Река. Где-то у неё исток, а ниже по течению, вероятно, и устье. Если сесть в лодку и оттолкнуть её от берега, то можно, не прикасаясь к вёслам, до устья доплыть и, быть может, увидеть море, где водятся совсем не такие рыбы, как в реке.

Рустам не собирался никуда сплавляться. Лодка была привязана к колышку и тихо покачивалась на волнах.

Рустаму было довольно той небольшой излучины, что простиралась перед ним. Течение здесь было почти незаметно, жирные листья жёлтых кувшинок застыли словно в озере, лишь тонкая водяная трава, названия которой Рустам не знал, тянулась вдоль берега, указывая, что вода всё-таки куда-то течёт. Красная точка поплавка застыла в неподвижности. Это правильно, в рыбалке главное не улов, а тишина, покой, умиротворение.

Случались порой и поклёвки. Без них умиротворение очень быстро превратится в умиратворение от скуки. Рустам вздёргивал удилище, вытаскивал уклейку. Серебристая рыбка билась на крючке. Можно подумать, что ей ужасно больно. Но тут уж сама виновата, не для тебя наживка на крючок насажена.

Стараясь ничего не повредить, Рустам снимал уклеюшку с крючка и кидал подальше от лодки. Серебристая капля мигала в воде, уклейка отправлялась к подругам. Да, конечно, ей было больно, иной раз очень больно, но зато какое приключение! Будет что рассказать правнучкам.

Рустам порой представлял, как вокруг старушки, отжившей уже весь отпущенный год, собираются малявки, с тихим ужасом слушают рассказ о мгновении острой боли и обжигающем глотке воздуха, смотрят на покалеченную верхнюю губу, которую ничто не может залечить. Вот бы им самим погонять вкусную хлебную наживку и исчезнуть в тенистой глубине, унося чудесный шарик, слепленный из мякиша. Дурашкам невдомёк, что далеко не все повисшие на крючке, проживают свой год сполна. Кто-то не может залечить губу, другие теряют юркость и попадают в хайло толстобокому окуню.

Окуни считали хлебную наживку своей законной добычей. Глупым хищникам не известно, что их-то никто не отпустит в родную стихию. Пойманные окушки толкутся в ведёрке, постепенно всплывая набок или переворачиваясь кверху брюхом, в котором не остаётся места для уклеек. Особо крупных экземпляров среди окуней тоже не наблюдалось.

Вечером Рустам собирался домой. Сматывал удочку, бросал в реку остатки хлеба, сливал воду из ведёрка, оставляя пленных окушков засыпать на воздухе. Сон их будет недолог, три пёстрых кота заждались хозяина с окунями.

На следующий день всё начинается заново: ранний завтрак, отпущенные уклеюшки и плотвички, редкие окуни. Вечером — обед, он же ужин, сготовленный соседкой, коты, которых он считает своими, и ожидание новой зорьки безо всякой надежды на приличный улов.

И всё же, надежды терять нельзя. Однажды случилась даже не поклёвка, а вовсе неясно что. Это было непохоже на хамоватую ухватку окуня или игривые касания уклейки. Словно кто-то осторожно изучал хлебный шарик, пытаясь понять, что это такое. Скорее всего, если потянуть удочку, на ней ничего не окажется, спрятанный в глубине приманки крючок не задействован в ловком танце.

Но вот поплавок мягко поплыл в сторону, и также мягко Рустам потянул его на себя. Откуда было знать рыболову, что это месть уклеек за многие искалеченные губы? Никакого сопротивления Рустам не почувствовал, но на конце удочки объявилось что-то светлое. Неужто снова лишь уклейка? Но нет, это и вовсе не рыбёшка, это то, о чём ему рассказывали рыбаки, за чем он приходил!

Белый скорченный комок, словно человеческий эмбрион с неоправданно большой головой. Беззубый ротик широко раскрыт, леска уходит внутрь. Заглотил-таки всю приманку, как его теперь снимать с крючка, не изорвав всё нутро? Скорченные ручонки прижаты к пузику и кончаются беспалыми ладошками. Ноги вообще ни на что на похожи, поджаты к телу и, может быть, потом вырастут. На голове кроме рта и не видно ничего — как есть безглазая головёнка. И всё же, больше всего это напоминает человечка. Картину портят только слизистые нити, тянущиеся от локтей, тощей попки, ещё бог знает откуда.

Поначалу показалось, что это просто слизь, которая вот-вот разойдётся в воде, Рустам даже попытался палочкой разогнать её, но нити не поддались, сохранившись какими были.

Прежде всего, Рустам освободил ведро от пойманных окуней и отправил туда нежданную добычу. Дома Рустам перевалил пленника в большой таз с водой и постарался собрать туда же слизистые нити. Часть соплей всё же распласталась по полу. Зато Рустам увидел, как человечек ухватил передними лапками обрывок лески и вытянул наружу крючок вместе с нетронутым кусочком хлеба.

Вот и хорошо, значит, изловленная зверушка не поранилась.

Коты по привычке были кинулись к ведру, но увидав, кого принёс хозяин, с дурным мявом ринулись из дома. Добропорядочная кошка Крынка, за день до того принёсшая пятерых котят, принялась перетаскивать потомство в более безопасное место, но успела спасти только четверых. Вернувшись за последним, обнаружила, что из разинутого рта монстрика торчит хвостик пятого котёнка.

— Ну, знаешь, — произнёс Рустам, увидев случившееся. — Я собирался тебя в доме оставить, аквариум завести, а ты вот что вытворяешь. Придётся тебя завтра Моисею Карповичу отдать. Он биолог, ему и карты в руки. Хорошо, если только карты, а не скальпели. Он, кстати, мне и подсказал, что на наших перекатах водится кто-то вроде тебя. Так что, собирайся, братец, завтра в надёжные руки.

Монстрик не отвечал, молча растягивая сопли вокруг таза.

На ночь Рустам оттащил таз в дальний угол, где прежде скрывалась Крынка со своим потомством. Человекообразный монстрик продолжал шлёпать по полу слизистыми хвостами.

Ночью Рустаму снилась тягостная чушь. Будто бы человечишко выполз из таза, прошлёпал к кровати, где спал Рустам и залепил ему всё лицо своими соплями.

Рустам попытался встать. Вместо глаз у него были выпуклые бельма, но, тем не менее, он кое-что этими буркалами видел. Такое во сне случается часто, и, проснувшись, сновидец долго протирает глаза. Зато слышать не удавалось ничего, слизистые пробки заткнули уши. Кроме того, оказалось невозможным дышать; слизь залепила всё лицо. Но выяснилось, что можно обойтись и без воздуха, если покорно двигаться, куда указывают липкие ленты.

Монстрик навалился сзади, изо рта у него несло несвежей рыбой. Как Рустам чувствовал этот запах, он понять не мог. Впрочем, во сне случается и не такое.

Слипшаяся пара выбралась на улицу. Удочка с оборванным крючком стояла прислонённая к стене. Но сейчас она была не нужна Рустаму. Дошли до знакомой излучины, поплыли вниз по течению. Обычно вода в речке была холодной, но во сне Рустам холода не чувствовал. За перекатом находился самый первый речной омуток. Почему-то Рустам никогда не приходил сюда рыбачить. Тёмная вода колодцем уходила вниз. Дна не было. Странное дело, наверху темно, ночь, как-никак, а под водой всё видно.

Оттуда, из неведомой глубины всплывал не монстрик, не монстр, а монстрилло, чудом помещавшийся в колодце. Он был тик в тик похож на пойманного днём, но многократно больший. Рустам мог бы легко проскользнуть в приоткрытый рот.

Было не страшно. Какой страх, если целиком опутан слизистыми лентами? Монстрилло не стало жрать Рустама. Оно облепило его своей слизью и резким толчком отправило прочь. Мелькнуло каменистое дно переката, водная гладь, пронизанная первыми лучами солнца, снующие рыбёшки, которых самое время удить, затем следующий перекат, куда Рустам почему-то не ходил.

Одна за другой излучины, всё более глубокие, с ленивым течением и крупной рыбой у дна. Сам он плывёт или его тащит мерзотная слизь подводного чудища? Сон не даёт ответа.

Залепленные уши слышал шум волн, залепленный язык чувствует солёный вкус моря. Рустама всё тащит вперёд, хотя там уже нет ничего, кроме тёмной глуби. И оттуда выплывают огромные белые рыбины. Треугольные пасти раззявлены, зубы сияют жемчугом.

Рустам ничего не делает самостоятельно. Его против воли разворачивает, так что на острие атаки оказывается нелепый ротик малыша, оказавшийся неожиданно огромным. Ротик распахивается, вцепляясь в хвост великана. Краем сознания Рустам успевает изумиться: кто же хватает рыбу с хвоста?

Однако монстрик управляется с добычей, только проглотить не может и вместо кошачьего хвостика изо рта торчит огромнейшая рыбья голова. Теперь они плывут не тандемом, а нелепой тройной связкой.

Плывут назад. Вот и устье реки, и знакомые каменистые перекаты. Из чёрного колодца выплывает монстрилло.

— Хлюп! — ртище смыкается на рыбьей башке. — Мням! Хряп, хряп, хряп! — охотничья пара отправляется за новой добычей.

Только теперь Рустам понимает, что это не сон, а всё происходит на самом деле и навсегда. Раз за разом он будет скатываться по течению, замечая краем слепого глаза знакомые перекаты, уклеюшек, плотвичек и окушков, внизу хватать огромных океанских рыбин, волочить их на пожрание монстрилле: «Мням! Хряп, хряп, хряп!..» Сегодня, завтра, всегда.