© Симбирская Ю. С., 2019

© Батурина О. А., 2019

© ООО «Издательство „Абрикос“», 2019

Огромный самолет вразвалку шел к взлетной полосе. Хэл еще с прошлого раза приметил, что такие махины ходят вразвалку.

— Эй, самолеты не ходят вразвалку. Они катятся.

— Сам ты катишься! У самолета вместо колес — шасси.

— Сам ты шасси! У самолета: шасси, стойка, обтекатель колеса и колесо. Самолет катится — и точка.

— Вразвалку!

Хэл отряхнулся, дернул крепкими ушами. Он ненавидел, когда Внутренний Голос начинал пререкаться по пустякам. И ведь какой занудный! Абсолютно без воображения.

В небе все время появляется что-то особенное: позавчера, например, розовый воздушный шар с корзиной. Корзина была убрана цветами, и Хэл подумал, что шар свадебный. Он качался в стороне от аэропорта и был точь-в-точь — гигантское пирожное. А сегодня пузатая двухэтажная машина со слонами на боку шла вразвалку, потом, будто нехотя, побежала в сторону горизонта и чудом оторвалась от земли. И как эта громадина держится в воздухе?! Бо рассказывал, что внутри у нее не только пассажирские кресла, но еще и спальни. Во дела! Еще Бо говорил, что этот «кашалот» прилетает из одной жаркой страны. Такой жаркой, что Хэл бы там сварился в своей шубе. Да разве это шуба?! Не смешите! Кое-где она настолько вытерлась, что видна голубоватая кожа. Хэл очень старый. Бо по сравнению с ним — юнец. Потому что Бо — обыкновенная собака и ему только девять лет.

— А ты — обыкновенный заяц, — съехидничал Внутренний Голос.

Хэл вздрогнул. Он знал, что родился зайцем. Он и живет как заяц: щиплет траву, боится хищников, линяет. Однако обыкновенная жизнь оказалась слишком мала для него. В первую очередь, она коротка, а Хэл живет очень долго, столько, сколько не жил на Земле ни один из его сородичей. Сейчас под боком гудит аэропорт, небо над головой исчерчено. И Хэл давно уже перестал прижимать уши, сидя в клумбе напротив центрального терминала, когда очередная машина идет на посадку. Пусть себе летит — не ястреб, и ладно.

— Бо тоже живет в аэропорту, — снова прорезался Внутренний Голос.

— Ты меня доконаешь когда-нибудь, — закатил глаза Хэл. — Бо живет в аэропорту девять лет, а я не могу сосчитать свои годы. Помню, каким был этот луг — покрытый до горизонта клевером, холодный от утренней росы, а в небе птицы и бабочки. Никаких самолетов.

Хэл забрался поглубже в новую клумбу на пятачке перед гостиницей. Мимо шуршали колеса, туристы катили разноцветные чемоданы, из ресторана пахло ужином.

— Ну, где ты, Бо? — Дедушка вышел во двор с миской супа.

Бо лежал за садовыми качелями. Он совсем не хотел есть, но дедушке казалось, что пес только о еде и думает.

— Ааауа-иа-ииа, — громко зевнул Бо и постучал хвостом.

Дедушка пристроил миску на нижней ступеньке крыльца и пошел на звук. Бо любил лежать на качелях, а не в колючей траве за ними, но дедушка всегда сгонял его, потому что качели — для детей. Вообще-то никаких детей в округе не было. Да им бы и не понравились линялые подушки на железном каркасе. Дети любят качаться до неба, с ветром в ушах, а садовые качели больше подходят старикам. На памяти Бо лишь однажды во дворе появились два одинаковых мальчика с челками до бровей. У Бо тоже имелась челка до носа. Как хочешь, так и гляди сквозь нее на мир — никто не подстрижет. Мальчиков привезла женщина в красном платье. Бо терпеть не мог красный цвет — у него слезились глаза. Нормальные собаки не различают красный, а Бо вполне мог бы прославиться как обладатель особенного зрения. Так вот, женщина в красном платье плюхнулась тогда на качели и едва не сломала их. А потом кричала, что теперь ее обновка вся в собачьей шерсти. Дедушка чистил платье круглой щеткой с обглоданной деревянной ручкой. Угадайте, кто ее грыз? А вот и нет! Вовсе и не дедушка!

Одинаковые мальчики даже не взглянули в сторону садовых качелей — они гоняли мяч на поле за двором. Бо тоже ужасно хотелось побегать с ними. Он вежливо отпрашивался у дедушки, путаясь под ногами, но красная женщина сказала: «Только никаких собак, папа!» И дедушка велел Бо полежать за крыльцом.

— Пошли обедать! — позвал дедушка.

Куриный суп с вермишелью и картошечкой. Бо понюхал. Обычно ему давали сухой собачий корм, как прописал ветеринар, но дедушке казалось, что в жизни каждого живого существа должен быть суп. И если насчет муравьев, например, или улиток можно поспорить, то про собак все верно: выхлебаешь миску — и соловеешь на глазах. Повезло Бо родиться псом, а не то сидел бы сейчас в муравейнике, никто бы за ухом не почесал.

— Одолел уже? Вот и хорошо. — Дедушка наклонился, вытер собачью морду клетчатой тряпкой с пуговицей и остатком нагрудного кармана. У Бо вечно висела после обеда вермишель на бороде. — Однако, суп мне сегодня удался.

Устроившись на крыльце, старый техник по обслуживанию самолетов зачерпнул полную ложку гущи. Над их с Бо головами плыл в жаркие страны гигантский лайнер со слонами на боку.

— Вот она — махина! — сказал дедушка.

Бо не любил самолеты. Они гудели над их домиком день и ночь, а пассажиры, которые останавливались переночевать в гостинице, иной раз катили чемоданы прямо по маргариткам. Дедушка расстраивался и жаловался на напрасные труды. Бо слушал, кивал, давал себе обещание облаивать всех нарушителей, вилял хвостом изо всех сил, пусть только дедушка не думает, что работа садовника при гостинице хуже, чем в аэропорту с самолетами.

Кроме дедушки Бо любил Хэла, который жил в центральной клумбе. Рядом с ним Бо чувствовал себя щенком. Порой закрадывались сомнения, могут ли собаки водить дружбу с зайцами, и уж тем более любить? Но сомнения — они как блохи: донимают, пока не сцапаешь, а сцапал — и живи дальше спокойно, люби кого хочешь.

Мия сунула облезлого зайца маме на колени и пошла к детской площадке. Очень уж хотелось вскарабкаться на верхотуру по веревочной лесенке или поваляться на зеленом блестящем матрасе, который называется «мат». Еще можно забраться в разноцветную трубу, ползти, зажмурившись, и оказаться там, не знаешь где.

Мия сняла кроссовки, поставила их бочок к бочку у входа. Теперь можно прыгнуть, скользкий матрас вздрогнет под ногами, легонько подтолкнет Мию, и ужасно захочется хохотать во все горло от щекотки в животе, только не время — еще слишком рано для хохота, слишком мало звуков вокруг, и можно напугать, всполошить утро.

Мия обернулась, нашла взглядом маму и махнула ей. Мама ответила. Она сидела неподалеку у большого окна, на стуле с закругленной спинкой и блестящими подлокотниками, как королева на троне, а за ней вставало розово-желтое солнце, похожее на половинку персика в варенье. Оно щедро поливало сиропом мамины волосы, щеки, шею. И мама потихонечку теплела, становилась мягкой и прозрачно-золотой.

Мия встала на коленки, зажмурилась и полезла в трубу. Внутри было скользко, казалось, что ползешь не вперед, а назад. Главное — не застрять тут навсегда, значит, нужно быстрее перебирать руками и ногами, не открывать глаза до самого выхода. Еще чуть-чуть, и можно выбраться на белый свет, отдышаться, оглядеться. Мия последний раз оттолкнулась от стенок и плюхнулась животом на мат, уперевшись лбом во что-то живое.

— Боюсь!

Она встала на четвереньки, завертелась на месте, хотела нырнуть обратно в трубу, но все же оглянулась.

В углу на мате спал человек. Он свернулся калачиком, подложив под голову свитер и обняв сумку, — обычный пассажир. Чего бояться?

Человек открыл сначала один глаз, потом второй, моргнул и улыбнулся. На макушке у него торчал хохолок, и Мия улыбнулась в ответ.

— Привет, я Леон! — сонным голосом сказал незнакомец и зевнул.

— Я Мия, и мне четыре года. А вон там моя мама. — Она махнула рукой в сторону кресел.

— Понял. Я тут уснул. Долго ждать следующего рейса, вот и нашел местечко. Однако пора вылезать. Не знаешь, который час? — Леон приподнялся на локте.

— Я не понимаю часы. — Мия пожала плечами. — Но еще утреннее утро.

— Это хорошо. Полезли на волю? — Леон встал на колени и пополз к трубе.

— Полезли! — согласилась Мия.

Разноцветная труба быстро закончилась, а выход им закрывали ноги в белых кроссовках с поцарапанными носами.

— Мия? — послышался встревоженный голос.

— Извините. — Леон слегка потеснил ноги, чтобы выбраться.

— Господи! Иди сюда скорее! — Женщина протянула руку взъерошенной Мии. — Зачем ты в трубу полезла?

— Мамочка, я всегда залезаю в трубу! Ты просто забыла. Я там нашла человека.

Женщина неодобрительно глянула на Леона, пока он натягивал свитер.

— Понятно. Это все же детская площадка, а не ночлежка. Ребенок мог испугаться, и вообще…

— Я никого не напугал, — улыбнулся Леон. — Но вы абсолютно правы! Всего доброго.

«Мама, смотри! Настоящий заяц!» — эти слова Хэл может сказать на японском, китайском, русском, английском, испанском, чешском, французском и немецком.

Много раз он спрашивал себя, зачем живет здесь, в клумбе, свою бесконечную жизнь. Начало ее терялось в туманном клеверовом прошлом, где не было никаких самолетов. Потом они появились — смешные, кургузые. Хэл наблюдал за полетом и удивлялся: зачем? Если ты родился без крыльев — живи на земле. Однако любопытство несколько раз заставляло его пытаться взлететь. Хэл разбегался, прижимал уши и падал пузом на траву. Так и должно быть. Ему и правда незачем летать, потому что он заяц. А люди пусть решают за себя.

Однажды на его луг села летающая машина с человеком в пузе. Хэл заметался в ужасе. Треск пропеллера и гул мотора как будто перемалывали все остальные привычные звуки: шелест травы, жужжание шмелей. Сколько раз за бесконечную жизнь у него холодело внутри, колотилось сердце, дрожали уши! Сколько раз на мягких лапах подкрадывалась смерть и отступала в последнюю секунду. Его время шло и не останавливалось. Сородичи появлялись на свет, уходили в вечность, сменяя друг друга, а Хэл оставался. И вот он дожил до первого приземлившегося на лугу самолета.

Из машины вылез человек в кожаной куртке и шлеме с очками. Он огляделся. Снял круглые очки. Сделал несколько нетвердых шагов по лугу и лег в траву. Ноги будто не слушались его. Хэл был совсем рядом. Он чувствовал запах кожи и керосина. Тогда эти запахи были еще не распознаны и не названы, но они уже пришли к нему. Человек лежал не двигаясь. Хэл чувствовал, что после полета необходимо вот так приземлиться всем телом, хотя и не летал сам. Выбравшись из укрытия, он осторожно запрыгал к летчику, пружинисто отталкиваясь мозолистыми подушечками обеих задних, и остановился так близко, что, вытянув морду, мог понюхать кожаный шлем. И понюхал.

Генри лежал на спине, закрыв глаза. Он посадил свою машину на отличную площадку. Этот луг еще не знал самолетов. Но все когда-то бывает впервые. Мог ли он вообразить, что поднимет в воздух машину с мотором?! Сколько там прошло со дня смерти Лилиенталя? Отто разбился на своем планере на самом исходе девятнадцатого века, Генри было двадцать два. Потом появились самолеты Вуазена. Генри завидовал. Он знал, что тоже полетит, но завидовал. «Зачем тебе самолет?» — мать переживала, что эта затея плохо кончится. Так же, как плохо кончилось увлечение автомобильными гонками. Тогда сына собирали по частям. «Ты на земле умудрился разбиться!» — она прижимала платок к глазам. «Представляешь, человек может перелететь через океан, как птица!» Глаза Генри сияли. «Боже!» — мать затыкала уши.

Как быстро пролетело время… Вот он купил самолет. Вот пролетел свою первую милю. Вот взял первого пассажира — французского юриста Эрнеста Ачдикена. Вот пересек границу Франции. Вот он прилетел на этот распростертый до горизонта, идеальный для аэродрома луг. Он приручил самолет. И как человек мог столько веков не знать полета?! Генри засмеялся, подарив этому пространству новый звук… Хорошо лежать с закрытыми глазами под крылом самолета на теплой траве и смеяться в голос.

Вдруг он почувствовал чье-то дыхание совсем близко — у самого лица.

— Господи! Заяц! — Генри открыл глаза и отшатнулся. Напротив сидел крупный облезлый заяц и рассматривал его кожаную куртку, шлем, круглые авиаторские очки на лбу.

— Ты летатель? — спросил заяц и подергал розовым носом.

— Меня зовут Генри Фарман. Я — авиатор.

— Очень приятно, а я Хэл. — Заяц кивнул.

«Все понятно. Я умер. Я просто не заметил, как разбился, и вот теперь разговариваю с зайцем в другом мире. Сейчас спрошу, как пройти в Рай». Генри пытался сообразить, что происходит.

— Я здесь живу, — сказал Хэл.

— Ему все равно, где ты живешь, — проснулся Внутренний Голос.

— Отстань! — огрызнулся Хэл. — Простите, это я не вам.

— Вы не знаете, я умер или вы мне снитесь? — поинтересовался Генри.

— Думаю, что вы абсолютно живой и бодрствуете, — сообщил Хэл. — Просто вы удивлены, ошарашены, обескуражены, потому что говорящий заяц-долгожитель — это чудо. Но вам не привыкать. Вы ведь научились управлять летающей машиной, а это тоже чудо. Я до вас не встречал летающих людей.

— А я — говорящих зайцев, — пробормотал авиатор.

— Как оно там — в небе?

Генри запрокинул голову и улыбнулся.

— Там очень хорошо. Представляешь, мы с Морисом, это мой брат, хотим сами делать самолеты. Нам нужен самолет, который перелетит океан и вообще сможет облететь весь свет. Я обещал маме.

— Ух ты! — воскликнул Хэл. — Люди так много всего умеют. Зайцы вот не делают самолетов.

— Хочешь, я тебя прокачу?

— Что?

— Он спятил! Катать на самолете старого зайца! — Внутренний Голос обожал выскакивать, будто из подворотни.

— Я запросто могу поднять тебя в воздух, дружище! — воодушевился Генри.

— Спасибо, — пробормотал Хэл. — Я не знаю, зачем это мне…

— Хорошо, тогда ты подумай, а я прилечу еще. Чуть позже. — И Генри вскарабкался в кабину самолета. — Я найду тебя!

Бо тащился за дедушкой в гостиницу. Еще с ночи поднялся ветер. Серое небо гудело, совсем низко трепыхались облака. «Это всё самолеты. Только и делают, что перемешивают небо. Вот оно и устало», — думал Бо.

Дедушка любил ходить пешком. Путь от дома до гостиницы как раз годился для бодрой пешей прогулки, когда позволительно чуточку запыхаться. В гостинице дедушка ухаживал за растениями в маленькой оранжерее, цветами на этажах, клумбой снаружи. Еще стриг траву вокруг здания. В клумбе жил Хэл. Дедушка видел его много раз. Заяц уже не прятался, но и не знакомился с хозяином Бо. Имел право. Если Хэл говорящий, это не повод думать, что он болтает без умолку со всеми подряд.

Всю жизнь Бо ходил по этой дороге. Их с дедушкой обгоняли машины и автобусы, спешившие в аэропорт и обратно в город. На одной из таких машин Бо приехал сюда щенком почти девять лет назад.

Самое раннее воспоминание: мама, ее теплый бок. Больше всего на свете Бо боялся забыть себя крошечного, под маминым боком. Он лелеял это воспоминание, то и дело воскрешал его в памяти и любовался.

Еще он помнил человеческие руки, сначала мягкие и ласковые, с тонкими пальцами, потом другие — твердые, как камни. Именно эти руки вышвырнули его на дорогу, ведущую в аэропорт. Бо ничего не успел запомнить и понять. Только руки. И, оказавшись на обочине шоссе, он принялся искать маму. Гравий расползался под его крепкими лапами, ветер трепал кудрявые уши. Было небо. Была трава. Была черно-белая птица на ветке придорожного куста. Мамы не было. Тогда он стал ее звать. Он плакал и звал. Плакал и звал.

— Вот так новости. Кто это тут скулит? — Над ним склонился человек в свитере.

— Аииии-аиииии, — снова заплакал Бо.

Человек взял щенка на руки и погладил. Бо прижался к свитеру, затих и снова, казалось, очутился рядом с мамой, возле ее теплого бока, стоило только зажмуриться.

Бо ел, спал, рос, ходил с дедушкой в гостиницу, смотрел на самолеты. По вечерам дедушка пил чай во дворе и рассказывал, как люди научились летать выше неба. Бо не верил своим ушам. Он отказывался понимать, что можно улететь туда, где сияют звезды. Это называется космос.

Однажды Бо встретил Хэла. Это было в первый год жизни у дедушки. Хэл появился из ниоткуда. Бо удивился. Он не ожидал, что в аэропорту живет дикий заяц.

— Сам ты дикий, — фыркнул Хэл. — Я говорю на пяти языках.

— Уважаемые пассажиры! Пристегните ремни!

Мия научилась сама пристегивать ремни безопасности в самолете. Но прежде она пристроила облезлого зайца у себя на животе и только потом щелкнула металлической застежкой. Теперь надежно. У зайца болталась голова.

— Как она называется, мамочка? Я опять забыла.

— Стюардесса, — ответила Саша, пристраивая сумку под сиденьем впереди. — Красивое слово, правда? И девушки все красивые.

Мия с зайцем кивнули.

Последнее время они часто летали. Мии казалось, что мама специально покупает новые билеты, чтобы не оставаться дома. Вернее, чтобы не оставаться на месте, потому что дома у них теперь не было. Кухня, большая гостиная на первом этаже, кладовки, спальни, Миина детская со всеми кукольными домиками, гамаком и кроватью принцессы остались папе. Мии не жалко. Она любит папу и не собирается ничего у него отбирать. Если ему так хотелось оставить себе коробку Мииных пони, розовый велосипед, одежду и вертеп, который они с мамой клеили в прошлом году, — пожалуйста. Только что он будет делать со всеми этими богатствами? Просто смотреть? Или отдаст все другой девочке? Мия взяла только зайца, который обычно сидел на кровати. Он был старым и некрасивым, но очень мягким и теплым. Он сам запрыгнул Мии в руки, когда они с мамой убегали. «Быстрее, быстрее», — торопила мама. Мия прижала зайца к груди, а потом они сели в настоящую полицейскую машину с мигалками. Большой полицейский помог маме затолкать в багажник два чемодана. Папа их не провожал. Его не пустили. Когда Мия оглянулась на дом, увидела папу в окне первого этажа. У него было страшное лицо. Мия прошептала «до свидания, папа» на папином языке.

Сначала они полетели к бабушке с дедушкой. Мия обрадовалась. Там все разговаривали только на мамином языке и почему-то очень громко — почти кричали. Мия сделала себе домик в кресле, накрылась одеялом, но все равно слышала: «У тебя семья!», «У него просто такой характер», «А ты думала, легко сохранять семью?», «У тебя дочь!», «Ты сама не подарок». Мия подумала, что мама — подарок. Она красивая и удивительная, как подарок.

Потом они снова полетели, но не к папе, а к маминой подруге. В страну, где всегда тепло. Мия волновалась, что зайцу будет там жарко. Поэтому она каждый день купала его в море. Он стал совсем соленым. Мии хотелось рассказать папе о рыбках, которые пощипывали ее ноги, о страшной волне, о песочной русалке на берегу. Но папа был далеко.

— Мамочка, давай ему позвоним? Ну пожалуйста! — канючила Мия, насыпая песок в чужое поцарапанное ведерко. — Я не хочу больше играть этими некрасивыми игрушками. Я хочу, чтобы папа купил мне все новое.

— До папы сейчас не дозвониться. Давай еще потерпим? Смотри, какая толстая чайка! — Саша, обнимая Мию за плечи, разворачивала ее к чайке, попутно целовала в макушку, в затылок, в спину — куда попадет.

Мия представляла, как папа сидит в ее комнате среди кукол и плачет. Раньше он часто брал ее на руки, прижимал к себе так сильно, что хрустели косточки. Она утыкалась лицом в его свитер и задыхалась, но папина тяжелая рука лежала у нее на затылке, не отпускала, не давала отстраниться и глотнуть воздуха.

— Пол, не надо, прошу! Отпусти! — просила мама. — Ты задушишь ее!

— Я — отец!

Мия дрыгала ногами, и руки наконец разжимались.

— Хей, Роберт! — окликнула дедушку девушка-администратор. — Видели? Кактус расцвел!

Скажи Роберту лет десять назад, что он будет садовником при гостинице, ни за что бы не поверил. Он и в собственном дворе забывал траву косить, а в доме прижились только две герани — белая и лососевая. Жена умерла семнадцать лет назад, а он все ставит в стакан с водой отростки ее гераней, все стелет на диван вязаное покрывало и проветривает по весне приталенные драповые пальто из чемодана.

Роберт взял в кладовке инструменты и пошел стричь кусты. Он привычно клацал секатором и поглядывал в сторону аэропорта. Когда-то на месте огромного стеклянного сооружения, увешанного светящимися экранами и рекламными щитами, стояла простая бетонная коробка с красной надписью «Аэропорт» на фасаде.

Иногда Роберт специально заходил в кафетерий центрального терминала на первом этаже, смотрел на пассажиров, на их суету, слушал разноголосье и удивлялся, как это раньше почти не обращал внимания на людей, а все больше на самолеты. Он вглядывался в лица молодых темноволосых женщин и ничего не мог с собой поделать — вот эта могла быть Норой, только она чуть ниже и коренастее. Нора — длинноногая. Чужие взрослые дети бежали мимо него. Чужие дочери летели к своим отцам, а может быть, просто в отпуск к морю.

Нора с детства была самостоятельной, вспыльчивой, резкой. Он так мало времени проводил с ней из-за работы. Аэропорт забирал всю жизнь, а Вики только вздыхала. Она держала маленькую Нору на руках, он обнимал их обеих и уходил — снова и снова. Возвращался, когда они спали. Крошечный домик рядом с аэропортом всегда был для него убежищем и надежным приютом, где все было устроено лучшим образом. За годы, прожитые вместе, они с Вики ни разу не поспорили, где лучше поставить диван в гостиной, в какой цвет красить двери. Все, что делала жена, казалось Роберту красивым, логичным, своевременным и вечным.

Потом Вики умерла, а еще раньше выросла Нора. Оказалось, он так и не успел стать ей хорошим отцом. Дочь незаметно окончила школу, поступила в университет, вышла замуж.

Роберт постоянно опаздывал: на родительские собрания, на выпускной, на свадьбу дочери. На свадьбу опоздал всего на полчаса. Мать жениха улыбалась так сладко, а Нора смотрела куда угодно, только не на отца, и тяжело дышала. Роберт поправил на дочери фату, подал руку и повел к алтарю. Пока шли, он лишь раз тайком глянул на нее и сквозь кисею увидел, как Нора плачет, подбирая слезы губами. Провалиться бы сквозь землю, но что поделать, если случилась заварушка на работе. Ну не бросишь ведь!

Он ни разу в жизни не напортачил в работе, ведь стоило смешать топливо, нарушив пропорции, и погибли бы люди. Надо ведь понимать.

Хэл не умел читать. Иначе узнал бы о смерти Генри Фармана из газеты, которую принесло однажды на лужайку перед зданием аэропорта. Там была небольшая заметка о том, что семнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года в Париже скончался французский пионер авиации, спортсмен, авиаконструктор — Генри Фарман.

Тогда, летом тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, Хэл жил обычной жизнью. Он не расстался с мыслью найти пилота, который поднимет его в воздух на своей машине. В аэропорту кипела стройка. Самолетов становилось все больше. Люди привыкли летать.

Хэл сидел под кустом, как вдруг рядом кто-то громко закричал:

— Оставь меня! Я не полечу! Я передумала! — Девушка в зеленом платье с пышным подолом вырывалась из рук парня, раскрасневшегося от неожиданной борьбы. Он неловко хватал ее за руки, за талию, пытался прижать к себе.

— Прекрати, Люси! Не позорь меня! Это наше свадебное путешествие!

— Не трогай меня! Не прикасайся!

Хэл прижал уши. Он замечал порой некоторое волнение среди пассажиров. Да, подняться в воздух на несколько часов, на такую высоту, когда не видно земли, страшно. Во всяком случае, Хэл легко в это верил. Но с девушкой творилось что-то из ряда вон. Она упала на траву, билась и не давала себя поднять. Хэл растерялся. Чем тут поможешь? Подоспели другие пассажиры. Один велел принести воды, выплеснул на девушку целый стакан и проверил пульс. Наконец Люси затихла и только всхлипывала время от времени, разглаживая дрожащими руками перепачканный землей подол.

Генри Фарман

— Конечно, как вот теперь доверять пилотам после той катастрофы?! — воскликнул вдруг круглый господин в аккуратной шляпе и чистеньком костюме в клеточку. — Угробили футбольную команду, бандиты!

В наступившей тишине Хэл слышал только всхлипывания Люси.

— А вы знаете, как было? Они не обработали крылья специальной жидкостью от обледенения. Поленились, голубчики! — продолжил, повизгивая, кругляш. — Гора трупов! И все почему? Потому что никому нельзя доверять!

— Я слышала, что этот самолет разбомбил дом! — вступила в разговор женщина в шляпке с искусственной розой.

— Перестаньте! Самолет просто протаранил дом! Пилот перепутал рычаги, — перебила ее старушка в голубых кудельках. — Я знаю!

Хэл сидел в кустах, прижав уши, и не знал, что сказать. То есть он запросто мог бы поддержать разговор на любую другую тему. В этом случае люди бы моментально забыли, о чем они спорят, потому что номер «говорящий заяц» не оставлял равнодушным никого на свете, но он молчал. Хэл лишь однажды видел, как в небе загорелись два маленьких истребителя. Но это было во время войны, и они дрались в воздухе насмерть. А тут люди обсуждали падение пассажирского самолета по вине пилотов и тех, кто следит за подготовкой машин! Значит, все они, стоящие сейчас на лужайке перед терминалом номер один, могут не вернуться на землю?

— Заткнитесь! — рявкнул молодой муж, прижимая к себе Люси.

И Хэл из кустов тоже громко крикнул:

— Заткнитесь!

Cидя в зале ожидания перед огромным панорамным окном, Леон рассматривал самолеты. В общем, ничего особенного. Пассажирские самолеты казались ему слишком обычными. В личной коллекции Леона были суперсовременные: американский истребитель-штурмовик «Boeing F/A-18E/F Super Hornet», шведский многоцелевой истребитель «Saab JAS39 Gripen», экспериментальный самолет «Sukhoi Su-35», британский истребитель «Hawker Siddeley Harrier» — это самые любимые.

Два раза в неделю Надя вытирала под ними пыль и ворчала:

— Все не наиграется в самолетики. Тьфу!

Конечно, для помощницы по хозяйству у Нади был слишком вздорный характер, но Леону нравилось ее ворчание и бухтение, и то, как она коверкала слова. И вообще она была похожа на его воображаемую бабушку.

Он начал клеить модели еще в школе. Потом надоело, и вот снова это увлечение поглотило Леона и незаметно слилось с увлечением фотографией. Самые лучшие снимки, которые он удачно продал, были сделаны специальным макрообъективом. Леон обожал свою коллекцию.

На первый план выкатился огромный «Боинг 747–8». «Вот это махина! Двухэтажный кит!» — подумал Леон и ухмыльнулся. Он ни разу еще не летал на таких самолетах. На боку «Боинга» красовались слоны и арабская надпись, указывающая на принадлежность этого чудовища одному из богатейших государств. Леон положил руку на кофр с аппаратурой, нажал пальцем на клавишу застежки, потом молниеносно выхватил тяжелую камеру, отработанным движением прикрутил к «тушке» линзу, вскинул, как винтовку, и сделал несколько кадров. «Скорее всего, не получится ничего сто́ящего, но, может быть, продам потом какой-нибудь авиакомпании для украшения офиса», — подумал Леон и обернулся.

Под табло с расписанием рейсов стояла девочка с игрушечным зайцем. Высокая женщина в белых кроссовках изучала табло. Леон смотрел на них сквозь прицел камеры, то и дело нажимая кнопку съемки. Девочка села на пол и сунула палец в рот. Леон сделал еще несколько кадров — репортажная съемка из жизни аэропорта. Может, и для портфолио сгодится. А если не удастся раздобыть разрешение родителей на использование фотографий, тоже не беда. Леона не удивишь отказами.

«Может, не летать уже никуда, а просто остаться в аэропорту? Сесть на пол и не двигаться, пока ноги не затекут. А лучше лечь». Саша заглянула в рюкзак, проверила, на месте ли паспорта и кошелек. В последнее время она себе не доверяла. Самый грандиозный из всех возможных ужас — потерять паспорта. Однажды она забыла рюкзак с документами в кафе в аэропорту. После ночного перелета жутко хотелось спать. Они с Мией купили бутылку воды, присели на минуточку, чтобы прийти в себя, а потом покатили чемоданы к выходу. Ужас ошпарил Сашу, когда она машинально попыталась поправить лямку рюкзака. «Кончено!» Уборщица с тележкой отпрянула, грохоча разноцветными бутылками, когда безумная женщина неслась по залу прилета. Ребенка и чемоданы бросила на таксиста с табличкой «Молли К.». В кафе никого не было. И рюкзака на спинке стула не было. «Кончено!» Саша бросилась грудью на стойку, за которой копошилась сонная продавщица. Девушка ойкнула и уставилась на женщину, беззвучно шевелящую губами.

Рюкзак оказался целехонек. «Я сразу убрала, а то бы точно кто-нибудь прихватил. Народу разного тут знаете сколько! Вот, попейте. Понятно, что вы бы вернулись».

Мия стояла рядом с ошалевшим таксистом, как солдатик на часах. Саша извинилась, схватила дочь за руку. «Безответственная тварь! Безответственная тварь! — стучало в голове. — А ведь Пол прав».

— Мия, не соси палец!

«Так, с рейсом все понятно». Саша оторвалась от табло.

Очередное путешествие ничего ей не обещало. Она летела наугад. Переждать в доме дальних родственников, делать вид, что это просто путешествие, смеяться и рассказывать о семейной жизни с заботливым мужем, в которой есть место: воскресным обедам, долгим прогулкам в парке, милым сюрпризам, запискам на холодильнике, утренним поцелуям, подаркам на Рождество, покупке новой кроватки дочке, потому что из старой она уже выросла, — всему этому могло найтись место, но только вот беда — не нашлось места Саше. Но родственникам не обязательно знать правду.

Бедная ее девочка. Она не сопротивлялась, не капризничала. Просто катила свой красный чемоданчик с Микки-Маусом то по одному аэропорту, то по другому, а ее комната с книжками, ее качели и ее папа были далеко. Саша не знала, что делать. Она решила двигаться, точнее — летать. Тем более найти пристанище, чтобы перевести дух, оказалось проблемой. Родительский дом с грохотом захлопнул двери, а друзья жили своими жизнями. Они выручали и пускали пожить на пару недель, но потом снова надо было куда-то деваться. Скоро закончатся деньги. И они с Мией окажутся в ловушке.

— Мама, а когда мы прилетим обратно? — Мия поднялась с пола и обняла Сашу за ногу.

— Думаю, что скоро, дорогая.

— Давай останемся здесь?

— Где? В аэропорту? Будем жить на твоей детской площадке? — попробовала пошутить Саша.

Мия вытаращила глаза:

— Нас оттуда выгонят! Но там можно спать, как вон тот человек. — Она махнула рукой в сторону окна.

Саша оглянулась. Она сразу узнала парня, который отлично переночевал в детском городке и не тратился на гостиницу. Теперь он стоял с фотоаппаратом в руках и улыбался ей. Саша кивнула. Правый уголок рта дернулся, но никому бы не удалось распознать в этом ответную улыбку. Леон издалека даже не заметил, он как будто спохватился, стал пробираться к ним, задевая пассажиров и на ходу извиняясь кивком.

— Привет! — Он протянул руку Мии, а потом Саше. — Можно буквально две минуты вашего времени? Я — фотограф. Вот! — Он показал глазами на кофр с камерой.

— Отлично, — сказала Саша. — Хорошая профессия.

— Спасибо! Дело в том, что я тут поснимал вас немного. Понимаю, что нарушил личные границы и так далее, но я могу сделать прекрасные портреты. Вы потом повесите их в гостиной. У меня неплохо получается иногда. Знаете, есть такой жанр — репортажная съемка? Тут уж кто попадет в кадр — тот и герой.

— У меня нет гостиной, — перебила его Саша.

— Ну-у… — Леон растерялся. — Можете просто рассматривать фотографии, сидя на траве.

— Спасибо! Великолепное пожелание!

— Извините, сморозил ерунду! — Леон потер ладонью переносицу. Саша заметила белоснежный квадратик пластыря на его указательном пальце.

— Да мы все постоянно морозим ерунду.

— Я просто хочу переслать вам снимки. А там уж…

— Не знаю, что сказать. Вы хотите, чтобы я дала вам адрес? Честно говоря, первое, что приходит в голову, — заставить вас все удалить. С чего вдруг я должна разрешать вам хранить фотографии моего ребенка?

Леон заметил, что у нее асимметричные брови — левая изогнута иначе и заметно выше правой. Все же благодаря занятиям фотографией появилась особая острота зрения, внимание к мелочам. И свет сейчас отличный — только бы и снимать.

— Да. Все так. Я могу удалить, конечно. Но если хотите, обработаю, перешлю, потом удалю и забуду. Честное слово! Еще мог бы предложить вам деньги за снимки, но подозреваю, что это не лучший вариант.

Саша смотрела на указательный палец с пластырем. Человек порезался, залепил ранку пластырем, чтобы грязь не попала, — заповеди гигиены. А у нее ранка на большом пальце кровила, и в голову не приходило ничего лучше, чем просто облизать на ходу. Надо уже как-то перестать срывать заусенцы. Хотя бы это можно преодолеть?!

— Что?

— Я про деньги. Наверное, предложение не очень.

— Ну, да.

Саша подумала, что предложение как раз очень своевременное.

— А зайчика ты тоже сфотографировал? — вмешалась Мия.

— Да, конечно! — воскликнул Леон.

— Знаете, это лишняя морока с адресами, фотографиями. Мне не до того, — поморщилась Саша.

— Мама, я хочу портрет зайчика! — сообщила Мия, и ее брови-запятые сошлись у переносицы.

— Нам пора на таможенный досмотр. Пишите адрес! Скинете потом!

Леон вынул из кармана телефон с треснутым экраном и записал адрес, ошибившись ровно в одной букве. Записывать адрес на слух в шумном аэропорту было не самой лучшей идеей.

Бо всегда старался найти угол подальше от суматохи, чтобы дождаться, когда дедушка закончит свои ботанические работы. Таких мест было много. Особенно Бо нравился сад на заднем дворе гостиницы, куда выставили несколько плетеных кресел, стеклянный стол и кадки с разлапистыми монстерами. Там редко отдыхали постояльцы, чаще выходили на минутку горничные, администраторы или повар из ресторана. Всем хотелось среди рабочего дня подышать уличным воздухом, подставить лицо солнцу и минутку побыть в тишине. Бо никому не мешал. Он лежал за креслом и дремал. Иногда кто-нибудь из персонала воображал, что можно запросто потрепать его за холку или похлопать по бокам. Тогда Бо начинал гудеть. Он боялся рук. Любых, кроме дедушкиных. Он ни разу никого не укусил, но трогать себя не разрешал. Гудение всегда помогало. Руки исчезали.

Однажды Бо, как обычно, лежал за креслом в саду. Сквозь дрему он слышал, как в холле гостиницы, куда была приоткрыта стеклянная дверь, появились новые постояльцы. Они суетились, гремели чемоданами на колесиках, переговаривались на китайском. Или японском? Бо навострил уши. Хэл когда-то объяснял, что эти два языка так же сильно отличаются друг от друга, как отличаются их носители. В тот момент Бо чуть не расхохотался. Если кто-то сомневается, что собаки хохочут, — это далекие от мира собак существа. Однако Хэл тогда сумел убедить друга. Различие в интонации. Понятно, что и в остальном тоже, но на слух, без знаний, как раз легко поймать интонацию: «Бубубубубу» — у японцев и «Йэйайэйо» — у китайцев.

Сегодня в гостиницу заселялись не те и не другие. Бо окончательно проснулся и подумал, что надо будет позвать Хэла, пусть послушает и определит, кто приехал. Повозившись за креслом, Бо лениво клацнул зубами, потому что муха, крутившаяся у его носа, порядком надоела. Муха оказалась невкусной. Бо снова закрыл глаза. «Хорошо тут. Спокойно. Уютно. Дедушка травку подстриг». И тут кто-то положил руку прямо на его косматую морду. «Что?!» Бо задохнулся от гнева. Он мигом открыл глаза, загудел и дернулся, чтобы сбросить руку. Рука тут же вернулась назад.

Маленький круглолицый мальчик с черными блестящими волосами смотрел на Бо, улыбаясь. Он прекрасно слышал гудение, но совсем не боялся. Его цепкая рука исследовала собачью морду, указательный палец прицелился и аккуратно нажал на мокрый нос Бо.

— Ээээ, — сказал мальчик, улыбнулся и добавил еще какие-то звуки.

«Может, гавкнуть?» — подумал Бо, продолжая гудеть. Судя по всему, ребенку нравилось гудение, потому что, закончив с собачьим носом, он вдруг прилег рядом с Бо и приложил ухо к его боку. Бо замер. У него перехватило дыхание. Мальчик лежал на траве, прижавшись к его теплому боку, как щенок. Бо подумал, что стал человеку вроде мамы. Из стеклянных дверей выглянула женщина. Она тут же заметила ребенка и старого косматого пса у плетеного кресла. Женщина прижала ладонь ко рту, потом метнулась к мальчику и осторожно отцепила его пальцы от клочка шерсти. Она что-то тревожно шептала, а мальчик улыбался и не собирался уходить. Его круглое личико сияло.

Выглянула девушка-администратор:

— Ой, осторожнее! Это нашего садовника пес. Он рычит и никому не разрешает себя гладить.

— Наш малыш очень добрый солнечный мальчик, — пролепетала женщина на знакомом, понятном девушке, языке. — Животные его не обижают. Особенный ребенок, — добавила она.

Бо смирно лежал, прикрыв глаза, пока мальчика уводили обратно, в холл гостиницы. Тот плакал, протестовал и рвался снова под собачий бок.

— Эту собаку нельзя забирать, — сказала девушка-администратор. — Песик старенький и болеет.

Женщина прервала ее:

— Чан По не понимает.

Бо слышал, как постояльцам выдали ключи от номера, чемоданы загрохотали в сторону лифта, потом пришла горничная и сказала, что дети с синдромом Дауна на самом деле очень милые.

— Он нашел в саду собаку и лежал с ним на траве. Слава Богу, все обошлось! — ответила девушка-администратор. — Но я скажу Роберту, что его волкодаву тут не место. Я чуть не поседела.

«Волкодаву? — удивился Бо. — Дура!»

Когда все пассажиры уже сидели с пристегнутыми ремнями, из-за занавески вышла стюардесса в розовой шляпке. Мия поправила зайца на животе: «Смотри, какая красивая тетя. Называется — стюадресса. Запомнил? А папа купит мне такую же шляпку с бантиком!»

Девушка раздавала желающим цветные леденцы от укачивания. Мия взяла с подноса три штуки и, пошуршав фантиками, засунула в рот сразу все. Мама сидела с закрытыми глазами. Сначала Мия хотела спросить, можно ли ей леденцы, потому что обычно почти ничего нельзя. Но в последнее время мама все чаще разрешала ей пробовать еду в кафе, а недавно даже купила конфету в уличном киоске. Очень долго читала, всматривалась в крохотные буквы на обертке, потом дала Мии. Та откусила кусочек и держала во рту, пока он не растаял. Сейчас ей не хотелось тревожить уставшую маму.

Слюна во рту стала приторной и почему-то горьковатой одновременно. Она выплюнула леденец на раскрытую ладонь, чтобы узнать цвет — малиновый.

Странно, но самолет не двигался, зато пассажиры вокруг заерзали, стали вытягивать шеи в поисках стюардессы — всем не терпелось поскорее подняться в воздух и благополучно приземлиться в другом городе. Тут командир по громкой связи сообщил, что все в порядке, самолет скоро взлетит, но с небольшой задержкой — максимум полчаса.

Мия не знала, сколько это — полчаса. Она глотала малиновую слюну и поглядывала на маму, которая так и сидела с закрытыми глазами. Еще один пассажир в их ряду уткнулся в книжку. Мия долго рассматривала его и обнаружила, что у дяди смешно дергается кончик носа. Как же хотелось ущипнуть его, но Мия кое-что знала о правилах приличия. Няня частенько читала ей книжку о том, как нужно вести себя, чтобы «не опозориться на людях». «Я уже запомнила! Давай читать про медведя!» — канючила Мия и отталкивала книжку. Но няня не сдавалась.

Мия почесала щеки. Они были горячими и странно пухлыми. Губы тоже, особенно верхняя. Потом Мия глотнула и все поняла. Слюна не глоталась — в горле появился ком.

— Мама, — просипела Мия.

Саша открыла глаза. Она не слышала, как дочь позвала ее. Сработал внутренний, сердечный слух, натренированный за четыре года, когда малейшее изменение в дыхании ребенка было для нее как ведро кипятка на голову. Ее буквально обваривал страх. Саша сразу кидалась к дочери и отработанным движением впихивала в рот крошечную таблетку или, позже, сама колола гормоны — шприц был всегда заряжен.

Мия смотрела на маму, открывая рот и с сипением втягивая воздух. Она знала, что сейчас будет укол. В садике все дети боялись иголки, которая протыкает кожу, а Мия не боялась. Она знала, что после укола снова можно будет дышать. Потом она лежала у мамы на руках и видела совсем близко лицо соседа с носом, и рука ее дернулась с намерением потрогать кончик. Значит, лекарство действует. Значит, скоро ком в горле растает.

Мия закрыла глаза. Потом ей казалось, что она летит, но не на самолете. Перед глазами кружились цветные пятна и вспышки. Потом сильно запахло лекарствами. Было тихо и холодно. Мия открыла глаза. На нее смотрела большая желтая утка в чепчике. Утка сидела на шкафу, выставив оранжевый клюв.

— Утка, — прошептала Мия.

— Вот видите, все в порядке, — раздался ласковый голос. Пожилая женщина в белом халате стояла рядом с кушеткой. — Сейчас миссис Кряква погладит тебя крылышком, и ты совсем проснешься.

Она сняла утку со шкафа, приблизила ее к Мии, и миссис Кряква коснулась кончиком тряпочного крыла Мииной щеки.

— Где самолет?

— Улетел, — прошептала Саша.

— Без нас?

— Без нас.

— Я больше не буду есть леденцы.

— Да, в них был имбирь, Мия.

— Я не скажу про это папе, и он не стукнет тебя.

Роберт пил кофе в саду на заднем дворе гостиницы. Бо лежал рядом. В небе то и дело мелькали самолеты: то взлет, то посадка. Сколько он уже на пенсии? Десять лет? Нет, пожалуй, одиннадцать. Позади тяжелые дежурства, можно расслабиться и «стариковать», как говорила Бренда. Она по-соседски подтрунивала над Робертом: «Вот и твой черед посыпа`ть песком дорожки». Роберт посмеивался, до песка еще далеко, но раз уж положено уступить рабочее место другому, значит, так тому и быть. Дело жизни он не предал, совесть чиста.

Вики часто спрашивала, не жалеет ли муж, что не стал пилотом? Роберт не жалел. Каждому свое. Он и в диспетчеры не рвался. Делал то, что мог делать безупречно, и не получил ни одного нарекания за всю карьерную историю! Ни одного опоздания, срыва дежурства, небрежности! А кончилось все тем, что Нора однажды бросила: «Ты жалкий! Ты винтик в машине! О тебе никто никогда не вспомнит!»

Она позвонила тогда, чтобы спросить что-то о документах матери. Нора всегда звонила только по делу. Это было в те времена, когда она училась в университете. Роберт еще работал в аэропорту. Он не помнит, как разговор свернул к его работе. Что он сказал такого, из-за чего Нора обозлилась?

— Ну, если тебе кажется, что жалкий… — Роберт сделал паузу. — Не знаю, что и сказать.

— В том-то все и дело! — рявкнула Нора. — Ты ничего не добился в жизни! Мог бы стать пилотом и не стал.

— Не будь маленькой.

— Не указывай мне, какой быть!

— Я не знаю, как с тобой говорить. — Роберт сник.

— Ты загубил маме жизнь! Она просидела в аэропорту всю молодость, вместо театров и музеев, вместо столицы! У нее под носом молодые красивые женщины в белых шляпах летали во все концы света, а она сидела в этой дыре, потому что у тебя не должно быть нареканий, ты работал!

— Прекрати! — Роберт мог повесить трубку, но Нора звонила так редко.

— Я училась в самой пропащей школе, потому что ты не отпустил нас в город!

— Вики сама не поехала. Мы были семьей.

— Слава богу, у меня сейчас другая семья! И я добилась всего не благодаря, а вопреки!

Сколько же было в этих словах горечи и досады! Как же легко они произносились! Без промедления, без жалости. А ведь Нора не злая, уж он-то знает.

Прошлой ночью Хэлу не спалось. Он маялся бессонницей, когда воспоминания облепляли, как рой надоедливых мух. Только сгонишь десяток, а тут еще два других налетело. Тогда он перевернулся на спину, закинул лапы за голову и стал смотреть на звезды. Некоторые метались по небу, мерцая, и это были огни самолетов. Хэл подумал, что есть несколько мест на земле, похожих на аэродромы, откуда улетают не самолеты, а ракеты. «Интересно, там живут зайцы?» Хэл зажмурился.

«Когда это было? Давным-давно? Вчера? В прошлом веке?» Все ответы казались Хэлу верными. Он помнил тот день, когда узнал о полете человека в космос. Сначала он наивно полагал, что с их аэродрома кто-то слишком разогнался и нечаянно долетел до звезд. Потом, благодаря радио, узнал правду. Люди вокруг ликовали, поздравляли друг друга. Никто не знал этого человека — первого космонавта, — и Хэл не знал, но его полету все искренне радовались.

— Как зовут парня? — спросил шофер такси.

— Гагарин! — крикнул кто-то из толпы туристов.

Хэл запомнил это имя. С тех пор звездные дали манили его, как прежде манила просто высота. «Вот ведь, — думал Хэл, обгладывая кору с куста, — человеку не сидится на земле, не ходится, не ездится на автомобилях, даже не летается просто так». Поужинав, заяц побежал к первому терминалу. Там было помещение для персонала с большим окном и телевизором. Хэл иногда смотрел передачи о живой природе и соревнования по легкой атлетике.

— Ну! Ну кто так бегает?! Это вялое перебирание конечностями считается у людей бегом? — с возмущением комментировал Хэл двуногих бегунов.

Телевизор был крошечным, с маленьким выпуклым экраном, а бегуны, скорее, напоминали муравьев, но, если приплюснуть нос к самому окну и хорошенько напрячь зрение, можно было разглядеть.

В тот вечер все сложилось как нельзя лучше: Хэл притаился в сумерках, телевизор показывал на редкость четко и ярко. Заяц успел как раз к началу новостей. Несколько вступительных слов диктора, и вот наконец репортаж. Хэл буквально прилип к окну.

Потом он плелся домой и думал: «А вдруг людям нужен смелый заяц, который сможет составить компанию космонавтам? Я бы смог! Я абсолютно здоров, несмотря на годы, точнее — века. Я умен и сообразителен. А вдруг там, куда летают космические корабли, есть существа, похожие на зайцев, и с ними нужно наладить контакт?» Дорогу ему перебежала мышь.

— Эй! — окликнул он полевку. — Сегодня первый человек вернулся из космоса!

Мышь на секунду остановилась и засеменила дальше.

«Вот кого точно не надо брать в космос», — подумал Хэл.

«Подумаешь, — хмыкнула мышь на бегу, — да по теории шести лапопожатий я моментально окажусь племянницей космической мыши!»

Cил совсем не осталось. Саша хотела лечь на белую кушетку рядом с Мией и закрыть глаза на целую вечность. Ясно, что война против мужа проиграна: нет оружия, союзников, денег, сил. Удивительно, как это Пол до сих пор не заблокировал кредитную карту. Это явно была очередная игра, и скоро она закончится.

Недавно Саша рассказывала психотерапевту, как однажды ночью лежала на газоне перед домом в разодранной пижаме, сплевывала кровь и вдруг заметила блестящий глаз в щели между перекладинами соседского забора. Встав на четвереньки, она подползла ближе, просунула в щель руку, и теплый язык скользнул по ее перепачканной ладони. Пес заскулил. Удивительно, в детстве она боялась больших собак, а тут не задумываясь протянула руку.

— Почему вы не обратились в центр помощи жертвам насилия?

— Мне не приходило в голову, что я жертва насилия, и я даже была счастлива. Жутковато звучит, правда? А еще всегда было страшно потерять Мию. Я ведь безработная иностранка. Я вечно не соответствовала этому прекрасному, удивительному миру. Немного недотягивала. Муж объяснял, что нужно сделать, чтобы исправиться, а я не понимала — тупая.

Так много всего было: правил, условий. Я путалась, а он уверял, что все просто, нужно только внимательно слушать. Муж ведь пожалел меня, потому что я до встречи с ним жила неприкаянно.

— Расскажите.

— Ой, я не знаю, что рассказывать. Просто понять не могла, как все устроить. Окончила университет, начала работать. Я искусствовед, и мать говорила, что с такой профессией вечно буду побираться, а получилось найти работу в одной компании, которая занималась оценкой антиквариата. Меня там пригрели еще с университета. В общем, моталась по командировкам и в разных странах пожила.

— И все равно чувствовали себя неприкаянно?

— А, да. Сначала я не понимала, пока не встретила Пола. Он ткнул меня носом. Сказал, что человек должен четко понимать, для чего он вообще живет, а я не понимала, не задумывалась тогда. Много работала, обитала среди людей искусства. У меня подруга, например, писала монографию о Шагале. Я Полу рассказала, а он сморщился: «Ты не умеешь отстраняться. Тебя чересчур увлекает чужая жизнь». Я подумала, что и правда, меня увлекает, я упиваюсь чужой жизнью — наверное, потому, что у меня своей настоящей нет. И еще его раздражало, что я постоянно смеялась. В детстве у нас дома тоже как-то не принято было хохотать. Считалось проявлением несдержанности. И мы с подружкой по дороге из школы, бывало, насмеемся, чтобы дома уже не хотелось. А когда я самостоятельно жила, то, знаете, все время было смешно. Я и смеялась. Пол переживал, потому что такое поведение — признак расстройства.

— Правда? Не знала, — улыбнулась психотерапевт.

— Ну, вот Пол статью мне показывал на эту тему из медицинского журнала. Знаете, я иногда смеялась даже над картинами. Например, я все знаю о художнике, могу рассказать, в какой период он работу создавал, что там и зачем, но обязательно байку какую-нибудь вспомню, или без повода смешно станет.

— Здорово! И потом за то, что вам было смешно от Пикассо, допустим, муж начал вас бить?

Саша теребила застежку на спортивной кофте. У нее задергалось правое веко и зашумело в ушах. Как же стыдно! Все, что приходится обсуждать, стыдно.

— Вы делились с кем-то своей бедой?

— Да, как-то попробовала поговорить с мамой. Она сказала, что я жутко себя запустила.

— И все?

— И все. Мы не близки.

— Когда вы приняли решение расстаться с мужем?

— Я еще не приняла этого решения. Мы по-прежнему живем в одном доме. Но я поняла, что он уничтожает меня, и все, что было раньше, — ложь. Меня озарило, хотя это озарение постоянно нужно восстанавливать и поддерживать. Вроде все мелочи соберу и по полочкам разложу, а потом опять все смешивается, путается. И еще. Не знаю, как сказать. Он как будто забирал себе то, чем я дорожила.

— Можете сказать, что именно?

— Сейчас. — Саша зажмурилась. — Представьте, что вы очень любите свою профессию, а человек, которому доверяете, постоянно говорит, что вы в своем деле ничего не стоите — так, сбоку припеку. Часто это звучит мимоходом, вроде шутки. Потом, в компании, ваш муж вдруг рассказывает почти слово в слово то, что рассказывали накануне вы, но выдает это за свое мнение, за свое знание. И ты стоишь раскрыв рот, потому что тебя нагло обокрали, но невозможно ничего доказать. На твои вопросы всегда готов ответ: «Милая, конечно, теперь тебе кажется, что ты все знаешь». А я знаю! Это я рассказала ему однажды, что Моне и Мане впечатлились плоскими, графическими работами японцев, и эксперименты с перспективой заметны у Мане в «Завтраке на траве». Я обратила внимание Пола, что Мане сильно укорачивает перспективу. Да, это не мое открытие, ничего сногсшибательного, но перед друзьями на вечеринке звучало эффектно. И, разумеется, я этого «никогда раньше не говорила».

— Когда вы это поняли? — Психотерапевт сбросила красивые замшевые туфли и забралась в кресло с ногами. На правой лодыжке Саша разглядела сложную татуировку — на руну похожа.

— Что?

— Когда вы поняли, что все рухнуло?

— Когда он чуть не задушил Мию.

— Вы уйдете от него?

— Да.

— По поводу озарений: полезно все записывать и перечитывать. Факты забываются, покрываются толстым слоем переживаний, а ведь за ними — правда. Записывайте, хорошо? Дневник поможет вам потом не вернуться.

— Не вернуться?

— Дело в том, что уход — это важный шаг, но не обязательно точка. Вам потом предстоит очень серьезно работать над тем, чтобы удержаться от возвращения. И мы будем наращивать силы уже сейчас. Не лукавьте, не пытайтесь рассуждать, почему муж ударил вас по лицу, пишите как есть: про то, что больно, страшно. Больше фактов. Даже если происходящее покажется вам абсурдным. Хорошо?

— Хорошо.

— А к уходу вам надо очень тщательно подготовиться. Быстро и тщательно. Я сейчас напишу вам все по пунктам. Но этот листок вы не понесете домой, вы выучите все наизусть здесь. Не обязательно запоминать детали, а важное останется с вами. Наша встреча сегодня закончена. Деньги можете заплатить секретарю.

— Знаете, доктор, на следующий сеанс я вряд ли найду деньги.

— Что ж, пока постарайтесь потратить оставшиеся на то, что я вам напишу.

Хорошо, что тогда ей вручили пошаговую инструкцию, иначе пришлось бы туго. И теперь инструкция помогла собраться с мыслями и силами.

Саша встала. Врач из медицинского пункта аэропорта что-то писала за столом. Мия тормошила новую подружку — тряпочную утку. «Странно, что она не хватилась своего зайца», — подумала Саша. Заяц сбежал от них в суматохе. Скорее всего, выпал по дороге через терминал, его подобрал уборщик и запихнул в мусорный мешок.

— Мия, нам пора устраиваться на ночлег. — Саша пригладила дочке волосы.

— Мы не полетим?

— Сегодня точно нет. Сейчас пойдем в гостиницу и отдохнем.

Врач оторвалась от записей, сняла очки и, вздохнув, посмотрела на Сашу. Саша заметила, какое у нее приветливое, спокойное лицо. Карие глаза, ровная кожа, красиво убранные волосы с легкой проседью. А еще — маленькие пухлые руки без колец и браслетов. Вдруг захотелось приложить эту руку к своей щеке и сидеть долго-долго с закрытыми глазами.

— Держитесь, деточка, — сказала врач. — Вы прекрасная мама! Такая умница! Все сделали вовремя и правильно.

У Саши задрожали губы. Так странно, что ее не ругают, ведь это она виновата, что не уследила, что позволила ребенку схватить чертовы леденцы, — негодная мать.

— Спасибо, — прошептала она и отвернулась.

Cовершенно незачем было оставаться в гостинице до вечера — вся работа сделана. Бо укоризненно смотрел на хозяина из-под кресла. Сколько бы ни фыркала девушка-администратор, а собака никому не мешает. Роберт сел в кресло напротив и включил телефон, чтобы еще раз пересмотреть фотографии. Если бы Нора разрешила общаться с мальчиками! Он ведь не посторонний человек — дедушка… А мальчики растут и не знают, что такое провести с дедом каникулы. Он бы сводил их к самолетам. Да он бы показал все самые интересные тайные места в аэропорту, куда никогда не попадет ни один пассажир!

Роберт задумался. И почему он так мало летал как пассажир? То ли не хватало свободного времени, то ли просто не было тяги к путешествиям. Жажду полета он компенсировал парашютами. Больше ста прыжков за всю жизнь! Вики нервничала, когда он отправлялся на летное поле не по работе. Она боялась, что останется вдовой, а получилось наоборот. Ни разу его не подвел парашют, и только однажды ее подвел крошечный тромб, который оторвался и не оставил шансов.

Роберт отключил телефон, поднялся с кресла и тихонько свистнул Бо.

— Нет, не через холл, дружище. — Он схватил пса за ошейник и направил в сторону технических дверей. — Там слишком много людей. Не будем нарываться. — Бо послушно направился, куда велели.

Оставив Бо на задворках гостиницы, Роберт вернулся в свою каморку, чтобы переодеться. Потом запер дверь и, против обыкновения, пошел в общий холл проведать кактус. Не так уж много на свете живых существ, которых мог проведать старый авиационный техник. Под подошвами ботинок со стесанными каблуками пружинил ворс нового ковра. Месяц назад постелили. Бригада рабочих попалась косорукая, и в одном месте вспучилось, но это если приглядываться, а так хорошо смотрится. И цвет подходящий — серо-голубой, и рисунок есть в мелкую шашечку. Вики бы, конечно, заставила переделывать, но она никогда не работала управляющей гостиницей. За дверью прачечной слышался смех горничных. Мир сжался, стал вроде капсулы, в которой есть все необходимое, даже цветущий кактус для души. «Спасибо, Господи! Ты все устроил».

В холле было пусто. Только девушка-администратор с красными щеками перебирала бумаги за стойкой и двое постояльцев на диванчике в углу — высокая светловолосая женщина и девочка лет четырех-пяти. Роберт прошел мимо прямиком к кактусу.

— Послушайте, неужели совсем ничего нельзя сделать?! — голос женщины прозвучал с таким отчаянием, что Роберт обернулся. Она рывком поднялась с диванчика и подошла к стойке.

— Я объяснила вам, мадам, мы не можем поселить вас бесплатно или в долг — такие правила. Ваша карта заблокирована. В здании аэропорта есть комната отдыха для пассажиров, час пребывания стоит…

— У меня в кармане одна мелочь, которой хватит на бутылку воды. Это все! Сколько раз повторять?!

— Простите, мадам.

— У меня больной ребенок!

— Простите, мадам.

— Позовите управляющего!

— Управляющего сейчас нет. Только завтра. Приходите завтра, — заученно тараторила девушка-администратор.

— Дедушка, а этот цветочек спит?

Роберт обернулся. Рядом с ним стояла девочка и показывала пальцем на кактус.

— Спит, детонька. — Он присел на корточки. Девочка внимательно посмотрела на него. У Норы такие же глаза — зеленые, как стеклышки, обкатанные морем! Только у девочки чуть косят, самую малость, но он заметил. Роберт приложил ладонь к левому нагрудному карману куртки — «сердце зашлось», как говорила его мать.

— А я сегодня опять почти умерла, — улыбнулась девочка.

— Как это?

— Из-за леденцов. Я иногда удушаюсь от разной еды.

Сердце снова толкнулось в грудную клетку. Он давно понял, что иметь такое чувствительное сердце — та еще морока.

— Мия! — позвала женщина. Она шла к ним, и новый ковер — серо-голубой в шашечку — пружинил под подошвами белых ношеных кроссовок.

— Мамочка, не плачь! — Девочка встрепенулась. Роберт заметил, как сразу сморщилось ее личико.

Женщина взяла дочь за руку и замерла. Она и не плакала. Стояла посреди просторного гостиничного холла, как статуя в музее. Роберт пригладил волосы. Он подумал, что Вики никогда не приглашала в дом посторонних, и в газетах часто печатают криминальные новости о мошенниках. Каких только проходимцев не встретишь. Он откашлялся.

— Вы извините, что вмешиваюсь. В гостиницах свои порядки, тут уж ничего не попишешь, но у меня найдется комната. Вы не бойтесь, я всю жизнь тут, в аэропорту. Можете вон у них спросить. — Роберт кивнул в сторону стойки администратора. — Переночуете, а там разберетесь. Денег не возьму. Собака у меня, но ее бояться нечего, не кусается.

Женщина внимательно посмотрела на него, потом обернулась к девушке-администратору. Та кивнула, подтверждая, что все правда. В этом взгляде в упор не было мольбы, отчаяния, растерянности. Роберту показалось, что она смотрит так, как привыкли смотреть решительные и хладнокровные люди, которым нужно прямо сейчас принять важное решение, рискнуть. Вики смотрела так на хирурга, когда отдавала Нору вырезать аппендицит, и не прогадала — руки у дежурного врача оказались золотые.

Роберт уже представлял, что удобнее всего будет разместить их в комнате Норы. И постельное белье у него есть новое, которое еще Вики покупала. Только паука из угла над шкафом надо прогнать, а то девочка испугается.

Леон обычно сразу засыпал в самолете. В воздухе ему всегда снилось что-то потрясающее, вроде путешествий во времени. Однако в этот раз рядом оказалась похожая на сухую ветку старушка, которой явно не хватало собеседника.

— Простите, я должна вам это сказать! — Старушка сверкнула новыми зубами. — Вы жутко похожи на моего правнука! Держу пари, вам двадцать пять!

Леон рассматривал попутчицу, отыскивая в ее облике те приметы роскоши, которые не очевидны порознь, а вместе дают впечатление «спокойного богатства» — так он это определял.

— Нет, мне немного больше.

— Хм, тогда вам тридцать! — возликовала старушка.

— Мне тридцать четыре.

«Какого черта! — мысленно возмутился Леон, продолжая улыбаться. — Сейчас я должен буду всю дорогу слушать мемуары».

— В общем, вы похожи на моего правнука, и это хорошо. Значит, мы подружимся. Вы ведь не собираетесь улечься спать? Поверьте, нет ничего лучше, чем болтать с незнакомцами в дороге. Хотите лакричных конфет?

— Нет, спасибо! Я как раз думал, что во сне время летит быстрее и…

— Как хорошо, что вы меня повстречали! — Мадам отправила в рот конфету. — Я должна вам сказать, что нельзя торопить время. Живите помедленнее и, главное, наяву.

Стюардесса в немыслимой шляпке (ох уж эти авиакомпании!) проверила ремни безопасности, улыбнулась Леону и наклонилась к его попутчице:

— Все в порядке, мадам? Может быть, плед?

— Нет, не надо. Позже мы с молодым человеком выберем напитки, а точнее — хлопнем виски.

— Непременно.

Самолет вырулил на взлетную полосу. Леон глянул в иллюминатор и увидел терминал, в котором коротал ночь на детской площадке. Он смотрел в ту сторону, пока самолет не развернулся. Сейчас начнется разбег, набор высоты. Леон закрыл глаза.

— Представляете, что я вам расскажу? — услышал он у самого уха.

— Что? — Вздрогнув, Леон открыл глаза.

— Не нервничайте! Мы уже в воздухе, — улыбнулась старушка. — Надеюсь, вы не боитесь летать?

— Нет, я не боюсь.

— Вот и славно. Ну не в космос же нас запускают. Хотя уже и там куча народу побывала. Представляете, я ведь старше первой женщины-космонавта! И теоретически вполне могла бы ею стать, потому что с детства увлекалась аэропланами. Точнее, не с детства. Это я загнула. В моем детстве были другие увлечения. Но с юности уж точно! А мой отец дружил с Орвиллом Райтом. Уилбур уже умер к тому времени. Фантастика! У них не было ничего, кроме мечты и упорства. Этого хватило, чтобы изобрести управляемый летательный аппарат. С ума сойти! — Попутчица Леона всплеснула руками.

— Однако в их родном городе первый полет «Флаера» остался незамеченным. — Леон решил понаблюдать, какой эффект произведет его эрудиция на мадам. — А в тысяча девятьсот шестом году вышла статья «Flyer or a liar?», помните?

— В утренней газете не доводилось читать, — засмеялась старушка. — Я все же не такое ископаемое. И в девятьсот шестом году мой отец еще даже не пригласил мою мать на каток в Петербурге.

Леон смутился. Он не хотел ее обидеть. Просто неуклюже пошутил.

— Кстати, меня зовут Агнесс.

— Леон.

— Знаете, кого я встретила в аэропорту, когда выходила утром из гостиницы?

— Кого же?

— Обыкновенного серого зайца. Он вышел из клумбы.

— В котелке и с тросточкой? — не удержался Леон.

— Почти, — засмеялась Агнесс. — Я подумала, что это знак. Вся наша жизнь состоит из знаков. Поэтому, когда я вошла в терминал и споткнулась еще об одного зайца, не удивилась ни капельки.

— В терминале? — спросил Леон и почувствовал, что «знаки» заставили его внутренне поежиться.

— Да. В терминале тоже есть зайцы. — Агнесс вытащила из-под сиденья сумку и порылась в ней. — Вот!

Она держала в руках тряпочного зайца с обвисшими ушами.

— Откуда он у вас?! — не сдержался Леон.

— Сам бросился под ноги. Я же сказала, что споткнулась об него.

— А вы можете отдать его мне? То есть продать, конечно.

— Вы коллекционируете зайцев? — усмехнулась Агнесс.

— Да, — уверенно ответил Леон.

Хэл не поверил своим глазам, когда увидел Агнесс. Он, прикрыв по обыкновению глаза, сидел в клумбе в ожидании сумерек. Вдруг кто-то нахально уселся ему на нос. Это была не Агнесс. На заячий нос приземлился паук. Он сосредоточенно починял свои сети после удачной охоты, но что-то пошло не так, и ловец мух свалился с листка. Хэл чихнул, заодно решил выглянуть в просвет между ветками и листьями. Тут он и заметил Агнесс у дверей гостиницы. Она ждала, пока носильщики уложат ее роскошные чемоданы в машину-перевозчик.

Хэл сразу узнал ее, хотя никому другому на его месте и в голову бы не пришло рассмотреть в даме весьма почтенного возраста ту девочку, которую Хэл встретил однажды. Давно. Очень давно. Это было после войны. Какой именно, Хэл не помнил. Или не знал. Имеет он право что-то не знать или не помнить? Аэропорту исполнилось тогда десять лет. Конечно, ни о какой гостинице и речи не было. Маленькая Агнесс в бархатном платье цвета мха стояла тогда рядом с красивой машиной. И ее блестящие вишневые туфли он тоже запомнил. Конечно, девочка была не одна. Рядом стоял пожилой мужчина в темном костюме и шляпе. Он о чем-то говорил с летчиком. Оба смеялись. Девочка явно скучала.

— Папа, ты обещал, что я полечу на новом самолете! — Она подергала мужчину в костюме за рукав. — Я не боюсь! Это ведь ты его придумал!

— Агнесс, машина еще не прошла все испытания. Тебе придется подождать, — засмеялся отец.

— Не вешай нос! — приободрил девочку летчик. — Еще несколько лет, и ты сможешь сесть за штурвал.

— Э-э! Минуточку! Я не давал на это отеческого благословения, — шутливо погрозил пальцем отец и обнял Агнесс за плечи.

— Тогда мне нужен шлем! Я хочу примерить шлем! — Она вырвалась и запрыгала, намереваясь стянуть с летчика кожаный шлем с очками.

— Прекрати, Агнесс! Мне неловко за тебя! — в голосе отца не было ни капли раздражения.

Летчик снял шлем и нахлобучил его на голову девочки, примяв кудри:

— Ну и как?

— Отлично! — Агнесс тут же натянула очки и, раскинув руки, побежала по полю. Ее вишневые туфельки мелькали в траве. — У-у-у-у-у!

— Вот увидите, она станет летчицей! Ну, или я на ней женюсь! — радостно сообщил летчик.

— Не особо удачная шутка, парень!

— А я не шучу. Всяко может быть.

Хэл тогда еле успел отпрыгнуть в сторону, иначе Агнесс точно споткнулась бы об него.

— Папа! Тут заяц! Настоящий заяц! — закричала она, размахивая руками.

Хэл опрометью кинулся к ближайшим кустам.

— В аэропорту еще водятся зайцы?

— Я хочу взять с собой в полет живого зайца. — Запыхавшаяся Агнесс обняла отца и запрокинула голову, отчего шлем едва не свалился.

— Я не против. Бери! Только для начала ему нужно пройти медицинскую комиссию…

— И отпроситься у жены, — засмеялся летчик.

«У какой еще жены?! — возмутился Хэл, который все отлично слышал. — Еще чего не хватало!»

Потом Агнесс вернула шлем и очки хозяину, побродила немного по полю, собирая букетик из клевера, и присела на траву, скрестив ноги по-турецки, совсем рядом с убежищем Хэла. Ее лицо, еще румяное от бега, стало сосредоточенным и серьезным. Хэл долго разглядывал девочку, а потом тихонько вышел из кустов.

— Ой, — прошептала Агнесс, повернув голову.

— Тсс, — сказал Хэл.

И вот он увидел ее снова, спустя семьдесят лет, если быть точным, а Хэл желал быть точным. Никаких сомнений — это Агнесс. Та самая. Хэл помешкал минуту и снова вышел к ней. Он всего лишь хотел узнать, удалось ли ей полететь на самолете, который построил ее отец, или она вышла замуж за летчика? Ну, и на всякий случай Хэл хотел предупредить, что готов к полету. Давно готов. И Агнесс может на него рассчитывать. Медицинская комиссия — это пустяки, а жены у него нет и не было.

— Матерь Божья! Заяц! — заголосила Агнесс.

— Прошу в машину, мадам!

— Эти гостиничные шоферы вечно влезают не вовремя! — пробурчал Внутренний Голос.

В кои-то веки Хэл с ним согласился.

В автобусе глаза сразу закрылись. Мия прижалась к маме и затихла.

— Ехать совсем недалеко, — прошептал Роберт.

— Она очень устала. — Саша пригладила дочери волосы.

Мия представила, как папа сейчас чистит зубы электрической щеткой с жужжалкой и ему не за кем бегать по комнатам, изображая гигантскую пчелу. Мия всегда удирала и пряталась под лестницей или с визгом карабкалась на кожаный диван в гостиной. Он был скрипучий и скользкий.

— Кого я сейчас ужалю? Ага! — догонял папа.

Потом Мия нажимала указательным пальцем на кнопку, щетка замолкала, и пчела оказывалась обезврежена.

С папой всегда весело играть, только нужно помнить правила. Например, нельзя плакать. Это плохо. А еще нельзя устраивать кучу-малу, когда папа думает или отдыхает. Но у Мии не всегда получалось угадать папино настроение. Иногда она промахивалась, и тогда папа очень расстраивался и каменел. Ей было стыдно за все свои глупости: за попытки вскарабкаться на папу, за шалости с едой. Мия не всегда знала, когда уместно строить в тарелке башенки из безглютенового печенья, а когда лучше тихо съесть ужин и выскользнуть из-за стола, потому что тарелка с едой могла полететь в стену, и мама потом тщательно убирала осколки, чтобы папа не поранился. Он любил ходить по дому босиком.

Автобус качался, урчал. Можно размякнуть в тепле, как вафельный рожок с подтаявшим мороженым. Все думают, что Мия спит, а она смотрит свой фильм про папу, про то, как было раньше.

— Мия, мы приехали, пора выходить, — прозвучал откуда-то с неба мамин голос.

— Давайте я возьму ее? — сказал собакин дедушка. Собака смотрела на Мию фиолетовыми глазами. Может, ей и не очень нравилось, что ее дедушка несет на руках чужую девочку, но собака не спорила, а послушно шла за этими людьми в темноту.

Мия вертела головой, пыталась рассмотреть все, что попадалось на пути, тем более что ярко горели фонари. Они шли гуськом по узкой гладкой дорожке к маленькому дому, похожему на пирамидку из кубиков. Мия умеет так строить: два кубика рядом, один сверху посередине и крыша. Крыша — это полкубика.

За калиткой оказался маленький двор. В темноте прятался стол, складные пластиковые кресла и огромные садовые качели. Мия улыбнулась. Ей тут понравилось.

Мама и дедушка тихо переговаривались, как будто боялись кого-то разбудить. В комнатах были странные низкие потолки и много старых вещей. Под потолком в гостиной вместо люстры висел самолет. Такого Мия еще не видела. Их с мамой поселили в маленькой комнате на втором этаже — в верхнем кубике. Ее детская в папином доме была огромным залом по сравнению с этой комнаткой. Мия вертела головой, попутно стаскивала тесные джинсы и кофту, отстранив мамины руки.

Дедушка принес ей несколько потрепанных детских книжек с желтыми страницами: «Дюймовочка», «Красная Шапочка» и «Золушка». Не было про мишку-путешественника, про доброе чудовище и про собачку. Но Мия помнила их наизусть.

— Ну вот, завтра почитаем, — сказала Саша и присела на краешек кровати.

Рядом с домом был небольшой парк. Хотя, если честно, неухоженные заросли шиповника, барбариса, орешника, вереска мало напоминали настоящий парк, но Бо настоящего никогда и не видел. Впрочем, среди зарослей прятались дорожки. Шарканье башмаков, постукивание трости, вздохи — эти звуки вливались в общий хор, дополняли птичий гомон, растворялись в шуршании листьев. Время от времени среди веток мелькали согбенные фигуры стариков и очень редко звенели детские велосипедики или шлепался о дорожку резиновый мяч.

Бо с дедушкой частенько бродили в парке — нельзя же все время сидеть в своем дворе или ходить на работу. В городе Бо не бывал. Что он там забыл?

В парке жили белки и ежи. Бо звал туда Хэла, но друг упорно отказывался. Он привык к своей клумбе. С ежами и белками Бо не церемонился. Нужно ведь как-то использовать инстинкты? Он мог загнать белку на дерево, а ежа заставить свернуться в клубок — пусть знают свое место. А больше ему и не надо ничего. Рвать белок в клочья он не собирался. Каждый раз Бо возвращался из парка домой с репьями на хвосте, очень довольный собой.

Однажды прямо к ним во двор из этого парка прилетела сова. Бо обнаружил ее случайно в зарослях черемухи. Надо сказать, гостья отлично умела маскироваться, сразу и не разглядишь — неприметная, маленькая, с квадратной головой. Будь Бо щенком, он бы не задумываясь принялся лаять и прыгать вокруг низкого дерева, но преклонный возраст сделал его терпеливым и рассудительным. Он научился созерцать.

Сова сидела не шевелясь. Она была абсолютно уверена, что пес ее не заметил, потому что совы-сплюшки совсем маленькие. А уж она-то — дока по части прикинуться веткой! Главное, не таращить желтые, как яичный желток, глаза, поэтому сплюшка зажмурилась. Бо усмехнулся.

С этого момента Бо и сплюшка делали вид, что они невидимки, точнее, сплюшка — невидимка, а Бо — просто старый бестолковый пес. Эта игра продолжалась довольно долго. Сплюшка успела даже поселиться у дедушки на чердаке. Дедушка тоже ее обнаружил, но, как и Бо, решил сделать вид, что никаких сов тут и в помине нет. Вечерами постоялица пела свое «сплю-у-у, сплю-у-у», а дедушка сказал Бо, что сов-сплюшек называют «маленькими герцогами» за их благородный вид. С тех пор Бо стал называть сову Герцог, хотя понятия не имел, какого она пола.

Бо хорошо относился к птицам, особенно к маленьким и певучим. Только ворон недолюбливал за наглость. Герцога он постепенно перестал держать за птицу. Это было существо, которое появилось в их с дедушкой жизни как недостающий пазл — маленькое чудо. Герцог освоился, по-прежнему считая себя невидимкой. Он летал по своим делам, возвращался, и жизнь шла своим чередом, пока однажды не случилась беда.

Дедушка с Бо шли по дорожке к дому с работы. Вдруг послышался странный шум — птичий гомон, но не тот, который предшествует устройству на ночлег, а тревожный и рваный.

— Раскаркались! — нахмурился дедушка.

Бо прибавил ходу, лапы сами понесли его на шум. Обогнув угловой дом, он увидел стаю ворон, терзавшую серый комок перьев. Герцог метался совсем низко над землей. Герцог! Бо кинулся на помощь. Залаял. Ворвался в птичий клубок и, клацнув зубами, вырвал чьи-то перья. Стая взметнулась и ринулась прочь. Сплюшка Герцог лежал на земле. Бо наклонился. От его дыхания пестрые легкие перышки на птичьей груди шевельнулись. Герцог открыл глаза. Они были не желтыми, а цвета корицы — тусклыми и печальными.

Теперь Герцог лежит под кустом черемухи. Каждый вечер Бо приходит к нему. Дедушка говорит, что на самом деле Герцог стал по-настоящему невидимым и летает теперь высоко-высоко, а под черемухой только горсть косточек на память о его земной жизни. Сплюшка стал похож на легкое облако. Бо то и дело поглядывал на небо, куда устремлялись тяжелые железные самолеты, и просил: «Ты уж поосторожнее, Герцог. А то засосет в турбину». Теперь понятно, для чего нужен космос, — чтобы там помещались те, кто перестает помещаться на Земле.

В квартире было холодно, впрочем, как обычно. Леон посадил зайца на стул в прихожей и постоял несколько секунд с закрытыми глазами, впитывая свой дом: запах старой мебели, деревянного пола, тиканье часов в гостиной, еле уловимые шорохи. Ему всегда нравилось возвращаться из путешествий. После всех приключений можно побыть в одиночестве и поклеить самолеты. Его звали в несколько клубов по авиамоделированию, но у Леона были свои цели и задачи — любая общая деятельность навевала тоску. Странно, но он легко обходился без единомышленников. Достаточно Нади, которая ворча перебирала хрупкие модели, когда вытирала на полках пыль. Она единственная, кому Леон разрешал их трогать, возможно, потому, что Надя и не спрашивала разрешения. Она делала свою работу и гудела, как старый холодильник. Три раза в неделю она отпирала длинным ключом блестящий замок на входной двери, тщательно вытирала ноги о жесткий коврик, шумно дыша, шествовала на кухню и распахивала окно — «духотища». Дом наполнялся ароматом сирени, но вовсе не с улицы — под окнами не было кустов. Запах Надиных любимых духов смешивался с запахом порошка для чистки акриловых поверхностей и сутки не выветривался. Дом радовался гостье, сразу откликался: скрипели дверцы кухонных шкафов, шумела вода, грохотали противни, которые Надя зачем-то каждый раз вынимала из духовки, удивляясь, что хозяин ничего не печет на таких шикарных противнях, — «да хоть бы посмотрел кулинарную передачу с английским поваром, интересно же».

В ящике стола лежали: резак, лобзик, наждачка, степлер, линейка, ножницы, термопистолет, паяльник, утюг, шило, надфили. Леон улыбался, перебирая инструменты. «Сначала спать, а потом можно немного поработать». Он задвинул ящик стола и поправил «Боинг» на полке: Надя, как обычно, поставила его не под тем углом.

Леон вдруг вспомнил, как отец возился со своими чучелами в мастерской. «Расскажите нам о профессиях родителей», — попросила как-то учительница в первом классе. Леон, опустив голову, промямлил, что его мать домохозяйка, а отец — таксидермист. «Кто?» — переспросила учительница. Леон не любил объяснять значение слова «таксидермист» и считал, что учительница достаточно взрослая, чтобы знать об этой профессии. «Мой отец делает чучела животных», — выдавил Леон, продолжая разглядывать свои белые гольфы. Кто-то из детей засмеялся: «Папаша-чучельник».

Леону казалось, что отца ничто не интересует, кроме мертвых животных. Глина для наращивания суставов, металлические каркасы, шкуры — все это было в мастерской. Отец корпел то над зайцем, то над головой кабана — чьим-то охотничьим трофеем. «Ты думаешь, легко сотворить зайца? — спрашивал отец, накручивая вату на каркас. — Ты попробуй поставить ему уши. А мимика! Никому не нужна мумия. Это должен быть живой заяц!» Леон стоял в дверях в оцепенении. Живой заяц должен бегать в лесу. У него должно стучать сердце. А отец хочет сделать живого из мертвого. Леону было страшно. «Папа — колдун?» — спросил он однажды мать. «Не говори глупостей! У отца редкая профессия. И всему он научился сам — без всяких университетов!»

Леон очнулся, когда зазвонил телефон. Кажется, он уснул на несколько минут. Или на час? Оглядываясь в поисках телефона, Леон мимоходом взглянул на свои ноги — просто голые ноги, никаких белых гольфов. Значит, сейчас ему точно не шесть лет.

На экране высвечивалось: «Эмма». Леон не сразу ответил:

— Да, слушаю!

— Почему ты так долго не отвечаешь? Чем ты там занят? Ты помнишь, что у Валентина завтра юбилей? Купи ему белую рубашку. Слышишь? И проверь, чтобы она была из хлопка. Сейчас всё делают из синтетики. Валентин научился переворачиваться, понимаешь? Он будет лежать в своем кресле в парадной рубашке. Ты же понимаешь, что я не могу ходить по магазинам. И не застегивай ему пуговицу на горле, когда будешь надевать рубашку, — воротник душит, и мальчика вырвет.

— Здравствуй, мама! — Леон прорвался со своей репликой в этот стремительный монолог. — Валентин умер десять лет назад.

— Купи брату рубашку! Ты всегда ненавидел Валентина! Зачем? Зачем мы усыновили тебя?! — Как всегда, все заканчивалось рыданиями и проклятиями. Леон нажал «отбой».

Надо сходить к врачу и выписать себе какие-нибудь новомодные таблетки для профилактики. Альцгеймер не спрашивает разрешения завладеть твоим разумом. Хорошо, что мать приняли в хорошую клинику, иначе пришлось бы нанимать сиделку и контролировать лекарства, врачей, уход. А так она была под присмотром в учреждении. Клиника очень хорошая. Леон платит сейчас, чтобы Эмме было тепло и сытно.

Погиб отец. Умер Валентин. Исчезла мать.

В верхнем ящике комода лежала стопка полотенец, салфетка, связанная крючком, и абонемент в бассейн на имя Виктории Ноэль — розовая картонка с крошечной фотографией улыбающейся женщины. На обратной стороне от руки было аккуратно вписано время занятий и проштампован год выпуска. Саша еще не родилась. В шкафу, откуда Роберт достал одеяла и подушки для нее и Мии, висели платья — каждое на отдельной вешалке.

— Вы можете разложить здесь вещи, — сказал Роберт, указывая на пустые полки. — Если нужны вешалки, я принесу свободные. Раньше это была комната дочки, а потом я тут все переставил. Она все свои вещи забрала, когда уехала. Занавески вот только прежние — Вики шила.

Саша обернулась к окну. Занавески были славные — кремовые в мелкий цветочек, с оборками.

Роберт осторожно сдвинул платья в глубину шкафа, освобождая место на перекладине.

— Какая красивая фотография! — кивнула Саша в сторону портрета на стене. — Такие молодые и счастливые!

— Да, свадебный фотограф постарался. А Вики все переживала, что перемудрила с прической. — Роберт улыбнулся и замер на секунду с одеялом в руках. — Я подарил ей золотые часы. Очень красивые. Она расстроилась и сказала, что ей некуда носить такие роскошные вещи. Тогда я предложил надевать часы просто так. И однажды она отправилась в них на рынок. А потом надела в роддом, когда рожала Нору. Вики очень хотела, чтобы я поехал с ней, но в этот день у меня было дежурство. Очень важный рейс, плохая погода. Я подумал, что Вики обязательно справится и все будет хорошо. Она всегда со всем отлично справлялась.

— Наверное, она хотела, чтобы вы держали ее за руку? — Саша расправила белую простыню на кровати.

— Наверное, — вздохнул Роберт. — А ваш муж держал вас за руку во время родов?

— Держал.

Да, Пол держал ее за руку, он шутил с акушеркой и взял на руки новорожденную Мию. Он плакал. Тогда Саша ненавидела себя за то, что сомневалась в этом прекрасном человеке с большим сердцем. Забирая их из роддома, подарил дорогущее кольцо. То самое, которое потом забрал и продал, чтобы расплатиться с долгами, потому что такая тварь, как она, не заслужила дорогих подарков. Тварь! Транжира! Он знал, что она проникла в его благополучную жизнь, чтобы пустить по миру. И если она продолжит расходовать воду в душе так же халатно, как делала в доме своих родителей, ему придется принять меры.

— Что с вами? — Роберт коснулся Сашиного плеча. — Уберите руки от горла, вы себя задушите.

Саша разжала пальцы.

— Извините, я просто устала и перенервничала.

— Я сейчас принесу вам теплого чаю с ромашкой. Вики всегда заваривала такой чай для успокоения. Знаете, о чем я жалею больше всего? Мне это уже не исправить, когда мы встретимся в другой жизни.

— О чем?

— Я ни разу не купил для Вики билет на самолет. Мы никогда не летали вместе в отпуск. Несколько раз она летала в гости к родителям с Норой, и билет она покупала сама. А я так и не собрался сделать ей сюрприз. Теперь, если мы найдемся на небесах, я уже не исправлю это. — Роберт улыбнулся. — Туда нас доставляют без билетов. У меня есть старый пес, а собачий век недолог. Я отправлюсь на тот свет, когда его не станет. Я уже все продумал. Главное, чтобы не наоборот, потому что за Бо некому будет присмотреть. Он любит вермишелевый суп, но никому ведь не будет до этого дела.

Саша натянула наволочки на пухлые подушки. В комнате густо запахло шиповником. Наверное, в шкафу, где хранится постельное белье, подвешен специальный мешочек с сушеными лепестками. Очень хотелось спать.

Хэл часто навещал Бо. Подумаешь, всего-то пропрыгать три километра вдоль дороги. Осторожность никогда не повредит, поэтому обычно Хэл отправлялся к другу ночью. Тем более что в соседнем доме жили его недавно обретенные приятели — два хомяка. Конечно, Хэла никто не пускал в дом, да он и не просился. Просто клетку с хомяками ежедневно выставляли на газон, вероятно, для того, чтобы сидельцы подышали воздухом. Одно время Хэл мечтал их спасти — открыть дверцу и даровать свободу, но хомяки, оказывается, никуда не собирались.

— Как вас зовут, ребята? — поинтересовался он, просовывая нос между прутьями. Нос не просовывался.

— Тебе какое дело? — фыркнул коричневый хомяк.

— Ходят тут всякие, — отвернулся серый.

— Вы что, гороха объелись?! Кто вас воспитывал?

— Сам ты гороха объелся. Нам покупают зерновую смесь в лучшем двухэтажном магазине с фонтаном.

— Меня зовут Хэл.

— А меня — Шоколадный Боб. Он — Серое Облачко.

— Что? — Хэл засмеялся. — Вы что — индейцы?

— Заяц, ты нормальный?

— Я — да. Ладно, пусть будет так. Хорошо быть воспитанным, образованным зайцем.

Хомяки насупились.

— Между прочим, мы не здешние, — заявил Шоколадный Боб.

— Да! — подтвердил Серое Облачко.

— Мы прилетели на самолете с Рози.

— Что? — Хэл смотрел с недоумением на двух обыкновенных, ничем не примечательных хомяков, которых всюду — пруд пруди. Они летали на настоящем самолете! Вот так запросто. У них были личные ветеринарные справки. Им закладывало розовые уши во время набора высоты и при посадке. Ни Бо, ни Хэл не удостоились такой чести, а эти комки шерсти со странными двойными именами парили в облаках. Хэл, конечно, понимал, что многие животные каждый день летают на самолетах, а избранные отправляются и в космос, и в этом нет ничего удивительного, но он их не встречал в обычной жизни вплоть до сегодняшнего дня.

— Эй, ты что уши повесил? — окликнул Хэла Шоколадный Боб.

— Все нормально.

— Ты никогда не летал?

— Нет.

— Ты чей-то или так себе — дикий?

— Хмм, дикий, наверное. И очень древний вообще-то.

— Ну, это заметно, — хихикнул Серое Облачко.

— А когда вы полетите в следующий раз?

Хомяки замешкались.

— Мы не знаем. Наверное, когда Рози нас заберет, — сказал Шоколадный Боб.

— Она привезла нас сюда, к бабушке, и улетела, но пообещала, что вернется. — Серое Облачко отвел глаза.

— Она точно вернется! Возможно, не завтра, но Рози заберет нас! Она очень добрая! И теплая! — Шоколадный Боб сделал грудь колесом.

— Послушайте, — тихо произнес Хэл после повисшего на минуту молчания, — если ваша Рози очень добрая, может быть, она согласится забрать и меня?

Хомяки переглянулись.

— Кхм, — подал голос Шоколадный Боб.

— Нет, вы меня неправильно поняли: я не претендую на вашу хозяйку. У меня есть мечта. Один летчик обещал вернуться за мной и взять в полет, но не вернулся. А я по-прежнему хочу в небо. Вдруг ваша добрая Рози возьмет меня в самолет и я поднимусь над Землей в железной машине? Только это, и все! Как только мы приземлимся, я сразу умру. Да! Честное слово! Со мной не будет хлопот. Я слишком долго живу. И уже не совсем понимаю зачем.

Хомяки молчали.

— Что ж, думаю, что Рози не имеет ничего против зайцев, — сказал Шоколадный Боб.

— Главное, что ты — не мадагаскарский таракан. Этих ребят она явно недолюбливает, — добавил Серое Облачко.

— Спасибо, — кивнул Хэл. — Дайте мне знать, когда приедет ваша хозяйка.

— Как? — хором спросили хомяки.

— Я не знаю. Пошлите в пространство какой-нибудь импульс, — предложил Хэл.

— Импульс? — переспросил Шоколадный Боб.

— Мы умеем посылать в пространство импульсы, но они не очень хорошо пахнут. — Серое Облачко старательно почесался.

— Делайте, как умеете, — махнул лапой Хэл.

С тех пор он регулярно навещал хомяков, чтобы не пропустить приезд Рози, и принюхивался к воздуху на предмет импульсов. Прошел год. Однажды клетка опустела. Хэл так и не дождался приглашения в полет. Оно и понятно. Кто в этой жизни доверяет хомякам?

— Ты куда, Мия?

— Я хочу писать. — Мия обернулась на мамин голос.

— Подожди, ты же не знаешь, куда идти, — прошептала Саша, сбрасывая тяжелое одеяло.

Мия совсем не боялась чужого дома. Только унитаз слишком большой.

— Я не хочу больше спать.

— Еще рано, Мия.

— Я тихонько посижу. Могу порисовать.

— Хорошо, порисуй. Ты голодная?

— Нет.

— Ну конечно, ты всегда сытая. Я прилягу еще на полчасика, а заодно посочиняю тебе завтрак.

— Хорошо. А я посочиняю разные истории.

— Если что, громко зови меня, я не буду закрывать дверь в спальню. Поняла?

— Поняла, — кивнула Мия.

Саша вытащила из детского рюкзачка бумагу, фломастеры, разложила на столе и поцеловала дочь в макушку.

— Обожаю целовать маленьких лохматых девочек!

— Дай-ка послушаю твое сердце. — Мия прижалась к Сашиной груди правым ухом. — Бежит-стучит, мамочка, даже очень громко.

— Ура!

В сторонке на подстилке сопел Бо.

— Собака добрая, но подходить к ней не надо. — Саша уже засомневалась, так ли уж хороша идея понежиться полчасика под одеялом и оставить ребенка рядом с чужим псом.

— Я не буду подходить, — легко согласилась Мия. — Я ведь не очень знакома с этой собакой. По ней могут скакать микробы и жучки.

— Блохи, — поправила Саша и улыбнулась.

Мия провела пальцем по зеленому бархату — остался след. Оказывается, на некоторых стульях можно рисовать пальцем.

Как только Саша ушла, Бо поднял голову. Девочка казалась ему забавной, и он был не против общения.

— Доброе утро! — поздоровалась Мия, обернувшись. — Слышал, мама сказала, чтобы я не подходила к тебе, потому что по тебе скачут и ползают жучки? Они называются блохи. У тебя много этих блохов? Сколько у них лап?

Мия решила, что это вполне подходящие вопросы для беседы с малознакомым псом.

Бо растерялся. Конечно, блохи время от времени заводились в его густой шерсти, тогда дедушка покупал специальное средство и тщательно их изничтожал. Так и говорил: «Пора изничтожить гадов». Сколько у блох лап, Бо, к стыду своему, не знал. Он просто выкусывал этих кровопийц или вычесывал левой задней.

Пока он раздумывал, подходит ли слово «гады» для беседы с маленькой девочкой, Мия уселась за стол и разложила перед собой разноцветные фломастеры. Похоже, тема блох перестала так уж сильно ее интересовать.

— Сейчас я нарисую зеленый круг. Вот!

Бо вытянул шею. С подстилки ему не удавалось разглядеть рисунок. Он заворочался, поднялся и подошел поближе, стараясь не очень громко цокать когтями по паркету. Помявшись у стола, он встал на задние лапы и, опершись передними о соседний стул, что категорически запрещал дедушка, сунул нос в рисунок.

— Это твоя голова. Сейчас я нарисую уши, шерсть, нос и глаза. — Мия старательно водила зеленым фломастером, высунув кончик языка.

Бо не мог понять, почему он на портрете зеленый, но вроде бы нельзя спрашивать об этом художника, потому что «он так видит». Вот у дедушки на стене висит картина с двумя синими женщинами и красной кошкой. Бо не выносит красную кошку, но ведь зачем-то она красная, а не серая, как у соседей.

— А теперь я нарисую тебе зайчика, — сказала Мия и взяла малиновый фломастер.

Бо вздрогнул: «Откуда она знает про Хэла?»

У малинового зайца были странные глаза: один большой, круглый, с длинными ресницами, другой был похож на загогулину. У Хэла с глазами тоже было не все в порядке.

— Зайчик потерялся в аэропорту, он теперь один. И мне надо нарисовать ему домик. У него будет еда, и никто его не запихнет в мусорку.

Бо посмотрел на Мию. Потом опустился на пол и залез под стол. Со стула свисали босые пятки. Бо потянулся и лизнул одну.

— Ой, щекотно!

Роберту снова приснился тот сон: раннее утро, он идет на работу сквозь туман, совершенно один, тишина. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется собака. Она увязывается за Робертом, скулит и поджимает хвост. А потом набрасывается и вцепляется зубами в ногу. Каждый раз, просыпаясь, он трет правую лодыжку, каждый раз думает, что мог бы сразу отогнать ее, ведь она снилась уже тысячу раз, и было понятно, что вцепится, так чего ждать.

Вики смотрела на него с фотографии на стене.

— Вот уж не знаю, к чему мне снится эта дурная собака. Я ведь не боюсь собак. Да она вроде и не совсем собака. Запутал я тебя, дорогая, прости. И главное — кусала во сне, а лодыжка болит наяву.

Сейчас он займется хозяйством: накормит гостей завтраком, порасспросит Сашу, решит, чем помочь. Понятно ведь, что им нужна помощь. День только начался, а уже казался наполненным важными событиями, делами, заботами, от которых не хотелось прятаться. Они не тяготили, а воодушевляли. Насвистывая, Роберт открыл створки старого гардероба. «Серую рубашку в клетку? Зеленую в полоску? Зеленая заношенная — у нее потерт ворот. Тогда вот эту — бежевую». Он снял рубашку с вешалки и замешкался. Вдруг кольнуло внутри.

— Вики, ты прости меня. Старый болван! Выбираю рубашки, как на именины. Просто кто-то посторонний в доме, я вроде как должен выглядеть прилично. Милая ты моя.

Последние слова он прошептал еле слышно.

Подошел вплотную к стене, прижался лбом к портрету жены и замер. Вокруг портрета были аккуратно развешаны его грамоты за добросовестную службу в аэропорту: десять грамот — не шутка. Каждая в отдельной рамке.

За дверью послышались голоса. Гости проснулись, дом ожил: шаги, звяканье посуды. Сердце вдруг застукало глухо, как будто ему стало тесно в груди, Роберт привалился к стене и закрыл глаза. В прошлом году врач на плановом осмотре сказал, что сердце работает идеально — минимальная изношенность, согласно возрасту. Вот и пусть дальше стучит, как следует.

— Вики. Нора, — прошептал он, снова глянув на портрет, как будто боялся напутать, обознаться — завязал узелок на память.

Да, сейчас он откроет дверь, пройдет в столовую, поцелует жену, потреплет за щеку дочь, которая сидит, надув губы, над тарелкой с кукурузными хлопьями. Он схватит горячий бутерброд, а Вики протянет чашку с кофе. И ему снова будет тридцать пять.

Роберт взялся за дверную ручку.

— Что ты наделала, Мия?!

— Я хотела цветок в волосы, как принцесса. Рина мне разрешала!

— Здесь нет твоей няни! Мы в чужом доме! Ты большая!

— Я маленькая!

— Большая девочка! Мне стыдно за тебя!

— Ты плохая! Я хочу домой! К папе! Я не буду пакостить, и папа будет добрым!

— Откуда ты взяла это слово?

— Это папино слово!

— Не все папины слова надо повторять!

Роберт остановился на пороге столовой. Мия зажала в кулаке пышный зонтик лососевой герани — та как раз только зацвела.

— Доброе утро!

— Простите нас, пожалуйста, — Саша попыталась разжать крепкие пальчики, — вот, сорвала и спрятала.

— Ничего.

— Я хотела угостить зайчика! — крикнула Мия и, вырвавшись из Сашиных рук, подбежала к Роберту.

— Нельзя делать все, что хочешь, в гостях! — Саша схватила Мию за футболку.

— Отпустите ее. — Роберт присел на корточки.

— Там ходил зайчик, — Мия махнула рукой в сторону окна. — Я хотела его угостить цветами.

— Ну и хорошо. Мы сейчас этот отросток в воду поставим, он корни даст, и заново посадим. Хороший план?

Мия смотрела на собакиного дедушку, будто прикидывала, стоит ли соглашаться. Знает ли Роберт, о чем говорит?

— Я хотела угостить зайчика, когда он опять придет.

— Ну и угостишь. Цветок-то завянет, а мы его спасем пока, а?

Роберт осторожно провел рукой по Мииной макушке со съехавшим набок хвостом.

Мия кивнула.

— Я хочу за все извиниться. — Саша нашла на полке стакан, подставила под холодный кран и забрала у Мии отросток. — Мы тут нечаянно стали вести себя как дома.

— Да что вы! У меня ведь не дворец, — перебил ее Роберт. Он так и продолжал сидеть на корточках и смотрел на Сашу снизу вверх. — Живите спокойно. Если что уроните или разобьете, так и ладно.

Мия обеими руками держала перед собой стакан, в котором плавала веточка герани:

— А когда у нее начнут корни отрастать?

— Спасибо большое за помощь! Даже не знаю, как благодарить. — Саша притянула к себе Мию. — Я просто растерялась вчера в гостинице. Столько всего навалилось. Срываюсь на ребенка.

— Вы кого-то боитесь? — спросил Роберт и выпрямился.

— А это еще что? — поинтересовалась Надя, держа за уши пострадавшего в путешествиях зайца.

— Игрушка, — пожал плечами Леон.

— Ваша?

— Пока да.

— Чудак человек. Тут приходили от соседей. Опять надо подписывать какую-то бумагу. Я сказала, что не знаю, когда вы явитесь. Этот старикашка с пятого этажа прямо не дает проходу. Делать людям нечего, надоедают со своими бумажками. Самому лет восемьдесят, поди, а туда же. Подавай ему новый забор вокруг дома. И что-то там опять не так с парковкой. Сто лет жить собрался, что ли? Хотя у вас тут прямо неприлично рано помирать. Бережете себя. Мне шестьдесят два, так я выгляжу старше его.

— Старше кого?

— Старикашки с пятого этажа. Вы меня не слушаете! — Надя яростно запихнула кроссовки Леона на обувную полку.

В своей белой футболке Надя была похожа на айсберг.

— Разберу ваш чемодан?

— У меня не было чемодана, спасибо.

— Знаете, что я вам скажу? — Надя нависла над Леоном, загораживая пути к отступлению. — Не женитесь на соплеменнице! Посмотрела я на ваших женщин. Ох! Ничего хорошего не скажу. Идет, ножками перебирает, а спеси!

Леон рассмеялся. Ему нравилось болтать с ней ни о чем, развалясь в кресле. Удивительно, именно она давала недостающее чувство защищенности и гармонизировала пространство.

— Я не собираюсь жениться. Усынови меня, Надя!

— Чего? Еще один оболтус на мою шею? Нет уж. Давайте как-нибудь сами. Вот подкоплю денег и перетащу своих. И чего я раньше не подалась на заработки? Муж у меня никудышный, правду скажу. Все говорил, что я толстая. Да разве я толстая?!

Надя подплыла к зеркалу и пригладила белую футболку.

— Ты не толстая. Ты корпулентная, — засмеялся Леон.

— Вы бы знали, как на меня заглядывается этот старикашка с пятого этажа! Старая образина! А знаете, куда я сегодня пойду? В музей! — Надя потрясла в воздухе тряпкой для пыли.

— О! Супер!

— Я ведь уже лучше говорю, правда? Вчера в кондитерской новенькая девчонка даже не поверила, что я тут всего год, а уже и акцента не слышно.

Леон опустил глаза. Надин акцент неискореним. Не слышать его может только глухой, но в этом вся прелесть.

Они пили кофе, болтали. Леон снова усадил ее в кабинете перед своей коллекцией. Он торопливо объяснял, каким будет следующий самолет. Рассказывал, что никогда не станет конструировать летающие модели на пульте управления — это баловство для школьников. Ему важно другое — детали, даже мельчайшие.

— Ты погляди, погляди! Это приборная панель! Ты видишь все эти рычажки? Они расположены точно так же, как на настоящем самолете.

— Божечки, да как такое сотворить? Это ж микроскоп нужен. Я уж не буду своими пальцами лезть.

Когда она ушла, Леон вернулся в кабинет, лег на пол и закрыл глаза.

«Сегодня позвоню Борису. Пусть придет и оценит коллекцию. А заодно посмотрит фотографии на пристрой». С его легкой руки работы Леона украшали многие каталоги и продавались. Время от времени он звал друга, чтобы услышать, какую сумму можно выручить за его самолетики. Леон давно не нуждался в деньгах, просто хотелось снова услышать, что дело его рук имеет и материальную ценность.

Игрушечный заяц смотрел на нового хозяина из коридора. Какая добротная романтическая история могла получиться из этой встречи в аэропорту. Наде бы понравилась. Можно было бы даже написать сценарий фильма, продать его, и Надя со своими подругами рыдала бы в зале кинотеатра в большом торговом центре.

— Надя, а вы могли бы написать роман? — крикнул он в сторону прихожей.

Никто не ответил.

— Ну, я не зна-а-аю, — изрек в своей обычной манере Внутренний Голос. — Сколько можно жить иллюзиями? Кому придет в голову тащить с собой в самолет старого облезлого зайца? Да с тобой хлопот не оберешься! Одних справок целую кучу собрать. Ну что тебе не сидится здесь? Да и вообще, давно пора отправиться к праотцам.

— К кому? — задумчиво переспросил Хэл. Последнее время он все меньше вступал в пререкания с Внутренним Голосом. Не все ли равно, что он там вещает?

— Ты помирать-то собираешься? — в этом вопросе не слышалось издевки, только сочувствие.

— Надо бы, только я не знаю, как помирают.

— Ну, кто как.

— Нет, я могу прыгнуть под машину, например. — Хэл подергал носом.

— Правильнее всего помереть от старости в свой час, — изрек Внутренний Голос со знанием дела.

— Тоже мне, советчик, — фыркнул заяц.

Было раннее утро. Хэл добрался до дома Роберта и Бо. Сидел во дворе под сиренью и ждал. Он не любил докучать кому-то своим присутствием и нарушать чужие планы. Пусть все обитатели дома выспятся. Возле окна первого этажа стояла скамейка, на которую упал первый солнечный луч, и Хэл забрался туда погреться. Устроившись в пятне света, заяц заглянул в окно. Сквозь прозрачные занавески была видна гостиная. За овальным столом сидела девочка и рисовала, а рядом Хэл разглядел косматую морду Бо.

— Ой, кто это?

— Девочка рисует, — сказал Внутренний Голос.

— Да вижу, что девочка, только откуда она тут взялась?

— В мире много чего происходит без твоего ведома.

— Не ехидничай.

Хэл прижал нос к стеклу. Потом не удержался и тихонько стукнул по стеклу лапой. Бо встрепенулся. Девочка подняла голову от листа бумаги и замерла с фломастером в руке. Оба смотрели прямо на Хэла. Бо улыбнулся другу и прошлепал к окну. Он прижал свой черный нос к стеклу.

«Ну и носяра!» — подумал Хэл.

Девочка оставила рисование и тоже присоединилась к друзьям. Прямо перед Хэлом появился ее аккуратный носик, приплюснутый к стеклу, и две испачканные фломастерами ладошки.

— Зайчик! Ты откуда? — Она водила ладонями по стеклу, как будто пыталась погладить Хэла.

Хэл плохо слышал ее голос, но видел, как шевелятся губы, и легко распознал вопрос.

— Я с аэродрома. К другу вот пришел.

— А мы с мамой сегодня спали у дедушки в доме, в верхнем кубике. А завтра мы полетим дальше. А потом полетим к папе. Он живет один в моей комнате. Ты не видел моего зайчика? Он убежал в аэропорту.

Хэл шевелил губами вслед за девочкой, пытаясь не пропустить слова и распознать их. Вроде бы все понял.

— Я тут к Бо пришел повидаться. А чужих зайцев в аэропорту не видал.

— Даже удивительно, что ты вспомнил про меня, — буркнул Бо, который оказался в стороне от диалога. — Это Мия. Они тут у нас поселились. Дедушка подобрал их в гостинице. Что-то случилось, — сообщил он Хэлу историю Саши и Мии.

Хэл закивал.

— Хочешь кушать? — поинтересовалась гостеприимная Мия.

— Ну, не так чтобы очень, — ответил, смущаясь, Хэл. Он и не помнил, чтобы его когда-нибудь кто-то угощал.

Неизвестно, разобрала ли Мия его ответ, но, спрыгнув с низкого подоконника, она направилась к цветочному горшку с лососевой геранью.

— Вот! — Пышная цветочная шапка на тонком длинном стебле качалась в ее руке. — Вот тебе красивый вкусный цветок!

Хэл отпрянул от окна. Он никогда не ел комнатные цветы. Да и через стекло это вряд ли возможно.

Надо было видеть морду Бо. Он замер, приоткрыв пасть от изумления. Девочка сорвала дедушкин цветок! Сейчас разверзнется крыша и на них упадет с небес огромный камень!

Почему-то в памяти постоянно всплывала одна и та же картина: аэропорт, она бежит в зону прилета, опаздывает и успевает как раз к моменту, когда Пол выходит из-за раздвижных створок в синей майке и белых джинсах. Он улыбается, оглядывая толпу, как будто рад всему на свете. Саша прислоняется к блестящей металлической колонне, боясь поверить, что все происходящее имеет к ней отношение. Именно ее сейчас обнимет этот прекрасный жизнерадостный человек. Пол что-то говорил, гладил ее по руке. Она прижалась к его плечу, вдохнула запах стирального порошка от футболки.

Она полюбила аэропорты! Вспомнила, как первый раз летела к нему в гости бизнес-классом. Что-то невероятное! Такая вкусная еда! Такие внимательные стюардессы! Шампанское. «Боже, Пол, зачем ты тратишь такие деньги?! Я умею летать экономом!» И снова в ответ улыбка человека, любящего целый мир сразу. Это позже она узнала, как можно любить целый мир, радеть за него и ненавидеть каждого отдельно взятого человека. Это позже его друг признался, что билеты в бизнес-класс для нее были куплены на подарочные сертификаты от авиакомпании, которые Пол выпросил у него в обмен на юридическую консультацию. Но это ведь была забота. Саша не видела ничего плохого в том, что жених придумал, как ее порадовать. Какая разница как.

Так вышло, что Бо почти не общался с другими собаками. Да их и не было в округе, кроме Бенджи. Но Бенджи — он вроде Хэла — такой же ископаемый. Когда Бо еще скакал вокруг дома щенком, Бенджи уже был старым валенком. Это не обидно — так его называет Бренда. То и дело из-за забора слышался ее хриплый голос:

— Бенджи! Бе-е-е-енджи!

Бренда сидела в кресле во дворе и курила. Бо хорошо знает о вреде никотина, поэтому совсем не удивляется тому, как выглядит Бренда — она абсолютно желтая и сморщенная.

— Что ты глазеешь на соседку? — посмеивался дедушка.

Несмотря на близкое соседство, дружбы с Бенджи у Бо не сложилось. А как дружить с абсолютно слепым и глухим псом? Но немощь Бенджи была на руку окрестным бродячим кошкам — они прокрадывались во двор Бренды и ждали подачек. Кошкам не отказывали. Бренда выставляла на крыльцо разноцветные пластмассовые тарелочки с кормом. Бо просовывал нос между прутьями забора и порыкивал для порядка, чтобы эти побирушки не вздумали сунуться к дедушке.

Когда-то у Бренды был муж. Он работал диспетчером в аэропорту. Диспетчер — это почетно и жутко ответственно. Оказывается, в небе есть такие же дороги, как на земле. Это только кажется, что там хватает места всем — лети куда хочешь. На самом деле самолеты двигаются по заданному маршруту, у каждого своя трасса. А диспетчер следит за движением самолетов с земли. «Он дирижирует полетом, — объяснял Бо дедушка. — А если что-то пошло не так и, не дай бог, самолеты столкнулись в воздухе, спрос с дирижера».

После крушения двух лайнеров, столкнувшихся в воздухе, был суд над диспетчером. Мужа Бренды приговорили к тюремному сроку. Бо не может всего этого помнить, он еще не родился.

«Как она горевала! И как держалась!» — качал головой дедушка. Бренда и Бенджи остались одни. Она улыбалась, курила, пересказывала Роберту новости из газет.

Однажды возле ее голубого забора остановилась большая машина. Из нее вышла женщина в черном костюме. Она толкнула калитку, вошла во двор. Каблуки ее блестящих туфель увязли в песке. Бренда сидела в кресле, пуская дым из ноздрей, и разгадывала кроссворд. Худые загорелые ноги торчали из клетчатых шортов, как две сухие палки, а желтый дождевик, раздувшийся вокруг невесомого тела, делал Бренду похожей на пластмассовый лимон. Курящий лимон — со стороны это выглядело забавно.

— Вы Бренда Мули? — спросила гостья, не поздоровавшись.

— Да, — Бренда обернулась. — Добрый день! Чему обязана?

— Жизни моей семьи! — Незнакомка стояла в нескольких шагах от кресла на одиноком квадрате садовой плитки.

— Простите?

— Нет уж! Я пришла посмотреть вам в глаза. Ваш муж убил мою семью. Я знаю, что он в больнице. Так вот! Этот номер с сердечными приступами у вас не пройдет!

— Кофе? Чай с мятой? — Бренда затушила сигарету.

— Подавитесь! — Женщина в черном костюме развернулась и направилась к калитке. — Чертов песок!

Бенджи, который шел, куда глядели его невидящие глаза, оказался у нее на пути. Он ткнулся лбом в незнакомую ногу.

— Уберите! — закричала женщина и отпихнула собаку туфлей.

— Иди сюда, Бенджи! — позвала Бренда.

Когда большая машина уехала, наступила тишина. Роберт, вернувшийся с дежурства, перегнулся через забор:

— Как дела, Бренда?

— Слушай, слово из тринадцати букв, вторая «е», — категория человеческого мышления, используемая для характеристики безграничных, беспредельных, неисчерпаемых предметов и явлений…

— Бесконечность.

— Ага! — Бренда встала с кресла и ушла в дом.

Мия вышла во двор. Она знала, что заяц где-то рядом. И пусть он выглядит как обыкновенный дикий, Мия точно знала, что он сказочный. В мире полно существ, которых Мия уже встречала в сказках. Вот у них дома под альпийской горкой в саду живет Земляной Человек. Если вечером выйти в сад и встать на нужном месте, будет видно, как Земляной Человек шевелится в своей земляной кровати. Сказку про него Мия пока не нашла, но она наверняка есть. Иначе откуда ему взяться в этом мире?

А уж всяких эльфов и фей на каждом шагу пруд пруди. Мия их регулярно зарисовывает. Рина говорит, что лица у всех Мииных фей похожи на огурцы. Да, похожи. А что такого? Если они и в самом деле такие. Кто сказал, что все феи в мире должны выглядеть как на книжных картинках? Есть и с огуречными лицами. А есть такой волшебник, который живет на кухне в корзинке. Он вообще выглядит как головка чеснока.

Мия села на садовые качели и стала смотреть в сторону дырки в заборе. «Если в заборе есть дырка, в нее обязательно должен кто-нибудь пролезть», — подумала она, и в дырку пролез маленький свалявшийся пес.

— Бе-е-е-енджи! — донеслось из-за забора.

Мия спрыгнула с качелей и подошла к гостю. Он стоял, покачиваясь на скрюченных лапах, и водил мордой.

— Это тебя зовут?

— Да, это его зовут, — засмеялась из-за забора колдунья в седых кудряшках.

Мия отступила на шаг и стала рассматривать соседку.

— А ты, случайно, не знакома с Земляным Человеком? — спросила она на всякий случай колдунью.

— С кем?

— С Земляным Человеком. Он живет в земле.

— Хм, может, и знакома, не припомню. — Колдунья нахмурила брови, задумавшись. — А зачем он тебе?

— Просто так. Я думала, вы из одной сказки.

— Вряд ли. А ты кто? Фея? Заколдованная принцесса? Гном?

— Гном?! — Мия замотала головой и насупилась. Ей очень хотелось сказать, что она фея, но язык не поворачивался. И в то же время совсем не хотелось признаваться, что она из обычной жизни.

— Погладь Бенджи, если хочешь.

— А у меня есть очень красивый замок с золотыми башенками, — на всякий случай сказала Мия и провела ладонью по жесткой собачьей спине.

— Я так и думала, — засмеялась колдунья.

— Ты знаешь, кто такой Грак?

— Чудище какое-нибудь о трех головах и с когтями?

— Ну, почти. Только с одной головой, наверное. Я его не видела. Он живет в моем папе. Когда Грак спит, папа очень тихий и добрый. А если Грак проснется, тогда начинается страх. Он управляет папой, как будто нажимает кнопки на пульте. Тыц-тыц — и папа кричит, тыц-тыц — и папа толкает маму.

— Я надеюсь, кто-нибудь победил этого отвратительного Грака? Кто-нибудь из скорой помощи, например? — спросила колдунья.

— Пока нет, — вздохнула Мия. — А у тебя есть подходящее заклинание?

— Я поищу, — пообещала колдунья.

В гараже пахло мышами. Роберт обошел машину, вынул из кармана носовой платок и протер зеркала. Он садился за руль раз в неделю, когда ездил в супермаркет. В остальное время выручал автобус. Сегодня они с Сашей и Мией поедут за покупками. Надо бы пропылесосить сиденья — вдруг собачья шерсть где-то налипла? В этот раз Бо останется дома. В углу гаража стояли два одинаковых детских автокресла, укутанные старым покрывалом для пикников. Можно выбрать любое для малышки, они новые.

Роберт тщательно пропылесосил и автокресло, закрепил на заднем сиденье, положил рядом подушечку и присел на раскладной походный стул, уперев локти в колени.

Однажды Вики уехала на два дня: мать попала в больницу. Роберт остался с Норой. Он только что отработал свою смену и как раз должен был отдыхать.

— Не забудь дать ей на ночь микстуру от кашля. А если будет плеваться, держи наготове тряпку.

— Плеваться?

— Да, она точно будет плеваться, — улыбнулась Вики. — Я на тебя надеюсь.

День прошел хорошо. Они с Норой гуляли и даже заехали в кафе, где он купил ей пирожное с кремовой розой, разрешил доесть его на улице, понятно ведь, что не усидеть, когда за большим окном — весна. Нора рвалась бегать по лужам в новых резиновых сапожках. Брызги летели во все стороны! Роберт то и дело отряхивал брюки и ждал, пока ребенок наиграется всласть. Вики порой упрекала его в чрезмерной мягкости по отношению к дочке, а он только улыбался: «Да ладно, какое детство без баловства». Он-то вырос в строгости, знает — каково.

Это же чудо, что у него есть настоящая семья и настоящий ребенок — девочка с черными кудрями и зелеными глазами, веселая, бойкая. Ночью она спит, раскинувшись в своей деревянной кроватке. Она кричит ему «папа» и машет сразу обеими ручками, подпрыгивает, кружится. Все в аэропорту знают, как он гордится семьей. Он — парень, которому вписали в медицинскую карту бездетность. А он — детный! У него есть Нора.

Они с Вики сходили на первое свидание, и она сказала: «Ненавижу ложь. У меня будет ребенок, не скоро еще, пока и не заметно. Так вот вышло. Отец не знает и не узнает, короче — нет отца. Подумай, оно тебе надо?» Роберт нечаянно посмотрел на пряжку посередине ее плоского живота. Пряжка была в виде цветка и стягивала тонкий золотой ремешок на талии. Вики заметила этот взгляд. Роберт покраснел, стоял перед ней, как дурень, и молчал, а сам-то знал, что делать дальше. Только и надо — договориться. «Может, девочка будет?» — сказал он тогда, глядя в сторону. «Может», — ответила она тихо. И они договорились: жить вместе, родить ребенка, который уже был, хоть и размером с фасолину, растить, любить. Какая разница, кто отказался быть отцом. Главное — он, Роберт, согласился без раздумий. На том свидании он сжал маленькую крепкую ладонь Вики обеими руками, потом поднес к губам и не хотел отпускать. Как ухватился за нее тогда, так и держался до последнего дня.

Все удивлялись, зачем было жениться через две недели после знакомства. Каждую ночь он просыпался, глядел на спящую жену, поправлял одеяло. Каждый день она клала ему на плечи руки, вставала на цыпочки и целовала в лоб.

Разглядывая пальцы, Леон думал, что именно такие руки были у его матери. Или у отца? А может быть, у него руки, как у деда по отцовской линии? Сколько усилий! Сколько архивов перерыто! Ни одной зацепки! Но так не бывает, чтобы человек оказался совершенно один на планете. Ладно бы от него что-то скрывали, хранили тайну усыновления — но нет. Отец и Эмма в самом деле ничего не знали о людях, которые произвели на свет этого мальчика.

Порой Леону казалось, что уникальную компьютерную программу он изобрел только для того, чтобы открыть собственную тайну. И название дал правильное — «Ключ». Он работал — открывал все, кроме нужного. «Ну бред! — Леон повторял это снова и снова. — У каждой задачи должно быть решение!»

Когда у друзей появились компьютеры, он познал зависть. Эмма не обращала внимания, а вот отец сразу смекнул, что при нынешней жизни нужно быть начеку: время летит, и кто знает, чем твой ребенок заработает на кусок хлеба, пусть возится с умной машиной. Никакие игры, смешные видео и запрещенные фильмы не интересовали Леона. Он сразу понял, что в руках удочка — ловись, рыбка, самая большая! До «Ключа» было еще далеко, но все, чем занимался Леон, запершись в своей комнате, было его предысторией.

— Чем увлекается ваш мальчик? — спрашивали знакомые родителей на вечеринках.

— Авиамоделированием, — отвечала Эмма, пригубив шампанское.

Честно говоря, у «Ключа» есть две «дочки» — «Отмычка» и «Открывашка». Леон гордился семейством. Теперь можно легко добывать любую информацию. Закрытых дверей и замков не существует. «Отмычку» он продал первой. Продал тем, кто предложил больше денег. Удивительно, но никаких угрызений совести после общения с серьезными покупателями в дорогих черных костюмах у Леона не возникло — товарно-денежные отношения без примесей, без рефлексий. Потом настал черед «Открывашки». Она досталась государственным мужам. Как они радовались! Наивные! А забавно получилось: раздать инструменты по добыванию информации двум антагонистам. Первое время Леон радовался удачной шутке, пока не осознал, что антагонизм — иллюзия. Но все равно было смешно.

Про «Открывашку» даже писали в газетах, без упоминания настоящего названия, разумеется. Там ей присвоили номер. А главное — до сих пор не довели до ума. Ведь Леон продал им только алгоритм. Детальную же разработку приберег до лучших времен.

А у «Ключа» пока нет цены даже за алгоритм.

C появлением гостей в доме стало слишком суматошно. И Бо не знал, куда податься: он то суетился вместе с остальными внутри, то выбегал во двор к Хэлу. Но, перекинувшись с ним парой слов, возвращался к людям. В небе по-прежнему гудели самолеты. Хэл запрокидывал голову, прижимал уши, смотрел, как белые полосы таяли на голубом фоне. Внезапно его осенило: а что, если попытать счастья и уговорить новых знакомых Бо взять его с собой в самолет? Они явно не задержатся здесь надолго. Что им тут делать с Робертом? О том, как Мия и Саша приехали сюда ночью из гостиницы, Бо успел рассказать другу в один из его визитов под сиреневый куст. Девочка показалась Хэлу милой и доброй — даже герань общипала, чтобы его угостить. А если ребенок такой славный, то и мать должна быть приличным человеком. По крайней мере, доброй. И желательно — защитницей дикой природы. У нее наверняка нет шуб в гардеробе. И, покупая в супермаркете еду, она обязательно кладет деньги в коробку для пожертвований бездомным животным.

— Ага, и вяжет свитера пингвинам, — по обыкновению, съехидничал Внутренний Голос.

— Тебя только не хватало, — буркнул Хэл.

— Ну уж простите! Я к вам не напрашивался. К кому меня определили, с тем и живу.

— А если бы при этом молчал…

— Что? Я и так все время молчу. А нам — внутренним голосам — молчать вообще не положено. Некоторые, между прочим, со своими существами и по ночам разговаривают.

— С кем разговаривают? С существами? — возмутился Хэл.

— Да, с вами. С существами! — подтвердил Внутренний Голос. — Все, я пошел.

— Куда?

— Куда надо!

Хэл помотал головой. Нет, этот Внутренний Голос совсем распоясался!

В дырку в заборе пролез Бенджи. Он ничего не видел и не слышал уже лет десять. Хэл любил поболтать со стариком:

— Привет, Бенджи! Как ты? Все живешь? И я все живу. Слушай, по-моему, я тебя еще не спрашивал. Ты вообще летал когда-нибудь на самолете?

Бенджи доковылял до сиреневого куста, поднял трясущуюся морду и уставился на Хэла. Глаза его слезились. Хэлу показалось, что он кивнул в ответ. Конечно, летал, а как иначе? Ведь Бенджи всю жизнь прожил в семье диспетчера. Хэл вздохнул.

— Ну ничего, у меня есть план. Самое главное — разработать план. А потом потихоньку его исполнять, — проговорил он, поглядывая на пса.

Бенджи снова будто бы закивал, потом развернулся и тяжело поковылял к забору.

Тут дверь в дом открылась, и на веранду вышла Мия. Она катила за собой красный чемодан с Микки-Маусом.

— Ты далеко? — донеслось из дома.

— Я уеду к папе!

Вышла Саша. Она присела на корточки перед дочкой и стала шептать что-то ей на ухо. Потом они обнялись и вернулись в дом.

Хэл замер. План работал. Теперь он точно знал, как попадет в аэропорт и в самолет — в красном чемодане.

— Ой! Умру со смеху! — не унимался Внутренний Голос. — В чемодане он поедет. Без воздуха? И на первом же досмотре тебя вытряхнут оттуда. А знаешь, на экране, где показывают содержимое чемоданов, пограничники увидят зайца изнутри. Вот потеха-то!

— Куда ты там собирался? Вот и иди!

Каждый раз, когда тренькал телефон, Саша вздрагивала. Она знала, что рано или поздно Пол позвонит с незнакомого номера. Он заблокировал ее карту, следующий ход — появление. Какое счастье, что Пол не знает, где они. Был момент, когда ей мерещилось, что муж следит за ней. С нынешними технологиями это легко устроить. Слишком уж легко он отступил! Чересчур смиренно принял их отъезд. Но она помнит его глаза, когда подписывала полиции документ о ложном вызове, — не простит. Да он и не прощал никогда раньше даже пустяков, с чего вдруг начинать?

Полицейский тогда указал пальцем на сумму штрафа в графе, где нужно было оставить подпись. Саша кивнула. Их было двое — молодые парни в форме, крепкие, ладные, как в кино. Она вспомнила, как виновато улыбнулась им.

— Давайте мы вас все же подвезем? — спросил тот, который помогал с заполнением бумаг. — Думаю, вашему мужу по-любому стоит посидеть в тишине, пораскинуть мозгами. Давайте чемодан!

Он резко выбросил вперед руку, чтобы перехватить ручку чемодана из Сашиной руки, и Саша отшатнулась, чуть не раскроив голову об угол кухонного шкафа.

— Понятно, — сказал второй полицейский.

Cобаку с фиолетовыми глазами в супермаркет не взяли. Бо остался дома. Он поплелся на свою лежанку за дверью, улегся и спрятал нос в лапы.

— Мы вернемся, не бойся, — помахала ему Мия.

В машине у дедушки было совсем не так, как у папы.

— Дедушка, а почему в твоей машине пахнет лошадкой? — Мия поморщилась.

— Да вроде бы не пахнет, — покраснела Саша.

— Нет, пахнет! У меня хороший нос. Он все унюхивает! У папы в машине пахнет, как у нас в большом шкафу, — сладко и горько.

— Это она про духи, которыми пользуется мой муж.

— Может, и пахнет у меня в машине лошадкой, ведь в автомобильном моторе много лошадиных сил, — попробовал пошутить Роберт.

Мия радовалась, что они едут за покупками. В супермаркете можно побегать между стеллажами, забраться в тележку, порыться в корзинках со всякими мелочами.

Как только Роберт припарковался, Мия стала рваться из заточения и дергать ремни.

— Куда ты торопишься? — нахмурилась Саша. — Не забывай, что мы с тобой покупок не делаем!

— Я буду все рассматривать и бегать!

— Ну уж не надо! Потом на детской площадке побегаем.

— На какой?

Роберт открыл дверцу машины и протянул руки, чтобы вытащить Мию из кресла:

— Давай я тебя вызволю?

— Я сама! — Мия отстранила его руки.

— Молодец! Ты очень самостоятельная.

— Мамочка, вытащи меня, пожалуйста!

Когда они шли к дверям супермаркета, Роберт тоже хотел взять Мию за руку, как Саша, но маленькая ладонь выскользнула и спряталась в кармане. Это папа должен держать ее за левую руку, когда мама держит за правую. Вдруг люди подумают, что Роберт — ее папа?

В супермаркете было прохладно и просторно. Мия тут же вытребовала себе тележку и покатила ее в хозяйственный отдел.

— Мама, а мы купим вот эти стаканчики с утятами?

— Мы ничего тут не купим, моя хорошая. Давай договоримся, что будем только смотреть? Кто увидит больше всяких интересных штук, а?

— Давай попросим у папы денег?

— Не сейчас.

Саша с Робертом остановились у прилавка с овощами, а Мия завернула за угол и стала изучать заколки для волос. Рядом стояла кудрявая девочка. Она была старше и крупнее Мии.

— А мне купят вот такую заколку с бабочкой, — деловито сообщила она, не поворачивая головы.

— А мне тоже купят, — не растерялась Мия.

— Тебе не купят, потому что я первая эту заколку выбрала.

— Мне купят заколку с пони и вот эту — с собачкой, — не расстроилась Мия.

Кудрявая девочка немного растерялась от такой покладистости.

— Мы уже взяли кока-колу, — сказала она, четко проговаривая каждое слово, — целых две больших бутылки!

— Как хорошо! — Мия захлопала в ладоши и засмеялась. — Как хорошо, что мне нельзя кока-колу. Я буду от нее толстой и некрасивой. А может быть, умру. У меня есть замок с золотыми башенками!

Кудрявая девочка нахмурилась и оттеснила Мию от заколок.

— Твой замок некрасивый.

— Красивый, — снова засмеялась Мия. — Я точно знаю!

— Зато у тебя нет вот такой помады!

Девочка достала из кармана блестящий футляр, сняла крышку и вывинтила красный столбик.

— Какая красота! — всплеснула руками Мия.

— Хочешь?

— Да. Я буду красить губы куклам.

— Тогда иди и возьми вон там! — Девочка махнула рукой в сторону полки с косметикой.

— Я не могу. У мамы нет денег.

— Видишь красную бумажку на полке?

— Да.

— Читать умеешь?

— Нет. Но я знаю букву «М».

— Вот и хорошо. Там написано, что сегодня можно взять помаду бесплатно.

— Правда?

— Иди бери и положи в карман, как я.

Мия не стала уточнять, почему она должна положить помаду в карман и ни в коем случае не доставать до самой кассы. И на кассе не доставать. Вот будет сюрприз для мамы. Она обязательно разрешит ей накрасить губы. Раз у них нет денег, значит, надо брать в магазине то, что дают бесплатно.

Мия нашла Сашу у полок с хлебом. Она держала бумажный пакет с круассанами.

— Мама, это твое? Ты что, будешь есть круассаны? — Мия прижала ладошки к щекам.

— Буду, — неуверенно сказала Саша.

— Мама, ведь круассаны едят только женщины-поросята?

— Какие еще женщины-поросята? — переспросил Роберт.

— Просто папа не разрешает маме есть круассаны, потому что мама может превратиться в поросенка, — объяснила Мия.

— Папы здесь нет! — сказала Саша. Она присела на корточки перед дочкой. — Не все, что говорит папа, — правда. Обзывать человека свиньей — это подло! Это же грубо! И обидно! Понимаешь?

— Понимаю, мамочка. — Мия обняла Сашу за шею.

— Ну, кажется, мы наполнили тележку. На кассу? — улыбнулся Роберт.

Мия сунула руку в карман и потрогала гладкий футляр с помадой. Она помогала маме и Роберту выкладывать продукты на транспортер, не путалась под ногами и ничего не просила. Она прошла через кассу к раздвижным дверям и громко «запищала» на выходе.

В доме снова стало привычно тихо. Бо поворочался на собачьем матрасе. Как странно: только он придумал, кому поручить дедушку, когда настанет пора помирать, как вдруг жизнь набрала скорость и неожиданно вынесла их обоих за пределы привычной колеи. «Так и поверишь, что мы все внутри игры», — зевнул Бо. Хэл наверняка согласился бы присмотреть за Робертом. Какая ему разница, в какой клумбе жить, жил бы здесь, под сиреневым кустом.

Теперь дедушка суетится вокруг новых жильцов и, кажется, собрался молодеть. Надел парадные брюки. А гостям-то что? Они переведут дыхание и улетят на каком-нибудь самолете, благо их тут в избытке под боком. Девочка хорошая, да и мать ее тоже, только они совсем не из их с Робертом жизни. Даже Бо понимает это, а вот дедушка прихорашивается и бодрится. Зачем?

Бо чувствовал, что засыпает. Ему уже почти снилось бескрайнее поле, по которому можно бежать и бежать до горизонта, как вдруг в дверь постучали. Бо рыкнул и неохотно потрусил на стук.

— Эй! — раздалось снаружи. — Твои не скоро вернутся?

Бо сразу узнал голос Хэла.

— Не скоро. Уехали в супермаркет. — Бо шумно поскреб задней лапой за ухом.

«И почему они мои? Мой тут только дедушка», — подумал он.

— Ты, это, впусти меня на минутку. Мне надо кое-что проверить, — попросил Хэл.

— Интересно, как это я тебя пущу, сам подумай. Меня вообще-то заперли.

— Да от кого тебя запирать? У вас и воровать нечего. А сбежать ты все равно не планируешь.

— Не бурчи. Раз положено запирать дом, пока нет хозяев, значит, так надо. А чего ты там страдаешь? Холодно, что ли?

— Не холодно. У меня дело есть.

— Какое?

— Теперь уже все равно, ты же заперт.

— Говори давай, не темни.

— Да ладно…

— Запасная дверь на задвижке, я ее осилю, — перебил Хэла Бо.

— Вот! Другой разговор! — Хэл повеселел. — Я хотел примерить чемодан.

— Чего? Какой чемодан?

— Девочкин. На колесиках. Я ведь помещусь туда, как думаешь?

— Не уверен, что они отдадут тебе чемодан. — Бо поскреб задней лапой бороду. — Да и тесно в нем. Живи лучше у нас в гараже.

— Я не жить в чемодане собрался, я хочу договориться с девочкой, чтобы она меня взяла, когда полетит на самолете…

— Ну и дурень ты, Хэл! — Бо снова не дослушал друга. — Тебя же вытряхнут из чемодана при входе в терминал. На первом досмотре.

За дверью повисла тишина. Бо понял, что друг обиделся. И что за привычка обижаться на правду? Причем так делают абсолютно все. Стоит только сказать, как оно есть на самом деле, в ответ тут же прилетает «ты мою мечту угробил». Ну, или что-то в этом духе.

— Ты мою мечту угробил! Почти! — наконец-то отозвался Хэл.

Бо улыбнулся и закивал:

— Я тебя предупреждаю.

— Меня уже один знаток всего на свете предупреждал, — буркнул Хэл.

— Внутренний Голос?

— Он самый.

— Я свой отключил лет пять назад.

— Как это?

— Да не помню уже. Так ты зайдешь? — Бо вернулся к главной теме разговора.

— Ну, если впустишь. Ты же не веришь в меня!

— Да какая разница? — хмыкнул Бо. — Главное — ты в себя верь. Пошли к кладовке. Знаешь, где дверь?

— Знаю.

Легко справившись с задвижкой, Бо открыл дверь кладовки, и Хэл оказался в доме, где до сих пор еще не бывал. Он огляделся.

— Проходи, не стесняйся.

— Я лапы об траву вытер. Они чистые, — на всякий случай предупредил Хэл.

— Пошли. — Бо направился в гостиную.

Хэл вертел головой и разглядывал человечью обитель.

— А я бы тут жить не смог, — вздохнул он. — Уютно, но тоскливо.

— А тебя и не зовут, — усмехнулся Бо. — Нам с дедушкой нравится. Мы как-то не пробовали жить под кустами и начинать не хотим.

— А где чемодан? — спросил Хэл.

— Подожди, успеешь. Вот тут я сплю. — Бо кивнул на матрас. — Приляг.

Хэл прилег из вежливости.

— Вот тут у меня вода и корм. Сегодня дедушка не варил суп, но надеюсь, завтра у него пройдет помутнение рассудка, и я получу свою миску с вермишелью, а картошку я не ем, оставляю дедушке.

Хэл попил из поильника и понюхал хрустящие шарики в миске:

— Еда у тебя, конечно, та еще.

— Много ты понимаешь, — заступился за торговую марку «Толстые животики» Бо.

— А где чемодан? — снова полюбопытствовал Хэл.

— Наверху, пошли. Я вижу, ты упрям, как тысяча зайцев.

Забравшись на второй этаж, Бо толкнул носом дверь в ту комнату, где гостили Мия и Саша. Повсюду лежали их вещи. От дедушкиного порядка не осталось и следа. Чемодан Мии стоял в углу.

— Вот он! — обрадовался Хэл.

— Ну давай, давай, полезай, — ухмыльнулся Бо.

Для начала чемодан нужно было положить на пол, а потом открыть крышку.

— Ты умеешь открывать такие чемоданы? — Хэл выжидательно смотрел на Бо.

— Честно говоря, нет.

— Надо пробовать, — уверенно сказал Хэл и толкнул чемодан. Он качнулся на колесиках, но удержался вертикально. Еще толчок. Бо решил помочь другу, и дело пошло. Как хорошо, что маленькие девочки обожают украшать все подряд, в том числе вешать на застежки чемоданов брелоки. Бо уцепился зубами за брелок в виде желтого одноглазого человечка и потянул — замок поддался, молния поползла, и чемодан открыл свою пасть. Хэл не мешкая залез внутрь, благо никаких вещей там не было.

— Ну как? — усмехнулся Бо, глядя на друга в чемодане.

— Отлично! А теперь закрой меня. Я хочу, чтобы эксперимент прошел в чистом виде.

Бо толкнул носом крышку чемодана, и она послушно накрыла Хэла.

— Теперь застегни, — послышался его глухой голос.

— Зачем? И так понятно, что чемодан для тебя не вариант — ты задохнешься раньше, чем тебя докатят до терминала.

— Я не задохнусь. Тут довольно места и воздуха, мне хватит, — настаивал Хэл.

— Да пожалуйста. — Бо снова зацепил зубами брелок и потянул молнию обратно. Он очень старался, но, когда до полного закрытия оставалось несколько сантиметров, молния вдруг запнулась и намертво застряла. Бо подергал ее туда и сюда — ничего. Он заволновался: что делать?

— Эй! — окликнул его пленник.

— Сейчас. — Бо снова подергал брелок и понял, что его собачьих умений не хватит, чтобы вызволить друга. Хорошо, что чемодан застегнут не наглухо и есть небольшое отверстие для воздуха — сантиметров десять. Вылезти в него нереально, а дышать — вполне. Повозившись в несколько заходов с чемоданом, Бо лег рядом, чтобы подумать над случившимся. Спустя минуту донесся звук мотора — во двор въехала машина.

Еще раз перечитав письмо со штампом госучреждения, Леон развалился в глубоком кресле, закрыл глаза и закинул ногу на подлокотник. Он с детства любил так сидеть, когда закидывать ноги на подлокотники можно было разве что тайком. Поэтому и кресла теперь покупал с толстыми мягкими валиками, а не с деревянными ручками. Кровать с самым лучшим анатомическим матрасом, тяжелые одеяла, ковры с длинным ворсом, бархатные подушки — пусть все в доме будет простым и мягким, даже глупым, но теплым, как кокон. А еще никогда не подбирал пары и комплекты, любил старые, пожившие вещи с историей, но не уникальный антиквариат. К чему этот выпендреж?

— Зачем вам эта рухлядь?! Вон, молью проедено! — Надя возмущенно тыкала пальцем в проплешину на мягкой спинке стула. — Чего накупать разноперого, как с барахолки?

— Разноперого? Барахолка? — хохотал Леон. Ему нравились Надины словечки.

Ей не понять: все это уже кому-то принадлежало до него, и теперь можно построить свое прошлое, присвоив чужое, вместе с подточенным жучком комодом. Вещи из магазина — безликие, упакованные в целлофан, пахнущие клеем — не давали ощущения дома. А как нравились Леону благотворительные магазинчики, куда внуки сдавали бабулины щербатые сервизы, пыльные вазы, фарфоровые статуэтки! Вот где раздолье.

Снова зацепка, которая может ничего не дать, ну, или дать ответ на главный вопрос: откуда он взялся в том супермаркете на пересечении двух шумных столичных улиц? Кто оставил его, завернутого в женскую синюю куртку, в продуктовой тележке? Куртка была новой, с биркой, в карманах пусто. Тележка стояла в самом укромном уголке супермаркета за витриной с пирожными. Когда продавщица выкладывала очередную порцию кексов с малиной и решила обойти витрину, чтобы оценить экспозицию со стороны, она задела коленом тележку со свертком и ойкнула. Принялась тереть больное место, уставившись на чужие покупки. На чулке поползла стрелка. Как же захотелось пнуть эту тележку! День не задался. Женщина сдержалась. Отвернулась и снова придирчиво оглядела нарядную витрину. Если все продавцы начнут пинать тележки, у магазина сложится дурная репутация, и, как пить дать, урежут премии. В тележке за ее спиной зашевелился сверток. Задвинув подальше шоколадные пирожные (она не любила горький шоколад), продавщица еще раз выровняла кексы и, обернувшись, снова наткнулась на тележку. На этот раз оранжевая пластиковая ручка уперлась в живот. Это совсем не больно, потому что милая женщина в форменной шапочке и жилетке никогда не изводила себя диетами. Ее раздражали эти вездесущие покупатели, которые вели себя в супермаркете как дома, — какая-то разиня бросила тележку и болтает, наверное, с подружкой в рыбном отделе. Продавщица откатила тележку к хлебным полкам и тут застыла от ужаса: синий сверток зашевелился, из него показалась крошечная ручка и будто бы погрозила ей кулачком. Пакет с белыми булками, сыр для пиццы, упаковка бумажных полотенец, младенец — это уж чересчур! И он наконец-то дал о себе знать громким криком. Леону был месяц.

Он слышал эту историю миллион раз. Разговаривал с той самой продавщицей, которая давно вышла на пенсию и каждый день кормит лебедей на берегу пруда в доме для престарелых. Толстые лебеди ее очень любят. А пруд там был довольно унылый, с затхлой зеленой водой. Леон как-то перевел деньги на счет богадельни, и пруд почистили. Он помнит их первую встречу. Пожилая женщина в зеленом драповом пальто долго рассказывала Леону о своей троюродной сестре, как та в детстве съела ее рождественские пряники и вообще вела себя ужасно, да так плохо и кончила, выйдя замуж за бандита. Потом Леон выслушал подробное описание витрин в супермаркете, в котором пожилая женщина проработала четверть века, когда еще не была пожилой. И наконец-то добрались до младенца. Она очень хотела забрать его себе, но на ее шее был брат-инвалид. Если честно, она до сих пор жалеет, что не решилась. Была еще причина — один человек, который вот-вот должен был сделать ей предложение. Она уже купила кримплен на свадебное платье. Да только этот человек оказался обманщиком и уехал на юг с кассиршей из их супермаркета. Лучше бы взяла ребеночка. Он был таким славным.

У Леона были документы из полицейского архива, больницы, приюта — ничего вразумительного. Надо отдать должное Эмме и отцу — они тоже искали. Долго. Потом бросили. После рождения Валентина Эмма мечтала найти настоящих родителей Леона, чтобы вернуть им мальчика под предлогом зова крови. Она быстро разочаровалась в этом ребенке, он так и не стал родным, ничего между ними не произошло, а Валентину она нужна была целиком.

И вот снова письмо. Точнее, это справка из архива о том, что был еще сотрудник социальной службы, о котором как-то забыли, — Бренда Мули. Вот так, вдруг, из пустоты, возник еще один человек, который видел его младенцем. Бренда давно вышла на пенсию и исчезла.

Зазвонил телефон.

— Да. Рад слышать, Борис!

— Как насчет того, чтобы перебрать твои самолетики?

— Конечно! Я подготовлю коллекцию.

Леон быстро попрощался с другом, забронировал авиабилеты туда, откуда только что прилетел. Он называл это «петля»: когда приходится возвращаться назад в точку, где все уже произошло.

— Бренда Мули, — повторил он вслух. С помощью «Открывашки» Леон бегло просмотрел медицинскую карту Бренды, ее счет в банке, школьный аттестат какого-то безумно далекого года, ну и так — кое-какую информацию о муже, скончавшемся от сердечного приступа в тюремной больнице.

Роберт осторожно прикрыл входную дверь, чтобы не клацнуть громко замком. Он взял Бо на поводок и пошел к автобусу, как обычно. Снова будний день, и в гостинице у него полно дел. Бо тащился рядом. Автобус ходил четко по расписанию, а Роберт никогда не опаздывал. Они с Бо за пять минут добирались до остановки размеренным шагом — все было рассчитано. Сегодня на полпути Роберт остановился, присел на корточки и обнял собаку. Минуту они не сходили с места. И что это он расклеился? Тревожно и муторно на душе, а вместе с тем счастливо. Разве так бывает? Он будто смотрел на себя со стороны и видел тридцатилетнего темноволосого мужчину с крепкими руками и доброй сотней прыжков с парашютом за плечами. Бо лизнул хозяина в лоб. Стало легче. Теперь нужно просто прибавить ходу.

Вчера в супермаркете пришлось объясняться с охранниками. Что и говорить, история не из приятных, когда у ребенка из кармана вытаскивают украденную вещь. Мия так плакала и возмущалась! Она потащила Сашу за руку к красной табличке в отделе косметики, уверяя, что там написано про бесплатную помаду.

В итоге все благополучно разрешилось, их простили и отпустили. Саша молча шла к машине, Мия всхлипывала, вытирая красное, мокрое от слез лицо краешком футболки, и причитала:

— Папочка, папа.

Роберт пытался всех утешить. Говорил то, что положено в таких случаях, про «всякое бывает» и «пустяки». А еще ему хотелось вытянуть из Мииной ладошки растянутый край футболки и прикрыть оголившийся живот — больно уж беззащитный, как у ежика.

— Господи, спаси! — прошептал он им в спины, когда Саша быстрее зашагала к машине.

Подул ветер и погнал по парковке пустой стаканчик из-под кофе. Он ткнулся в колесо большого автомобиля и притих. Шумная семья загружала в багажник пакеты с покупками. Двое кудрявых детей хохотали, бегали вокруг могучего отца, теребили мать за край длинной рубашки бирюзового цвета, пронзительно-яркой среди обыденности, как капля неразведенной масляной краски на цементном полу. А кончик шелкового платка, ловко обернутого вокруг головы, трепыхался, как флажок. Кисти ее рук непрерывно двигались с изяществом и грацией, упаковывая еду, поглаживая детские макушки, снимая ворсинки с футболки мужа. На самом деле повторяли движения прабабок, танцующих на женской половине или за закрытыми дверями спален. Роберт мельком глянул на Сашины руки и сразу отвел взгляд, не позволяя себе сравнений.

В машине Саша достала из рюкзака пластиковую коробочку, открыла, посмотрела на содержимое, потом на Роберта:

— У меня заканчиваются лекарства, а без них я не человек. Это антидепрессанты. Мне нужен врач, чтобы выписать новый рецепт.

Роберт сжал руль и вздохнул:

— Что ж, я могу спросить в медпункте в аэропорту, где найти специального врача.

— Простите, Роберт! Так стыдно! Вы и правда совершенно не должны нам помогать.

— Мы — люди. И должны ими оставаться не только в церкви на Пасху, раскланиваясь с соседями. Не плачьте. Мы найдем врача. И обязательно решим, как быть дальше. Все можно решить, пока человек жив.

— Хотите, я приберу дом? Знаете, как хорошо я навожу порядок! Я мою пол разноцветными вискозными салфетками, без швабры и этих ужасных тряпок. Я не пропускаю углы и протираю под мебелью. И люстры я помою обязательно, и кухонные шкафы, и сантехнику — я отлично умею это делать!

Роберт растерялся. Он и сам любил наводить чистоту: пылесосил и вытирал пыль раз в неделю, вытряхивал половики. А вот на мытье окон приглашал кого-нибудь со стороны. Не так уж и дорого получалось.

— Знаете, мне это сейчас очень нужно! — Саша схватила его за рукав куртки.

— Завтра у меня рабочий день. Хозяйничайте.

Дверца автобуса открылась, и Бо первым запрыгнул в салон.

— Привет, Роберт! — кивнул знакомый шофер. — Все бегаешь?

— Не сиднем же сидеть.

— Чистая правда! Ты ведь лет на десять старше, а моторчик-то работает. Тикает, поди, без перебоев. — Шофер глянул в зеркало заднего вида. — Мне вот надо работу эту бросать. Никакого здоровья! Не хочется от инфаркта скопытиться раньше времени, так?

— Да уж. — Роберт прошел в глубь салона, чтобы закончить разговор. Но было приятно, что шофер заметил, как исправно работает у него моторчик.

Возле гостиницы они с Бо вышли: «Сегодня подстригу газон у центрального входа». А еще новый управляющий придумал установить в холле стену из живых цветов, когда ящики с землей вмонтированы в специальный каркас, который должны привезти со дня на день. Нужно прикинуть, сколько растений купить.

Роберт прошел через холл мимо коричневых кожаных кресел, занятых постояльцами. Девушка-администратор уткнулась в компьютер за стойкой, но, когда Роберт взялся за ручку двери, ведущей в подсобки, услышал ее писклявый голос за спиной:

— Простите! Вас ждут!

Роберт обернулся. В холле было пусто.

— Кто? — переспросил он.

— Я, — ответил мужчина, поднявшись из кресла за колонной.

«Какая аккуратная бородка», — приметил Роберт.

Конечно, Бо можно обвинить в предательстве за то, что он ушел и оставил Хэла в чемодане, когда Роберт, Мия и Саша вернулись. Но, с другой стороны, что он мог сделать?

Хэл устроился в чемодане и затих. Воздуха хватало, его розовые ноздри как раз упирались в прореху. Тесновато, конечно, но терпимо, тем более вечно он тут сидеть не будет. Да и что эти несколько часов по сравнению со всей его жизнью?! Даже не миг. Главное — не напугать девочку. Можете представить, что в вашем чемодане спит настоящий заяц, а вы-то уверены, что там никого? Отодвигаете чемодан с прохода, решаете заглянуть, не завалялись ли внутри грязные носки после поездки. Напевая, открываете застежку — вжик, а вместо носков…

Хэл слышал, как Мия бродила по комнате, причитая:

— Папочка, папочка, забери меня отсюда! Я буду хорошая Мия. Я хочу в свой домик.

«Тэкс, если девочка так просится к папе, а папа далеко, значит, скоро они отсюда уедут, потому что обычно матери не выносят слез своих детей и делают все, чтобы их детеныши не ревели», — подумал Хэл. Уж он-то насмотрелся такого за свою жизнь в аэропорту. Значит, надо успеть договориться с девочкой.

Мия еще долго бродила вокруг чемодана, всхлипывая и тоскуя по папе, потом отвлеклась, занялась чем-то и, наконец, вышла из комнаты.

Хэл поворочался в чемодане, а потом прикрыл глаза и незаметно для себя задремал. Ему снилась всякая всячина из прошлого, самолеты, суета аэропорта. Однажды он видел делегацию, которая встречала настоящую принцессу. Принцесса вышла на трап, огляделась, помахала собравшимся. На ней был легкий брючный костюм, а светлые волосы трепал ветер. Хэл не разглядел лица, хоть и пялился во все глаза, сидя за аккуратно подстриженной туей. Рядом стояла парочка пассажиров, которая тоже пялилась и не обращала внимания на облезлого зайца.

— Господи, неужели это она?! — шептала женщина, прижимая ладони к щекам.

— Конечно, она. Смотри! — теребил рукав супруги высокий очкарик.

— Она святая! А вот муженек ей достался! — Женщина скривила губы.

— Перестань. Муженек, в первую очередь, монаршая особа.

— Да ты знаешь, она единственная настоящая в этой картонной семейке!

— Чшшш! Прекрати! Имей уважение!

— К ней! Только к ней! Боже, какой костюм! Она образец элегантности. А детки как похожи на нее! Особенно старший.

Хэл слушал этот диалог и радовался, что ему выпало увидеть живую прекрасную принцессу, которую все любят.

…Чемодан грохнулся плашмя на пол. Сердце заколотилось у Хэла в пятках, он открыл глаза и хотел рвануться вперед, но только наткнулся лбом на пластиковую стенку. Кто-то сопел совсем рядом и дергал застежку.

— Мама! Чемодан не открывается! — Хэл услышал голос Мии.

— Перестань дергать! Ты сломала застежку!

— Это не я! Так было!

— Зачем тебе чемодан?

— Я хочу сложить туда одежду. Мы ведь скоро поедем к папе?

— Я сообщу тебе, когда нужно будет собирать вещи. Не отвлекай меня, я мою холодильник.

— Я не хочу здесь жить! Я хочу к папе и домой! Открой чемодан!

После короткой паузы Хэл услышал спокойный и вкрадчивый голос Саши:

— Хорошо, я открою тебе чемодан, дорогая. Ты сможешь положить в него вещи. Пусть они хранятся там в порядке, да?

— Да, — буркнула Мия.

— Черт, как же заело замок! Подожди, я принесу свечку. Надо натереть замок парафином. Должно помочь.

Хэл услышал удаляющиеся шаги Саши. Мия все еще была рядом. Она молчала. До Хэла доносилось только ее сопение. Он вжался в дно чемодана и замер. Что сейчас будет? Через несколько минут его обнаружат.

— Вот, сейчас я натру застежку, смотри.

— Дай мне потереть, — потребовала Мия.

— Хорошо, держи. Води вот здесь. Нажимай сильнее. Так, давай попробуем открыть.

Хэл затрясся. И вдруг пришло спасение — в дверь внизу позвонили.

— Оставь мне свечку, — попросила Мия.

— Хорошо, ты потри еще, а я сейчас посмотрю, кто пришел, и вернусь, — сказала Саша и заторопилась вниз.

— Сейчас замочек откроется! Уш! Пуш! — торжественно произнесла Мия. Наверное, это было самое действенное заклинание в ее коллекции, потому что застежка поддалась: вжииииик. И Хэл на свободе.

Занятия в первом классе музыкальной школы ставили в основном до обеда, а зимой неожиданно поменяли расписание. Саша показала маме дневник, в который учительница вклеила бумажный квадратик: «Уважаемые родители Саши С., со следующей недели занятия переносятся на вечернее время. Специальность в 19:00 по вторникам и четвергам. Просьба не опаздывать». Значит, вместо розового и хрустящего чистым снежком утра будет ночь.

— Что ты от меня хочешь? — Мама сняла очки и подняла голову от тетради с конспектами. — У меня, между прочим, студенты. Я в восемь только из института выхожу. От музыкальной школы до дома два шага.

Саша стояла, опустив голову, и разглядывала завитушки на ковре. Она знала, что у мамы студенты, что они «вымотали ей все нервы», что мама «вкалывает». Как ей в голову пришло просить встречать ее, взрослую семилетнюю девицу, из музыкальной школы? Зимой всегда рано темнеет, можно и привыкнуть. А снег так и должен громко хрустеть под сапогами в тишине — хр-хр-хр. Он и под ногами прохожего за твоей спиной так же хрустит. А розовая трансформаторная будка — это трансформаторная будка, а не домик привидений, как уверяли мальчишки из класса. Когда папа вернется из командировки, можно попросить его встречать. Только маме не говорить.

После занятия Саша вышла на улицу в темноту. Мимо шла пожилая женщина с собакой, и Саша пристроилась за ними, придумывая историю, как будто это ее бабушка и они вышли на вечернюю прогулку. Вовсе и не страшно. Фонари горят. Надо дойти до поворота, потом обогнуть детский сад, хоккейную коробку, пробежать мимо домика привидений, то есть трансформаторной будки, а там уже рукой подать до дома. Женщина с собакой перешли улицу на светофоре, никуда не сворачивая. Саша остановилась в недоумении. Но кто сказал, что случайный попутчик доведет ее до самого подъезда? Ничего, сейчас появится другой. Саша шла вдоль ограды детского сада. А с другой стороны ограды кралась тень. Сквозь редкие прутья Саша хорошо видела черную фигуру и слышала — хр-хр-хр. «Только бы не перелезла сюда, ко мне». Саша облизала губы и прижала к себе папку с нотами — потрепанный сборник «Легкие пьесы для фортепиано». Папка еле застегивалась. «Тень-тень-потетень, выше города плетень, тень-тень-потетень, выше города плетень». В голове крутилась только что разученная песенка. Если повторять смешные слова, почти не страшно. Главное — скорее добежать до угла, а там уже дом. Саша изо всех сил перебирала ногами в скользких сапогах, вроде бы неслась что есть мочи, а ограда все не кончалась. Вдруг сапоги разъехались на раскатанной мальчишками ледяной проплешине, и Саша упала.

— Ой, не соседка ли наша тут отдыхает? — услышала она над собой знакомый голос. Потом разглядела лицо с бородой и улыбнулась. Сколько раз она здоровалась с этим дедушкой у подъезда и гладила черного пуделя на кожаном поводке.

— Там кто-то ходит. — Саша махнула варежкой в сторону детсадовской площадки.

— Конечно, ходит. А что сторожу не ходить? — засмеялся сосед. — Давай-ка, подымайся, голубушка.

— Дедушка, а почему Саше одной разрешают из музыкалки ходить? — спросил мальчик в смешных очках с заклеенной линзой.

Потом они шли втроем, смеялись, и мальчик с таинственным именем Аристарх поглядывал на Сашу восхищенно — большая, сама шла домой в темноте. С тех пор она знала, что ее встретят, потому что расписание у Саши и Арика совпадало до самой весны.

Когда заяц, кряхтя, выбрался из чемодана, Мия ойкнула и прижала ладошки к щекам. Это людей, которые никогда не встречали фей с огуречными лицами, не знают Земляного Человека и Грака, может потрясти живой заяц в чемодане, а уж ей не привыкать. Тем более она почти сразу узнала старого знакомого.

— Ты мне потом расскажешь, как забрался в чемодан, а сейчас прячься скорее под кровать, потому что мама скоро вернется, — зашептала Мия и приподняла краешек стеганого покрывала.

Хэл замешкался. Он не хотел сидеть под кроватью. Там темно, пыльно и скучно. А у него были еще дела снаружи. Но Мия не предлагала никакого выбора.

— Ну давай, посиди там немножко, а потом я тебя спасу. — Мия подтолкнула Хэла под тощий зад.

Хэл протиснулся под кровать. Он решил положиться на судьбу, ведь ему почти ничего не нужно от жизни, кроме полета. Именно сейчас старику казалось, что до исполнения мечты лапой подать.

Мия легла на живот и заглянула под кровать:

— Это твой домик. Я принесу тебе еще вкусных цветов, если хочешь. Только сначала скажи, кто тебя заколдовал?

Хэл подергал носом.

— Я хорошо разбираюсь в колдовстве, — продолжила Мия. — Я легко расколдовываю всех в детском саду. Только папу пока не смогла, потому что Грак очень сильный. Иногда он пускает слюни из папиного рта, они как пена от зубной пасты, представляешь? Он очень хитрый. Когда вокруг люди, то он сидит тихонько, как будто его нет. И папа тогда всем улыбается.

Мии нравилось, что заяц ее внимательно слушает, ей давно нужно было кому-нибудь подробно рассказать о своих наблюдениях.

— А еще я не хочу здесь долго жить. Роберт хороший, но пусть он живет без меня и без мамы. Я хочу в свою комнату. Перед нашим домом — травка. Там можно бегать и валяться. Мы скоро полетим на самолете к папе. Он пришлет нам деньги, и мы уедем. А к бабушке с дедушкой не поедем. Бабушка все время кричит на маму на своем языке. А дедушка болеет — он, когда дышит, свистит: «Ссс-ссс». Хочешь, я возьму тебя с нами? И ты полетишь на самолете. Тебе просто нужно быть рядышком, когда мы будем уезжать. Например, сидеть в кустах во дворе. Хочешь, я повешу на ветку красный флажок, только надо его раздобыть. — Мия засмеялась.

Саша все не возвращалась. Наверное, она была занята внизу или уже позабыла о том, что они с Мией воевали с чемоданом.

— Посиди тут на всякий случай, а я схожу к маме, — прошептала Мия. Она прокралась на носочках к двери, выскользнула на лестницу и, свесившись с перил, посмотрела вниз.

Леон пристегнул ремень безопасности, глянул в иллюминатор и усмехнулся: «Забавно. Ты можешь купить свой собственный самолет, а вместо этого сидишь и не знаешь, куда пристроить ноги в экономклассе. Сейчас заверещит младенец, старушка справа начнет вспоминать, что с ней стряслось в тысяча девятьсот восьмом году, а толстяк слева обязательно захрапит и навалится на плечо всей тушей».

Однако младенцы вели себя вполне пристойно. Справа на этот раз сидела молодая девушка в наушниках, слева — худой старик в вязаной шапочке. Поди разбери эти религиозные группировки с их атрибутикой. Леон еще в школе определился со своим отношением к Богу. Когда его спрашивали о вероисповедании, он говорил, что верит в себя, и на этом сразу пресекал дискуссию. Осмелел он не сразу, оглядываясь на псевдокатолическое Эммино воспитание, но в конце концов надоело. Старик уставился в одну точку, то и дело шевелил губами. «Ну и хорошо, — подумал Леон. — Пусть молится, так и время пролетит без пустых разговоров».

Все чаще он задумывался, как увязать в одну все свои жизни. Ему казалось, что наступит время, когда он выберет самую удобную и правильную, пока он то клеил модели самолетов, то болтал с Надей, то обсуждал очередной законопроект местного правительства с соседом, то поддакивал случайным знакомым, что спасу нет от налогов, то играл на бирже, покупал антиквариат, занимался благотворительностью.

У Леона не было друзей. Такой симпатичный парень с отличным чувством юмора, а друзей нет. Когда занялся фотографией, легко и быстро влился в профессиональный круг, прослушал курс о художественной фотографии, изучил, что могут камеры, купил все лучшее и начал новую игру.

— Отличная штука!

Леон накручивал на «тушку» объектив и не сразу среагировал на комплимент девушки с синими волосами.

— Да, пришлось продать дедушкин домик. Вот, позволил себе.

— Туда ему и дорога, — ответила девушка.

— Кому?

— Домику дедушки. Меня зовут Беата.

— Очень приятно. Леонард.

— Прекрасное имя.

— У вас тоже.

Беата снимала капли росы, муравьев, пушинки, былинки, хлебные крошки. Она с радостью уходила в микромиры, обустраивалась там, любовалась стрекозиными крыльями и тычинками.

— А самолеты вы не снимаете? — поинтересовался Леон на следующем занятии.

— Нет. Авиация — не моя тема. Хотя если кто-нибудь предложит поснимать самолет с ноготь, тогда конечно.

Леон засмеялся. Ему понравилась идея построить самолет с ноготь.

После занятий они шли пить кофе и болтали «о пустяках» — так Беата определяла любые темы. Леон узнал, что ей двадцать четыре года, что она живет одна, что недавно выписалась из клиники неврозов, потому что с ее наследственностью «немудрено туда загреметь».

— Биполярка. Пустяки, — махнула она рукой и втянула с шумом половину кружки латте через трубочку. — У меня куча болезней, одна другой хлеще. И мне почти ничего нельзя. Вот латте нельзя, но я нарушаю, потому что как жить, если не нарушать?

Леон наблюдал за ней. Ему нравились синие волосы, белые футболки и клетчатые рубашки, заправленные в джинсы с высокой талией, всегда чистые и аккуратные ботинки. Перед ним была серьезная и совсем не скучная девушка. Очень самостоятельная. Казалось, Беате все равно, обратят ли на нее внимание, похвалят или осудят. Она всегда сидела в последнем ряду и мало говорила. Не задавала вопросов лекторам. Однажды Леон подумал: а не показать ли ей коллекцию самолетов?

— А что, тебе не хватило денег на приличный телефон после продажи дедушкиного домика? — спросила она однажды, кивнув на его плохонький.

— Я равнодушен к телефонам. Мне все равно, — засмеялся Леон.

— Вижу, ты поставил на кон все, что у тебя было. Даже если дедушкин домик — вранье, ты ведь отдал последние деньги за оборудование? — Беата почти никогда не улыбалась.

— Почему ты заговорила об этом?

— Потому что я должна тебя предупредить, чтобы ты не тратил последнее.

— Предупредить о чем?

— Ну, я сейчас нарушу твои личные границы, как сейчас модно говорить, но почему бы и нет? — Беата сидела напротив, уперев подбородок в ладони, и смотрела на Леона с жалостью. — Дело в том, что у тебя недостаточно таланта для большой фотографии.

— Что?

— Да. Не обижайся. Ты отлично справляешься, и камера прекрасно работает. И тебя будут приглашать на съемки. Да и в галереи брать наверняка будут. Но ты ремесленник, Леонард. У тебя нет сияющего шара внутри. Понимаешь?

— Что? — Леон замер. — Какой еще шар? Чушь, честное слово. Я не верю во всякие там энергии и шары.

— Ты просто очень хорошо делаешь свое дело, и не больше. Так понятнее?

Леон и сам знал, что она права. Но даже если и так, он будет заниматься фотографией ровно до тех пор, пока это имеет для него смысл.

Самолет набрал высоту. Соседи сидели смирно. Девушка в наушниках то и дело поглядывала на Леона и «случайно» задевала то рукой, то ногой. Это было мимолетно и не доставляло ему неудобств. Он даже разглядел ее лицо, совсем не похожее на Беатино.

Беаты не стало внезапно. Никто не знал, что произошло. В группе повздыхали один день и забыли. Леон тоже скоро забыл.

— Какая милая игрушка, — не выдержала девушка с наушниками, кивая на облезлого зайца, выглядывающего из рюкзака Леона.

— Да, я с детства путешествую с этим зайцем. Ему уже много лет, как и мне. А уж сколько он летал… — Леон улыбнулся.

— Какая прелесть! — Девушка обрадовалась завязавшемуся разговору. — Он вам наверняка очень дорог?

— Ну конечно, у него в пузе зашиты бриллианты. — Леон сделал таинственное лицо.

— Люблю смешные шутки.

— Ну и слава богу! — завершил разговор Леон и закрыл глаза.

Роберт стоял у стойки администратора и не сделал даже шага навстречу незнакомцу — ноги одеревенели. Это гадкое ощущение, когда предчувствуешь плохое, но в голове ни одной картинки, только шум в ушах: «Шшшшш-ш-ш», а перед глазами помехи, как в старых кинескопных телевизорах.

— Добрый день, — улыбнулся незнакомец. — Прошу прощения, меня зовут Пол.

Роберт посмотрел на протянутую раскрытой ладонью вверх руку. И пожал ее. Перед ним стоял крепкий молодой человек с печальными зелеными глазами. Роберт уже знал, кто это.

— У меня здесь есть каморка. — Роберт откашлялся.

— Отлично. — Пол подхватил дорожную сумку.

Девушка-администратор наблюдала за ними, слегка приоткрыв рот. Волосы у нее были убраны в высокий хвост, открывая почти прозрачные розовые уши.

— По-моему, тут работает эльф, — подмигнул Пол, когда они с Робертом вышли из холла.

— Самая добрая из всей их компании. — Роберт принялся ковырять ключом замок.

— Это главное. Давайте помогу. — Пол протянул руку, но Роберт отстранился.

Зачем он позвал этого парня в каморку? Ведь можно было коротко побеседовать прямо в холле, и будет с него. Так обычно ведут себя с чужими людьми: вежливо поздороваться, отделаться дежурными фразами «ах, ну что вы, не стоит благодарности, ваша жена и дочь нисколько не помешали, Господь велел помогать». Однако Роберт сам поменял роли — теперь не получится отстраненного разговора.

— Вы простите, что мы вот так вторглись в вашу жизнь! — Пол отряхнул стул и сел без приглашения.

— Кофе? — Роберт кивнул на поднос с чашками. — Тут рядом кофемашина. Я принесу.

— Ну что вы! Ни в коем случае! Мы и так доставили столько хлопот.

— Что ж. — Роберт не знал, чем заполнить паузу.

На вид гостю было лет тридцать пять, от силы тридцать семь.

— Понимаете, я очень боялся за дочь, — начал Пол. Он откашлялся, потер ладонью переносицу. — Дело в том, что моя жена Саша… у нее есть проблемы со здоровьем. Серьезные проблемы. Надеюсь, в эти дни она была спокойна и ничего не натворила?

— А что она могла натворить? — Роберт одернул куртку. — Она — прекрасная мать. С девочкой все в порядке. Очаровательная малышка.

Он старался говорить спокойно, вежливо, но дыхание перехватило — вышло сипло и с надрывом.

— Это долгая история. Понимаете, когда ты встречаешь прекрасную девушку, влюбляешься, забираешь ее в цивилизацию из дикой страны…

— Простите?

— Я имею в виду, Саша — иностранка. Она жила в стране… как бы это сказать…

— Да-да, я понял.

— Понимаете, есть вещи, которые заметны не сразу. Темное нутро дремлет в человеке до поры. Моя мать, а она очень проницательный человек, сразу сказала, что с Сашей будет трудно. Но какой сын слушает мать, когда влюблен? У меня за плечами уже была одна несчастная история. Тут я надеялся на лучшее. Делал, что мог, но демоны вырвались наружу. Вы же знаете, что у женщин бывает послеродовая депрессия? Так вот, это началось, когда Мия была совсем крошкой. Саша категорически не подпускала к ней никого.

— Но это нормально — мать оберегает ребенка, — перебил Роберт.

— Да, согласен. Но только если сама мать не представляет опасности для ребенка.

— Что?

— Да, вы понимаете, я веду к тому, что у Саши оказались серьезные проблемы с психикой. Вот. — Пол указательным пальцем оттянул ворот футболки. — Посмотрите. Это шрам. У меня на столе стояла стеклянная статуэтка с острыми краями. Так вот, однажды любимая жена запустила ею в мою голову, но попала сюда. Вы понимаете, что наша жизнь очень быстро превратилась в ад? Я пытался помочь ей всеми способами: врачи, консультации, поездки, друзья. Ей выписывали лекарства, но эффект был весьма шаткий и краткосрочный.

— Постойте. — Роберт выставил вперед ладонь. — Как тогда получилось, что она скиталась столько времени одна, с ребенком? Где были вы?

Пол покачал головой.

— Последнее время она держалась. Я нашел хорошего психиатра, который согласился работать с ней за большие деньги. Лечение пошло на пользу. Наступила ремиссия, и Саша буквально ожила. Были очень хорошие прогнозы.

— А социальные службы? — Роберт не знал, зачем он допрашивает этого парня. Он-то — Роберт — тут при чем?! Зачем лезть, куда не звали? — Ваш рассказ в некоторой степени противоречив.

— Я люблю ее, понимаете? Я люблю свою бедную жену. И свою маленькую дочь. Так бывает. Любовь безусловна. Разве нормальный человек с сердцем бросает близких в беде? Саша состоит не только из пороков. Она способна очаровать кого угодно. Порой я думаю, что попал в зависимость от этих отношений, и отдаю себе в этом отчет, но я сознательно приношу жертву. Жене нужна моя помощь. Есть еще один очень существенный момент — Саша патологическая лгунья. Это не бытовая ложь. Это болезненное проявление натуры, когда человек сам искренне верит в то, что говорит. Ей обязательно нужен тот, на кого она будет бесконечно перекладывать весь ужас собственного состояния.

— Что вы имеете в виду? — Роберт вцепился в никелированный подлокотник кресла, нелепо расставив локти.

— Например, она рассказывала всем подряд, как я избивал ее. И сама наносила себе повреждения, чтобы предъявить следы. Вы знаете, как убедительны могут быть психически больные люди?

— Я не общался с психически больными людьми.

— Простите! Я сейчас немного не сдержан. Понимаете, я жил в аду несколько лет. Я спасал семью! Я не сдался! Но я живой человек. Я отпустил ее, когда она сбежала с Мией, вызвав полицию, потому что знал: действие препаратов, которые она принимает, обеспечит стабильность на какое-то время. Но сейчас я не мог оставить ее без помощи. Я ведь нашел ее сейчас? Значит, ни минуты не выпускал из поля зрения. В первую очередь из-за Мии. Я — отец! У вас есть дети?

— Да. У меня есть дочь.

Почти игрушечный дом рядом с аэропортом. Внутри — мир, созданный женщиной, которой давно нет на свете: потертые бархатные диваны, цветочные горшки с выцветшими пластмассовыми поддонами, несколько репродукций известных картин на стенах. Раньше она бы кривилась, глядя на дурные репродукции в самодельных деревянных рамках, а сейчас Саша спокойно вытирала с них пыль. Неужели больше никогда? Почему все, что было нужным, важным, имеющим отношение именно к ней, исчезло, рассыпалось? Как же ей захотелось в мастерскую! Когда она заглядывала туда последний раз? Не вспомнить уже. А ведь было дело — работала натурщицей. Все хотелось попробовать, ко всему прикоснуться, набрать горстями. И даже пахнущий скипидаром, вечно изводивший ее язвительными насмешками автор «Портрета в сирени» уже не казался таким уж придурком. Он курил сладкую дрянь и откровенно потешался: «Пошлятина в чистом виде, Санчо. А вообще, шедевра не получится, потому что нужно любить натуру, а ты не про любовь, дружище Санчо. Как-то не хочется тебя вожделеть, поэтому отточим мастерство, да и ладно». Это прозвище прицепилось потом надолго. И сирень она возненавидела, потому что надышалась до одури. Крупные фиолетовые кисти, надранные в соседнем парке, быстро вяли на голой груди, становились теплыми и «вареными». В мастерской было жарко, хотелось в душ, затекла спина. Художник молча смешивал краски, писал сосредоточенно, всерьез, потом вдруг останавливался, садился на подоконник и, прикрыв глаза, снова заводил пустой разговор:

— Санчо, расскажи про фальшаки?

— Обойдешься.

— Подбородок опять увела. Сказал же — смотреть на фонарь.

Напротив нее на полке стояла настольная лампа с красным абажуром.

— У меня бассейн в восемь, опоздаю.

— Чего? — переспрашивал он, прищурившись. — Какой бассейн? Ты на службе у искусства.

Саша потягивалась, разминая спину и не стесняясь наготы.

Однажды Саша нашла в библиотечной книжке тусклую открытку с обтрепанными краями. На обороте: «Скучаю по тебе, Лиля! Смотри и помни», ниже неразборчивый росчерк. Саша представила, как неизвестная Лиля держала в руках открытку, потом читала мелкий печатный шрифт в уголке: «Пейзаж в Овере после дождя», Винсент Ван Гог. Кто-то скучал по Лиле, кто-то выбрал среди многих именно эту открытку, с повозкой и поездом. Саше было двенадцать, она стеснялась отвлекать библиотекаршу, которая тайком прихлебывала чай и шуршала фантиками. Из-за кафедры торчала ее высокая прическа с пластмассовой заколкой. Саша спросила, не знает ли она, почему повозка и поезд двигаются в разных направлениях? Библиотекарша вынырнула из-за кафедры, поправила мизинцем очки и пожала плечами:

— Это вам в школе задали?

— Нет, это я сама, — сказала Саша. У библиотекарши в уголке рта прилипла шоколадная крошка.

— Ох, в искусстве поди докопайся, что и почему. Какой там художник? Ван Гог? Сейчас, подожди.

Библиотекарша нашарила под столом тапочки и принесла из закрытого фонда книжку о художнике, которую Саша прочитала за две ночи и долго еще горевала потом. Когда возвращала книжку, та же библиотекарша окликнула ее, дожевывая пирожок:

— Ты приходи к нам по субботам в студию. Не стесняйся.

Саша пришла и пропала. Подружки в школе так и спрашивали: «Ты куда пропала? После уроков не гуляешь». Гулять и правда получалось редко, потому что у Саши теперь голова, руки, ноги — все было занято. Как же хорошо было сидеть на полу в музее, ходить на пленэр, да много всего. Мать сначала фыркнула, что дорогое удовольствие эта твоя ленинградская акварель, и бумаги такой не напокупаешься, но потом успокоилась, потому что было родительское собрание в школе, и там классная пожаловалась, что все девочки, кроме Саши и еще одной, курят за трансформаторной будкой. Но у той — другой — была астма, а Саша все бегала по музеям.

— Имейте в виду, что от антидепрессантов обязательно будет побочка. — Психотерапевт дописала рецепт. — Сонливость, тошнота, нарушение координации — это пройдет. Если нет, поменяем препарат. Но первое время придется потерпеть. Вы войдете в норму, не волнуйтесь. Однако я имею право на ошибку.

Саша вздрогнула. Человек четко и ясно произнес: «Я имею право на ошибку». Как просто. Саше всю жизнь отказывали в праве на ошибку. А она все ошибалась и ошибалась. Пол терял терпение. Он удивлялся, как можно не понимать элементарных вещей? Как можно забывать о том, что еду нужно подавать на теплой тарелке? Это же неуважение к потребностям близкого человека.

Каждый раз ей было все труднее и труднее вымаливать прощение. Она настолько отупела, что не могла понять, в чем провинилась.

— С тобой невозможно говорить. — Он закрывал дверь в кабинет и поворачивал ключ.

— Прости меня! — рыдала Саша.

— За что я должен тебя простить? — презрительно доносилось из-за двери.

— Не знаю, Пол! Скажи мне! Я изменюсь.

— Боже! Как неубедительно ты притворяешься!

Он мог не разговаривать с ней неделями. Саша ничего не умела по хозяйству. Не разбиралась в качестве продуктов. Не могла создать уют в доме. Даже выбор одежды и косметики лежал на плечах мужа. Если кто-то посторонний хвалил ее — это ничего не значило, ведь все знают, что люди хвалят из вежливости.

— Посмотри на себя! Ты потратила мои деньги на это! — Он тряс перед ее лицом майкой или джинсами, купленными на распродаже.

— Но ты сам говорил, что надо покупать одежду в этом магазине. — Саша закрывала ладонями лицо.

— Ты издеваешься?! Я никогда этого не говорил!

— Как же так, Пол?! Ты сказал, что это мой стиль!

Слезы текли между пальцами.

— Заткнись! Ты делаешь из меня сумасшедшего! Я в жизни не отправил бы свою жену в этот дерьмовый магазин! Да, и забудь слово «стиль», оно к тебе не относится.

Саша чувствовала, что сходит с ума. Она всегда «неправильно понимала».

— Вы знаете, что такая форма манипуляции называется «газлайтинг»? — Психотерапевт выдергивала Сашу из воспоминаний. — Ваш муж заставлял вас сомневаться в объективности восприятия реальности.

— Я не знала.

— Теперь знаете.

Они говорили об этом с Ванессой.

— Классическая форма насилия. — Ванесса выпустила сигаретный дым из ноздрей. — Мой бывший уверял, что я алкоголичка. Так страдал при этом, бедняга! Натурально, чуть не рыдал, аж усишки дрожали. Я верила, и даже ходила в общество анонимных алкоголиков. Однажды он ударил меня и разбил губу. На следующее утро прикладывал лед, суетился. А что его прикладывать спустя пять часов? Побежал в аптеку за мазью и рассказал, как я упала на лестнице, когда приползла домой с вечеринки. Я знала, что это не так. Я помнила, как он бил меня накануне, но поверила. Человеческая психика — удивительная штука.

Наверху топала Мия. Саша собрала поддоны от цветочных горшков и отмывала их в кухонной раковине от засохшей земли. Главное — занять руки. В их с Полом доме она постоянно что-то терла, скребла, начищала. Один поддон оказался треснутым. Только выбросить. Но она здесь ничем не распоряжалась, значит, надо намылить губку и не задумываться — просто тереть дальше. Чистящий порошок щипал ранки от сорванных заусенцев. Перчаток Саша не нашла, да и ладно. Поддон выскользнул, упал на пол и развалился окончательно. Саша выбросила обломки, вытерла руки бумажным полотенцем и села на диван, обняв подушку. Тикали часы. На самой верхней полке кухонного шкафа стояли керамические фигурки, вазочки, подсвечники — наверное, коллекция хозяйки. Их бы тоже перемыть в тазу с густой пеной. Но сначала лучше засыпать содой и оставить на пару часов откисать, потому что на кухне все эти финтифлюшки моментально засаливаются.

— Роберт! Ты дома?

Входная дверь приоткрылась. Сначала просунулась седая голова, а потом и фигура целиком — в клетчатых шортах и белой футболке.

— Добрый день! Простите! Меня зовут Бренда. Дверь не заперта, но я стучала, — сказала соседка, оставаясь на коврике у порога.

— Здравствуйте, Роберта нет. Я мыла поддоны от горшков и, наверное, не слышала.

— Ах, понятно. Я его соседка.

— Очень приятно. Проходите, пожалуйста, — спохватилась Саша и встала с диванчика. — Мы тут случайно.

— Хотите поболтать? — Старушка наконец прошла на кухню.

— С удовольствием.

— У меня есть отличный пирог. Сама не знаю, зачем я пеку пироги. Потом они черствеют, и я отдаю их птицам или просто выбрасываю. Но сегодня пирог свежий. И еще есть отличный чай. Где ваша очаровательная малышка?

— Мия! — Саша запрокинула голову и позвала дочь. — Она наверху.

— Я тут! — Мия просунула руку сквозь прутья лестничных перил и помахала.

— Скорее спускайся! Мы идем в гости!

«А все-таки дедушка молодец — чихать хотел на этих вертихвосток-администраторш. Не нравится им, видите ли, собака. Да на себя бы посмотрели. Суетятся, как курицы в загоне, крыльями хлопают, квохчут. То у них ключи теряются, то тараканы завелись, то ксерокс сломался. Дедушка их быстро приструнил. А то удумали жаловаться, что старый пес лежит на травке за скамейкой».

На самом деле дедушка молча уводил Бо на открытую террасу, просил ждать и никуда не уходить, а на замечания персонала только хмыкал, потому что старший менеджер против собаки не возражал. Он был настоящим собачником и не мог отказать Бо в удовольствии поваляться в траве. «Не волнуйтесь, — хлопал он по плечу Роберта. — Я понимаю, что пес пожилой и ему тоскливо дома одному. Главное, что все ветеринарные документы в порядке, а постояльцам собака не мешает». Дедушка кивал, благодарил и правда очень старался следить, чтобы Бо вел себя тихо.

Еле слышно шелестел куст, прочие же звуки смешались в один протяжный гул. Бо положил морду на лапы и смотрел, как по травинке ползет жучишка, то и дело приподнимая крошечные крылья-корытца, из-под которых выглядывали прозрачные радужные пары. Однако не взлетал. Можно было чуть податься вперед и, клацнув зубами, поймать этого «босикомого» в пасть. Но Бо знал, что только самые примитивные существа думают, будто главное в жизни — догнать и съесть. Он улыбнулся, вспомнил, как однажды дедушка читал ему книжку, которую забыл в гостинице постоялец. Это были стихи. Как раз оттуда взялось слово «босикомые» — а ведь точно! Так подметить мог только поэт.

На самом деле Бо отвлекся на жука от тревожных мыслей: «Как там Хэл?»

Бо, конечно, прокрался вечером в комнату, где в чемодане куковал его друг, но что толку? Чтобы не привлекать лишнего внимания, он покрутился да и вернулся на первый этаж — на свою подстилку с вмятиной посередине. А Мия, проходя мимо, показала на вмятину пальцем и засмеялась: «Собачка в гнезде». Бо забурчал, что это не гнездо и не похоже вовсе. Если ты лежишь на этой подстилке не один год, то вмятина появится, как пить дать. И вообще, он не курица. Но Мия его не слушала. Весь вечер она металась по дому, бралась то за одну игру, то за другую и все бросала. «Ничего, вот вернемся, и я вызволю этого старого дурня из чемодана», — вздохнул Бо.

Еще он волновался за дедушку, который увел незнакомца в свою каморку. «Слащавый тип», — заключил Бо. Редко ему приходилось употреблять такое определение, а тут идеально подошло. Слово само выплыло из недр собачьей памяти, наверное, зацепилось в его голове случайно, подхваченное из разговоров постояльцев. А может быть, и нет.

Бо видел, как дедушка стал почти каменным, хотя что ему волноваться?

— Видать, была причина, — сказал Бо вслух.

— Госспади, — отпрыгнула в сторону горничная, которая вышла на минутку на террасу вытрясти покрывало из номера.

На самом деле она услышала глухое ворчание за скамейкой и перепугалась от неожиданности.

— Лу! — крикнула она в дверной проем. — Ты посмотри, опять испортили покрывало. Что за мода есть на кровати?! Залили соусом. Тьфу! Тут собака Роба, не наступи, если что.

Бо хмыкнул: «Говорит, как о жуке». Да попробовала бы какая-то Лу на него наступить! Да если он встанет на задние лапы, будет аккурат Лу по подбородок, не меньше!

Промаявшись на террасе час или два, Бо уже начал волноваться, что дедушки долго нет. Но вот хозяин появился. Он был в рабочем комбинезоне, с секатором в руках — все как обычно, кроме серого, морщинистого лица со впалыми щеками и поджатыми губами. Бо сразу понял, что дедушка расстроен. «Наверное, этот слащавый тип сказал ему что-то плохое», — подумал Бо и, поскуливая, подполз к дедушке на брюхе.

— Ты полежи тут еще, хорошо? Я сейчас только ветки покромсаю, и пойдем. Сегодня мы пораньше домой. — Дедушка провел рукой без перчатки по жесткой спине Бо. — Поглядим.

Когда ты сидишь под кроватью, прижав уши и бесшумно вычихивая пылинки, мир сужается до этого пространства, накрытого стеганым покрывалом в цветок. Это покрывало — как луг, а что под лугом? Правильно — та самая подземная жизнь, которая рано или поздно начинается у всех. Только под землей на самом деле уже не будет жизни. Хэл представил свои белые косточки, лежащие аккуратной горкой. Хотя он не знал достоверно, лежат ли они там аккуратной горкой или как попало. А над ними — корни розового куста. Размышляя о смерти, он каждый раз невольно переносил себя именно в клумбу перед гостиницей.

«Конечно, меня кто-нибудь закопает, когда я помру». Это казалось ему столь же очевидным, как и то, что клумба — его обитель.

Мия ушла. В доме стояла тишина, и Хэлу ничего не стоило бы выбраться из своего убежища и сбежать на волю. Хотя двери заперты и пришлось бы как-то вылезать через форточку в «сушилке», как здесь называли комнату, в которой стояла стиральная машина и висело на веревках белье. Однако Хэл смирно сидел под кроватью, потому что обещал никуда не отлучаться. Мия пронесла под футболкой мятый салатный лист. Хэл сказал «спасибо», хотя есть это не собирался. Он вообще мог долго обходиться без еды: в старости организм работает медленно.

«Вот Бо говорит, что меня вытряхнут из чемодана при первом же досмотре, — размышлял Хэл. — Логично. Согласен. А если я умру заранее и завещаю, чтобы кто-нибудь, ну Мия, например, взяла в полет мои косточки? Они легкие».

Когда-то Хэл нашел журнал и прочитал, как одна пожилая леди путешествовала с урной, в которой хранился прах ее покойного супруга, потому что он завещал не расставаться с ним никогда.

Невозможно не предаваться размышлениям, сидя под кроватью. Чего только не надумаешь! Внезапно Хэла осенило, что вариант, который минуту назад казался ему вполне подходящим и даже элегантным, совсем не годится. «Какой смысл лететь, если ты уже того — ничегошеньки не чувствуешь?! Нет, надо искать другие пути».

Стучало сердце, поскрипывал дом, тикали часы, гудел очередной самолет. Хотя, скорее всего, это не самолет гудел, а урчал пустой желудок. Старый заяц все же проголодался, подполз к оставленному Мией угощению, которое напоминало мятую тряпку, и отщипнул краешек. «А в самолете, говорят, дают томатный сок», — вспомнил Хэл. Он никогда не пробовал томатный сок и сомневался, что вообще какой-нибудь заяц в мире пробовал, но вдруг это вкусно? Тогда он будет первым.

Занятый едой и размышлениями, Хэл не услышал, как повернулся ключ в замке и хлопнула входная дверь внизу.

Его первое одеяло дома было старым, ватным, в атласном чехле и хрустящем пододеяльнике. Одеяло принес отец и сказал, что оно куплено еще его отцом и лежало на антресолях, а теперь послужит новому хозяину. Леон не знал, что в школе приемных родителей отцу рассказали, как полезно укрывать детей тяжелыми одеялами, так тревожный и беспокойный ребенок чувствует себя защищенным. Он укрылся до подбородка и лежал смирно на спине, не шевелясь, пока не выключили свет и не оставили его в детской. Потом аккуратно подоткнул одеяло со всех сторон, сунул в рот большой палец и постепенно заснул, шумно дыша и вздрагивая.

Социальный работник, передавая документы приемным родителям, предупредила, что у приютских детей, не знавших семьи, большая беда с привязанностью. Она так и сказала: «большая беда». Проходит очень много времени, прежде чем такой ребенок начнет доверять взрослому и искренне почувствует необходимость в конкретном человеке, а потом уже и любовь. Сначала он будет использовать людей. Последние слова об использовании, видимо, больше всего запомнились матери.

— Он никогда не полюбит нас! — говорила она отцу за закрытой дверью кабинета.

Леону хорошо был слышен ее громкий шепот. Он приникал к замочной скважине и ждал секретов. Ему казалось, что эти родители обязательно найдут настоящих. Главное — не упустить момент и узнать об их поисках вовремя.

— Но ведь ты сама не любишь его, — вкрадчивым голосом отвечал отец.

— От него пахнет, как от старика! Он постоянно сосет угол одеяла! Он не хочет пользоваться туалетной бумагой и не понимает, что нужно смывать в туалете! У него некрасивые уши! Он ворует еду! — Мать уже говорила в полный голос, не заботясь, что Леон услышит.

Леон сидел под дверью и ничего не чувствовал. Его томило ожидание.

— Послушай, он ворует хлеб, — послышался голос отца. — Психологи из опеки говорят, что в его случае это совершенно нормально. И помни, что нам достался абсолютно здоровый физически ребенок, даже несмотря на время пребывания в приюте…

— Заткнись! — крикнула мать. Именно так. Она не сказала «замолчи» или «перестань», она крикнула мужу «заткнись!». Леон знал, что это все из-за Валентина, который лежит в инвалидном кресле. У Валентина была сиделка. Она кормила его, делала массаж, читала книжки. Леон тоже пристраивался послушать, но, если мать обнаруживала его поблизости, всегда гнала, потому что у Валентина должно быть хотя бы что-то личное, чего нет у Леона. Леон не спорил. Он молчал, пока мать тащила его за шиворот по ковру, найдя за диваном. Леон знал, что спорить бесполезно, хотя он много раз хотел сказать, что у Валентина было очень много того, чего не было у него: мать, отец, родной дом. Он наверняка все это не ценил, потому что оно у него просто было, и все, как воздух, да и голова у Валентина не работала из-за врожденного поражения мозга. Но Леону от этого не легче.

В конце зала показался эскалатор. Люди стояли друг за другом через ступеньку — тайный порядок, не дающий миру рассыпаться. Леон улыбнулся, занял место на движущейся лестнице и облегченно вздохнул.

Аэропорт привычно суетился. Белый автобус-перевозка уже ждал на остановке. Леон пробрался на любимое место — первое сиденье у окна, опередив пожилую даму в зеленой искусственной шубке, которая втискивала чемодан на багажную полку.

— Совести нет! Лезет чуть не по голове! — прошипела она, глянув на довольного Леона.

«Ну что ж, Бренда Мули вполне могла выжить из ума, или она просто не пустит меня на порог. А может, она социофоб?» Леон закрыл глаза.

Легче жить, когда не ждешь большого счастья. Приходит — спасибо, нет — значит нет. У Бренды был хороший муж, он заботился о ней и ни разу в жизни не сказал грубого слова. С ним было интересно, весело, и картошку он жарил так, что язык проглотишь. Они катались на велосипедах по выходным и несколько раз летали в Рим, где Бренда носила потрясающую белую шляпу. А потом ее муж умер от сердечного приступа в тюремной больнице. Никто и не обещал, что она будет счастлива вечно.

Сил нет, как надоело жить! Бренда все ждала, когда с ней случится что-то по-настоящему старческое, например, откажут ноги или мозги. Тело вроде бы состарилось дальше некуда — Бренда вся сморщилась и пожелтела от возраста и табака. Но руки и ноги двигались исправно, сердце стучало, глаза видели, уши слышали, даже мозоли не мучили. Мозги тоже не подводили. Сколько ее подруг давно спятили и поумирали! И все же напрочь лишаться рассудка Бренда побаивалась: это не гарантировало быстрого ухода «туда», а жить, годами превращая дом в помойку или выходя на связь с инопланетянами, — хлопотно. Нет, пусть уж лучше не мозги, пусть другое — хлоп, и готово! Раз в месяц она надевала вельветовые джинсы, блузку в мелкий горошек, доставала из коробки «дорогие» туфли и ехала в соседний городишко, где при церкви собирался «Клуб старых клюшек». На самом деле, конечно, это был «Воскресный клуб по интересам» или что-то в этом духе, но Бренда не любила обтекаемых, неточных названий. Какие там воскресные интересы, если главными героями были старые клюшки и кошелки. На заседаниях клуба участницы чинно распивали чаи, обменивались рецептами, вязали крючком и хвастались фотографиями внуков и правнуков. Бренда завела традицию читать стихи.

— Дамы, вы слыхали, что в нашем возрасте нужно изо всех сил образовывать новые нейронные связи, посему сегодня Шиллер, «Разбойники». Читаю отрывок и передаю эстафету Амалии. Прошу потише! Амалия! Да, я тебе. Слышала, я передаю тебе эстафету по стихам. Что ты там прошамкала? «Вересковый мед»? Уже был. У меня записано.

Бренда думала, что раз уж суждено в такие-то годы оставаться вполне бодрой и здоровой, значит, есть вариант умереть внезапно. Больше всего ей подходила остановка сердца. Хотя тут здоровье тоже могло смешать все карты. Но было бы неплохо. Вот так заходит кто-нибудь в дом, а она уже все! И пироги на столе, потому что, пока суть да дело, людям должно быть чем перекусить.

Когда у Роберта в доме поселились молодая женщина с девочкой, Бренда лишь отметила, что жизнь за забором внезапно изменилась. И ей бы не пришло в голову навязываться, если бы не случайный разговор с малышкой. А вдруг она и правда им пригодится? Бренда доверяла ощущениям, они всегда были с ней, как руки, ноги и впалая грудь. Испекла пирог со шпинатом. В этот раз осталось немного теста, и Бренда слепила маленький пирожок с яблоками. Корицу класть не стала. Иногда устаешь от яблочных пирогов, куда обязательно норовят насыпать корицы. Теперь можно позвать гостей. Бренда достала из шкафа чистые шорты в розово-зеленую клетку, белую рубашку, переоделась, причесалась и направилась к двери. От нее пахло розовым мылом, как из шкафа со свежими простынями.

Дом у колдуньи был почти такой же, как у собакиного дедушки. Только внутри было очень много всего: столов, стульев, полок, как в мебельном магазине. Всюду нужно было протискиваться. «Наверное, потому она и тощая, как карандаш», — подумала Мия, глядя, как Бренда легко проскользнула между диванным подлокотником и столом.

Подоконники, заставленные цветочными горшками, напоминали карликовые джунгли, в которых прятались рамки с фотографиями, статуэтки собачек — никаких стеклянных пузырьков с зельями. Мия вздохнула и села на край голубого дивана, сложив руки на коленях. Она не знала, как правильно вести себя в гостях у колдуний, но на всякий случай решила начать с вежливости.

Колдунья принесла чайные чашки на красивом подносе. За подносом из кухни приплыл чайник с крышкой, похожей на шапочку с помпоном. А потом пожаловали пироги. Мия никогда не ела колдовских пирогов. И в этот раз ей тоже вряд ли удастся попробовать, потому что мамины руки тут же взвились и замахали, как бы отгоняя кусок пирога от Мии:

— Простите, Бренда, Мии нельзя тесто. У нее аллергия.

— О! Конечно! — Колдунья вернула кусок на белое блюдо с толстыми волнистыми краями. — Но я могу наковырять ей начинки. Здесь шпинат, а тут обыкновенные кисло-сладкие яблоки без корицы.

— Ты хочешь немного шпината и яблок? — Саша наклонилась к Мии.

— Я подумаю.

Мия сложила руки на груди и прикрыла глаза. Она и правда размышляла, что будет, если отведать колдовского пирога. А случиться могло что угодно.

«Наверное, все зелья она прячет на кухне в шкафчике!» — осенило Мию.

Взрослых так и тянет обсуждать непонятное и скучное, вроде погоды или почему колени хрустят. Вот и мама зачем-то рассказывала колдунье про Миин детский сад, какое там «неудачное» меню. Нет бы прямо спросила колдунью: «Как ты колдуешь: машешь волшебной палочкой или катаешь яблочко по тарелочке?»

— Я живу в этом доме довольно давно, — сказала колдунья и бесшумно отхлебнула чай. — Но раньше я жила в другом городе, в старом доме с очень толстыми стенами, из окна была видна площадь. Вы представляете, тот дом был желтого цвета, но не приятного ванильного оттенка, а какой-то безнадежно-желтый.

— Безнадежно? — переспросила Саша.

— Да. Так вот, я работала в социальной службе и каждый день, когда возвращалась с работы и подходила к своему желтому дому, чувствовала, что вот сейчас отопру дверь и он меня засосет. А потом переехала в кремовый.

— В дом из крема? — ахнула Мия.

— Ну, почти, — улыбнулась Бренда. — Обожаю этот цвет! И ванильный крем тоже. В кремовом доме у меня была чудная квартирка, и там не надо было специально наводить чистоту и уют — само получалось. Я мыла пол с солью и эфирными маслами. Потом казалось, что дом парит в воздухе. Напомните, я расскажу потом, как мыть пол с солью.

Но Мии не давал покоя прежний — безнадежно-желтый — дом, который засасывает колдуний!

— А тот дом, который у вас был зараньше, — засасывательный, — он не летал?

— Не «зараньше», а «раньше», — улыбнулась Саша. — Да, бывают такие места, где совершенно невозможно жить.

— В этой жизни мне то и дело снится тот дом, и каждый раз я просыпаюсь в холодном поту, с ощущением, что меня едва не засосала прошлая жизнь. Лучше бы счастливый кремовый снился, — вздохнула Бренда и налила гостям еще чаю.

Мия вцепилась в Сашину руку. Нет ничего интереснее на свете, чем ужасы! Но вместо вопроса про дом Мия спросила:

— А сколько всего у вас зелий? Много? Вы их сами пьете иногда?

Саша подавилась крошкой от пирога и закашлялась, а колдунья замерла на секунду:

— Зелий много. Пью, конечно. А что с ними еще делать? Любоваться, что ли?

— Извините, — откашлялась Саша.

— Ну что вы! — улыбнулась колдунья.

Они сидели, мило беседуя, попивая чай из тонкостенных чашек с колокольчиками. Мия осторожно положила на язык кусочек желтого яблока из пирога. Оказалось вкусно. Она уже заготовила просьбу подарить ей какую-нибудь не очень нужную волшебную палочку, ведь не может быть, чтобы у колдуньи была только одна. Никто не следил за временем. Однако оно продолжало идти в фарфоровых часах с лошадкой, стоявших на полке. Бренда отлучилась на кухню — заварить китайский чай, который берегла для особых случаев. Ей очень не хотелось отпускать гостей. Вся эта затея с приглашением, казавшаяся вначале странной и неуместной, обернулась безмятежной радостью.

Чай был припрятан в самой глубине настенного шкафчика. Бренда встала на цыпочки, открыла дверцу, раздвинула баночки со специями. Еще чуть-чуть, и цепкие пальцы ухватят жестянку.

Падая, она смахнула пластиковую мельничку с черным перцем, кориандр в бумажном пакете, ванильный экстракт. Крышка была не прикручена, и коричневая жидкость растеклась по Брендиному морщинистому лицу, затекла за воротник белой рубашки. На кухне сумасшедше пахло пирожными.

«Вот, оказывается, где она хранила зелье! Так я и знала!» Мия вжалась в щель между кухонным шкафом и холодильником. Пока суетились врачи, ее никто не замечал. Она уткнулась в кухонное полотенце, потому что от запаха кружилась голова. «Зачем ты выпила так много своего зелья?» — сокрушалась Мия, глядя, как колдунью укладывают на носилки.

— Вот ты где! — Саша попыталась вытянуть Мию из убежища. — Господи! Вылезай уже!

Они шли по двору Бренды к дому собакиного дедушки, и у самой калитки Мию вырвало. Из-под садового пластикового кресла вылез свалявшийся пес и смотрел, как два высоких парня в синих рубахах задвинули больничную каталку в карету скорой помощи. Смотрел и ничего не видел.

Прежде чем подойти к нему и сказать, что приглашения в дом не будет, Роберт долго мыл руки в туалете, потом неторопливо переодевался в подсобке, приглаживал волосы, тщательно развешивал рабочую рубашку и куртку, чистил туфли. Он точно знал, что сегодня откажет Полу в визите. Но перед тем, как возникло это решение, напала тревога — Роберт хватался за одно, за другое, ронял инструменты, обрезал не те ветки. И сердце щемило снова и снова. Пришлось сесть на скамейку в маленькой оранжерее, положить под язык сердечную таблетку из казенной аптечки и помолиться. Он торопливо подбирал слова, сбивался, покрывался испариной. Выходила сумятица, однако не было сомнений, что даже после такой молитвы придет решение. Произнеся вслух «амен», Роберт подумал, что сегодня скажет «нет». Имеет полное право, как хозяин дома.

Несколько раз хотелось остановиться, повиниться за свои страхи и недоверие. Молитва — вот первое, что он должен был сделать, а не метаться с секатором и граблями вокруг гостиницы.

«И все же это большая удача, когда тебе попадается разумный хозяин». Много раз эта мысль приходила в собачью голову, потом забывалась и объявлялась вновь. Бо шел рядом с Робертом, стараясь не снижать темпа, не плестись и не подволакивать левую заднюю. Они шли домой молча и решительно. Слащавый тип остался в гостинице. И это правильно.

Больше всего Бо волновало, как там Хэл. Бедняга ввязался в историю. Интересно, что он будет делать, когда попадется? Да наверняка уже попался, старая муфта. Бо усмехнулся. Нет, это надо же — старая муфта.

Роберт что-то бормотал под нос и время от времени рубил правой рукой воздух. А что? Начнешь тут руками размахивать, когда такое творится. Как в кино, ей-богу!

Бо вдруг представил, как слащавый тип крадется за ними, чтобы выведать, где живет Роберт, проникнуть в дом и забрать маленькую девочку. Молодую женщину он тоже, конечно, прихватит. Кудрявые кусты у дороги образовывали плотную живую изгородь, на одном висела детская панама в цветочек. Наверное, вылетела из открытого окна машины и зацепилась за колючие ветки. Бо принюхался. За такими кустами легко спрятаться. Вот сейчас они с Робертом повернут направо, а там и до дома рукой подать. Никаких посторонних запахов в воздухе не появилось — все как обычно. Просто разыгралось воображение.

— Добрый вечер, Роберт!

Бо поднял глаза. Перед хозяином стоял розовощекий коротыш в синем рабочем комбинезоне.

— Добрый! Как дела, Панчик? — Роберт улыбался.

— Помаленьку.

Этот Панчик жил как раз на въезде в поселок. И звали его совсем не Панчик, а нормальным человеческим именем, которого никто не знал. Во всяком случае, хозяин всегда называл его только Панчик. Бо ужасно хотелось знать почему. Если бы его называли Пончик, было бы понятно — румяный, круглый. Но Панчик? Бред какой-то.

— Мы вот с работы идем. Как твои розы?

— Занял второе место на выставке. Знаешь, чуть было не хватанул сердечный приступ. Мою «Адилию» не признали.

— Как не признали? — удивился Роберт.

— Говорят, нижние лепестки не так лежат.

«Тьфу! Нашел из-за чего переживать!» — Бо поскреб лапой гравий на обочине.

— Вот ведь, — покачал головой Роберт.

— Пошли! — Панчик схватил его за рукав. — Ты должен посмотреть!

«Этого еще не хватало!» — Бо заворчал вслед хозяину.

Он остался где был, потому что розы не казались Бо достойным объектом внимания. Оглядевшись, он зевнул и лег, устроив косматую морду на передних лапах.

Роберт вернулся быстро. Он нес букет из свежесрезанных роз кремового цвета.

«Хорошо, что не красные», — Бо вздохнул с облегчением.

Апартаменты оказались неплохими: чисто, приличная мебель, свежие цветы в вазе, в окно виден цветущий куст. Хозяин — вертлявый живчик — протянул сухую, крепкую ладонь:

— Франсиско.

— Леон.

— Очень приятно. Можете пользоваться озоном.

— Чем?

— Ну, озонировать воздух. Недавно установили. Отличная штука — моет воздух в доме. Становится как после дождя. Знаете, такой воздух, когда бродите по лугам и вдруг — ливень, а потом дышится прямо до пупка. — Франсиско улыбнулся, показав аккуратные пеньки.

— Это хорошо. Спасибо!

В комнате и правда было душновато.

— Я люблю чистый воздух! — Франсиско что-то покрутил на корпусе белой коробочки, прикрепленной к стене у окна.

— Да, конечно. — Леон достал паспорт.

Франсиско быстро сфотографировал нужные страницы. Его рубашка с фламинго слегка увлажнилась на спине, седые кудрявые волосы, аккуратно зачесанные назад, приторно пахли.

— И еще! Портрет моей матери!

— Портрет? — переспросил Леон и огляделся.

— Да, в гостиной висит портрет моей матери. Вы не против?

— Нет, конечно.

Хозяин засеменил в гостиную. Он был похож на кузнечика, обутого в белые, чересчур громоздкие кроссовки.

— Вот! — Он указал на большой портрет в деревянной раме: грузная женщина восседала на бархатном стуле. С одутловатого лица смотрели черные пронзительные глаза Франсиско.

— Нет, портрет меня не смущает, — пожал плечами Леон.

— Прекрасно! А то предыдущие жильцы просили снять. У них, видите ли, ребенок боялся. Боялся мою маму!

Франсиско хохотнул, выскочил в прихожую, споткнувшись о рюкзак Леона, подцепил указательным пальцем связку ключей со столика и был таков.

— Франсиско! — Леон окликнул хозяина, когда тот почти уже скрылся в подъезде.

— Да?

— А как звали маму?

— Летиция.

— Спасибо!

Эхо погасло. Клацнул замок. Леон достал зайца из рюкзака и пошел в спальню. Кровать вполне приличная, чистое белье и красивые прикроватные лампы — у этого кузнечика хороший вкус. Леон упал на стеганое покрывало, а заяц откатился к изголовью.

После ухода Франсиско воцарилась тишина. Все шорохи, скрипы и вздохи дом приберег на потом, а пока сам прислушивался к постояльцу.

Леон знал, что завтра отправится по адресу Бренды Мули, а сегодня надо бы еще раз проверить ее досье, но глаза сами закрылись. Уже в полусне он повернулся на бок, подтянул колени к груди и накинул на себя покрывало. Дом вздохнул, деликатно чихнул кухонный кран, и скрипнула дверца платяного шкафа, открыв на обозрение темное его нутро с одиноким полосатым галстуком на перекладине. Колонна муравьев брела к засохшему пятнышку сгущенки на кухонной столешнице. День еще был в разгаре.

Вечером Леон прошелся по апартаментам, остановился у портрета мамы Франсиско и, сняв легкое покрывало с кресла-качалки, завесил Летицию: «Сидите тихо, мадам!»

«Старый дурень с розами», — пробормотал Роберт. Он подошел к своему дому и остановился у калитки.

Вики любила цветы. Он исправно дарил ей букеты на день рождения, день памяти мамы и день их помолвки. На день рождения — гортензии, на мамин день — каллы, а помолвку отмечали бордовыми розами. И обязательно открытки. Роберт покупал в киоске в аэропорту красивые музыкальные открытки и подписывал в технической подсобке, расчистив краешек стола. Из кармана его рабочего комбинезона всегда торчал карандаш. «Дорогая Вики! От всего сердца поздравляю тебя…» — а дальше подходящие к случаю слова.

Вики осторожно брала из его рук букет, подносила к лицу и улыбалась. Потом вслух читала открытку, целовала Роберта в щеку и шла наполнять вазу. Лучше всего цветы смотрелись в простой стеклянной вазе с волнистыми краями. Она и сейчас стоит на комоде.

Роберт толкнул калитку. Он шел и не слышал, как шуршал гравий под ногами, так сильно шумело в ушах, покалывало сердце и правую ладонь. «Просто поставлю цветы в вазу и скажу, что в доме нужны живые цветы. Ничего плохого в этом нет».

Дверь в дом была не заперта. На кухне шумела вода. Роберт услышал голос Саши:

— Не вертись. Давай-ка я тебя отмою! Испугалась?

— У меня в ушах вода! Пусти меня!

Бо протиснулся в прихожую вслед за хозяином и сразу поплелся к лестнице на второй этаж.

— Стой! — окликнул его Роберт. — Куда с грязными лапами?

Бо обернулся и, поджав хвост, вернулся к двери. Ему явно не хотелось ждать, когда кто-нибудь сподобится вытереть ему лапы влажной тряпкой, но правила есть правила.

— Роберт? Это вы? — Саша выглянула из кухни.

— Да, я. — Роберт потоптался у двери. — Вот, принес в дом цветы. У меня сосед помешан на розах, иной раз и мне перепадает просто так. Как вы тут?

Саша комкала в руках клочок бумажного полотенца.

— Красивый букет. А вашу соседку увезла скорая. Мы были в гостях, пили чай. Потом она упала на кухне.

— Упала? А что случилось-то?

Шипы кололись, и хотелось быстрее пристроить цветы в вазу. Роберт засуетился, будто именно это сейчас было самым главным.

— Я не знаю. Похоже на инсульт. Мне очень жаль. Давайте букет, я поставлю в воду.

— Да-да. Там на комоде ваза.

Саша пошла в гостиную.

— Нашла. Вы можете позвонить в больницу и справиться, как она. И собака ведь где-то бродит. Жалко.

— Бенджи.

Роберт зашел на кухню. Мия молча сидела на стуле, обхватив руками коленки.

— Привет, принцесса.

— Колдунья выпила не то зелье и умерла, — буркнула Мия.

Из крана капала вода. Роберт повернул смеситель, чтобы капли бесшумно сползали по краю раковины, — надо поменять прокладку.

— Дайте-ка я наберу. — Саша протянула пыльную вазу.

— Конечно.

Он давно держался на честном слове, а тут будто выбили еще одну подпорку, и мир того и гляди рухнет, расплющив его, как муравья. Однажды, это было вскоре после свадьбы, они с Вики лежали обнявшись, и Роберт вдруг заплакал, уткнулся ей в плечо и сказал: «Подумал, если что случится, я без тебя не смогу». — «А что случится? — засмеялась Вики. — До родов еще далеко. Врач говорит, у меня все хорошо». Она гладила его по затылку и часто дышала. «Прости. Это я так». — «Ты без меня сможешь. Все без всех смогут. Не бойся».

После похорон Бренда носила ему кастрюльки, укутанные толстыми полотенцами, и кормила, когда он приходил с работы. В кастрюльках чаще всего была стручковая фасоль и куриные тефтельки под сливочным соусом — то, что любил ее покойный муж. «Не сердись уж. Потерпи меня еще чуток», — посмеивалась она, выкладывая на тарелку с голубым ободком свое угощение. «Вот, новые зубы наконец разносила, — добавляла она, широко улыбаясь. — Тебе если нужны, скажи. У меня есть врач знакомый». Роберт послушно ел, пил чай и уходил на второй этаж, а Бренда собирала посуду и возвращалась к себе. Потом она перестала ходить, а он сам уже варил супы и делал жаркое, раз в неделю развешивал позади дома тяжелую простыню и пододеяльник с наволочкой, позже покрасил забор и спилил сухие ветки у яблони. Так и смог без нее.

Роберт прошелся по кухне. Прикидывал, как и что сказать, о чем промолчать. Однако мысли сбивались в ком, только подберешь слова, а тут опять Бренда на уме. Вот ведь угораздило ее! Наконец собрался с духом:

— Саша, вы уж извините, я не знал, как правильно. Поступил как поступил.

— Вы о чем?

— Вашего мужа зовут Пол, так? — голос у Роберта стал шелестящим. Саша замерла, на шее вздулась синяя вена. Ее хорошо было видно с близкого расстояния, как и расширенные зрачки.

— Что?

— Не бойтесь. Он нашел меня в гостинице и очень просил о встрече с вами.

— Как нашел? Зачем?

— Не бойтесь. Его здесь нет. Я не пригласил, потому что не знал, нужно ли. — Роберт подошел вплотную. Он только хотел коснуться ее волос, вдруг это было то, что нужно сейчас, чтобы унять ужас.

— Не трогайте меня. — Саша отшатнулась.

— Простите.

— Где мой папа? — Мия сползла со стула, подбежала к Роберту и стала хватать его за локоть. — Где папа? Где папа?

Она подпрыгивала, топала ногами, выкрикивая громче и громче:

— Папа! Мой папа! Хочу к папе!

На полке в шкафу дзынькали чашки. Мия размахнулась и хлопнула ладошкой Роберта по ноге, но тут же отбежала, спрятала обе руки за спину и заплакала:

— Уходи отсюда! Уходи-и-и!

На кухонном столе, загроможденном посудой, стояла любимая ваза Вики. По пыльным стенкам снаружи сползали капли и впитывались в скатерть.

Бо заскулил на своей подстилке.

— Ничего. Все образуется. — Роберт нашел на полке пачку бумажных салфеток, тщательно обтер вазу, потом налил воды в чистый стакан с сушилки и протянул Мии: — На-ка вот.

Саша опустилась на пол, привалилась к дверце кухонного шкафа и закрыла лицо руками:

— Это все безобразно выглядит! Простите нас!

Мия, всхлипывая, глотала воду.

— Я помогу вам, помогу. — Роберт опустился перед ней на колени. — Сейчас чай заварим. Там есть у меня разный: с мятой, с чабрецом. Можно и меду ложечку.

Саша не отнимала ладоней от лица:

— Как же он нас нашел? Ведь понятно было, что найдет, но так быстро и легко! И вы ему не поверили? Не поверили ведь?

— Все хорошо, все хорошо.

— Как? Скажите мне, как люди проживают вместе счастливую жизнь? Расскажите, пожалуйста! Вы же прожили.

За спиной Роберта скрипнули ступени. По лестнице со второго этажа спускался облезлый заяц.

— Надо было видеть их глаза! — воскликнул, в который раз, Внутренний Голос.

Хэл поморщился:

— Сколько можно? То не появлялся сто лет, то вдруг на тебе — впечатлился. А какие у них должны быть глаза? А?

Внутренний Голос не отозвался. Скорее всего, надулся и решил игнорировать старого зайца.

Хэл сидел под раскладным креслом и рассказывал Бенджи, как решил не прятаться, а открыто спуститься со второго этажа.

— Просто надоело, — сказал он и глянул на пса.

Тот мелко тряс головой и, блаженно улыбаясь, то и дело повторял:

— Аааа.

Это протяжное стариковское «Аааа» могло означать что угодно. Возможно, просто кряхтение, потому что Бенджи давно ничего не видел и не слышал. И Хэл об этом знал. Но хотелось поговорить, заодно отвлечь Бенджи от переживаний. Хэл уже был в курсе, что произошло с его хозяйкой.

— Ее вылечат, — проявил он необходимое сочувствие. — Там тебе насыпали корма и налили воды. Могу проводить, если что.

— Ааааа, — закивал Бенджи.

— Я попробую твоих сухарей?

Бенджи мелко затрясся, давая понять, что он не против. Во всяком случае, заяц истолковал это именно так.

Неотвратимо надвигался вечер. Мир затих. На небе, как на негативе, погруженном в специальный раствор, проступили звезды и луна. И весь этот мир: люди, собаки, зайцы, дома, самолеты, планеты, звезды, галактики, — все летело куда-то, кружилось и вздрагивало.

— Эй, Бенджи, чувствуешь, как мы летим? Уцепились за планету и летим.

Ответа не последовало. Да он и не нужен был Хэлу. Зачем ответы? Сегодня старый заяц снова останется здесь. Он не пойдет ночевать в свою клумбу. Нет смысла бегать туда-сюда, ведь в любой момент Мия может покинуть дом. А на нее вся надежда.

Хэл поежился от вечерней прохлады, глянул в небо еще раз, прежде чем закрыть глаза и задремать, притеревшись к теплому Бенджи. В небе качался белый воздушный шар. Из тех, которые часто раздают в честь юбилея какой-нибудь закусочной или банка. Шар скользил над двориком Бренды, как привидение. Рано или поздно он растеряет весь летучий газ и шлепнется сморщенной тряпочкой на землю. Или напорется на колючую ветку.

Шар в небе — красиво. Только вот эти латексные пузыри чрезвычайно вредят природе. То ли дело первые аэростаты, которые поднимали стремящихся ввысь смельчаков! Они были наполнены теплым воздухом и мечтой.

Отяжелевшие от дремоты заячьи веки сомкнулись. Хэл чувствовал, как обмякло тело, как весь мир переместился из «снаружи» во «внутрь». Сердце стучало, из ноздрей шел невидимый пар.

Первый раз она стала задыхаться лет в тринадцать: металась по комнате, тряслась в беззвучных рыданиях и сипела. Мать сначала прикрикнула. Что-то вроде: «Прекрати устраивать цирк!»

Когда дома никого не было, Саша залезала в огромный шкаф, привезенный от бабушки. Как хорошо было обнимать платья, зарываться носом в лисий воротник пальто, натягивать узкую мамину перчатку и гладить себя по щекам. Босоножки с золотыми ремешками были сильно велики, но когда-нибудь ведь станут впору.

Тогда, в один из вечеров, когда Саше было еще тринадцать, она кинулась к матери, обхватила за шею, как кидаются в отчаянии в окно.

— Да прекрати же! Держи себя в руках! Мне не нужны тут пустые истерики! У тебя что, кто-то умер?! — Мать застегнула пуговицу на домашней блузке.

К неврологу Зое Аркадьевне они все же сходили. Частный медицинский кабинет прятался в аппендиксе длинного коридора обыкновенной поликлиники. Саша шла по вздувшемуся коричневому линолеуму, а над ней жужжали «слепые» лампы дневного света. Казалось, что это путь только в одну сторону. У двери, выкрашенной ярко-голубой краской, с табличкой «„Эскулап“. Медицинский центр», стояла банкетка с просиженной серединой. Саша взглянула на табличку и поежилась — название показалось ей дурацким, хотя и подходящим.

Сначала Зоя Аркадьевна выслушала маму, сказала, что если с ребенком «творится что-то из рук вон», то обратиться к неврологу вполне разумно. Потом выпроводила маму за дверь на банкетку, а Саша осталась в кабинете, который после коридора казался оазисом: новая мебель, горшок с искусственной орхидеей и сама Зоя Аркадьевна с качающимися в ушах золотыми шарами.

После ответов на несколько вполне обычных вопросов — вроде: не болит ли у нее голова после школы — Саша зачем-то рассказала неврологу, как ей трудно ждать маму. Все время мерещится, что вот мама вышла с работы поздно вечером и по дороге домой что-то случилось. Например, авария на перекрестке, или маму ограбили в подъезде, ударили по голове, и она лежит без сознания на заплеванном полу, а Саша сидит дома под дверью, вцепившись в старый будильник, и тихо скулит. Потом выясняется, что мама стояла в очереди в гастрономе или неожиданно сбегала на концерт в филармонию и нечего под дверью сидеть. Надо уроки делать и спать ложиться.

Зоя Аркадьевна уточнила некоторые детали и отправила Сашу в коридор. Они с мамой поменялись местами. Теперь мама скрылась за голубой дверью «Эскулапа», сжимая в руках квитанцию об оплате.

Саше выписали капли.

Потом они шли через парк. Пахло грибами и мокрой псиной.

— Я тебя не потащу к психиатру, так и знай! — Мать достала из сумки зонт-автомат и принялась трясти им, нажимая на кнопку. Зонт не раскрывался. — Черт! Еще психиатров нам не хватало. Потом не отмоешься. Это все папашина наследственность. Малахольная семейка.

Панические атаки настигали Сашу еще много раз. Главное — правильно дышать. Потом в студенческой библиотеке и книжка подходящая попалась.

А позже, уже в университетские годы, мать выговаривала ей на кухне:

— При мне слово «депрессия» прошу не произносить! — Стучала указательным пальцем по каменной столешнице, беззвучно. — Не терплю лодырей и доходяг, которым только бы мордой в стену лежать. Лежать и я могу, но не позволяю себе.

— За что ты ненавидишь меня?

— Это ты мне? Это я ненавижу? Это после того, как я угробила на тебя жизнь?! Да ты родилась синяя, кило восемьсот, и только благодаря моей воле живешь на этом свете!

Кафе на углу выглядело мило, так же, как десятки кафе в центре города: плетеные стулья, горшки с красными геранями, студенты-официанты. Леон заказал яйца пашот и кофе.

Напротив, в углу, сидел большой старик в белых носках, натянутых почти до колен. Крупные руки со вздувшимися венами лежали на столе. Он безучастно наблюдал за посетителями, скользя взглядом по лицам, фигурам. Плотно сжатые губы с «поехавшими» уголками выдавали инсультника. Старик был здесь своим. Леон предположил даже, что это хозяин. Из дверей кухни показалась пожилая женщина с тарелкой дымящейся еды на подносе. Она опустила поднос на стол перед стариком, что-то сказала, улыбнулась и поправила воротник его рубашки в полоску. Потом размешала вилкой содержимое тарелки, подула, присела на соседний стул и принялась кормить мужа. В том, что они супруги, Леон не сомневался. Ее тонкая загорелая рука с массивным кольцом бережно подносила еду. Женщина двигала губами, повторяя за мужем, будто помогала жевать. Старик то и дело ронял крошки, кашлял и тряс большой головой, а жена привычным движением подставляла сложенную горстью ладонь. Наверняка она кормит его каждый день по нескольку раз и растворяется в этой трапезе. Наверняка еще и моет, помогает одеваться, стрижет ногти… Она усадила его здесь, в белоснежных носках, шортах и чистой полосатой рубашке, отобрав у смерти и получив отсрочку у болезни. «Поглядите, люди, он жив! Он здесь, как огромная колонна. Да на нем все держится!»

— Яйца пашот, капучино, — отрапортовал лопоухий официант, смахнул со стола возможные соринки и поправил салфетницу.

— Спасибо! Отойдите, пожалуйста, вы загораживаете мне обзор. — Леон занес вилку над превосходно исполненным яйцом пашот.

— Ой, простите! — Юноша отпрыгнул в сторону и, повернувшись на одной ноге, просочился между столиками.

Теперь главное — аккуратно срезать краешки, не задев желтка: если он растечется — завтрак пропал. Желток целехоньким должен отправиться в рот. Хорошо, что учли пожелания Леона и не стали загромождать тарелку. Рукола, томаты, сыр, оливки — все это выглядит месивом в одной посуде, а если еще соус добавить — брр. Еда должна быть «чистой»: яйцо хорошо само по себе. Любые дополнения создают вкусовой шум.

Завтрак старика был окончен. Жена промокнула салфеткой его бесцветные губы, пригладила жесткие волосы. Она была похожа на маленькую птичку, трепещущую возле каменного изваяния. Леон видел ее полуприкрытые, будто затуманенные глаза.

— Гхааг, — произнес старик и качнул головой. Рыжая девочка у витрины с пирожными обернулась.

Хозяйка улыбалась, что-то шептала мужу. Наверное, просила не скучать тут в углу, пока она хлопочет. Леон попробовал кофе. Мало где подавали такой. Отличный!

Официанты сновали между столами, заходили и выходили посетители, рыжая девочка засунула палец в кремовую шапку над вафельной трубочкой и принялась с удовольствием его облизывать, шумела кофемашина, звякали ножи и вилки.

Леон поднял глаза: женщина-птичка остановилась у кассы по пути на кухню и указывала на что-то сухим пальцем, сдвинув брови. Официантка бормотала в ответ, заправляя кудрявые волосы под форменную шапочку, подтыкала густые пряди с одной стороны, и они тут же выбивались с другой.

— Что это у тебя?

Леон обернулся. Рыжая девочка кивнула на зайца, торчавшего из полурасстегнутого рюкзака.

— Э-э, заяц, — замешкался Леон.

— Ты с ним играешь или это не твой? — Девочка кончиками пальцев слегка вытянула зайца за ухо из рюкзака.

— Сколько тебе лет? — ответил вопросом на вопрос Леон.

— Будет шесть через два месяца.

— Ты уверена?

— Да. Сначала день рождения у Ники, потом у меня. Все знают, когда у них дни рождения! — Девочка поскребла заячий нос из розовых ниток.

— Не факт, — усмехнулся Леон. — Ну да ладно. Так что, тебе понравился мой заяц, да?

— Просто смешной. Я не люблю зайцев. У меня есть гепарды и пантеры. — Девочка пожала плечами. Рыжие кудри топорщились в разные стороны, а заколка, которой пытались прихватить челку, бесполезно висела над ухом.

— Эмилия! — донеслось справа.

— Меня мама зовет. Пока.

Леон смотрел вслед девочке.

— Зачем ты подходишь к незнакомым людям? — громко сказала усыпанная веснушками рыжая женщина. — Язык отсох объяснять, что так делать нельзя!

— Я подошла к зайцу, — спокойно ответила девочка и ковырнула пальцем мамин шоколадный десерт.

Леон вышел на улицу.

— «Ла парадиз», — прочитал он вывеску вслух, обернувшись. — Интересно.

За стеклом «Ла парадиза» стояла Эмилия и показывала ему язык.

Cтарик не подозревал, что подобные маневры только разжигают его — Пола — интерес. Подумаешь, устроил детективную историю. Главный враг — скука, а детективы он любит. Сама идея жениться на иностранке показалась в свое время настолько удачной, что дух захватывало! Его не интересовали женщины ближнего круга.

— Бред, — хрипло захохотала мать, когда он сообщил о грядущей свадьбе. — Не вздумай впутывать меня во все это.

— Во что — во все? — Пол усмехнулся.

— Чарли, Чарли, иди сюда, милый. — Мать вытянула сморщенные губы трубочкой и затрясла головой. Шпиц, похожий на помпон от шапки, поскакал к хозяйке, цокая когтями по паркету. Разумеется, мать не собиралась удостоить сына ответом. Это в ее духе.

— А помнишь, как ты выбросила мою Поппи? — Пол обошел желтое материно кресло и налил себе выпить.

— Налей и мне.

— Поразительно, я каждый раз благоговею перед твоим даром вести беседу.

— Ты слышал, что Алисия вернулась из Камбоджи?

— Да пусть она провалится, твоя Алисия, вместе с Камбоджей. — Пол отхлебнул. — Я хочу получить ответ: ты помнишь, как вышвырнула ночью мою морскую свинку? Не просто выпустила ее из клетки на газон у дома, а швырнула в темноту, и она разбилась о стену сарая. Я слышал, как она закричала.

Все прошлые диалоги с матерью до сих пор легко всплывали в памяти, потому что Пол бесконечно их продолжал. Порой, очнувшись в лифте или баре, ловил на себе косые взгляды случайных попутчиков и понимал, что опять шевелил губами и выпучивал глаза. Именно в такие моменты находились нужные слова, и мать ничего уже не могла ответить.

Пол смотрел в окно кафе на здание аэропорта. То и дело в небо поднимались самолеты. Сердце замирало в предвкушении очередных событий. Кстати, этот старикан в нафталиновых брюках, похоже, втюрился, иначе он бы клюнул на все, что услышал. Пол потер пальцем шрам у ключицы — когда-то его подкараулили ночью у бара, отобрали кошелек и саданули чем-то по шее. Сам виноват — нечего было нажираться! Но как объяснить, что жить рядом с людьми в этом мире можно только под градусом? Вот мать тоже крепко выпивает всю жизнь. В детстве он боялся момента, когда она подходила целовать его на ночь. Лицо со стеклянными глазами нависало над ним, волосы щекотали щеки. «Смотри не надуй в кровать!» — говорила она, растягивая слова. Он сжимался под одеялом от отвращения и ненависти. Потом мечтал убить ее. Представлял, как аккуратно и точно замел бы следы. И никто бы его не поймал. Хорошо, что не убил. Мать дает ему силу. Она по-прежнему живет только для себя, но ее присутствие делает его менее уязвимым. Черт знает почему.

Надо понять, что делать дальше с Сашей. Странное ощущение: желание действовать и предощущение разочарований, которое томило. Конечно, он не простит ей полицию. Она вообразила, что имеет право что-то решать!

Как же легко она от всего отказалась! Семья? Да у нее и не было семьи: странная мать-истеричка, папаша, который тоже тихо пил и утратил дар речи лет тридцать назад. Работа? А что поделать, если Полу всегда казались дурацкими ее лекции по искусству? Ну сколько можно жевать одно и то же про Малевича?! Вообразила себя уникальным специалистом: придумывала специальные курсы для новичков и находила чем удивить искушенных. Как раздражали его стайки чирикающих идиоток, которых Саша таскала с собой по музеям, устраивая целые представления. И они еще платили ей за это! А друзья, вечно торчавшие в ее съемной квартирке! Саша — мастерица собирать человеческий мусор, сирых и убогих разных мастей. Пол разгреб эту кучу «барахла».

Порой он уставал. Хотелось новых впечатлений, приятной взбудораженности в теле. Он метался по городу, пытаясь найти сиюминутные удовольствия. Спасал алкоголь. Больше всего нравилось зависнуть где-нибудь на окраине в самом гнилом месте, в окружении человеческих отбросов, которые вились вокруг него, как навозные мухи, моментально распознав чужака. Да, он не боялся быть кучей дерьма, потому что человек таков и есть. И не за что себя любить. И других не за что.

Пол хорошо помнил ту ночь, когда ввязался в драку, помнил, как свело живот от страха, но алкоголь делал свое дело — сознание затуманилось. Как сквозь толщу воды, он видел человека на парковке у бара, который лежал кулем у машины. Потом — снова тьма. Потом — одутловатое женское лицо, склонившееся над ним, и смуглые пальцы с крупными ногтями. Он окончательно пришел в себя, позвонил матери. За ним приехала ее домработница. Все вроде обошлось.

Когда он первый раз ударил Сашу по лицу, у нее тут же пошла кровь из губы. Просто губы были сильно обветрены, и тонкая кожа сразу лопнула. Сила удара тут ни при чем. Пальцем ткни — и готово. Он помнит ее лицо: вытаращенные глаза, опухающую, кровоточащую нижнюю губу. Она сильно испугалась. Пол отскочил от нее, вышел из комнаты, открыл окно на кухне и высунул голову под дождь на несколько секунд. Внутри стало липко. «Не надуй в кровать», — память ловко подсунула ему привычное напутствие.

Потом он отвел Сашу в ванную, умыл. Смотрел, как она промакивает лицо белым полотенцем и думал: «Ну могла же ответить! Могла ведь кинуться на меня! Это ее выбор, и я тут ни при чем!» Потом поил жену чаем на кухне, сидел напротив, долго и подробно объяснял, как вредны провокации, говорил о том, что его реакция — это абсолютная норма, и ей нужно серьезно работать над собой, чтобы не допускать подобных случаев впредь. Работать над собой. Иначе нет смысла строить семью. Только если эта работа станет для него очевидна, он поверит в ее любовь, потому что свою любовь ему доказывать незачем. Он испытывает к жене чувство такой силы, и оно настолько искреннее, что только гнилой и порочный человек с черной душой не в состоянии услышать его. Саша сидела, обхватив кружку, и облизывала рассеченную губу. Это жутко действовало на нервы. Разве можно донести элементарные вещи до этого ничтожества!

— Ты все поняла, милая? Думаешь, я наслаждаюсь произошедшим? Мне невероятно больно! Ты разрушаешь наши отношения, и я не могу за этим равнодушно наблюдать. На твою темную сторону невозможно действовать уговорами. Это посторонние люди могут лгать тебе в глаза и делать вид, что не видят ее, но ближе меня у тебя никого сейчас нет. Тебе больше никто не поможет.

— Ты любишь меня хоть каплю? — У Саши катились слезы.

— Пару дней придется целовать тебя только в щеку. Ну? Все хорошо? Улыбнись.

— Покажи, покажи мне скорей того художника без ушка! — Мия просунула голову под мамину руку и пыталась разглядеть репродукцию картины на экране телефона.

— Это не он, — прошептала Саша. — Это другой художник.

— Найди мне того, который без ушка! Найди! — не унималась Мия. — Я его пожалею. А зачем он отрезал себе ушко?

— От боли. — Саша повернулась на спину, и Мия легла рядом, уставившись в экран.

— Как это? А ему плохо было потом без ушка?

— Нормально. Вот смотри. — Саша нашла в телефонной галерее Ван Гога.

— Нет, у людей должны быть ушки. И у зайцев, и у собак, и у всех. А теперь покажи мне тетю, которая сложила ручки.

— Господи, откуда у тебя все это: «ушки», «ручки»?

— От природы. — Мия села на кровати и пожала плечами. — Я не буду отрезать себе ушки и ручки. И головку тоже сберегу.

— Это все Рина. Сто раз говорила, чтобы не сюсюкала с тобой. Вот тебе Джоконда, которая сложила ручки. Хорошо, что не наложила.

— Что?

— Ничего. Не слушай меня.

— Нет, мамочка, я тебя буду слушать, моя маленькая. — Мия прилегла на Сашину грудь.

Она чувствовала, как внутри у мамы «тукает» сердце. Было хорошо и спокойно.

«Если папа скоро заберет нас домой, надо повесить на куст красный носок, — подумала Мия. — Ведь заяц будет ждать».

Она представила, как во двор Роберта въезжает машина папы, открывается дверца, он выходит и смотрит на окно первого этажа — где моя Мия? Только мама зачем-то зашторила окно и не разрешила открыть, когда Мия спустилась вниз рано утром. Как же папа разглядит ее?

Она выйдет из дома и побежит к нему. И папа подхватит маленькую девочку, начнет кружить и целовать в щеки. Мия улыбнулась. Можно будет улететь домой к своим игрушкам и качелям во дворе. Не таким, как у Роберта. Жаль только, что не удалось раздобыть у колдуньи зелья для папы, чтобы убить Грака. Ведь папа просто должен выпить зелье из крошечной бутылочки, и тогда Грак внутри него умрет, а папа станет навсегда добрый и хороший. Он обязательно разрешит взять с собой в самолет зайца. И ему купят билет. Мия сама понесет его на руках. Носок! Надо срочно найти красный носок, чтобы подать знак.

В дверь постучали.

— Роберт, входите, мы не спим, — откликнулась Саша и приподнялась на локте, отстранив пригревшуюся Мию.

— Мы спим! — громко перебила Мия. Зачем тут Роберт? Он будет отнимать маму, разговаривать с ней, вздыхать и смотреть прозрачными старыми глазами. Мия хотела подбежать к двери и припереть ее плечом, чтобы он не вошел, но не успела. Только заколотила пятками по твердому матрасу.

— Доброе утро. — Роберт остался в дверях. Он как будто стеснялся входить в свою комнату в своем доме.

— Доброе утро, — улыбнулась Саша. — Мы давно не спим.

— Да и я рано поднялся. Хотел сказать, что не пойду сегодня на работу. Там все в порядке. Так что побудем дома, решим, что и как.

Мия насупилась, сложила руки на груди и ждала, что он уйдет.

— А у нас есть художник без ушка, — буркнула она, не глядя на Роберта.

— Ух ты, кто же это? — спросил Роберт, продолжая стоять в дверях.

— Это Ван Гог! — прокричала Мия.

— Ты что кричишь? — Саша приложила палец к Мииным губам.

— Ничего-ничего, — Роберт приложил руку к груди, — не ругайте ее.

— Что же нам делать? — Саша запрокинула голову и собрала в хвост растрепанные волосы. — Знаете, если у человека перебиты ноги, бесполезно призывать его встать и идти. Правда ведь? А мне приходится бежать с перебитыми ногами. Слава таблеткам и врачам! Только не пугайтесь, пожалуйста! Я не опасна. — Саша засмеялась.

— Нет! — снова закричала Мия и приложила ладошки к ушам. — Не говори ничего!

— Не надо при малышке. Она и так всего наслушалась и насмотрелась, — вздохнул Роберт. — Вы здесь. Все хорошо.

— Ну да, с приютом не сравнишь.

— Я поеду к папе! Где мой папочка? — перебила Мия.

— Да почему же в приют? — голос у Роберта стал как у Мииного резинового гуся Чарли, когда он вдруг перестал громко гоготать и начал сипеть, а Мия всего лишь попрыгала на нем, подложив под попу.

— А что вы можете сделать, Роберт? Мы все тут бессильны. У него права на Мию. И то, что до сих пор она со мной, — это либо откровенное чудо, либо часть его плана. Кстати, вы еще не знаете мою свекровь. Если они объединятся, то никто и никогда мне не поможет. Я знаю, что надо возвращаться домой, в свою страну. Но и там никто не ждет! Понимаете? Вообще никто! А когда тебя нигде никто не ждет, когда ты просто занимаешь место на планете и даром пользуешься кислородом и водой, то зачем? Зачем продолжать?

— Тише-тише! Посмотрите, как она испугалась. — Роберт кивнул на притихшую Мию, которая уставилась на его красные носки.

Утро выдалось холодное, как и положено в это время года, но бежалось легко и радостно! По морщинистым стволам вязов скользили белки, из зарослей черемухи вспархивали малиновки. Хорошо было ежиться, выпускать изо рта легкие облачка. Городской парк распростер объятия, и Бренда влетела в них с наслаждением.

Чудесно, когда ты молода, полна сил, влюблена и завтра последний рабочий день, а потом свадьба, переезд. Господи, дух захватывает! Каждый лист на дереве, каждая травинка, каждая капля росы замерла в предвкушении нового дня.

Как хорошо, что сегодня она решила надеть синие замшевые лодочки вместо привычных кроссовок, в которых удобно. Ступни легко отталкивались от хрустящего песка, и казалось, что именно ее тонкие жеребячьи ноги с круглыми коленками вращают земной шар. Осталось доделать кое-какие дела и подписать документы на увольнение. В шкафчике навсегда останется синяя форма социального работника. Нет, почему же останется? Ее, наверное, вынут и утилизируют, потому что срок носки и так уже вышел. Сегодня она еще в форменной куртке, и можно сунуть руку в карман и нащупать гладкие желуди.

— Я выхожу замуж! — сообщила она белке. И засмеялась.

Сдать дела. Сдать документы по мальчику. Все сложилось хорошо, как и должно быть. Новые родители прошли специальные курсы. У них нет своих детей, а значит, всему придется учиться на ходу. Но они справятся. Сегодня ей казалось, что у всех все получится. С мальчиком, конечно, вышло очень странно, он почему-то задержался в приюте, хотя ему сразу назначили опекающую семью. Но там главный опекун утратил дееспособность. Потом опять устройство. Какие-то бесконечные нестыковки. Малыш натерпелся. Зато теперь все прекрасно, и Бренда приложила к этому руку. Она вообще любит тщательность в делах. Это ей понравилось и в новых родителях: они очень тщательно все изучали и готовились. Сразу видно, что решение не спонтанное, а взвешенное.

Когда она держала на руках подкидыша, пыталась представить женщину, которая однажды узнала, что беременна, потом ходила и слушала, что там, внутри. Потом рожала в муках. Бренда точно знала про муки. Ну не с неба же она свалилась. И медицинские курсы за плечами. Все роженицы кричат, стонут, проклинают мужей, врачей, белый свет и даже ломают мебель. А потом повторяют это снова, и снова, и снова. У кого как на роду написано. Бренде на роду не написано было пережить роды. В этой графе стоял прочерк, но она об этом еще не знала, когда осторожно касалась мизинцем нежной щечки чужого ребенка.

Рядом запела птица: «Обнимите-обнимите!» Показались ворота. Сейчас она выпорхнет в калитку, и прошлая жизнь, кстати очень даже хорошая, исчезнет. Будет новый город, новый дом. Она купит разноцветные диванные подушки и навяжет крючком красивых салфеток. Почему-то все думают, что она ничего не умеет. Да, еще обязательно нужно купить парочку фарфоровых зайцев в антикварной лавке. Они совсем недорого стоят. Как же много всего! Как же много! Вот и калитка.

А в следующий миг Бренда упала в туман, который сразу заполз в ноздри, в уши, в рот, заволакивал глаза, она отталкивала его руками, била ногами, но не могла выбраться. В итоге затихла. Поплыла.

— Мадам? Давайте я помогу вам. Осторожно. Не бойтесь.

У этой сестры были прекрасные зеленые глаза. Бренда отродясь не видывала такого изумрудного цвета. И легкий, но заметный пушок над губой.

— Бххх… Ммм…

— Тише, не надо напрягаться. Сейчас вас еще раз осмотрит доктор.

Сестра пригладила ее растрепанные волосы, потом провела рукой по щеке, как будто хотела разгладить и морщины тоже. Мимоходом поправила пластиковую рамку с табличкой, прикрепленную к кровати. Там был указан диагноз — левосторонний ишемический инсульт. Достала из кармана маленькое зеркальце, посмотрелась — новые цветные линзы оказались ужасно неудобными, но надо же что-то делать, чтобы новый доктор видел в ней не белое пятно с усами.

— Ну, кто у нас тут? — Пластиковая штора с треском раздвинулась, и вошел улыбающийся доктор-великан. — Бренда Мули? Прекрасно! Та-ак, а все ведь очень даже хорошо! Пальчиками шевелим?

Он появился здесь, как джинн из бутылки. Сестра вытянулась, подобрав живот, и часто моргала.

— Аделина, — прочитал он на ее бейдже. — Карту.

— Пожалуйста.

— К вам посетитель, мадам, — обратился он к Бренде. — И я склоняюсь к тому, чтобы его пустить.

— Бээ-эх… гэ.

— Та-ак, говорим, — зафиксировал доктор, но не ответил на вопрос, который Бренда задала, четко артикулируя. И всего-то спросила: «Бенджи где?»

Рано утром Хэл очнулся, стряхнул росу с ушей и пошевелился, надеясь снова придвинуться поближе к Бенджи. Место рядом пустовало. Еще вчера слепой старикан пыхтел тут — под правым боком. Правда, за последние дни он как будто сделался меньше, стал похож на старую вязаную рукавицу, которую обронили на прогулке. Но он дышал, и что-то внутри дряхлого тельца уверенно тарахтело. Хэл позвал:

— Бенджи!

Вдалеке просигналил автомобиль, чирикнула птица, прошуршала по песку ящерица. Бенджи ушел насовсем, не предупреждая и не прощаясь. Хэл вздохнул. Бо, конечно, расстроится. Даже завоет, наверное, оплакивая друга. Это горевание, без которого невозможно отпустить в вечность дорогое существо.

За долгую жизнь Хэл привык провожать. Он уже не замирал от щемящей сердце тоски, не глотал заячьи слезы, просто отпускал. Протиснувшись в дырку в заборе, Хэл направился к дому Бо. Сегодня могло случиться все что угодно. Например, молодая женщина и маленькая девочка покинут свой приют, снова полетят на самолете, и Хэл с ними. Он уже настроился окончательно и бесповоротно. Зачем откладывать? Он слишком долго выжидал удобный момент, приноравливался, мечтал. Да, его моментально вышвырнут из чемодана еще при входе в терминал, но зачем предсказывать будущее, если можно плыть по течению, лежа на спине. Куда-нибудь да вынесет.

Хэл посмотрел в маленькую, с карманное зеркальце, лужу на садовой дорожке. Наклонился, коснулся мордой холодной воды и сделал глоток. На поверхности плавала седая шерстинка.

Скоро кто-нибудь обязательно выйдет из дома. Например, Роберт и Бо вместе отправятся на работу. Надо как-то скоротать время. Хэлу стало смешно: он коротает время уже несколько веков, а сейчас минуты кажутся ему бесконечными и вязкими, как мед. Он однажды влип в мед всеми четырьмя лапами. «Влип в историю», как сказал тогда Внутренний Голос. Что-то давненько не наведывался.

— Эй! — позвал Хэл.

Он вспомнил, как однажды в аэропорту бастовали диспетчеры. Рейсы отменили. Пассажиры гудели и возмущались, но забастовка была разрешена властями — что тут поделаешь. Хэл тогда прятался в кустах поблизости от терминала, а рядом, на лужайке, сидел мужчина в клетчатой рубашке. Он обнял чемодан и плакал. Хэл видел, как тряслись его плечи.

— Теперь все, — повторял незнакомец. — Теперь все.

— Благодарю! Да. Совершенно верно, у нее никого нет. — Роберт старался говорить внятно и только по делу. Когда разговариваешь со страховым агентом, полицейским, медицинской сестрой, не стоит отвлекаться на шуточки. Людям нужна просто информация, а обсудить погоду и подковырнуть тещу они могут и за чаем с приятелями. Что за дурацкая традиция пустых бесед, которая якобы сближает! К чему сближаться с чиновником из мэрии, например?

— Можете навестить вашу соседку, это пойдет ей на пользу, — порекомендовала девушка-администратор. Ее акцент показался Роберту чрезмерным. Все же больничному руководству следовало бы тщательнее подбирать персонал, ведь у пациентов уши в трубочку сворачиваются.

— Да, спасибо! Я непременно заеду.

— Всего доброго! И извините за нечеткую дикцию. Мне вчера поставили брекеты.

Роберт закашлялся. Его дряблые щеки пошли пятнами. «Как же это я? Не угадал. Бедная девочка мучается со скобками на зубах, а я-то уже нагородил огород. Мне, видите ли, не нравится дикция и мешает акцент. Я, как ответственный налогоплательщик, достоин внятного и доброжелательного голоса. Старый идиот!»

— Господи, пока объяснишь, чокнешься. Дед явно глухой, — пробормотала девушка-администратор и улыбнулась, глянув в зеркало на стене напротив. — Жуть! Просто акула.

Роберт присел на краешек дивана. Он хотел, чтобы Саша с Мией скорее спустились в гостиную. Тогда бы снова зафырчала чудо-машина и запахло кофе. Вики варила кофе только в турке. Это теперь в доме появилась модная машина, которую он купил на распродаже в супермаркете. Все надеялся, что Нора появится в родном доме и ей захочется настоящего кофе с пенкой. Ему-то самому ничего не нужно. Роберт потихоньку включил телевизор. Саша усмехнулась, когда увидела, как он смотрел позавчера новости. Оказывается, нынче никто не смотрит новости по телевизору. Зачем, если можно быстро пролистать новостные ленты в телефоне? А Роберту нравился телевизор, Вики вот всегда смотрела. Ее любимая кулинарная передача до сих пор идет, только ведущий новый.

— С нашей чудесной биодобавкой вы почувствуете настоящий вкус жизни! — сообщил мужчина с крепкой шеей. — Оставайтесь здоровыми!

Вид у него был такой, будто сил нет держать в себе тайную формулу этого порошка. Прямо распирает.

Обычно рекламная чушь не задерживала внимания Роберта, но тут вдруг он схватил карандаш, блокнот для записи покупок и нацарапал название биодобавки.

Потом началась интересная передача про вулканы из серии «Живая природа». Роберт уставился в экран.

— Я изучаю вулканы всю жизнь. Это моя сорок седьмая экспедиция, — бодро рассказывал косматый вулканолог. — Я и умру тут, у подножья, но это случится не скоро. Годам к ста двадцати управлюсь со всеми делами, а пока — только вперед!

Роберт вырвал из блокнота страницу с пометкой о биодобавке, скомкал и отнес на кухню — в мусорное ведро. Потом выключил телевизор и еще какое-то время сидел на диване в тишине, прикрыв глаза, пока не подошел Бо и не положил ему на колени тяжелую морду.

— Ничего, ничего. — Роберт погладил его по плоской черепушке. — Я ведь много чего могу сделать, понимаешь? Могу! А что я теряю? Человек, который совершил за всю жизнь триста девяносто два прыжка с парашютом, чего-то да стоит. И не жрал при этом никаких порошков.

Бо вздохнул.

— Роберт, вы будете кофе? — Саша окликнула его с лестницы.

Ну вот и дождался.

— Буду.

— Хорошо, — улыбнулась Саша. — Мне одной как-то неловко, а тут и повод есть кофемашину завести, раз хозяин не откажется.

— Да ради бога! Она на то и куплена.

Роберт засуетился: пошел за Сашей на кухню, достал чашки, смахнул крошки со стола, поправил крышку на мусорном ведре.

— Красивые, — мимоходом заметила Саша.

— Это Вики покупала. Мы ездили в город в кино и зашли в магазинчик со всякой домашней утварью. Ничего не хотели покупать, а тут — набор чашек с блюдцами. Купили. А потом она выбрала вазу, огромную такую, с драконом. И тоже собралась покупать, стала советоваться, подойдет ли в гостиную. А я ничего не понимаю в этих штуках, сказал, что подойдет. Вики все подтрунивала потом, что я, мол, всегда со всем соглашаюсь, и она специально хотела посмотреть, скажу ли я «нет». А мне-то что? Ваза красивая, пусть бы стояла в комнате. На худой конец, можно было бы пихать в нее газеты.

Саша достала из холодильника пакет с молоком:

— Можно?

— Не спрашивайте меня больше про это, ладно? Пейте на здоровье.

— Я в кофе немножко. Не могу без молока. Невкусно.

— Да, Вики тоже всегда с молоком… — Роберт споткнулся на полуслове. — Вот я болван!

— Что?

— Да старый идиот! Надоел уже: Вики то, Вики се.

— Почему идиот? Вы любите свою жену. — Саша подала Роберту чашку свежесваренного кофе. — Это правильно и хорошо — любить человека. Даже если он умер.

— Мы прожили хорошую жизнь.

На кухне стало совсем тихо, и только невесть откуда взявшаяся бабочка билась в стекло в нескольких сантиметрах от распахнутой форточки.

— У меня тоже была кофемашина. Только красная, — сказала Саша. — По имени Мадлен. Шикарно, да? Я купила ее как раз за пару дней до того, как Пол первый раз бросил меня. Выпил кофе с утра и попросил написать список продуктов, чтобы купить вечером по пути с работы. Он тогда переселился ко мне, мы только начали вместе обустраиваться. Было тесно, суетно, но так радостно. Я не нашла карандаш и сказала, что напишу сообщением, пусть не забывает проверять телефон. Он поцеловал меня в нос и убежал. Очень тепло и нежно поцеловал. А я потом отвлеклась на какую-то ерунду вроде мытья посуды, потом вспомнила про список, набрала сообщение, отправила, а оно не ушло. Не ушло! Я сначала не могла понять, что случилось. Подумала, что он попал под машину на перекрестке или его ограбили в подъезде, проломили голову, и он лежит на холодном полу. Весь в крови. Я даже выбежала в подъезд босиком и крикнула: «Пол!» Но снизу поднималась соседка с кроликом на поводке. Знаете, тогда еще довольно редко заводили декоративных кроликов или, там, карликовых свиней. Так вот, она сказала, что в подъезде никто не лежит на холодном полу с пробитой головой, и вообще, все ли со мной в порядке. Она подумала, что я накурилась травы, точно! Я собралась с силами, стала писать и звонить на рабочий номер, потом его матери, потом писать по всем известным адресам — ничего. Совсем! Поздно вечером откликнулась его мать. Она написала, чтобы я перестала засыпать ее дурацкими сообщениями, иначе она примет меры. Я умоляла сказать, что с Полом. Она засмеялась и ответила, что с ее сыном все в порядке и он уехал к двоюродному брату отдохнуть на несколько дней. Я подумала, что просто сплю, ведь так не может быть. Потом приехала единственная из оставшихся на тот момент подруга. Она ненавидела Пола. Я это знала. В общем, она приехала и сказала, чтобы я посмотрела, на месте ли его личные вещи. Да, они были на месте: рубашки, пара ботинок, станок для бритья, белье. «Нет, не эти вещи, — засмеялась подруга. — Этот хлам можешь выкинуть. На месте ли его ноутбук, документы?» Я заглянула в ящик стола. Ничего не было. Сначала подруга жила у меня несколько дней. Потому что я металась по квартире, как сумасшедшая, и выла. Ничего не ела. Потом стало как будто легче, подействовали лекарства, которые удалось выписать у доктора. Я утопила в пруду телефон. У нас там неподалеку был маленький парк и пруд с утками. Завела новый номер. Потом убила Мадлен. Расколотила молотком. Потом приехал Аристарх. Это мой друг детства. У нас и правда нормальная дружба. Он пианист, всегда занят на гастролях, а тут вырвался ко мне. И мы поехали к морю на машине. Я помню, как много плавала. Такая вдруг физическая сила открылась. С каждым днем становилось легче.

Саша перевела дыхание. Кофе остыл.

— Тише, тише. — Роберт погладил ее по плечу.

— А потом он появился.

— Кто?

— Пол. Неожиданно, правда? Он нашел меня. И оказалось, что ему пришлось исчезнуть, чтобы разобраться, люблю ли я его на самом деле. Исчезнуть ради моего блага, потому что не всегда сразу можно понять, настоящее ли у тебя чувство. Он хотел избавить меня от ложных переживаний. Вот такой подвыверт! Еще, незадолго до ухода, он вдруг замолчал на целый день. Я места себе не находила. Потом выяснилось, что он никак не может смириться с моим прошлым натурщицы. Так и сказал: «Твое прошлое натурщицы угнетает меня». Как будто быть натурщицей стыдно. Обычная профессия. Не знаю, что он там вообразил, зачем нужно было распалять себя на пустом месте, но мне пришлось долго убеждать его в напрасности всех этих терзаний. Он просил, чтобы я подробно рассказывала ему о художниках, с которыми работала, пытался найти доказательства моей распущенности. А я растерялась, оправдывалась за то, что посторонние мужчины видели меня без одежды. Бред! Когда я окончательно изнемогла от этих многочасовых разговоров, он сказал: «Я постараюсь простить тебя». Это сейчас я бы спросила, за что. Тогда просто заплакала.

— Саша! Я прошу вас! Я очень прошу выслушать! Не отказывайте мне! — Роберт схватил ее за руку. — У меня есть сбережения. Давайте полетим к морю. Я куплю самые хорошие билеты. Мы можем пожить там какое-то время. Позвольте, прошу вас! Так ведь будет лучше!

Голос его срывался, лицо пошло пятнами.

— Отпустите меня, пожалуйста! — Саша с усилием вырвала руку.

— Я на колени…

— Придите в себя, Роберт! Пожалуйста!

Роберт сник.

— Простите. — Он пригладил волосы. Руки его ходуном ходили.

— А знаете, Пол никогда не явится сюда, — сказала Саша, ставя в мойку грязную чашку. — Он слишком хорош, чтобы устраивать спектакли. Да и полиция уже о нем кое-что знает.

И вышла из кухни.

Однажды он лежал на ковре в кабинете отца и водил пальцем по цветным загогулинам. Извилина за извилиной, Леон входил по лабиринту в центральный круг, который, будто в воронку, затягивал весь узор. Казалось, что, доведя палец без отрыва до середины, провалишься в другой мир целиком, но палец каждый раз заходил в тупик. Тогда Леон начинал бить кулаками по шерстяной поверхности, и прозрачные пылинки взлетали над его головой. Головоломка никак не решалась. Устав, Леон переползал к краю и, потянув угол ковра, перекатывался со спины на живот до тех пор, пока не оказывался внутри душной трубы. Он зажмуривался, облизывал с губ прилипшие ворсинки и затихал. Потом его находил отец. Разворачивал ковер, брал на руки, мимоходом касался губами лба. А Леон хватал ртом воздух, отфыркивался и жмурился. Если в кабинете первой оказывалась мать, она резко дергала за край ковра и с усилием вытряхивала Леона на пол:

— Встань! Что у тебя с волосами?! Тебе пять лет! Господи, за что мне эти мучения?!

Леону было все равно. Мать обращалась к какому-то «Господи» постоянно. А он, видимо, ничего не отвечал. Это он привел Леона в семью. Это он задал им непосильную работу и отказывался теперь помогать. А что Леон? Леон не помнил «Господи» совсем. Может, это его настоящий папа? Может, он живет где-то и скучает по нему, и жалеет, что расстался со своим маленьким сыном?

Хорошо, что он остановился на полпути и решил проверить, как там Бренда. Вот была бы история, появись он у запертого дома. Нет, во всем нужна аккуратность и последовательность. Теперь он в правильном месте — на парковке у госпиталя. Осталось открыть дверцу машины, дойти до стойки администрации и спросить у сестры, как можно увидеть Бренду Мули, ее доставили вчера с инсультом. Вот и легенда готова: он ее близкий родственник, приехал издалека навестить, а тут такая беда. Леон не сомневался, что все получится. Ему на самом деле казалось, что там, в длинном белом здании со стеклянными переходами из корпуса в корпус, лежит близкий человек. Одно только беспокоило: сможет ли она что-то рассказать ему после приступа. Такие люди теряют речь, а иной раз у них оказывается парализовано тело.

По стеклу машины с наружной стороны полз жук. Леону были хорошо видны и блестящее хитиновое пузо, и жесткие лапки — вся эта тонкая живая механика, обратная сторона жука. «Обратная сторона жука» — хорошее название для чего-нибудь.

Леон аккуратно открыл дверцу. Из соседней машины выгружали инвалидное кресло. Квадратная женщина в белой футболке поддерживала под локоть тщедушную старушонку в цветном платье. Платье трепыхалось на ветру, как будто цепляясь за высохшее тельце, и старушка напоминала тропическую бабочку.

— Мама, Дэвид проводит тебя к доктору! — проорала квадратная женщина, когда Леон проходил мимо.

— Кто? — пискнула старушка.

— Дэвид — мой муж, твой зять.

Удивительно, они совсем не похожи — мать и дочь! Наверное, эта белая «зефирина» — в отца. Мощная спина, ручищи, веснушчатое широкое лицо — все это досталось девочке совершенно несправедливо. Так, наверное, думала женщина-бабочка, когда они выбирали платье для школьного выпускного — тонкая изящная мать и дочь другой породы. Как она устроится во взрослой жизни? Кого полюбит? Не будет ли косолапить, идя к алтарю? А потом все развеялось. Мать приглашали в большой шумный дом, где жарили сосиски во дворе и пускали собак на диван в гостиной. Где ее неуклюжая девочка не держала в хозяйстве фарфоровых чашек и называла мужа глупым именем. Над матерью посмеивались, но заботились.

Леон подошел вплотную к раздвижным дверям центрального входа, и только тогда они среагировали — что-то с фотоэлементом. Такие пустяки всегда цепляли, потому что все, что должно работать, должно работать, а не дышать на ладан. Именно поэтому Леон не выносил капающих кранов, незадвигающихся ящиков стола, западающих кнопок — всех этих признаков халатности и наплевательского отношения к жизни. Ну и рубашки в шкафу должны висеть в определенном порядке, а белые носки — лежать в отдельной ячейке. Надя знает, что попадание цветных в ячейку к белым — это прокол. Мир должен на чем-то держаться. Да, он держится на сортировке носков в том числе. Да и еще раз да!

Разговор с кудрявой и хмурой медсестрой в странных очках, криво сидящих на ее курносом носу, прошел гладко и быстро. Позвали лечащего врача — верзилу с высоким лбом. И всего-то нужно немного подождать в коридоре. Вокруг сновал медицинский персонал. Кушетка, обтянутая синей скрипучей клеенкой, оказалась удобнее, чем выглядела со стороны. Леон сел, вытянул ноги вбок, чтобы не мешать сестрам с тележками. Он едва успел пересчитать ящики в регистратуре через проход, как появилась другая сестра со странными глазами и проводила его в закуток за пластиковой зеленой шторой.

— Бренда, к вам пришли, — сестра наклонилась к встрепанной седой голове на подушке.

— Это я — Леон!

Да и ладно. В доме все пошло кувырком: дедушка сошел с ума, Хэл уже окончательно рассекретился, но его будто не замечают, девочка ходит босиком и тайком порисовывает на стене за шкафом, о Бо никто не заботится. Суп с картошкой и вермишелью не варили бог знает с каких времен. Одно понятно: добром это все не кончится. Слащавый точно объявится, если не со дня на день, то с минуты на минуту. Или наоборот, но разница не имеет значения. Осталось ему — Бо — сотворить что-нибудь эдакое. Может, кусануть за лодыжку Слащавого? Но тогда девочка испугается и заплачет, а его, чего доброго, предложат усыпить. Например, Слащавый предложит. Подаст на дедушку в суд, и все — пиши пропало. Бо видел по телевизору передачу, как люди в суде разбирали что-то подобное, и покусанный всегда оказывался ни в чем не виноват, хотя физиономии у этих жертв те еще. Почему-то судью мало интересует, что вытворял какой-нибудь хмырь до того, как собака вцепилась ему в ляжку. Слащавый, конечно, изо всех сил прикидывается человеком, но он хмырь… Хмырь как есть! Как бы ни наряжался и ни брился, как бы ни заглядывал в глаза Роберту.

День выдался вязкий, муторный, с желтым воздухом. Странные разговоры на кухне шли между дедушкой и Сашей. Бо не прислушивался специально, но голоса сами залетали в уши.

Он попросился на улицу. Роберт выпустил пса во двор, потрепал за холку, стоя на ступеньках. Куст у дома ходил ходуном — это, наверное, Хэл чесался. Жаль, Бо не умеет пшикать из специального баллончика с аэрозолем. А то бы запросто поморил Хэлу блох.

— Он скоро позвонит. — Саша вышла из дома и достала из кармана кофты телефон.

Бо вскинул морду.

— Да, наверное, — вздохнул Роберт. У него мелко тряслись руки и кадык толкал морщинистую шею. Последнее время хозяин был сам не свой. — А если и позвонит. Можно ведь договориться?

— Договориться? — усмехнулась Саша. — Вы не понимаете, с кем предлагаете договариваться.

— Может, и не понимаю, но люди на то и люди, чтобы договариваться в случае чего. Вы знаете, что я всегда готов… — Роберт откашлялся.

— Спасибо! Я очень благодарна вам! Но, Роберт, давайте начистоту! Со мной каши не сваришь. Знаю, что так бывает: кажется, все по силам, но только кажется.

— Я понимаю, что выгляжу просто дурным стариком.

— Да почему же дурным? — перебила Саша. — Никто так не думает.

— С придурью. И стариком. Но если я могу сделать другого человека счастливым, значит, должен попробовать. Все ведь не случайно.

— А если случайно? Если вы случайно подобрали нас в гостинице? Могли и не подобрать. И то, что сейчас бродит у вас внутри, — тоже случайно, временное помутнение. У всех бывает. Называется — морок. И, поверьте, я не имею к этому никакого отношения.

Саша говорила медленно, утешительно, как с расстроенным ребенком, гладила Роберта по рукаву рубашки, заглядывала в глаза.

— Все, буду молчать, — сказал Роберт.

Саша улыбнулась.

— Вы очень хороший.

— Но ненужный.

— Вы, как Мия, будто маленький. — Саша поправила очечник, торчавший из нагрудного кармана Робертовой куртки. — Вывалится сейчас.

Бо внимательно смотрел, как двигается ее подбородок, открывается рот, скользят по щекам волосы. Ему хотелось плакать.

За забором пропылила соседская машина. Люди замолчали, они какое-то время смотрели в разные стороны, и Бо подумал, что Роберту, наверное, очень хотелось бы с кем-то поговорить, посоветоваться, но рядом из близких был только пес, который лучше всего умел слушать. Слишком уж заковыристая жизнь у людей, то ли дело собаки — их линия жизни хорошо видна, не теряется вдали, не распадается на пунктир. У собак есть чутье, и оно подсказало Бо, что пора бежать в дом, бежать со всех лап, потому что вот-вот будет поздно. Он рванулся к двери, стукнулся лбом, поддел ее лапой и ввалился на кухню. В этот момент на улице услышали крик.

Бо увидел девочку, когда она вставала с пола, подавившись криком, кровью и слюной, цепляясь пальчиками за высокий стул. На полу рядом валялась перевернутая жестянка с белым порошком. Манка? Мука? Крахмал?

— Что?! — Саша ворвалась в дом, зацепилась рукавом кофты за дверную ручку и, дернув изо всех сил, порвала рукав.

Мия перестала кричать. Она беззвучно открывала рот, из которого вываливалась розовая пена, а под подбородком наливался синяк.

— Упа-ла, — шевелила она губами.

Бо поджал хвост и уткнулся мордой в угол у батареи.

Cначала он не понял, с чего вдруг началась паника и суета. Роберт метнулся в гараж, завел машину. Выбежала Саша с Мией на руках. Бо не показывался. Старые садовые качели, под которыми сидел Хэл, вздрогнули, когда хлопнула дверца машины. Люди уехали. Но главное — без чемоданов. Чемоданов с ними точно не было. Даже сумок не было. А вдруг им не нужны чемоданы? Люди ведь странные существа — могут и с пустыми руками отправиться в полет. Рассуют по карманам паспорта, леденцы от укачивания и — вперед. Они однозначно куда-то торопились, а значит, случилось происшествие. Какое нехорошее слово, из него противно сквозит. Не то что «гортензия» — это слово имело форму изящного фарфорового кувшина, а «пух» — приятно щекотало язык.

Хэл выбрался из куста и потрусил к двери дома. Бо уж точно должен все знать. Если встать к двери задом, можно барабанить задней лапой — довольно громко получается: тр-р-р-р-рррр.

— Эй, Хэл! — донеслось из дома.

— Что случилось?

— Хорошо, что ты пришел. А то я что-то того, — вздохнул Бо.

— Чего того?

— Плохо мне. Девочка упала и расшибла подбородок о спинку стула. Ты знаешь, какие у нас стулья. Полезла зачем-то в верхний шкафчик на кухне, пока мать разговаривала с Робертом на крыльце. И я зачем-то поперся на улицу. Разве ж можно оставлять малышей без присмотра!

— Значит, они поехали в больницу, так? — уточнил Хэл.

— В больницу, — голос его звучал глухо, как будто Бо бубнил в горлышко пустой бутылки.

— Слушай, что скажу. Экипаж «Энолы Гэй» не жалел о случившемся. Они все прожили долгие и вполне счастливые жизни. Пол Уорфил Тиббетс-младший, например, умер в девяносто два года. И он не жалел, понимаешь, не жалел.

Хэл замолчал. За дверью тоже было абсолютно тихо несколько секунд.

— Хэл, ты чего? — отозвался Бо. — Какой Пол Уорфил? Ты к чему?

— Да так. Просто ты сказал, что малышей нельзя оставлять без присмотра. А бомбу назвали «Малыш».

— Какую бомбу?

— Которую сбросил экипаж «Энолы Гэй» на Хиросиму в сорок пятом.

— Не знаю, что и сказать, Хэл.

— Вот ведь удивительно, Бо. Из двух экипажей с ума сошел только один летчик — Клод Роберт Изерли. А остальные не сожалели! И самолет был назван в честь матери Тиббетса. Такие дела.

— Странный у нас с тобой разговор, Хэл.

— Ну и что? О чем хотим, о том и говорим. И всем плевать, потому что нас никто не слышит. И вообще, все это не имеет значения.

— Что все?

— Совсем все.

— Так, хватит. Ты меня запутал. Собачья жизнь проста, а ты начинаешь подсовывать мне какую-то доморощенную философию.

Хэл привалился к входной двери снаружи. В его глазах отражалось небо и кусочек крыши соседского дома. Кажется, в сорок пятом году у него еще не было такой залысины между ушами.

— Этот летчик, кстати, он стал бригадным генералом, сказал однажды, что спокойно спит по ночам.

— Кому сказал? Тебе? — проворчал Бо.

— Да какая разница кому. Сказал ведь. А ты хорошо спишь по ночам, Бо? То-то. Нет на Земле никого из разумных, кто хорошо спит по ночам. Все ворочаются, Бо. Все.

Когда же это случилось? Никак не удавалось вспомнить, когда стало неловко его обнимать. Во время самых первых встреч он только смотрел на нее, и глаза были подернуты пленкой. Не разберешь, какого они на самом деле цвета. Оказалось, зеленого. В моменты ярости цвет радужки становился настолько насыщенным, что зрачки выглядели искусственными. Пленка на глазах казалась ей любовным туманом. Тем более все пространство вокруг в присутствии Пола будто размягчалось, теряло очертания. У нее самой был затуманенный взгляд. Ощущение, что ты в меду: липко, сладко и сил нет выбраться. Да и не хотелось.

Они шли по улице, было жарко, и он вдруг резко свернул в распахнутую дверь кафе. Вскоре вернулся с бутылкой воды: «Я уверен, тебе надо попить». Открыл бутылку и поднес к ее губам. Холодная вода толчками вливалась в горло. Саша давилась, глотала, пока бутылка не опустела. Пол улыбнулся: «Молодец». Она откашлялась и улыбнулась в ответ, потому что нужно быть благодарной человеку за заботу. Не возникало и мысли противиться, хотя пить совсем не хотелось и ледяная вода на жаре — это плохо. А забота — хорошо. Великодушие — хорошо. Он думает о ней, он знает, что ей нужно.

Мир сиял и переливался, выплескиваясь через край.

Странно было только то, что в этом потоке счастья приходилось растворяться, исчезать. Никак не стыковалось: ее полюбил исключительный, уникальный человек, и она при этом — ничто. Даже в мелочах нет ее воли. Она ничем не владеет, вплоть до собственной жажды. Как часто звучало: «Я все сделаю за тебя».

— Вы не путаете? Может быть, он говорил «я все сделаю для тебя»? — Психотерапевт внимательно смотрела на Сашу. Какая у психотерапевта красивая помада. Наверное, из тех, на которые всегда жалко денег, но они того стоят.

— Нет, он говорил «за тебя».

— И вы это точно помните?

— Точно.

— Тогда вы не задавались вопросом, почему человек позволяет себе такие высказывания?

— Нет. Мне казалось, что совершенно естественно заботиться…

— Простите, но тут нет заботы. Тут только жажда власти. Как он может все делать за вас? Это нонсенс. Манипуляторы не так уж безупречны. Они прокалываются в мелочах, но жертва уже не способна эти проколы воспринять. Он за вас собирался жить, если что.

— Подождите, я помню! — Саша подалась вперед, и рука ее описала дугу в воздухе. — Я помню, что у меня постоянно что-то ныло внутри. Как тупая зубная боль, только не во рту, а где-то в желудке, что ли…

— Вы показываете не на желудок, — улыбнулась психотерапевт. — Не важно. У вас ныло в животе. Это была тревога.

— Знаете, я привыкла слушаться. Сколько себя помню, я была послушной. Казалось, это то, чем я абсолютно владею. Но с Полом всегда было недостаточно. То есть я была уверена, что слушаюсь, а выходило, что нет. И чем быстрее я бежала, тем отчетливее понимала, что стою на месте. Помните, как в «Алисе»? Или там наоборот было?

— Конечно, — кивнула психотерапевт. — А зачем вам понадобилось послушание?

Зыбкая тень лежала на ковре, и вышитые золотые рыбки скользили между вышитыми кувшинками, выплывали за пределы тени и замирали.

— Просто Пол лучше знал, — проговорила Саша, растягивая слова.

Когда у матери появились первые признаки деменции, Леон будто уже был готов к ним. И провалы в памяти, и агрессия, и противление реальности — все это казалось естественным. Первое время удавалось подбирать препараты, но они работали недолго. Мать жила одна в доме, в котором Леон провел детство, и регулярно звонила ему, чтобы выяснить, зачем он выкрал Валентина.

Когда ей было немного за сорок, она чуть не рассталась с отцом. Леон помнил, как мать отстранилась, перестала скандалить, оставила в покое Леона, который был «непробиваемым олухом». Еще недавно она заходила в его комнату, смахивала с полки модели самолетов или перемешивала всё в ящике комода, потому что «невозможно существовать в бедламе». Леон заново выставлял самолетики. Это должна быть диагональ от внутреннего угла полки к внешнему. А носки в комоде стояли свернутыми в тугие трубочки. Но хуже было, когда мать не проносилась по комнате смерчем, а наводила свой порядок.

Со стороны казалось, что Эмма утратила интерес ко всему, что творилось рядом, притихла, перестала громко распекать няню Валентина, скандалить с отцом, переставлять мебель. Крошечный сад у дома — ее детище — на радостях разросся, сорняки карабкались на альпийскую горку, кусты трясли лохматыми макушками, сортовые тюльпаны в ужасе жались к стене, а пырей по-свойски обживался на удобренной клумбе. Эмма не выходила в сад с секатором и лейкой, разве что с сигаретой и бокалом вина. Стояла, смотрела в одну точку, раскачиваясь с пятки на носок. Отец целыми днями торчал в мастерской, изредка зазывая к себе Леона, чтобы тот почитал вслух «что-нибудь историческое». Чучела сов и кабаньи головы внимательно слушали.

Это продолжалось около года. Однажды вечером Эмма сидела в гостиной в новом зеленом платье. В этот период у нее появилось много красивых платьев с пышными юбками — любимый фасон. Леон стоял в дверном проеме, и ему хорошо была видна открытая спина с пунктиром позвоночника. Бледная до голубизны спина. Мать прижала к ушам ладони и тихо выла, раскачиваясь в кресле. Запах ее терпких духов смешивался с парами алкоголя.

Подошел отец, молча развернул Леона за плечи и подтолкнул к лестнице на второй этаж. Потом направился к креслу, опустился на колени возле жены, гладил ее по волосам и просил:

— Эмма, не надо. Не надо, милая.

— Ты так ничего и не понял, — выдохнула она с хрипом. — Жалкий чучельник!

Леон не стал подниматься в свою комнату, он пошел на кухню, где няня кормила Валентина.

— Ты куда? — спросила она, обтирая подбородок ребенку Эммы.

— Хочу налить стакан воды. Можно? — Леон скривился.

— Можно. Ты что это взял моду хамить? — Няня Валентина — высокая широкоплечая женщина с близко посаженными глазами — быстро поняла, что Леон — тот самый трудный подросток, которого необходимо одергивать при каждом удобном случае. И преуспела в этом.

Он стоял у окна, глотал холодную воду из длинного тяжелого стакана и слышал, как няня бормотала, доскребая суп-пюре:

— Господи, и чего выть! Сама виновата. Какому любовнику нужна эта канитель? Ну, и чего мы все выплюнули?

Леон потом до утра не мог отодрать от себя это слово — «любовник».

Больше Эмма уже не была молодой и красивой никогда. Больше не было платьев, духов, открытых ключиц и запястий. Больше никогда он не видел ее беззащитную спину. Жизнь покатилась, как огромное тяжелое колесо от телеги. Покатилась, подминая под себя сразу по нескольку лет. Мать летела в свою пропасть. И однажды ушла из дома в домашней одежде. Какие-то люди привели ее в полицейский участок до выяснения, потому что она попросила еды и теплого питья в кафе, предупредив, что у нее совсем нет денег, а приемный сын морит ее голодом и держит взаперти. Это был первый эпизод из череды многих, когда Леон ухнул в яму следом за ней, но выкарабкался и вытянул ее, призвав медицину. Потом было еще и еще. К тому моменту от их семьи осталась ровно половина.

Валентин умер, когда с Эммой все было еще не так беспросветно. Нити, которые связывали ее с реальностью, тонкие, как паутинки, ослабли, провисли, но пока не оборвались. Горе обрушилось на их с отцом головы, оглушив, ослепив, стерев все краски.

Леон помнил, как родители стояли в саду обнявшись. Отцветала вишня, розовые прозрачные лепестки осыпались на их головы и плечи. Небо и солнце казались совсем новыми, только что сотворенными специально для этого весеннего дня с его птичьими голосами, теплым ветром и свежей зеленью. Чистый голубой простор, без единого пятнышка, и слепящий шар над головами двух одиноких людей.

Леон смотрел в окно гостиной, не прячась за портьеру, готовый в любой момент открыть стеклянную дверь, подойти, прильнуть — живой и теплый, — но они не позвали.

Хоронить мужа Эмму не взяли. Она не могла понять, зачем ей нужно присутствовать на этом «собрании». Возмущалась, что не с кем оставить Валентина.

— Валентин умер, мама, — монотонно повторял Леон.

— Когда?

— Давно.

— Не выдумывай. Мне надо проверить, как ему перестилают кровать.

Потом она искала черную шляпу и скандалила с сиделкой.

За столом на поминальном обеде сидели чужие Леону люди, в основном старики в допотопных костюмах и платьях с жабо — дальние родственники отца, похожие на стайку унылых мотыльков, прибившихся к лампе. За всю жизнь Леон никого из них не видел и ни о ком не слышал.

— Мои соболезнования, Валентин, — прокряхтел один из гостей, вперив в Леона искусственный глаз.

— Спасибо! Простите, я Леон. Валентин умер.

— Что? — Старик приложил ладонь к коричневому морщинистому уху.

— Ничего.

Бренда смотрела на него внимательно, и рот ее дергался в попытке что-то сказать.

— Не рекомендую вам сильно волновать мадам, — предупредила сестра со странными глазами. Она только вчера купила новые линзы цвета морской волны. Старшая сестра на утренней пересменке фыркнула, сказала, что все больные помрут от сердечного приступа, и обозвала зомби. Понятно, что завидует.

— Да, конечно. — Леон присел на белый больничный стул с кривыми ножками.

Сморщенные руки Бренды скользили поверх одеяла.

— Здравствуй, мама, — тихо проговорил Леон и осторожно коснулся ее правой руки.

Эти слова вырвались естественно, как дыхание. Только один «Господи» из детства мог послать их Леону. Нить оборвалась, но, оказывается, можно вытянуть другую. Вытянуть прямо из своего живота и ткать новую историю. По чьей милости — уже не имеет значения, но он оказался сейчас в палате муниципальной больницы, где лежала беспомощная одинокая старуха. «Господи» приберег ее для Леона.

— Гххоэхо, — отозвалась Бренда. Она попыталась оторвать от подушки всклокоченную седую голову, но сестра немедленно уложила ее обратно.

— Это я — Леон. Я нашел тебя.

В палате воцарилась короткая тишина. Слышно было только, как за пластиковой шторой суетится медперсонал.

— Это ваша мать? — спросила сестра.

— Да, — улыбнулся Леон.

— Но в карте написано, что близких родственников нет.

— Правильно. До сегодняшнего дня не было, потому что я только сегодня ее нашел.

— Надо же, — покачала головой сестра и зачем-то поправила бейджик на груди. — Прямо как в кино.

— Да, у нас о-го-го какая история, — засмеялся Леон. — Вот, смотрите. — Он потянулся за рюкзаком и вытащил зайца. — Это она подарила мне его когда-то.

Сестра протянула руку и потрогала свалявшееся ухо:

— Надо же.

Заяц показался ей похожим на тех, которых она видела не так давно в каталоге одного интернет-магазина, торгующего игрушками в стиле ретро. Там было написано: «Семейка винтажных зайцев».

— Я его так и ношу с собой везде.

— Он у вас винтажный, — ввернула красивое слово сестра.

— Да просто очень старый, — засмеялся Леон. — Вы извините, у меня такое состояние. Шок. Я понимаю, что веду себя неадекватно.

Сестра почесала мизинцем нос.

— Так у вас вон что произошло. Ваша мама поправится. — Она кивнула в сторону Бренды. — Прогнозы по восстановлению хорошие.

— А речь?

— Речь тоже частично восстановится. Не вот уж прямо как диктор новостей, но нормально — понимать будете.

— Слава богу! Спасибо! — прошептал Леон и обернулся.

Бренда выпучила глаза, а правый кончик рта, опущенный вниз, еле заметно вздрагивал.

К сожалению, феи с огуречными лицами, Дождевик и принцесса Тефтелька, которая живет в огромном магазине, где можно прыгать на кроватях, — все они оказались бессильны против Грака. Мия знала, что Грак не дремлет. Иногда она даже слышала его глухое ворчание, хотя папа был далеко, но Грак ведь волшебник, он может сделать так, что маленькие девочки слышат его за тридевять земель. Да и колдунья, на которую была вся надежда, умерла. Ну, почти умерла. Она грохнулась на пол, и ее вынесли из дома на носилках врачи, запихнули в скорую помощь и увезли в больницу. Тогда Мия решила приготовить нужное зелье сама. Когда ты не умеешь читать, совершенно не имеет значения, что написано на этикетках. Не стоит раздумывать. Что толку? Надо просто взять и смешать все то, что взрослые обычно прячут на самых дальних полках.

Она ловко вскарабкалась со стула на гладкую столешницу, открыла навесной шкафчик и достала банку с чем-то белым. В глубине стояла красивая коричневая бутылочка размером с мамин палец. И красная крышка была такой крошечной, что не оставалось сомнений — именно в той бутылочке спрятан убиватель Грака. Мия встала на цыпочки, потянулась и достала бутылочку, а заодно пакетик с черным молотым перцем и что-то еще в круглой пластмассовой банке. Именно в тот момент, когда можно было начать смешивать все добытое, Мия просто забыла, что стоит на столе, и шагнула назад. Она почти попала ногой на стул, с которого залезала, но все вышло так неловко.

Конечно, как же мог Грак допустить, чтобы она приготовила зелье?! Конечно, это он все подстроил — наколдовал, чтобы она упала. И пока под подбородком наливался болючий синяк, а изо рта вываливалась розовая пенная слюна от прокушенного языка, Мия оглядывалась, пытаясь обнаружить Грака. Но он никогда не показывается. Он удивительно хитрый и коварный, как все злодеи. Мия знала, что он притаился за тяжелой портьерой в гостиной и наблюдает, как мама и Роберт мечутся, чтобы помочь ей. Пока мама трясущимися руками вытирала Мии лицо, Грак осторожно шевелился в своем убежище, а из-под портьеры торчала его когтистая лапа.

По дороге в больницу Мия тихонько поскуливала. Грак непобедим. Язык распух, рот плохо открывался, до подбородка не дотронуться. А в больнице доктор обязательно начнет тыкать пальцем туда, где появился комок. Мия чувствовала его. Слезы стекали со щек по шее, растрепанные волосы лезли в глаза, домашняя кофта с поросенком заплевана кровью. А кроссовки мама надела ей на босу ногу.

Потом они долго стояли на парковке, и мама решила не тащить Мию к врачу. И правильно, потому что Грак запросто мог залезть во врача и, например, отрезать Мии голову.

Роберт что-то бубнил. Он все время хотел забрать маму в свой разговор. А еще у него из ворота рубашки торчала тонкая шея, похожая на мятую бумажку. Одно хорошо — Грак в него не вселялся. Непонятно, как он выбирает людей, чтобы залезть внутрь человека и сделать его страшным. Пока взрослые разговаривали, Мия сидела в тесном кресле, осторожно глотала соленую слюну и размышляла. А страх постепенно надувался в ней. С ним ничего нельзя было поделать. И это не тот страх, который бывает, когда сильно раскачаешься на больших качелях в парке или зайдешь в темный коридор. Тот страх похож на черную бархатную коробочку. А этот — из плотной резины. Мия знала, что ее обязательно вырвет, иначе страху не выйти. Она замычала и протянула руку к маме.

— Ыыа.

Саша наклонилась к ней:

— Что, Мия?

«Господи, спасибо за то, что послал мне ее! Я был верным и хорошим мужем для Вики, я буду заботиться об этой молодой и несчастной женщине. Я должен! Ты ведешь нас, и наше дело — слушать и следовать. — Роберт помолчал. — И помогать людям». Он поразился собственному упорству. Ведь она уже сказала «со мной каши не сваришь», то есть напрямую отвергла, но молитва вышла такой, какой вышла.

Роберт не знал, зачем он позвонил Норе. Она ответила, сухо поинтересовалась здоровьем. Он сообщил, что все хорошо, спросил про мальчиков. «Что ты хотел, папа?» — ответила вопросом на вопрос дочь. Жесткая, холодная и абсолютно чужая его девочка, которая каждую минуту своего раннего детства льнула к нему. «Хотел узнать, как вы», — проговорил он, глотая ком в горле. «Нормально. Папа, я занята». Разговор иссяк. Он хотел сказать, что в его жизни произошли перемены, но это было невозможно. Нора не стала бы слушать. «Хорошо», — ответила, и ему не пришлось бы долго держать у уха телефон.

Обиднее всего, что не удалось толком попрощаться с Бо. Все так завертелось, не было никакой возможности управлять событиями. Но друг наверняка простил его.

Сначала растерянное лицо Мии, которая катила по дорожке свой чемоданчик с Микки-Маусом и оглядывалась. А Хэл был рядом. Сидел в кустах, прижав уши, хотя, по стечению обстоятельств, вполне мог оказаться где угодно, даже за тридевять земель от дома Роберта.

— Ну и что ты? — прошипел Внутренний Голос. — Давай! Дерзай! А вдруг тебя примут за старую шапку и пропустят в самолет?

— Не ехидничай, не смешно, — вздохнул Хэл.

— Да кто тебя смешит…

— Ну вот и молчи. Выискался тут.

— Терпи. Какой ни есть, а я твой Внутренний Голос — не нога, не хвост.

— А у меня и не должно быть ног. У меня лапы.

— Не придирайся.

Тем временем Мия исчезла. И Хэл знал, что исчезла навсегда. «Спасибо, что так хотела помочь», — сказал старый заяц довольно громко, а гусеница-листовертка, которая закручивалась в лист у его носа, удивленно покосилась на чудо природы.

Прощаться с мечтами всегда больно. И Хэл не отказывал себе в этой боли. Он вжался в землю под кустом, зажмурился и попробовал умереть, однако только испортил воздух.

Следующие дни прошли так, как будто из них выкачали все возможное: свет, воздух, звуки, запахи. Хэл бродил возле дома Роберта, и только Бо иной раз возникал в тумане, стоявшем перед его слезящимися глазами. После очередной тягостной ночи вдруг наступил новый красочный день, похожий на взрыв.

К соседнему дому подъехал автомобиль, который привез Бренду. Дальше была суета, сумятица. В какой-то момент Бренда оказалась во дворе в новеньком инвалидном кресле с блестящими ручками. Хэл с трудом узнал хозяйку Бенджи, но это, несомненно, была она. Старый заяц подошел вплотную к коляске и поздоровался. Теперь уже было все равно, кто и что подумает. Бренда сощурила глаза, что далось ей с трудом, несколько секунд изучала объект, рот ее пополз в сторону, обозначая радушную улыбку, и она выдохнула:

— Бххэжи!

Потом повторила.

Хэл попытался объяснить, что она обозналась, что он не Бенджи. Бенджи ушел за радугу, как принято считать. Или на радугу? В общем, не важно. Но Бренда упорно игнорировала объяснения. Она всеми возможными способами стала объяснять неизвестному Хэлу молодому человеку, что заяц — это ее древняя собака. Молодой человек кивал и гладил Бренду по голове, приговаривая:

— Да, конечно, мама, этот заяц очень хорош. Что ты хочешь? Посадить его тебе на колени? Но он наверняка дикий. Хорошо, я попробую. Мистер заяц, прошу прощения, но будет здорово, если вы согласитесь порадовать мою старенькую маму.

Хэл обомлел. Он никак не ожидал такого поворота событий: его уговаривают прикинуться Бенджи и посидеть у Бренды на коленях. Ему вовсе не трудно. Пожалуйста. Молодой человек наклонился, протянул руки и осторожно взял Хэла за бока. Спасибо, что не за уши. Через секунду все были счастливы. А дальше Хэл с трудом может восстановить цепочку событий, однако эта цепочка, звено за звеном, привела его в аэропорт. Он ехал в красивом автомобиле, восседая на коленях у Бренды, которая упорно величала его Бенджи. Позади остался дом Роберта и Бо. Дружище Бо, который выскочил за калитку в тот момент, когда заворчал мотор. Но Хэл успел, успел качнуть ушами на прощание.

Дорога в аэропорт еще ничего не гарантировала. Конечно, его выпустят на лужайке у большой гостиницы. Ни один сканер не пропустит зайца без документов. Но все пошло не так. Проход к частным самолетам был совсем с другой стороны. Конечно, сотрудники аэропорта округляли глаза, завидев облезлого зайца на коленях у пожилой женщины в инвалидной коляске, но никто ничего не говорил. На частном самолете можно перевозить даже медведя. Хэл не утверждает, надо перепроверить, но ему кажется, что да. Процессия двигалась к трапу, и у каждого колотилось сердце от предвкушения. Хэл миллион раз представлял себе этот момент, но сейчас не хватало сил прожить его на полную катушку, казалось, что наваждение закончится, и все.

— Мама, ты уверена в этом пассажире? — переспросил молодой человек.

— О да! Безусловно! Я счастлива отправиться в полет с этим прекрасным смелым зайцем, — четко артикулируя, ответила Бренда.

Так послышалось Хэлу.

На самом деле она произнесла что-то, звучащее как чихание засорившегося крана.

Пилот объявил о взлете.

— А-а-а-а-ааааааа!

По телевизору на всех каналах в новостях рассказывали о снеге.

— Неужели планета в опасности и слухи о глобальном потеплении не оправдались? Нас ожидает новый ледниковый период? — Кудрявая журналистка требовала объяснений от мужчины в жеваной рубашке. Внизу экрана появилась подпись: «Ведущий метеоролог».

— Честно говоря, тридцать семь лет назад уже было зафиксировано подобное явление. Это просто снег. Он уже растаял.

— Но в это время года такого быть не должно, — не унималась журналистка.

— Вообще, это долгий разговор, насчет должно или не должно.

Ведущий метеоролог явно пошел не в ту степь со своими рассуждениями, и девушка распереживалась не на шутку — ведь именно она уговорила начальство поставить этого дятла в прямой эфир. Хоть бы рубашку погладил.

Снег летел крупными хлопьями, такими, какие бывают не во всякую зиму, — легкими, нежными. Они ложились на цветы и зеленые газоны, на зонтики открытых кафе, на брусчатку, на головы людей. Дети ловили их ртом. Особенно странно смотрелся под снегом фонтан на главной площади.

На кладбище хлопья касались стены с урнами, падали на расчищенную дворником дорожку и мгновенно таяли. Так, что крупные собачьи и средние человеческие следы не успевали отпечататься. Человек и собака повернули на узкую боковую дорожку и через несколько шагов остановились у стены. Набрякшая от холодной влаги туча расходилась над их головами, и в прорехи пробивалось солнце. Собака смирно легла в стороне, готовясь к долгому ожиданию. А человек коснулся рукой таблички на стене и сначала стоял молча минут пять или семь, потом заговорил. Со стороны могло показаться, будто он читает невидимое письмо, так складно выходило:

— Здравствуй, дорогая Вики! Как ты тут? Не испугалась ли снега? Говорят, лет тридцать назад такое уже случалось в наших краях. Я не помню. Вот ведь. Голова как решето. А если бы посмотрел свой дежурный журнал, точно бы сказал, было такое или нет. Но раз объявили в новостях, то конечно. У тебя там, наверное, снега нет. Хорошо бы, а то замерзнешь в своем платьице.

Слова уносились вверх, теплые от дыхания.

Пока летели, на душе было пусто и легко. Ни страха, ни тоски, ни тревоги — ничего. Радости тоже не было, но к этому Саша давно привыкла. Мия сидела рядом, сосредоточенная и тихая. Она раскрашивала картинки в раскраске, и Саша подумала, что слишком уж быстро уходит младенчество. Оно еще просвечивает, но скоро изменятся черты лица, вытянутся руки и ноги. Цыпленок, который теряет последний желтый пух и обрастает жесткими перьями.

— Вот мы и договорились, как вы советовали, — сказала она Роберту перед отъездом и показала на телефон. — Посмотрите, разблокировал карту и прислал вот это.

Саша ткнула пальцем в длинное сообщение.

— Тут вам и про любовь, и про обязательства, и про ответственность. «Я прошу только об одном — принимать помощь. Больше ни на что не претендую».

Роберт прищурился, пытаясь разглядеть текст.

— Я рад.

— Спасибо! Но вы же не верите этому, правда?

— Я хочу, чтобы закончились ваши страдания.

— Еще раз спасибо! Знаете, что я сейчас сделаю?

— Нет.

— Я куплю билеты, и мы полетим назад — туда, откуда бежали.

— Наверное, оно к лучшему.

— Вы смогли прожить такую хорошую жизнь с любимой женой и даже сейчас счастливы ожиданием встречи с ней в раю. Интересно, чем я насолила Всевышнему, что мне счастья не обломилось? В чем секрет?

Ужасно стыдно было за эти слова.

На плетеный столик сел не угомонившийся за день воробей и клюнул хлебную крошку. За спиной надувалась занавеска. В детской спала маленькая девочка. Из-за леса медленно выплывал огромный воздушный шар. С балкона не видны были узоры его купола и цветы, которыми была убрана корзина. Не слышен был тихий разговор пассажиров. Они неторопливо беседовали, а один пил из бокала, прикрывая от удовольствия глаза. Корзина покачивалась посреди неба, как люлька, — кач-кач. А внизу, еле различимые в темноте, топорщились еловые макушки — одна к одной, как щетинки на одежной щетке. Пассажиры разглядели вдалеке балкон, на котором зажглась лампа.

— Жалко-то как, — сказал один и поправил на носу круглые очки в тонкой оправе.

— Жалко, конечно, — согласился второй.

— И что дальше будем делать?

— Ты у меня спрашиваешь? Я тебе что, волшебник?

— Но ты погляди, как хорошо получилось с Хэлом! Нельзя же все остальное оставить так! Девочка уверена, что Грак всесилен. Ну куда годится?

Облаков не было. На ясном небе легко различались и Большая Медведица с медвежонком, и другие созвездия. А некоторые крупные звезды, мерцая, двигались по небосводу, потому что это были не звезды, а огни самолетов.

— Луна-то хороша, — сказал второй пассажир, думая о своем.

Он достал из нагрудного кармана аккуратной курточки блокнот, карандаш, отлистал исписанные страницы и, подставив колено, начал строчить.

— Что ты там видишь? Темно ведь.

— Погоди.

Очкарик заглянул ему через плечо и прочитал: «Луна похожа на случайный отпечаток детского пальца, угодившего в белила».

— Пфф! — фыркнул он. — Любишь всякие завитушки.

Они еще с полчаса качались в корзине, глядели в бинокли на балкон, сдвинув на затылки канотье с широкими атласными лентами. Потом вспомнили, что время аренды воздушного шара истекает и пора возвращаться. Шар вздрогнул и стал подниматься, постепенно набирая скорость. Пассажиры принялись складывать в кофр пустые уже бокалы на длинных ножках, початую коробку шоколадных конфет, сыр в хрустящей бумаге, убрали бинокли и присели на всякий случай, чтобы не вывалиться ненароком. Тот, который носил очки в тонкой оправе, подумал, что надо бы отладить Саше Внутренний Голос. Он у нее слишком тихий и скромный, лепечет неразборчиво, когда надо трубить изо всех сил. Да и вообще много дел еще. Много.