у нее что-то про школу — ведь это была ее профессия, которая ей, по собственному признанию, нравилась, — она только рукой махнула. Она оглядывала помещение кафе, будто что-то искала; вероятно, этот ее блуждающий взгляд был бессознательным, вроде инстинкта или автоматизма. Мне нередко думалось, что она — до ужаса соскучившаяся женщина, оттого с ней и было так скучно. Но во время последнего моего разговора с тетушкой, когда она заявила, что Инес вульгарна, у меня словно упала пелена с глаз: Инес такой вовсе не была, просто она всегда делала лишь то, чего ей самой хотелось, и плевать ей было на чужое мнение. И если она никогда со мной толком не разговаривала, ни о чем не спрашивала, то происходило это, по всей вероятности, оттого, что ее мало что интересовало. Проникшись подобным убеждением, я начал пристальней вглядываться в ее лицо, и оно вдруг показалось мне по-особому серьезным, словно скрывало некую тайну, которую она никому не желала выдавать. И все-таки от ее молчания мне стало неуютно. Я смотрел, как секундная стрелка на моих часах обегает круг; не смотри я на стрелку, минуты казались бы нескончаемыми. Достав телефон, я открыл какое-то приложение, пробежал глазами несколько броских заголовков и опять спрятал телефон. Приближались общенациональные выборы… Я откинулся на спинку стула, вытянул ноги, и вдруг со мною случилось то, чего вот уже много месяцев не случалось: я ощутил тоску по будням в редакции — по летучкам, во время которых мало чего по-настоящему обсуждалось; по растянувшейся на четверть часа, а то и на полчаса болтовне у кофейного автомата, не важно с кем и о чем; по спорам с Паркером о кризисе в журналистике, — все это звало меня обратно, и мне захотелось поскорее убраться отсюда. Я выпрямился, положил руку на стол и крикнул, пожалуй, излишне громко:

— Будьте добры, счет!

Инес не шевельнулась, зато немцы обернулись в нашу сторону, пока официант вразвалку шел к столику.

— Вместе или отдельно? — спросил он, доставая кошелек.

Словно он был пустое место, Инес спросила:

— Мы бы с тобой познакомились, если бы я была замужем?

— Трудно сказать, — ответил я. — Посчитайте вместе.

— Ты когда-нибудь влюблялся в замужнюю?

Я расплатился, официант ушел, и я, уже вставая, спрятал сдачу в карман брюк.

— Нет, — сказал я. — Я вообще еще никогда не влюблялся.

С бодрящего воздуха морозного вечера, еще довольно светлого, я вступил в дом и, не успев включить свет и прибавить отопление, почувствовал, как о мою ногу трется кот. Я нагнулся, взял его на руки и понес на кухню. Он у меня болел — где-то подцепил вирусную инфекцию — и все еще не оправился. Ему был прописан специальный корм, но лекарство полагалось уже не каждый день. С начала болезни я кормил его на кухне. На обратном пути мы с Инес больше ни о чем не разговаривали, но когда я затормозил у ее дома и наклонился к ней, чтобы поцеловать в щеку, она крепко меня обняла.

— Спасибо, — сказала она. — А сейчас мне надо к детям.

Я сидел на стуле, который некогда, в далеком детстве, сам выкрасил в нежно-зеленый цвет, наблюдал за котом, с урчанием уплетавшим корм, и думал о том, что раньше, когда я к ней приезжал, она никогда не упоминала о детях. Я даже не знал, то ли они находились здесь же, в доме и уже спали, то ли были у бабушки. Та, по словам Инес, не ради нее, а ради детей, приехала следом за ней в поселок и сняла квартиру в большом доме, не так давно выстроенном на самой старой улице нашего местечка. Единственное, что она мне рассказала, — это что дети никогда не бывали у своего отца. Он, мол, отказался от всех родительских прав и куда-то исчез. Инес якобы и сама не знала куда. Кроме того, во время нашего прощания мне почудилась в ее словах какая-то боль — словно она и рада была бы, но не могла повернуть время вспять и, как часто бывало, спросить меня: «Что будешь пить? Пиво?»

Я открыл банку равиолей с начинкой из овощей, разогрел и взял с собой наверх, прихватив заодно кусок хлеба. Там я раскрыл ноутбук и стал писать статью для своей еженедельной колонки — одновременно ел и печатал. Колонку ведь просто приостановили. А теперь она снова будет выходить. Макая черный хлеб в остатки соуса, я перечитал текст еще раз и отослал его. Две минуты спустя пришло крайне странное сообщение. Я схватился за мобильник и стал звонить Паркеру, но он не брал трубку. Дожидаясь звонка — Паркер всегда перезванивал, — я смотрел через окно в сад и вдруг заметил, что от заморозка осыпались все цветы; местами лужайка выглядела точно запорошенная снегом. Спустя несколько минут действительно раздался звонок. Я по-прежнему стоял у окна.

— Что это еще за Хайнрих?

Паркер вздохнул.

— Почему ты интересуешься?

— Он мне сию минуту написал.

— Он сейчас меня замещает.

— Тебя? Как так? Ты что, болен?

Он опять вздохнул.

— С тобой что-то серьезное, Паркер?

— Нет.

— Тогда что такое? Грипп?

Теперь я заметил, что его голос звучит как-то вяло. Вроде бы у него недавно был грипп?

— Синдром выгорания, — ответил он.

— Выгорания?

— Так утверждают врачи.

— И долго это лечится?

— Толком никто не может сказать. У всех по-разному. Мне выписали больничный на три месяца.

— На три месяца! Господи боже мой!

— Да.

— Есть же какие-то таблетки.

— Ну, есть, конечно.

— Этот синдром теперь у всех?

На это он ничего не ответил.

— Надеюсь, ты скоро поправишься, — сказал я после небольшой паузы.

— Я тоже надеюсь.

— Где ты сейчас находишься, Паркер?

— Дома.

— Ты был в больнице?

— А ты как думал…

— Долго?

— Две недели.

Голос Паркера звучал до того вымученно, что мне казалось, он сейчас заснет.

— Знаешь, что этот Хайнрих мне написал?

— Его зовут Хайнрихе. — Он снова вздохнул, и мне показалось, что это у него какой-то новый прием, причуда. — Атмосфера в редакции переменилась. А где ты, собственно, болтался все это время? Я думал, ты подыскиваешь другую работу.

— Я бы тебя обязательно предупредил, Паркер. И этот человек имеет право меня вот так с ходу уволить?

— Не знаю. Наверно, имеет. Сожалею.

— Меня никогда в жизни не увольняли, — сказал я.

— Так где ты был все это время?

— Ах, — ответил я, — какая теперь разница?

— Женщина?

— Да, — сказал я.

— Стоила она того?

— Нет.

Мне послышалось что-то вроде смешка. Или это он опять тихо вздохнул.

— С этого никогда не бывает толку.

— Так и есть, — сказал я.

— Знаешь, что тут самое смешное? Женщины утверждают то же самое. Ну и кому, в итоге, с этого какая-нибудь польза?

Не переключись он на эту тему, мне бы и в голову не пришло, но тут вдруг словно осенило:

— Так дело в женщине?

— Нет. Правда, нет. Ты имел в виду — в моем случае?

— Да.

— Для меня это все позади.

— Ну что за стариковские речи!

Опять возникла пауза.

— А я еще выгляжу молодым?

— Не старше меня.

— Я женат, — произнес он таким тоном, будто ему неохота спорить. — Насытишься всем этим по горло, тогда и женишься. Со мной такое случилось еще в двадцать четыре года. Возможно, ты лучше переносишь страдания. Или соображаешь медленнее других.

— Вполне возможно, Паркер. Только я вообще не умею страдать.

— Верно. А я и забыл.

Повисло молчание. Я слышал, как внизу стукнула заслонка кошачьего лаза. Трудно было определить, пришел кот домой или выскочил на улицу, однако время шло, а он все не появлялся наверху. Об этом синдроме много говорили в последнее время; похоже, он распространялся со скоростью чумы, но его конкретные проявления до сих пор ускользали от моего внимания; я все-таки мог предположить, что разговор порядком утомил Паркера, поэтому он замолчал. После гриппа, которым он недавно переболел, голос его звучал так же вяло, так что теперь я спрашивал себя, не посетил ли его уже тогда этот самый синдром, или что-то похожее, или первые признаки болезни. Но почему я сам не в состоянии был ничего больше сказать и чувство у меня было такое, будто дар речи меня покинул, этого я себе объяснить не мог. Наконец я нажал отбой и по скрипучим ступенькам спустился вниз.

Единственное, что не претерпело изменений, — это название газеты и шрифт, которым ее набирали. Иногда мелькало одно-другое информационное сообщение, касавшееся нашего региона и ориентированное на наших читателей, однако статей, которые заслуживали бы название редакционных, больше не было. Газета теперь почти сплошь состояла из новостей, почерпнутых в интернете, «звездных» сплетен и неимоверного количества фотографий вперемешку с рекламой супермаркетов — всё в точности так, как оно давно уже водится во всякой бесплатной газете в любой стране мира, с той только разницей, что «Рундшау» не была бесплатной газетой, напротив, цена номера и годовой подписки даже выросла. Я не жалел, что больше там не работаю, — вероятно, в отличие от всех прочих уволенных сотрудников. Притом я сам себе задавал вопрос: предложи мне кто, разве не согласился бы я и дальше сотрудничать в газете? Почему бы и нет? Меня привлекала возможность, по крайней мере на недолгое время, с головой окунуться в тот мир, который настолько интересовал большую часть моих соотечественников, мир, который был для них увлекательней, чем своя собственная жизнь. Но соответствующего предложения не последовало; более того, новое руководство даже исключило меня из групповой рассылки, так что вскоре я перестал получать по электронной почте всю эту стряпню.

Так как заняться мне было нечем, я продолжал ездить к Флору — за исключением воскресений, которые обыкновенно проводил на аэродроме, выписывая в небе свой привычный круг и размышляя над тем, куда бы мне попытаться устроиться, то есть какие вообще газеты остались еще в стране и в какие стоило бы обратиться. «Да», произнес я, когда Паркер спросил меня, не женщина ли виновата в том, что я совсем запропал. Только это давно уже не соответствовало действительности. Я сказал «да» ему в угоду, мне просто хотелось, чтобы Паркер улыбнулся и перестал тяжко вздыхать.

Следующие недели, очень холодные и дождливые, прошли спокойно. Работа сделалась для меня еще одним средством убивать время, чему я нередко радовался.

Однажды в субботу, в середине мая, вдруг до того потеплело, что вечером, уезжая с фермы, я оставил там свою куртку, просто забыл ее взять. На другой день не было и намека на жару; я продрог, как только вышел из дому. Прежде чем отправиться на аэродром, я решил съездить за курткой.

На мой зов никто не откликался, только свиньи похрюкивали — из-за меня или нет, трудно сказать. Я посмотрел на часы и сообразил, что приехал в то самое время, когда их обоих не было на дворе: Гемма была на службе в церкви, а Флор — в хижине с Инес. Я взял оставленный на подоконнике ключ и открыл дверь в котельную, где в беспорядке валялись комбинезоны, шапки, соломенные шляпы, перчатки и резиновые сапоги. В углу, рядом с коробкой, в которой лежали почти черные, непригодные уже к использованию маски, громоздилось несколько ящиков с прошлогодними грецкими орехами; на одном из них висела моя куртка. Я ее взял, накинул на плечи и уже хотел покинуть душное помещение, но тут чуть не столкнулся с Геммой. Я насвистывал какую-то мелодию, но сразу же умолк, Гемма тоже отпрянула. Я улыбнулся и ткнул пальцем в свою куртку.

— Куртку забыл, — сказал я, попятившись.

— Забыл?

— Сегодня опять похолодало.

— Знаю.

Она только что вернулась с воскресной службы, на ней был костюм красновато-коричневого цвета и белоснежная блузка, воротничок которой был выпущен поверх пиджака; блузка была застегнута не доверху, так что просматривалось декольте. На ногах — тонкие черные чулки с узором в виде крестиков и туфли на невысоких каблуках, они ей не мешали ездить на велосипеде. Я никогда не видал ее так близко в другой одежде кроме рабочего комбинезона, и для меня оказалось нелегко связать воедино эту женщину, чья женственность сейчас была ненавязчиво, но очевидно подчеркнута, и то существо, которое я наблюдал почти каждый день и, по сути, воспринимал как бесполое.

— А Флор где? — спросил я, потому что ничего другого не пришло на ум.

— Не знаю, — сказала она. — А ты знаешь?

Мне показалось, ее вопрос прозвучал вызывающе.

— Нет, — сказал я.

— Нет, значит?

Я хотел уже уйти, но она преградила мне путь.

— Ты торопишься, Вальтер?

В других ситуациях она избегала моего взгляда, зато теперь смотрела прямо, не отворачиваясь.

— Не особенно, — отвечал я, — но сегодня воскресенье. У меня выходной.

— А знаешь, «Вальтер» — не самое подходящее для тебя имя.

Она загородила мне дорогу, стоя в дверном проеме, держась обеими руками за косяк; я сделал еще шаг назад. Она выглядела совсем спокойной, только грудь часто вздымалась и опускалась. Наверно, от езды на велосипеде? Ее лицо было прежним, только слегка подкрашено, но волнения на нем отражалось не больше, чем в те минуты, когда она снимала респиратор, чтобы отереть пот.

— Гемма — имя тоже необычное.

— Вальтер — обычное имя. Только оно тебе не подходит.

Я спрашивал себя, чего ей нужно, а сам тем временем разглядывал, как завороженный, это неподвижное лицо, которое видел так часто, но сегодня оно было совсем другим.

— Да и Ян подходит не лучше.

— Да?

Я рассмеялся — непроизвольно, как ребенок, которого застукали за каким-нибудь дурацким занятием, а ему хоть бы что.

— И впрямь смешно, — сказала она. — Можно подумать, до этого кому-нибудь есть дело.

Тут она разжала руки, очень плавно, медленно — как бы заученным и рассчитанным движением, но притом совершенно естественно — и подошла ко мне. Оглянувшись, я отступил еще на шаг. В тот миг у меня было ощущение, будто по-настоящему я еще не жил, будто мне никогда не случалось стоять лицом к лицу с женщиной, в дыхании которой был слышен судорожный трепет. Я с трудом понимал, чего ей надо.

— Робеешь?

— Это я-то робею? — услышал я собственный голос и больше ничего уже не видел кроме ее губ, их дивного изгиба.

— Он не скоро вернется.

И на этот раз я не отступил, я взял ее лицо в свои ладони. Щеки были еще холодные — от встречного ветра?

Сколько прошло времени? Солнце стояло в зените. Гемма проводила меня до машины. С крыши или с решетки, защищавшей от птиц, на капот радиатора упали кусочки мха, и она мимоходом смахнула их рукой. Я посмотрел в сторону нового свинарника; он тоже наверняка останется нештукатуренным, как и все другие постройки, сооруженные на их участке за последние годы. Сейчас везде предпочитают строить без всяких прикрас… Признак того, что не хватает ни времени, ни денег? Здесь, в отличие от многих других фермерских усадеб, в ящиках перед окнами все еще росли цветы, красные и розовато-белые пеларгонии. Впрочем, меня удивило, что от заморозка цветы не убрали в дом, и только тогда сообразил, что пеларгонии искусственные.

— Держи, — сказала она и протянула мне куртку. — Не забудь ее в следующий раз.

Флор так еще и не появился.

По дороге на аэродром я был в приподнятом настроении, можно сказать, ликовал — и сам себя призывал успокоиться.

Хозяин лежал под трактором-газонокосилкой у ангара. Я услышал, как он уронил гаечный ключ: короткое звяканье, потом его ругань. Когда я попытался с ним заговорить, он буркнул, что могу и обождать секунду, а когда из ангара высунулся еще один посетитель и поинтересовался, не может ли тот заняться трактором в другом месте, — иначе, мол, ему «Катану» из ангара не выкатить, хозяин вообще никак не отреагировал. Он провозился еще несколько минут, потом бросил это занятие и вылез из-под трактора.

— Не поможешь? Давай затолкаем его внутрь.

Другой посетитель, который обратился к нему после меня (возможно, не в первый раз, как мне теперь подумалось), тоже пришел на помощь, но когда мы завели трактор в ангар, хозяин поблагодарил меня одного.

— А тебе чего надо? — обернулся он ко мне.

Я спросил, какую машину можно взять, и хозяин разрешил мне самому выбрать. Я указал на «Супер каб», и он дал мне ключи и полетный лист, а заодно пару советов, прежде чем снова полез под трактор. Тот, другой, начал качать права. Почему с ним так обращаются? Он, в конце-то концов, приехал раньше меня. Здесь так принято, отвечал хозяин; он сам решает, с кем как обращаться. И следит за тем, чтобы все делалось правильно. Пускай-ка тот посетитель для начала принесет кольцевой гаечный ключ на двадцать семь — валяется там, снаружи, — а тогда уж видно будет.

Я заправился и через несколько минут вырулил на взлетную полосу. В этот раз я взял курс на север; мне хотелось взглянуть на широкую реку и густые леса на противоположном ее берегу. Полет проходил хорошо, спокойно. Над пограничной рекой я развернулся и опять направился в сторону гор. В поле моего зрения попала надпись на холме, и я отметил, что буквы сильно потускнели. Мне пришло в голову: странно было отбирать землю, с которой так до сих пор ничего и не делают, — ни малейших намеков на скорое появление ветряков не наблюдалось. Потом я пролетел над домом Флора. Ощущение было какое-то нереальное — сознавать, что совсем недавно мы были там вдвоем с Геммой. Я плохо представлял себе границы усадьбы, но это было не важно, потому что здесь на большом протяжении все выглядело одинаково: прямоугольники темной и более светлой зелени, желтые рапсовые поля, а между ними — бурые участки, которых прошлой весной, примерно в это же время, уже не оставалось. Согласно объяснениям Флора, в нынешнем году кукурузу следовало начинать «проращивать» на три-четыре недели позже чем обычно, — отсюда и большое количество невозделанных или, по крайней мере, с моей высоты выглядевших невозделанными полей. Спустившись ниже, я сделал круг, потом взял курс на юг.

За несколько дней до того в усадьбу приезжал Бехам, здешний уполномоченный по вопросам строительства. Я был с ним знаком, потому что после смерти тетушки, когда я сюда перебрался и стал жить в ее доме, вышло дурацкое разбирательство с соседом, который пытался запретить мне подъезжать к дому на машине. Дескать, дорога пролегает через его участок или, по другой версии, вообще находится в его собственности. Сначала я все это игнорировал, но когда сосед стал донимать меня пуще прежнего, причем повел себя агрессивно, а под конец даже поставил самодельный шлагбаум, чтобы помешать мне, я обратился в общину. И те, хоть поначалу склонны были поддержать соседа, переметнулись на мою сторону, когда я им объявил, что намерен жить здесь не наездами, а постоянно, и что я теперь сотрудничаю с «Рундшау». Все дело было улажено за несколько дней, и никто меня лишний раз не беспокоил. При этой оказии я и познакомился с Бехамом. Тот был всегда аккуратно одет, и волосы — еще густые, с немногими седыми прядями, хотя ему уже стукнуло шестьдесят, — были тщательно ухожены. Я слышал, как Бехам спросил Флора, что это он такое затевает. Он же там что-то строит, а разрешения-то и нет? Скоро получу, отвечал Флор, и это, мол, только подготовка, а не начало стройки. Гм, ему так не кажется, заявил Бехам. Уверен ли Флор в том, что скоро получит разрешение? А как же иначе? — отвечал Флор. Бехам его мало заботил; он разговаривал с ним не то чтобы непочтительно, но как-то рассеянно, будто все это не слишком важно. Впрочем, меня удивило, что представитель общины так разгорячился. По моим представлениям, подобный контроль не входил в компетенцию общинной администрации, этими вопросами занимались другие инстанции.

Когда я посадил машину, мне показалось, что кругом как-то сумрачно, хоть час был еще не поздний. Я закатил самолет на место. Стоявший в ангаре трактор был уже разобран, хозяин сидел рядом на скамеечке, внимательно осматривал каждую деталь и пожевывал угасшую сигарету. Я спросил, не хочет ли он попозже выпить со мной пива, но он только головой покачал, взирая на разложенные перед ним детали. Я в одиночестве отправился в то самое кафе для авиалюбителей, однако стоило мне притормозить у его дверей, как нахлынули неприятные воспоминания — пришла на память Инес, причем я чувствовал себя так, будто в тот раз показал себя не с лучшей стороны, — так что я передумал туда заходить. Вместо того я поехал домой и провел вечер в саду, размышляя, каким будет завтрашний день. Как она на меня посмотрит? А главное: как я буду смотреть на нее теперь, зная ее тело? Под уродливой рабочей одеждой (что касается ее кухонного одеяния, это тоже был какой-то мешок-накидка) никакая фантазия не могла бы угадать ее фигуру даже приблизительно.

В середине недели опять заявился Бехам. Об этом визите я узнал только то, что через несколько минут он был окончен и Бехам уехал. Куски щебня бешено колотили о днище его автомобиля.

— Какого черта ему надо? — непроизвольно спросил я, так как меня рассердило, что он гнал на такой скорости, к тому же на тридцатом БМВ. Моя реплика даже не была вопросом, и я уже снова все забыл к тому моменту, когда Флор вдруг ответил.

— Я заказываю экспертизу, — произнес он, — которая докажет, что они затеяли несуразицу.

— С ветряками?

— Там, наверху, нет ветра.

— У них же, наверно, имеется собственное заключение?

— Вот именно. А я получу независимую экспертизу.

— Потому он и приехал? Чтобы отговорить тебя от этой затеи?

— Похоже, что так.

Гемма присутствовала при разговоре, и поскольку она с воскресенья вела себя так, будто я пустое место (с одной стороны, я мог ее понять, с другой, это все-таки оскорбляло мою гордость), я воспользовался удобным случаем и обратился к ней.

— Что ты на это скажешь? — спросил я.

Уже два-три раза я пробовал подобным образом добиться от нее какой-то реакции, но все было напрасно. Теперь она бегло взглянула на меня, впервые с минувшего воскресенья, и ответила:

— Ничего не скажу. Кроме того, что все это идиотизм.

Она перевела глаза на Флора, и мне почудилось, что в этом взгляде было презрение — презрение ко мне. Возможно, она ничего в точности не знала, но, конечно, по крайней мере догадывалась о том, чем занимался Флор, пока она была в церкви, и, вероятно, решила ему за это отплатить. Вот, наверно, и всё. Подтверждение, что моя догадка верна, я усматривал в том, до чего ловко ей удавалось меня игнорировать. Очевидно, я был всего лишь средством к достижению цели, но это приключение не помогло ей избавиться от ревности или гнева (или то была просто досада из-за растраченных впустую сил и времени?), да и я сам как-то чересчур легко, без сопротивления позволил ей себя использовать, так что в итоге она начала меня презирать — за мою бесполезность. Я всегда сразу же замечал, если у женщины были задние мысли, если она завязывала интригу со мной только затем, чтобы загладить что-то другое. Притом у меня всегда возникало ощущение, будто рядом с нами находится некто третий, — и то, что оскорбило бы другого, мне даже доставляло удовольствие. В итоге, мне нравилось смотреть на такую женщину и вспоминать, как все было, какой была она, и о том, что она ни разу не отвела взгляда.

Однако чем дольше я размышлял, тем менее правдоподобным казалось мне, что этих двоих связывает — или когда-то связывало — нечто вроде любви. И что такого особенного было в том, что он, в неделю раз, отлынивал от работы час-другой, если это было его единственным пороком? Они с Геммой были одной командой, тесно спаяны между собой, почти что единый организм. В таком случае разве не было любое действие каждого в то же время действием их обоих? Как ни был уверен я сначала, в конце концов я не знал, отчего она так себя повела: то ли поддалась мгновенной прихоти, то ли, возможно, все произошло не случайно, и она, вопреки внешней видимости, уже давно поджидала удобного случая. Поскольку меня (из тщеславия?) очень занимал этот вопрос и получить на него ответ хотелось бы, я в субботу оставил свои солнечные очки на кухонном столе — так, чтобы их сразу было видно.

Ровно в девять утра в воскресенье — звучные удары колокола, возвещавшие начало службы, плыли над землей — я постучался в дверь дома. В течение минуты ничего не было слышно. Колокола перестали звонить, но в воздухе еще стоял гул. Я уже намерен был постучать снова или дернуть за кольцо, но тут расслышал, как скрипнула дверь внутри, а вскоре распахнулась и входная дверь. Я считался с возможностью встретить на пороге Флора, который по воскресеньям иногда уходил из дому позже жены. Но дверь отворила Гемма, хотя мне опять показалось, что передо мной стоит незнакомка, тем более что на ней был другой костюм, не тот, что неделю назад, и она была сильнее накрашена.

— До чего же ты забывчивый, — сказала она.

— Совсем напротив, — ответил я.

Она повернулась и пошла обратно в дом, я следовал за ней — так близко, что она должна была ощущать мое дыхание на своих волосах, на коже затылка. Миновав сени и кухню, мы вышли к лестнице, которую я когда-то фотографировал (как подсказал мне, вернее, чуть слышно шепнул внутренний голос), поднялись, прошли мимо спальни, в которой стояли две неприбранные кровати, разделенные тумбочкой, — и оказались в конце коридора, у входа в комнату, где было совсем пусто, если не считать плетеной из ивовых прутьев корзины для белья. На полу лежала подстилка, два на два метра, темно-оливкового цвета; она выглядела как коврик для гимнастики или, скорее, японское татами. На стене висела бежевая пластмассовая кропильница. У меня мелькнула мысль, что в этой комнате раньше жил старик, но я тут же перевел взгляд на Гемму. Она остановилась посредине коврика, спиной ко мне. Окно было прямо перед ней, и мне — из-за ослепительного света — виден был только ее силуэт. Я не двигался с места.

— Разденься, — произнес я нетерпеливым шепотом.

Она слегка повернула голову, так что обозначился ее профиль.

— Разденься, — повторил я, после чего она — нестерпимо медленно — начала расстегивать пуговицы на блузке, одну за другой; потом вдруг сорвала с себя всё и бросила на пол. Быстро подойдя, я взял ее за руки, которые она прижимала к груди, повернул ее к себе и крепко стиснул… За все это время она не произнесла ни слова, но издаваемые ею звуки были настолько красноречивы, что казались каким-то особым языком. Мне стало ясно: никогда еще не встречал я женщину, способную настолько забыть себя, отдаться настолько полно, а значит, женщину настолько чувственную. И я не просто вообразил себе, будто она позабыла обо всем на свете, — нет, в самом деле, даже дверь в комнату так и осталась распахнутой настежь… Скажи я что-то, спроси ее о чем-нибудь, она бы, вероятно, удивилась, что я нахожусь в комнате.

На аэродром я не поехал. В моем тогдашнем состоянии мне не хотелось встречаться с кем бы то ни было, даже с хозяином; я не желал никого видеть. Хотелось только сидеть дома в кресле, одному, и наслаждаться этим состоянием, блаженно смаковать его; даже музыку я не включал, и читать не хотелось, и даже присутствие кота было для меня утомительным. Впрочем, спустя несколько часов я заметил, как во мне нарастает крайне неприятное ощущение, которое было мне знакомо — или напоминало одно знакомое ощущение. Изредка, наверно раз в год, мне случалось видеть сны о сексуальных отношениях с мужчинами — притом что наяву я подобными вещами никогда не занимался. Вслед за тем меня охватывало смешанное чувство стыда, отвращения, но вместе с тем неуверенности — а что если я в душе так-таки принадлежу к тем самым, которые «не с того берега» (именно этого больше всего на свете опасалась моя тетушка, до известного момента). Сейчас я испытывал почти смятение. Я улегся на диван и включил телевизор. Шла старая серия «Джеймса Бонда», которую я когда-то видел, однако так давно, что с трудом вспоминал содержание; мне нравились выцветшие кадры фильма, напоминавшие мне о детстве (оно отчего-то тоже рисовалось мне в поблекших тонах, возможно, причина была в старых фотографиях), но за раскручивавшимся сюжетом я следил без особого участия.

Так оно все и оставалось. Ни слова, ни взгляда в течение недели, ровно ничего с понедельника и до субботы, зато в воскресенье — нечто такое, чего я ждал все более лихорадочно, пускай потом меня обязательно посещало одно и то же неприятное ощущение. Но что значило это призрачное ощущение по сравнению с другим, реальным? Я стал испытывать настоящий голод по нашей воскресной близости. Поначалу я странным образом не заботился о том, чтобы не выдать своего возбуждения, и по моему виду можно было о чем-то догадаться. По крайней мере Гемма считала, что я веду себя странно, и однажды велела, чтобы я прекратил на нее пялиться, мол, Флор уже примечает. С того момента я взял себя в руки и начал, так сказать, сам над собой надзирать. Она была права, я в самом деле слишком часто на нее пялился. Однако теперь прекратил — перестал смотреть в ее сторону и очень этим гордился. Но потом такое поведение — вообще на нее не смотреть и даже отворачиваться — мне самому стало казаться подозрительным. Я старался вести себя как раньше, только у меня это плохо получалось.

Наиболее угрожающая ситуация складывалась за обедом, потому что в этот час мы дольше всего находились втроем. Тогда я вообще редко подымал голову. Мало-помалу я пришел к выводу, что она была права: Флор непременно должен был что-то заметить и, наверно, уже заметил. Теперь мне все казалось подозрительным, как бы я себя ни вел. Даже если он ни о чем не догадается, глядя на нас, — что будет, если Инес однажды не явится на свидание? Разве не была она, по моему собственному опыту, не слишком-то обязательной партнершей? Или, по меньшей мере, достаточно капризной? Не раз случалось такое, что она не отворяла мне дверь, хоть мы заранее договаривались о встрече. Я начинал нервничать и подумывал о том, не пора ли мне завязывать с работой на ферме. Но это лишь подтвердило бы его подозрения (я был уверен, что подозрения у него возникли; иначе зачем бы ей меня предостерегать?), и тогда, вероятно, я больше не смог бы видеться с Геммой. Мне все-таки казалось разумным со временем убраться отсюда, поэтому я спросил Гемму, как она смотрит на то, чтобы приезжать ко мне. Она это предложение начисто отвергла. Я настаивал и сказал, что чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы она меня навещала; втихомолку я представлял себе, как бы оно все было, приезжай она ко мне, — наверно, тогда, в новой обстановке, нас распаляло бы еще сильнее, чем сейчас. Нет, так нельзя, ее ведь знают в поселке, отвечала она. Это было резонно; сам я об этом просто не подумал. Поколебавшись немного, я решил пока ничего не предпринимать, оставить все как есть. Думал, буду продолжать работать, в надежде, что Флор еще не раскусил нашу интригу. А тем временем, предполагал я, охватившая нас лихорадка пойдет на убыль, все решится само собой и — подобно всем приключениям, какие случались прежде и случатся в будущем, — рассыплется на воспоминания, более или менее безобидные. Но с каждой неделей меня одолевало все большее беспокойство.

Я начал высматривать объявления о вакансиях и даже разослал резюме на энное количество адресов. Но в большинстве случаев мне даже отказов не прислали; раньше это было бы невообразимо. Я послал свое резюме даже в Мюнхен, хотя — как сам перед собой сознался впервые в жизни — мне не хотелось покидать родные края, — но из Мюнхена тоже не последовало реакции. Чтобы что-то зарабатывать, я время от времени, особенно не вкладываясь, строчил репортажи, выдержанные в самом общем роде: воспоминания о моих последних путешествиях (с того времени утекло несколько лет) с добавкой кое-чего из прочитанного или слышанного, а то и просто вымысла. По прежнему опыту я знал пару мест, где принимали такие статьи, хотя гонорары платили мизерные.

Все чаще я ломал голову, с чего вдруг Гемма со мной спуталась. Предположение, будто она действовала в отместку Флору, я вскоре исключил и больше к нему не возвращался. Мне все чаще казалось, что она сознательно приняла некое решение — и решение это имело мало касательства ко мне; кто-то другой, очень вероятно, ее бы тоже устроил. Но это было всего лишь подозрение, которого я не мог ей предъявить, и если я желал выведать правду (а я этого хотел, черт знает почему, но хотел), значит, мне следовало задать ей вопрос в подходящий момент. Однажды я улучил возможность и спросил.

— Случай, — сказала она, не колеблясь ни секунды, так, словно ожидала этого вопроса.

— В первый раз — возможно, — возразил я. — Ну а потом?

— Всех этих штучек я еще в жизни не знала, — ответила она, и я в очередной раз изумился ее манере все изрекать так, словно это сугубо деловая информация. Женщина другого склада, вырвись у нее подобное признание, хоть на минуту смутилась бы. Но теперь смущение ощущал скорее я, не очень понятно почему. Вскоре меня одолели сомнения — я понял, что не вполне ей верю. Насколько сноровистыми были ее движения во время работы, настолько же умелой была она, когда мы занимались любовью. Как можно было вести себя настолько уверенно в ситуациях, каких она раньше не испробовала? Для любви ведь тоже требуется опыт. По скупым упоминаниям Флора и по свадебной фотографии, висевшей в сенях (на ней оба выглядели подростками с крайне серьезными лицами), мне было известно: ей едва исполнилось девятнадцать, когда они поженились. Маловероятным казалось, чтобы они когда-то жили другой жизнью, не той, какую я сейчас наблюдал; столь же трудно было себе вообразить, будто рядом с тем, что демонстрировалось мне, существовала какая-то другая, параллельная реальность. Я не хотел портить ей настроение, особенно в эти драгоценные для меня часы, и все же сердился: у меня возникло ощущение, что ее ответ, в сущности, означал отказ отвечать. Впрочем, возможно, что я рассердился именно из-за чувства стыда, которое должна была испытать она, но вместо нее испытывал я.

— А что бы сказал по этому поводу твой боженька? — спросил я.

— Откуда мне знать? Может быть, Он меня понимает.

— Разве Он существует затем, чтобы понимать наши поступки?

Она не ответила — только привстала и потянулась за блузкой. Я тоже приподнялся и непроизвольно взглянул в окно. Небо было глубокой синевы, как бывает в дни позднего лета, и на нем виднелось вытянутое облачко, хрупкое, как месяц перед рассветом или на закате, бледное, быстролетное.

— Только бы это наконец-то закончилось. Или бы он вообще это дело оставил.

Я натянул брюки, застегнул пуговицы на рубашке. Мне было непонятно, что она имела в виду. Спор с Бехамом? Необычным было и то, что Гемма вообще заговорила на эту тему; по-видимому, она ее сильно занимала.

— Ты просто хочешь немного отвлечься, — сказал я, и сам услышал, какое разочарование прозвучало в моих словах.

Я встал и взглянул на нее сверху вниз. Она тоже смотрела на облачко в окне.

— Нет, — сказала она, покачав головой, — это не так, можешь мне поверить.

О чем бы мы с ней ни заговорили (а впрочем, мы почти не разговаривали), я чувствовал себя как-то неуютно. Навязчивое беспокойство, то и дело меня охватывавшее, можно было истолковать следующим образом: сначала я не воспринимал Гемму как существо женского пола, и в итоге что-то во мне упорно отказывалось принять тот факт, что по-настоящему она как раз и была женщиной, — я ведь по-прежнему всю неделю видел ее плотно упрятанной в рабочую одежду. Однако мне не верилось в то, что все обстоит настолько просто; возможно, дело было в ее недостаточной способности выражаться, выразить саму себя, именно поэтому ее слова мне почти ничего не говорили. Почти всё, срывавшееся с ее уст, звучало одинаково, будто в конечном итоге все имело одно и то же значение, а может, вообще не имело значения, и я не знал, верить ей или нет, но потом начинал думать, что она, вероятно, и сама не знала, был ли я для нее простым капризом или все-таки чем-то большим, как она сейчас намекнула. Мне не хотелось стать тем, из-за кого бы ее терзала совесть, да и сам я не мог отказаться от наслаждения, какого раньше не испытывал.

— Тогда все хорошо, — сказал я.

Я ушел. На этот раз, как и в предыдущие, я не поцеловал ее на прощание, потому что ей это не нравилось.

«Тебя эта жарища тоже достала? Недавно был заморозок, а тут на тебе — жара, без всякого перехода, ни черта не поймешь. Даже трава выгорела, и это в середине июня… Нет, ты только посмотри! И этот тоже у тебя на руках! Ну хорошо, давай ходи! Вот так… Двадцать, и баста! А у меня как раз взятка. Ты мне даже воды не оставил… Ты отыгрываешься, мой милый… Посмотрел бы ты, до чего эта жара довела свиней. Дышат, высунув языки, как загнанные. Бывает, свинью хватит инфаркт, и нам приходится выволакивать ее из стойла за окоченевшие ноги. Уж тебе-то куда как лучше живется…»

Кот, словно соглашаясь со мной, зажмурил глаза и свернулся. Я бросил карты и стал гладить кота по голове, ощущая под бархатной шкуркой твердые маленькие косточки. Был воскресный вечер, я сидел на ступеньках в саду, попивая «Совиньон блан»; два часа назад откупорил бутылку, а сейчас вина оставалось на донышке. Я слегка захмелел, и в голову полезли мысли об Инес, я даже затосковал по ней. Но чем дальше, тем больше мне начинало казаться, что на самом деле эта тоска — не по ней, а по былой беспроблемности, по ее мимоходом брошенному вопросу «Что будешь пить?», тоска по тому, чтобы не быть все время начеку, ничего не опасаться. Надо бы снова ей позвонить, думал я, будто той последней встречи и не бывало.

На этой неделе Флор часто отлучался, ездил по полям, разбрызгивал химию против сорняков, насекомых и грибков; где надо, он проходился полольником. Кукуруза, похоже, росла плохо (в прошлом году она к этому времени вся была повыше), и ее начинали заглушать сорняки. Флор собирался окучивать ее при помощи особого устройства, но для этого было рановато; когда он проехался по полю, нежные растеньица оказались совсем забросаны землей, и ему пришлось отказаться от этого способа и опять-таки использовать химикаты — разозлившись не потому, что не любил отравы, а потому, что отрава стоила дорого. В итоге я часто оставался наедине с Геммой. Мы без слов выполняли работу, в которой я к тому времени поднаторел настолько, что и сам все соображал, и не нужно мне было ничего объяснять. Я даже усвоил, в какое время нам что-то привозили или, наоборот, что-то забирали, выучился разбираться в разных календарях, висевших на стене, и все такое прочее. Гемма — укрытая от меня маской, косынкой и комбинезоном — едва реагировала на мои реплики, и это было невыносимо. Отчего она меня избегала, даже если Флора не было на дворе? Никто бы и не заметил ее взгляда… Несколько раз я пробовал ее поцеловать; она вырывалась, отпихивала меня. Я не просто чувствовал себя отвергнутым — так оно и было на деле. Атмосфера стала напряженная… Ее поведение я объяснял себе так: она должна была ощущать некую раздвоенность; ведь в первую очередь она оставалась той же, какой была в обычное время, и только малой частью своего существа, заявлявшей о себе на часок, максимум на два, по воскресным дням, она была любовницей. И кто знает, может быть, в остальное время эта грань ее существа пугала Гемму, потому она и не желала никаких напоминаний? Она ведь могла испытывать чувство вины, стыда… Очевидно, ситуация и для нее стала непереносимой, — так что они вдруг ни с того ни с сего поменялись обязанностями: она уехала в поля, а я остался вдвоем с Флором. Для меня это тоже был хороший выход. Каким облегчением было вырваться из этой странной атмосферы, я заметил потому, что сам искал разговора с Флором, причем затушевывал или просто не воспринимал тот факт, что между ним и мной тоже существовала напряженность, по временам вызывавшая у меня чувство страха. Впрочем, обсуждать нам было особенно нечего, да и отвечал он совсем кратко, и настоящего разговора не завязывалось. Если я интересовался чем-то личным, даже не больно-то личным, он только с удивлением спрашивал, зачем мне это знать. Ответить мне на это было нечего, и на том наша беседа заканчивалась. Я по-прежнему испытывал облегчение, пускай и не столь окрыляющее, однако постепенно у меня иссякли темы для разговоров. Расшевелить его было немыслимо. Так не лучше ли прекратить эти расспросы, наверняка казавшиеся ему дурацкими? Я вспомнил надпись, теперь совсем поблекшую, как я имел возможность убедиться за несколько дней до того. Напоследок я решил спросить: как дела с экспертизой, которую он заказал? Там видно будет, — больше он ничего не ответил. У Флора и в мыслях не было интересоваться моим мнением. Однако я (несмотря на то что сам уже решил попридержать язык!) вдруг начал подробно ему излагать, что думаю по этому поводу. В таком духе я продолжал довольно долго, пока не заметил, что звучат мои речи так, словно я пытаюсь убедить его не конфликтовать, — и выходит, внушаю ему то же самое, что и Гемма. Она, в том числе с видами на будущее, считала не слишком-то разумным вступать в препирательства с общиной. Сообразив это, то есть заметив, что я становлюсь на позицию Геммы, я мигом умолк. До того момента у меня не было впечатления, что он особо вслушивается в мои речи, а значит, вряд ли обратит внимание, что я замолчал. Но стоило мне прекратить трепотню (возможно, даже именно поэтому) — и он, секунду промедлив, резким движением вскинул голову и посмотрел на меня. У меня в груди застучало сильней. В его помрачневшем взгляде я прочел, что он все понял, — и я ожидал, вот сейчас он что-то скажет или бросится на меня. Но он ровно ничего не сказал и на меня не бросился, только постоял несколько секунд неподвижно, потом отворотил взгляд и, словно ничего не случилось, продолжал работать.

В тот день Гемма показалась лишь раз, ненадолго; сказала, что еда на столе, и опять пропала. Я украдкой посмотрел ей вслед: даже в поле она носила маску.

Обедали мы тоже молча; было тихо включено радио, но Флор вдруг резко поднялся и выключил его, затем снова сел и с жадностью накинулся на еду и питье. Над нами жужжали и зудели мухи и комары, привлеченные запахом пота. «Пожалуй, я и к нему отношусь как к скотине?» — размышлял я. Однако будь он скотом, меня вряд ли занимал бы вопрос, о чем он думает.

Вечером, кое-как умывшись и переодевшись, я направился к своей машине. И тут услышал шаги и увидел Флора, который следовал за мной. Мне вдруг вспомнился один друг юности: тот решил окончательно порвать со своей девушкой, но прежде, чем это осуществить, сходил на семейный праздник в доме ее родителей и угостился как следует. Флор пока еще тоже выжидал? Работа, выполненная мной за день, была все-таки приличной дневной нормой… Понимая, что он меня раскусил, я решил, что сейчас состоится объяснение, вот только не ясно, в какой форме. Непроизвольно я вынул руки из карманов. Я открыл переднюю дверцу, он облокотился о капот.

— Что-то случилось? — небрежно спросил я.

— Знаешь, — сказал он, — для меня много значит этот холм. У подножия стояла моя первая охотничья вышка. Там я научился охотиться.

— Понимаю, — сказал я.

— Когда охотишься, главная штука — не стрельба. Главное — уметь выждать.

Я спрашивал себя, когда он доберется до сути.

— Они играют мечеными картами. С их экспертизой что-то не то. Но мне нужно разрешение на строительство. Можно тебя кой о чем спросить?

— Конечно, — отвечал я.

— Что бы ты сделал на моем месте?

— Не знаю, — сказал я.

— Недавно ты выразился иначе, — проговорил он. — Ты выразился довольно решительно.

Я был сбит с толку. Никогда еще он не разговаривал со мной подобным образом, — и именно сейчас, когда я ожидал или опасался совершенно иного (или втайне на это надеялся), он спрашивает у меня совета? Значит, он ничего не подозревает? Или его это мало волнует? Или он знает, что я сплю с его женой, и именно это его со мной связывает? Быть может, его это даже радует, потому что избавляет от угрызений совести, которые он, наверно, испытывал из-за Инес? Он разговаривал со мной совсем другим тоном, точно мы были друзьями. В моей голове промелькнуло несметное множество мыслей; в то же время ощущение было такое, будто меня окатили холодной водой, и я очнулся — и осознал, что должен высвободиться из этой ситуации как можно скорее.

— Я тоже хотел кое-что тебе сообщить. Вчера я получил письмо с биржи труда, — сказал я. — Через неделю я у тебя больше не работаю.

— Тебе сколько надо на жизнь? — спросил он.

Я ответил, толком не подумав:

— Там предлагают две тысячи.

— Это где?

Я назвал один из ближайших городов.

— Они и расходы оплачивают?

— Пока не знаю.

— Значит, не оплачивают.

— Мне надо сперва посмотреть.

Я испытывал облегчение; казалось, наша беседа вошла в обычную колею. В душе я вздохнул вольнее. Теперь все высказано и договорено. Как оно дальше будет с Геммой, я в эту минуту не думал.

— Мотаться туда-сюда на машине тоже дорого, — размышлял он, будто бы сам с собой. — Тысяча пятьсот тебя бы устроила?

— Что? — спросил я в изумлении и тут же добавил: — Нет, мало.

Он приблизился еще на шаг и взял меня за локоть.

— Тогда буду платить тебе больше. Уж как- нибудь да сговоримся, — сказал он. Он не стискивал мою руку, и было в этом жесте даже что-то дружеское, но я вдруг вспомнил, как Гемма однажды обронила ни с того ни с сего: «По нему не подумаешь. Но он способен быть лютым зверем».

Конечно, мне он казался грубым — как, впрочем, и сама Гемма, даже в самые страстные наши минуты. Иногда жестким, но не жестоким — и уж никак не лютым зверем. Даже грубость и жесткость у него никогда не была беспричинной, хотя на первых порах мне казалось иначе. Притом — этого я тоже сначала не приметил — было в нем и что-то мягкое; после нашего так поразившего меня разговора эта мягкость проступала все отчетливее. Теперь он редко повышал голос, иногда хвалил меня, иногда улыбался. И если он в перерыв где-нибудь присаживался и знай себе вертел в руке свою трубку, а я подходил к нему и о чем-то заговаривал, мне часто казалось, что взгляд у него светлеет.

Не только из-за денег, в которых я нуждался, но и из-за этой самой мягкости мне не удалось уклониться от его предложения. Жестокий? Нет. Пожалуй, с моей стороны это было наивно — ведь в конце концов могло быть и так, что он не догадывался о нашей связи, — однако я не мог и помыслить, чтобы он расставлял мне какую-то ловушку. Я был уверен, что он знал все и его предложение было чем-то вроде сделки, типа: если ты и дальше будешь мне помогать, тебе нечего меня опасаться! В общем, я был убежден, что опасности от него больше не исходит, поэтому я и остался.

Теперь все чаще случалось, что он со мной откровенничал, причем иногда сам удивлялся: мол, кое-чего он в жизни еще никому не рассказывал. Такие ситуации повторялись все чаще, потому что он испытывал в них потребность, хоть, впрочем, я всегда реагировал какими-то расхожими фразами, а иногда прерывал его посередине речи, заговаривая о чем-то совсем другом, будто это было существеннее или, как минимум, так же важно, — или притворялся, что занят и не слушаю. Иногда он рассказывал мне анекдоты самого грубого пошиба и сам хохотал над ними так громко, будто раньше их никогда не слыхал, при том что мне становилось как-то неудобно, до того они были безвкусны… Надо сказать, работы сейчас в самом деле было меньше, стройка продвинулась уже далеко, и пока наступила небольшая передышка, — а там, глядишь, в августе приедут монтажники, будут ставить перегородки в стойлах. На полях все помаленьку росло, и оставалось только совершать небольшие вылазки и проверять, все ли там в порядке. Однако изменившееся поведение Флора выглядело для меня загадкой, и я не мог себе этого объяснить. Почему вдруг он повернулся ко мне совсем другим лицом? Но в сущности говоря, меня это занимало лишь применительно к текущей ситуации. Прежде всего я радовался, что отныне без забот и опасений могу встречаться с Геммой. До чего же я хотел эту женщину… Что это такое было? Пускай я был уверен, что не влюблен в нее, однако ничего подобного я прежде не испытывал. То, что и раньше порой мелькало в моей в голове, теперь стало неоспоримым фактом: я испытывал жажду наркомана по этому получасу, по трем четвертям часа, проводимым с ней.

Во время одной поездки в город я на обратном пути прошелся по главной площади и через парк, там, где обычно сидели компании женщин в паранджах, — и внезапно ощутил прямо-таки счастье, оттого что согласился на предложение Флора. Сесть на пособие, говорил я себе, никогда не поздно.

Наши встречи с Геммой становились все более захватывающими, по крайней мере для меня. Я постепенно привыкал к тому, что моя любовница от меня пряталась, не открывалась сразу, каждый раз вынуждала дожидаться превращения. Теперь я больше не понимал, что заставило меня, хоть на одну секунду, затосковать по Инес. Она, конечно, не создавала лишних проблем, и это было большим плюсом. Но разве с ней всякий раз не становилось ужасно скучно?

Однажды за все это время я встретил ее в супермаркете. Она стояла в хлебобулочном отделе, перед прилавком; ее тележка была пуста или, возможно, в ней что-нибудь и лежало, только я не мог рассмотреть, что именно, так как в тележку уселись дети. Девочка держала в руке куклу, а мальчуган играл с мобильником, то ли материнским, то ли уже собственным; на обоих были одинаковые шапочки с козырьками и логотипом — вроде тех, какие Флор, Гемма и я носили во время работы. Инес стояла ко мне спиной, дети тоже меня не заметили.

— Еще могу предложить вот этот, — сказала продавщица, протягивая Инес полбуханки таким образом, чтобы был виден срез. — Наполовину пшеница, наполовину рожь.

— Да-да, — ответила Инес, даже не взглянув на хлеб, — тогда этот и возьму.

Сначала я хотел подойти поздороваться, но после этой сцены у меня сразу пропала охота. Я оставил свою тележку между полок и вышел из магазина.

Постепенно меня начинало тяготить, что Флор нежданно-негаданно стал относиться ко мне дружески. Я вспоминал своих настоящих друзей, контакты с которыми за последнее время сошли на нет: Ули в Мюнхене, Энтони в Лос-Анджелесе, Джон в Нью-Йорке и Кнут в Осло… Вспомнил и Паркера. За все эти годы он тоже стал для меня другом. Однако — после той телефонной беседы мы с ним больше ни разу не разговаривали. С Флором ощущение у меня нередко было такое, будто меня без спросу обнимают или кладут мне руку на плечо, а мне того не хочется, — и я все бесцеремонней сопротивлялся этим поползновениям. Однажды я отреагировал настолько резко, что Флор вздрогнул. Это было в конце июня, когда дни — почти незаметно — пошли на убыль, а лягушки, которые на протяжении многих недель, словно бы прославляя приход ночи, во всю мочь квакали в окрестных прудах и лужах (а также в садовом прудике или бассейне моего соседа, работавшего в столице и дома почти не бывавшего), наконец-то прекратили свои надоедливые концерты. С тех пор Флор трепался гораздо меньше, но все равно более чем достаточно, а главное, не утратил расположения ко мне, хоть мне-то казалось, что я в тот раз повел себя до крайности резко. Куда как естественней было бы ожидать, что он не смирится с подобной выходкой, не проглотит обиду. Я задавался вопросом, уж не проболталась ли Гемма, кто я таков на самом деле, так что теперь ему была известна моя профессия. Может быть, потому он и произвел меня в друзья и поверенные? Возможно, он рассчитывал с моей помощью создать себе хоть какие-то зацепки во все еще тянувшемся разбирательстве с администрацией? Потому и предлагал мне деньги? Своего рода инвестиция в прессу? Вполне убедительная гипотеза. Гемма и Флор были единой командой и говорили между собой исключительно о работе, о хозяйстве и о том, что каким-то боком этого касалось. С другой стороны, Гемма вряд ли хотела, чтобы он получил поддержку в своей борьбе с инстанциями: тут она была настроена скептически. «Рундшау» они, предположим, получали, но в последнее время совсем не читали и, как я мог заметить, даже не пролистывали: стопка нечитаных газет выглядела аккуратней прежнего. Гламурные сплетни их не интересовали. Нет, скорее всего, она ему ничего не выболтала, она одна об этом знала, моя бесполезная тайна была известна ей одной, и, пожалуй, ее тоже возбуждал весь этот маскарад. Чем бы ни объяснялось наше взаимное влечение, оно не ослабевало; мы не надоедали друг другу; я все с большим трудом мог представить себе, что однажды с ней расстанусь. При этом я прекрасно понимал, что не вечно же я буду здесь помогать по хозяйству и, пожалуй, вряд ли останусь дольше, чем до осени. Я замечал, как ощущение свободы, которое я все еще испытывал, занимаясь работой, мне по-прежнему чуждой (испытывал именно потому, что работа ставила мне определенные рамки, требовала во всякое время находиться в нужном месте), как эта свобода постепенно удушалась Флором, его внезапным желанием то ли общаться, то ли дружить — или как это ни назови. А что потом? Я снова попытался уговорить Гемму приезжать ко мне. Неужели нельзя было измыслить возможность время от времени, хотя бы не систематически, хотя бы раз в десять дней, отлучиться из дому вечерком? Я мог бы подхватить ее по дороге, и нас бы никто не увидел. В ее лице ничего не дрогнуло. Можно бы, предложил я, и снять что-то в соседней деревне. Какую-нибудь комнату.

— Нет.

— Ну тогда, — сказал я, раздосадованный ее нежеланием или ее неподвижностью, — почему бы нам не встречаться в той хижине?

Она опять промолчала, и моя досада еще усилилась.

— Она ведь пустует?

— Какая хижина? — теперь она тоже раскипятилась.

— Какая хижина, какая хижина! — я рассмеялся.

И тут, как мне показалось, у нее вдруг щеки и шея налились краской. Или это был просто эффект света, упавшего на нее из окна? Лишь в эту минуту у меня отпали сомнения: она знала, что Флор ей изменяет, но сама перед собой не желала признаться, что знает. Задним числом я пожалел о том, что сказал. Наверняка ее обидело или оскорбило то, что я — столь некрасивым образом — поставил ее перед фактом.

В какой-то день, выдавшийся необычно прохладным, я остался за обедом один; мы только-только находились на кухне втроем, и вдруг оба они исчезли, не сказав ни слова. От стоявшей на столе еды шел пар, и на нее садились мухи. Я подождал минуту-другую, прежде чем начал есть. Через несколько минут я управился с едой; Флор и Гемма еще не вернулись. Я отер рот салфеткой, которую обычно всегда носил в кармане, поднялся, поставил посуду в мойку, к прочей посуде, громоздившейся там как всегда. Я давно перестал замечать, какой здесь спертый воздух. Потом, еще раз взглянув на две тарелки, от которых уже не подымался пар, вышел на улицу.

Я обнаружил Флора у машинного сарая. Геммы с ним не было. Он сидел на открепленном противовесе — бетонном блоке, выкрашенном в черный цвет, а по сторонам было намалевано белой краской: «1 т». Сидел, уперев локти в колени, сжав руками голову. Заказанная им экспертиза дала результат, которого он и ожидал, а поскольку известие пришло именно в то утро (он мне сразу доложил), я подумал: верно, ломает себе голову над тем, как действовать дальше, куда теперь обращаться, в какую инстанцию. Кроме того, кто-то шепнул ему по секрету, дескать, экспертиза, заказанная Бехамом якобы по поручению общины, обошлась в несколько раз дороже обычного, и это вызвало у Флора подозрение, что первичное их заключение было купленным. Об этой-то истории, сказал себе я, он все еще и думает, однако, подойдя ближе, я заметил, что лицо его перекошено. Теперь я понимал, отчего ему кусок в горло не лез. Я спросил: что, болит голова? Он не ответил. Я спросил еще и потому, что у меня иногда тоже случались приступы головной боли с тех пор, как я стал здесь работать, и я связывал это с сотовыми антеннами на крыше; в газете мы нередко помещали статьи о вреде такого излучения. Я сказал ему что-то в этом роде, мол, вредно для здоровья, когда эти штуковины находятся настолько близко. До какого срока у него договор с оператором?

— Тебе-то что? — отмахнулся он.

— Может, имеет смысл расторгнуть договор, — сказал я.

— Не твое дело, — ответил он.

— Лучше ждать, пока совсем разболеешься?

— Да что на тебя нашло? Берешь пример с моего дерьмового папаши или как? Еще один болтун!

Я насторожился. Подобных фраз я от него давненько не слышал, и я решил, что огрызается он от боли. Мне стало его жаль. До чего же беспомощен он был в эту минуту — точно не он владеет своим хозяйством, а наоборот, хозяйство владеет им.

— Нет, — сказал я, — ты совершенно прав. Меня это вообще не касается.

Я скрестил руки на груди; он покачал головой и что-то буркнул. Прошла минута. Потом он встал, покряхтывая, а я опустил руки. Он отер с противовеса грязь, оставленную его штанами, и испустил глубокий вздох.

— Поможешь мне с колесами?

Я почувствовал, что этим своим вопросом он пытается загладить то, что малость вспылил, — так, словно ему самому сделалось досадно.

— Конечно, — сказал я.

В машинном сарае мы сняли с трактора сдвоенные колеса, которые использовали, когда бороновали. С колесами я сначала возился практически один, и только когда занялся вторым колесом, он стал мне по-настоящему помогать.

— Я был у гадалки, — сказал он, когда мы покончили с работой и уже подметали насыпавшуюся с покрышек землю. Такое известие меня более чем изумило, но я никак не отреагировал. У меня уже вошло в привычку давать ему выговориться, а тем временем думать о чем другом. Однако на этот раз я слушал внимательно. Он поведал мне, что предсказала гадалка на картах: он потеряет жену, двор и все свое состояние. И хотя теперь, когда головная боль прошла или немного отпустила, он со смехом отмахнулся от всей этой чуши, но ведь тем не менее — к гадалке он все-таки сходил. Я на секунду придержал метлу и взглянул на него, и он тоже на меня посмотрел. Теперь он не вызывал у меня сожаления. Вместо того мне вдруг показалось: передо мной что-то разыгрывают — вот только непонятно, с какой целью.

Северная окраина города — за исключением нескольких вкрапленных здесь и там мелких поселений, почти деревушек — представляла собой сплошную промышленную зону, из общественных учреждений там находились гимназия, больница, кладбище, казармы и, если можно причислить его к тому же разряду, аэродром. Черту города маркировал автобан, прямой как стрела; за ним начинались поля, уже колосившиеся желтыми волнами, а по закраинам, среди высокой травы, пестрели маки с васильками — пестрели до уборки урожая, тогда межи тоже скашивались. Там и сям даль полей расчерчивали березовые аллеи, что напоминало мне немецкий Вендланд,[7] зато промзона и тамошний огромный, допоздна открытый супермаркет напоминали Лос-Анджелес. Оттого что у меня не вызывала восторга перспектива встретить Инес — с тех пор как я случайно увидал ее в хлебном отделе, — я с недавнего времени стал ездить в этот супермаркет за покупками. Остановившись на трассе у светофора, я опускал стекло и прислушивался, не донесется ли звук авиадвигателя, не взлетит ли сейчас кто-нибудь. При определенном направлении ветра действительно можно было расслышать шум двигателей, а иногда я даже наблюдал, как самолет выныривает из-за складских помещений или, наоборот, исчезает за ними.

Впрочем, в тот субботний вечер я ни на что не обращал внимания. Выехав с парковки, я вскоре вынужден был остановиться у временного светофора — наверно, ремонтировали что-то. Притом никакого намека на дорожные работы не было заметно, даже обычной в таких случаях временной разметки на асфальте не было. Я выключил зажигание, сидел и смотрел на красный сигнал светофора, как под ним мигают оставшиеся секунды. Я думал о Гемме. Конечно, даже сквозь шум с автобана я мог бы различить этот звук, однако мое сознание зафиксировало присутствие самолета лишь в тот миг, когда он внезапно возник в моем лобовом стекле, словно падая на меня, и низко, очень низко прошел над магистралью, над стоявшими по ту сторону сооружениями из гофрированного железа. Затаив дыхание, я ждал, что сейчас раздастся звук удара, взрыв. Неужели пилот все-таки умудрился дотянуть, хотя до посадочной полосы оставалось еще изрядно? Машины сзади меня начали сигналить; на светофоре был уже зеленый, я тронулся с места — и вскоре свернул в сторону аэродрома.

Автомобилей на стоянке было мало. Я припарковался, вылез из машины и пошел к воротам. Трудно было поверить, что самолет не пострадал, и я ожидал, что по крайней мере шасси разбито в хлам. Самолет появился настолько неожиданно, что я даже не заметил, какого он был цвета. Однако это могла быть только светло-голубая «Катана» с белым подбрюшьем. Возле нее стояли два человека; как ни странно, машина была целехонька. Она застыла в конце посадочной полосы. Я пошел по летному полю в их направлении. Один из этих двоих оказался инструктором, другой — жилистый, невысокий — был перевозбужден, взбудоражен, весь на нервах, словно под кайфом. Явно новичок, подумал я. Чуть не устроил катастрофу, но сам считает это «классным приключением» и безостановочно пересказывает все подробности. Нет чтобы устыдиться и скромненько отправиться домой — или в ближайшую церковь, чтобы заказать благодарственный молебен, или в трактир, чтобы поскорей все забыть. Я раздумывал, не должен ли хозяин аэродрома, по справедливости, запретить ему летать? Но пока тот платит и пока не нанес реального ущерба, он, вероятно, будет его терпеть. Я специально смотрел в их сторону; не худо, если они примут к сведению, что кто-то наблюдал эти отчаянные маневры. Оба типа двинулись по направлению ко мне и, остановившись, поздоровались, как было здесь принято. Издалека он показался мне моложе, отчасти поэтому я не узнал его сразу. Когда он, адресуясь ко мне, сказал, что мы молодцы, здорово перестроились, и снял очки «Рэй Бен», в нем больше не было заметно нервозности. Бехам опять производил впечатление человека настороженно выжидающего, каким он мне показался уже при первом знакомстве. Однако, судя по всему, что я о нем знал, он был далеко не новичком и летал уже многие годы.

Странно — сию минуту он так настойчиво что-то талдычил тому парню, а на меня теперь смотрел неуверенно, чуть не робко. У меня создалось впечатление, что ему не нравилось (да и кому бы понравилось?) быстро перескакивать из одной роли в другую, когда кто-то видит этот скачок. Однако я не сделал ничего, чтобы облегчить его положение; я вовремя понял — он исходит из того, будто я все еще работаю в газете.

— Верно, рынок сейчас здорово меняется, — сказал я.

Внезапно во взгляде у него сверкнула искорка. Он бережно, едва прикасаясь к волосам, пригладил их, словно бы проверяя прическу и пробор — такой ровный, точно его сделали по линейке. Мне бросилось в глаза, что волосы у него черные как смоль.

— Кстати, с ним потом еще были проблемы?

— С кем?

— С соседом.

Я вспомнил его поведение с Флором и долго не мог сообразить, как мне лучше ответить. На аэродроме я раньше видал его только издали.

— А, этот. Нет, на том все и кончилось.

Он улыбнулся неестественной, натянутой улыбкой.

— Да уж, я думаю, — сказал он.

Даже если он ожидал от меня благодарности, он не решался слишком явно ее требовать. Оказанная им помощь стоила того, чтобы я сейчас сказал ему «спасибо», пускай когда-то раньше я его уже благодарил. Вся эта история с соседом действительно была довольно обременительной. Я решил сделать шаг ему навстречу и произнес:

— Хорошо, что ты тогда положил этому конец.

— Да, — сказал он и тут же подхватил предложенное ему «ты», совсем как собака, которой бросили кость. — Это было в две тысячи двенадцатом, осенью. Ты тогда еще был без бороды.

— Подумать страшно, сколько воды утекло, — сказал я, удивленный его замечанием не меньше, чем удивился бы он, ответь я ему: «А ты тогда еще не красил волосы».

Тем временем кто-то как раз стал заходить на посадку, и мы следили, как он мягко, почти неслышно приземлился, завершил пробег и, плавно повернув, покатил к ангару.

— Чисто сработано, — произнес Бехам и одобрительно кивнул.

Я не без труда удержался от смеха, настолько уморительной была эта невольная комедия со сменой ролей.

— Мне пора, — сказал я.

— В редакцию?

— Да.

Друзья смеялись, если я говорил им, что никогда в жизни особо не любил читать, — однако это была правда. Зато в последние годы, с тех пор как я по вечерам большей частью сидел дома, я читал очень много. Я постепенно осваивал книжные стеллажи моей тетушки, придерживаясь алфавитного порядка, хотя, конечно, многое пропускал или чуть пролистывал. Сейчас я как раз добрался до буквы К, читал рассказы Редьярда Киплинга и думал, что таких персонажей, как вокруг меня, в его мире не было; у него все выглядело яснее, а характеры были хоть и плохо, зато четко очерчены. Я видел, как Бехам борется сам с собой: он хотел что-то сказать, но не мог.

— Что такое? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто с тех пор, как вы перестроились, вы почти не помещаете статей о здешних краях. Да-да, конечно, если что-то случится — несчастье, авария и тому подобное, тогда напечатаете, но в остальном…

— Не хватает кадров, — расплывчато ответил я.

— Раньше иногда даже публиковали репортажи-портреты отдельных общин. Помнишь?

— Конечно, — ответил я, хоть и слабо себе представлял, о чем он говорит. Мне вспомнилось, как строили автобан и новый съезд, как исчезли под бетоном и асфальтом все поля, находившиеся вокруг этой развязки, и как с тех пор у этой самой развязки вырастали здания фирм, одно за другим. И ни разу за все эти годы мне не попалось на глаза надписи вроде той, какую смастерил Флор. Получается, все остальные фермеры были готовы расстаться со своей собственностью?

— По-моему, от этого жанра давно уже отказались. Меня тогда и в газете не было.

— Да, целая вечность, — сказал он, — больше десяти лет прошло. Последний такой портрет выходил в две тысячи пятом. Почему бы не возродить эту традицию?

И снова эта улыбка на его лице. При этом мне казалось, что сейчас он выступал в той единственной роли, в которой ему не приходилось постоянно вилять.

— Могу предложить это нашей редакции.

Стало светлей, так как облака рассеялись. Инструктор вышел было из ангара, но, сделав несколько шагов и увидав, что мы все еще стоим на том же месте, опять развернулся и исчез. Мы с Бехамом вместе направились к выходу. Я вдруг остановился. Не хотелось, чтобы он видел, как я сажусь в «Мустанг»; не хотелось, чтобы тип вроде него, к тому же запоминавший любую мелочь, узнавал новые подробности о моей жизни. Сославшись на то, что мне нужно обсудить одно дельце с хозяином, я развернулся и пошел обратно. Отойдя на несколько метров, я взглянул через плечо. Бехама уже не было. Я успел заметить, как включились поворотники у подержанной светло-серой «Хонды» той же модели, на какой ездила Инес, — и сразу подумал: у него, по-видимому, тоже две машины. В ту же секунду я вспомнил, насколько взбудораженным он выглядел, когда вылез из самолета, и опять задал себе вопрос, на который не находил ответа: что могло побудить опытного летчика так рискованно заходить на посадку. Быть может, его перевозбуждение, взвинченность, нервозность были вызваны вовсе не полетом и не этим последним его фокусом? Потом мне вспомнилось, что я и сам не так давно испытывал настоящую эйфорию, забираясь в кабину самолета, — при этом я совершенно точно мог сказать, когда это было и почему.

В следующее воскресенье Гемма была очень не в духе. И не то чтобы она погрузилась в какие-то свои мысли, — будь оно так, я мог бы себе внушить: она озабочена тем, что Бехам вот уже несколько недель донимает их из-за экспертизы и новой стройки, вот и всё. Но нет, мне стало казаться, что она больше не хочет встречаться со мной, ей больше не нужен я. Появилось в ней что-то незнакомое или, напротив, чересчур знакомое; она вела себя так, словно телесная близость — всего лишь особая форма работы, которую полагается без жалоб выполнять. В конце концов мне тоже передалась какая-то отстраненность, и это сделало ситуацию еще хуже. Тем не менее я пытался вести себя так, будто конец нашим отношениям наступит не скоро, будто всё у нас по-прежнему.

После этого на душе у меня было скверно. Вернувшись, я несколько часов слонялся по дому, перебирал книги на полках. Брал в руки один томик, другой, листал — и ставил обратно, прежде чем в сознании успевали отпечататься хоть половинки фраз. Я испытывал странную пустоту при мысли о том, что все кончено. До чего же раньше хорошо было предвкушать радость встречи!

Вечером, чтобы развеяться, я поехал на речку. Дни были еще длинные, и жара пока не спадала. К несчастью, то самое место, куда я давно уже не приходил, было занято. Там сидели трое подростков или молодых людей с пивом; бутылки как раз остужались в воде. Они курили и слушали техно. У всех троих были татуировки, у двоих на руках, у третьего на спине: азиатские знаки сбегали по позвоночнику, от затылка к копчику. Заметив меня, они повернули головы, небрежно поздоровались. Я тоже поздоровался и огляделся в нерешительности; на другом берегу тоже были люди, и от костра поднимался дым.

— Если хочешь на ту сторону, советую пройти выше по течению, — сказал тот, с татуировками; двое других отвернулись и продолжали свою трепотню. — Там помельче.

— Все нормально. На ту сторону я не собирался, — сказал я, мысленно удивляясь тому, что всю жизнь избегал воды, даже в Лос-Анджелесе ни разу не искупался в море; а здесь, где трудно было найти глубокое место, мои привычки почему-то изменились.

— Мы и сами только что пришли.

Я спросил, указывая на его спину:

— Что тут написано?

— Что-то вроде «долгая жизнь и счастье». Разукрасили в Таиланде.

В лесу стоял сухой смолистый аромат, и когда я шел по тропке назад к машине, палые иголки похрустывали под моими сандалиями.

Дома, скорее по привычке, чем от большого желания, я съел две помидорины с солью и растительным маслом, прежде чем помыться и лечь. Было никак не заснуть; я встал, отыскал в ванной комнате таблетку от бессонницы; таблетки остались у меня еще с американских времен, тогда я ими изредка пользовался. Только снотворное произвело совсем другой эффект, чем раньше; если бы я знал, какой, ни за что не стал бы его принимать. Вместо того чтобы погрузиться в сон, я сохранил ясность сознания, зато полностью утратил контроль над телом, и лежал точно парализованный, да это и в самом деле был какой-то паралич, и меня все больше охватывала паника: я боялся, что это онемение вот-вот остановит мне дыхание. Паника преследовала меня и во сне, — сон в конце концов сжалился надо мной, но когда я проснулся, вконец измотанный, опустошенный, без единой мысли, зато переполненный страхом, мне показалось, что это было скорее похоже на обморок. Возможно, в упаковку попала какая-то неправильная таблетка? Или срок хранения истек, оттого они не так действовали? Лучше выкинуть всю упаковку в мусорное ведро. Я кое-как выбрался из постели; тяжело ступая, точно ноги были налиты свинцом, спустился по лестнице и позвал кота, и положил ему корма, и пока я смотрел, как он ест, ко мне постепенно возвращалась жизнь, а вместе с ней неожиданная, прямо-таки безудержная радость — радость, что я живой. Я вспомнил татуировку, которую видел вечером, и вдруг ощутил сильнейшее желание — упасть на колени прямо тут, на пол, и тоже поесть из кошачьей миски…

Чего ему опять было нужно?

В который раз я это спрашивал? В третий? В пятый? Новым было только то, что на этот раз он не укатил с грохотом через несколько минут. Флор пригласил его пройти в дом, и лишь около часа спустя они вышли вместе. Я слышал — он чуть не в каждой фразе обращался к Флору по имени, но звучало это не как знак уважения, а скорее как бесцеремонность, пускай не слишком явная. Они сделали несколько шагов по направлению к стройке, Флор на что-то показывал рукой и все говорил, говорил. Я держался поодаль. Не хотелось, чтобы Бехам увидел меня близко и, чего доброго, признал.

— Не знаю, — сказал Флор. — Раньше я думал, что знаю. Думал, он просто исполняет свою работу. Только с тех пор, как этот цыганский выродок к нам зачастил, я уже думаю, нет ли тут чего другого. Что он все это не просто по обязанности.

Ласточки стремительными зигзагами носились между построек, исчезали в каких-то щелях и дырах, почти неразличимых, и снова выныривали на свет, с такой быстротой, что даже при попытке уследить за ними голова шла кругом.

Флор смотрел вдаль, в сторону леса, видневшегося за полями и в тот день казавшегося не таким густым, почти прозрачным.

— Похоже, — произнес он очень спокойно, почти безучастным тоном, — он хочет меня разорить.

— Но зачем?

— У него дела тоже не блеск.

Я не сразу сообразил, однако Флор (редкий случай!) подсказал мне:

— Он и сам фермер.

Я пока еще толком не въехал, однако заметил:

— Кажется, ему это доставляет удовольствие.

— Не знаю, так ли уж он доволен.

Флор вскинул руку и хлопнул себя по лицу. Он пристально разглядывал мертвого овода, лежавшего у него на ладони, в кровавом пятне, — потом бросил его на землю и отер руку о штаны.

Я чувствовал, как по моему лицу, по бровям струится пот.

— Мне так кажется, — сказал я. — Думаю, ему это даже приятно.

Я подошел к крану, торчавшему из стены у дверей свинарника; на него был надет толстый шланг, которым я по вечерам смывал грязь с сапог. Я снял шланг и умылся. «ТРОПИФИКАЦИЯ — такой жары еще никогда не бывало!» — сей заголовок в «Рундшау» недавно привлек мое внимание; я размышлял об этом, ополаскивая лицо холодной водой, тем временем как у меня за спиной заводился трактор. Я спрашивал себя, что там такое замыслил Флор, ведь мы только что собирались заняться совсем другой работой.

На следующее утро он вернулся к прерванному разговору. Мы с ним стояли в мастерской, по радио передавали какой-то хит.

— Нет, — сказал он, — теперь я понял, он хочет отнять у меня всё. Я же рассказывал тебе про гадалку, разве нет? Кабы не она, мне бы и в голову не пришло.

— Да, ты рассказывал, — ответил я.

— Я не с ходу сообразил, что в предсказании речь шла о нем. Тут любому станет не по себе.

— Что правда, то правда! — я невольно рассмеялся, и Флор тоже.

— «А ну-ка прекращай стройку! Живо прекращай! Нет у тебя никакого права! Нет разрешения!» — закричал он, передразнивая Бехама, и мы опять расхохотались. Потом какое-то время стояли молча, глядя в пол.

— Видать, он думает, что у него больше шансов удержаться на плаву, если такой, как я, бросит хозяйство, потому что нельзя будет дальше расширяться. Вот он и ставит палки в колеса, чтобы мое хозяйство не расширялось. Иначе кто бы еще мог устроить такую волынку? Когда ни малейшей причины нет. Давным-давно должны были выдать разрешение. Ведь всем разрешают.

Мы опять помолчали.

— Но почему все шишки на меня? — спросил Флор наконец.

— Вы с ним когда-нибудь конфликтовали?

Я отдавал себе отчет, что вопрос должен был показаться наивным.

— Нет. Наверно, я не единственный, кого он так допекает.

— А если не единственный, так вот и подумай, как объединиться с другими.

— Говорю тебе, я только думаю, что я не единственный, что есть и другие. Но наверняка ничего не знаю.

В длинном коридоре показалась Гемма. Мы наконец оторвали глаза от пола. Гемма пошарила рукой в кармане штанов Флора, словно это был один из стоявших здесь мешков, и извлекла ключ. Я, как сам за собой заметил, сначала уставился на ее руку, потом, когда Гемма ушла, на то место, где сию минуту была ее рука.

— На нем висит уйма долгов, — сказал Флор. — Он спит и видит, как бы вылезти из дерьма, насолив другим.

— Наверняка он действует противозаконно, — сказал я.

— А кого это волнует? Во всяком случае, не его. Вчера я принялся его уговаривать, точно больную лошадь. «Я же знаю, что ты затеваешь! — говорю ему. — Я же знаю, отчего ты хочешь меня разорить!» Но он только головой мотал, да еще ухмылялся как дурак. Будто я не знаю! Будто есть какая другая причина, только мне ее не угадать!

Мне казалось вполне вероятным, что Флор прав и что Бехам намеренно втыкает палки в колеса. Бехам был настроен недоброжелательно, это и мне было ясно как день; он все больше давил на него. Конечно, в итоге от этого страдала и Гемма, но какое-то чутье подсказывало мне, что по-настоящему Бехам старался навредить именно Флору.

— Какая тут может быть другая причина? — спросил я, и в ту же секунду вспомнил, как сперва сам хотел ему навредить. А еще в памяти всплыл тот день, когда я познакомился с Инес; за ней ведь кто-то следовал на небольшом расстоянии, но потом остановился, и я еще подумал, что это ее спутник. И этот кто-то был как раз Бехам.

— Никакой, — сказал Флор. — Нет никакой другой причины. Нас ничто не связывает, мне никогда не приходилось иметь с ним дело, до тех пор пока кому-то не взбрело в голову установить здесь ветряки, только потому, что в других местах они, видите ли, тоже стоят.

На это я ничего не отвечал.

— Разве можно так себя вести? — спросил он и посмотрел на меня.

— Нет, — сказал я. — Это непорядочно.

— Правильно, — повторил он, — это просто непорядочно.

Вдруг перед нами опять появилась Гемма.

— Все болтаешь? — спросила она, и слова ее прозвучали резко, агрессивно.

— Что значит болтаю? Я разговариваю!

Несколько секунд я наблюдал, как они прямо-таки с ненавистью взирали друг на друга. Я знал, что Гемма во всем винила Флора — только не потому, что он пытался выбить из общины как можно больше денег, а потому, что из этого ничего не вышло; даже проиграть с достоинством у него не получилось, и проблемы не иссякали, а только увеличивались.

— Нет, — сказал Флор, когда Гемма опять ушла. В руке он вертел ключ, но его взгляд, как мне казалось, был устремлен внутрь себя. — Это непорядочно. С этим надо как-то бороться.

Я был рад, просто счастлив, когда в воскресенье, вопреки моим ожиданиям, она, как всегда, аккуратно накрашенная, в тщательно подобранном костюме, открыла мне дверь. Получасом позже я выбежал из этого дома, — пускай я заставлял себя идти медленнее, но ощущение было такое, будто я несусь вприпрыжку. Она не объяснила, что заставило ее в кульминационный момент (мой, по крайней мере) вдруг встать, тем временем как я, обалдевший, так и остался лежать. Ей очень жаль, она очень сожалеет, да только все кончилось, сказала она и начала одеваться. Я тоже поднялся. Я спросил, что бы это значило, но она не ответила. «А для тебя это потерей не будет?» — спросил я, не замечая, что перехожу на повышенный тон. А мне-то казалось (продолжал я), что наши встречи ей тоже кое-что давали. Она опять не ответила. Внезапно мне стало стыдно, что я так вскипел, утратил самообладание. Что это со мной стряслось? Раньше такого не случалось. Я пытался подавить то, что во мне происходило, твердил себе, что это, наверно, какая-то такая фаза, и она скоро пройдет. Но пока я все это себе внушал, мне уже стало ясно, что все мои усилия бесполезны. А когда вдобавок я заметил, каким взглядом она смерила меня сверху донизу — меня, стоявшего перед нею голым, — так я бы лучше сквозь землю провалился. Однако я подавил желание побыстрее схватить что-нибудь из раскиданных по полу вещей и прикрыться.

Дома я повалился в постель. Я чувствовал себя несчастным и больным, больным и несчастным. И тут же провалился в беспокойный сон. Мне снился источник, маленький ручеек, но его журчание было необычайно громким. Кто-то невидимый нашептывал мне: это единственная река в целом свете, надо только внимательнее к ней присмотреться.

Проснувшись, я не сразу выкарабкался из постели. Я лежал, ворочаясь с боку на бок, чувствуя себя уже не таким несчастным, но все еще больным; меня как будто лихорадило, и я спрашивал себя, что мне делать. Пришло в голову, что Флор и сегодня отлучался из дому; тем временем как повсюду началась уборка урожая и в воздухе летала пыль от обмолота, вызывавшая в горле сладковатое першение, он все продолжал бегать в хижину, на свидания с Инес. Такие мысли делали мое положение еще не легче, и я это смутно понимал, и все же без конца прокручивал их в своем мозгу. Наконец я встал, спустился вниз и расположился в саду; я сидел, уставившись перед собой, слушая пиликанье кузнечиков и сверчков, и думал, что мне ничего другого не остается, как продолжать туда ездить, раз уж я не хочу потерять контакт с ней, а значит, и всякую возможность загладить недавнее унижение. Раздавался внутри меня и другой голос, знакомый мне гораздо лучше: он твердил, что все это просто смешно и мне следовало бы обо всем забыть. Если бы я не хотел Гемму так сильно, я бы наверняка послушался этого голоса. Но как бы не так. Уже на следующий день я улучил момент, припер Гемму в углу и сообщил ей, что снял квартиру-студию в городе, на месяц, в том же доме, где помещалась редакция «Рундшау» (впрочем, они, как я слышал, в скором времени собирались переезжать на окраину). Когда она сможет выкроить свободный часок? Можем встретиться где-нибудь по дороге и вместе туда поехать; езда в один конец — меньше двадцати минут. Она посмотрела на меня холодно. Так, будто это не ее глаза на меня смотрели, будто это и вовсе не человеческие глаза, а просто стекляшки, раскрашенные на станке. Она мотнула головой, точно ей на лицо села муха — муха, только что побывавшая в навозе.

— Подумай, — сказал я и выпустил, почти оттолкнул ее руку. Движение было непроизвольным, бессознательным, и потому мой гнев лишь усилился, будто это не я ее отпихнул, а она меня.

Не только с каждым днем, но и с каждым часом я — оттого что Гемма меня теперь игнорировала — становился все раздражительнее. Когда Флор в очередной раз пошел молоть какой-то вздор, я перебил его, заявив: я нахожусь здесь для того, чтобы работать. Он обалдело посмотрел на меня, но секундой позже его лицо приняло насмешливое или лукавое выражение. Наверно, решил, что его новоиспеченный или, вернее, единственный друг просто не с той ноги встал? Я хотел обождать до воскресенья. А там уж заставлю ее говорить. Если она упрется, я стребую причитающиеся мне деньги и уберусь отсюда, вылезу из этого дерьма (речевой оборот в данном случае буквально соответствовал реальности). Приняв такое решение, я почувствовал себя легче.

Но в воскресенье она мне не открыла, притом я знал, что она дома. Что за унизительный конец! Я бродил перед домом взад-вперед.

— Гемма! Гемма! — кричал я, и звучало это так, будто я приказывал и умолял одновременно.

По-прежнему стояла такая жарища, что при взгляде вдаль — через поля, улицы и крыши — казалось, что над ними дрожало марево. Пыль, висевшая над округой, иногда начинала светиться, и выглядело это жутковато, словно вдруг проступало наружу нечто, сокрытое за вещами. Теперь периодически, в основном во второй половине дня, набегали сильные ливни, будто лопались тучи; ливень продолжался минут десять-двадцать, редко дольше, потом снова выглядывало солнце, и становилось так же жарко, а порой и душно, как было до дождя. Однако земля — истощенная, затвердевшая, полумертвая — не в состоянии была впитать в себя потоки ливней, а потому посевы, вообще худо развивавшиеся в этом году, продолжали страдать от недостатка влаги. Зато могилы благодарно вбирали в себя дождь, пропитывались водой, выпячивались горками, будто дышали, как бывает только весной. И когда я, раз в несколько дней, заезжал на кладбище, единственное, что мне там приходилось сделать, это обтереть с памятника и цоколя присохшие брызги земли и проверить, как поживают цветы: бархатцы, хризантемы, недавно посаженная кустовая роза ругоза. На маленький самшитовый кустик, который я посадил посередке, напал новомодный вредитель, завезенный из Китая и лихо распространявшийся по Европе, но мне не хотелось использовать ядохимикаты, а потому, когда кустик стал выглядеть совсем ощипанным, я решил, что ближе к зиме совсем его выкопаю и выброшу.

На улицах не было ни души, поселок выглядел необитаемым. Только на площадке для скейтборда, между хафпайпом и небольшим трамплином, двое подростков с волосами до плеч и татуировками на руках упражнялись в кикбоксинге, под непонятно откуда долетавшие гулкие басы хип-хопа. Возможно, те самые ребята, которых я недавно встретил?

У ворот моего дома стояла чья-то машина, «Ауди-100» последнего поколения, с номерами нашего округа, так что мне пришлось парковаться на улице. Я понятия не имел, кто бы это мог быть: ведь, если не считать пару-другую знакомств по интернету, меня здесь никто не навещал. Но когда я увидел гостя, я был удивлен лишь в первую секунду. Кому же еще и быть? Паркер сидел на складном табурете, какими пользуются рыбаки, спиной он прислонился к стене дома. На коленях у него лежал кот, и мне сразу пришла на память табличка, стоявшая на письменном столе у одной коллеги: «У собак — хозяева, у кошки — обслуга». На Паркере был светлый легкий костюм, в руке сигара, явно потухшая, потому что запаха дыма не чувствовалось. Прежде бросавшиеся в глаза перстни на пальцах — он всегда носил два или три сразу — теперь отсутствовали, и на их месте кожа была заметно светлее. Паркер располнел, и я счел, что ему это придает вид довольства, так что в сочетании со здоровым загаром он выглядел как курортник.

— Паркер, — сказал я. — Хороший сюрприз!

— А что, плохой? Подумал, съезжу-ка я взгляну, как ты тут живешь.

— Ты же и так знаешь.

— Знаю где. Но не знаю как.

— Как долго ты не был в родной обители?

— В каком смысле?

— То есть здесь, в поселке?

— Целую вечность.

— Купил себе машину с рук?

— Как она тебе нравится?

— Даже диски еще как новенькие.

— Прежний владелец на ней почти не ездил.

Рука, в которой он держал сигару, лежала у кота на холке. Двигался только большой палец, медленно поглаживавший по шерсти, которая вновь стала лоснящейся, только сейчас в ней застряли ошметки листьев и паутины.

— Где ж это он опять шлялся, — сказал я, покачав головой. — Давай войдем.

Он выпрямился, осторожно взял кота обеими руками и снял с колен. Кот переминался, стоя на бетонных плитах, и поглядывал на Паркера. Паркер встал, сложил свой табурет и поместил его на крышу машины. Я достал ключи и открыл дверь.

В прихожей он остановился перед висевшей на стене фотографией, где был запечатлен я в возрасте пяти лет вместе с родителями на их катере; это был последний сохранившийся снимок, и я даже не знал, кто его сделал. Потом он проследовал дальше, огляделся в доме — по-прежнему с чрезвычайно довольным видом. Я предложил спуститься в сад. Да, он любит посидеть на свежем воздухе, подтвердил Паркер, сидит иногда «по целым часам».

— Осторожно, — сказал я, — ступеньки.

В глубине сада под большим старым деревом стоял стол и несколько стульев. Я там почти никогда не сидел, потому что предпочитал сидеть на ступеньке, прислонившись к дверному косяку; понадобится что-нибудь в доме — быстро встал, сделал два шага, и ты уже у холодильника, у письменного стола, у книжных полок. Садовая мебель была усыпана прошлогодними листьями (среди них, там и сям, пожухлые новые листья) и цветочной пыльцой, и я — как когда-то в детстве сметал с этого стола снег — смахнул листья и пыль. Паркер взял стул и уселся. Из внутреннего кармана пиджака он извлек маленькую деревянную коробочку с сигарами, ножик и зажигалку, тоже выглядевшие недешево. Все это он разложил перед собой на столе. Затем медленно разогрел и зажег потухшую сигару, продул ее, тоже медленно и обстоятельно, и только потом как следует затянулся. Сам я еще не присаживался, сказал ему, что сейчас вернусь, и пошел обратно в дом. Спустившись в подвал, я достал бутылку вина. На кухне прихватил бокалы и пепельницу, которую не сразу нашел.

Паркер в мое отсутствие, по-видимому, даже не пошевельнулся; сигара у него снова погасла. Кот опять лежал у него на коленях. Я поставил бокалы, откупорил бутылку, положил винтовую пробку на стол и налил нам вина. Он с удовлетворенным видом наблюдал за моими движениями. Мне с самого начала показалось, он явился затем, чтобы поведать мне нечто вполне конкретное, теперь же я был абсолютно в этом уверен. Я протянул ему бокал, он поблагодарил. Мы приподняли бокалы, сказали «прозит» и выпили. Паркер смаковал как мог, прихлебывая и причмокивая.

— Хорошее вино, — сказал он, отставляя бокал в сторону. — И что ты нынче поделываешь?

— Батрачу понемногу, — отвечал я.

— Как почти все мы.

— Нет, — сказал я, — не в том смысле. Я больше не пишу. Работаю у одного фермера здесь, в округе.

— Любопытно, — произнес он таким тоном, будто хотел сказать обратное. — Я его знаю?

— Нет. Ну а ты как? Уже оправился?

— Да, да, вполне, — сказал он.

— И чем теперь занимаешься?

— Всякой всячиной. Не знаю, почему оно так выходит, но у меня столько дел, сколько раньше никогда не бывало. А что меня больше всего занимает, если тебе интересно знать: я вожусь с одним сочинением. Пишу роман.

Это он мне и собирался поведать?

— А о чем?

— Об издателе одной газеты. Это будет роман воспитания: начинается с детства героя и заканчивается сегодняшними днями.

— Я-то думал, такое пишут только на пенсии, — сказал я и рассмеялся.

— Так я же и есть пенсионер. Досрочный выход на пенсию. По крайней мере на этот год. А там видно будет. У меня ведь был тогда срыв — ну, ты в курсе.

По его словам, это была не серьезная болезнь, а так, пустяк. Мол, ради смеха он мог себе позволить такой срыв.

Я допил свой бокал, налил еще и закрыл бутылку.

— Мне нравится писать таким образом. Садишься за письменный стол без ясно очерченной цели. По крайней мере, без плана. И просто следуешь за своим героем.

Я очень даже мог поверить, что подобное занятие отвечало его натуре больше, чем писание статей-комментариев или передовиц для «Рундшау», что всегда давалось ему нелегко. Как-то раз он мне сам признался, что умеет руководить, направлять, организовывать людей, но вот четко развивать мысль у него получается неважно, — точно это была какая-то тайна, точно я этого еще со школы не знал. Я представил себе, как он в костюме и галстуке сидит за аккуратно прибранным письменным столом, может, даже перед окном, выходящим в сад, сидит и пишет, иногда затягиваясь сигарой, а порой бормоча с удивлением: «Ну что это ты, зараза, опять погасла?» И время от времени откуда-то доносится голос его жены…

— Ты пишешь от руки? — спросил я, чтобы дополнить картину, которая мне представилась.

— Нет, какое! У меня еще имеется ноутбук. У тебя ведь тоже?

— Они про него забыли.

Прошло несколько минут. Он огляделся кругом.

— У тебя хорошо, — сказал он.

— Здесь-то я и вырос.

— А тетка твоя как? В доме престарелых?

— Умерла несколько лет назад.

Кот уснул, и большой палец Паркера больше не двигался. Наступила тишина, и время словно бы растянулось или остановило свой ход, или вовсе исчезло.

— Что это за дерево?

Я не знал. Тетушка мне его названия не говорила, да и сказать не могла, потому что сама не знала. Дерево для нее было просто деревом, а цветок — просто цветком. Различия она понимала, только когда речь шла о драгоценных камнях, о моде, фарфоре или о трубках (последнее, конечно же, из-за дядюшки), в этих областях она не терпела путаницы и неточностей.

— Ты часто стрижешь газон?

Я пожал плечами:

— Когда руки доходят.

— Это божественно — снова почувствовать себя холостяком.

Когда он распрощался и пошел к своей «Ауди», на ногах он держался не совсем твердо; мы приговорили две бутылки, но на его долю из каждой пришлось максимум по бокалу. Я смотрел ему вслед. Когда я вернулся в сад, чтобы убрать со стола, на меня нахлынуло странное чувство. Среди знакомых, думалось мне, с каждым часом все больше таких существ, из которых как-то улетучивается жизнь, а сами они этого не замечают.

Передо мной ехал тягач со включенными оранжевыми маячками; он занимал всю ширину дороги, так что мне его было не обогнать. Я кое-как тащился у него в хвосте, то переходя со второй передачи на третью, то переключаясь обратно. Не доезжая до перекрестка, где мне нужно было сворачивать, он до того снизил скорость, что мне пришлось остановиться. За мной ехали еще две машины, теперь они тоже встали, и одна из них усиленно сигналила. Тормоза грузовика громко пшикнули, и я только теперь заметил — у него был включен поворотник; его было почти не заметно среди мигающих ламп на фоне восходящего солнца. Тягач свернул на подъездную дорогу, я за ним. Но едва я повернул, как снова притормозил: мне не хотелось, чтобы моя недавно вымытая машина сразу покрылась слоем пыли. Теперь я мог лучше рассмотреть те чудища, которые лежали на платформе тягача, направлявшегося к усадьбе. Это были вышки сотовой связи, я насчитал четыре штуки. Когда пыль улеглась, я двинулся дальше. Машину пришлось оставить в другом месте, не там, где обычно, потому что тягач перегородил мне путь, а там, где я привык парковаться, уже стоял автомобиль, очевидно, ехавший впереди грузовика, — раньше я его не заметил. В нем находились трое техников. Едва прибыв на место, они сразу установили лестницу и полезли на крышу. Пока я переодевался, они уже начали снимать кабели с двух старых антенн. Было в их действиях что-то слишком поспешное, какое-то остервенение, и у меня возникла мысль, что Флор, хорошенько обдумав мои слова, решил расторгнуть договор. Я задал ему этот вопрос. Он как раз подкручивал сеялку, чтобы отрегулировать подачу зеленого удобрения, и только фыркнул что-то в ответ, поди разбери, что именно. Тем временем он еле слышно продолжал считать: «Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один». Он перестал крутить и снял лоток, в котором были насыпаны мелкие гранулы.

— Лучше помоги мне, — сказал он. — Подержи корыто!

Раньше я ежеминутно хватался за телефон (пустился я в размышления по поводу сотовых вышек), а теперь если и беру его в руки, то совсем редко, один-два раза в день. Он стал мне не нужен, и я даже испытывал облегчение, будто избавился от дурацкой привычки. Вот если бы Гемма пользовалась мобильником и время от времени присылала мне сообщения, тогда бы, конечно, дело другое. Это я хорошо понимал. Однако ее мобильник, как и мобильник Флора, новейшие модели, тихо полеживали в уголке на кухне, и я ни разу не слышал, чтобы они зазвонили или хотя бы запищали; возможно, они вообще были выключены. Если изредка и раздавался звонок, то это звонили по домашнему телефону; он был совсем старый, еще с диском для набора номера.

В полвосьмого приехал автокран, и антенны сгрузили вниз. Однако их не сложили в прицеп, к четырем другим, а пока оставили на лугу, на поддонах. Теперь я понял: Флор не расторг договор, а напротив, продлил его.

День клонился к вечеру, когда четыре новые вышки были установлены. Они были еще выше прежних. Парни только раз устроили перекус, да еще паузу, чтобы попить воды, все остальное время они работали не разгибаясь. А Флор, хоть поле, которое он собирался обрабатывать, было не такое большое, не показывался целый день.

За полдником его тоже не было. Гемма же, напротив, с виду была в отличном настроении. Она перекидывалась шутками с рабочими, которые, впрочем, мало ели в кухне, куда Гемма их все-таки зазвала, — они-то хотели отчалить сразу, как только покончат с работой. Даже меня она вовлекла в разговор или, по крайней мере, пыталась вовлечь. Но я тоже вел себя сдержанно и давал односложные ответы. Уж не знаю, отчего те парни держались таким образом, зато причины моей собственной досады были очевидны: мне не нравилось, что она как бы ставит меня на одну доску с ними. Вскоре они уехали. Насколько организованно работали они на крыше, настолько же беспорядочно, впопыхах, покидали они кухню и дом, будто им хотелось убраться как можно скорее. Я вышел вслед за ними и наблюдал, как они, выйдя из дома, облегченно вздохнули и расселись по машинам. Автокран первым развернулся и уехал. За ним последовал тягач, на который погрузили старые антенны; он был слишком длинный, развернуться не смог и, монотонно сигналя, пятился по подъездной дороге, сопровождаемый легковушкой техников.

Я вернулся в дом. Гемма как раз убирала со стола. Она по-прежнему была в хорошем настроении, даже улыбнулась, когда я появился, или, по крайней мере, мне так показалось. Она даже что-то напевала. Удобный момент наступил? Я подошел к ней, взял у нее тарелки и отставил в сторону. Она перестала напевать. Она не успела ничего сказать, как я ее поцеловал, и она не сопротивлялась.

— Пойдем наверх, — сказал я, беря ее за руку и увлекая за собой.

Пришлось поторопиться, пока ее хорошее настроение не улетучилось, пока она не сообразила, что сегодня не воскресенье, не вспомнила, что сама решила со всем этим завязать, — а главное, пока не появился Флор. Мы взбежали по лестнице, один раз я даже споткнулся, и дальше все происходило стремительно, впопыхах.

Позже, весь вспотевший, отдуваясь, я лежал рядом с ней и думал: вот это неплохой конец. Я был удовлетворен и чувствовал, что мое влечение ослабевает. Вот уйду сейчас навсегда и больше никогда не увижу Гемму — разве только случайно. Поеду как-нибудь в воскресенье на аэродром и вдруг повстречаю ее на пути в церковь или, скорее, на обратном пути. Волосы ее будут спрятаны под платком, точно так, как носили женщины сто лет назад. Я помахаю ей рукой, но она мне не помашет, а то и вовсе меня не заметит, зато я обо всем вспомню. Я задремал. Однако, услышав подъезжающую машину, мигом очнулся. Я вскочил и, прижимаясь к стене, пробрался к окну.

— Кто там? — спросила Гемма, которая даже не шелохнулась. Она лежала непокрытая; наверно, тоже заснула.

— Бехам, — сказал я тихо, выглянув в окно. В тот же миг я рассмотрел, что Бехам в машине не один. — И Флор с ним.

Гемма не двинулась с места. Только закинула руку за голову. Меня бросило в жар при мысли о том, что они увидели мою машину, все еще припаркованную, и знали, что я здесь.

— Что мне теперь делать?

Я говорил шепотом. Гемма повернула голову и посмотрела на меня.

— Поди сюда, — сказала она, тоже шепотом.

Я отошел от окна. Внизу я больше никого не видел. Я бросился к двери комнаты, запер ее — и секундой позже услышал, как распахивается дверь внизу. Гемма приподнялась, взяла мою руку, прижала к своей щеке.

— Гемма, — крикнул Флор, и моя рука дрогнула, но Гемма сжала ее еще сильнее.

Она не подавала голоса.

— Тебе хочется, чтобы между нами все кончилось? — спросила она, едва ощутимо тронув губами мои пальцы.

— Нет, — выпалил я и пришел в изумление от собственного ответа, ведь несколько минут назад я был очень даже не прочь покончить с этой историей. А тут, на тебе, повторил еще раз:

— Нет.

— Я тоже не хочу.

— Гемма, — опять позвал Флор.

— Мы должны от него избавиться.

Сперва я не понял, о ком она говорит.

— От Бехама?

— Да.

Флор поднимался наверх, его сапоги громыхали по ступенькам.

— Он хочет нас изничтожить. Вконец. Подчистую. Он начал нас выслеживать.

Я не знал и знать не хотел, что стояло за этим словом, «нас». Хоть я успел повернуть ключ в замке, однако нервничал и все время поглядывал на дверь.

— Гемма? — Флор обходил комнаты.

— Ты должен мне помочь. Иначе мы не сможем больше встречаться.

— Почему не сможем?

— Ты не слышишь, что я тебе говорю? Потому, что он не дает нам свободно вздохнуть. Мне уже ничего другого в голову не лезет.

— Но как ты это себе представляешь? Чем я могу помочь?

— А я почем знаю? — ответила она резко и достаточно громко, так что я вздрогнул. Моя рука уже не касалась ее щеки, но она все еще стискивала мои пальцы, крепко, до боли. — Придумай что-нибудь, — вымолвила она, на этот раз тише. — По мне, толкани его откуда-нибудь с лестницы.

В первый момент я не поверил своим ушам — и она, словно тоже сомневалась, расслышал я или нет, повторила еще раз:

— Да просто пихнуть его откуда-нибудь, где повыше.

Когда раздался стук в дверь, у меня перехватило дыхание. В груди, в горле что-то бешено колотилось.

— Ты здесь, в комнате?

— Да, — спокойно ответила она, только вдруг сглотнула слюну, и я заметил, как часто она дышит.

— Бехам опять здесь.

Флор говорил тихо. Гемма смотрела на меня. Ее грудь вздымалась и опускалась уже медленнее.

— Гемма?

— Сейчас иду.

Голос ее звучал мягко, точно она разговаривала с ребенком; в то же время она крепко сжимала мою руку, не отрываясь смотрела мне в глаза. И пока мы слушали удалявшиеся шаги, я считал удары собственного сердца; казалось, они звучали вне меня и словно бы отдалялись, стихали.

Уже дома я подумал следующее: трудно было всерьез предположить, что Бехам лишится жизни, упав с лестницы, он ведь не был старым и немощным. Но слова Геммы меня в первую секунду порядком напугали, причем не оставалось ни малейшего сомнения в том, что я понял ее верно. Однако, в самом деле, каким образом она себе это представляла? Или она сказала такое единственно с отчаяния, без всякой определенной мысли? Потеряла контроль над собой, вот у нее и вырвались эти слова, и она сама испугалась, возможно не в тот самый момент, но потом, позже? Меня одолело любопытство. Захотелось понять, что же за этим стоит в действительности. И если для того мне придется еще разок с ней переспать, я тоже не буду в обиде. Вечером, по внезапному наитию, я позвонил Инес. Хотел спросить: ну как, выяснила она то, что собиралась выяснить тогда, в прошлый раз, когда сама просила меня приехать. Но она не взяла трубку. Позже мне пришла в голову другая, более удобная возможность выведать то, что я хотел.

Велосипедом я давно не пользовался. Запылившийся, с налипшей между спиц паутиной, он стоял в гараже у стены; шины совсем сдулись. Я привел его в порядок, почистил и в воскресенье утром отправился к хижине, где, как я полагал, Флор по-прежнему встречался с Инес. Вместе с велосипедом я укрылся за сложенным на краю леса штабелем дров, от хижины на расстоянии хорошего броска камнем, и стал ждать. Было еще прохладно, но пот у меня на лбу и под мышками быстро высох. Птицы пели, хоть и несмело; я смотрел, как черный дрозд, перелетывая туда-сюда, шебаршит палую листву в поисках корма, и думал о том, что петь дрозды начинают ровно за час до восхода. Земля вокруг была устлана бурыми листьями, бурой хвоей. Эта сушь имела особый запах; он казался имитацией, остаточным явлением чего-то подлинного, — так, словно ты вошел в помещение, в котором тебе пытались напомнить о лесе; возможно, это был запах из будущего. Не прошло и получаса, как я услышал шум двигателя. Я посмотрел в щелку и узнал машину Инес. Только тут до меня дошло, что Флор уже здесь, перед хижиной; я не заметил его прихода. Он сидел на пороге, напоминавшем маленькую грубо отесанную скамейку, подсунув под себя прохудившийся джутовый мешок, служивший до этого ковриком перед входом. Флор пристально смотрел в мою сторону, а лицо его казалось бледным, помертвелым. Внезапно он отвернулся, встал и направился к Инес, которая вышла из машины. Он больше не выглядел скованным, а она больше не была по-животному напористой. Уже по тому, как они устремились друг к другу, я понял: хоть эти двое разделены, им предназначено быть вместе. Я с первого взгляда увидел то, что увидел бы всякий, — то, что они стали настоящей любовной парой. Когда же это случилось? Не все ли равно; во всяком случае, такими, какими я наблюдал их когда-то, оба они больше не были. Крепко обнявшись, они долго целовались, потом, взявшись за руки, вошли в хижину. Инес похудела, стала совсем тощей, почти костлявой, и хоть мне такая костлявость вообще-то не нравилась и я в первый момент, когда Флор снял у нее с плеч шелковый платок, даже испугался, заметив ее худобу, я тут же решил, что ей это к лицу. И разве в любящей женщине не все прекрасно? Я часто вспоминал тот ее вопрос в кафе у аэродрома: познакомились бы мы, будь она замужем? Постепенно до меня начало доходить (или я только сейчас по-настоящему это понял?), что ее вопрос не имел отношения ко мне, он относился к ним с Флором. Флор еще раз пристально посмотрел на поленницу, по крайней мере в эту сторону, но я, оправившись от первого испуга, сказал себе: не может быть, чтобы он меня засек. Я вел себя настолько тихо, считай не шевелился, а потому был уверен, что почуять мое присутствие он не мог, хотя то, как он навострил уши и замер, сильно напоминало гончего пса. Я спокойно мог бы закурить, он бы ничего не учуял; запах дыма на таком расстоянии неразличим; кроме того, даже мое обоняние уже притупилось под воздействием вони, исходившей от свиней, а его нюх и подавно должен был атрофироваться, ведь он жил с этими запахами всю жизнь.

Я постоял еще пару минут, выжидая, не услышу ли чего еще, однако ничего не услышал. Тогда я поднял велосипед и отправился к Гемме.

Она меня поджидала — и сама, первая, проследовала наверх, будто между нами ничего не изменилось. И не сказала ни слова, хоть я все ждал — сейчас она кое о чем спросит. Только потом, когда мы лежали рядом и глядели в потолок, она наконец спросила:

— Ну как? Всё обдумал?

Я повернул голову и посмотрел на нее. На ее коже не видно было даже капелек пота, притом что я в этой комнате просто плавился от жары. Впечатление было такое, словно она говорила о какой-то работе, которую необходимо сделать, но я ощущал глубоко засевшее в ней напряжение. Я вновь поглядел на потолок, пожал плечами и неопределенно хмыкнул.

— На тебя никто не подумает, — сказала она.

— Ты так считаешь?

— Ни в жизнь не подумает. С чего бы им тебя подозревать?

— Почему ты так уверена?

— Кому придет в голову тебя подозревать?

— Ты права, — сказал я и внезапно ощутил прилив гордости или что-то вроде сознания силы. Ведь это и впрямь было так. Я мог бы убить Бехама, и никто бы меня не заподозрил. В моих руках находилась жизнь ничего не подозревавшего человека. Я опять повернул голову, опять посмотрел на нее и подумал: она красивее Инес.

— Так ты согласен?

— С одним условием, — сказал я. — Теперь ты будешь приходить ко мне.

— Согласна, — отвечала она.

Уходя от нее, я и думать забыл о всякой осторожности, даже о Флоре забыл; в голове все перепуталось от волнения. Тем сильнее ёкнуло у меня в груди, когда, при выходе из дому, я встретился с ним лицом к лицу. Он тоже испугался? Был ошарашен? Или по какой другой причине он выглядел так, будто узрел привидение? Лицо было смертельно бледным, таким я его раньше никогда не видел. Я сказал, что забыл в доме куртку, и сам почувствовал, как краснею — не потому, что я малость заикался, а от досады на собственную глупость. Не умнее ли было, при таких-то температурах на улице, помянуть про солнечные очки?

— Это было бы преступлением, — бормотал он. — Она не может мне такое предлагать. Не имеет права.

Я ровно ничего не понял — понял только то, что меня он едва заметил, и в тот момент ему было совершенно без разницы, чем я здесь занимался. Он смотрел на меня будто лунатик.

— Что было бы преступлением, Флор? Чего она не может тебе предлагать? — спросил я, и при мысли, что мои слова могли вывести его из этого состояния, у меня по спине побежали мурашки. Но он пропустил вопрос мимо ушей и продолжал беседовать сам с собой:

— И я не вправе такое принять, — произнес он. На том наша встреча и кончилась. Мне еще бросилось в глаза, что в руке он сжимал резинку для волос, такую, как носят маленькие девочки, розовую, с приделанной металлической стрекозкой, и кончики крыльев у нее были ярко-синие, поблескивавшие на солнце.

Мое волнение, вызванное всей этой неразберихой, постепенно улеглось, и, само собой разумеется, мне и в голову не приходило исполнять свое обещание — если это вообще можно было рассматривать как обещание. О том, чтобы взять его обратно, я тоже не помышлял, тем более что вот уже несколько недель Гемма на эту тему не заговаривала. Притом свое обязательство она выполнила: по воскресеньям, вечерами, она исправно меня навещала. Интересно, каким образом она объясняла эти свои прогулки? С другой стороны, вполне возможно, что Флор даже не замечал ее отлучек, до того отсутствующий вид был у него в последнее время. Теперь он чаще прежнего исчезал куда-то на час, на два, и я спрашивал себя: они что, теперь встречаются с Инес не только по воскресеньям? При этом он, как всегда, лопатил в свинарнике, а параллельно еще успевал заниматься стройкой. И все же у меня создалось впечатление, что он вкладывается в работу уже не с той самоотдачей, как прежде. «Выходит, Бехам достиг своей цели?» — частенько спрашивал я себя. Выходит, он его сломил? Что-то подсказывало мне: отчасти это так, отчасти не так, было тут и нечто другое, для него крайне мучительное. Когда я об этом думал, я словно опять слышал, как Флор бормочет те странные фразы, и мне все мерещилась та розовая девчоночья резинка. Во всяком случае, я испытывал облегчение оттого, что мы с Геммой больше не подвергались опасности быть застигнутыми врасплох. Поначалу еще была некая скованность, которая от нее передалась мне, но скоро это прошло. Теперь Гемма появлялась в изумительно красивых, ладно пригнанных костюмах, и когда она уходила, у меня больше не возникало того прежнего, беспокойного и сомнительного чувства.

В конце августа все еще было плюс тридцать пять, но в начале сентября температура упала до двадцати градусов и меньше. Погода все время держалась пасмурная — свет, пробивавшийся из-за густого облачного покрова, казался уже совсем зимним. Иногда по целым дням в воздухе висела морось.

Последний написанный мной очерк я так и не сумел пристроить. Мне давно уже стало ясно, что с моей профессией я нахожусь на тонущем корабле и надо как можно скорей перебираться на какой-то другой. Но кораблей на горизонте не наблюдалось, и я, чтобы не думать обо всем этом, продолжал ездить к Флору, который, впрочем, теперь со мной почти не разговаривал. Меня это мало беспокоило, потому что недружелюбным или резким он не был. Мне казалось, он как будто бы перестал существовать, никакого характера уже не было. Флор присутствовал здесь лишь телесно, в остальном он как бы уничтожился.

Строительство было завершено в первую неделю сентября, монтажники закончили свою работу, и вот уже несколько дней свинарник использовался по назначению. Я предложил обмыть это дело и даже привез бутылку французского шампанского, но ни Флор, ни Гемма особой радости не выказали. Правда, Гемма в конце концов принесла бокалы, и мы чокнулись, стоя втроем перед новым свинарником и устремив на него наши взоры. Однако оба они выпили шампанское залпом, поставили бокалы на подоконник и, ни слова не сказав, опять взялись за работу. Я спрашивал себя, ощущают ли они на собственной шкуре, что с постройкой нового хлева работы еще прибавилось, — шутка ли, почти на четыреста свиней больше прежнего. Я, по крайней мере, сейчас уставал так же сильно, как в первые дни.

В один из таких пасмурных, промозглых дней опять заявился Бехам; он давно не показывался, и про себя я отметил, что, как ни странно, почти забыл о нем. Он приехал в сопровождении молодого человека, которого я знал; это был тот самый наш последний практикант в газете. Хотя с тех пор прошло немало времени, к тому же на мне была маска, он подмигнул мне с видом заговорщика. Бехам, как всегда, внимания на меня не обратил и в этот раз не стал тратить времени на разговоры. Он достал из багажника казенную красно-белую заградительную ленту (багажник остался открытым, и внутри я заметил два охотничьих ружья, выглядывавших из-под красного покрывала), решительно потопал к новому свинарнику и начал обматывать его лентой. Флор, не вмешиваясь, вообще никак не реагируя, наблюдал за его действиями. Он уже привык к таким появлениям Бехама? Считал их чем-то вроде грозы, которая не причиняет особого ущерба, но после нее каждый раз приходится шевелиться и наводить порядок? Или он в самом деле чувствовал себя побежденным и лишь потому безучастно наблюдал за происходившим, что у него не было сил противодействовать Бехаму? На меня, во всяком случае, этот человек, которого я видел уже много раз, все больше производил впечатление незнакомца, от него исходило нечто зловещее, и поступки его я понимал в лучшем случае наполовину. В моем мозгу молнией мелькнула мысль об обещании, данном Гемме.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я практиканта, который, скорее всего, таковым уже не являлся. Он остановился рядом со мной. Я поглядывал в сторону Бехама.

— Занимаюсь сбором материала.

Я удивленно вскинул брови. Ах, да, вспомнил: практикант тоже интересовался этими самыми «Фрименами», или, точнее, «свободными людьми на земле», или «рейхсбюргерами»,[8] или как там они еще прозываются. Феномен в наших краях сравнительно новый, но в последнее время о нем говорили все чаще.

— В таком случае ты напрасно сюда приехал, — сказал я.

— А вот он утверждает обратное, — возразил тот.

— Бехам? — Я посмотрел в том направлении. Бехам был занят тем, что обматывал очередную дверную ручку. Обмотать-то он обмотал, но лента спуталась, оборвалась, и он крепко выругался. — Я полагаю, это скорее он совершает противоправные действия.

— Но ты-то здесь что делаешь?

— Ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать. Только не говори ему, что мы с тобой знакомы. Ладно?

— А можно мне здесь немного осмотреться?

— Да ради бога, — сказал я. — Никто возражать не станет.

Мы стояли около машинного сарая, и я не думал, чтобы за нами кто-нибудь мог наблюдать. Бехам был поглощен своей деятельностью, а Флор и Гемма незаметно удалились. Однако, когда непрошеные гости убрались и я снова принялся за работу, Флор спросил меня, знакомы ли мы с тем «парнишкой». Я про себя отметил, что «парнишка» — как раз подходящее словечко, и отвечал, что да, мы знакомы. Откуда? Он что, работает в местной администрации? Нет, он журналист, отвечал я. Журналист? Да. В «Рундшау»? Да. А откуда я его в таком случае знаю? Раньше я тоже работал для «Рундшау». Как, тоже писал статьи? Да. Вот как? И давно это было? Уже давненько. Так какого черта я ему сразу не сказал?

— Ты же об этом не спрашивал.

— Что значит «не спрашивал»? Я же тебя спросил, чему ты обучался!

Похоже, Флор разозлился. Он шагал по тамбуру свинарника, взад-вперед, потом достал из кармана трубку, немного ее пососал. Выходит, Гемма все-таки не проболталась, думал я — и жалел, что не сказал ему в ответ чего-нибудь другого. В конце концов, я мог бы ответить, что вообще не знаю этого «парнишку», и это не было бы ложью, потому что о практиканте я действительно ничего не знал. Внезапно Флор остановился, повертел трубку в руке и, указывая в мою сторону влажно поблескивавшим мундштуком, спросил:

— Ты не мог бы ему рассказать, что Бехам нечестно играет?

— Я ему сказал, чтобы он больше сюда не приезжал.

— А насчет Бехама? Ты ему все рассказал?

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду? У тебя что, у самого глаз нет?

Трудно было определить, звучала в его словах агрессия или всего лишь отчаяние. Он схватил меня за руку, выволок наружу и указал на строение, несколько раз обмотанное заградительной лентой.

— Вот что я имею в виду! Он хочет меня доконать!

Я не знал, что ему на это ответить.

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Он хочет стереть меня с лица земли! — Флор стоял, наклонившись вперед, будто против ветра, и орал точь-в-точь как на сильном ветру, так что брызги слюны летели мне в лицо.

— Могу с ним как-нибудь переговорить, — сказал я, отирая брызги с лица.

Он успокоился и снова выпрямился.

— Так и сделай. — Он несколько раз ткнул трубкой в мою сторону, затем еще немного ее пососал, так, будто делал глубокую затяжку или будто это был баллончик для астматиков, и наконец спрятал ее. — Лучше бы ему обратить внимание на этого Бехама, чем отираться здесь.

— Я имел в виду, что переговорю с Бехамом.

— Это еще зачем? С ним не о чем говорить. Нет, лучше побеседуй с этим писакой. Пусть что-нибудь по этому поводу напишет.

Рука его опять потянулась за трубкой, однако не извлекла ее на свет.

— Ведь для тебя это пустяк! Неужели ты этого для меня не сделаешь?

Он говорил так, словно впрямь считал меня своим другом.

— Я совершенно серьезно. Слышишь? Этому необходимо положить конец. Причем немедленно. Я тебе заплачу.

Я по-прежнему не реагировал.

— Сколько ты хочешь?

Я видел, как его рука оставила в покое трубку, залезла глубже в карман и извлекла пачку банкнот, скрепленных зажимом. Он снял зажим и начал отсчитывать сотенные, почти не глядя, торопливо.

— Говори же. Сколько? Пятьсот? Больше?

Я покачал головой. Он продолжал отсчитывать, все лихорадочнее, потом вдруг перестал, опять сложил банкноты и скрепил их.

— Хорошо, — сказал он. — Вот. Тысяча. Скажи ему, чтобы обязательно написал. Ему даже особо напрягаться не надо. Нескольких строчек хватит.

— Не думаю, что он все еще работает в «Рундшау». Я о нем вообще ничего не знаю. Даже как его зовут, не помню.

— Что?

— У меня нет его контактов.

— Контактов?

Флор смотрел на меня так, словно я отвесил ему пощечину. На его лице, лишенном всякого выражения, почти мертвом, медленно проступала смесь сожаления и решимости.

— Понимаю, — сказал он.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Так ты не будешь с ним разговаривать?

— Не представляю, как к нему подступиться. Но он бы в любом случае ничего не написал.

— Будь оно иначе, ты бы мне об этом сказал?

— Разумеется.

— И сам ты тоже ничего не можешь написать. Ведь ты больше не работаешь для «Рундшау».

— Нет, — сказал я.

— И для другой газеты не работаешь.

— Нет.

Повисло долгое молчание.

— Это был последний шанс, — произнес он наконец, уставившись в какую-то точку в пространстве между нами.

— Что ты имеешь в виду?

Конечно, я видел, что эта просьба была для него очень важна, ведь Флор без надобности не расставался ни с одним евро, ни с одним центом, притом я абсолютно не понимал, чего он рассчитывал добиться таким путем. Неужели он действительно верил, что подобная статья могла бы помочь делу и Бехам прекратил бы свое самодурство? Я прикидывал, не смогу ли я все-таки сделать ему это маленькое одолжение. Имя практиканта я уж как-нибудь вспомню, и раздобыть его адрес тоже не проблема: у Паркера он наверняка есть. Возможно, практиканта даже оставили работать в «Рундшау». Способно это хоть что-то изменить или нет, но я решил как-то пособить Флору, однако при условии, что он внятно растолкует мне, чего он ждет от подобной акции. Однако, когда я задал ему этот вопрос, он — все еще глядя вдаль — ответил, что ладно, мол, все нормально. И слова его прозвучали так, будто он уже свыкся с мыслью, что я здесь помочь не в силах, и будто в голову ему пришел другой выход. Я подумал: тем лучше. И дальше меня занимал разве что вопрос, всегда ли он носит столько денег в кармане.

Холм находился прямехонько на любимом моем маршруте, поэтому я нередко пролетал над ним — и над широкой светло-коричневой просекой, на которой за все это время, насколько я мог видеть, не проклюнулось ни былинки, однако ее края стали менее четкими, оттого что начали разрастаться кусты и молодые побеги. Надпись «УКРАДЕНО» поблекла, стала едва различимой. Она была свидетельством бессмысленной борьбы, и я по привычке взирал на нее с высоты. Людей, которые могли увидеть надпись, не говоря уж о том, чтобы ее понять, можно было пересчитать по пальцам.

Казалось, дело было не так давно, но когда я посчитал, то выяснилось: почти десять лет тому назад. Я тогда скропал очерк об одном виноделе из калифорнийской долины Напа. В один прекрасный момент, еще до появления социальных сетей, мне вдруг наскучило писать о политических новостях; работа, которая прежде казалась мне важной, все больше обесценивалась в моих глазах. И вместо того, чтобы предаваться отчаянию по этому поводу, я уехал в Лос-Анджелес — навеянная кинематографом мечта юности, — и по чистой случайности через несколько месяцев нашел место в глянцевом журнале, специализировавшемся в первую очередь на мужской моде и автомобилях; ныне он прекратил свое существование. За тот заказ главного редактора — он был старым другом героя очерка — я взялся только потому, что один из моих тогдашних коллег не мог надолго оставить своих детей, или не хотел отправляться в дальнюю поездку, или у него имелась какая-то другая отговорка. Очерк получился вполне удачный, но он так и остался моим единственным опытом в этом роде.

Редакция одного берлинского журнала — он был основан несколько лет назад, а теперь номера продавались даже у нас в магазинах на автозаправках — наткнулась на эту статью и связалась со мной. Все, что касается сельской жизни, было по-прежнему в тренде, будто речь шла о каком-то вымирающем явлении, но поскольку мне в данном случае ничего путного в голову не приходило, я стер их сообщение. Однако они написали мне повторно, на этот раз более конкретно, и я (учитывая, что настроение Флора переменилось с последнего визита Бехама: от доброты и приветливости не осталось и следа, и отсутствующим он больше не выглядел, а подчас вел себя со мной довольно-таки агрессивно, точно я ему — или им — крупно насолил, сделал что-то такое, говорить о чем не имело смысла, потому что и так все понятно; главное, сам я не мог с уверенностью сказать, что бы это такое было, по крайней мере я был убежден: мои отношения с его женой тут ни при чем) по-быстрому вступил с ними в переговоры, и мы сошлись на том, что я в скором времени начну дважды в месяц наезжать в немецкую столицу на три-четыре дня. Это было на третьей неделе сентября, и когда все решилось, я сообщил об этом Флору. На сей раз он не предлагал мне денег, а только спросил:

— И с какого числа тебя не будет?

— Начиная с двадцать пятого.

— Это понедельник.

— Да.

Флор покачал головой, и сквозь его стиснутые зубы исторглось что-то похожее на проклятие. Красно-белые ленты все еще свисали с дверных ручек, развевались по ветру; слышно было, как они шуршат.

— Что ты сказал? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

Это был наш последний разговор.

Тридцатого я вернулся из поездки в Берлин, где было так же холодно, как у нас, с той только разницей, что у немцев было суше. Кот благополучно справился с автокормушкой, которую я перед отъездом успел-таки вовремя раздобыть; некоторые секции были пусты, и животное выглядело здоровым. Я погладил его и в награду за то, что он так славно себя вел, дал лишнюю порцию корма, вдобавок подмешал туда сливочного масла, фарша и толченых сухарей (таким образом я его, вообще-то, кормил исключительно на Рождество). Я присел за кухонный стол, поставив дорожную сумку рядом, и наблюдал за ним, пока он не съел все до последней крошки. Отойдя от миски, кот уселся на полу и принялся умываться. Покончив с этим, он встал, мяукнул разок, подошел ко мне и, когда я вынул руки из карманов, запрыгнул на колени. Он немного потоптался передними лапами, потом свернулся, подобрал под себя хвост, закрыл глаза и остался лежать, мурлыча. Я гладил его шерстку — в ней уже попадались седые, более жесткие волоски — и думал тем временем о своей поездке.

В редакции на Потсдамер-плац меня приняли как нельзя любезнее. Они были явно рады, что я приехал. В то же время было в тамошней атмосфере что-то странное; вдобавок мне казалось, час от часу сильнее, что меня там сочли каким-то экзотическим субъектом. Сначала все дело было в банальной мелочи — в выговоре, от которого мне так и не удалось избавиться, несмотря на все старания тетушки, не терпевшей в своем доме местного говора; в итоге моя речь звучала своеобразно, для кого-то искусственно, для других — неловко, будто ключ не сразу попадал в замок, и, вероятно, поэтому люди нередко любопытствовали, какой же язык для меня родной. Только зажав в зубах пробку или палец, я мог выговорить дифтонги как подобает, но стоило убрать пробку, карандаш или палец, и я опять не в состоянии был с ними управиться. В продолжение нашей беседы — единственно потому, что меня об этом спросили, — я рассказал им, что, мол, еще несколько дней назад трудился в крестьянской усадьбе в предгорьях Альп. С этого момента, как мне показалось, они рассматривали не столько мое лицо, сколько тело, плечи, руки, а напоследок, когда мы сидели в итальянском ресторанчике неподалеку, уже за рюмкой граппы, один из них осведомился, указывая на царапину на моем предплечье, с таким видом, словно речь шла о ранении, полученном на войне:

— А это что? Тоже там угораздило?

Сейчас, когда я подушечками пальцев ощущал, как вибрируют миниатюрные косточки кота, на меня вдруг нахлынуло или, вернее, в меня закралось желание пойти на попятную. Но чем дольше я так сидел, чем большую чувствовал усталость, тем отчетливее понимал, что мне не придется играть никакой роли, что вполне достаточно будет не отвергать ту роль, которую мне уже навязали.

В любом случае у меня оставалось время со всем этим примириться, свыкнуться. Браться за работу нужно было не сразу, как сначала предполагалось, а только в ноябре. Тогда, если захочу, в мое распоряжение будет предоставлена квартира на Котбусер-тор, сорок квадратных метров, третий этаж, «правда, в тридцать шестом районе»,[9] как мне сообщили, таким тоном, будто это имело какое-то значение. Впрочем, часть квартирной платы должны были вычитать из моего жалованья.

Второго октября, в понедельник, погода была сухая и довольно теплая, и я решил полетать, сделать хоть один круг над окрестностями.

Уже издали можно было различить сияющую охру лиственниц и желто-бурые пятна берез по холмам. Мне показалось, что ярких пятен с прошлого года убавилось; я предположил, что березы, больше нуждавшиеся в воде, а значит, в жаркое лето мешавшие елям, главным деревьям в здешних лесах, потихоньку начали вырубать.

На подходе к холму Флора, вернее, к бывшему его холму, я как раз собирался сделать разворот. Вдруг маленькая белая птица, похожая на ястребка, метнулась вниз по вырубке. Пока я следил за ее полетом и спрашивал себя, кто бы это мог быть — голубь? но разве голуби способны летать так быстро, стрелой? — я краем глаза заметил еще кое-что. Двоих детей на вершине холма. Они стояли рядом с кучей камней (раньше я ее не видал), неподалеку от потускневшей надписи, и смотрели вверх, на меня, и тогда я сообразил, что промелькнувший предмет был никакой не птицей, а камнем, и камнем довольно-таки увесистым, который метнули именно эти детишки — или тот из них, что повыше ростом. Однако не слишком ли тяжел этот камень даже для высокого пацана? Как это он умудрился так лихо его метнуть? Насколько я мог распознать, детям было лет десять, вряд ли больше. Я бросил быстрый взгляд вниз по склону, где, по счастью, никого не было; только экскаватор еще стоял у подножия холма. Приближаясь к холму, я снизился, а теперь снова поднялся выше и продолжал полет курсом на юг; я успел заметить, как вниз проследовал еще один камень, на этот раз не такой большой.

Прогноз погоды — я слушал его вечером по радио — не сулил ничего хорошего. Ночью, раньше обещанного, стал накрапывать дождь, который к утру усилился. Меня одолела хандра, так случалось почти всегда, когда становилось очевидно, что с теплыми и светлыми днями пока покончено. В Берлине, небось, еще мрачнее, подумал я и стал прикидывать, не смотаться ли после обеда в город, не сходить ли в сауну. Однако, опять-таки вопреки прогнозу, в полдень прояснело, дождь утих, и воздух быстро прогрелся почти до двадцати, так что мысль о бане я отбросил. Решил вместо того слетать еще кружок; как знать, не исключено, что это последняя счастливая возможность. Когда температуры опускались ниже определенной отметки, я обычно не летал, и теперь эта удручающая перспектива еще усиливала хандру.

Так как необходимо было ответить на несколько мэйлов и сделать еще один звонок (новое место работы уже отбрасывало на мое существование свою тень — или, наоборот, свет? — трудно сказать однозначно), я выехал из дому в три часа дня, а поднялся в воздух только в начале пятого.

Адреналин, подобно наркотику, поступал в мое тело, в мой мозг; однако, оставив город за собой, я ощутил привкус пустоты, примешавшийся к эйфории. Это означало, дело все-таки идет к концу… Странное это чувство — разве не было оно похоже на то ощущение, которое завладевало мной в последние воскресенья всякий раз, когда Гемма от меня уходила? Она появлялась каждую неделю и с каждой встречей становилась — опять — все более страстной. И пока она была со мной, мне удавалось внушить себе, будто это из-за меня. Но вскоре я понял: она приходила исключительно потому, что мы кое о чем условились. Только вот о чем именно? Я это от себя отталкивал, не хотел вспоминать, не желал сознаться сам себе, что все прекрасно понимаю, понимаю также и то, что за ее воскресшей страстностью скрывается немой вопрос: «Ведь ты это сделаешь, да? Скоро, да?»

У меня пропало настроение; не долетев до гор, я развернулся обратно. До меня вдруг дошло, что впервые за многие месяцы я забыл посмотреть на холм, и тогда я подумал, что мне больше не следует видеться с Геммой. Не следует открывать ей дверь. Непонятно отчего, я почувствовал облегчение. Когда я взглянул вниз, я опять находился над холмом, и мне показалось, что этот факт каким-то образом подтверждает правильность моего решения или, скорее, прозрения, ибо это было скорее наитие, чем осознанная мысль. На холме, как обычно, никого не было. Мой взгляд скользил по лесам и полям, к усадьбе Флора. Я находился довольно высоко, но мне были отчетливо видны вышки; и даже с этой высоты они выглядели огромными, настолько огромными, как раньше никогда не казались. Будто четыре гигантские рукояти, будто весь двор был детской игрушкой — игрушкой ребенка, который куда-то ушел, а может быть, спал в тихий час после обеда. На том месте, где я каждый день оставлял свой автомобиль, сейчас был припаркован чей-то чужой. Всего лишь по той причине, что он был серого цвета, мне стукнуло в голову, что дети, которых я видел накануне, могли быть детьми Инес. И прямо сейчас — разве не бежал через двор мальчуган с темными волосами, как у ее сынишки? Или это всего-навсего пустой мешок из-под удобрений? Его забыли убрать, вот ветер теперь и гонит его по асфальту? Но в следующий момент я рассудил, что машина не могла принадлежать никому иному, кроме как Бехаму.

Были уже сумерки, когда я посадил самолет; на аэродроме по-прежнему никого не было. Я поставил машину на стоянку, убедился в том, что все в должном порядке, и вылез из кабины. Где же хозяин, который в такие моменты обычно откуда-то появлялся? Или кто-то из инструкторов? Я отправился на поиски кого-нибудь из персонала и через несколько минут нашел хозяина в одном из ангаров, где стояло три «олдтаймера» — по сравнению с новыми самолетами они выглядели необычайно громоздкими; когда я наблюдал их в воздухе, и даже сейчас, когда они стояли неподвижные, у меня из головы не выходила мысль о бомбардировщиках времен Второй мировой. Хозяин сидел возле одной из машин, рядом с ним — сварочный аппарат, в руке защитный щиток; над ним висело облачко синеватого дыма. Тут же, опершись о машину плечом, стоял Бехам. Выходит, у Флора был не он? Я подошел к ним и услышал, что они говорят о самолете.

— Уже вернулся? — спросил хозяин, увидав меня. — Я-то думал, ты дольше пролетаешь.

— На сегодня хватит.

Я кивнул Бехаму, причем отметил, что он как-то странно на меня уставился. Мне подумалось, что практикант все-таки мог проболтаться.

— Тоже хочешь полюбоваться старушкой «Вильмой»?

— Сейчас, только ключи назад отнесу.

— Брось их туда, — сказал хозяин, указывая на стоявшую неподалеку красную тележку для инструментов; ее ящики были наполовину выдвинуты. — Куда-нибудь сверху.

Я заметил, что Бехам сильно вспотел. На лбу у него поблескивали капли пота, хотя к вечеру порядком похолодало, даже в помещении это чувствовалось.

— Тоже летал? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Ты теперь вообще редко бываешь, — сказал хозяин, доставая из пачки сигарету и разминая ее пальцами. В его словах не было упрека, скорее они прозвучали как необходимое уточнение; можно было подумать, в его обязанности входило следить за тем, чтобы даже беседы протекали здесь по всем правилам, как и все прочее. Такая уж у него была манера.

Бехам, казалось, все сильнее обливался потом. И мне вдруг пришло в голову: с трудом верится, будто он желает разорить Флора для того, чтобы спастись самому. Если ему только и заботы, как бы вытянуть собственное хозяйство, то зачем он болтается здесь? Почему он не в хлеву, не в поле, не за компьютером или, на худой конец, не за столом с папками и счетами? А если дело не в этом, тогда какого лешего он так упорно донимает Флора? Неоспоримым фактом выглядело для меня то, что он и сам почему-то ужасно мучился, и я подумал: наверно, он приезжает сюда, чтобы отвлечься или отдохнуть. Но из слов хозяина можно было заключить — ему и это средство больше не помогает.

Ночью я лежал без сна. Никак было не успокоиться, толком не знаю почему. Лишь время от времени, на несколько минут, не больше, глаза смыкались, но вслед за тем я опять просыпался, с каждым разом все более вымотанный.

В пять утра я поднялся, сварил кофе и стал ждать, когда наступит день. Я выходил из кухни один-единственный раз, чтобы выпустить кота.

Около девяти я позвонил в администрацию общины и попросил соединить меня с комитетом по надзору за строительством. Меня переключили, и после минутного ожидания в трубке раздался женский голос:

— Чем могу быть полезна?

— Я хотел бы побеседовать с господином Бехамом, — сказал я.

Дама отвечала, что он на выезде, но я могу изложить ей свой вопрос, возможно, она сможет мне помочь. Поколебавшись, я изложил ей, по какой причине звоню. Она меня выслушала, причем через каждые несколько секунд повторяла: «Гм». Когда я закончил, она сказала, что не может дать мне никакой информации. Она бы не могла этого сделать, даже будь я непосредственно заявителем. Я не заявитель, сказал я, я из «Рундшау». «Гм», — снова произнесла она, на этот раз с удивлением. Я тот самый, который ведет еженедедельную колонку-комментарий. Ей это о чем-то говорит? Само собой, отвечала она. Но ведь колонки больше нет?

— Ее только приостановили, — сказал я. Мол, через пару-другую недель, глядишь, опять появится.

— Вот это хорошая новость, — сказала она. — Подождите.

Она отложила трубку в сторону, так что я мог расслышать голоса, потом шум выдвигаемого ящика, через несколько секунд опять с грохотом закрывшегося. Дама снова взяла трубку.

— Вы еще слушаете? Я нашла соответствующее дело.

Я спросил, когда было выдано разрешение.

— Четвертого ноября.

— Прошлого года?

— Однако дата начала строительства не указана.

Я ничего не сказал.

— Вы это желали узнать?

— Этого достаточно, благодарю.

— Еще что-то?

— Нет, — ответил я.

— Кстати, я вижу пометку, согласно которой разрешение было доставлено лично. По-видимому, самим господином Бехамом.

— Но вы не вполне в этом уверены?

— Почему же? Он иногда так делает.

— И подпись Флора там есть?

— Что вы имеете в виду?

— Подпись заявителя. Он подтвердил, что получил разрешение?

— Само собой. Дата подписи — одиннадцатое ноября. Очевидно, в тот день господин Бехам туда и ездил.

Я вспомнил, как выглядели руки у Флора.

— У меня еще один дурацкий вопрос, — сказал я. — Бумага, вероятно, немного запачкана?

— То есть? Я вас не понимаю. Нет, бумага совершенно чистая, если вас это интересует. Никаких пятен.

Я поблагодарил и положил трубку.

Рано утром я обошелся круассаном, залежавшимся с позавчера, а уж в одиннадцать сварганил себе обед и поел как следует. После обеда накатила такая усталость, что я и до гостиной не добрел. Вытянулся на скамье в кухне и заснул. Мне приснился человек, который шагал по проселочной дороге, ведя за руку маленькую дочурку, — и хотя они двигались, вид местности не менялся. Не пойму отчего, но этот сон был кошмаром. Я проснулся, разбуженный долгим, пронзительным взвизгом тормозов, и в первый момент почувствовал облегчение оттого, что сон кончился. Но тут я услышал вопль животного — или ребенка? Звук донесся с улицы. Я вскочил и выбежал из дома. И сразу его увидел. Мой кот лежал посередине дороги, в нескольких метрах от машины винно-красного цвета, двигатель был включен. Женщина, которая на него наехала, стояла между автомобилем и котом и тихо плакала. Я подошел, опустился на колени рядом с неподвижным тельцем, из-под которого выступила кровь. У меня было чувство полнейшего бессилия. Вдруг я заметил, что он дышит, и во мне проснулась надежда. Я стащил с себя пуловер, положил на землю и осторожно переместил на него кота. Женщина теперь стояла у меня за спиной; ее всхлипы были единственным звуком, который нарушал тишину; но все это я воспринимал лишь краем сознания. Я растянул пуловер, встал и понес кота в дом. Локтем отодвинув посуду, я уложил его на кухонный стол. Он дышал размеренно, и зрачки у него бегали. Наверно, кот спрашивал себя, куда это его занесло? Или он, стервец, просто высматривал остатки пищи? Я набрал номер ветеринара, но когда тот приехал, спустя полчаса, помочь было уже невозможно.

Вечером я похоронил кота в саду и, поскольку ничего более подходящего не нашлось, воткнул в землю крест, висевший в кухне с тех пор, как я себя помнил. И только потом я заплакал. А когда больше не мог плакать, мной опять овладела подавленность, полное безразличие. Это продолжалось и на следующий день, и я не знал, что с собой поделать. Словно обреченный на вечные скитания, я бродил из комнаты в комнату и неоднократно ловил себя на том, что жду, не появится ли он. Мне чудились то его шаги, то мяуканье, а когда ветер ударял в дверь дома и дверца лазейки стукала, у меня вздрагивало сердце. Бумажку, которую та женщина опустила в мой почтовый ящик, написав свое имя, адрес, телефон и электронную почту, я порвал и выбросил в мусорный бак.

Чтобы хоть чем-то заняться (тут действовало размышление, а не порыв души; рассудок, а не сострадание), я в пятницу, шестого октября, утром опять позвонил в администрацию и попросил к телефону Бехама. Я ждал, пока кто-нибудь возьмет трубку, и во мне вдруг шевельнулось иное, новое чувство. Штука в том, что мне уже несколько дней тому назад, в ангаре, пришла в голову мысль: необходимо, чтобы кто-то избавил этого человека от страданий. Удайся мне эта роль, я тем самым сдержал бы слово, данное Гемме, — пускай я разрешил бы Бехама от мук иначе, чем она тогда предлагала. Теперь я был убежден: один мой телефонный звонок способен распутать все безнадежно запутанное, — и во мне не было более сильной потребности, чем спасти их всех, а то, что я все сумею сделать в один момент (в этом я тоже был убежден), переполняло меня несказанным счастьем. В их душах после этого, скорей всего, останется пустота, у каждого своя пустота, — ну что ж, зато ничего еще более страшного. Однако Бехама в офисе не оказалось, он опять был где-то на выезде. Дама поинтересовалась, не сможет ли она мне помочь.

— Ведь это опять вы, не правда ли? Из «Рундшау»?

Я сказал, что перезвоню позже. Потом еще раз задался вопросом, не проще ли будет позвонить Флору. Но мне казалось, что, выбери я этот путь, я бы поступил неправильно — лениво как-то, уклончиво и в чем-то несправедливо, и я не стал этого делать.

Возмущение, овладевшее мной, когда я немногим позже вдруг обнаружил его сидящим у реки, — на моем любимом месте, ноги скрещены по-турецки, — было вызвано, скорее всего, условным рефлексом и продолжалось недолго. С недавнего времени и так стало ясно, что это место, многие годы известное исключительно мне, наконец-то было открыто и другими. Меня бы, в принципе, могло возмутить: вот как, оказывается, выглядит его «работа на выезде»; однако подобной реакции у меня не возникло, напротив, я даже обрадовался, что повстречал его здесь. Лучше всего, конечно, обсудить дело с глазу на глаз, а здесь — на фоне гула воды, у реки, по-прежнему шумной, несмотря на долгое, жаркое лето, — можно было не беспокоиться, что кто-нибудь нас подслушает. Да и как знать: может, он сумел бы как-нибудь вывернуться, если бы говорил по телефону, к тому же из офиса. Но даже в сложившихся обстоятельствах было, по-видимому, нелегкой задачей подвигнуть его на разговор. Я спрашивал себя, каким образом он сюда добрался, потому что на дороге не видно было оставленной машины. Он поигрывал своим мобильником — старым кнопочным телефоном, перекидывал его в руках; ненадолго он прервался, задержал мобильник в ладони, посмотрел в него и, похоже, прочитал какое-то сообщение, затем подбросил его в воздух, поймал и опять стал перекидывать из руки в руку. Хотя я приближался сбоку и давно должен был очутиться в поле его зрения, он не обращал на меня внимания. Я окликнул его, только когда находился за несколько шагов.

— Эй, Бехам! — позвал я.

Он тут же обернулся, и по лицу я заметил, что он тоже был мне рад.

— Привет, — сказал он.

— Мы почему-то постоянно пересекаемся, — сказал я.

Он поднялся ловко, как гимнаст, даже без помощи рук. Узел галстука был ослаблен, рубашка на груди расстегнута. Я вспомнил, как его прошибло потом несколько дней тому назад. Мы смотрели друг другу в глаза.

— Раньше я часто здесь бывал, — сказал я, обводя взглядом окрестности, как бы желая очертить это «здесь».

— Да, верно, — ответил он довольно-таки невпопад, ведь знать о том он не мог.

Я подошел на шаг ближе к берегу и почувствовал, насколько над водой воздух прохладнее. Вспомнив о камне, подобранном по дороге, я с размаху запустил его далеко по течению. В пасмурный день вода выглядела бесцветной, к ней словно подмешивался серый цвет туч, так что камень мгновенно исчез из виду, и даже всплеска не было слышно.

— Я сегодня звонил в администрацию. Хотел побеседовать с тобой, — сказал я.

— Точно, — сказал он.

Он рассмеялся, подошел ближе и взял меня за локоть.

— Вы, газетчики! Ну вы и проныры!

Какую бы роль он ни пытался разыграть, я всегда находил его игру нелепой, неловкой, провальной. Притом я никогда не считал, будто он начисто лишен индивидуальности; он просто ловчил, как какой-нибудь политик, выставляя наружу только то, чего от него в данный момент ожидали. Я отстранил его руку.

Ну да, между ним и Флором возникла одна маленькая проблема, я ведь и сам в курсе, не правда ли? И он признает, что вел себя, пожалуй, не вполне корректно, не во всем согласно букве закона, но теперь это дело прошлое. В понедельник разрешение будет доставлено, причем доставлено им самим, Бехамом, собственноручно. Ему, однако, сдается, что я ему не верю? У меня, видать, профессиональная болезнь? Хочу убедиться собственными глазами? В таком случае мне лучше отправиться с ним.

— Зачем?

— Ну, давайте! Я хотел сказать, давай. Поедем туда вместе!

Я не понимал, зачем мне ехать с ним вместе. Если то, что он сейчас сказал, было правдой (да и какие увертки он мог бы теперь измыслить?), значит, все улажено. Впрочем, и без того все было улажено; заверенное всеми необходимыми подписями разрешение на строительство лежало в администрации, на определенной полке, и даже то, что одна из подписей была поддельная, по сути ничего не меняло. Собственно, Бехаму достаточно было позвонить Флору и сообщить, что разрешение есть. Или отправить ему официальную бумагу по почте. Может быть, предложить ему именно так и сделать? Но Бехаму, вероятно, опять захотелось разыграть роль, сообразил я. Кроме того, если я с ним не поеду, Гемма так и не узнает, что мирная развязка (или капитуляция, не признаваемая таковой) достигнута моими усилиями. А мне не хотелось выглядеть в ее глазах кем-то, кто обманул ее или использовал.

— Когда?

— Полвосьмого. Я за тобой заеду. Или тебе это слишком поздно? Ты ведь обычно выезжаешь раньше?

Он спросил без всякой задней мысли, а я вдруг сам почувствовал себя дураком, застигнутым врасплох. Просто оттого, что ему, как и всем прочим, это было совершенно безразлично. А я-то — неужели я мог вообразить, что никто не узнает, куда я езжу каждый день? Этот все примечавший тип — сколько еще всякого разного ему обо мне известно? Я вспомнил, как Гемма однажды сказала, что он их выслеживает.

— Бехам, — сказал я, — у тебя только БМВ или есть еще другая машина?

Он нахмурил брови, словно вопрос испортил ему настроение.

— Только БМВ, — сказал он. — А что? Я не ответил.

— Ты не хочешь со мной ехать?

— Ладно, съезжу, — сказал я. — Но на своей машине. Я заеду за тобой.

— Ты знаешь, где я живу?

Да он чуть ли не смеется. Чему он радуется? Он все еще поигрывал своим мобильником. Но, может быть, меня смутило вовсе не его поведение, а мое собственное внезапное воспоминание? До того момента мне и в голову не приходило, я никак не связывал тот эпизод с Бехамом. Действительно, лет двадцать пять, если не больше, прошло с тех пор, как я, пьяный в стельку, с трудом пробирался по его дому, отыскивая комнату — как там ее звали? — короче, его дочери. Расположение комнат она мне сама описала часом или двумя ранее, что-то около полуночи, мы тогда еще были на празднике. Пощечину, полученную потом от тетушки, я тоже забыл. Я-то думал, она не заметит моего позднего возвращения, но на следующее утро она залепила мне пощечину — и велела топать в душ, чтобы смыть эти «потаскушные духи». Сейчас все это встало передо мной настолько ясно, что мне впервые сделалось стыдно за то старое приключение.

— Да, — ответил я. — Знаю.

— Тогда до понедельника.

Он опять схватил меня за локоть и сжал его, и на этот раз я не отдернул руку.

— Как обстоит дело с ветряками? — спросил я.

— А как ему обстоять?

— Вы же именно для этого отобрали у него землю.

— На эти штуковины уходит много времени и работы, — произнес он, и по лицу скользнула ухмылка.

— Никаких ветряков там не будет, — сказал я. Он отступил на шаг и слегка вскинул руки, как будто защищался или желал утихомирить собеседника. Он словно хотел сказать: ах, да кто его знает, что будет…

— Вы могли бы просто вернуть ему этот холм.

— Это проблематично.

— Он очень привязан к своему холму, — не отступал я.

Бехам пожал плечами.

— Печально, конечно, — ответил он.

— Об этом можно было бы написать небольшую статейку, — сказал я.

— О чем, собственно?

— О необычайно дорогостоящей экспертизе, приведшей к столь необычайным результатам. Получился бы неплохой эпизод для портрета-репортажа об общине.

— Не лучше ли журналисту писать о таких вещах, в которых он хоть что-то смыслит?

Не получив ответа, он бросил на меня почти сочувственный взор.

— В политике всегда много несовпадающих интересов, — неопределенно заметил он. — Но если желаешь знать, могу тебя заверить, что я и сам не знаю, кто первый додумался до идеи поставить ветряки. Во всяком случае, не я. Мне эти штуковины не нравятся. А об экспертном заключении позаботился сам бургомистр, лично.

Я смотрел на него и размышлял.

— Ты ее любишь? — спросил я.

— Ты это о чем?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, — сказал я.

Казалось, он был застигнут врасплох и в то же время страшно горд. Покрасней он в ту минуту, я бы нимало не удивился.

— Я по-прежнему не понимаю, зачем тебе понадобилось так допекать Флора. Это потому, что Инес его любит?

— А ты почем знаешь? Она его не любит. — Он непроизвольно покосился на свой мобильник. — Было да прошло.

Я не понял, что он хотел сказать, однако то, с каким видом он произнес эти слова, вызвало у меня безотчетный испуг. Сколько раз повторял мне Флор, что Бехам невменяемый? И сколько раз мне самому казалось, что так оно и есть?

— До понедельника, — сказал он.

— Да, — сказал я. — Пока.

Он ушел скорой походкой, почти побежал, словно не мог идти спокойно. Я смотрел на воду, как она течет и утекает, и испытывал нечто вроде тоски: почему в моей жизни нет чего-то цельного, или почему моя жизнь не стала чем-то цельным? Но вскоре это чувство рассеялось, и мне все стало казаться вполне естественным, потому что ничего цельного на свете не существует.

Нет, подумал я, когда дело уладится, она перестанет ко мне приходить. С этим сознанием в воскресенье я отпер ей дверь, а когда она уходила, то поцеловала меня, и в этом тоже было предчувствие скорого конца.

В понедельник, девятого числа, я в самом начале восьмого сел в «Мустанга». С последнего ремонта я всегда прогревал двигатель, прежде чем тронуться, и чем холоднее было на улице, тем больше времени отводил на прогрев. В семь десять я выехал из дому. Как всегда, взгляд мой задержался на том месте, где машина сбила кота, и как всегда, мне почудилось, что здесь, на дороге, все еще можно различить кровавое пятно, как и на кухонном столе. Я выехал из поселка. По радио передавали новости, и я представил себе, каково бы звучала эта передача лет через пять или десять или спустя несколько десятилетий, — и тут же каждая фраза стала казаться мне какой-то ненастоящей, лживой, бессмысленной, лишенной всякого значения, и я убавил громкость. Когда последние дома поселка скрылись из виду, я подумал о том, что подъездная дорога к усадьбе Флора осталась единственной известной мне щебеночной дорогой в округе, и задался вопросом, отчего это так. Все прежние тракты, не говоря уже о заново проложенных в последнее время, о кольцевых развязках, о никем не используемых пешеходных и велосипедных дорожках, давно уже укрыты асфальтом, как и дорога к усадьбе Бехама.

Было двадцать минут восьмого, когда я выключил зажигание, поэтому я еще некоторое время оставался сидеть в машине и опять включил радио погромче. Интересно, как я тогда сюда добирался? Наверно, на велосипеде. Или пешком? В ту ночь я уж точно не обратил внимания, были строения оштукатурены или нет. Тогда я еще не додумался до формулы, гласящей, что исключительно те фермы, где все постройки оштукатурены, не обречены на вымирание, только они выживут, ибо только у их владельцев, по-видимому, оставалось достаточно денег, чтобы позволить себе такую роскошь. Я еще даже не догадывался, сколько крестьянских хозяйств уже перешло в собственность банков, в то время как фермеры все еще обрабатывали поля, косили луга, дабы иллюзия сохранялась. Или в ту пору дела еще обстояли иначе?

В полвосьмого я вылез из машины. Поскольку я считай что каждый день слышал хрюканье и визг свиней, этот шум не вызвал у меня удивления, во всяком случае я не подумал о том, что свиньи еще не кормлены.

Несколько секунд я постоял в нерешительности, потом перешел на другую сторону широкого двора. Тут, по моему представлению, должна была находиться жилая часть дома. Асфальт кончался там, где кончался хозяйственный флигель; дальше была дорожка из гравия, сквозь который там и сям проросла трава, высотой по щиколотку. На двери не имелось ни звонка, ни дверного молотка, ни кольца на проволоке, так что пришлось постучать кулаком. Никто не откликнулся. Я забарабанил опять, на этот раз сильнее. Опять никто не открыл, тогда я нажал ручку: как я и предполагал, заперто не было.

— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул я, входя в выложенную плиткой прихожую, в которой, если не считать нескольких развешанных по стенам хомутов, было совершенно пусто. Я прислушался, но так ничего и не услышал. Тогда я подумал, что он, возможно, в свинарнике, не смотрит на часы. Или ему помешали другие дела, ведь такое случается чуть ли не каждый день. Двери во все комнаты были распахнуты, так что я, проходя через прихожую, бросил взгляд в кухню, гостиную, ванную — единственное помещение, где был беспорядок: набор оранжевых одноразовых бритв лежал на раковине, заляпанной пятнами зубной пасты; зеркало, и без того грязное, было сплошь в мыльных брызгах; в углу были свалены в кучу полотенца, и везде попадались на глаза стебельки соломы, длиной не больше пальца. У Флора, вспомнил я, в некоторых жилых помещениях соломы тоже валялось больше, чем в свинарнике. Я ожидал, что навстречу мне может выйти жена Бехама, однако вскоре понял: женщины в этом доме нет, не было ни единого предмета, который выдавал бы ее присутствие.

Пройдя всю прихожую, я отворил дверь во внутренний двор — там тоже никого не было. С виноградных плетей, карабкавшихся по стенам до самой кровли, никто не снимал урожай; виноградины, синие и зеленые, гнили на лозах, а от опавших на гранитных плитках образовались светло-коричневые и темно-фиолетовые, почти черные пятна.

— Бехам! — позвал я.

И тут я наконец обратил внимание на то, как громко вопят его свиньи. Этот их переполох был ненормальным, вызывал тревогу. И запах тоже был какой-то не такой. Или этот запах гнили — просто от палых фруктов? Опасение — или нежелание смотреть — заставило меня опять прикрыть дверь во двор. Мы с ним договорились о встрече, но его нет как нет, а значит, мне остается только уехать, размышлял я. Справа от прихожей ответвлялся коридор, в конце которого виднелась первая ступенька лестницы. Я нерешительно сделал шаг в том направлении. И что дальше? — спрашивал я себя. Что ты делаешь? Внезапно я почувствовал себя неуверенно, сам не знаю почему. Я понял, что боюсь, и мне стало до того стыдно, что я — в надежде прогнать страх — еще раз кликнул его, затем быстро поднялся по лестнице. Достигнув верхней ступеньки, я перевел дух. Эхо моих шагов затихло, и тишину в доме нарушал лишь отчаянный ор свиней, доносившийся снаружи. Я опять позвал Бехама. Но на сей раз негромко, не ожидая отклика, напротив, с намерением сейчас же развернуться и уйти, покинуть этот дом, уехать отсюда. Ощущение у меня было такое, будто я уже не здесь. Лучше позвоню ему позже, когда он будет в администрации, и скажу, что собираюсь сегодня же переговорить с Флором… по телефону или лично, какая разница, ведь так или иначе все уже улажено… И тут мой взгляд упал на полуотворенную дверь — единственную, через которую проникал свет в пространство у лестницы; это была дверь в спальню. Я подошел — и замер в дверном проеме. Подреставрированный платяной шкаф, такой же старый комод, над ним ковер, изображавший сцену охоты, а посередине, на большом лоскутном ковре, — совсем новая двуспальная кровать, на которой лежал Бехам. Его великолепные черные волосы растрепались, а голова была повернута к окну, на стеклах которого в утреннем свете виднелись следы высохших дождевых капель. Я подошел ближе. Он был голый; небрежно наброшенная простыня едва прикрывала тело. Неправда, будто мертвые похожи на спящих. Вместо того чтобы сразу выйти из комнаты, я точно прирос к полу. Наконец я быстро и в то же время неуверенно провел ладонью по его глазам, в момент прикосновения отведя взгляд в сторону и невольно задержав дыхание. Но глаза покойника закрываться не хотели.

Ни разу в жизни путь домой не казался мне таким долгим. Кроме всего прочего, из головы не выходила мысль, что меня уже поджидает полиция. Чушь, как оказалось по прибытии и как я, вообще- то, и сам всю дорогу понимал. Тем не менее я был крайне взбудоражен. Я поставил свой «Мустанг» в гараж, положил ключи, сам не знаю зачем, под старый выпуск «Рундшау», валявшийся на полу, и закрыл ворота.

Войдя в дом, я стал звонить Инес на мобильник. Я не нажимал на отбой, пока не включился автоответчик. По понедельникам у нее занятия в школе начинались, вроде бы, только в девять. Или что-то изменилось? Я ходил по кухне туда и сюда, а через несколько минут снова ей позвонил. На этот раз трубку взяли, и я, не дожидаясь, пока она скажет хоть слово, выдавил из себя:

— На ночном столике я видел бутылку. Бутылку джина, Инес.

— Кто это? — откликнулся звонкий, ровный голос девочки.

— О, — сказал я, — прости, пожалуйста. Я думал, что разговариваю с твоей мамой.

— Мамы нет, — прервала она меня. — Она ушла.

— Попробую позже еще разок.

Она уже положила трубку, мобильник молчал. Я тоже нажал отбой. Отчего ребенок, спрашивал я себя, в этот час еще не в школе? И что за громкий звук наподобие сирены успел я расслышать в трубке?

Первая половина дня прошла, и я это воспринял как чудо. Минуты тянулись нескончаемо долго, будто не хотели выпускать меня на свободу, будто настоящее должно было закаменеть в вечность. Пускай никто не мешал мне делать все, что заблагорассудится, но на душе было примерно так, как у арестанта в начале отбывания срока. Около полудня раздался звонок в дверь, и, хоть сердце у меня замерло, я почувствовал облегчение. Напряжение, от которого я буквально разрывался на части, вдруг спало. Они не будут меня забирать, конечно нет. Только «зададут несколько вопросов», как это обычно говорится в фильмах. Даже если меня кто-нибудь видел и полиция уже в курсе, в конечном счете мне нечего опасаться. Однако у дверей стояла не полиция, а всего-навсего Паркер.

— Что такое? — спросил он, увидев меня. — С тобой что-то не то?

— Ничего особенного, — сказал я, взглядом изучая улицу за его спиной.

— Можно войти?

Через несколько домов от меня соседи выставили на улицу синий контейнер с бумагой, как всегда на день раньше положенного. В остальном улица была пуста.

— Ну да, — сказал я, — пожалуйста.

Мы прошли в гостиную. Паркер вздохнул, сел и откинулся на спинку кресла. Я тоже сел, но сразу же встал.

— Выпьешь со мной чего-нибудь?

— Не рановато ли?

Я только плечами пожал.

— Давай, — сказал он. — Почему бы и нет.

Он вытащил из кармана пиджака кожаный портсигар — новехонький, в прошлый раз у него этого портсигара точно не было — и положил на стеклянный столик.

— Коньяку?

— Можно я закурю?

— Пожалуйста.

— Хорошо, тогда коньяку. Но только глоток, не больше.

Я вышел в кухню, взял бутылку и две коньячных рюмки и вернулся в гостиную. Паркер медленно разогревал сигару своей зажигалкой, не поднося огонек к кончику. Запах был тяжелый, сладковатый; в прошлый раз он меня раздражал, хоть мы и сидели на воздухе, зато сейчас показался приятным, мне даже захотелось самому закурить. Я спрашивал себя, куда задевал пепельницу после тогдашнего визита Паркера, но никак не мог вспомнить. Я достал из застекленного шкафчика фарфоровую розетку, обтер ее рукавом и поставил перед ним.

— Пепельница, — сказал я.

— Где твоя кошка?

Я до половины наполнил рюмки, одну протянул ему, и сам уселся в кресло.

— Это был кот. Его сбило машиной.

— Сочувствую.

Мы чокнулись и выпили, затем Паркер отставил рюмку в сторону и закурил свою сигару. Он пару раз глубоко затянулся, убедился, что табак горит, кивнул, а потом уже делал затяжки только через минуту-другую.

В алкоголе было дело или в чем другом, но на меня снизошло умиротворенное состояние. Спокойная беседа меня отвлекла, и так проходил час за часом. Я рассказал, что нашел новое место работы, и мы заговорили о Берлине. Я был там всего несколько раз, зато Паркер отлично его знал. Жить он там никогда не жил, но много бывал наездами, потому что его отец, англичанин, часто посещал этот город по делам службы. Паркер знал Берлин еще со времен Восточного блока; он пересказывал мне разные захватывающие истории; слушая их, я иногда впадал в сомнение, все ли тут правда, и вместе с тем я был убежден: именно так все и должно было быть, ведь Паркер был слишком серьезным по натуре, чтобы просто так чего-то наплести. Позже я предложил поужинать вместе; у меня еще оставалось говяжье филе, картошка и фасоль. Втайне я надеялся, что он согласится и даже у меня заночует. События сегодняшнего утра отодвинулись настолько, что казались уже нереальными, завтра я все забуду, как дурной сон. На то время, пока здесь был Паркер, воцарилась иная, устойчивая реальность. Но вместо того, чтобы как-то отреагировать на мое предложение, он сказал, что у него вышло курево. Я ответил, что на автозаправке наверняка можно что-нибудь купить.

— Вопрос только, что именно! — воскликнул он.

В соседнем поселке есть табачная лавка, сказал я. Могу туда позвонить и узнать, какие у них есть сигары. Нужна какая-то определенная марка? Он сделал отрицательный жест и наклонился вперед.

— Как думаешь, не смог бы ты и меня туда пристроить?

— Куда?

— В тот журнал. Чертовски хотелось бы опять что-нибудь такое замутить.

Так, словно он знал, что мне нечего на это ответить, или словно смутившись, что вообще спросил, он внезапно поднялся. Я остался сидеть. Он подошел к окну и стал смотреть в сад. Разговор, еще минуту назад оживленный, прервался.

— Как поживает твой роман?

— Закончен.

— Ты его опубликуешь? Я бы с интересом прочел.

Я видел испарину, образовавшуюся на стекле от его дыхания. Прошла минута, прежде чем он снова заговорил.

— В итоге получилась небольшая повесть.

— Разве ж это принципиально, — сказал я.

— Я ведь на самом деле много чего повидал на своем веку, и не только в Берлине. Не странно ли, что все уложилось в какие-то двадцать страниц?

Теперь я тоже встал.

— Я долго над ними корпел.

Он отошел от окна и стряхнул пепел с лацкана пиджака. Пепел посыпался на ковер.

— Извини, Ян, — сказал он.

— Ничего, — опять сказал я.

— Пожалуй, поеду потихоньку.

Он двинулся к дверям, я за ним. В прихожей было темно; свет уже неделю не включался, а я все еще не поменял лампочку. Дойдя до висевшей на стене фотографии, где я был запечатлен вместе с родителями, возможно даже именно из-за этой фотографии, он вдруг о чем-то вспомнил. Он остановился, обернулся ко мне вполоборота и бросил через плечо:

— А с той бедняжкой, какая трагедия! Кошмар!

Почему я первым делом подумал о дочери Инес? Потому, что она подошла к телефону? Но вспомнил я не о том, как она подошла к телефону, а о другом — как она однажды сидела в тележке для покупок.

— С какой бедняжкой? О ком ты?

— О той учительнице. Ведь это трагедия. Такой конец.

— Что значит…

Я замолчал. Я чувствовал, что бледнею. Но было еще и другое ощущение: будто из меня тоже улетучивается жизнь.

— Ты что, совсем с людьми не общаешься? — пробормотал он, открывая дверь. — И даже «Рундшау» не читаешь? Об этом сегодня дали большую статью.

— Нет.

«Что случилось?» — хотел вымолвить я, но не смог. И разве это было так важно? Разве я и без того не знал все, что мне нужно было знать? Паркер больше не смотрел на меня. Мы опять помолчали. Он выудил из кармана ключи, повертел в руках, нажатием кнопки открыл машину. Было еще светло, но уличные фонари уже зажглись. Я спрашивал себя, о чем я думаю; я и сам того не знал.

— Говорят, она была неизлечимо больна. Хоть от этого, конечно, не легче.

Паркер дышал тяжело, будто с напрягом. Возможно, он почувствовал, что сообщил мне дурную весть. Притом он сам ровно ничего не знал, и вся эта история не могла значить для него больше, чем любая другая подобная новость, а таких сообщений он за свою жизнь написал множество, как и я.

— В таком случае ты, наверно, не слышал и о том, что будет с детьми?

Я не был готов к такому известию, оно сразило меня сильнее, чем я мог ожидать. Когда сознание немного прояснилось, я спросил себя, не следует ли незамедлительно отправиться в полицию. Разумеется, следовало бы. И я бы, пожалуй, туда отправился, только все откладывал да откладывал.

Бехама нашли во вторник. Почтальонша сообщила в администрацию о гнилостном запахе, который учуяла днем раньше, но тогда не решилась что-либо предпринять, к тому же «давеча пахло еще не так скверно». Двое сотрудников Бехама во вторник после обеда поехали к нему домой и обнаружили тело. Очевидно, предполагали естественную смерть — от острой сердечной недостаточности; по крайней мере полицейские, вызванные на место происшествия, не стали предпринимать дальнейших расследований, так что мне не суждено было узнать, как она ухитрилась это сделать. В церковном приходе мне сказали, что его кремируют; где и когда — неизвестно; но так распорядилась его дочь.

Я исходил из того, что бренные останки Инес — выражаясь высоким слогом — должны отправиться или уже отправились туда, где были похоронены другие члены ее семьи (так было и после гибели моих родителей), тем не менее я поинтересовался, не известно ли, как поступят в ее случае. Мое предположение оказалось ошибочным; в пятницу, в два часа пополудни, ее должны были похоронить на здешнем кладбище.

Последующие дни были до краев наполнены колебаниями и сомнениями. Не было такого занятия, принимаясь за которое, я бы не спрашивал себя: уместно ли делать это сейчас? или лучше не надо? и вообще, так ли уж необходимо заниматься всеми этими вещами? В полицию я так и не пошел… В пятницу я тоже колебался; уже несколько часов, как я оделся подобающим образом и слонялся по дому в костюме, но выехал незадолго до двух, и когда я вошел в церковь через заднюю дверь, заупокойная служба уже началась.

Собралась жалкая горстка людей. Из детей были только дети Инес. Томми и Саманта — так, кажется, их звали? Я подумал: до чего же некрасиво, позорно, что из школы никто не пришел на похороны — ни ученики, ни коллеги-учителя. А ведь она считалась одной из самых любимых учительниц! Дети сидели на скамье в первом ряду; мне были видны лишь черные курточки и матовочерный шелковый бант в волосах девочки. Рядом с ними сидела крашеная блондинка, молодая, не больше тридцати. Я спрашивал себя, кто бы это мог быть. Бабушки здесь определенно не было. И ее отсутствие показалось мне настолько неправдоподобным, что я решил: видимо, она недавно скончалась.

В следующем ряду, за спинами детей, сидели Флор и Гемма, тоже одетые в черное. У Геммы в волосах тоже была лента, газовая, а потому более светлая, чем у девочки. Флор сидел с опущенной головой. Я выбрал место в правом приделе, на одной из средних скамей. В церкви было очень холодно, и я вскоре закоченел. Голос священника отдавался гулким эхом, оно звучало даже тогда, когда он умолкал. Я не слишком вслушивался в то, что он говорил; я сидел ссутулившись, смотрел прямо перед собой и то и дело проводил пальцем по своей выбритой верхней губе. В моих ушах звучало совсем другое. Я слышал голос Инес, которая спрашивала: «Ты не хотел бы однажды обзавестись детьми, Ян?», — а потом, будто эхо ее голоса, слова Флора: «Это было бы преступлением. Она не может мне такое предлагать». Затем мне слышалось, как Инес спрашивает: «Из тебя вышел бы заботливый отец?», — а Флор говорит: «И я не вправе такое принять». Когда все встали и гроб вынесли из церкви, я распрямил спину и сложил ладони вместе. Потом тоже поднялся и направился следом за остальными.

Вопреки моим ожиданиям, предназначенная ей могила находилась не в новом, еще пустом ряду, а среди старых захоронений. Могильный камень был убран. Выходит, у нее здесь была родня? Тогда почему она мне ничего не сказала, когда я спрашивал, с чего это она вдруг решила перебраться именно сюда и нет ли какой ниточки, связывавшей ее с этими краями? Все, что она мне тогда ответила: «В здешней школе как раз искали учительницу…» Дети, которых от меня заслоняла свежевырытая земля, стояли так близко к яме, что становилось тревожно: вдруг они сейчас туда свалятся, — если бы позади не было Флора и Геммы, которые их придерживали. Рука Флора лежала на плече у девочки, рука Геммы — на плече у мальчика. Блондинка стояла чуть поодаль, как посторонняя, да она и была посторонней. Я внимательно на нее смотрел, но сколько ни вглядывался, признать ее не мог; я определенно никогда ее не видел, и с Инес у нее не было ни малейшего сходства. Священник теперь говорил в микрофон, и эха больше не было слышно. Один из троих оробевших (или скованно себя чувствовавших?) служек, державший блестящую серебряную кропильницу со святой водой и кропило, стоял так близко к священнику, что их одеяния соприкасались; двое других стояли чуть дальше. Я вслушивался в слова молитвы еще менее, чем когда-либо. Небо было таким высоким и — впервые за долгое время — вновь безоблачным. Мне казалось, что небосвод вообще не скругляется, зато сегодня он безмерно глубок. По лицу Флора катились слезы, еще заметнее, чем при выходе из церкви, но он по-прежнему не произнес ни звука. Его незанятая рука свисала вдоль тела как какой-то мертвый предмет, и Гемма сжимала ее своей рукой. И только теперь я понял, отчего он давал мне деньги, лишь бы я «заткнул глотку»: не из страха, что кто-то прознает о его связи с Инес; ему это было не важно. Просто он любил ее и не хотел, чтобы я мусолил ее имя.

Я не смог бы себе объяснить, отчего я вдруг почувствовал зависть; ведь прежде я испытывал по отношению к ним совсем иные чувства. Я ощущал, как внутри разрастается зависть, почти захлестывает меня, и как только гроб опустили в яму, я удалился. Я дошел до могилы тетушки и стал срывать увядшие розочки, собирая их в кулаке. Роза ругоза, морщинистый шиповник… Вдруг передо мной возникла тетушка, она сидела на парапете, одета она тоже была во все черное.

— Пора бы тебе, наконец, оставить этих людей!

Она указала на розочку, которую я не приметил.

— Да, тетушка, — сказал я, сощипнув и этот последний цветок.

— Для тебя это неподходящая компания, — сказала она. — Вульгарная публика.

— Да, — ответил я.

Затем повернулся к ней спиной и пошел по направлению к новым могилам, между которыми еще росла трава, хотя в остальной части кладбища дорожки несколько лет тому назад засыпали гравием. Голос священника терялся на полпути ко мне в прозрачном осеннем воздухе; я слышал только чириканье воробьев, скакавших с ветки на ветку где-то в кустах, и ни единый другой звук не нарушал тишину, если не считать, что изредка за оградой кладбища кто-нибудь проезжал на машине.

После того как все ушли, я высыпал из ладони на землю увядшие розовые лепестки. Тетушка уже исчезла. Немного выждав, я пошел прочь с кладбища. Вот и парковка. Я думал, все давно уехали, однако ошибся. Блондинка как раз усаживала детей-сирот в машину Флора и Геммы. Гемма захлопнула дверцу и села на место водителя. Флор стоял рядом с машиной, которую я раньше видел исключительно в гараже. Стоял с таким видом, будто ничего другого делать не мог, — пока Гемма не наклонилась, не открыла правую дверцу и не протянула ему некий предмет, который я опознал только тогда, когда Флор сунул его в рот и принялся посасывать, прежде чем наконец-то залезть в машину. Блондинка тоже уселась с ними. И пока я присутствовал при этой сцене как свидетель — никому не нужный свидетель, на которого никто не обратил внимания, — я понял, что Инес сказала мне чистую правду: у нее здесь не было никакой родни, а могила, в которой ее похоронили, находилась на фамильном участке Флора. Я не отрывал взгляда от заднего стекла машины, за которым сидели дети. Мне вспомнилось то жаркое лето и наше знакомство с Инес, и то ощущение, которое настойчиво преследовало меня в течение нескольких недель, — тогда я не в силах был подыскать ему определение, считал простым следствием жары, но теперь оно показалось мне предвестием того, что случилось позже. И как только я все это вспомнил, мне стало ясно: я никогда уже не буду тем, кем был прежде.

Вечером я упаковал кое-какие вещи и оставил рядом с кроватью полузакрытый чемодан. Я хотел выехать на следующий день, как можно раньше. Что мне говорил Паркер? В Берлине всегда что- нибудь да происходит. Я принял душ, улегся в постель, натянул одеяло до подбородка, выключил свет и закрыл глаза в надежде, что сон не заставит долго себя ждать.

«Южногерманская газета» (Sűddeutsche Zeitung) — одна из крупнейших ежедневных немецких газет; издается в Мюнхене с 1945 г. — Здесь и далее примеч. переводчика.

13 июля 1923 г. в Лос-Анджелесе на склоне горы появилась всем известная надпись «Hollywood».

«Верхнеавстрийское обозрение» (Oberösterreichische Rundschau), австрийская газета, выходящая под этим названием с 1981 г. и ныне объединяющая семнадцать региональных газетных изданий.

Участники общественного движения «Freeman On the Land» («Свободные люди на земле»), часто именуемого также «Движением суверенных граждан» («Sovereign Citizen Movement»). Считая, что навязываемые государством законы должны рассматриваться как договоры, неправомочные в том случае, если гражданин не подписывается под соответствующими пунктами, фримены отказываются все эти законы исполнять, объявляют себя «суверенными» от власти государства. В их среде существуют самодельные паспорта, водительские удостоверения и т. п.

Аспен — фешенебельный горнолыжный курорт в штате Колорадо.

«Франкфуртская всеобщая газета» (Frankfurter Allgemeine Zeitung) — одна из наиболее читаемых немецких газет; издается с 1949 г. во Франкфурте-на-Майне.

Местность на левом берегу Эльбы, на границе федеральных земель Нижняя Саксония, Бранденбург и Саксония- Анхальт. Когда-то была заселена вендами, племенами славянского происхождения.

«Граждане Рейха» (Reichsbűrger) — праворадикальное движение в современной Германии, а отчасти и в Австрии. «Рейхсбюргеры» отрицают легитимность государства Федеративная Республика Германия и его законов. Они продолжают считать себя гражданами Германской империи, существовавшей до 1918 г., или гражданами Третьего Рейха в границах 1937 г.

36-й район — согласно старому делению города на почтовые районы, северо-восточная часть берлинского округа Кройцберг, известная своей альтернативной сценой и ночной жизнью.