Солнце палило нещадно. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.

Несмотря на жару, около тридцати обнажённых по пояс землекопов вгрызались заступами в землю, углубляя траншею под фундамент для будущего храма.

В группе усердных работников выделялись двое, но отнюдь не своим усердием, а одеянием. На обоих были дорогие атласные порты[1], длинные белые рубахи без поясов с красным оплечьем и такого же цвета узором по нижнему краю. Это были великий киевский князь Святослав Ярославич и его старший сын Глеб, князь переяславский.

Вместе с князьями работали не смерды[2] и не холопы[3], а их младшие дружинники, именно с этой целью и прибывшие в Печерскую обитель в этот знойный майский день.

Печерские монахи издавна вели разговоры о том, что древнейшему из русских монастырей нужен добротный каменный храм взамен обветшавшего деревянного, который того и гляди развалится.

Покуда на столе киевском сидел Изяслав Ярославич, просьбы печерских схимников оставались без ответа, поскольку недолюбливал мстительный Изяслав печерскую братию. Святослав же, который не единожды укрывал от Изяславова гнева наиболее строптивых печерских иноков-правдолюбцев, став во главе Руси, сразу же занялся богоугодными делами. Им был выстроен каменный храм в честь русских великомучеников Бориса и Глеба в самом людном месте Киева наперекор митрополиту-греку. А для возведения храма Успения Пресвятой Богородицы в Печерской обители Святослав не только вызвал из Царьграда[4] каменщиков и мастеров-иконописцев, но и самолично вместе со своими дружинниками несколько дней кряду рыл шурфы под закладные камни и прокладывал сточные канавы.

Монахи и прихожане дивились такому благочестию Святослава, многие из них открыто восхищались князем. Мол, в отличие от своего брата Изяслава, Святослав не только о казне своей печётся, но и желает также очистить душу свою от грехов, творя дела праведные. И лишь некоторые из монахов, осведомлённые о неприязни, возникшей между печерским игуменом Феодосием и Святославом, украдкой переговаривались между собой, что Феодосий нужен Святославу как опора в его противостоянии с митрополитом Георгием. Ради этого и ещё для того, чтобы Феодосий не поминал на литургиях изгнанного из Киева Изяслава, Святослав готов своими руками не только рвы копать, но и камни перетаскивать. Ведь Святослав, в отличие от Изяслава, зрит дальше и лучше разбирается в людях.

Феодосий всегда недолюбливал Изяслава за его грубость и недалёкость, за то, что тот латинян[5] привечал, словно родню свою. При этом справедливости ради Феодосий не одобрял дерзкий поступок Святослава и Всеволода, согнавших старшего брата с киевского стола и тем самым нарушивших закон о престолонаследии, установленный Ярославом Мудрым[6], их отцом. Именно по этой причине Феодосий упрямо продолжал на литургиях поминать Изяслава великим киевским князем, хотя в Киеве вот уже третий год полновластным владыкой был Святослав Ярославич.

Устав копать, Святослав объявил своим дружинникам передышку.

Молодые гридни[7], побросав заступы[8], разбежались кто куда. Одни улеглись на мягкую траву под столетним могучим дубом, другие отправились попить холодного квасу, третьи принялись обливаться водой из большой бочки, стоявшей под дощатым навесом.

Святослав и Глеб расположились под тем же навесом. Отец и сын уселись на деревянную колоду и завели неспешный разговор о грядущих событиях, которые надвигались с угрожающей неотвратимостью. Святослав объяснял сыну, по каким причинам он решил ввязаться в войну с чешским князем Вратиславом[9] на стороне польского князя Болеслава Смелого[10].

– Болеслав мне зять и союзник против Изяслава, – молвил Святослав, утирая пот со лба. – Чешский князь враждебен Болеславу и дружен с германским королём Генрихом[11], у коего ныне обретается беглец Изяслав. Вполне может быть, что именно Генрих подталкивает чешского князя к войне с поляками, которые не желают уступать немцам земли в Поморье и на реке Одре. Ежели Генриху удастся примучить поляков мечами чехов, то он укрепит свои рубежи на Одре. Заодно Генрих может заставить польского князя силой вернуть Изяслава на Русь. Не зря же Изяслав обивает пороги в замке германского короля и мошной своей перед ним трясёт.

– Коль всё это так, батюшка, значит, король Генрих хоть и молод, но хитёр не по годам, – задумчиво вставил Глеб.

– На всякую немецкую хитрость у нас своя хитрость найдётся, – небрежно усмехнулся Святослав. Он тут же сурово добавил: – Токмо на сей раз я хитрить да изворачиваться не стану. Соберу полки и двину их прямиком во владения чешского князя. Поглядим тогда, что запоёт Генрих, когда топот копыт русских дружин докатится до Германии. Ведь от Богемии[12] до Майнца[13] рукой подать!

Глеб взглянул на отца с опасливым изумлением.

– Ты чего это задумал? Не на владения ли короля Генриха нацеливаешься?

– Думаешь, мне не по силам тягаться с ним? – Святослав с прищуром бросил взгляд на Глеба. – А может, полагаешь, что и чешский князь мне не по зубам? Молви откровенно!

– Нам от половцев[14] и от Всеслава бед хватает, – хмуро проговорил Глеб, – дабы ещё влезать в дрязги польского и чешского князей. Они ведь, между прочим, родственники. Князь Вратислав женат на сестре Болеслава. И как родственники, всегда смогут договориться меж собой полюбовно.

– Стало быть, не одобряешь ты мой замысел похода в Богемию, – печально вздохнул Святослав. – Эх, сыне!.. И я понимаю, что было бы лучше примирить Вратислава и Болеслава без войны, к великой досаде германского короля. Кабы не гостевал у Генриха брат мой Изяслав, я так бы и сделал, поверь мне. Но Изяслав рвётся снова занять стол киевский и повсюду ищет ту силу, которая поможет ему вернуть утраченную власть. Болеслав отказал Изяславу в помощи, поскольку сам увяз в распре с чешским князем, за спиной у которого стоит германский король. Я обязался помогать Болеславу в его войне с чехами отнюдь не из родственных чувств к нему, а чтобы показать Генриху и Изяславу, что на всякую вражью силу у меня своя сила найдётся. И коль пособит мне Господь, я не устрашусь при случае пройтись разором и по землям германского короля.

Святослав помолчал и добавил:

– Что мне чехи и моравы, ежели я вознамерился дотянуться копьём до стольного града короля Генриха. Не желаю я вникать в козни и тайные замыслы Генриха и Изяслава, ибо у меня других дел по горло. Потому-то я не собираюсь распутывать сей гордиев узел, но хочу разрубить его мечом, по примеру Александра Македонского!..

В июне в Киеве собралось большое войско.

Привёл ростово-суздальскую дружину Олег Святославич. Пришла конная дружина из Чернигова. Киевляне собрали большой пеший полк, во главе которого стоял тысяцкий[15] Перенег. Прибыли ратники из Переяславля.

Всё это воинство выступило к Западному Бугу, чтобы там соединиться с дружиной князя Владимира, сына Всеволода Ярославича.

Святослав хоть и горел желанием возглавить рать, уходившую на Запад, но был вынужден остаться в Киеве, поскольку до него дошёл слух, будто князь полоцкий тоже в поход собирается.

«Выгадал времечко, змей подколодный! – злился Святослав. – Не иначе, в Киеве у Всеслава свои людишки имеются. Ну ничего, вот разделаюсь с чехами, доберусь и до тебя, кудесник Всеслав. Ужо припомню я тебе и сожжённый тобой Новгород, и твой тайный сговор с Изяславом!»

Во Владимире-Волынском русскую рать поджидал польский посол, проявляя нетерпение, поскольку польское войско уже в полной готовности стояло под Сандомиром. Князь Болеслав в свойственной ему манере уже успел объявить чешскому князю «войну до последней головы» и теперь рвался в битву, снедаемый ратным духом.

На военном совете в тереме владимирского князя польский посол Дыглош изложил своим русским союзникам, где именно Болеслав намерен вторгнуться в пределы Богемии. При этом посол показывал на карте, нарисованной на широком листе пергамента, через какие города и веси предстоит пройти союзным ратям, какие реки и горные перевалы придётся преодолеть.

Вопросы послу задавал Перенег, поскольку именно его Святослав поставил во главе всего русского войска. Молодые князья Олег и Владимир должны были во всём повиноваться тысяцкому. Особенно это уязвляло воинственного Владимира, который за полтора года до этого заключил мирный договор с поляками в приграничном городке Сутейске. Тогда Святослав Ярославич, видя ратные успехи племянника, доверил ему главенство на тех переговорах, надеясь на его неуступчивость. Вдобавок Святослав хотел посильнее уязвить поляков, которые не смогли одолеть в битве совсем юного владимирского князя и в результате были вынуждены принять его условия мира.

Дыглош, присутствовавший на переговорах в Сутейске, ныне не скрывал своего уважения к Владимиру Всеволодовичу, хотя тот был самым молодым из предводителей русского войска. Сыну Всеволода лишь недавно исполнилось двадцать три года.

Двадцативосьмилетний Олег внешне напоминал былинного витязя благодаря широким плечам и гордой посадке головы. К тому же его очень красили усы и небольшая светло-русая бородка. Тяжёлый, пристальный взгляд Олега слегка настораживал польского посла: ему казалось, что тот питает внутреннюю неприязнь к польскому князю или вообще не доверяет всем полякам.

«Воистину, сын уродился в отца!» – невольно подумал Дыглош.

Дыглош неплохо знал Святослава Ярославича, который, при всей своей начитанности и обходительности в речах, тем не менее в душе питал глубокое недоверие ко всякому мирянину или лицу духовному, словно исподволь ожидал подвоха или подлости от любого человека. Взгляд у Святослава Ярославича был столь же пронизывающий. То был взгляд скептика, давно разуверившегося в людских добродетелях.

Перенег дал войску передышку всего на один день.

Этот день Олег провёл в покоях своего двоюродного брата Владимира, с которым он успел подружиться ещё в отроческие годы.

Гита, супруга Владимира, спустилась из своей светлицы в мужнины просторные палаты, едва узнав, что ныне у них гостит Олег Святославич. Юная владимирская княгиня вышла к гостю, не стесняясь своего большого живота. Она была на шестом месяце беременности.

Гита приблизилась к Олегу с радостными сияющими глазами.

Они не виделись со дня свадьбы. Волею Святослава Ярославича Гита и Владимир сразу после свадебного торжества уехали на Волынь, а Олег отправился за леса и долы в далёкий Ростов, где он держал свой княжеский стол.

– Да поцелуйтесь же! Стоите как неживые, – подбодрил жену и двоюродного брата Владимир. – Олег, ты же был моим дружкой на свадьбе, поэтому ты для нас с Гитой тоже близкий родственник.

Рассмеявшись над собственной неловкостью, Олег и Гита троекратно расцеловались. Потом Олег бережно усадил Гиту на широкую скамью, сам сел рядом.

– Будешь крёстным отцом моему первенцу? – обратился Владимир к Олегу. Он расположился в кресле напротив Олега и Гиты.

– Я согласен, – ответил Олег.

За прошедший год Гита неплохо освоила русский язык и могла уже обходиться без толмача, хотя в её речи то и дело проскальзывали слова из родного англосаксонского наречия. Владимир, уже поднаторевший в родном языке жены, пояснял Олегу, что именно имеет в виду Гита, заменяя невзначай какое-то русское слово английским.

– Я вижу, вы оба неплохо кумекаете и по-русски, и по-английски, – невольно восхитился Олег.

– Гите здорово помогают осваивать наш язык её служанки и подруги-боярышни, – сказал Владимир. – К тому же Гита свободно говорит по-французски, по-немецки и по-гречески. Она же как-никак королевская дочь!

После обеда Владимир решил показать Олегу свой княжеский терем. Гита всё время была рядом с ними. Она расспрашивала Олега про Глеба, который запомнился ей своими мудрыми изречениями, про Янку, Глебову жену, которая недавно родила дочь.

Не отставал от жены и Владимир, но его расспросы касались совсем иного.

– Почто Глеб не отправился в поход, а прислал вместо себя воеводу Никифора?

– На то была воля нашего отца, – ответил Олег. – В степях под Переяславлем объявилась половецкая орда, выжидает чего-то. Вот Глебу и было велено держать войско наготове, чтобы в случае опасности дать отпор степнякам. Никифор ведь лишь половину переяславской дружины повёл в поход.

– Брат твой младший Ярослав тоже в поход не выступил почему-то? – недоумевал Владимир. – Мурому-то какой враг угрожает? Мордва, что ли?

– Ярослав и рад бы пойти с дружиной в Богемию, но не было ему на то отцовского дозволения, – сказал Олег. – И Давыду тоже было велено стеречь Новгород от происков полоцкого князя, не помышляя о походе на чехов. Виделся я с Давыдом перед выступлением к Киеву.

– По-моему, не годится Давыд для стола новгородского, – откровенно заявил Владимир. – Новгороду нужен князь-воитель, ибо соседи там воинственные, а Давыд нрава не ратолюбивого. С неохотой он за меч берётся. Вот Глеб в Новгороде был на своём месте, как он лихо разгромил Всеслава на речке Коземли!

Владимир с увлечением принялся описывать подробности той битвы семилетней давности, участником которой он не был, но был наслышан о ней от Глебовых дружинников, пришедших вместе со своим князем из Новгорода в Переяславль.

Олег кивал головой, внимая Владимиру, который не скрывал того, как он завидует Глебу, победившему в тяжелейшей сече самого Всеслава Полоцкого! Владимир был весь в этом – горячий, стремительный, не мысливший себе жизни без войны и оружия.

Олег вдруг поймал на себе внимательный взгляд Гиты, которая сидела на стуле чуть позади Владимира. Тот не мог видеть выражение её красивых карих глаз, увлечённый собственным рассказом. Олег же прочёл во взгляде Гиты, что её тяготит присутствие мужа, не позволявшее ей вдоволь наговориться с дорогим гостем. И ещё по глазам Гиты было видно, что она хочет чем-то поделиться с Олегом, чем-то сокровенным, но не смеет это сделать при супруге.

Олег, научившийся у мачехи языку мимики, постарался взглядом дать понять Гите, что хотя он и беседует с Владимиром, но видит только её и думает только о ней.

Наконец Владимир повёл Олега в оружейную комнату. Уловив момент, Гита крепко пожала руку Олега своей маленькой рукой. На этот жест искренней симпатии Олег ответил таким пылким взглядом, что у Гиты щёки зарделись румянцем. Уходя к себе на женскую половину, Гита взглядом тоже дала понять Олегу, что ей приятно его молчаливое признание и взаимность, коей она от него ждала и дождалась.

«Дивная! Прелестная! – думал Олег о Гите, поглядывая на Владимира с лёгким сожалением. – А этот дурень, похоже, даже не распознал, сколь мила и необыкновенна его супруга! Он, небось, более заботится о конях и дружине, нежели о жене своей!»

Владимир же, не замечая отрешённого взгляда Олега, с мальчишеским увлечением показывал ему варяжские и фряжские мечи, изогнутые половецкие сабли, топоры и палицы на длинных рукоятях. В оружейной комнате было на что посмотреть!

На ужин Владимир пригласил всех воевод и владимирских бояр. Приглашён был и польский посол.

Застолье после нескольких заздравных чаш превратилось в шумное сборище орущих, спорящих и распевающих песни мужей.

Владимир, видя, что Олег сидит за столом со скучающим видом, наклонился к его плечу и тихо сообщил, мол, Гита желает показать ему греческие и латинские книги, привезённые ею из Англии.

Молодая челядинка провела Олега полутёмными переходами, где скрипели под ногами половицы, к лестнице, ведущей на второй ярус терема. Подобрав подол длинного платья, служанка стала подниматься наверх, освещая себе путь горящим масляным светильником. Олег, топая сапогами, шёл за ней следом.

Жилище владимирского князя очень напоминало Олегу его ростовский терем, такой же тесный и мрачноватый. Вот только в его тереме сверчки были не столь голосисты, как здесь.

С тягучим скрипом отворилась тяжёлая дубовая дверь в покой княгини. Челядинка посторонилась, пропуская Олега вперёд.

Олег ступил через порог, наклонив голову в низком дверном проёме.

Служанка не последовала за Олегом. Видимо, исполняя повеление своей госпожи, она молча затворила дверь и бесшумно удалилась.

Гита сидела в кресле столь изящном, что всякая мелочь в сочленениях спинки, ножек и подлокотников радовала глаз той скрупулёзной соразмерностью, какая присуща творениям знаменитых мастеров. На княгине был сиреневый просторный сарафан. Её голова была покрыта белой накидкой. Из-под сарафана выглядывали носки кожаных башмачков, слегка повёрнутые набок и плотно прижатые друг к другу. Княгиня восседала в кресле не прямо, а немного склонившись на правый бок, опираясь локтем на маленькую подушку.

Гита читала книгу. Рядом на столе среди прочих книг, обтянутых потемневшей от времени телячьей кожей, лежала массивная книга, раскрытая как раз посередине.

Греческий светильник в виде сосуда с одной ручкой излучал свет, распространяя запах конопляного масла. Этого тусклого света едва хватало, чтобы осветить половину светлицы от одного столба, поддерживающего потолочные балки, до другого.

Оторвавшись от чтения, Гита предложила Олегу сесть на стул. Она стала рассказывать ему про книги, которые служат ей грустным напоминанием об утраченной родине, делилась впечатлениями от всего увиденного ею на Руси. Гита чувствовала себя здесь одинокой, несмотря на то что русские люди необычайно приветливы. Гита очень скучала по морю и по вересковым пустошам, тосковала по братьям и сёстрам, оставшимся в Дании у короля Свена[16]. И ещё она постоянно думала об Олеге после той самой первой их встречи в Новгороде.

Последние слова Гита произнесла очень тихо и сразу же умолкла, смутившись.

У Олега от волнения перехватило дыхание, и сердцу вдруг стало тесно в груди. Он тоже часто вспоминал кареглазую дочь короля Гарольда[17], серьёзную не по годам, преисполненную душевной стойкости при кажущейся телесной хрупкости. Этим Гита разительно отличалась от русских княжон и боярышень. Ещё в ней было нечто такое, что поразило Олега с самой первой их встречи. Взгляд Гиты завораживал, её улыбка обезоруживала, а интонация её голоса пробуждала в душе Олега какое-то сладостное томление. Олег был готов внимать речам Гиты бесконечно и постоянно был готов взирать на неё.

Видимо, все эти чувства отразились на лице у Олега, поскольку Гита, уже не пряча глаз, спросила:

– Ты вспоминал обо мне хоть иногда?

– Ответить «нет» значило бы солгать, ответить «да» значило бы не сказать всей правды, – промолвил Олег, пожирая Гиту взглядом. – Я постоянно думаю о тебе. Ты даже снилась мне несколько раз.

В следующий миг Олег устремился к Гите и упал перед ней на колени, стиснув её нежные ручки в своих ладонях. Им вдруг овладел сильный душевный трепет, словно перед ним сидела не обычная смертная женщина, а сказочная фея из саксонских баллад, которые часто пела Олегу мачеха.

– Почему меня отдали в жёны Владимиру, а не тебе? – печально прошептала Гита и что-то добавила по-английски, проведя рукой по волосам Олега.

В этот момент в дверь раздался тихий троекратный стук.

Видимо, это была служанка Гиты.

– Тебе пора уходить, – прошептала Гита.

Но сама продолжала держать Олега за руку.

Олег притянул к себе Гиту, обняв её за плечи. Гита запрокинула голову, подставляя ему губы. Долгий пламенный поцелуй растворил их друг в друге. Снова раздался тихий стук в дверь, но Олег и Гита уже не обратили на это внимания.

Русское войско вступило в Польшу, но польского воинства под Сандомиром не оказалось.

Стало известно, что поморяне[18] в очередной раз совершили набег на владения польского князя, поэтому Болеслав спешно увёл войско для защиты своей столицы. Для войны с чехами в Польше собиралось другое войско, во главе которого должен был встать Владислав, брат Болеслава.

Дыглош, переговоривший с сандомирским воеводой, сказал русичам, что им надлежит двигаться к городу Калишу, где пребывает Владислав.

На пути к Калишу русским полкам пришлось переправляться через реки Вислу и Варту, это замедлило их движение. Повсюду в польских городах и селениях местные жители взирали на русичей с опаской и недоверием. Это была так называемая Малая Польша, куда не раз ходили войной русские князья, начиная с Ярослава Мудрого и его брата Мстислава Храброго[19].

Земли по реке Буг входили в состав Руси со времён Владимира Святого[20], как и восточные предгорья Угорских гор[21]. Однако польские князья неоднократно пытались отвоевать Побужье у киевских князей, зарились они и на червенские города, что стоят у притоков Вислы по рекам Сан и Вепш. Население в этих неспокойных краях было смешанным: диалект западных славян давно смешался с говором живущих здесь издревле волынян и бужан, восточнославянских племён. Противостояние поляков с русами, несмотря на родственные браки, обострялось ещё из-за того, что польские князья приняли католицизм, в то время как на Руси было распространено православие.

Вражда западной церкви с Византийскими патриархами[22], распространившими свою веру на южных и восточных славян, не позволяла соседствующим славянским народам разрешить до конца все противоречия. По этой же причине поляки хоть и часто враждовали с чехами, но тем не менее считали их своими братьями по вере, поскольку богослужение в Чехии происходило на латыни, как и в Польше.

Город Калиш лежал в самом центре польских земель, сюда победоносные русские дружины не доходили ни разу. Зато, по признанию Дыглоша, в недалёком прошлом чехи неоднократно разоряли Калиш и всю ближнюю округу. Оказывается, у польских владетелей издавна было две беды: язычники-поморяне, не желавшие принимать веру Христову, и чешские князья, постоянно отнимавшие у поляков земли по реке Одре.

Последний раз земли по Одре отнял у поляков чешский князь Бржетислав[23], отец нынешнего властителя Чехии – Вратислава. Утраченные области вместе с городом Вроцлавом сумел вернуть польский князь Казимир Восстановитель[24], отец Болеслава. Но сделал это Казимир не вооружённым путём, а пообещав впредь выплачивать чехам дань в виде пятисот гривен серебром и трёхсот гривен золотом ежегодно. Эту дань поляки выплачивают и поныне, ибо все попытки избавиться от неё заканчивались неизменным вторжением чехов в Польшу.

Как-то в разговоре с Перенегом Олег поинтересовался, почему князь Болеслав, постоянно побеждая поморян и мазовшан[25], не может одолеть чехов и вынужден откупаться от них унизительной данью.

– Это не пристало князю, имеющему прозвище Смелый, – добавил Олег.

Перенег, не питавший к полякам особых симпатий, презрительно усмехнулся.

– Признаться, Болеслав столь же смел, сколь и глуп, – сказал воевода. – Вдобавок Болеслав невероятно жесток и злопамятен. Договариваться с соседями он не умеет, сразу хватается за меч. Многие польские можновладцы[26] втайне ненавидят Болеслава и вредят ему, как могут. Родной брат не доверяет Болеславу, опасаясь отравления. Недаром Владислав подолгу гостит у германского короля, который ему друг. Просто удивительно, что ныне Владислав пребывает в Калише, а не в Германии.

Болеслав не единожды побеждал чехов в сражениях: вояка он отменный, что и говорить. Однако взять верх в битве – это одно, а победить в войне – совсем другое. Верных сторонников даже среди ближайшей знати у Болеслава немного, его предают свои же на каждом шагу. – Перенег вновь усмехнулся. – По-твоему, чем занимается Болеслав всю свою жизнь? Он либо воюет, либо распутывает заговоры, которые плетут его приближённые. Ко всем заговорам против Болеслава неизменно причастны чехи или германский король. Наверняка и Владислав замышляет недоброе против Болеслава, ведь тот ему как кость в горле!

Истинность сказанного Перенегом в какой-то мере подтвердилась при встрече в Калише Владислава и предводителей русского войска. Дыглош начал было упрекать Владислава, мол, тот даром теряет время и не собирает войско с должным рвением, хотя лето уже в разгаре. На это Владислав раздражённо заметил, что войну с чехами затевает не он, а Болеслав.

– Иль ты не заодно помыслами с братом своим? – возмутился прямодушный Дыглош. – А может, ты полагаешь, что германский король отвратит от Польши чешскую угрозу?

Дальнейший разговор двух этих людей проходил в форме упрёков и язвительных намёков, из чего даже человеку несведущему стало бы ясно, сколь непримиримая вражда разделяет Владислава и Болеслава.

Внешне тридцатитрёхлетний Владислав очень походил на своего брата Болеслава. Он был также широкоплеч и грузен, часто щурил свои близорукие светло-серые глаза, в которых сквозила, как и у старшего брата, затаённая подозрительность. Дремучие низкие брови Владислава и слегка крючковатый нос придавали его широкому лицу мрачное выражение. Пепельно-русые длинные волосы совсем не облагораживали лицо Владислава, как и ухоженная небольшая бородка, поскольку его недоброжелательный взгляд, кривая ухмылка, словно прилепившаяся к устам, и привычка развязно бросать слова мигом убивали малейшее благоприятное впечатление о нём.

Владислав постоянно ругал своего брата, словно вёл речь о своём злейшем враге. При этом его нисколько не смущало присутствие русских князей и воевод.

Советником у Владислава был воевода Сецех, который в отличие от него был необычайно красив, словно природа в его внешности смешала славянскую красоту с неподражаемым совершенством античных богов. Сецех был высок и статен, его большие голубые глаза сверкали, как аквамарины, прямой нос удивительно гармонировал с высоким лбом, светлые вьющиеся волосы непослушной гривой свешивались ему на плечи. Усы и маленькая бородка придавали Сецеху мужественности, а его приветливая улыбка неизменно располагала к нему любого собеседника.

Именно Сецех объезжал города и замки, собирая конников и пешую рать под знамёна Владислава. Помимо этого у Сецеха была ещё одна обязанность: подыскивать для своего сюзерена красивых наложниц. Ни для кого из польской знати не было тайной, что Владислав страдает обжорством, но в ещё большей степени он падок на женскую красоту. По слухам, Владислав был столь неутомим в постельных утехах, что ему постоянно требовались всё новые наложницы. Обладая неуравновешенным нравом, Владислав во хмелю порой калечил какую-нибудь из своих многочисленных любовниц. Тогда заботы о несчастной женщине тоже ложились на плечи Сецеха, которому, помимо всего прочего, надлежало ещё и заботиться о добром имени Владислава.

На одном из пиров, которые часто задавал Владислав, удалось поприсутствовать и русичам. Дыглош, опекавший русских воевод, старался не допустить их сближения с Владиславом, поэтому до сего случая русичи не получали приглашения на пиры. Однако Дыглошу пришлось уехать в Познань, дабы привести оттуда отряд воинов.

Во время пиршества Олег был неприятно поражён тем, как не в меру упившийся вином Владислав похваляется перед гостями своими богатствами. Мол, что для него дань чехам, если он может без особого для себя ущерба откупиться от Вратислава на десять лет вперёд.

– Это мой брат сидит в постоянной нужде, так как у него повсюду враги, – разглагольствовал Владислав, восседая во главе длинного стола. – Мой брат покрылся злобой, как плесенью. Болеслав так и норовит до всех соседних князей мечом дотянуться, а с соседями надо дружить!

Владислав с важностью поднял кверху толстый указательный палец, при этом громко рыгнув.

Глядя на хозяина застолья, Олег невольно проникался к нему всё бо́льшим отвращением. Ему казалось, что для Польши нет большего бедствия и позора, чем такой правитель. Как бы ни был жесток и недальновиден Болеслав, благодаря своему умению воевать он более достоин княжеской власти. Олега сильно огорчало то обстоятельство, что во главе польского войска, идущего в Чехию, будет стоять столь бездарный полководец, как Владислав.

«Будет ли Владислав стремиться к победе над чехами, если он уже сейчас не скрывает своих симпатий к чешскому князю, который к тому же женат на его сестре», – мрачно размышлял Олег.

Чем дольше затягивалось пребывание Олега в Калише, тем сильнее ему внушал опасения предстоящий поход в Богемию. Ведь о князе Вратиславе идёт слава, как о доблестном воине и опытном военачальнике!

Олег поделился своими опасениями с Владимиром. Тот согласился с ним, что нельзя недооценивать ни ратолюбивого чешского князя, ни его воинство.

– Спитигнева[27], старшего брата Вратислава, когда тот правил в Чехии, боялись и немцы, и венгры, и поляки… – молвил Владимир, наслышанный от отца о том, что творилось в Чехии и Польше, когда на Руси княжили Владимир Святой и Ярослав Мудрый. – Спитигнев на войне был неустрашим и неодолим. Особенно Спитигнев ненавидел немцев, при нём всех немцев изгнали из Чехии за три дня. Вратислав многому научился у Спитигнева, поскольку тот воевал и с родными братьями, не терпя с их стороны даже малейшего своеволия. Вратислав своей воинственностью нисколько не уступает покойному Спитигневу, это уже ощутили на себе венгры и поляки. Младшие братья Вратислава, Конрад и Оттон, ратной славы тоже не чураются. Но оба ходят в его воле, владея землями в Моравии. Чаю, тяжко нам придётся, ежели эти три чешских князя дружно против нас выступят. От поляков-то большого подспорья в этой войне ждать не приходится.

При всех своих опасениях Владимир тем не менее не собирался поддаваться унынию: не такой это был человек. Владимир тем охотнее желал встречи с противником, чем противник этот был сильнее. Он полагал, что тогда повышается ценность победы.

Наконец Сецеху и Дыглошу удалось собрать девятьсот тяжеловооружённых всадников и около восьми тысяч пехоты для вторжения в Богемию. Было очевидно, что с такими небольшими силами Владиславу не только не одолеть чешского князя, но и просто опасно вторгаться на его землю. Поэтому главной надеждой поляков в предстоящем походе являлось двадцатитысячное русское войско.

В начале июля польские и русские отряды стали переправляться через реку Одру у города Глогова. Сюда загодя были согнаны крестьяне из окрестных деревень. В лесах над Одрой стучали топоры, сотни лесорубов валили медноствольные сосны, заготовляя брёвна, из которых на берегу реки сколачивались плоты.

Олег и Владимир осматривали плоты, уже готовые к спуску на воду. Посмотрели они и на то, как трудятся над ними польские смерды, ворочая длинные тяжёлые брёвна.

Олег обратил внимание, что у многих польских мужиков нет то носа, то уха, то глаза… Он спросил у Дыглоша, почему у здешних смердов так много похожих увечий.

Дыглош объяснил Олегу, что в Польше крестьян за провинности секут розгами или же наносят им различные увечья.

– Провинившемуся смерду могут не только отрезать нос или ухо, но и руку отрубить, – спокойно молвил Дыглош. – А ежели мужик поднял руку на своего господина, то за это он заплатит головой. Такой у нас закон.

Дыглош самодовольно усмехнулся, гордясь суровостью польских законов.

– Кто эти люди в железных ошейниках? – Олег кивнул на нескольких работников, которые волокли на верёвках гладко обтёсанное бревно. Их измождённые бородатые лица потемнели от загара, спутанные длинные волосы были грязны, а одежда напоминала лохмотья.

– Это рабы, – небрежно обронил Дыглош. – Их жизнь вообще ничего не стоит. Раба можно убить за малейшую провинность. Разве у вас на Руси не так?

– Нет, не так. – Олег отрицательно покачал головой. – По Русской Правде[28] господин не имеет права убивать ни смерда, ни холопа. Коль такое всё же случится, то боярин платит за это виру[29].

– Ежели боярин не имеет права убивать своих рабов, то какой же он тогда господин?! – искренне удивился Дыглош. – Ваша Русская Правда написана для рабов, а не для господ. Так быть не должно!

– Когда мой дед Ярослав Мудрый составлял Русскую Правду, он стремился к тому, чтобы имовитые люди не ощущали себя богами пред меньшими людьми, – сказал Олег. – Ибо всевластие порождает беззаконие. Даже князь не может быть выше закона.

– Я этого не понимаю, – пожал плечами Дыглош. И в порыве откровенности добавил: – Если честно, князь, то у вас, русичей, странный склад ума, хоть вы и славяне, как и мы.

«Плохо, что ты считаешь милосердие странностью!» – подумал Олег, но вслух ничего не сказал.

Олег и прежде не питал к Дыглошу большой симпатии, а теперь и вовсе разочаровался в нём.

Самый удобный проход из Польши в Богемию пролегал по лесистой равнине, где начинались верховья рек Одры и Моравы. Эту равнину с запада теснили Богемские горы, поросшие лесом, а на восточной стороне вздымались ещё более высокие кряжи Угорских гор.

На реке Одре, запирая единственную пригодную для конницы и обозов дорогу, стоял небольшой, хорошо укреплённый чешский город Градец.

С осады этого города польско-русское войско и начало войну с чешским князем Вратиславом.

В прошлом поляки не раз осаждали Градец, когда ходили войной на чешские земли, но захватывали этот город лишь однажды и то благодаря измене.

Градец с трёх сторон был окружён водой. С северо-запада его омывали воды реки Одры, с юга протекала узкая речка, приток Одры. Каменные стены и башни, окружавшие Градец, отражались в спокойной голубой глади широкой протоки, отделявшей градчан от вражеского стана, где белели шатры и виднелись обозные повозки, крытые белым холстом.

Перенег решил штурмовать Градец одновременно с двух сторон: с восточной стороны, засыпав ров и подкатив к стене осадную башню, и с западной, преодолев реку на плотах. Польские воеводы с большой долей сомнения отнеслись к замыслу Перенега. Особенно им не понравилось намерение русичей попытаться преодолеть западную стену с помощью лестниц, поставленных на зыбкие плоты.

– Я уже не говорю про то, что на плотах не переправить зараз много воинов, – высказался Сецех на военном совете. – Чешские лучники смогут безнаказанно расстреливать наших людей на плотах как со стены, так и с угловой башни. К тому же на стремнине многие плоты может снести течением. Те же плоты, что всё же пристанут к стене, градчане легко разобьют, швыряя сверху большие камни. В случае неудачи нашим людям будет вдвое труднее вернуться обратно на сушу.

С мнением Сецеха согласились все польские военачальники.

– Я учёл всё это, – сказал Перенег. – Штурм со стороны реки начнётся после полуночи одновременно с приступом восточной стены. Темнота и неожиданность лишат чехов всех преимуществ.

– Ночью тем более опасно пересекать реку, – возразил Сецех и посмотрел на Перенега, как на умалишённого. – В темноте очень трудно ориентироваться, а зажечь огонь – значит обнаружить себя.

Польские воеводы, поддакивая Сецеху, закивали головами. Замысел Перенега казался им полнейшим безумием.

– Тогда изложи нам свой план штурма, – обратился Перенег к Сецеху.

– Я полагаю, самое лучшее – это держать градчан в осаде, засылая в город подмётные письма, прикреплённые к стрелам, – ответил осторожный Сецех. – В этих письмах надо обещать щедрое вознаграждение тому, кто тайно ночью откроет нам ворота или спустит верёвку со стены. Таким способом нам однажды удалось захватить Градец.

– При этом мы не понесли никаких потерь, – горделиво вставил Владислав. И с усмешкой добавил: – Не считая глаза, который выцарапала какая-то бешеная чешская матрона пану Войтыле, когда он захотел затащить её в постель.

Польские военачальники громко захохотали, поглядывая на покрасневшего от досады Войтылу, лицо которого украшала чёрная повязка, закрывавшая левый глаз.

Перенег заявил, что готов согласиться на осаду, но только после того, когда все попытки штурма Градеца не принесут успеха.

– Я не намерен стоять у этого городка всё лето, – сказал воевода.

Дабы сгладить возникшее разногласие, Владислав предложил начать со штурма стен, как бы намекая своим приближённым, что, обломав зубы о неприступный Градец, упрямые русичи живо растеряют свою воинственность.

– Но с одним условием, воевода, – добавил Владислав, обращаясь к Перенегу. – Польское войско будет штурмовать Градец с суши, а русские полки со стороны реки. Ты сам предложил использовать плоты, друже. Значит, сия честь принадлежит русским воинам.

Перенег не стал возражать, поскольку иного и не ожидал от поляков.

Весь день польские пешцы засыпали землёй и камнями глубокий ров перед восточной стеной, чтобы осадная башня, которую уже сколачивали из брёвен и досок, могла без помех подкатиться вплотную к стене. Помимо осадной башни у поляков имелись в обозе большие камнемёты, которые они привели в действие, осыпая камнями защитников Градеца.

В это время русичи, укрывшись в лесу, сколачивали плоты из сухих поваленных ветром деревьев, мастерили вёсла и длинные лестницы, благо в русском войске было немало плотников.

Когда всё было готово к ночному штурму, к Перенегу пришёл Владимир, сообщив, что его волыняне, углубившись в лес, случайно наткнулись на потайной лаз в подземелье.

– Дружинники мои поначалу решили, что это медвежья берлога. Они разворошили жерди и сухие листья, прикрывавшие лаз, и обнаружили ступени, ведущие вниз. – Владимир был объят радостным волнением. – Я думаю, этот подземный ход ведёт не куда-нибудь, а в город.

– Счастлив твой Бог, княже, ежели это действительно так, – промолвил Перенег, не скрывая радости от услышанного. – Но пусть дружинники твои покуда молчат об этом подземелье. Дабы поляки о нём не прознали и от штурма не отказались. Отвлекать градчан всё равно придётся. Пусть поляки этим и занимаются, а мы тем временем проберёмся в Градец, как мыши по норе.

Перенег с заговорщической улыбкой подмигнул Владимиру.

Подземный ход и впрямь вёл в город. Отряд русичей, возглавляемый Владимиром, пробрался в Градец перед рассветом. Ночью поляки остервенело, но безуспешно пытались сбросить градчан с восточной стены. Неожиданно в спину защитникам города ударили русичи. Всякое сопротивление мигом прекратилось, градчане ударились в повальное бегство. Они прыгали со стен в ольховые заросли, росшие по берегам протоки, заскакивали в лодки и плыли вниз по течению Одры. Лишь немногие из градчан ещё пытались сопротивляться, запираясь в башнях и домах.

Хитрый Перенег и после взятия Градеца ни словом не обмолвился полякам про обнаруженный русичами подземный ход. По его приказу несколько сотен русских ратников перед самым рассветом подогнали плоты к западной стене, омываемой водами Одры, чтобы польские воеводы полагали, будто русичи именно таким способом проникли в город.

Олегу и Владимиру Перенег сказал:

– Кто знает, может, в недалёком будущем нам придётся отбивать Градец уже у поляков. Тогда сей подземный ход станет достойным ответом на польское коварство, от коего мы можем пострадать.

Перенег не стал возражать, когда Владислав объявил о своём намерении разместить в Градеце польский гарнизон.

– У нас с чехами идёт давний спор из-за этого города, – добавил Владислав.

От Градеца польско-русское войско двинулось лесными дорогами к городу Оломоуцу, что стоял на реке Мораве. Правителем Оломоуца был Оттон Красивый, брат Вратислава.

Во время одного из дневных переходов, когда отряды огибали высокую, поросшую елями гору, на её вершине вдруг заклубился густой чёрный дым.

– Это гора Добенин, – молвил Дыглош Перенегу. – На её вершине постоянно находятся чешские дозорные. Можно не сомневаться, этот дым увидят в Оломоуце и ближних к нему городах. Теперь нам не избежать встречи с ратью князя Вратислава.

Проходя по землям Моравии, польские воины безжалостно разоряли усадьбы чешской знати, жгли деревни и мельницы. В неволю поляки забирали прежде всего детей, девушек и молодых женщин. На возы грузили всё, что имело хоть какую-то ценность: от медных подсвечников до скаток грубого крестьянского полотна.

Чем ближе к Оломоуцу подходило польско-русское войско, тем чаще поляки платили кровью за свою жестокость и алчность. Небольшие чешские отряды внезапно появлялись из лесов и нападали на грабителей, когда те меньше всего этого ожидали. Теперь польские рыцари не осмеливались далеко отходить от своего основного воинства.

Русским ратникам Перенег строго-настрого запретил участвовать в грабежах, поясняя, что за помощь, оказанную в войне с чехами, польский князь и так заплатит им из своей казны.

На подходе к Оломоуцу конные дозоры донесли, что впереди стоит войско Вратислава.

Поляки и русичи принялись на ходу перестраиваться в боевой порядок. Центр и левый фланг Владислав уступил своим союзникам, польские конные и пешие отряды собрались на правом фланге.

Лес остался позади. Вокруг расстилалась холмистая равнина, местами изрезанная неглубокими оврагами и руслами пересохших речек, некогда впадавших в Мораву, до которой было рукой подать.

Вот на вершинах дальних холмов показались знамёна и множество торчащих кверху копий. Заблестели на солнце шлемы и щиты далёкого войска, перекрывшего обе дороги, ведущие к Оломоуцу.

Олег придержал коня, прикрыв глаза ладонью от слепящих лучей солнца. Вражеское войско показалось ему не просто большим, но огромным.

Многочисленность чехов и моравов стала особенно заметна, едва рать Вратислава двинулась с холмов на равнину. Пешие отряды чехов двигались в шахматном порядке. Конные колонны, сверкая латами, мчались по пологим склонам, обгоняя пехоту и занимая место на флангах.

– Не меньше тридцати тысяч, – проговорил Перенег, вглядываясь в чешское войско. Он посмотрел на Олега и Владимира: – Ну, други мои, пойдёте с конными полками, а я пешую рать возглавлю. Далеко вперёд не зарывайтесь. Помните, Вратислав смел и коварен. Коль мой стяг падёт, тогда воевода Никифор главенство примет. С Богом!

Владимир возглавил конные сотни волынян, киевлян и переяславцев. Олег – ростово-суздальскую дружину и черниговцев.

Варяг[30] Регнвальд, Олегов гридничий[31], затеял спор с черниговским воеводой Путятой. Ни тот ни другой не желал ставить своих конников в задние ряды. Олег прекратил этот спор, сказав, что впереди встанет дружина Владимира.

– Владимиру честь уступаешь, княже, – недовольно промолвил Регнвальд. – Не по годам ему такая честь!

– Отец твой стоит выше Владимирова отца, – вставил Путята, – значит, и первенство должно быть за тобой. Гляди, княже, возгордится Владимир, станет и впредь первенства для себя требовать.

Однако Олег от решения своего не отступил. Он понимал, что Владимир хоть и молод, зато в ратном умении превосходит многих седоусых воевод. Владимир не растеряется в опасности, не оробеет перед мощью врага. К тому же Владимир уже имеет опыт столкновения с рыцарской конницей, ибо ему приходилось в своё время изгонять поляков за реку Буг. В тех сечах двухлетней давности Владимир вышел победителем, хотя поляки превосходили числом его дружину.

Олег не стал делиться своими мыслями с Регнвальдом и Путятой. Он хорошо помнил наставление отца перед своим выступлением в Польшу.

«Головой зря не рискуй, – сказал ему Святослав, – в этой войне от тебя особенной доблести не требуется. Ежели Владимир будет вперёд рваться, уступи ему честь зачинать битву, а себе бери славу одержанных им побед. В сражении последний успех порой важнее первого. Помни об этом, сын мой».

Едва пришла в движение закованная в блестящие латы чешская кавалерия, в тот же миг взревели боевые трубы в русских и польских полках. Затрепетали разноцветные флажки на копьях польских всадников, которые ринулись на чехов, построившись клином. Русские конники устремились на врага, развернувшись широким фронтом. Это делалось с той целью, чтобы у конных лучников был шире обзор.

Олег мчался на длинногривом гнедом скакуне во главе своей ростовской дружины. Прямо перед ним развевались красные плащи киевских и переяславских дружинников. Над островерхими шлемами русичей среди частокола копий реяли чёрные с позолотой стяги, на которых был изображён лик Спасителя. Олег старался разглядеть впереди красное знамя Владимира с гербом его стольного града, но так и не смог его увидеть. Волынская дружина умчалась далеко вперёд на своих резвых угорских скакунах.

«Не терпится Владимиру сойтись с чехами лоб в лоб! – мелькнуло в голове у Олега. – И в кого он уродился с таким норовом? Отец его хоть и не робкого десятка, но в сечу никогда не рвался. А этот…»

Где-то впереди раздался громкий скрежет и лязг, словно сшиблись две лавины неведомых железных чудовищ. Задрожала земля под тяжестью многих сотен всадников. Шум битвы, нарастая, разорвал тишину летнего утра.

Олег не заметил, как оказался в самой гуще сражения. Какой-то чешский рыцарь с такой силой ударил его копьём, что Олег, приняв удар на щит, едва не вылетел из седла. От мощного удара копьё чеха переломилось. Рыцарь выхватил из ножен длинный меч и ринулся на Олега. Олег вздыбил коня и рубанул мечом сверху, целя рыцарю в предплечье, но промахнулся. Удары рыцарского меча были столь тяжелы, что в сердце Олега невольно закрался страх: по силам ли ему одолеть столь могучего противника?

Лицо чешского рыцаря было закрыто стальной личиной с прорезями для глаз, закруглённый верх шлема был украшен богатой насечкой в виде дубовых листьев. На чёрно-красном треугольном щите чеха был изображён кабан с оскаленными клыками. Казалось, эта эмблема на щите олицетворяет свирепый нрав её обладателя.

Два ростовских дружинника вовремя прикрыли Олега щитами, когда у того сломался меч.

Выбравшись из лязгающей железом сумятицы ближнего боя, Олег отдышался и примерил в руке рукоять булатного меча, поданного ему верным слугой Бокшей.

– Поостерёгся бы ты, княже, – проговорил Бокша, помогая Олегу сесть в седло. – Не лезь на рожон-то. Чехи – это не половцы. Глазом моргнуть не успеешь, как снесут голову с плеч.

– Что же мне за спинами дружинников отсиживаться! – проворчал Олег, отпихнув Бокшу сапогом. – Я – князь, а не мужик обозный!

Олег вновь ринулся туда, где вовсю кипела яростная кровавая сеча. Он увидел полотнище чешского знамени сквозь мелькающие и скрещивающиеся над головами воинов мечи, и в нём вдруг пробудилось непреодолимое желание повалить вражеский стяг. Это непременно должно ободрить русичей, для чехов же это будет позором.

Чешские витязи распознали в Олеге князя по его шлему с серебряной насечкой и по богатому панцирю, они рвались к нему, чтобы сразить или пленить русского князя. Одного чешского рыцаря с чёрным пером на шлеме Олегу удалось выбить из седла, другого – смертельно ранить, поразив его мечом в шею. В сумятице сражения Олег вдруг оказался один в окружении врагов: все его дружинники, находившиеся рядом, были убиты. Оставшиеся без седоков кони испуганно метались из стороны в сторону, стараясь вырваться из страшной кровавой круговерти.

Никогда ранее Олегу не доводилось в одиночку отбиваться от стольких врагов, закованных в прочные латы. Он отражал щитом удары мечей и топоров, уворачивался от нацеленных в него копий, рубил и колол сам. Конь под Олегом крутился волчком, повинуясь ударам шпор.

Олег позабыл про свой страх, про вражеское знамя, целиком захваченный неравной схваткой, свирепея от мысли, что ещё немного – и он погибнет, как лось, обложенный голодными волками. Олегов щит от сильного удара топора раскололся надвое, панцирь на нём выдержал уже не один удар копья, а меч в руке Олега стал красен от крови сражённых им врагов. Чешские рыцари уже не пытались пленить Олега, оценив по достоинству его безумную храбрость. Они взяли Олега в плотное кольцо, намереваясь прикончить его, изнемогающего от усталости и ран.

Внезапно круг врагов разорвался, рядом с Олегом оказался Регнвальд и ещё трое ростовских дружинников. Меч Регнвальда был подобен молнии, чехи старались держаться поодаль от варяга после того, как тот сразил могучего чешского воеводу и его оруженосца.

Натиск чехов заметно ослабел, словно что-то надломилось в том яростном порыве, с каким конники Вратислава начинали атаку. Вскоре чехи и вовсе подались назад.

В преследовании врагов Олег не участвовал. У него вдруг закружилась голова, и он стал валиться с седла, не понимая, что с ним происходит. Чьи-то сильные заботливые руки подхватили Олега и уложили на траву. Олег закашлялся, ощутив во рту солёный привкус крови. Его мутило от внезапной слабости, у него тряслись руки. Закрыв глаза, Олег расслышал, как Регнвальд отдаёт кому-то приказ вынести его с поля битвы.

«Неужели я смертельно ранен?» – подумал Олег перед тем, как потерять сознание.

Придя в себя, Олег обнаружил, что с него сняты доспехи и над ним хлопочет рыжебородый лекарь Петрила, перевязывая ему правую руку повыше локтя.

– Очнулся, соколик! – радостно заулыбался Петрила. Он окликнул челядинца: – Эй, Бокша, иди сюда. Жив твой князь!

Олег увидел над собой озабоченное лицо Бокши.

– Эх, княже! – покачал головой слуга. – Ну и напугал ты меня! Принесли тебя всего залитого кровью. Я уж думал, не сносить мне головы за то, что не уберёг тебя…

– Где рать Вратислава? – тихо спросил Олег.

– Отступили чехи: и конница, и пешцы, – бодро ответил Бокша. – Вся их рать к Оломоуцу подалась.

– Значит, победа наша?

– Наша, княже! – широко улыбнулся Бокша. – Пересилила наша сила чешскую!

Олег хотел было встать на ноги, но лекарь удержал его.

– Сеча закончилась, князь. Спешить теперь некуда, – молвил он. – Бок у тебя сильно повреждён, и рука, и бедро… Крови ты много потерял, поэтому лежать тебе надо. Ежели будет надобность в чём-то, Бокше прикажи. Он всё сделает.

Закончив перевязку, лекарь отправился к другим раненым, которых продолжали выносить с поля битвы.

Наконец вернулись русские конники, преследовавшие отступающих чехов. Топот копыт и громкие радостные голоса заглушили стоны раненых.

Владимир разыскал Олега и горделиво показал ему захваченное чешское знамя, на белом полотнище которого раскинул крылья чёрный орёл с когтистыми лапами.

– Отлетался чешский орёл, – усмехнулся Владимир, швырнув знамя на землю. – Завтра пойдём на Оломоуц.

Глядя на радостного Владимира и на поверженное чешское знамя, Олег лишь теперь до конца осознал, сколь сладостен миг победы.

В штурме Оломоуца ослабевший от ран Олег не участвовал. Город был взят после двухдневного приступа. Поляки повели себя очень странно, сначала отказываясь карабкаться по лестницам на стены, затем не желая преследовать отступающее войско Вратислава, которое благополучно ушло за реку Мораву.

Недовольный Перенег созвал военный совет, дабы упрекнуть Владислава и его воевод в бездействии и в том, что те перекладывают тяготы войны на плечи русичей. Однако до упрёков дело не дошло. На совете Владислав объявил, что он прекращает войну с Вратиславом и уводит польское войско домой. Владислав заявил также, что помощь русских полков полякам более не требуется, мол, русичи могут вернуться обратно на Русь.

– Обещанную плату вы сможете получить в Кракове, – сказал воевода Сецех Перенегу.

Русские воеводы недоумевали. Всем было ясно, что поляки чего-то недоговаривают.

Олег не присутствовал на совете и узнал обо всём от Владимира, который пришёл к нему в шатёр сразу после совета.

– Поляки за нашей спиной договорились с чехами о мире, – мрачно сказал Владимир. – Вратислав дал Владиславу отступное в тысячу гривен серебра. Нам же велено убираться обратно на Русь.

– Что надумал Перенег? – поинтересовался Олег.

– Перенег заявил Владиславу, что негоже тайком от союзников сговариваться о мире с врагами. Ещё он потребовал, чтобы чехи и нам заплатили тысячу гривен отступного, поскольку, не будь в Моравии русских дружин, чешский князь вряд ли пошёл на замирение с поляками.

– И что же Владислав? – спросил Олег.

– Прикинулся простачком, – усмехнулся Владимир. – Мол, я выполняю волю старшего брата и сверх полученного серебра ничего с чехов потребовать не могу. Владислав предложил уладить все недоразумения в Кракове. Перенег с этим не согласился. Он так сказал: коль полякам угодно прекратить войну с чехами – это их дело. А русичи будут продолжать войну до тех пор, покуда чешский князь не запросит мира у нас.

– Ай да воевода! – восхитился Олег. – Ну, теперь несдобровать чехам!

– Перенег правильно поступил, – заметил Владимир. – Надо заставить поляков и чехов считаться с нами.

На другой день польское войско ушло к реке Одре.

Перед уходом Владислав попытался припугнуть Перенега, сказав ему как бы между прочим, что в войне с русичами Вратислав может прибегнуть к помощи германского короля, войско которого гораздо сильнее чешского.

Перенег ничего не ответил Владиславу, но про себя подумал: «А нам, милок, и надо на чешской беде проучить короля Генриха! Чай, немецкие латы не крепче богемских панцирей!»

В Оломоуце русичи взяли богатую добычу. Перенег позволил своим ратникам разграбить не только дома горожан и дворец местного князя, но и все городские церкви. Перенег говорил при этом, что уж если поляки, исповедующие латинскую веру, не останавливаются перед таким святотатством, то православным христианам это тем паче не зазорно.

Из Оломоуца русское войско двинулось к чешскому городу Глацу, близ которого Вратислав готовил свою рать к новому сражению.

В Оломоуце был оставлен отряд русских ратников, все раненые и часть обоза. Во главе этого гарнизона Перенег поставил Олега, который ещё не оправился от ран и не мог сидеть на коне.

В разорённом городе было совсем мало жителей, основная их масса скрывалась в лесах за Моравой. Олег и его гридни разместились в княжеском дворце, который походил на небольшой замок с башнями и рвами. Раненые русичи находились на подворье женского монастыря, избежавшего погрома благодаря смелости местной настоятельницы Мелитрисы, преградившей путь в обитель самому Перенегу. Тот хоть и догадывался, что среди монахинь скрывается немало жён и дочерей местной знати, но предпочёл закрыть на это глаза, восхищённый не столько отважным поступком настоятельницы, сколько её дивной красотой.

Отвечая благородством на благородство, Мелитриса позволила разместить в стенах монастыря раненых русских ратников. Она также выпросила у Олега позволения впустить в Оломоуц женщин с детьми, которые, по её словам, мыкаются по лесам и болотам.

Олег выразил сомнение относительно того, что жительницы Оломоуца отважатся вернуться в свои дома, зная, что их город находится под властью русичей.

– Если я поручусь, что беглянкам и их детям не будет грозить рабство и насилие, то люди станут возвращаться в свои дома, – сказала на это настоятельница. – Дай мне слово христианина, князь, что ты обеспечишь неприкосновенность всем, кто пожелает вернуться в Оломоуц.

Олег дал слово, поклявшись на кресте.

Видимо, у Мелитрисы имелись какие-то тайные связи с моравами, засевшими в лесах, поскольку уже на третий день к запертым городским воротам приблизилась большая толпа из стариков, женщин и детей. Русские стражи впустили возвратившихся беглецов в город.

Женщины расходились по своим домам, в которых царило запустение и всё было перевёрнуто вверх дном. Победители в поисках злата-серебра перерыли даже золу в очагах, где-то взломали пол, где-то разбросали по двору целую гору навоза в поисках всё тех же сокровищ. Мёртвые были уже погребены. О том, что город захвачен врагами, напоминала лишь русская стража на стенах, у ворот и у княжеского дворца.

Безлюдный Оломоуц постепенно оживал, по утрам начинал шуметь многоголосьем местный рынок. Возле небольшого пруда близ женского монастыря каждый день можно было видеть женщин с корзинами постиранного белья. Кое-где уже работали мастерские: кожевенные, плотницкие, ткацкие… Из леса продолжали возвращаться беглецы, группами и в одиночку, с узлами на плечах и с маленькими детьми на руках.

Олег обязал своих сотников следить за тем, чтобы подчинённые им воины не врывались в дома, не грабили, не чинили насилий чехам. Ростовцы уважали своего князя, поэтому никому из них и в голову не приходило преступить его запрет.

Недоверчивый Регнвальд как-то высказал Олегу своё недовольство тем, что настоятельница Мелитриса в любое время суток беспрепятственно входит в Олеговы покои.

– Зря ты доверяешь этой паве, княже, – молвил варяг. – Кто знает, что у неё на уме. Не люблю я женщин сильных нравом, такие могут и нож в спину всадить, могут и яду отведать, лишь бы заставить недруга выпить с ней из той же чаши.

– Не может быть, чтобы женщина столь дивной красоты могла сподобиться на подлость иль смертоубийство, – возразил Олег. – Думается мне, друже, пустые твои опасения. Мелитриса в душе выше людских пороков и страстей, ибо прежде всего она служит Господу.

Регнвальд не стал продолжать этот разговор, видя, что Олег очарован красавицей аббатисой[32] и не может представить её в образе недруга.

Со временем Олег стал замечать, что Мелитриса выказывает явную симпатию к Регнвальду, несмотря на его неприступный вид и извечную подозрительность. Как-то раз аббатиса в беседе с Олегом стала расспрашивать его о жене и детях Регнвальда. Олег не стал скрывать, что варяг вдовствует вот уже третий год, рассказал про сына Регнвальда и про двух его дочерей. Олегу было приятно, что Мелитриса положила глаз на самого лучшего из его дружинников. Олег был удивлён тем, что Мелитриса очень хорошо говорит по-русски. Оказалось, что русскому языку её обучили русские монахи из православного монастыря близ города Брно. Мелитриса долгое время скрывалась в том монастыре от своего отца, который хотел выдать её замуж за сына венгерского короля.

– Я любила одного чешского рыцаря и сказала отцу, что выйду замуж только за него, – призналась Мелитриса Олегу в порыве откровенности. – Но надо знать суровый нрав князя Спитигнева, чтобы постичь всю тщетность сопротивления его воле. Моего возлюбленного насильно постригли в монахи, а затем и вовсе сослали в Италию, где он умер от чумы. В отместку я тоже постриглась в монахини и ушла из отчего дома. Долго скиталась по лесам и горам, пока меня не приютили русские монахи.

Мелитриса помолчала, потом добавила:

– В Моравии и поныне существуют православные церкви, а при наших князьях-родоначальниках Ростиславе и Славомире вся Моравия исповедовала православие. Не где-нибудь, а именно здесь составили славянскую азбуку монахи Кирилл и Мефодий. Отсюда новый алфавит, названный кириллицей, распространился среди славянских княжеств.

Олег взирал на красавицу аббатису изумлёнными и восхищёнными глазами. Кто бы мог подумать, что эта женщина является дочерью грозного князя Спитигнева и племянницей Вратислава!

Олег сказал Мелитрисе, что та совершает непоправимую ошибку, позволяя своей дивной красоте увядать в монастырских стенах.

Мелитриса глубоко вздохнула, устремив задумчивый взгляд куда-то мимо Олега, и негромко промолвила:

– Много лет уже минуло, княже, а раны моего сердца никак не заживают. Душевная боль уменьшилась, но не прошла. А ныне эта боль лишь усилилась, ибо боярин Регнвальд удивительно похож на моего суженого, с которым меня разлучили.

После этого разговора Мелитриса долгое время избегала Олега, словно сожалея о своей откровенности, а может, причиной тому было известие о поражении чешского войска под Глацем. Что ни говори, но Олег и Регнвальд пришли врагами на чешскую землю и закрывать на это глаза гордая аббатиса не могла.

Мелитриса вновь появилась в княжеском замке лишь после того, как Олег распорядился вернуть в местные храмы всё самое ценное из награбленного имущества. В беседе с Олегом Мелитриса старалась подчеркнуть, что она пришла к нему с единственной целью поблагодарить русского князя за столь великодушный поступок.

Олег же, действуя по задуманному им плану, послал слугу за Регнвальдом.

Мелитриса уже собралась уходить, когда Олег мягко взял её за руку и, глядя ей прямо в глаза, произнёс:

– Эта война скоро закончится, к тому же русичи никогда не станут поработителями чехов и моравов. Прежде мне думалось, что русские полки пришли в Моравию по просьбе польского князя, не желающего платить дань чешскому князю. А ныне мне кажется, что русские дружины оказались за Богемскими горами по воле Господа, пожелавшего соединить судьбы одного храброго витязя и одной прекрасной монахини.

Весть о разгроме чешского войска под Глацем дошла до Святослава одновременно с известием о смерти игумена Феодосия.

Дело было перед обедом.

Гонца из Печерской обители Святослав тотчас отпустил, а с гонцом от Перенега великий князь уединился в библиотеке, желая подробно расспросить его обо всём, что творится ныне в Богемии.

За обеденным столом Святослав был весел и разговорчив, чего с ним давненько не бывало.

Ода не разделяла весёлое настроение супруга.

– Игумен Феодосий отдал Богу душу, а ты и не печалишься, свет мой, – молвила княгиня строгим голосом. – Не по-христиански это. Неужто не можешь ты простить Феодосию его былой приязни к Изяславу?

– Пусть грех такое говорить, но я всё же скажу, – промолвил Святослав, чуть нахмурив брови. – Мешал мне преподобный Феодосий, постоянно заступаясь за Изяслава. Ушёл Феодосий к праотцам, и слава Богу! С превеликой радостью отстою панихиду[33] по нём, толстенную свечу поставлю за упокой его души. Кабы все мои недоброжелатели, подобно Феодосию, разом отошли бы в мир иной, вот было бы славно!

Святослав предложил супруге выпить за это хмельного мёда, но та отказалась.

– Тогда давай выпьем за то, чтобы и впредь русское оружие было победоносно в Богемии, – сказал Святослав, держа чашу в руке. – Чтоб чешский князь и германский король уразумели, сколь силён великий князь киевский.

– Я вижу, тебе и горя мало, что Олега чуть живого вынесли из сечи под Оломоуцем, – с осуждением в голосе проговорила Ода, не притронувшись к своему кубку.

– Я предупреждал Олега, чтобы он особенно не храбрился и берёг себя, – раздражённо заметил Святослав. – А он небось сломя голову в сечу рвался. Вот и нарвался! Наперёд будет умнее.

Святослав осушил чашу с хмельным мёдом и завёл речь о том, что ныне судьба к нему благосклонна. Устрашив чехов и немцев, Святослав надеялся лишить Изяслава всякой возможности возвращения на Русь.

– Не видать этому недоумку стола киевского, как своих ушей! – рассмеялся Святослав.

…В конце лета в Киеве объявились послы византийского императора. Возглавлял посольство проэдр синклита[34]. Его свиту составляли столь именитые вельможи, что посмотреть на них – вершителей судеб Ромейской империи – пришли почти все киевские бояре, иные даже жён с собой прихватили. Во время приёма послов в тронном зале из-за многолюдства яблоку было негде упасть.

Святослав восседал на троне с подчёркнутой надменностью, разодевшись в роскошные одежды, с золотой короной на голове. Эту корону некогда изготовили русские мастера-златокузнецы по приказу Ярослава Мудрого, когда тот провозгласил себя на манер византийских владык кесарем русов. Впрочем, Ярослав Мудрый недолго носил эту корону, ибо призвал его Господь к Себе. Титул же «кесарь русов» так и не прижился среди русских князей, владевших столом киевским.

Рядом со Святославом, на другом троне восседала Ода в длинном, зауженном в талии платье из голубой парчи, с узорами из золотых нитей на рукавах и по вороту. Голова Оды была покрыта белым убрусом, так что не было видно волос. Поверх убруса голову Оды венчала изящная корона из золотой проволоки. Корона облагораживала облик великой княгини, подчёркивала её красоту и обворожительность. Этому же способствовала прямая осанка Оды, её выпуклая грудь, на которую свешивались ожерелья изумительной красоты из золота и драгоценных каменьев. Руки Оды, покоившиеся на подлокотниках, были украшены перстнями, на которых вспыхивали яркими разноцветными бликами гранёные аметисты, изумруды и рубины.

Глава посольства обратился к Святославу по-гречески, зная, что великий князь свободно владеет этим языком. Причём в своём обращении проэдр синклита называл Святослава не «великим князем», а «кесарем русов».

В толпе киевских бояр пронёсся вздох не то изумления, не то недоумения. Среди киевской знати было немало тех, кто в достаточной мере понимал греческую речь.

Святослав раздулся от гордости: стать вровень с императором ромеев было его давней и заветной мечтой! Наконец-то эта мечта сбылась!

Главу посольства звали Аристарх. Это был статный мужчина лет шестидесяти, с прямым носом, с квадратным гладко выбритым подбородком, со светлыми вьющимися волосами. На нём была туника-далматика[35] с короткими рукавами, белая с красным узором по нижнему краю. Поверх туники был надет длинный фиолетовый плащ с серебряной застёжкой на левом плече. На ногах старшего посла красовались короткие сапожки из множества тонких сплетённых ремешков.

Высокопарная речь Аристарха, обращённая к киевскому князю, была подкреплена щедрыми дарами, которые должны были свидетельствовать о могуществе и богатстве Византии. Дары ромеев произвели впечатление на киевских бояр и особенно на Оду, которая никогда ещё не видела золотых чеканных чаш и сосудов такой изумительной отделки. Золотая птица, издающая переливчатые трели и встряхивающая крыльями, если повернуть в ней ключом какой-то механизм, и вовсе поразила Оду, как нечто чудесное и удивительное.

Святославу же приглянулись мечи с рукоятями из оленьего рога.

Ещё Святославу понравился изящный боевой топорик, украшенный узорами и позолотой. Святослав взял топорик в правую руку и взмахнул им, как бы примеряясь для удара.

Послы вежливо заулыбались, глядя на нетерпеливое мальчишеское желание Святослава немедленно опробовать приглянувшееся ему оружие.

Впрочем, улыбки византийцев быстро погасли, едва их глава заговорил о невзгодах, свалившихся на державу ромеев в правление нынешнего василевса Михаила Дуки[36]. Норманны[37] окончательно изгнали ромеев из Италии, сельджуки[38] постоянно нападают на византийские владения в Азии. Недавно восстали болгары… Император просит помощи у Святослава Ярославича, ибо из всех православных государей великий князь киевский самый могущественный, это всем известно.

Святослав заверил послов, что он, как православный христианин, не останется глух к призывам о помощи из Царьграда, откуда «по всему миру изливается свет истинной веры Христовой». На этом большой приём был окончен. Послы удалились с довольными лицами, догадываясь, что о конкретной помощи Руси против недругов Византии Святослав и Аристарх будут разговаривать с глазу на глаз.

О многом Святослав и Аристарх договорились во время пира вечером этого же дня. Не зря они сидели рядом за столом и почти не притрагивались к вину, хотя среди пирующих то и дело звучали здравицы в честь василевса ромеев и великого киевского князя.

Ночью в ложнице[39] Святослав поделился с Одой своими мыслями.

– Дела у императора ромеев совсем дрянь, – молвил князь, сидя за столом в исподних портах и белой льняной рубахе. Святослав только что дописал послание ко Всеволоду Ярославичу и, свернув бумагу в трубку, собирался запечатать свиток своей княжеской печатью. – Не от большого уважения ко мне ромеи ныне величают меня кесарем, а оттого, что беды их обступили, как волки оленя. Грузинский царь Баграт хоть и является тестем Михаилу Дуке, но помочь ему ничем не может, ибо сам с трудом отбивается от сельджуков. Наместники ромейские так и норовят занять трон василевса, поскольку у ромеев ныне так: у кого сила, у того и власть. Владетель Тавриды[40], к примеру, уже который год не шлёт подати в Царьград и с императорскими приказами не считается. Если раньше ромеи откупались от болгар златом, то теперь болгарам злата не надо, им подавай земли во Фракии.

– Чего же хотят от тебя ромеи? – спросила Ода, сидевшая на ложе в тонкой полупрозрачной сорочице[41]. Она гляделась в серебряное зеркальце на тонкой ручке, поправляя свои распущенные по плечам волосы. – Какой помощи ждёт от тебя василевс?

– Ромеи знают, что в Тмутаракани княжит мой сын. Причём так княжит, что все окрестные племена страшатся его, как огня. – Святослав самодовольно усмехнулся. – Послы хотят, чтобы я повелел Роману расправиться с корсуньским катепаном[42], а заодно изгнать половцев из степей Тавриды. Житья от них не стало ни грекам, ни фрягам[43]. Но самое главное – ромеи хотят сподвигнуть меня на поход против болгар. Император согласен даже уступить мне на несколько лет все крепости по Дунаю, дабы русские щиты и копья заслонили подступы к Царьграду с северо-востока. Михаил Дука уже смирился с потерей Италии, но потерять азиатские владения он не хочет, поэтому намерен собрать все войска в кулак и биться насмерть с сельджуками.

– А в это время русские полки будут защищать северо-восточные рубежи империи. Так? – Ода взглянула на Святослава, опустив зеркало.

Святослав повернулся к жене, настороженный её недовольным тоном.

– Ромеи обещают мне щедрую плату за помощь – три корабля, гружённых златом-серебром, – промолвил он. – На эти деньги можно содержать огромное войско в течение десяти лет. Разве овчинка не стоит выделки?

– Не закончив одну войну, ты собираешься ввязаться в другую, ещё более кровопролитную, – хмуро проговорила Ода после краткой паузы. – Не дело это, Святослав. Подумай, стоит ли рисковать жизнью Романа даже ради всего золота ромеев!

Святослав вдруг усмехнулся, в его глазах сверкнули озорные огоньки.

– А как таращились на тебя ромейские послы в тронном зале и во время пиршества! Какими похвалами тебя осыпали! Особенно тот носатый, который пил вино сверх всякой меры. Я думал, боярыни киевские лопнут от зависти, слыша всё это. Чай, им таких похвал от гостей заморских вовек не дождаться, коровам толстозадым!

Святослав весело захохотал.

Ода, видя, что супруг явно уходит от сути разговора, демонстративно задула светильник и легла в постель.

Всеволод Ярославич, получив послание брата, прибыл в Киев с той поспешностью, с какой его смогли примчать быстрые лошадиные ноги.

Прежде чем допустить Всеволода к беседе с ромейскими послами, Святослав захотел выяснить, как отнесётся он к тому, что лелеет в своих тайных помыслах его старший брат. А замышлял Святослав ни много ни мало отнять у ромеев не только Тавриду, но и земли по Дунаю.

– Прадед наш Святослав Игоревич не где-нибудь, а на Дунае желал видеть свою столицу, – молвил Святослав, оставшись наедине со Всеволодом. – Кабы не безвременная смерть его, то Русь и поныне твёрдой ногой стояла бы на Дунае. Ромеям всё едино с болгарами не совладать, а мы совладаем. Так зачем нам стеречь владения дряхлого старца, ежели можно просто забрать их под свою руку. Подумай, брат, как усилится Русь, коль закрепится на Дунае. Да мы сможем входить без стука к любому из европейских государей! Изгоним греков из Тавриды, а всю их торговлю себе возьмём, станем торговать напрямую с Востоком и Западом!

Всеволод слушал, кивая русой головой и поглаживая густую бороду. Он видел, что у Святослава от заманчивых перспектив закружилась голова. Однако Всеволоду, честному и прямодушному, не хотелось действовать коварством против ромеев, с которыми его одно время связывал родственный брак. Более того, Всеволод слыл не только на Руси, но и в Царьграде другом и союзником ромеев.

Поэтому Всеволод постарался мягко разубедить Святослава. Мол, русским князьям надлежит действовать коварством против степняков-язычников, но никак не против единоверцев.

– Можно подумать, ромеи-христиане в прошлом не платили нам подлостью за дружбу, – проворчал Святослав. – Даже договоры с нами ромеи наполняют обилием соритов и утидов[44], часто заменяя существующее положение вещей сослагательным наклонением, дабы в будущем было легче нарушать эти договоры.

– Всё равно, брат, не пристало нам уподобляться обманщикам в делах, где не обойтись без крестоцелования, – сказал Всеволод. – По-моему, честнее объявить войну ромеям и отвоевать у них Тавриду, чем под видом друзей проникать в их владения, чтобы затем обнажить на них меч. Подло это и низко!

– Я так и думал, что с тобой кашу не сваришь, – рассердился Святослав. – Ещё один Феодосий выискался на мою голову! Ещё один праведник поучать меня вздумал! Что же ты, брат, Изяслава не вразумлял, когда тот творил дела неправедные?

– Изяслав ныне пожинает плоды своего недомыслия, – хмуро промолвил Всеволод, – а тебе лучше бы не тягаться с ромеями в коварстве, но доказать им своё величие благородством поступков.

Святослав в присущей ему манере не стал продолжать этот разговор. Хорошо разбираясь в людях, он знал, в какой ситуации на кого можно положиться. Сделав вид, что слова Всеволода его убедили, Святослав заговорил о том, что было бы неплохо соединить брачными узами Всеволодову дочь Марию с одним из младших сыновей василевса ромеев.

– Но ведь Мария обручена с твоим сыном Романом, – слегка растерявшись, обронил Всеволод. – Дело к свадьбе идёт.

– Не годится сводить на брачном ложе двоюродных брата и сестру, – заявил Святослав. – Вот поженили мы сына моего Глеба и дочь твою Янку, видя, как они любят друг друга. Казалось бы, благое дело сотворили. Ан нет! Священники-греки во главе с митрополитом Георгием и поныне брюзжат, мол, я потакаю греховному кровосмесительству. Посему подыщем для Романа другую невесту, уж не обессудь, брат.

Всеволод не стал возражать, поскольку сам в душе желал найти для Марии иноземного жениха, только никак не решался сказать об этом Святославу.

От Святослава не укрылось то, что Всеволод не только согласен, но и рад возможности породниться с семьёй византийских императоров. Поэтому на встрече с ромейскими послами Святослав сразу заговорил о прекрасной возможности подкрепить военный союз Руси и Византии ещё и брачным союзом. Дальнейший разговор свёлся к тому, когда провести смотрины русской княжны и когда лучше сыграть свадьбу, которой придавалось особое значение ввиду того, что киевский князь считал это событие некой гарантией соблюдения ромеями данных ему обещаний. Об этих обещаниях даже Всеволод ничего не знал. Святослав и не собирался посвящать его в свои замыслы, видя, что тот не терпит ни подлости, ни коварства в государственных делах.

Послы уехали обратно в Царьград. Святослав же послал гонца в Тмутаракань с повелением своему сыну Роману расправиться с корсуньским катепаном.

В начале осени из Киева в столицу ромеев отправился целый караван судов. На самой большой и красивой ладье находилась дочь Всеволода Ярославича. Вместе с княжной Марией в далёкий Царьград отправились её верные служанки и доверенные люди Всеволода, которым надлежало выяснить на месте, годится ли в мужья Марии предлагаемый жених, не страдает ли он какой-нибудь телесной немочью или помрачением рассудка. Святослав тоже послал в Царьград своего боярина, которому предстояло договариваться от лица киевского князя с самим василевсом Михаилом Дукой.

В эти же дни свершилось ещё одно событие, которого с нетерпением ожидал Святослав Ярославич.

По его указанию монахи Печерского монастыря вот уже почти два года были заняты составлением Изборника, куда они помещали многие известные труды нынешних времён и времён минувших, повествующие о суде, о власти, о справедливости, и прочее занимательное чтиво, полезное для пытливого ума. В Изборник были вставлены также отрывки из разных сочинений, переведённые на русский язык с греческого и латыни. Имелись в этой книге и богословские тексты, намеренно подобранные с таким умыслом, чтобы показать читателю, что «князь киевский бо есть Божий слуга человеком милостью и казнию злым».

Таким хотел видеть себя Святослав Ярославич перед нынешним и грядущими поколениями.

Наконец-то Изборник был закончен. Эту объёмистую книгу в новеньком переплёте из телячьей кожи принёс в княжеский дворец новый игумен Печерской обители – Стефан.

Святослав встретил Стефана с непоказным радушием, поскольку тот в прошлом не раз гостил в Чернигове и даже помогал иноку Антонию, спасавшемуся от гнева Изяслава, основать близ Чернигова Ильинский пещерный монастырь. Преемником Феодосия в Киево-Печерском монастыре Стефан стал тоже не без помощи Святослава. Двух этих в сущности разных людей связывало одно – стремление поставить Киевскую Русь во главе всех православных государств. И если Святослав на этом поприще был готов действовать копьём и мечом, то Стефан избрал своим оружием славянскую письменность, полагая, что слово, написанное кириллицей, весомее греческих молитв, звучащих во многих русских храмах.

В октябре война в Богемии закончилась.

Отчаявшись одолеть русскую рать в открытом сражении, Вратислав запросил мира. Он заплатил Перенегу откуп в тысячу гривен серебром и снабдил русичей провизией на дорогу.

Киев встретил победоносное русское войско колокольным звоном и толпами ликующих людей.

Потом был пир в великокняжеской гриднице, где среди всеобщего веселья звучали похвалы молодым князьям Олегу и Владимиру, достойно проявившим себя в трудном далёком походе. Не был забыт и Перенег, чьё ратное умение и жизненная мудрость как нельзя лучше пригодились в столь нелёгком для русских полков испытании. Старшие дружинники, соратники Перенега, провозглашали здравицы и в честь Святослава, давшего им в предводители столь опытного воеводу.

Олег недолго сидел за пиршественным столом. Он покинул гридницу вскоре после того, как с пиршества удалилась Ода.

Ещё перед пиром Олег и Ода условились о встрече в одном из укромных покоев на женской половине дворца.

Олега провела туда Регелинда. Ему самому не удалось бы отыскать нужное помещение, не привлекая внимание служанок. Дворец был так огромен, что Олег с трудом ориентировался в нём, особенно в тёмное время суток.

Ода встретила Олега в исподней сорочице из тонкой греческой ткани, сквозь которую проступали округлые формы её прелестного нагого тела. И в сорок лет Олегова мачеха выглядела великолепно.

Олег с порога объявил мачехе об этом. Ода рассмеялась счастливым смехом и кинулась на шею к Олегу.

Их уста соединились в долгом страстном поцелуе.

В этот миг в светёлку заглянула Регелинда и сердито прошипела:

– Дверь-то на засов заприте, скаженные. Чай, успеете налобызаться!

Заперев дверь, Олег и Ода снова обнялись с жадным исступлением, одолеваемые одним-единственным желанием.

Насытившись поцелуями, любовники устремились к ложу и повалились на него, не размыкая своих объятий. Лёжа на спине, Ода через голову стянула с себя тончайшую сорочицу. Она поглаживала пальцами пунцовые сосцы своих белых округлых грудей, с еле заметной улыбкой глядя на то, как Олег поспешно избавляется от одежд.

Наконец Олег предстал пред мачехой совершенно обнажённым, с вожделенным блеском в глазах. Два нагих тела сплелись воедино, счастливые и полные страсти. Олег шумно и часто дышал, сотрясая кровать сильными телодвижениями. Ода негромко стонала под ним. Исторгнув из себя семя, Олег тоже застонал, протяжно и блаженно. Вмиг обессилев, он повалился на постель рядом с Одой.

Они лежали в обнимку, нежно поглаживая друг друга кончиками пальцев. Их молчание длилось недолго.

Ода стала расспрашивать Олега про Гиту, которая недавно родила сына-первенца, а Олег стал ему крёстным отцом. Так пожелал Владимир.

Олег отвечал на вопросы мачехи коротко и односложно. Он вдруг ощутил в себе какую-то неловкость, некий внутренний стыд. Причина этого была ему понятна. Расспросы Оды пробудили в сердце Олега задремавшие было чувства к Гите, милый образ которой часто возникал перед его мысленным взором. Олег догадывался, что Гита питает к нему такие же чувства, но вынуждена таиться, ибо отдана в жёны Владимиру. Олегу вдруг показалось, что, лёжа в постели с Одой, он чем-то предаёт кареглазую дочь Гарольда.

Олег мысленно искал себе оправдание.

«Что связывает меня с Гитой? – думал он. – Наши взаимные признания украдкой, единственный торопливый поцелуй в уста, редкие откровенные взгляды… Всё это в прошлом и больше не повторится, ведь Владимир мне друг и брат. Не пристало мне, став крестником его первенцу, тайно соблазнять его жену».

Между тем Ода принялась рассказывать Олегу о том, как Святослав сосватал за брата византийского императора Марию, дочь Всеволода Ярославича.

– Бедная Мария пролила немало слёз, прощаясь со мной на пристани, – печально молвила Ода. – Не хотелось ей покидать отчий дом. Ох как не хотелось!.. Но разве отцов трогают дочерние слёзы, коль речь заходит о выгодном родстве с василевсом ромеев. В этом есть вся мужская суть! Во все времена женщины являются для мужчин либо игрушками, либо разменной монетой…

Ода подавила раздражённый вздох.

– А как же Роман? – спросил Олег.

– Для Романа твой отец намерен подыскать другую невесту, которая не будет с ним в родстве ни в ближнем, ни в дальнем, – ответила Ода. – Кстати, твой отец и для тебя невесту подыскивает, и не где-нибудь, а в Венгрии. Туда недавно послы уехали.

Олег был удивлён и немного раздосадован услышанным, поскольку отец при встрече с ним ни словом не обмолвился об этом.

Ода прижалась к Олегу, заглянула ему в глаза и томно прошептала:

– Не отдам тебя ни венгерке, ни польке. Никому!

Румяное лицо мачехи с блестящими глазами в обрамлении светлых растрёпанных волос в этот миг показалось Олегу самым красивым на свете. Он стиснул Оду в объятиях и запечатлел жадный поцелуй на её алых устах.

Спустя два дня состоялось венчание Регнвальда и Мелитрисы, которую перед этим русские священники обратили в православную веру, как того требовал обычай.

В Софийском соборе, где проходило торжество, было не протолкнуться. Сюда пришли не только киевские бояре с жёнами, но и великое множество простого люда. Весть о том, что воевода Регнвальд привёз из Богемии невесту невиданной красоты, мигом облетела Киев. Из уст в уста передавались слухи о том, что Мелитриса является дочерью покойного чешского князя Спитигнева и что она пребывала в монастыре до встречи с Регнвальдом. Правда обрастала кривотолками подобно снежному кому, катившемуся с горы. В окружении великого князя шептались, будто руки Мелитрисы добивался сам германский король, но она предпочла монастырь короне. Ещё поговаривали, что якобы Мелитриса сначала досталась Олегу, который уступил её Регнвальду в награду за то, что тот спас ему жизнь в битве при Оломоуце.

Докатились эти слухи и до Оды, которая в порыве ревности потребовала от Олега объяснений. Ода имела возможность познакомиться с Мелитрисой, которую Регнвальд приводил во дворец. Привлекательность знатной чешки послужила для Оды косвенным доказательством того, что, перед тем как достаться Регнвальду, Мелитриса наверняка побывала в наложницах у Олега. Впрочем, Ода не собиралась обвинять Олега в излишнем сластолюбии, поскольку полагала, что столь красивая наложница, как Мелитриса, вполне достойна Олегова ложа. Оде хотелось лишь услышать признание из уст Олега, что он действительно обладал Мелитрисой, но, несмотря на её дивную красоту, всё же расстался с ней, дабы по достоинству вознаградить Регнвальда. В душе Ода была даже готова восхищаться благородством Олега.

Однако Олег не только ни в чём не признался, но и пришёл в негодование от того, что Ода не желает верить его словам, зато охотно доверяет сплетням и слухам.

– Какая собака пробежала меж нами, коль ты не веришь в мою искренность? – возмущался Олег. – Иль тебе непременно хочется уверовать в то, что я хуже, чем есть на самом деле. Так?

– Олег, я видела, какими глазами глядела на тебя Мелитриса, когда приходила во дворец, – молвила на это Ода. – Так может смотреть лишь женщина, таящая в своём сердце глубокую признательность к мужчине, совершившему ради неё благородный поступок. Возможно, ты заметил, что Мелитриса неравнодушна к Регнвальду, потому и уступил её ему. Заметь, Олег, я ни в чём тебя не обвиняю. Мне просто непонятно, почему ты отрицаешь то, что Мелитриса была твоей наложницей.

Говоря всё это, Ода не спускала с Олега своих внимательных глаз в надежде, что он выдаст себя смущением или замешательством.

Однако Олег был спокоен.

– Я и впрямь поначалу был более близок с Мелитрисой, нежели Регнвальд, – сказал он, – но до интимных ласк у нас с ней не доходило и не могло дойти.

– Отчего же? – спросила Ода.

– Я был изранен. Мне тогда было совсем не до женских прелестей.

Олег помолчал, затем продолжил:

– Расположенность ко мне Мелитрисы объясняется просто. Это я убедил её покинуть монастырь, следуя велению сердца, а не доводам разума. Если бы Регнвальд не питал к Мелитрисе сильных чувств, то я не стал бы этого делать. По-моему, Регнвальд и Мелитриса просто созданы друг для друга. Разве нет?

Ода кивнула, соглашаясь. И тут же промолвила:

– Не сердись, но я слышала, как твой отец упрекнул тебя, мол, зря ты уступил Регнвальду такую красавицу. Почему он так сказал? Не потому ли, Олег, что с отцом ты был более откровенен, чем со мной?

Олег уколол Оду неприязненным взглядом.

– Так ты подслушивала под дверью. Не ожидал от тебя такого!

– Ах, как некрасиво я поступила! – взорвалась Ода. – Как низко я пала! Я скажу тебе больше, мой милый. Об этом же я обиняками расспрашивала и твоего отца и узнала-таки от него истину, которую ты скрываешь от меня!

– Отец не мог сказать тебе о том, чего не было, – угрюмо проговорил Олег. – Мелитриса не делила ложе со мной. Это истинная правда.

– Ты лжёшь, Олег! – в сильнейшем раздражении Ода вскочила со стула и принялась нервно ходить из угла в угол. – Зачем ты это делаешь? Зачем разрушаешь нашу любовь? Я жена тебе перед Богом, а кто для тебя эта смазливая чешка? Я не собираюсь корить тебя тем, что ты на какое-то время увлёкся Мелитрисой. Мне просто не нравится, что ты делаешь из этого тайну. Скрываешь от меня то, что известно всему Киеву!

– А мне не нравится твоё желание верить досужим сплетням посторонних людей и не верить мне, – вспылил Олег. – По-твоему, я разрушаю нашу любовь. Нет, это ты режешь её ножом, возводя напраслину на меня!

Олег стремительно удалился из светлицы, сердито хлопнув дверью.

Ода в отчаянии опустилась на скамью и разрыдалась.

…Вечером этого же дня Святослав пригласил Олега сыграть с ним в тавлеи[45] и заодно потолковать о том, к чему великий князь давно стремился и о чём не смог договориться с братом Всеволодом.

За окном хлестал проливной дождь. На исходе был октябрь.

Отец и сын сидели за столом друг против друга, неторопливо двигая по клетчатой доске чёрно-белые фигурки из слоновой кости. Столь же неторопливо текла их беседа.

– Я решил перевести Владимира с Волыни в Туров, поближе к Киеву, – начал Святослав. – Это на тот случай, ежели князь полоцкий отважится разорять земли киевские, покуда я буду пребывать с полками в дальней стороне. Владимир при своей воинственности сможет дать достойный отпор Всеславу. А ты как мыслишь, сын?

Олег уже знал о намерении отца по весне двинуть войско в Болгарию, поэтому ответил искренне:

– По-моему, тебе лучше взять Владимира с собой, ибо с ним надёжнее стоять в сече против любого врага. А земли киевские и Борис может постеречь, ему это даже сподручнее будет, ведь он свой стол княжеский держит в Вышгороде. От Вышгорода до Киева ближе, чем от Турова.

– Так-то оно так, – согласился Святослав, – но я намерен взять Бориса с собой в поход. Можешь мне поверить, из Бориса ратоборец вырастет не хуже, чем из Владимира. Он уже сейчас верховодит конницей так, что залюбуешься.

– Этому я охотно верю, – улыбнулся Олег, который имел возможность видеть своего двоюродного брата в сражении с половцами.

– Я бы и Владимира взял в поход, да не могу рисковать его головой, ведь он любимый сын у брата моего Всеволода, – продолжил Святослав. – Пусть уж брат мой и сын его Владимир постерегут Русь от вражеских вторжений до моего возвращения из Болгарии.

Олег удивлённо посмотрел на отца.

– Ты что же, хочешь воевать в Болгарии без Всеволода Ярославича? Это неразумно, отец. Всеволод Ярославич свой человек для ромеев, ведь дочь его Мария недавно вошла в императорскую семью. Кто, как не он, сумеет при случае договориться с ромеями, падкими на коварство. Всеволод Ярославич живо распутает все их хитрости, не поддастся на их обман. Ведь ромеи ныне добры с нами, поскольку сами слабы, а как одолеют ромеи сельджуков и воспрянут с новой силой, то враз отплатят нам злом за добро. Такое уже бывало.

– Бывало… – Святослав покивал головой, сделав ход белым ферзём. – Токмо я не ради ромейской выгоды поведу полки к Дунаю, а для того, чтобы Русь навсегда закрепила за собой дунайские земли. Всеволод не поддерживает мой замысел, не желая ссориться с ромеями, поэтому он будет лишь мешать мне в Болгарии.

Размах отцовских замыслов одновременно восхитил и озадачил Олега.

Хоть и слаба ныне держава ромеев, однако недооценивать её военную мощь никак нельзя. Испокон веку Византия противостоит вражеским нашествиям с Востока и Запада. Византийский флот когда-то спалил негасимым греческим огнём флотилии арабов, дошедших до Царьграда. От этого же страшного огня почти полностью погиб русский флот, посланный на Царьград Ярославом Мудрым. Быстроходных византийских дромонов[46] боятся и норманны, и берберы, и генуэзцы… Войско ромеев по своей выучке и вооружению ничуть не слабее западных рыцарей. Неудачи ромеев последних лет в Италии и Азии во многом объясняются распрями среди самих византийцев и изменами наёмных военачальников.

Всё это Олег постарался втолковать отцу, но тот лишь небрежно махнул рукой, заявив, что им продумано наперёд любое развитие событий.

– Византия для Руси сила равная, поэтому без надёжных союзников нам её не одолеть, – молвил Святослав, глядя то на Олега, то на доску с фигурами. – Поэтому я задумал не воевать с болгарами, а взять их в союзники против тех же ромеев. Ведь ромеев лучше бить теми же приёмами, коими они привыкли действовать против других. Ещё я надумал породниться с венгерским королём Гезой, который тоже зарится на византийские владения за Дунаем. Вкупе с венграми и болгарами мы ромеев победим непременно, благо воевать с ними на море не придётся.

Тут Святослав объявил шах и задорно подмигнул Олегу.

– Кого же ты наметил в женихи дочери венгерского короля? – спросил Олег. – Меня или Романа? А может, Ярослава?

– Тебя, кого же ещё! – весело воскликнул Святослав. – Да ты вроде не рад этому, сынок? Отчего? Иль не по чести тебе породниться с венгерским королём?

– Честь-то, может, и есть, токмо не нужна мне жена-католичка, – ответил Олег, двинув в атаку чёрного коня.

– Дочь Гезы перед тем, как стать твоей супругой, православие примет, как водится, – сказал Святослав.

– Родня-то её всё едино в латинской вере останется, – буркнул Олег. – Опять же венгерская невеста ни обычаев наших, ни языка не знает. А я по-венгерски молвить не умею. Хорошая мы будем пара!

– Гита, жена Владимира, англосаксонских кровей. Двух лет не прошло, а она уже по-русски свободно изъясняется, – заметил Святослав. – И дочь Гезы язык наш выучит, невелика беда.

– Вот Гиту я охотно взял бы в жёны, отец, – вдруг признался Олег, – а дочь Гезы мне не нужна. Ещё не ведомо, какова она с виду.

– Ты что же, хочешь все мои замыслы порушить?! – Святослав слегка пристукнул ладонью по столу. – Будет так, как я сказал! Пойдёшь под венец с дочерью Гезы, и весь сказ.

– Мне русская невеста нужна, – упрямо проговорил Олег. – У князя полоцкого дочь на выданье. Говорят, пригожая девица. Почему бы не сосватать её за меня?

– Ещё чего! – Святослав так грохнул по столу кулаком, что шахматные фигурки разлетелись в разные стороны. – Всеслав Брячиславич нам, Ярославичам, злейший враг. Иль забыл ты, как мы стояли против него на реке Немиге! А сколь раз Всеслав на Новгород покушался! Сколь раз он к Смоленску подступал. Забыл?

– Вот и примирились бы через этот брак Брячиславичи с Ярославичами, – хмуро произнёс Олег. – От этого всей Руси было бы благо.

– Ишь, миротворец выискался! – проворчал Святослав. – Кабы всё так просто было! Всеслав хитёр, он и дочерью пожертвовать может, лишь бы отнять первенство на Руси у рода Ярослава Мудрого.

– А ты, как видно, готов мной пожертвовать ради своей выгоды, – недовольно обронил Олег. – До моих чувств и желаний тебе и дела нету!

– Полно! О чём ты? – Святослав поднялся из-за стола и похлопал Олега по плечу. – Ты мой ближайший помощник во всех делах. Можно сказать, моя правая рука. Будь здесь Роман, так мне ещё было бы спокойнее. Роман стал бы моей левой рукой. К его храбрости твоя рассудительность, Олег, как нельзя более к месту.

– А на Глеба ты разве не можешь опереться, отец? – спросил Олег. – Ты же ему Переяславль доверил, до этого он в Новгороде княжил: высокие княжеские столы всё время занимал.

– Глеб умён и начитан, – медленно заговорил Святослав, как бы взвешивая слова. – События времён текучих, что у нас на Руси, что в других землях, для Глеба есть повторение одного и того же. Люди испокон веку воюют друг с другом. Любая долгая война изматывает государство, тем более долгое противостояние кочевым племенам.

Поскольку Русь стоит на границе половецких степей, то и усилия всех русских князей, по мнению Глеба, должны быть направлены на борьбу с половцами. И все ближние христианские государства для Глеба есть союзники Руси в борьбе со Степью. Поэтому Глеб противник того, чтобы русские полки ходили войной в Европу или на Кавказ.

– Пусть Глеб не такой удалой воитель, как Роман, зато с женой ему повезло, – не удержавшись, вставил Олег.

– Опять ты за своё! – раздражённо воскликнул Святослав. – Не понравится тебе дочь Гезы, ну и плюнь ты на неё! Пускай она тебе детей рожает, а красой телесной тебя наложницы радовать будут. Вон у прадеда твоего Владимира Святого наложниц было, как у царя Соломона, более семи сотен!

– Наложница может радовать глаз, но не сердце, – стоял на своём Олег. – Сердце будет в радости лишь тогда, когда рядом с тобой любимая женщина. В Писании сказано: «Любовь есть тот светоч, который отличает человеков от диких зверей». Негоже князьям случаться с кем ни попадя, как свиньям!

Святослав устало махнул рукой, сердито пробурчав:

– Ладно, сын, ступай спать. Поздно уже. После договорим.

Едва прихватило дороги первыми ноябрьскими заморозками, ростовская дружина выступила из Киева домой – в Залесскую Русь.

Святослав распрощался с Олегом неласково, поскольку тот не пожелал дождаться венгерских послов, коих ожидали в Киеве со дня на день. Олег был готов уступить воле отца и взять в жёны дочь Гезы, но при этом он не скрывал того, как ему неприятен этот брак.

Рассерженный Святослав выплеснул своё раздражение на Оду, подвернувшуюся ему под руку.

– Ты во всём виновата, сорока безмозглая! – кричал он. – Из твоих пустомерзких баллад и песенок Олег набрался мыслей про взаимную любовь, про охи-вздохи, про рыцарей, творящих подвиги ради своих возлюбленных невест. Кабы знал я, что эдак всё повернётся, разбил бы твою лютню[47] о стену, а тебя упёк бы куда подальше с глаз долой. Ты и Вышеславе тем же забивала голову, поэтому и та не хотела идти под венец с Болеславом. Ещё бы! Болеслав скорее похож на медведя, чем на красавца-рыцаря.

– Чего ты раскричался! – защищалась Ода. – Олег ведь согласен взять в жёны дочь Гезы. Он сам сказал тебе об этом…

– «Сказал, сказал…» – передразнил жену Святослав. – Ты видела, с каким лицом он это сказал! Как будто ему на прокажённой жениться велят. Ежели Олег и на свадьбу с таким же лицом пожалует, тогда всё пойдёт прахом. Венгры просто оскорбятся и будут правы, а я лишусь ценного союзника для войны с ромеями.

– А ты разве не с болгарами воевать собираешься? – удивилась Ода.

Святослав понял, что случайно проговорился. Он тут же торопливо произнёс:

– Ну конечно, поведу полки против болгар. Оговорился я просто. Ромеи же мои друзья.

Однако эта оговорка Святослава насторожила Оду. Прожив столько лет со Святославом, Ода знала, сколь бывает скрытен её супруг и каким он может быть коварным в своих замыслах. Честолюбия в Святославе было на семерых, поэтому Ода нисколько не удивилась бы, узнав, что её муж замыслил отнять трон у самого византийского императора.

«Темнишь, муженёк! – размышляла Ода. – Пыль в глаза пускаешь мне и Всеволоду. Не иначе, замыслил ты твёрдой ногой встать на Балканах! Вознамерился превзойти славой прадеда и прапрадеда своего!»

Ода принялась украдкой наблюдать за Святославом, стала прислушиваться к его речам и даже к тому, что он иногда бормочет во сне, дабы укрепиться в своих догадках. Оде было небезразлично своё будущее. Связанная со Святославом узами законного брака, Ода в случае удачи могла вознестись вместе с мужем к высотам величия, но при неудаче она неизменно разделит с супругом и позор унижения.

В канун Дмитриевской недели[48] в Киев возвратились доверенные люди Святослава, ездившие в Венгрию договариваться с королём Гезой о военном союзе против Византии. Посланцы Святослава вернулись не одни, а с венгерским посольством. Из этого следовало, что Геза приветствует такой союз. Венгерские послы поведали Святославу, что их король будет рад выдать свою дочь Гизеллу за сына киевского князя.

Переговоры с венграми Святослав вёл тайком от Всеволода, чтобы тот, недавно породнившийся с императором ромеев, не встревожился за своего порфирородного родственника. Собственно, женитьбой Всеволодовой дочери и младшего брата Михаила Дуки Святослав хотел усыпить недоверчивость ромеев. Пусть ромеи тешат себя мыслями о том, что совсем скоро болгары будут усмирены русскими полками. На самом же деле Святослав и венгры вступят на землю империи, преследуя лишь свои цели. Неожиданность – мать победы, любил говорить Святослав.

Однако случилось непредвиденное.

В эти же дни из Германии прибыли послы от Шаламона, прежнего короля венгров, который правил в стране, пока его не изгнали сторонники Гезы и войско польского князя. Шаламон, женатый на сестре германского короля, нашёл пристанище у своего шурина. Вместе с Шаламоном ушли в изгнание преданные ему воины и слуги, а также его мать Анастасия-Агмунда, родная сестра Святослава Ярославича. Анастасию выдал замуж за венгерского царевича Андраша Ярослав Мудрый, желавший опутать родственными связями всех соседних государей. Как выяснилось, именно Анастасия через своих послов сейчас просила Святослава помочь её сыну лишить Гезу венгерского трона. Более того, Анастасия предлагала брату соединить брачными узами дочь Шаламона и любого из Святославовых сыновей.

Посольство от бывшего короля Шаламона было гораздо многочисленнее, нежели посольство от Гезы.

Среди послов Шаламона находился барон Ульрих, родственник графа Штаденского Леопольда, отца Оды. Также оказался в этом посольстве и настоятель трирского собора Бурхардт, сводный брат Оды. Прибыла в Киев и Ланка, сестра Шаламона.

Впрочем, Ланка приехала в Киев по своей надобности. Ей хотелось повидаться со своими повзрослевшими сыновьями Рюриком, Василько и Володарем, которые жили в Киеве на полном попечении у Святослава. В прошлом Ланка была замужем за Ростиславом, племянником Святослава. Этот Ростислав доставил немало хлопот своим дядьям, то и дело покушаясь на их владения. Коварство ромеев свело в могилу храброго Ростислава. Ланка вернулась в Венгрию, оставив сыновей на Руси, поскольку сидевший тогда на киевском столе Изяслав Ярославич не отпустил с матерью отпрысков Ростислава. Изяслав не хотел, чтобы венгры обратили в католиков сыновей русского князя.

Святослав оказался в затруднительном положении. Ему пришлось объяснять посланцам Гезы, что он и не думал втайне договариваться с Шаламоном, что прибывшее в Киев посольство Шаламона – полная неожиданность и для него самого. Святослав постарался заверить послов Гезы, что для Киева союз с Гезой предпочтительнее союза с изгнанником Шаламоном.

– Единственно из любви к сестре Анастасии я согласился разговаривать с послами её сына, – молвил Святослав людям Гезы, собравшимся в обратный путь. – Что бы я ни говорил, как бы ни улыбался послам Шаламона и германского короля, это не более чем дань вежливости. В Германии пребывает и мой брат Изяслав, который мне такой же недруг, как Шаламон королю Гезе. В моё намерение входит задобрить немцев и Анастасию пустыми обещаниями, чтобы они не мешали мне вести войну на Дунае. Если же Шаламон и немецкие рыцари попытаются свергнуть Гезу с трона, то мои полки непременно придут Гезе на помощь.

Послы Гезы поверили Святославу или сделали вид, что поверили. Они настаивали на скорейшем заключении брака между Олегом и дочерью Гезы, видя в этом некую гарантию прочности союза Гезы с киевским князем.

Святослав сказал послам Гезы, чтобы они привезли Гизеллу в Киев по окончании Рождественского поста[49].

– В Рождественские святки[50] и сыграем свадьбу, – заявил Святослав, который сам привык действовать быстро.

С отъездом из Киева посольства Гезы положение Святослава нисколько не улучшилось, так как послы Шаламона и германского короля стали обвинять его в замысле вторгнуться в Германию совместно с Гезой и польским князем. Ничего внятного Святослав на это сказать не мог, ибо его враждебность к германскому королю была налицо, а поход русских полков против чешского князя, союзника немцев, лишний раз подтверждал это. К тому же Святослав узнал от барона Ульриха, что Ярополк, сын Изяслава, отправился в Рим просить помощи у самого папы римского.

– Папа римский сможет примирить Болеслава и короля Генриха, ведь он есть духовный владыка над всеми католическими государями, – грозил Святославу барон Ульрих. – К ним присоединится чешский князь Вратислав, ибо он зол не столько на поляков, сколько на киевского князя, воины которого разорили несколько городов в Моравии. И если этот союз западных государей пожелает вернуть Изяслава на киевский стол, то разве сможет нынешний властелин Киева рассчитывать на поддержку Гезы, который сам еле держится на троне.

Святослава стали одолевать мысли о том, что он зря связался с Гезой, который без поляков ни за что не победил бы Шаламона. И если германский король, чехи и поляки вознамерятся вернуть венгерский трон Шаламону, то Гезу сможет спасти только Святослав. Но в таком случае Святославу придётся забыть про поход на Дунай, забыть о своих честолюбивых замыслах и погрязнуть в венгерской распре, выполняя долг союзника и родственника Гезы.

Всеволод, нежданно-негаданно объявившийся в Киеве, добавил смятения Святославу, говоря, что падение Гезы неизбежно.

– Самое лучшее, – твердил Всеволод, – это заключить союз с Шаламоном и королём Генрихом. Шаламон нам племянник, а Геза – никто. Негоже, брат, рвать родственные узы в роду Арпадов[51]. Отец и дед Шаламона были женаты на русских княжнах. Ланка, сестра Шаламона, была замужем за Ростиславом, нашим племянником, и троих сынов от него родила. Дружба с германским королём и с Шаламоном нам ещё тем выгодна, что не даст возможности Изяславу сподвигнуть их на войну с нами. Изяславу-то всё едино, кого на нас натравлять, ему лишь бы опять в Киеве сесть. Смекай, брат!

У Святослава от тяжких дум голова шла кругом. Одолевали его сомнения и тревоги. Неужто он просчитался, в будущем полагаясь на Гезу? Неужто Всеволод прав?

Приезд в Киев Ланки пробудил в Оде уснувшие воспоминания о её страстной любви к Ростиславу. Когда тот, гонимый Изяславом, находился в Чернигове, прося защиты у Святослава, Ода вступила в греховную связь с супругом Ланки и даже убедила мужа дать во владение Ростиславу город Курск. Святослав тогда вступился за племянника перед Изяславом, не догадываясь, что княгиня черниговская попирает один из христианских заветов, потеряв голову от любви к красавцу Ростиславу.

Во время скитаний Ростислава Ланки с ним не было. Она вместе с детьми пребывала в Киеве в почётной неволе у Изяслава. А когда Ростислав умер в далёкой Тмутаракани, то Ланка уехала в Венгрию.

С той поры минуло почти десять лет.

И вот Ланка восседает в кресле напротив Оды, всё такая же миловидная, чуточку располневшая, хотя это нисколько не портит её красивую статную фигуру.

Ода глядела на Ланку: на её круглое лицо с удивительно гладкой кожей, на её небольшой прямой носик, слегка заострённый подбородок; глядела на её тонкие изогнутые брови, чёрные волосы, заплетённые в косы и уложенные на голове наподобие короны; на длинные ресницы, на тёмные глаза, выражение которых иной раз смущало Оду.

Ода глядела на эту совсем не хрупкую молодую женщину, не лишённую изящества, на её горделивую осанку, на эти таинственные глаза и проникалась к Ланке невольной завистью. Если Оде никто не даёт её сорока лет, то Ланка и подавно выглядит моложе своего тридцатишестилетнего возраста. Недаром говорили, что во всей Ланкиной родне было что-то моложавое, все её предки по мужской и женской линии прекрасно выглядели в любую пору своей жизни.

Ода думала об этом, одновременно внимая неторопливому рассказу своей гостьи.

Ланка делилась с Одой пережитым. Вернувшись в Венгрию, Ланка вышла замуж за герцога Вамоша, которому родила сына и дочь. Вамош входил в ближайшее окружение Шаламона, в ту пору ещё сидевшего на венгерском троне. Однако пора почестей и дворцовой жизни для Ланки и её супруга закончилась вместе с изгнанием из Венгрии Шаламона.

Шаламон укрылся в Германии. Все его приближённые, в число коих входил и герцог Вамош, последовали за ним.

Ланка сетовала на то, что германский король постоянно использует венгерскую конницу в борьбе с непокорными вассалами и не торопится возвращать Шаламона на венгерский трон. Впрочем, Генрих сам удерживается на троне лишь благодаря уступкам и обещаниям сохранить прежние вольности гордой саксонской знати. Молодой германский король постоянно нуждается в деньгах, поэтому он желает наложить руку на доходы церкви, хотя знает, что этим настроит против себя самого папу римского.

– Генрих упрям и недальновиден, – молвила Ланка. – Он окружил себя разорившимися баронами и обедневшими рыцарями, которые толкают его в омут междоусобной войны. Могущественные властители Тюрингии и Саксонии презирают Генриха, за глаза называют его «неоперившимся птенцом». Герцогская династия Вельфов, владеющая Баварией и Тиролем, намеревается отнять у Генриха корону. Вся Германия объята смутой и неповиновением королю, власть которого слаба. Потому-то мой брат и решился просить помощи у Святослава Ярославича…

Слушая Ланку, Ода печально кивала головой. О том же самом ей вчера поведал её сводный брат Бурхардт. Ода сочувствовала королю Генриху, который взвалил на себя тяжкий крест объединителя Германии.

Незаметно беседа двух женщин переключилась на их былые годы. Ланка тогда была замужем за Ростиславом, а Ода только-только перебралась из Владимира в Чернигов, где Святослав получил княжеский стол после смерти Ярослава Мудрого.

Ода спросила у Ланки, вспоминает ли та хоть иногда Ростислава, живя с новым мужем, который, несомненно, ближе ей по языку и крови. Страдает ли она о сыновьях, оставшихся на Руси?

– Поначалу мне было очень тяжело выносить разлуку со своими милыми чадами, – призналась Ланка. – Но потом новое замужество, новые семейные радости, новые дети понемногу притупили душевную боль. К тому же я знаю, что мои сыновья растут под надзором опытных воспитателей и ни в чём не ведают нужды. Венгерские купцы, торгующие с Русью, несколько раз привозили мне письма от моих сыновей, написанные то по-русски, то по-гречески. – Ланка помолчала и грустно добавила: – Выходя замуж за Ростислава, я уже тогда знала, что этот брак не будет долгим.

– Как же так? – изумилась Ода. – Откуда ты могла это знать?

– Едва увидев Ростислава, я сразу поняла, что вряд ли буду счастлива с ним, – продолжила Ланка. – Ростислав был излишне честолюбив и горяч. Мне было ясно, что Ростислав не усидит подле жены и детей, но постоянно будет стремиться к опасностям и сложит свою голову задолго до седых кудрей. Идя под венец с Ростиславом, я уже тогда ожидала худшего. Ожидала и потом, каждый год рожая Ростиславу по сыну, провожая его в поход и встречая из похода… И дождалась. – Ланка грустно улыбнулась.

Ода была потрясена. Получается, Ланка изначально готовилась к раннему вдовству! Это не просто прозорливость, думала впечатлительная Ода, это похоже на самоотречение.

– Неужели тебе не хотелось удержать Ростислава возле себя? – спросила Ода.

Она понимала нелепость своего вопроса, но он сорвался с её уст помимо воли.

– Я сильно любила Ростислава и делала всё, чтобы в моём присутствии он забывал про свою дружину и боевых коней… – Ланка помолчала. – Чем ещё женщина может привязать к себе мужчину, как не любовью. Однако наша с Ростиславом любовь имела одно крыло, поэтому полёт её был недолог.

В конце беседы Ланка попросила Оду посодействовать в том, чтобы Святослав предпочёл союзу с Гезой союз с Шаламоном.

– Я целиком на твоей стороне, моя милая, – вздохнула Ода, – но к моему мнению Святослав никогда не прислушивается. Даже советы своего брата Всеволода мой муж принимает далеко не всегда, полагая, что у него самого семь пядей во лбу.

Тогда Ланка завела речь о своих сыновьях. Ведомо ли Оде, какие княжеские столы намерен дать им Святослав?

Ода лишь пожала плечами, всем своим видом говоря, что об этом она ничего не знает.

– Я знаю, что Святослав собирается взять Рюрика и Володаря в поход на болгар, – сказала Ода после краткой паузы. – О княжеских столах для них Святослав никогда речь не заводил, во всяком случае при мне.

Ланка печально вздохнула.

– Отчаиваться рано, дорогая, – подбодрила её Ода. – Сыновья твои ещё слишком юны, младшему Васильку всего-то шестнадцать лет. Пусть они окрепнут, наберутся ума-разума. А я при случае намекну Святославу, что Ростиславичи ему как чада родные. И кто, как не он, обязан наделить их столами княжескими.

– Может, мне самой перемолвиться со Святославом, попросить у него стол княжеский хотя бы для старшего Рюрика? – Ланка вопросительно посмотрела на Оду.

Ода в ответ опять лишь пожала плечами. Ей было понятно стремление Ланки использовать все возможности для того, чтобы её сыновьям в будущем не пришлось скитаться по Руси, как скитался их отец, лишённый княжеского стола Изяславом Ярославичем.

Ода поселила Ланку в своих покоях. Ей не составило особого труда сделать так, чтобы в один из вечеров Ланка осталась наедине со Святославом. Их беседу слышала Регелинда, выполняя повеление Оды.

Как и следовало ожидать, Святослав сначала дотошно расспрашивал Ланку о житье-бытье Шаламона в Германии, о том велико ли у него войско, готовы ли немецкие графы и бароны исполчиться на Гезу за Шаламона, хватает ли забот у германского короля помимо венгерских распрей… Расспрашивал Святослав Ланку и о многом другом вплоть до того, хороша ли собой дочь Шаламона.

Причём Святослав сразу предупредил Ланку, что от её правдивости будет зависеть его милость к ней. Святослав прекрасно знал, что Ланка печётся о своих сыновьях, поэтому он беззастенчиво играл на её материнских чувствах.

Выспросив у Ланки всё, что ему было нужно, Святослав перевёл беседу с ней во фривольное русло. Он довольно откровенно предложил Ланке разделить с ним ложе, поскольку Ода надоела ему до икоты.

Ланка ответила на это горделивым отказом.

Тогда Святослав насмешливо заметил, мол, это не может не послужить примером того, как надлежит беречь своё достояние. Если достоянием Ланки является её целомудренность, то у киевского князя достояние – русские земли и города. Как Ланка бережёт свою целомудренность, так и Святослав не может раздавать города кому попало, невзирая на родство. Не прибавив больше ни слова, Святослав удалился на мужскую половину дворца.

За вечерней трапезой Ланка была неразговорчива и слегка подавлена, словно сожалела о своём поспешном отказе Святославу.

Ода не знала, как разговорить Ланку и чем её утешить. Ода не призналась Ланке, что ей ведомо о бесстыдных домогательствах Святослава, дабы не огорчать её ещё сильнее.

Однако Ланка сама завела об этом речь перед тем, как идти спать, её опочивальня находилась рядом с опочивальней Оды.

– Сожалею, что гнусность нрава моего мужа коснулась и тебя, моя милая, – сочувственно промолвила Ода, приобняв Ланку за плечи.

– Я не посмела сказать «да» Святославу, поскольку он – твой муж, – вымолвила Ланка. – Не будь Святослав твоим мужем… – Ланка не договорила, борясь с волнением. – Пусть это тяжкий грех, но ради своих сыновей я готова согрешить, – твёрдо проговорила она.

По глазам Ланки было видно, что ради своих сыновей она пойдёт даже на смерть.

Расчувствовавшись, Ода прижала Ланку к себе и запечатлела поцелуй у неё на лбу.

Не разнимая рук, подруги сели на скамью, не в силах расстаться после такого откровения. Ланка приникла к Оде, положив голову к ней на плечо. Растроганная Ода нежно гладила Ланку по плечам и спине, чувствуя горячие слёзы на своих глазах.

«А ведь я была любовницей её мужа. Я даже хотела отнять у неё Ростислава!» – думала Ода.

Её сердце заныло от стыда и презрения к себе самой.

– Скажи, чем я могу тебе помочь, моя дорогая? – ласково спросила Ода, смахнув слёзы с глаз. – Хочешь, я потребую, чтобы Святослав дал уделы твоим сыновьям? Или хотя бы выделил им один удел на троих. Хочешь?

– Благодарю, – ответила Ланка, – но это излишне. Женское благородство бессильно перед мужским коварством.

– Зато мужское коварство порой бывает бессильно перед коварством женским, – заметила Ода.

Ланка подняла голову и заглянула Оде в глаза, не понимая, куда та клонит.

Послы Шаламона покинули Киев в конце ноября, так ничего и не добившись от Святослава, который не желал сближения с германским королём, приютившим у себя Изяслава. Святослав не верил в то, что Шаламон сможет утвердиться на венгерском троне, имея союзниками немцев и чехов. Святослав сделал выбор в пользу Гезы и не скрывал этого. Послы уехали, но Ланка осталась в Киеве, не желая так скоро расставаться со своими сыновьями. Святослав не только не противился присутствию Ланки у себя во дворце, но всячески выказывал ей знаки своего расположения.

Ланка, наученная Одой, с каждым днём становилась всё более податливой к ухаживаниям Святослава, который совсем забросил государственные дела, одолеваемый похотью. По вечерам Святослав и Ланка часто сидели вдвоём при свечах в какой-нибудь светлице, пили вино, листали книги, вели задушевные разговоры… Святослав был мастером проникновенных речей. Он старался опутать Ланку сетями своего внимания, очаровать её тем многознанием, каким мог смело гордиться.

Со своей стороны Ланка старалась «обаять» Святослава женственной грацией, кокетливыми улыбками, многообещающими взглядами. Ланка вела свою игру, действуя таким образом по совету Оды, толкавшей её в постель к Святославу. В откровенной беседе с Ланкой Ода заявила, что если та и добьётся каких-то выгод для своих сыновей, то только через постельные утехи с её мужем.

– Не бойся, я не стану тебя ревновать к Святославу, – успокоила Ода Ланку. – Мои чувства к Святославу давно умерли, а вместе с ними умерла и ревность.

И вот однажды свершилось то, к чему Ланка так долго себя готовила: она провела ночь в ложнице Святослава.

Вскоре после этого Святослав послал Рюрика, старшего из сыновей Ланки, на княжение в город Овруч, расположенный к северо-западу от Киева. Это была сильная крепость, закрывавшая подступы к Киеву со стороны Полоцкого княжества.

Ланка, вернувшаяся после осмотра владений Рюрика, пребывала в прекрасном настроении. Она поделилась с Одой увиденным, не скрывая своего восторга. Ей понравился и город, и сельская округа с большими деревнями. В Овруче сходились дороги из Полоцка, Турова, Киева и Чернигова. По этим дорогам постоянно двигались торговые караваны. Ещё в Овруче находились зернохранилища на случай неурожая в Киевской земле.

– Ну что, к лицу ли Рюрику шапка княжеская? – с улыбкой спросила Ода.

– Ещё как к лицу! – просияла Ланка.

После вокняжения Рюрика в Овруче ухаживания Святослава за Ланкой утратили всякую пристойность, словно это событие отдало её тело в безраздельное владение киевского князя. Иной раз Святослав позволял себе обнимать Ланку при Оде, без всякого стеснения тискал её при слугах. Ода делала вид, что иного от своего мужа и не ожидала. Единственное, что её раздражало, – это шушуканье служанок. Святослав даже как будто помолодел, посвящая почти всё своё время утолению страсти с красивой венгеркой.

Ланка несколько раз просила прощения у Оды, чтобы та не подумала, будто её подруга всерьёз прельстилась её мужем.

– Я была бы рада прекратить всё это, если бы знала как, – однажды призналась Оде Ланка. – Может, мне уехать в Германию…

Ода была иного мнения.

– У тебя ещё двое сыновей без столов княжеских, поэтому забудь о приличиях, милая моя. Считай, что я сдаю тебе своего мужа в аренду в знак нашей дружбы.

Ода тоже не бездействовала. Она принялась всячески хлопотать перед Святославом за своего крестника Давыда Игоревича, которому недавно исполнилось восемнадцать лет, как и Рюрику.

Из всех братьев Святослава Игорь был самый незлобливый. Игорь всегда нравился Оде своим весёлым нравом, безобидными шутками и поразительным умением играть на самых разных музыкальных инструментах от фряжской лютни до скоморошьего бубна. Потому-то в своё время Ода напросилась в крестницы первенцу Игоря.

В жёны Игорю досталась дочь полоцкого князя Брячислава, имевшая единственное достоинство: красивую внешность. Своим злонравием она пошла в отца, который недружно жил и с братьями, и с сыновьями. Но недаром существует присказка: «Злому человеку Бог не прибавит веку». Дочь Брячислава скончалась рано, едва успев родить мужу единственного сына. Впрочем, Игорь тоже скончался от болезни, будучи ещё совсем молодым. Поэтому его сын Давыд с малых лет находился на попечении у своих дядей и тёток.

Давыд Игоревич почитал Оду, как родную мать, поскольку та заботилась о нём больше прочих родственников.

Ода постоянно твердила Святославу, мол, Рюрик не старше её крестника, а уже стол княжеский имеет. Святослав, устав от упрёков Оды, отправил Давыда на княжение в Канев. Этот город прикрывал южные рубежи Киевской земли от набегов степняков.

Накануне отъезда в Канев у Давыда произошла беседа с Одой.

Ода постаралась внушить своему крестнику, что никому, кроме неё, до него нет дела. И это было недалеко от истины. Ода говорила Давыду, что она любит его, как родного сына, и желает видеть его могущественным князем.

– Отец твой княжил во Владимире, а потом в Смоленске, – молвила Ода, глядя на Давыда проникновенным взглядом. – Дядья не расщедрятся для тебя на высокий княжеский стол, поскольку приберегут честь и выгоду для своих сыновей. Но ежели ты, мой мальчик, заставишь дядей своих считаться с собой, тогда они позволят тебе встать вровень с их сыновьями. Ныне ты благодаря мне ступил на самую нижнюю ступеньку княжеской лестницы. Мужайся, Давыд, и впредь во всём повинуйся мне, коль не хочешь сгинуть в безвестности.

Слова Оды угодили точно в цель! Она видела, как заволновался Давыд, словно молодой зверь, впервые вышедший на охоту. Конечно, он станет повиноваться своей крёстной матери, ибо прозябание без славы и почестей было для честолюбивого Давыда самой худшей участью. Давыд в полной мере унаследовал нрав своей матери: нетерпеливой, жестокой и своенравной. Будь у Давыда такая возможность, он уже сейчас завладел бы если не Киевом, то Переяславлем. Не остановился бы и перед кровопролитием ради этого!

Ода достаточно хорошо изучила своего крестника и знала, как задеть самые потаённые струны его души.

– Молодому князю опорой в жизни может стать не только дружина, но и выгодная женитьба, – продолжила Ода, осуществляя свой замысел, уже согласованный с Ланкой. – Родственники жены непременно будут желать, чтобы их зять обрёл большее могущество. Они не поскупятся ради этого ни на гривны[52], ни на войско. Я давно подумываю над этим, Давыдушко. Полагаю, самое лучшее для тебя – это взять в жёны дочь Ланки. Сейчас девочка ещё мала, но лет через пять она превратится в пригожую невесту.

Давыд знал, кто такая Ланка. Он встречался с ней во дворце. Давыда связывала давняя дружба с Володарем, средним из сыновей Ланки. Осознание того, что у него будет жена, во многом похожая на Ланку, пробуждало в душе Давыда чувство трепетной радости. Ланка нравилась Давыду как женщина. То, что Ланка и её супруг живут в изгнании при дворе германского короля, нисколько не настораживало Давыда, поскольку он был уверен, что Шаламон скоро вновь станет венгерским королём. Воинственность Шаламона была общеизвестна. Породниться с таким мужественным человеком Давыд почитал за честь для себя и не скрывал этого.

Святослав предоставил отъезжающему на княжение Давыду семьдесят молодых гридней, но опять вмешалась Ода и вынудила мужа увеличить дружину Давыда до сотни дружинников.

Прошло всего несколько дней, как Давыд Игоревич вокняжился в Каневе. И вот в дорогу собрался семнадцатилетний Володарь, которого Святослав решил отправить на пограничную со Степью реку Рось в один из тамошних пограничных городков. Это был не княжеский стол. В городке проживал в основном служилый люд, призванный оберегать Киевскую землю от набегов степняков. Поначалу Святослав хотел посадить Володаря князем в городке Витичеве, что на Днепре. Однако не по годам ретивый Володарь пожелал быть поближе к Давыду и к опасностям, которые постоянно грозят русским рубежам из степей.

Ланка теперь не таясь проводила все ночи в ложнице Святослава. Венгерка до такой степени очаровала Святослава, что тот всерьёз стал предлагать ей стать его законной женой. От Оды Святослав намеревался избавиться, сослав её в Германию к родственникам или заточив в монастырь. Ланка сразу же поведала об этом Оде, которая от растерянности на несколько мгновений лишилась дара речи. Ода никак не могла предположить, что страсть к Ланке до такой степени завладеет Святославом.

Становиться монахиней Оде совсем не хотелось, как и уезжать в Германию, поэтому она заявила Ланке довольно суровым тоном:

– Твои заигрывания со Святославом зашли слишком далеко, милая моя. Пора этому положить конец. Я уступила тебе Святослава не за тем, чтобы самой лишиться почестей и власти. И уж совсем не для того, чтобы твои дети возвысились над моими.

Ода предложила Ланке незамедлительно отправляться в Германию, откуда та приехала.

– Главное своё намерение ты выполнила, добилась от Святослава княжеских уделов для своих старших сыновей, – сказала Ода. – Твоему младшему сыну Святослав вряд ли даст княжеский стол при всём твоём старании в постели, подруга. Василько всего-то шестнадцать лет.

Ланка не стала противиться желанию Оды, дорожа её дружбой.

Однако отъезду Ланки решительно воспротивился Святослав. Он чуть ли не силой спровадил Оду в Вышгород к своему племяннику Борису Вячеславичу.

Святослав напутствовал жену такими словами:

– Погостишь у Бориса до весны, голуба моя. А весной будет ясно, где тебе в дальнейшем быть: на троне княжеском иль в келье монастырской.

Этот разговор происходил на теремном дворе. Ода, собиравшаяся сесть в крытый возок на полозьях, обожгла мужа неприязненным взглядом и, не удержавшись, обронила:

– Ужель так желанна тебе Ланка? Ужель годы, прожитые со мной, для тебя ничего не значат?

Святослав ответил, не отводя глаз:

– Знаю, что грешен. Знаю, что недостоин твоего прощения, и не жду его. Не ведаю, Господь иль Сатана ниспослал мне Ланку, но прирос я к ней душой и телом. Уж не обессудь, Ода. Прощай!

По скрипучему первому снегу возок великой княгини, влекомый тройкой гривастых серых лошадей, покатил в рассветных сумерках по узким улицам спящего Киева в сторону Лядских ворот. Возок сопровождали два десятка конных дружинников. Возглавлял этот небольшой отряд поляк Людек, бывший постельничий Изяслава, а ныне приближённый гридень Святослава Ярославича.

Вместе с Одой отправилась в Вышгород и Регелинда, как всегда неразлучная со своей госпожой. Всю дорогу Регелинда молчала, закутавшись в беличью шубу и делая вид, что дремлет. Ода же, не в силах справиться с душевной болью, беззвучно плакала, глотая слёзы, привалившись плечом к тряской стенке кибитки.

В Вышгород Ода въехала с твёрдым намерением не позволить Святославу заточить её в монастырских стенах. Ланку теперь Ода считала своим заклятым врагом и мысленно призывала на её голову, как и на голову мужа, самую суровую кару Господню.

Перед тем как распрощаться с Людеком, собравшимся в обратный путь, Ода отвела его в сторонку, чтобы перемолвиться с глазу на глаз. Людек и прежде пользовался особой милостью Оды, которая частенько одаривала его украдкой серебряными гривнами, дабы через него выведывать о замыслах Святослава.

Людек был искренне огорчён тем, что Ода оказалась в опале у Святослава. Из-за этого он лишился её щедрых подачек. Поэтому, когда Ода предложила Людеку за хорошую плату извещать её обо всём, что будет происходить в великокняжеском дворце, он мигом согласился. Людек назвал Оде имя человека, через которого она станет узнавать все дворцовые новости. Этому человеку надлежало стать тайным связным между Людеком и Одой.

Благодарная Ода поцеловала в щеку оторопевшего от неожиданности Людека. Хвала Господу, она не будет пребывать в Вышгороде в томительном неведении о событиях, происходящих в окружении Святослава. Это поможет ей подготовиться к грядущим ударам судьбы!

Борис Вячеславич, встречая Оду, заключил её в столь крепкие объятия, что та едва не задохнулась.

Сей князь обладал неимоверной силой и в свои двадцать три года мог любого одолеть в рукопашной схватке. На святочных гуляньях Борис хаживал один на стенку и ни разу не был повержен наземь. Потехи ради на многолюдных праздниках он взваливал себе на плечи быка-трёхлетка и расхаживал с ним по площади, а то принимался разгибать подковы или завязывал в узел железные прутья.

Из всех племянников Борис Вячеславич был у Святослава самый любимый. Потому-то Борис сидел князем в большом и богатом граде Вышгороде.

Ода знала, что благодаря стараниям Святослава у Бориса имеется сильная дружина, которая уже показала себя в сече во время недавнего похода на ятвягов[53]. Большой полон привели тогда русичи.

Беседуя с Борисом наедине, Ода намеренно сгустила краски, дабы выставить своего супруга в самом неприглядном свете. При этом Ода не пожалела и Ланку, назвав её хищницей, вознамерившейся отнять у неё мужа.

Слушая Оду, Борис всё больше мрачнел. Он глубоко уважал Святослава, как храброго воителя, и почитал его, как отца. Ведь именно Святослав приютил Бориса у себя в Чернигове в страшный год восстания киевской черни. Не забыл Святослав про Бориса и став великим киевским князем. Однако и Оду Борис уважал и любил ничуть не меньше. Ещё со времён пребывания в Чернигове между Борисом и Одой сложились дружеские доверительные отношения. Этому способствовало то, что матерью Бориса была немка, благодаря которой он неплохо знал немецкий язык. Ода, порой скучавшая по родной речи, часто разговаривала с Борисом по-немецки. Борис знал и греческий язык. Иногда он называл Оду греческим именем Филотея, то есть «прекрасная богиня».

Разлад между Святославом и Одой был воспринят Борисом с большим огорчением ещё и потому, что любовь к Святославу в его душе не перевешивала его любви к Оде. Эти двое были одинаково дороги Борису.

Поэтому, дослушав Оду до конца, Борис принялся ругать Ланку и всю её венгерскую родню, которая, по его словам, «вечно лезет на Русь со своими дрязгами».

– Будь моя воля, я не допускал бы дальше Буга ни венгров, ни поляков! – горячился Борис. – С ними не токмо ересь латинская на Русь проникает, но и возникают распри среди русских князей по вине польских и венгерских государей. Ну, чем прельстила Ланка Святослава Ярославича?

– Она красива, – задумчиво произнесла Ода. – К тому же Ланка моложе меня на пять лет.

– Ничего, Бог даст, пресытится Святослав прелестями Ланки и спровадит её в Германию с глаз долой, – сказал Борис, желая ободрить Оду.

– А коль не пресытится? – Ода вскинула голову. – Коль поведёт Святослав Ланку под венец, что тогда?..

– Значит, Ланку надо убрать. – Борис сделал жест рукой, будто пронзал кого-то ножом. – Это самое верное дело.

Ода с сомнением покачала головой.

– Я думаю, Святослав уже позаботился о безопасности своей возлюбленной. Его не надо учить осторожности.

– Тогда… – Борис запнулся.

– Мне уготована участь монашки, – скорбно добавила Ода.

– Ну что ты, Филотея! – воскликнул Борис. – Не верю я, что Святослав пойдёт на такой шаг. Ты же прожила с ним столько лет!

– Кто знает, может, Святослав решил заново перекроить свою жизнь и прожить с Ланкой до самой смерти, – хмуро проговорила Ода. – Святослав в отличие от меня властитель своей судьбы.

– Не иначе, Ланка опоила Святослава приворотным зельем, – заметил Борис и выругался.

– Может быть и так, – печально вздохнула Ода, – но мне от этого не легче.

Борис ласково взял Оду за руку.

– Не будем отчаиваться раньше времени, Филотея. Сатана и святых искушает, а супругу твоему далеко до святого. Время пока терпит, будем ждать вестей из Киева. По весне Святослав поведёт полки в Болгарию, ему тогда будет не до Ланки.

Оде не понравился выжидательный настрой Бориса, ибо она знала, как порой бывает скор на решения её муж. Святослав может запросто растоптать все приличия и сделать Ланку своей законной женой, не дожидаясь весны и не обращая внимания на то, что у Ланки уже есть муж, который дожидается её в Германии.

Постепенно в голове Оды созрел замысел сколь дерзкий, столь и безрассудный. Она задумала соблазнить Бориса, разделить с ним постель, чтобы покрепче привязать его к себе. Ода надеялась вызвать в сердце племянника пылкие чувства, которые смогут подтолкнуть Бориса к повиновению ей. Ода знала, что Вышгород укреплён не хуже Киева. При случае здесь можно было пересидеть любую осаду. К тому же Вышгород находится всего в тридцати верстах[54] от Киева. При благоприятном стечении обстоятельств Борис мог бы запросто захватить киевский стол, когда Святослав уйдёт с войском к Дунаю.

К осуществлению своего замысла Ода приступила с присущей ей осторожностью, лелея в душе месть, как любимое дитя. Она не вешалась на шею Борису, когда они были одни, не одаривала его кокетливыми взглядами. Ода действовала, как опытный охотник, хорошо знающий повадки зверя и умело расставляющий капканы.

В один из декабрьских вечеров Ода взяла в руки лютню, чтобы спеть Борису его любимую саксонскую балладу.

Они находились в светлице, отдалённо напоминавшей сказочный чертог благодаря стенам из толстых брёвен, мощным колоннам из дуба и массивным потолочным балкам. На первый взгляд создавалось впечатление, что этот терем есть творение не человеческих рук, но неких сказочных великанов. Однако низкие дверные проёмы и удобные для ходьбы ступени внутренних лестниц говорили о том, что сей двухъярусный княжеский дом строился людьми и для людей.

Ода намеренно распустила по плечам свои длинные светлые волосы, сказав Борису, что ей хочется походить на героиню баллады, превратившуюся в русалку от разлуки с любимым. На самом же деле Одой двигало иное желание. Она надела своё любимое синее платье, расшитое цветами из серебряных ниток, причём надела его прямо на голое тело, дабы в нужный момент обнажиться без малейших промедлений. В том, что этот момент настанет, Ода была уверена.

Ни о чём не догадывающийся Борис сидел на низкой скамье и, затаив дыхание, взирал на Оду снизу вверх. Пламя свечей окутывало её неким светящимся ореолом, отчего распущенные волосы Оды казались ещё более пышными. Борис пожирал тётку восхищённым взглядом, находясь под впечатлением от её дивного пения и от её изумительной красоты.

За дверью светлицы притаилась Регелинда, которая принесла поднос с яствами, но не смела войти, дабы не прервать пение своей обожаемой госпожи. Регелинда знала, в какие сети Ода хочет заманить Бориса. Помешать ей в такой момент Регелинда не осмеливалась. В последнее время Ода была очень раздражительна.

Убаюканная печальной балладой, а точнее мелодичным звучанием родного языка, Регелинда вступила в светлицу не сразу, как смолкла песня, а несколько мгновений спустя. Служанка проделала это так тихо, что не потревожила Бориса и Оду, которые, обнявшись, стояли подле деревянной колонны и самозабвенно целовались, похожие на подростков, дорвавшихся до запретного плода.

«Эк вас разнежило, милые!» – усмехнулась про себя Регелинда, водрузив поднос с кушаньями на стол и бесшумно пятясь к двери.

Уже в дверях Регелинда обратила внимание, что пальцы Бориса бесстыдно скользят по талии Оды и ещё ниже, а та поощряет его, сладко постанывая и сильнее прижимаясь к племяннику.

«Как бы не дошло у них до греховного, – озабоченно подумала Регелинда, направляясь в погреб за вином. – Они хоть и не кровные родственники, но всё же родня. Довольно с Оды и греха с Олегом!»

Вновь вернувшись в светлицу, Регелинда чуть не выронила из рук глиняный кувшин с греческим вином, так поразил и возмутил её вид двух обнажённых тел, расположившихся прямо на полу, на расстеленной медвежьей шкуре. Борис, могучий и мускулистый, как эллинский бог, ритмично делал своё дело, навалившись сверху на Оду, полные белые бёдра которой были широко раздвинуты в стороны. Лицо Оды было наполовину скрыто растрёпанными волосами, её глаза были закрыты, а из полуоткрытого рта вырывались сладостные стоны.

Регелинда невольно задержалась на месте, залюбовавшись атлетически сложённым телом Бориса и своей госпожой, гибкой и белокожей.

«Как же молодеет женщина, сняв с себя одежды, распустив волосы и отдаваясь мужчине», – подумала Регелинда, сама удивлённая своим открытием.

Выбравшись из светлицы в тёмный коридор, Регелинда присела на ступеньку лестничного перехода, ведущего вниз, в мужские покои. Она не хотела, чтобы кто-то из слуг, случайно заглянув в комнату, узрел её госпожу в столь непотребном виде.

На другой день с самого утра Регелинда стала укорять Оду в разврате.

– Я понимаю, что с таким крепким да ладным молодцем любая возжелает согрешить, – сердито говорила служанка. – Однакож и о приличии подумать не мешает. Ведь ты, милая моя, не токмо намного старше Бориса, но и доводишься ему тёткой. Гляди, утонешь в грехах! Омут греховный затянет, не выберешься!

– Опять подглядывала, негодница! – недовольно проворчала Ода, без тени смущения на лице. – И всюду-то ты успеваешь!

Регелинда возмущённо фыркнула:

– Ты же сама велела мне вчера принести вам с Борисом вина и сладостей. Запамятовала, что ли?

Ода пропустила вопрос Регелинды мимо ушей.

– На кого ещё я могу опереться, дабы противостоять Святославу? – сказала она, заглянув в глаза верной служанке. – Олег далече. Сын мой Ярослав ещё дальше. Глеб недалече, но он не отважится выступить против отца ни в большом, ни в малом. Остаётся лишь Борис…

– Так ты задумала стравить Бориса со Святославом? – испуганно произнесла Регелинда. – Страшное дело затеваешь, душа моя. Не сносить Борису головы и тебе тоже, коль встанете вы оба на пути у Святослава. Не спасут вас ни стены вышгородские, ни Борисова дружина. У Святослава Ярославича ныне великая сила! Он прольёт море крови, но до вас доберётся. Иль не знаешь ты норов супруга своего!

– Знаю, – огрызнулась Ода. – Потому и собираюсь защищаться. Умру, а в монастырь не пойду!

Регелинда в отчаянии зашептала молитву Деве Марии, прося Её либо образумить Святослава, либо предостеречь Оду от ужасных замыслов, которые грозят ей неизбежной смертью.

Ода прогнала служанку прочь, поскольку сама уже не верила в заступничество Божественных сил, коим и она молилась до поры до времени. Ныне Ода уповала на заступничество Бориса, который после вчерашней ночи казался ей живым воплощением силы и красоты.

Теперь Ода отдавалась Борису без всяких ухищрений в любом месте и в любое время суток. Язык взглядов и жестов, которому Ода в своё время обучила Олега, ныне с лёгкостью перенял Борис. Частые соития с молодым мужчиной, который был не только силён, но и неутомим, закружили Оду в блаженном круговороте. Ей казалось, что до этого она не жила, а прозябала, то подстраиваясь под прихоти мужа, то стараясь удержать подле себя Олега, то изнывая от одиночества и мучительного зова плоти, требующей мужских ласк. Ода погружалась в такую пучину сладострастья, что всё пережитое ею с супругом и с Олегом казалось теперь слабым подобием истинных наслаждений. Порой Ода не узнавала саму себя, позволяя Борису любые вольности в постели с нею, даже откровенную грубость, желая испытать новую остроту интимных ощущений. Их отношения зашли так далеко, что вскоре вся челядь в тереме знала о греховной связи изгнанной из Киева великой княгини с её юным племянником.

Но внезапно всё закончилось. Из Киева прибыл гонец от Людека, известивший Оду, что Святослав находится при смерти.

Услышав об этом, Ода тут же вскочила с постели: было раннее утро.

Гонец, юноша лет двадцати, покраснев, мял в руках соболью шапку, не смея поднять глаз на полуодетую княгиню, которая металась перед ним по комнате, не в силах сдержать торжествующую радость. Ода требовала от гонца вновь и вновь повторить сказанное.

Посланец, запинаясь, молвил снова и снова, что лекарь Арефа, повинуясь воле Святослава, срезал желвак с дурной кровью с шеи князя. Утро и день Святослав чувствовал себя неплохо, хоть и не вставал с ложа, но под вечер ему стало хуже. Лекари со своими снадобьями не отходили от Святослава. Около полуночи Святослав погрузился в глубокое беспамятство и жизнь стала быстро покидать его сильное тело.

– Сегодня утром Арефа объявил, что… – Гонец замолк, поскольку Ода остановилась прямо перед ним раскрасневшаяся, со вздымающейся грудью.

– Ну? – нетерпеливо проронила Ода. – Что объявил Арефа?..

– Арефа объявил, что князь Святослав Ярославич более не жилец на этом свете, – еле слышно вымолвил гонец, часто моргая белёсыми ресницами.

– Ах! – Ода с улыбкой положила руки гонцу на плечи. – Какую радостную весть ты привёз мне, дружок. Как тебя зовут?

– Баженом, – пробормотал юноша, смутившись ещё сильнее.

– Ты боярич? – Ода мягко коснулась пальцами локонов на его лбу.

– Тятя мой в боярской думе состоит, – ответил Бажен. – Я же служу в молодшей дружине у великого князя.

– Кто отец твой? – опять спросила Ода.

– Боярин Богуслав, – сказал Бажен, чувствуя игривые пальцы Оды на своей щеке.

– Я знаю боярина Богуслава, это славный муж, – улыбнулась Ода. – Да и ты, дружок, младень хоть куда. За добрую весть проси у меня чего хочешь. – Ода вплотную придвинулась к Бажену. – Проси же, не стесняйся! Я дам тебе всё, что пожелаешь!

Бажен растерянно молчал, чувствуя дыхание Оды на своём лице. Полуобнажённые плечи и грудь великой княгини были так близко от него, и он, к собственному стыду, никак не мог оторвать от них взгляд. Вдруг Ода стиснула ладонями голову Бажена и впилась своими сочными губами в его несмелые уста. Долгий поцелуй пробудил в Бажене его мужское естество. В этот миг он осознал, на какую именно награду намекает ему великая княгиня. Бажен крепко вцепился в округлые ягодицы Оды и притянул её к себе, при этом их поцелуй не прервался.

Внезапно на пороге опочивальни возникла Регелинда, которая разразилась яростными ругательствами на немецком языке. Бажен вздрогнул и отскочил от Оды, как ошпаренный. Он с изумлением взирал на то, как княгиня и её служанка бурно объясняются по-немецки, наступая одна на другую.

Наконец Регелинда принялась выталкивать Бажена из ложницы.

Ода торопливо сунула сконфуженному Бажену что-то из своих золотых украшений, успев шепнуть ему, чтобы впредь он не терялся в подобной ситуации.

Бажен без промедления отправился обратно в Киев.

В этот же день, сразу после утренней трапезы, поспешили в Киев и Ода с Борисом. Перед отъездом из Вышгорода Борис, по просьбе Оды, послал гонцов к Олегу в Ростов, к Давыду в Новгород и к Ярославу в Муром.

«Скачите, быстрые кони, чтобы братья Святославичи успели собраться в Киеве до того, как весть о кончине их отца достигнет изгнанника Изяслава!» – думала Ода, трясясь в крытом возке на заснеженной ухабистой дороге.

По Киеву гуляла декабрьская вьюга, заметая снегом улицы и переулки. Небо было затянуто плотным пологом из тяжёлых туч, словно траур, царивший среди киевлян, передался и природе.

Над городом плыл заупокойный звон колоколов.

В Софийском соборе, главном храме Киева, священники отпевали великого князя Святослава Ярославича, покинувшего сей бренный мир сорока девяти лет от роду.

Был год 1076-й, конец декабря.

Службой руководил сам митрополит и вместе с ним все архиереи[55] не только из Киева, но и из Вышгорода, Белгорода, Юрьева, Чернигова и Переяславля.

Огромный храм был полон людей. Напротив гроба с усопшим князем стояли бояре киевские и черниговские. Тут же находились и многие переяславские бояре, приехавшие сюда вместе с Глебом. Из всех сыновей покойного к отпеванию успел прибыть только Глеб. Рядом с Глебом стоял Всеволод Ярославич с поникшей головой. Было видно, что его терзают невесёлые мысли. Чуть в стороне стояли Давыд Игоревич и юные братья Ростиславичи, все трое. У этих на лицах была видна тревога. Как повернётся в дальнейшем их судьба? Будут ли они в милости у нового великого князя, как были в милости у Святослава Ярославича?

Особняком от всей знати стояла Ода в чёрном траурном платке и круглой тёмной шапочке с опушкой из меха куницы. Её лицо было бесстрастно, губы плотно сжаты. Ода не отрываясь глядела на умершего супруга. Время от времени синие глаза Оды мстительно сужались, выдавая её потаённые мысли. Рядом с Одой возвышался плечистый красавец Борис Вячеславич, на которого заглядывались боярские жёны и дочери.

Не смог приехать к отпеванию из-за непогоды Владимир Всеволодович. От Турова до Киева путь не такой близкий, как от Чернигова и Переяславля.

Внезапная смерть Святослава Ярославича повергла киевскую знать в состояние глубочайшей растерянности и скорби. Особенно скорбели греки, прибывшие в Киев из Константинополя и жившие на подворье у митрополита. Теперь было непонятно, кто станет великим князем и выступит ли русское войско на усмирение болгар. В гневе бояре едва не убили лекаря Арефу, который тоже приехал из Царьграда два года тому назад по просьбе митрополита Георгия, знавшего про недуг Святослава. Пришлось Оде выручать Арефу, спасать его голову от топора. Выручила Ода и Ланку, которую ушлые священники-греки обвинили в колдовстве и уже собирались сжечь её на костре.

Ланка порывалась уехать в Германию, но Ода не отпускала её из опасения, что Изяслав, узнав о кончине Святослава, поспешит вернуться в Киев. Сразу после отпевания Святослава Ода спровадила Ланку вместе с Давыдом Игоревичем в Канев. Мол, Ланке надо бы получше узнать своего будущего зятя. Ланка не стала противиться, понимая, что находится в полной власти Оды.

Поначалу тело Святослава Ярославича собирались похоронить в одном из приделов Софийского собора. Однако из завещания покойного стало ясно, что последним его пристанищем должен стать Спасо-Преображенский собор в Чернигове. В этом городе Святослав княжил дольше всего, оттуда уходил он в походы, прославившие его имя по всей Руси. Видимо, Святослав настолько сросся душой с Черниговом, что завещал и останки свои упокоить в местном кафедральном соборе.

Это было удивительно для Оды и всех тех, кто знал, сколь рьяно желал честолюбивый Святослав оказаться на киевском златокованом столе. Ведь завещание было написано Святославом в его бытность великим киевским князем.

Когда гроб с телом Святослава, установленный на санях, двинулся в путь, весь Киев от мала до велика вышел проститься с тем, кто при всей своей хитрости и жестокости всегда был надёжным защитником Руси. Всем было ведомо, что Святослава опасались и половцы, и правители соседних западных государств.

Ода ехала в крытой кибитке позади траурных саней. До неё доносились выкрики из толпы, которая растянулась вдоль улиц от княжеского дворца до Золотых ворот:

– Прощай, Ярославич!

– Прощай, заступник наш!

– Да будет земля тебе пухом!

– Райских кущ тебе, Святослав Ярославич!..

Скрипит снег под полозьями саней и под копытами лошадей. Звякают уздечки на скаку. Старшая и младшая дружины в полном составе сопровождают своего князя в последний путь.

По дороге в Чернигов Ода несколько раз пыталась заговорить с Глебом о том, как ему надлежит вести себя со Всеволодом Ярославичем, дабы тот не изгнал его из Переяславля, когда дело дойдёт до дележа столов княжеских. Однако подле Глеба всё время находился Владимир Всеволодович, приехавший в Киев в день отъезда в Чернигов траурного кортежа. Откровенничать при Владимире Ода не решалась, поэтому беседы по душам с Глебом у неё не получилось. Ода хотела и Бориса настроить против Всеволода Ярославича, но тот, как назло, постоянно находился с дружиной далеко впереди, прокладывая путь по занесённому снегом льду реки Десны.

У Оды невольно волнительно заколотилось сердце, когда она вступила в белокаменный черниговский дворец, где ныне хозяйкой была половчанка Анна, супруга Всеволода Ярославича. Всё связанное с этим дворцом, все радости и печали, постигшие Оду в этих стенах, вдруг нахлынули на неё. Поэтому Ода была так замкнута и неразговорчива с Анной, которая с искренним сочувствием отнеслась к её горю.

Тело Святослава был уже погребено, когда в Чернигов наконец-то съехались его сыновья – все, кроме Романа.

На траурном застолье во главе стола восседал Всеволод Ярославич, за которым теперь было старшинство. По правую руку от него сидели его племянники и сын Владимир, по левую руку – ближние бояре.

Ода, сидевшая рядом с княгиней Анной, почти не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Во всём происходящем Оде чудилось недоброе. И то, как ломают шапку перед Всеволодом Ярославичем и его сыном киевские бояре. И то, что Всеволод Ярославич отдалил от себя любимцев Святослава, Алка и Перенега. Для них даже места не нашлось за столом княжеским, оба затерялись среди прочих гостей, коих набилось в гридницу великое множество. Одна за другой звучали похвальные речи в честь усопшего, вспоминались его славные дела и мудрые изречения. Слуги едва успевали наполнять чаши и кубки хмельным мёдом.

Ода обратила внимание на то, что похвалы умершему Святославу рассыпают в основном черниговские бояре, а киевляне и переяславцы помалкивают, хотя пьют хмельное питьё наравне со всеми.

Неожиданно кто-то из гостей, изрядно захмелев, выкрикнул:

– А где Изяслав Ярославич? Ведь по закону он старшинство должен принять!

Ода заметила, как вздрогнул Всеволод Ярославич, как беспокойно забегали его глаза.

Поднявшийся шум и недовольные восклицания сгладили возникшее напряжение. Мол, Изяславу не место на Руси, коль он присягал на верность папе римскому!

Киевские бояре несколько раз пытались узнать у Всеволода Ярославича, станет ли он продолжателем начинаний Святослава, готовить ли по весне полки для похода в Болгарию. Спрашивали бояре Всеволода Ярославича и про союз с Гезой против ромеев и германского короля: быть тому союзу или нет?

Однако Всеволод Ярославич отмалчивался.

Покидая пиршество, Ода услышала чей-то негромкий недовольный голос:

– Всё кончено, други мои. Замыслы Святослава Всеволоду не по плечу!

Ода узнала говорившего, это был Гремысл, главный советник Глеба. Сказанное Гремыслом предназначалось Алку и его брату Веремуду.

– А я разумею, что всё токмо начинается, – бросил Веремуд, многозначительно выгнув бровь. – Не будет покою на Руси, пойдут распри за распрями на радость половцам и князю полоцкому!

– Думаешь, Изяслав своего требовать станет? – спросил Гремысл.

– Станет! И не токмо он… – ответил Веремуд.

Ода удалилась на женскую половину дворца и вызвала к себе Людека.

Дружинник пришёл вместе с Регелиндой, которая и ходила за ним.

– Ты исполнил моё повеление? – обратилась Ода к Людеку.

Тот молча кивнул.

– И что сказали сыны мои?

– Ответили согласием, – ответил поляк.

– Хорошо. Ступай.

Людек поклонился и скрылся за дверью.

Регелинда удалилась вместе с ним, чтобы неприметно вывести гридня из женских покоев.

Вернувшись, Регелинда сразу подступила к Оде с настойчивыми расспросами:

– Ну, душа моя, признавайся, что ты задумала? Какое поручение давала Людеку? Вижу по очам твоим, не печаль по мужу умершему тебя занимает, иное ты в себе таишь! Что же?

– Не время предаваться скорби, Регелинда, – сказала Ода после краткого молчания. – Пришла пора Святославичам самим о себе промыслить, ибо отцовской заботы им отныне не видать, а их дядья скоро сами меж собой перегрызутся.

– Я думаю, Святославичам нужно стоять за Всеволода Ярославича против Изяслава Ярославича, – заметила Регелинда. – Коль сядет в Киеве Всеволод, то он племянников своих без милости не оставит.

– А я так не думаю, – возразила Ода. – Всеволод воркует по-голубиному, но крылья имеет ястребиные. Всеволод не одобрял многие замыслы Святослава и о сыновьях его вряд ли станет заботиться. Замышляет что-то Всеволод! Сердцем чую, во вред Святославичам его тайные помыслы. Святославичам надо сплотиться вместе, пока не поздно. Сегодня ночью я соберу у себя всех Святославичей вместе с Борисом, дабы обсудить, как им вернее противостоять дядьям.

– С огнём играешь, душа моя, – предостерегла Регелинда.

– Знаю. – Ода жестом велела служанке удалиться.

В полночь сыновья Святослава собрались в доме, где разместился Борис Вячеславич со своими гриднями. Туда же в назначенный час пришла Ода, сопровождаемая Людеком и Регелиндой.

Из всех присутствующих на этом тайном совете лишь Борис знал, о чём пойдёт речь, но он помалкивал до поры до времени, предоставляя Оде самой начать столь щекотливый разговор.

Ода оглядела своих повзрослевших пасынков, задержав взгляд на сыне Ярославе, самом юном среди них.

Она начала без обиняков:

– Не всякое зло во зло делается, дети мои. Коль сговоритесь вы здесь против Всеволода Ярославича и его сына Владимира, то в скором времени сможете всю Русь между собой поделить. Отец ваш о том же мечтал.

Ода сделала паузу, наблюдая за реакцией Ярослава, Бориса и пасынков.

Те пребывали в недоумении от услышанного. Все, кроме Бориса.

Первым заговорил Глеб:

– Матушка, я не верю своим ушам! Неужель ты подбиваешь нас идти с оружием против Всеволода Ярославича?! Неужто Изяслав Ярославич тебе милее кажется?..

Ода решительно перебила Глеба:

– Сядь, Глеб! Я жалею, что позвала тебя сюда. Конечно, где уж тебе поднять меч на отца твоей обожаемой Янки! Но что ты станешь делать, когда твой тесть возжелает твоей смерти?

– Этого не будет! – воскликнул Глеб. – Этого не может быть!

– Неужели ты обзавёлся бессмертием, мой милый? – холодно усмехнулась Ода. – Так поделись им с братьями своими.

– К чему ты клонишь, Ода? – хмуро спросил Олег. – Тебе что-то известно иль ты собираешься мстить Всеволоду Ярославичу из собственных побуждений? Растолкуй нам.

– Вот именно, – поддержал Олега Давыд. – Всеволод Ярославич нам ныне вместо отца, враждовать с ним неразумно. Это будет на руку Изяславу Ярославичу.

Ода подавила раздражённый вздох.

– Не усидит Всеволод Ярославич на столе киевском, дети мои. Видит Бог, не усидит! Изяслав Ярославич опять станет великим князем, и тогда он припомнит вам свои скитания и унижения. При Изяславе все вы изгоями[56] станете, а Всеволод Ярославич и пальцем не пошевелит, чтобы помочь вам. Это же яснее ясного! От Всеволода нужно избавиться, чем скорее, тем лучше!

– Как избавиться? – встрепенулся Ярослав. – Ты не на убийство ли нас толкаешь, мати моя?

– Смерть Всеволода Ярославича развяжет вам руки, дети мои, – непреклонным голосом продолжила Ода. – Неужто охота вам ходить в подручных у дяди своего?

Теперь возмутился Олег:

– Ода, ты сошла с ума! Позором покрыть нас хочешь! И как ты токмо додумалась до этого?!

Олегу вторил Глеб:

– Диву я даюсь, слушая тебя, матушка. Ты не больна ли? Чем тебе так насолил Всеволод Ярославич?

– Дикость это, – согласился с братьями Давыд. – Бред! Чушь!..

Жестом отчаяния Ода закрыла ладонями своё лицо, затем бессильно уронила руки себе на колени. Она сидела на стуле напротив своих пасынков, расположившихся на скамье у стены. Борис и Ярослав тоже сидели на стульях сбоку от Оды.

Комната с бревенчатыми стенами была освещена всего одним светильником на подставке. Поэтому всё сборище напоминало заговорщиков, не желающих открыто смотреть в глаза друг другу.

На деле же заговора не получилось. Первым комнату покинул Глеб, наговорив Оде немало обидных слов. Следом за Глебом ушли Олег и Давыд.

С Одой остались лишь Борис и Ярослав.

Видя, что сын старательно борется с зевотой, Ода отправила его спать.

После того как Ярослав удалился, Борис подошёл к Оде сзади и мягко положил руки ей на плечи.

– Я предвидел, что этим всё закончится, Филотея, – негромко сказал он.

– Слепцы и глупцы! – сердито проговорила Ода. – Ты-то, Борис, понимаешь, что братья твои слепы и глупы?

– Они ещё прозреют, Филотея, – отозвался Борис. – Время позднее, ложись-ка спать.

– Ещё чего! – Ода резко встала. – Коль мы с тобой прекрасно понимаем друг друга, то и действовать станем заодно. И немедля! Подымай своих гридней! Мы едем в Киев! Муж мой погребён, поэтому мне здесь больше делать нечего.

– Что ты задумала? – насторожился Борис.

– Расскажу по дороге, – ответила Ода, направляясь к двери.

По пути в Киев Ода поведала Борису, что в её намерение входит вывезти и спрятать в надёжном месте часть сокровищ из великокняжеской казны.

– В будущем это злато-серебро пригодится Святославичам, когда у них встанет распря с дядьями из-за столов княжеских, – молвила Ода. – Пригодятся эти сокровища и тебе, Борис. Чаю, ты не станешь довольствоваться малым, с твоим-то ретивым сердцем!

Борис всё сильнее поражался властолюбию Оды и ещё тому, как далеко она способна зайти ради власти. Он и не предполагал, что его обожаемая тётка столь кровожадна в душе, что она готова перешагнуть через труп Всеволода Ярославича ради своих пасынков и сына Ярослава. Бориса совсем не покоробил замысел Оды, поскольку в нём тоже сидело недоверие ко Всеволоду Ярославичу, который и раньше-то не очень его жаловал. Однажды Всеволод Ярославич упрекнул брата Святослава за то, что тот посадил князем в Вышгороде Бориса, а не его сына Владимира.

«Токмо попробуй отнять у меня Вышгород, дядюшка, – думал Борис. – Это тебе дорого обойдётся. Без сечи я тебе Вышгород не отдам!»

Над верхушками высоченных елей светила ущербная луна, словно подглядывая за отрядом из тридцати всадников и двумя крытыми кибитками на полозьях, запряжёнными тройками резвых лошадей.

Стражи у ворот Чернигова недоумевали. Куда это отправились на ночь глядя вдова Святослава Ярославича и её племянник Борис Вячеславич?

В канун Рождественского сочельника[57] Всеволод Ярославич занял великокняжеский стол в Киеве с согласия и по просьбе киевского боярства и купечества. Простой народ тоже одобрил восшествие Всеволода Ярославича на трон отца и старшего брата.

В киевских церквах по этому поводу к заутрене колокола заливались малиновым звоном.

С той поры как в Большой дворец въехал Всеволод Ярославич с семьёй и слугами, Ода поселилась в Малом дворце, расположенном близ огромной Десятинной церкви. В Малом же дворце разместились пасынки Оды и её сын Ярослав. Здесь же гостевал и Борис Вячеславич. Все жили в ожидании того дня, когда новый великий князь приступит к распределению княжеских столов.

И вот этот день наступил.

Провожая пасынков на торжественное княжеское собрание, Ода многозначительно намекнула им, что с сего дня Всеволод Ярославич станет меняться на глазах. Мол, не дождутся они от него былого расположения и что всё, сказанное ею в Чернигове той памятной ночью, обернётся для Святославичей печальной явью.

Пасынки отмолчались, не желая ссориться с Одой, к которой они питали самые добрые чувства, несмотря ни на что.

На княжеском собрании Всеволод Ярославич долго говорил о единстве Руси, о законности своей власти над младшими князьями, помянул добрым словом покойного брата Святослава, заявив, что не станет отменять его последние решения. В подтверждение этого Всеволод Ярославич объявил, что он оставляет в Каневе Давыда Игоревича, а сыновей Ланки оставляет в тех уделах, которые им выделил Святослав Ярославич. Вышгород по-прежнему останется за Борисом Вячеславичем.

Однако без изменений всё же не обошлось.

Олега Всеволод Ярославич пожелал вывести с ростовского княжения и отправить во Владимир на польское порубежье. Своего сына Владимира Всеволод Ярославич перевёл из Турова в Смоленск, придав ему ещё и Чернигов. Давыд, к большому своему неудовольствию, лишился новгородского стола и должен был ехать на княжение в Ростов. Глеб же из Переяславля должен был перебраться в Новгород. И только самый младший из Святославичей, Ярослав, сохранил за собой свой прежний удел – Муром.

После торжественного приёма в покоях у великого князя Борис Вячеславич в этот же день уехал в Вышгород. Прощаясь с Одой, Борис заговорщически подмигнул ей.

Вскоре Ода распрощалась и с Ланкой, которая отправилась обратно в Германию. Судя по тому, как нежно расцеловалась Ланка с Давыдом Игоревичем, пожелав ему удачи в делах, пребывание в Каневе сдружило красивую венгерку с её будущим зятем.

– Присмотри за моим младшим сыном, – попросила Ланка Оду. Тихо добавив: – И не держи на меня зла.

– Присмотрю и за Василько, и за Давыдом, – ответила Ода, целуя Ланку. – Выше голову, подруга. У меня нет на тебя ни зла, ни обиды. И никогда не будет.

Ланка уехала в добром расположении духа.

На другой день разъехались по своим уделам братья Ростиславичи и Давыд Игоревич.

Братья Святославичи задержались в Киеве, чему способствовал сам Всеволод Ярославич, чуть ли не ежедневно приглашавший всех четверых к себе на совет.

Оду разбирало любопытство, о чём советуется с племянниками Всеволод Ярославич? Ода пыталась выспрашивать об этом у пасынков, но толком ничего не узнала. Одно ей стало ясно: великий князь желает заручиться поддержкой племянников на случай войны с Изяславом Ярославичем.

Олег, Глеб и Ярослав безоговорочно соглашались стоять за Всеволода Ярославича против изгнанника Изяслава. И только Давыд, тая в себе обиду за то, что его сместили с почётного новгородского стола на более низкий ростовский стол, постоянно выдвигал великому князю свои условия.

В беседах с Одой лишь Давыд позволял себе нелицеприятно отзываться о Всеволоде Ярославиче, который, по его словам, донельзя возвысил своего сына Владимира, а Святославичей рассовал по окраинам Руси, как сторожевых псов.

В одной из таких бесед сразу после ужина, когда за столом оставались лишь Ода и Давыд с Олегом, хмель ударил в голову Давыду, поэтому он разошёлся не на шутку.

– Почто Всеволод Ярославич отдал Чернигов Владимиру! Разве это справедливо? – ворчал Давыд, раскрасневшись после выпитого вина. – Ладно бы в Чернигове посадить было некого, а то ведь, слава Богу, есть кого. Чернигов наш заветный удел – не место там Владимиру! Уж коль достался Новгород Глебу, то, по обычаю, Чернигов мне должен принадлежать. Прав я иль нет?

Олег молчал.

Зато Ода поддакивала Давыду:

– Конечно, ты прав. Не по чести поступил с тобой Всеволод Ярославич!

– А братья мои не поддержали меня, когда я высказал своё недовольство Всеволоду Ярославичу, – продолжил возмущаться Давыд. – Им, видите ли, хочется жить в дружбе с великим князем. Ежели двинется Изяслав Ярославич на Киев, то я скорее ему помогать стану.

– Ты же обещал стоять за Всеволода Ярославича, – упрекнул брата Олег.

– Плевал я на своё обещание! – сердито воскликнул Давыд. – Всеволод Ярославич свою выгоду блюдёт, а почему я не могу это делать?

– Верно молвишь, Давыд, – вставила Ода.

Олег осуждающе посмотрел на мачеху.

Челядинцы, повинуясь приказу Оды, взяли пьяного Давыда под руки и увели его из трапезной в спальню.

У Олега и Оды, оставшихся наедине, разговор не клеился. Ода была недовольна уступчивостью Олега, не посмевшего требовать себе Чернигов и безропотно согласившегося ехать княжить на Волынь. Олег же не мог понять, откуда взялась у Оды такая неприязнь ко Всеволоду Ярославичу, почему ей непременно хочется вбить клин между великим князем и его племянниками.

Наконец Олег решительно встал из-за стола. Поднялась со стула и Ода, всем своим видом показывая, что она возмущена поведением Олега, его непониманием очевидного.

– Сейчас вы нужны Всеволоду Ярославичу, вот он и добр с вами, недоумками! – молвила Ода. – А как избавится Всеволод от Изяслава да сядет прочно на столе киевском, тогда он вам покажет, на что способен! А способен он на любую подлость, видит Бог!

В полутёмном коридоре Олег и Ода прекратили свой спор и в молчании дошли до лестницы, ведущей на второй ярус дворца. Их руки, нечаянно соприкоснувшись, внезапно пробудили в них былые чувства.

Спускавшаяся сверху по ступеням Регелинда со свечой в руке застала Олега и Оду целующимися.

– Лучшего места для этого вы не нашли? – проворчала служанка, чуть ли не силой растащив в стороны Олега и Оду. – То ругаются до хрипоты, то обнимаются. Не поймёшь вас, ей-богу!

Ода схватила Олега за руку и увлекла его за собой вверх по лестнице. Там находилась её опочивальня.

– Дверь покрепче заприте перед тем, как бесстыдством заниматься! – бросила им вслед Регелинда.

Сидя в кресле, Всеволод Ярославич с мрачным видом выслушивал покаянные оправдания Мирослава Олексича, хранителя великокняжеской казны.

– Говорю всё как на духу, пресветлый князь. – Казначей стоял перед великим князем со смиренным видом, комкая в руках соболью шапку. – Случилось это в начале января. Приехав из Чернигова, Ода потребовала у меня ключи от сокровищницы. Я хотел было возразить, но вместе с Одой пришёл её племянник Борис Вячеславич со своими дружинниками. Он пригрозил мне, что в случае неповиновения его меч живо укоротит меня на голову. Что мне оставалось делать?

– Сколько же саней Борисовы гридни загрузили мехами и златом-серебром? – спросил Всеволод Ярославич, хмуря густые брови.

– Девять, а может, десять… – пролепетал Мирослав Олексич. – Не могу сказать точно. Темень была на дворе.

– Чем объяснила Ода своё намерение вывезти злато из казны? – тем же мрачным тоном опять спросил Всеволод Ярославич.

– Княгиня заявила, что в её тайнике сокровища будут сохраннее, – ответил казначей. – А уж где этот тайник, про то Ода ничего не говорила. Я-то поначалу решил, что она в Чернигов подалась, но потом понял, что ошибся. Теперь не знаю, что и думать.

– Чего тут думать! – пробурчал Всеволод Ярославич. – Ежели Борис помогал Оде в этом деле, стало быть, сокровища из казны свезены ими в Вышгород.

– Может статься, и так. – Мирослав Олексич тяжело вздохнул.

– Произвёл ли ты подсчёт убытков в казне? – Всеволод Ярославич грозно взглянул на казначея.

Тот закивал головой:

– Всё учтено, великий князь. Всё подсчитано и записано. Золотой монеты греческой чеканки не осталось нисколько. Серебряной монеты убыло наполовину. Медной монеты арабской и персидской чеканки не убыло вовсе. Немало расхищено дорогого оружия, ценных мехов, изделий из золота и драгоценных каменьев, но много и осталось…

– Ладно, Мирослав. – Всеволод Ярославич вяло махнул рукой. – Ступай покуда. Да держи язык за зубами!

Казначей поклонился и, пятясь задом, исчез за дверью.

Всеволод Ярославич обвёл долгим взглядом просторный покой с закруглёнными каменными сводами и побелёнными стенами. В узкие окна, похожие на бойницы, сквозь разноцветные стёкла пробивались яркие лучи полуденного солнца. Деревянный пол, застеленный коврами из Ширвана и Бухары, радовал глаз сочностью красок и красотой узоров.

На столе рядом с пергаментными свитками стояли глиняные тарелки с остатками завтрака. С той поры, как Всеволоду Ярославичу достался киевский стол, он предпочитал завтракать и обедать в полном одиночестве. Лишь ужинал великий князь в кругу семьи.

Невесёлые думы одолевают Всеволода Ярославича. Митрополит Георгий и греческие послы стараются убедить его продолжить начинания покойного Святослава Ярославича, готовить полки к походу на Дунай. Плачевное положение Империи ромеев и впрямь требует вмешательства Руси, дабы устоял оплот православия в Европе под ударами норманнов и болгар.

Только вот Всеволоду Ярославичу ныне совсем не до бедствий ромеев, ибо у него самого нет уверенности в завтрашнем дне. Кто знает, как поведёт себя полоцкий князь, когда узнает, что князь киевский ушёл с полками в далёкую Болгарию. И ещё нельзя забывать про изгнанника Изяслава, который уже прознал, что брат его Святослав почил в бозе. А тут ещё Ода и Борис Вячеславич что-то замышляют! Выгребли золото из казны великокняжеской и делают вид, будто ничего не случилось!

Борис Вячеславич увеличил жалованье своим дружинникам, к нему теперь отовсюду валом валят ратные люди. Сыновья боярские и купеческие, самый разный чёрный люд потоком идут в Вышгород. Ещё бы! Борис был любимцем покойного Святослава, всегда был у него в чести. Да и воитель из Бориса отменный! Хоть он и молод, но уже покрыл себя славой побед ратных. Такой молодец, как Борис, в подручных ходить не станет, это Всеволод Ярославич уже понял.

Давыд Святославич тоже зуб точит на великого князя. Видишь ли, недоволен он столом ростовским! Хотя о Давыде у Всеволода Ярославича голова не болит, ибо полководец из него никудышный. Вот Роман Святославич рубака похлеще Бориса Вячеславича! Роман вряд ли простит Всеволоду Ярославичу то, что обручённая с ним Мария Всеволодовна была выдана замуж за брата императора ромеев. Коль вздумает Роман Святославич воевать с великим князем, то одолеть его будет непросто. По слухам, у Романа в войске ясов[58] и касогов[59] видимо-невидимо. И как ещё поведут себя братья Романа? Вряд ли они поднимут на него меч за Всеволода Ярославича.

«Куда ни поверни – всюду клин! – мрачно размышлял Всеволод Ярославич. – Одна у меня опора – сын Владимир. И дружина у него сильная, и сам он не промах! А от Святославичей надо как-то избавляться…»

В следующее мгновение великий князь сам поразился посетившей его мысли. Получается, что он подспудно желает смерти всем сыновьям Святослава.

«Да не всем, не всем! – мысленно начал оправдываться Всеволод Ярославич. – Как я могу желать смерти Глебу, моему зятю? И против Олега я ничего не имею, ведь он – крестник внуку моему. Не желаю я зла и Ярославу, с ним-то всегда можно столковаться. Но вот Давыд с Романом… С этими упрямцами договариваться бесполезно. От этих проще избавиться мечом иль ядом!»

Всеволод Ярославич слегка пристукнул кулаком по подлокотнику кресла.

«И от Бориса Вячеславича тоже надо избавиться, чем скорее, тем лучше! – мстительно думал великий князь. – Борис засел в Вышгороде у меня под боком, того и гляди он всех моих гридней к себе переманит! И Оду неплохо бы куда-нибудь спровадить. Может, в Муром к Ярославу? Иль в Саксонию?»

В начале февраля в Киев от Глеба Святославича прибыл гонец с просьбой о помощи. Глебу стало известно, что Всеслав Полоцкий собирает большую рать для похода на Новгород. Недолго думая, Всеволод Ярославич отправил в Новгород сына Владимира с его смоленской дружиной.

До апрельской оттепели Глеб и Владимир гонялись за войском Всеслава по приильменским лесам, пограбили его обозы, отняли весь полон, но рать полоцкого князя разбить так и не смогли. Немало сёл новгородских и боярских усадеб сжёг кудесник Всеслав, прежде чем ушёл за реку Великую в свои исконные пределы.

Владимир вернулся в Киев со злым сердцем и сразу выложил отцу свою задумку, как вернее всего покончить со Всеславом.

– Надо идти с полками прямиком на Полоцк! – молвил Владимир, грозно сверкая очами. – Все эти попытки изловить Всеслава в лесах ни к чему не приведут. Зверя лучше всего бить в его же берлоге.

– Предлагаешь идти на Полоцк этим летом? – Всеволод Ярославич взглянул на сына.

– Не летом, а нынешней весной, – сказал Владимир.

– В самую ростепель? Завязнем ведь в Подвинье в талых-то снегах. Места там, сам знаешь, какие непролазные! – Всеволод Ярославич с сомнением покачал головой.

– Именно в ростепель и нужно идти на Полоцк, – стоял на своём Владимир, – ибо распутица не позволит полочанам как следует изготовиться к войне. Всеслав не сможет быстро собрать все свои силы в кулак и будет вынужден полагаться лишь на свою дружину. Наше вторжение в пору таяния снегов станет для Всеслава полной неожиданностью, а неожиданность – половина победы.

Всеволод Ярославич задумчиво погладил свою густую русую бороду.

Окончательно разделаться со Всеславом означало избавить великокняжеские владения от постоянной угрозы вторжения из подвинских чащоб. Также это развязывало руки Всеволоду Ярославичу для неизбежной войны с Изяславом и облегчало ему возможное противостояние с воинственными племянниками.

– Хорошо, будь по-твоему, – сказал Владимиру Всеволод Ярославич. – Попытаемся до лета управиться со Всеславом.

В поход на Полоцк Всеволод Ярославич прежде всего позвал Бориса Вячеславича и Рюрика Ростиславича, желая на деле испытать их готовность повиноваться великому князю. Борис и Рюрик сразу откликнулись на призыв дяди. Оба были охочи до рати и считали Всеслава злейшим врагом всего потомства Ярослава Мудрого.

В середине апреля, когда реки вскрылись ото льда, войско Всеволода Ярославича и его племянников на ладьях поднялось по Днепру до Смоленска. В Смоленске их поджидал Владимир со своими полками. Далее воинство великого князя двинулось посуху глухими дорогами, обходя стороной города и селения.

И всё же застигнуть врасплох полоцкого князя не удалось. Наспех собранная полоцкая рать встретила незваных гостей у переправы через разлившуюся Западную Двину. Всеслав понимал, что киевский князь имеет намерение разорить Полоцк, поэтому он всячески противодействовал продвижению киевской рати вглубь своих земель. Переправившись через реку, ратники Всеволода Ярославича то и дело натыкались на засеки и всевозможные ловушки на дорогах, ведущих к Полоцку.

У городка Россошаны Всеслав отважился на большую битву, поскольку до его стольного града было уже рукой подать.

Весь день киевляне, смоляне, дружины Рюрика и Бориса рубились с полками Всеслава посреди болотистой низменности, залитой водами реки Россоши. Лишь под вечер Борису и Владимиру удалось разбить и обратить в бегство фланговые полки полочан. Центральный полк Всеслава во главе со своим князем в полном порядке отступил в лес.

Ночью Всеслав ушёл в Полоцк, признав своё поражение.

Утром следующего дня на военном совете было решено скорым маршем двигаться на Полоцк, чтобы не дать Всеславу времени как следует подготовиться к осаде.

Особенно торопил с выступлением горячий Владимир.

Когда шатры были свёрнуты и погружены на повозки вместе с ранеными воинами, неожиданно появился гонец на взмыленном коне.

– Ты из Киева? От Ратибора? – нетерпеливо воскликнул Всеволод Ярославич, узнав в гонце племянника своего верного воеводы. – Что велел переказать мне Ратибор?

– Ратибор спешит упредить тебя, княже, – тяжело дыша, промолвил гонец. – Изяслав с польским войском идёт на Русь.

– Дождались-таки… – процедил сквозь зубы Всеволод Ярославич и негромко выругался.

Находившийся тут же Владимир подступил к отцу:

– Мы с Борисом двинемся к Полоцку, а ты с Рюриком поспешай к Киеву. Так вернее будет.

– Нет, сын. – Великий князь отрицательно покачал головой. – Полоцк вам с наскоку не взять. Да и войско нам дробить не следует. Вместе пойдём на Изяслава.

Владимир нахмурился, но промолчал. Он привык повиноваться отцу.

В это утро Олега разбудил не челядинец Бокша, а воевода Регнвальд. Он бесцеремонно ворвался в княжескую опочивальню, топая сапогами.

– Не время почивать, князь, – встревоженно сказал Регнвальд проснувшемуся Олегу. – Пришла беда – отворяй ворота. Рать польского князя стоит за рекой. По всей видимости, ляхи[60] собираются подступить к Владимиру.

– С чего ты взял, что это поляки? – проговорил Олег, сидя на постели. – Может, это венгры или ятвяги.

– Уж польские-то стяги я смогу отличить от венгерских, – проворчал Регнвальд, подавая Олегу порты и рубаху. – Поторопись, князь. Скоро туман над рекой рассеется, тогда поляки начнут переправу. Нельзя их на наш берег пускать.

На ходу надевая плащ и шапку, Олег выбежал на широкий теремной двор, где уже стояли осёдланные кони, позвякивая уздечками. Вся молодшая дружина была поднята на ноги расторопным Регнвальдом.

Олег вскочил на своего любимого гнедого скакуна, с которым он прошёл через многие битвы.

Тем временем Регнвальд махнул рукой страже, чтобы отворяли ворота детинца.

С натужным скрипом распахнулись тяжёлые створы высоких ворот, обитые крест-накрест железными полосами. Это был единственный проезд в бревенчатую княжескую крепость.

Пешая стража посторонилась, пропуская полторы сотни всадников, на рысях устремившихся за своим князем, который первым исчез в проёме ворот. Копыта коней дробно застучали по деревянному мосту через глубокий ров, наполненный водой.

Было раннее утро. Город ещё спал, лишь собаки кое-где лаяли, потревоженные конным отрядом, проскакавшим по узким улицам в сторону Успенских ворот. Эти ворота были названы так из-за Успенской церкви, стоявшей неподалёку.

Град Владимир был расположен на небольшой возвышенности посреди заболоченной низины близ правого берега реки Луг при впадении в неё речки Смочь. Бревенчатые стены и башни, вознесённые на высокие валы, были видны издалека, они словно парили над низменной округой. Холм с лежащим на его вершине градом господствовал над речной поймой, заросшей камышами, над дубовыми и буковыми рощами, меж которыми тут и там виднелись деревни и выселки, над полями и лугами, обласканными щедрым солнцем и обильными дождями.

Земли вокруг Владимира славились плодородием, потому-то и зарились на них поляки, желавшие иметь границей с Русью реку Буг, куда впадает неширокая извилистая речка Луг.

«Ведь урядился же мой отец с Болеславом относительно здешних земель, почто же польский князь уговор нарушает? – сердито думал Олег, ведя своих гридней к речному броду. – Иль Болеслав полагает, что со смертью моего отца все договоры отменяются. Пёсье племя эти Пясты[61]! Прав был отец».

Как ни торопился Олег задержать поляков у брода, но незваные гости всё же его опередили. Ещё в предрассветной мгле польская конница перешла реку Луг и развернулась на равнине широким полукругом, готовая в случае опасности вступить в битву.

Оставив свою дружину в отдалении, Олег вместе с Регнвальдом и пятью гриднями смело подъехал к тому месту, где стоял, воткнутый в землю, большой стяг польского князя. На широком красном полотнище, натянутом на прочные тонкие рейки, раскинув в стороны когтистые лапы, красовался белый орёл.

Олега и Регнвальда, когда они спешились, встретили трое длинноусых польских воевод в длинных кольчугах и островерхих шлемах с металлическими глазницами.

Один из польских военачальников снял с головы шлем, чтобы быть узнанным. Это оказался Дыглош.

– Здрав будь, князь, – поприветствовал он Олега.

– И тебе доброго здоровья, друже, – сказал Олег. – Управился ли твой князь с поморянами, кои досаждали ему в прошлое лето?

– Болеслав сполна наказал дерзких язычников, рассеяв их толпы в битве у реки Вислоки, – горделиво ответил Дыглош. – Болеслав разорил поморский город Бялогард. Семь тысяч пленников было пригнано Болеславом в Краков.

– А ныне, стало быть, Болеслав надумал повоевать русские земли, – мрачно заметил Регнвальд. – Такова, видимо, его благодарность русичам за помощь в войне с чешским князем.

– К чему эти упрёки, Регнвальд? – без всякого смущения проговорил Дыглош. – Разве по своей воле пришёл сюда Болеслав? Папа римский повелел ему добыть княжеский трон для Изяслава Ярославича. Сам Болеслав не отважился бы на этот поход.

– Ах, вот в чём дело! – язвительно обронил Регнвальд. – Когда был жив Святослав Ярославич, то ни папа римский, ни король германский не могли сподвигнуть Болеслава помогать Изяславу. С чего это вдруг ныне такое рвение обуяло польского князя?

Дыглош насупился и ничего не ответил.

– Беглец наш тоже небось находится в войске Болеслава? – с кривой ухмылкой произнёс Олег. – Могу ли я с дядей своим повидаться, прежде чем дело до сечи дойдёт?

– Бог с тобой, князь! – воскликнул Дыглош. – Болеслав не воевать сюда пришёл, но примирить Изяслава Ярославича со Всеволодом Ярославичем.

– Понимаю. – Олег покивал головой. – Да вот беда – трон в Киеве один. Вдвоём на нём ещё никто не сиживал.

– По старшинству стол киевский должен принадлежать Изяславу Ярославичу, – примирительно заметил Дыглош. – Неужто Всеволод Ярославич этого не разумеет?

– Старшинство тут ни при чём, – отрезал Олег. – Не люб Изяслав Ярославич киевлянам, и всё тут. Пусть Изяслав-скиталец ищет себе доли в других землях!

– Помилуй, князь, – изумился Дыглош, – где Изяславу искать себе доли, как не на отчей земле! Виданное ли это дело, чтоб старший сын Ярослава Мудрого ходил в изгоях по несправедливой воле братьев своих!

Эту беседу прервало появление того, о ком вели речь Олег и Дыглош.

По мелководью реку перешёл ещё один отряд всадников, среди которых оказалось немало русских дружинников. Олег сразу узнал воеводу Коснячко и своего двоюродного брата Святополка. Узнал Олег и Изяслава Ярославича, хотя на том был надет белый плащ, какие носят немецкие рыцари. Шлем на голове Изяслава тоже был немецкий, в виде усечённого конуса с ниспадавшей на плечи кольчужной сеткой.

Изяслав тоже узнал Олега. Спешившись, он подошёл к нему, сопровождаемый Коснячко и Святополком.

Регнвальд первым поприветствовал Изяслава, видя, что Олег не собирается этого делать.

Изяслав смерил Олега и Регнвальда презрительным взглядом.

– Что, не ждали – не гадали увидеть меня живым-здоровым, да ещё во главе такой силищи! – Изяслав горделиво указал рукой на идущих вброд через реку пеших польских воинов вперемежку с немецкими латниками.

– Кривить душой не станем, – честно признался Регнвальд, – не ждали мы эдакого нашествия. Похоже, князь, за тебя горой стоит не токмо Болеслав, но и германский король.

Регнвальд кивнул головой на большой отряд конных немецких рыцарей, которые, вздымая фонтаны брызг, обгоняли свою усталую пехоту.

– Верно молвишь, боярин. – Изяслав приосанился. – Король Генрих мне друг и союзник, как и Болеслав. А ещё, – Изяслав повысил голос, – сам папа римский стоит за меня. По его воле и король венгерский, и князь чешский могут воинов мне прислать. Вот так-то!

– Высоко ты ныне вознёсся, дядюшка, – с иронией в голосе промолвил Олег. – Падать вниз не больно будет, а? У Всеволода Ярославича на твои иноземные полчища своя сильная рать найдётся.

– Коль Всеволод Ярославич посмеет грозить мне, то я его отправлю туда, где ныне обретается твой отец, соколик, – с издёвкой проговорил Изяслав. – Это Господь наказал Святослава Ярославича ранней смертью за его злодеяния против меня. И ты поостерегись дерзить мне, Олег. Лучше переходи в мой стан, покуда я сам тебя зову. Воин из тебя справный, мне такие нужны.

– Я в милости твоей не нуждаюсь, дядюшка, – сверкнул глазами Олег. – Я ныне князь владимирский и завтра им останусь, а вот кем ты будешь завтра – неведомо.

– Ты – смертный прыщ, а не князь! – рассвирепел Изяслав, хватаясь за меч. – Грозить мне будешь?! Да я разнесу твой град по брёвнышку, а тебя на воротах повешу другим в назидание!

Дыглош, Коснячко и Святополк кое-как угомонили Изяслава.

– Нам лучше убраться отсюда, княже, – шепнул Регнвальд Олегу, потянув его за край плаща.

Олег не стал противиться. Он уже сидел в седле, когда к нему подбежал Дыглош, прося, чтобы Олег переговорил с Болеславом, поскольку войском верховодит он, а не Изяслав.

– Не о чем мне толковать с твоим князем, – огрызнулся Олег, поворачивая коня к дороге, ведущей ко граду Владимиру. – Коль Болеслав заодно с Изяславом, значит, он мне враг.

– Прошу тебя, князь, не поддавайся гневу, – молвил Дыглош, пытаясь удержать Олега. – Во имя сестры твоей, которая замужем за Болеславом, не опускайся до вражды с ним. Болеслав не обнажит меч, ежели и ты не обнажишь.

Олег дал шпоры коню и галопом поскакал по дороге.

На спешно собранном военном совете Олег обязал владимирских бояр и старейшин от ремесленных братчин[62] выставить девять сотен пеших воинов при полном вооружении и двести конников. Регнвальду было велено вооружить всю княжескую челядь, и даже банщика Пахома, у которого не хватало четырёх пальцев на левой руке.

Делая смотр своей дружине, Олег твёрдым голосом говорил воинам, что нужно продержаться до прихода киевской рати. Мол, гонцы ко Всеволоду Ярославичу уже посланы и скоро они будут в Киеве.

Затем Олег и Регнвальд совершили обход городских стен и башен.

За городские укрепления можно было не опасаться. Валы возвышались на пять сажен[63], рвы перед валами достигали глубины четырёх сажен. С юга и запада городской ров был заполнен водой из реки Луг, а с северо-запада непролазная топь подступала почти к самому валу, так что было не подойти ни пешему, ни конному. Стены Владимира, сложенные из дубовых брёвен, являли собой мощь и неприступность, достигая семисаженной высоты. Башни возвышались над валами на десять сажен.

Все князья, правившие во Владимире до Олега, приложили руку к тому, чтобы этот приграничный город Руси всегда был готов к встрече непрошеных гостей.

К полудню был собран пеший полк, привели своих конных гридней владимирские бояре.

Олег остался доволен расторопностью местных бояр и ремесленных братчин. С девятью сотнями пеших ратников можно было с успехом держать оборону на стенах против любого вражеского войска, а наличие четырёх сотен конников даст возможность Олегу совершать стремительные вылазки за городские стены.

Войско Болеслава разбило шатры в двух верстах от Владимира, перекрыв дорогу на Киев. Бросать своих воинов на штурм Болеслав не торопился.

Польские глашатаи изо дня в день приближались к городским воротам, вызывая Олега на переговоры с польским князем. Одновременно Болеслав, желая произвести впечатление на владимирцев, взирающих со стен и башен, постоянно выводил на равнину свои конные и пешие отряды, совершавшие различные манёвры. То польская и немецкая конница мчались стремительной атакой на воображаемого врага, то польская и немецкая пехота производили различные перестроения, повинуясь сигналам труб. Наконец поляки выкатили в поле осадные машины, метавшие большие камни и стрелы на огромное расстояние.

Так продолжалось девять дней.

На десятый день случилось непредвиденное. Поляки, воспользовавшись беспечностью владимирцев, установили катапульты в опасной близости от угловой северо-восточной башни, столь высокой, что с неё просматривалась вся ближняя округа, а также равнина за рекой.

Стража на башне подняла тревогу в тот момент, когда первые горящие стрелы упали на тесовую кровлю башни. Поляки выпустили более тридцати больших стрел, обмотанных просмолённой паклей и подожжённых. Владимирцы опомнились слишком поздно. Башня вскоре заполыхала, превратившись в огромный костёр. Сильный ветер быстро раздул пламя.

Лучники, отправленные на стену Регнвальдом, вынудили поляков откатить свои катапульты подальше от городского вала.

Олег хотел было вывести за ворота конную дружину, чтобы уничтожить польский отряд и захватить вражеские катапульты, но Регнвальд удержал его, указав на затаившуюся в дубраве польскую конницу.

– Болеслав токмо и ждёт этого, – сказал воевода. – Наверняка и немецкие рыцари тоже притаились где-нибудь поблизости. Хитёр Болеслав, ничего не скажешь.

Догоревшая башня обрушилась с оглушительным треском. В городской стене образовалась большая брешь, заваленная обугленными брёвнами, источавшими горьковатый смрад недавнего пожара.

Всё, что смогли сделать защитники Владимира, это не дать огню распространиться дальше по стене до другой башни.

Пожарище долго заливали водой, покуда оно не перестало дымиться.

Олег собрал городских плотников и древоделов, повелев им как можно скорее заложить пролом брёвнами, пока поляки не двинулись на штурм.

Однако работы так и не начались. К Олегу пришли выборные от владимирских бояр. Олег встретил их на теремном дворе, где происходила разгрузка с повозок кричной железной руды, из которой в княжеской кузнице изготовляли наконечники для копий и стрел.

– С чем пожаловали, бояре? – спросил Олег, вглядываясь в знакомые бородатые лица.

Бояре сняли парчовые шапки и отвесили князю поклон. Затем один из них, по имени Самуил, произнёс:

– От Болеслава был гонец. Болеслав готов предоставить тебе, княже, свободный выход из города. По-моему, это для тебя самое лучшее. С такой брешью в стене нам поляков не сдержать, они всё равно прорвутся в город.

Самуил печально вздохнул, всем своим видом показывая, как нелегко ему говорить такое своему князю.

– В город поляки, может, и войдут, но в детинец – никогда, – жёстко бросил Олег.

– Князь, ты станешь оборонять детинец, а поляки тем временем, озлобившись, сожгут наши дома, полонят наших жён и детей, – сказал другой боярин, Земомысл. – Ведь в детинце не уместится всё население Владимира.

Третий из выборных – Свиязд – поддержал своих спутников:

– Не надо заливать Владимир кровью, княже. Помощь от Всеволода Ярославича не пришла, а одному тебе с Болеславом не совладать. Ты доводишься Болеславу шурином, поэтому он выпустит тебя из города вместе с дружиной и челядью. Ступай себе с Богом, князь!

– Уходи, князь. Не испытывай терпение Болеслава, – опять заговорил Самуил, – а уж мы сами о себе промыслим. Я женат на польке, у Земомысла дочь замужем за польским воеводой. Нешто мы с поляками не столкуемся!

– Я вижу, бояре, вы уже столковались с ляхами за моей спиной, – с кривой усмешкой обронил Олег.

Бояре опустили глаза.

Видя, что владимирцы через мир с Болеславом желают избавиться от тягот войны, Олег не стал упорствовать и быстро собрался в путь. Болеслав не чинил Олегу препятствий. Польский князь даже предложил русичам провиант на дорогу, но Олег не взял.

Это был горький путь. Называть поведение владимирцев изменой Олег не хотел, но иного слова подобрать не мог. Обиднее же всего было то, что пришлось без битвы уступить Владимир Болеславу, который превзошёл Олега хитростью.

Регнвальд успокаивал Олега:

– Пусть ныне Болеслав на коне, а завтра ты на коне будешь. Чаю, война с Болеславом токмо начинается. Всеволод Ярославич так просто не уступит киевский стол Изяславу!

Словно в подтверждение слов Регнвальда, на второй день пути у реки Горыни Олег увидел большой стан. Судя по знамёнам, это были полки Всеволода Ярославича.

Оказалось, что Всеволод Ярославич двинулся на Болеслава и Изяслава в спешке, не закончив войну со Всеславом. Он привёл с собой не только сына Владимира с его смоленской ратью, но и Бориса Вячеславича и Рюрика Ростиславича с их дружинами.

Олег, не преуменьшая опасность, правдиво поведал про многочисленность вражеского войска и про решимость Изяслава отвоевать великокняжеский стол.

На военном совете все молодые князья стояли на том, что надо дать битву, не вступая в переговоры с Изяславом и Болеславом. Особенно непримиримо был настроен Борис Вячеславич, который прямо заявлял, мол, лучше всего покончить с Изяславом и его сыновьями в сече, дабы в будущем не было хлопот с их потомками.

Всеволод Ярославич после некоторых колебаний согласился с общим мнением, понимая, что и Изяслав наверняка горит тем же желанием.

В ночь перед выступлением Олег засиделся в шатре у Бориса.

Тот поведал Олегу о походе на Полоцк. Олег в свою очередь поделился с Борисом впечатлениями от встречи с Изяславом Ярославичем.

Выслушав Олега, Борис гневно воскликнул:

– Жаль, меня там не было! Уж я дотянулся бы мечом до убийцы моей матери.

– Что ты такое молвишь? – изумился Олег. – Мыслимо ли такое?! По слухам, Изяслав сильно любил твою мать и часто навещал её в Вышгороде. А когда твоя мать внезапно скончалась, то Изяслав пролил немало слёз над её телом, это многие видели.

– Может, впоследствии Изяслав и сожалел о содеянном в гневе, но это не снимает с него вину за свершённое зло, – сердито сказал Борис. – У меня видоки[64] имеются, кои доподлинно знают, как умерла моя мать.

– И как же она умерла? – спросил Олег.

Борис помолчал, затем нехотя заговорил:

– Моя мать была очень благочестивой женщиной. Когда она овдовела, то Изяслав под видом заботы обо мне совратил её и держал в Вышгороде как свою наложницу. Едва я подрос, Изяслав живо спровадил меня в Киев, в греческую школу при Софийском соборе, дабы я не мешал ему и далее совращать мою мать с пути праведного.

Однажды моя мать отказалась делить ложе с Изяславом и целиком обратилась к Богу. Говорят, ей было видение. Моя мать даже хотела уйти в монастырь, однако этому воспротивился Изяслав. Он постоянно наезжал в Вышгород и продолжал приставать к моей матери с похотью. Об этом доподлинно знают два человека: бывший вышгородский посадник[65] Огнив и служанка моей матери Лазута. Была ещё ключница Власта, но она недавно умерла.

Как-то раз случилось невероятное событие. Моя мать забеременела чудесным образом от Духа Святого. Прознавший об этом Изяслав пришёл в дикую ярость, а когда он увидел у моей матери большой живот, то и вовсе разума лишился от бешенства. Негодяй так избил мою мать, что у неё начались преждевременные роды, которые и свели её в могилу. Это произошло на глазах у Лазуты.

Олег скорбно покачал головой, негромко обронив:

– За это Изяслав заслуживает лишь смерти.

– И он её получит! – воскликнул Борис. – Я уговорю Всеволода Ярославича, чтобы он поставил мою дружину напротив полка Изяслава. Видит Бог, недолго осталось жить убийце моей матери!

Быстро пролетела короткая июньская ночь.

Утром, едва развиднелось, за рекой послышался шум идущего войска. По округе разносились топот копыт, скрип повозок, тяжёлая поступь пехоты… Реяли на ветру польские и немецкие знамёна.

В стане Всеволода Ярославича стали готовиться к битве. Полки уже выстраивались на объятой солнцем равнине, по рядам ратников передавался пароль, когда от Болеслава прискакал гонец.

Изяслав звал своего брата к себе на переговоры, дабы урядиться с ним миром. Чтобы Всеволод Ярославич не испытывал недоверия, Изяслав был готов дать в заложники на время переговоров своего любимого сына Ярополка.

Всеволод Ярославич согласился встретиться со старшим братом.

Ярополк прибыл из-за реки с двумя слугами. Всеволод Ярославич в сопровождении двух воевод отправился в стан Болеслава.

Олег и Борис, движимые любопытством, приблизились к шатру великого князя, возле которого находился Ярополк под надзором киевских дружинников. Там уже был Рюрик, который беседовал с Ярополком, как с закадычным приятелем.

Ярополк дружелюбно поздоровался с подошедшими Олегом и Борисом.

Олег ответил на приветствие Ярополка, он никогда не испытывал к нему вражды. Когда-то они с Ярополком вместе сражались с полочанами на Немиге-реке и с половцами на реке Альте. В ту пору их отцы были дружны и имели общих врагов.

Борис не стал здороваться с Ярополком. Он всё время хранил молчание. Щуря на солнце свои ослепительно-синие глаза, Борис то и дело обращал взор на противоположный берег мелководной речки, где виднелись польские шатры. Он с явным нетерпением ожидал возвращения Всеволода Ярославича.

Шло время. Солнце катилось по безоблачному небу, постепенно поднимаясь к зениту.

Стольничий Всеволода Ярославича, выйдя из шатра, предложил молодым князьям подкрепиться обедом.

– С утра ведь не евши, – сказал он.

Олег, Ярополк и Рюрик откликнулись на приглашение и скрылись в шатре.

Борис же отказался от трапезы, проворчав:

– В сечу лучше идти с пустым желудком. Да и не сяду я за один стол с Изяславичем!

Долгое отсутствие отца не на шутку встревожило Владимира, который держал полки в боевом строю, ожидая подвоха от поляков.

Наконец Всеволод Ярославич вернулся в свой стан. Ярополк сразу же ускакал обратно в лагерь Болеслава.

Всеволод Ярославич объявил воеводам и молодым князьям, что сражения не будет. Мол, он договорился с Изяславом полюбовно.

Подробности заключённого соглашения Всеволод Ярославич огласил на совете в своём шатре.

Перед тем как перейти к сути дела, он долго распространялся о том, что негоже Изяславу и впредь скитаться по чужим землям, внося разлад в отношения Руси с иноземными государями. Очевидно, что по закону и по разуму Изяславу место на отчей земле. А коль так, то и старшинство должно быть за Изяславом.

– А посему… – Всеволод Ярославич кашлянул, чтобы придать солидности своему голосу и подавить смущение под пристальными взглядами племянников. – Урядились мы так с Изяславом.

Возникла гнетущая пауза.

– Значит, дело такое, други мои. – Всеволод Ярославич поднял глаза, но тут же опустил их. – Суть договора, стало быть, такая… Киев я уступаю Изяславу, а сам сяду в Чернигове. Переяславль тоже за мной останется. Тебе, Владимир, как и прежде, надлежит быть в Смоленске. Рюрик тоже останется покуда в Овруче. Давыд Игоревич – в Каневе. Глеб Святославич по-прежнему будет княжить в Новгороде. Давыд Святославич как был на ростовском княжении, так и будет. Ярослав останется в Муроме, а Роман – в Тмутаракани. За Володарем Ростиславичем будет тот град на реке Рось, какой дал ему покойный Святослав Ярославич. Василько Ростиславичу отныне быть вместе с братом Рюриком в Овруче.

Опять повисла пауза, во время которой Всеволод Ярославич вздохнул так тяжело, будто собирался объявить кому-то смертный приговор.

– Кроме того, порешили мы с братом Изяславом, что в Турове сядет его старший сын Святополк, – вновь заговорил Всеволод Ярославич. – Ему же достанется Вышгород. Тебе, Борис, надлежит сесть князем в Курске. Град Владимир переходит к Ярополку Изяславичу. Какой стол дать тебе, Олег, мы с Изяславом будем думать в Киеве.

Всеволод Ярославич умолк, не решаясь взглянуть на своих племянников.

Возникшее было молчание нарушил Борис Вячеславич, который громко выругался.

Олег решительно поднялся со стула.

– Как видно, мне остаётся уповать лишь на милость Господню, но никак не на милость дядей своих, – язвительно промолвил он. – От Изяслава Ярославича я и не ждал добра, но никак не ожидал…

– Ты без стола княжеского не останешься, – перебил Олега Всеволод Ярославич. – Я же сказал, что о тебе мы с Изяславом будем толковать в Киеве.

– Куда же мне с моей дружиной подвигаться? – спросил Олег. – В Киев, что ли?

– В Киев, – кивнул Всеволод Ярославич. И примирительно добавил: – Я хочу выпросить у Изяслава Вышгород для тебя. Так что, Олег, наберись терпения. Не зли Изяслава понапрасну.

Олег нахмурился и сел на стул.

– А коль я не отдам Вышгород ни Святополку, ни Олегу, что тогда? – подал голос Борис.

– Умерь свою гордыню, племяш, – осуждающе произнёс Всеволод Ярославич. – Ты ещё годами не вышел, чтобы старшим князьям прекословить. Сказано, быть тебе в Курске. Значит, быть по сему.

– Хочешь сказать, что всякое даяние есть благо, – с недоброй усмешкой промолвил Борис. – Благодарю за щедрость, любезный дядя. Токмо я в такой щедрости не нуждаюсь. Как говорится, иному Бог дал, а иной сам взял. Поглядим, что сможет ваше старшинство против моей силы!

С этими словами Борис покинул шатёр. Через час вышгородская дружина, собравшись, ушла в сторону Киева.

Поведение Бориса Вячеславича встревожило братьев Ярославичей, которые усмотрели в его словах намерение не уступать дядьям Вышгород.

– У сего безумца хватит наглости и в Киев ворваться, – высказал опасение Всеволод Ярославич.

– Этого нельзя допустить! – заявил Изяслав Ярославич. – Надо непременно приструнить дерзкого Бориску!

Ярославичи поспешили к Киеву. Польские и немецкие отряды от Горыни двинулись обратно на запад.

Весть о том, что Изяслав Ярославич возвращается в Киев, чтобы вновь занять трон отца и деда, произвела на киевлян ошеломляющее впечатление. Сразу вспомнились события семилетней давности, тогда Изяслав был вынужден бежать, спасаясь от восстания простого киевского люда. Вскоре после этого Изяслав вернулся с польским войском и жестоко отомстил киевлянам за своё бегство и за то, что они посмели освободить из темницы пленённого Всеслава Полоцкого. По приказу Изяслава тогда было ослеплено семьдесят человек, а наиболее ръяные зачинщики восстания лишились голов, но не сразу и не прилюдно. Хватали их дружинники Изяслава под покровом ночи и тайно же убивали.

Опасаясь подобной резни, из Киева бежали многие сторонники покойного Святослава Ярославича. Беглецов было бы гораздо больше, если бы не воевода Ратибор, оставленный в Киеве Всеволодом Ярославичем. Ратибор велел запереть все ворота и всячески успокаивал горожан. Мол, Всеволод Ярославич не допустит бесчинств и кровавой мести со стороны старшего брата.

Впрочем, на Людека заверения Ратибора не подействовали: его вина тянула на смертную казнь, не меньше. Это по вине Людека Изяслав Ярославич вторично лишился киевского стола. Таким образом, бывший постельничий Изяслава отомстил своему господину за его нежелание разыскать и покарать убийц старшего брата Людека.

Перед тем как бежать из Киева, Людек встретился с Одой, которая в знак своей благосклонности к нему за оказанные услуги допустила пронырливого поляка в свою спальню. Оде очень не хотелось расставаться с Людеком, поскольку через него она узнавала все новости из великокняжеского дворца.

Ода посоветовала Людеку вступить в дружину Бориса Вячеславича.

– У Бориса давняя неприязнь к Изяславу, – молвила Ода при прощании с Людеком. – В Борисовой дружине ты будешь как у Христа за пазухой.

– А коль не возьмёт меня к себе Борис Вячеславич, – выразил сомнение Людек.

– Скажешь, что ты от меня – возьмёт, – заверила его Ода.

Людек набросил на плечи длинный голубой плащ и покинул терем Оды. Во дворе его уже ждал осёдланный конь.

Ода видела из окна с высоты второго яруса, как Людек сбежал по крыльцу, как он вскочил в седло и выехал за ворота, которые закрыл за ним сторож.

Было раннее утро. Оде захотелось прилечь, и она направилась в спальню, но перед этим послала челядинку за Регелиндой.

Регелинда пришла в опочивальню к Оде и выслушала повеление из её уст. Ода приказала Регелинде отправиться в великокняжеский дворец и разыскать там гридня из молодшей дружины по имени Бажен, сын Богуслава.

– Скажешь этому гридню, что нынче вечером я жду его, – молвила Ода, ленивыми движениями снимая с себя одежды. – Причём ты должна сказать всё это Бажену так, чтобы рядом не было посторонних глаз и ушей. Уразумела?

– Уразумела, – сердито ответила Регелинда. И тут же укоризненно добавила: – В распутстве ты погрязла, душа моя. Только что с одним любовником рассталась и уже другого тебе подавай!

– А на кого мне полагаться, по-твоему? – огрызнулась Ода. – Мой муж – в могиле. Сын – далече. На пасынков надежды никакой. Изяслав злопамятен, ещё неизвестно, как он станет со мной обращаться по возвращении в Киев. Поэтому мне нужен во дворце свой человек.

– Ну, попадёшь ты в опалу к Изяславу, от Бажена-то тебе какая польза? – Регелинда недоумевающе пожала плечами. – Он ведь не князь и не воевода. Так, подай-принеси…

– Впотьмах и гнилушка светит, – загадочно усмехнулась Ода.

За обедом Ода поинтересовалась у Регелинды, как прошла её встреча с Баженом.

– Повидались мы с ним, – с лёгким раздражением ответила Регелинда, – пошушукались в укромном месте. Бажен аж засветился весь, когда я сказала ему, что вдова Святослава Ярославича приглашает его к себе вечерок скоротать в опочивальне.

– Полагаешь, Бажен придёт ко мне? – спросила Ода.

– Не придёт – прилетит! – ворчливо ответила Регелинда.

Свою встречу с Баженом Ода обставила так, чтобы никто из служанок ничего не заподозрил. Регелинда провела Бажена через боковой вход в покои княгини, по пути предупредив, как и где ему надлежит спрятаться в случае чего-то непредвиденного. Помимо этого Регелинда, по приказу Оды, как бы между прочим обмолвилась Бажену, что её госпожа сгорает от страсти к нему, иначе она не отважилась бы на такое бесстыдство.

Бажен, совершенно потерявший голову от происходящего и от услышанного от Регелинды, бубнил что-то невразумительное, то и дело спотыкаясь в узких переходах терема. Наконец Регелинда бесшумно отворила заветную дверь и бесцеремонно втолкнула гридня в комнату, где его ожидала Ода.

«Развлекайтесь, голубки!» – с чувством выполненного долга подумала служанка, направляясь прочь.

Ода встретила Бажена в длинном синем платье с чёрными вышивками по вороту и на рукавах. Синий цвет очень гармонировал с её синими глазами. Узкое платье красиво облегало статную фигуру Оды. А чёрные узоры придавали платью некоторую строгость, как и золотая диадема, венчавшая голову Оды.

– Здравствуй, дружок! – с кокетливой улыбкой произнесла Ода, делая шаг навстречу Бажену. – Надеюсь, ты не забыл меня?

– Как я мог тебя забыть, княгиня, – почтительно промолвил гридень и отвесил поклон.

– Я ведь осталась должна тебе, дружок. Сегодня хочу отдать свой должок, – без всякого смущения продолжила Ода, задирая подол своего платья и обнажив свои белые полные бёдра. – Надеюсь, ты не против?

Вместо ответа Бажен стал торопливо срывать с себя одежду.

Ода попятилась и скрылась за занавеской, где было приготовлено ложе.

Изяслав Ярославич вступил в Киев под праздничный перезвон колоколов. Об этом позаботился воевода Ратибор, дабы хоть как-то скрасить недовольство киевлян: почти никто из горожан не вышел встречать бывшего изгнанника. Улицы Киева были пустынны, но сквозь щели в заборах, из окон, из приоткрытых ворот люди наблюдали, как проезжает по своему стольному граду Изяслав в сопровождении брата Всеволода и целой толпы слуг и дружинников.

У великокняжеского дворца Изяслава с почётом встречали киевские бояре, выборные от купцов и ремесленников. Пришёл и митрополит.

– Что-то вожаков из народа не видать, – слезая с коня, обратился ко Всеволоду Изяслав. – Отчего бы это, брат?

– В смятении народ, – откровенно ответил Всеволод. – Никто не ожидал, что ты вдруг в Киеве объявишься.

– Людишки меньшие думают, что я по их души пришёл. Так, что ли? – Изяслав мрачно усмехнулся. – Неужто чёрный люд меня страшится?

– Не без этого, – вздохнул Всеволод. – Ты уж прости люду киевскому былые обиды, брат. Время старое ушло, ныне новые времена грядут.

– Вот именно! – пробурчал себе под нос Изяслав. – Кончилось время Святослава и его прихвостней. Теперь моё время начинается!

Кроме Всеволода эти слова Изяслава расслышал оказавшийся неподалёку Олег и нахмурился.

Хотя на дворе был Петров пост, Изяслав тем не менее закатил пир горой, повелев, чтобы на столах стояли и постные кушанья, и скоромные. Сидя во главе стола, Изяслав с торжествующей улыбкой обратился к гостям. Мол, кто желает пост блюсти, тот может на рыбу и квашеную капусту налегать, а кто собрался выпить вина за его возвращение, для тех приготовлены сало, буженина и жаркое из телятины… Изяслав как бы намекал, что за его столом постникам не место. Какой ещё пост, если он опять великий князь!..

Митрополит, сидевший среди самых именитых гостей, скромно помалкивал, понимая, что ныне день Изяслава, который и раньше-то не любил поститься, а в такой день и подавно не станет. Если Изяслав подаст пример несоблюдения поста, то примеру этому последуют все находящиеся на пиру, дабы не вызвать его неудовольствие.

Гости и впрямь, не стесняясь митрополита, налегали на скоромные блюда. Рекой полилось греческое вино и хмельной русский мёд. Здравицы в честь Изяслава следовали одна за другой. Первым похвальную речь о своём старшем брате произнёс Всеволод, как бы показав образчик всем присутствующим, как надлежит чествовать хозяина застолья, не касаясь при этом прошлых неурядиц и, уж конечно, не упоминая про Святослава Ярославича.

Затем пример Всеволода Ярославича подхватил Святополк, старший сын Изяслава, который даже прослезился от волнения. Потом долго и напыщенно разглагольствовал воевода Коснячко, верный спутник Изяслава в его скитаниях. После Коснячко в ораторском искусстве упражнялись один за другим киевские бояре, спеша выслужиться перед новым великим князем.

Даже Владимиру, сыну Всеволода Ярославича, пришлось сказать несколько похвальных слов об Изяславе, чтобы не выглядеть белой вороной на фоне всеобщего раболепия.

Олег после первой же хмельной чаши встал из-за стола и удалился из пиршественного зала. Ему было противно видеть самодовольное лицо человека, после многих лишений вдруг уверовавшего в своё могущество и торжествовавшего при мысли, что он может в любой момент это могущество употребить. Впрочем, Олег позволил себе уйти, заметив, что прежде него это застолье покинул митрополит Георгий.

Вслед за Олегом ушёл с пира и Рюрик Ростиславич, почти силой уведя за собой своего брата Василько.

Олег удалился в отведённые для него покои, поэтому он не видел, что в дальнейшем происходило в пиршественном зале.

Изрядно захмелевший Изяслав, ударив по столу кулаком, потребовал тишины. Гости разом примолкли.

– Я вижу среди пирующих жену моего брата Всеволода, – промолвил Изяслав, – вижу здесь и супругу сына моего Святополка, вижу жён боярских. Но не вижу вдову моего покойного брата Святослава, хотя она, по слухам, живёт в Киеве. Почто Ода не пришла поздравить меня с возвращением в отчий край? Почто её не пригласили сюда?

Боярин Ратибор поспешно приблизился к Изяславу и сказал, что он посылал слугу за Одой, но та отказалась прийти на пир.

– Немочи её какие-то одолевают, великий князь, – негромко добавил Ратибор, намекая Изяславу, что у Оды имеется веская причина не присутствовать на сегодняшнем застолье.

– Какие ещё немочи?! – рассердился Изяслав и вновь грохнул кулачищем по столу. – Послать снова слугу за Одой, а не пойдёт – за косы приволочь!

Ода была несказанно удивлена, увидев перед собой посыльного от Ратибора, который, часто кланяясь, стал упрашивать её пожаловать на пир к Изяславу Ярославичу.

– Не токмо Изяслав-батюшка просит тебя об этом, княгиня, но и Всеволод Ярославич, и боярин Ратибор, – твердил посыльный, комкая шапку в руках. – Торжество ныне у них, вся знать гулеванит. Почто бы не уважить именитых людей, княгиня?

– Не до веселья мне ныне, – отрезала Ода. – Хвораю я. Так и скажи тем, кто тебя послал.

Посыльный, поохав и повздыхав, удалился.

Ода ожидала чего угодно, но никак не того, что потом случилось. Изяслав, сопровождаемый несколькими гриднями, ввалился в её покои, переполошив служанок. Регелинда попыталась было преградить путь Изяславу, но, получив сильную зуботычину, свалилась на пол с разбитым в кровь лицом.

– Вот, пришёл справиться о твоём самочувствии, пава моя, – с пьяной ухмылкой произнёс Изяслав, перешагнув через распростёртую на полу Регелинду. – Ретивая у тебя служанка, однако. Может, мне её в дружину взять, а?

Изяслав остановился перед Одой, которая сидела за столом, но при виде непрошеных гостей встала.

В дверях за спиной у Изяслава, посмеиваясь, переминались с ноги на ногу его подвыпившие гридни.

– Я чаял тебя в постели увидеть, а вижу на ногах и с румянцем во всю щеку, краса моя, – изобразил удивление Изяслав.

Он хотел коснуться пальцами щеки Оды, но она ударила его по руке и отшатнулась.

– Напрасно ты брезгуешь мной, голубушка, – с угрозой в голосе проговорил Изяслав, дыша вином в лицо Оде. – У меня ведь ныне всё просто: кто мне не друг, тот – враг.

– У меня тоже всё просто, княже, – в тон Изяславу промолвила Ода. – Чего я не хочу, того и не делаю.

– Ох уж мне эти немецкие ужимки! – недобрым смехом рассмеялся Изяслав. – Насмотрелся я всего этого в Майнце и Госларе[66]. Что ж, милая, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Но всё едино будет так, как я хочу!

Изяслав обернулся к своим гридням и властно приказал:

– Хватайте эту сучку и волоките за мной.

Большего позора Ода ещё не испытывала. Её, как провинившуюся рабыню, двое гридней силой тащили вниз по ступеням к выходу. Идущий впереди Изяслав то и дело останавливался, поворачивался к Оде и по-немецки осыпал её отборной бранью. Скитаясь по германским землям, Изяслав хорошо освоил немецкий язык.

По улицам Киева Оду везли, перебросив через седло. При этом гридень, ехавший на одном коне с Одой, несколько раз оголял у неё ягодицы, хлопая по ним ладонью под дружный хохот других дружинников.

К счастью для Оды, уже начинало темнеть, поэтому прохожих на улицах было мало, да и те при виде буйных Изяславовых гридней спешили свернуть куда-нибудь в переулок.

В великокняжеском дворце Оду заперли в небольшой светлице с одним оконцем, утонувшим в нише толстой каменной стены. Кроме скамьи и грязного ложа в комнатке ничего не было. Судя по доносившимся громким мужским голосам, где-то поблизости находилось помещение для дворцовой стражи.

Какое-то время Ода мерила комнатушку нервными шагами из угла в угол, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за двери, обитой железными полосами. Потом Ода долго смотрела в окно на закатное небо, на громаду Десятинной церкви, на тесовые крыши и маковки боярских теремов. Безнадёжное отчаяние вытеснялось из неё бессильной яростью.

Когда совсем стемнело, за дверью послышались шаги, голоса, бряцанье оружия. Звякнул замок, дверь со скрипом отворилась, и в светлицу вступил Изяслав, наклонив голову в низком дверном проёме.

Сопровождавшие Изяслава гридни внесли в комнату небольшой стол. Они поставили на него медный горящий светильник, блюдо с фруктами, тарелку с копчёным мясом, две серебряные чаши и сосуд с вином, после чего удалились, обмениваясь многозначительными взглядами и ухмылками.

Изяслав придвинул к столу скамью и сел.

– Выпей со мной, княгиня, – сказал он, наливая в чаши тёмно-красное вино. – Это немецкое вино из подвалов короля Генриха.

Видя, что Ода продолжает стоять, Изяслав силой усадил её на скамью рядом с собой.

– К чему это упрямство, княгиня? – недовольно заговорил он. – Ты же в полной моей власти, и я волен сделать с тобой всё, что пожелаю. Ну, за что будем пить? – добавил Изяслав, увидев, что Ода покорно взяла чашу со стола.

Не отвечая, Ода осушила чашу до дна и поставила её обратно на стол, перевернув ножкой кверху.

Изяслав нарочито громко и торжественно провозгласил:

– За восстановленную справедливость и за Божье провидение, которое всегда на стороне обиженных. – Затем он залпом выпил вино.

Ода не смогла удержаться от презрительной усмешки после этих слов Изяслава, а также при взгляде на вымазанные жиром рукава Изяславовой свитки[67], на хлебные крошки в его бороде. Раньше извечная неопрятность Изяслава вызывала в Оде лишь жалость к нему, но теперь это не вызывало у неё ничего, кроме презрения. И этот человек, неряшливый и пьяный, ныне стал великим киевским князем!

– Я рада, что твои скитания наконец-то закончились, княже, – сказала Ода. Однако тон её голоса выдал её истинные чувства к Изяславу.

Изяслав набычился, его голос зазвучал совсем по-другому:

– Супруг твой постоянно строил козни против меня, полагая, что мне не по плечу великокняжеская власть. Святослав лишь себя считал достойным стола киевского, меня же он ни во что не ставил! Ну и где ныне наш гордец? Сдох и гниёт в земле. А я, ненавидимый и гонимый, жив и здравствую! Сыновья Святослава в моей воле ходить станут, а со вдовушкой его я в постельке баловаться буду. Так-то!

Изяслав протянул руки к оторопевшей Оде и резко рванул на ней платье. Ткань с треском разошлась, обнажив грудь и плечи княгини.

– Это же не дело, чтобы такая пава томилась на ложе одна, без мужских ласк, – молвил Изяслав, с похотливым смехом тиская Оду за грудь. – Уж я тебя приласкаю, голуба моя. Останешься довольна! Хе-хе.

Ода влепила Изяславу пощёчину, потом вцепилась ему в бороду. Затем, внезапно отпустив, бросилась к дверям, но Изяслав настиг её и, схватив за волосы, поволок к ложу. Ода стала звать на помощь, оказавшись на грязной вонючей постели. Изяслав рвал на ней одежды, в ярости приговаривая:

– Кричи громче, паскудница! Может, до чего и докричишься… Может, муженёк твой из могилы встанет и прибежит сюда из Чернигова. Вот потеха-то будет! Да не дрыгай ногами, а не то…

Изяслав с такой силой ударил Оду кулаком по голове, что у неё потемнело в глазах и она на какое-то время потеряла сознание. Очнувшись, Ода обнаружила, что лежит на постели совершенно нагая, а рядом стоит голый Изяслав.

– Всегда я завидовал Святославу, что жёнка у него такая пригожая, – ухмыляясь, промолвил Изяслав, увидев, что Ода пришла в себя. – Наконец-то вкушу и я сего плода. Хвала Вседержителю, что прибрал Святослава в царствие небесное и даровал мне его супругу.

Ода попыталась вскочить с кровати, но Изяслав крепко схватил её за волосы. При этом он весело называл Оду необъезженной кобылицей, а её густые длинные волосы сравнивал с лошадиной гривой.

– Ну ничего, славная моя, я тебя живо объезжу! – Изяслав забрался сверху на Оду. – Вот токмо царапаться не нужно. И кусаться тоже. – Изяслав стиснул шею Оды своими сильными пальцами, устраиваясь на ней поудобнее. – Вот так. Вот и славно!

Внезапно Одой овладело какое-то тупое безразличие. Она чувствовала, как Изяслав грубо овладел её телом, постанывая от удовольствия. Ода молча кусала губы, терпя боль и сдерживая стоны. Изяслав с неутомимой жадностью насиловал её, словно похотливый юнец, дорвавшийся до запретного плода. Оде начинало казаться, что этой муке не будет конца, что в её мучителе таятся поистине титанические силы. Её мутило от винного перегара, который вырывался изо рта Изяслава при каждом выдохе. Наконец Изяслав достиг пика наслаждения, а его завершающие телодвижения более походили на слабые судороги. Взмокший от пота Изяслав повалился на постель рядом с Одой. Несколько минут он лежал неподвижно, тяжело дыша.

Ода открыла глаза, почувствовав, как из её чрева вытекают струйки мужского семени.

«Не хватало токмо забеременеть от этого мерзавца!» – подумала она, отодвигаясь от Изяслава, который казался спящим.

Утолив свою похоть, Изяслав заметно повеселел. Он снова сел за стол и стал приглашать Оду выпить с ним вина. Но Ода продолжала лежать на грязной постели, глядя пустыми глазами в потолок. Изяслав пил вино и пьяно балагурил, смеясь над какой-то непристойной шуткой, услышанной им на пиру. Вскоре он оделся и ушёл.

Ода не поднялась с кровати и после ухода Изяслава. Её переполняло ощущение некой раздвоенности, словно до этого унижения она пребывала в чистоте и возвышенности мыслей, а теперь всё это растоптал Изяслав, превратив Оду в обычный объект утоления похоти. У Оды было такое чувство, что отныне ей никогда не отмыться от грязи и не избавиться от чувства брезгливости при виде Изяслава.

Ода вела мысленный диалог сама с собой.

«Ты хотела помыкать мужчинами и использовать их в своих интригах. Кого-то ты обманывала, кого-то затаскивала к себе в постель… А ныне затащили в постель тебя, причём против твоей воли. Изяслав упивался на ложе не тобою, но своею безграничной властью, своею местью покойному Святославу!»

Оде вдруг вспомнилась Ланка, как она рассказывала ей про свои невзгоды и про подобные же домогательства к ней Изяслава. Ланка не только пережила всё это, но и сохранила душевное благородство, не очерствела, не озлобилась на весь род мужской.

«Значит, Ланка душевно сильнее меня, – думала Ода, – а я слаба. К тому же я так одинока, за меня некому заступиться».

Ода разрыдалась. Проплакавшись, она не заметила, как заснула.

Наутро к Оде опять пожаловал Изяслав, протрезвевший и уже не столь развязный, как накануне. Он принёс несколько роскошных платьев для Оды. Из этих платьев лишь одно пришлось Оде как раз по фигуре.

Сидя за столом вместе с Изяславом, Ода осторожно поинтересовалась, долго ли ей находиться на положении пленницы.

– От тебя зависит, голуба моя, – сказал Изяслав, жуя холодную ветчину. – Будешь ласкова со мной – получишь свободу. Да что свободу – будешь жить в этом дворце, а бояре киевские станут перед тобой спину гнуть.

Оде захотелось выплеснуть вино из своей чаши в лицо Изяславу, но она сдержалась. Ода мысленно поклялась жестоко отомстить Изяславу при первой же возможности. И чем дольше продлится её заточение и участь наложницы, тем изощрённее и страшнее будет её месть.

Перед уходом Изяслав пожелал вновь возлечь с Одой на ложе. Ода не стала противиться, но попросила Изяслава, чтобы он совокупился с нею не лёжа, а стоя.

– Не хочу я в этой грязи валяться! – Ода брезгливо кивнула на постель. – Не пристало великому князю обладать мною здесь. У смердов постели и то чище.

Изяслава это замечание Оды неожиданно смутило. Он кликнул гридней и велел им проводить Оду в его опочивальню.

Весть о том, что Борис Вячеславич ушёл с дружиной из Вышгорода, недолго радовала его дядей, пребывавших в Киеве. Спустя несколько дней Борис ворвался в Чернигов и объявил себя тамошним князем.

Всеволод Ярославич пребывал в унынии: сын его Владимир ушёл к себе в Смоленск, а без смоленских полков выступать против Бориса Вячеславича Всеволод Ярославич не решался. По слухам, черниговцы приняли к себе дерзкого Бориса с большой охотой. Изяслав Ярославич не желал покидать Киев, опасаясь, что киевляне не впустят его обратно.

Братья Ярославичи долго судили да рядили[68], как им быть.

Наконец Изяслав надумал использовать против Бориса Олега Святославича.

Вызвав к себе Олега, Изяслав в присутствии Всеволода пообещал ему уступить черниговское княжение, если Олег убедит Бориса Вячеславича уйти из Чернигова в Курск.

– Сядешь на столе отца своего на зависть старшим братьям своим, – молвил Изяслав, глядя в глаза Олегу. – Видит Бог, не хочу я обнажать меч на Бориса. Знаю, к моим увещеваниям он прислушиваться не станет, держа обиду на меня за отнятый у него Вышгород. С тобой же, Олег, Борис не может не считаться. Ежели Борис кого и послушается, так это тебя.

Всеволод Ярославич хоть и помалкивал, но по его лицу было видно, что он полностью согласен с Изяславом.

– А куда же пойдёт Всеволод Ярославич, коль сяду я в Чернигове? – обратился Олег к Изяславу.

– В Переяславль он пойдёт, – ответил Изяслав. – Там его вотчина, там ему и место.

– Готов ли ты, дядя, крест целовать на том, что своею волей уступаешь мне Чернигов? – опять спросил Олег.

– Ишь, прыткий какой! – Изяслав усмехнулся. – Коль я крест поцелую на обещании своём, то буду обязан посадить тебя на стол черниговский, невзирая ни на что, даже на кровопролитие. Я же хочу его избежать. Потому и говорю тебе, Олег, что от тебя самого зависит, сядешь ли ты князем в Чернигове. Может статься, не столкуешься ты с Борисом, тогда придётся нам со Всеволодом Ярославичем за дело браться. Вот такие пироги, друг мой.

– Хорошо. Я уговорю Бориса, хоть это будет и нелегко, – произнёс Олег. – Но и ты, дядя, не обмани меня.

– Бог с тобой, Олег! – возмутился Изяслав. – За кого ты меня принимаешь! Мы ведь с тобой родня. Даю слово княжеское в присутствии брата своего, что Чернигов станет твоим уделом, коль оттуда уйдёт Борис Вячеславич.

После разговора с дядьями Олег без промедления собрался в путь. Регнвальд спросил у него, к чему такая спешка.

Олег ответил ему, не скрывая радости:

– Иду добывать себе стол княжеский.

На дворе был июль 1077 года.

Всю дорогу от Киева до Чернигова Олег размышлял над тем, как уговорить воинственного Бориса не обнажать меч на дядей своих, какие доводы привести, чтоб спровадить его с миром в Курск. Впереди на косогоре над широкой Десной уже показались до боли знакомые бревенчатые стены и башни с шеломообразными кровлями, а Олег так толком ничего и не придумал. И от этого настроение у него было хуже некуда.

Борис был несказанно рад приезду Олега. Он всюду появлялся вместе с Олегом, то и дело выговаривая боярам черниговским: «Ну вот, а вы твердили мне, будто Олег мне враг. Нам теперь сам чёрт не страшен!»

О том же говорил Олегу и Регнвальд:

– Промашку допустил Изяслав Ярославич, отпустив тебя в Чернигов. У Бориса дружина дюже сильная, а вкупе с нашей дружиной его и вовсе не одолеть ни Изяславу, ни Всеволоду. Да и черниговцы, видишь, как обрадовались твоему приходу! Бояре здешние в память об отце твоём все как один встанут за вас с Борисом.

– Что же ты предлагаешь? – хмуро спросил Олег.

– Предлагаю послать гонца в Киев к Изяславу и Всеволоду, дабы им было ведомо, что отныне на этой стороне Днепра для них земли нет, – твёрдо произнёс Регнвальд. – И ещё: нужно слать гонцов к Ярославу в Муром, к Давыду в Ростов и к Глебу в Новгород. Надо вам, Святославичам, собраться вместе и решить, как выстоять против дядей своих, не отдать им ни Чернигов, ни Новгород.

– Я вижу, тебе свары хочется, – недовольно промолвил Олег. – Дядья поручили мне договориться с Борисом миром. Им ссоры да сечи не нужны.

– Эх, князь! – печально вздохнул Регнвальд. – Дядья твои не знают, как им с Борисом управиться, потому и уповают на твою помощь. Поверишь Изяславу – ни с чем останешься!

Но Олег не прислушался к словам Регнвальда.

К трудному разговору с Борисом Олег приступил день спустя. Откладывать далее было невозможно, поскольку деятельный Борис собирался идти с полками прямиком на Киев.

– Дядья нас в покое всё равно не оставят, брат, – говорил Борис Олегу. – Время сейчас удобное: Владимир ушёл в Смоленск, а Святополк подался в Вышгород. Ярополк и вовсе на Волыни сидит. Никто из них к отцам своим на подмогу не успеет.

Олег предложил Борису оставить Чернигов и идти на княжение в Курск, честно признавшись, что в таком случае стол черниговский достанется ему.

– Коль разойдёмся мы с дядьями миром, то тем самым утвердим на Руси новый порядок распределения столов княжеских, – молвил Олег. – Не по старшинству возьму я Чернигов, а по родовому праву. Разумеешь, брат?

– Не станут дядья наши княжескую лествицу ломать тебе в угоду, брат, – с сомнением покачал головой Борис.

– Изяслав Ярославич дал мне слово княжеское, – заметил Олег. – Тому свидетелем был Всеволод Ярославич. Не хотят дядья враждовать с тобой из-за Чернигова. Уступи им, брат, избавь Русь от кровавой усобицы.

– Дивлюсь я на тебя, брат! – возмутился Борис. – Как легко ты пошёл на поводу у Изяслава Ярославича, поверив ему на слово. Да ему обмануть кого-то, что плюнуть! В душе Изяслав Ярославич ненавидит всех Святославичей.

– А ты уступи мне Чернигов, – стоял на своём Олег, – тогда и поглядим, солгал Изяслав иль нет. Мне бы токмо в Чернигове сесть, закрепить за собой этот удел. Уж я тебя не забуду, брат. Помогу и тебе перебраться из Курска на более высокий стол.

Скрепя сердце Борис уступил просьбе Олега, но отправился не в Курск, а в далёкую Тмутаракань.

– Чаю, с Романом Святославичем мы будем едины в делах и помыслах, – сказал Борис на прощание Олегу.

Вскоре в Чернигов прибыл Всеволод Ярославич, который сразу стал собирать войско для похода на Полоцк.

Он объявил Олегу новую волю Изяслава Ярославича:

– Передумал великий князь давать тебе Чернигов, поэтому он меня сюда отправил. Уж ты не серчай на меня, Олег. Я тебя не гоню. Наоборот, хочу, чтоб ты вместо меня правил Черниговом, покуда я буду воевать со Всеславом. Думаю, со временем Изяслав уступит тебе Чернигов.

Эти слова Всеволода Ярославича не вызвали у Олега ничего, кроме растерянности и горького разочарования. Как скоро наказала его судьба за легковерие! Как он оказался слеп и глуп по сравнению с Регнвальдом и Борисом!

Однако Олег ещё лелеял слабую надежду закрепиться в Чернигове с помощью Всеволода Ярославича. Олег остался на столе черниговском, когда Всеволод Ярославич ушёл с полками в Подвинье.

В этой распре со Всеславом Полоцким Всеволоду Ярославичу помогал его сын Владимир. Изяслав ни сам не пошёл против полоцкого князя, ни сыновей своих не отпустил. В Киеве поговаривали, будто не желает Изяслав зла Всеславу, памятуя тайный сговор с ним против братьев своих. А может, опасался Изяслав потерять Киев в третий раз, видя, как косо поглядывают на него киевляне.

Война с Полоцком продолжалась до осени. Всеволод Ярославич и Владимир осаждали стольный град Всеслава, но взять не смогли. Ни с чем ушли они восвояси.

Вернувшись в Чернигов, Всеволод Ярославич без промедления приступил к переговорам с братом Изяславом относительно Олега. Несколько раз Всеволод Ярославич ездил в Киев, но Олега с собой не брал, говоря, что так ему будет легче договариваться с Изяславом. Тянулось это без малого месяц.

Уже в октябре Олег случайно узнал от Анны, супруги Всеволода Ярославича, что напрасны его надежды на Чернигов, ибо дядья не то что Чернигов, но даже Курск не хотят ему давать.

Анна недавно вместе с детьми приехала из Киева, поэтому о многом была осведомлена. К тому же Всеволод Ярославич имел обыкновение делиться с женой своими заботами. Анна симпатизировала Олегу и негодовала на мужа и деверя, которые явно хотели сделать Олега изгоем, опасаясь его честолюбия.

Во время очередной поездки Всеволода Ярославича в Киев Анна решила откровенно поговорить с Олегом. Анну заботила его дальнейшая судьба.

– Опасаются тебя дядья твои, – молвила Анна, оставшись наедине с Олегом. – Полагают, коль дать тебе малый град, то ты в гневе исполчишься на них и ещё братьев своих призовёшь, а ежели дать тебе Чернигов, то ты и вовсе возгордишься. Вдруг захочешь, как твой отец, занять киевский стол. Изяслав Ярославич жаждет гибели твоей. Прошёл слух, что он нанял убийц по твою голову, Олег.

Анна замолчала. Она сидела на стуле, откинувшись на его спинку. В свои двадцать семь лет половчанка Анна выглядела замечательно, как степной цветок, обласканный весенним солнцем. Длинное платье из тёмно-синего мухояра с узорами из бордово-жёлтых цветов красиво облегало её гибкую стройную фигуру. Густые светло-жёлтые волосы Анны были заплетены в две длинные косы, украшенные монистами. Голову Анны венчала круглая половецкая шапочка с подвесками из серебряных кругляков.

Олег стоял у окна и, внимая Анне, нервно поглаживал свою маленькую бородку.

Когда Анна умолкла, Олег спросил:

– А что же супруг твой? Он тоже таит нож за пазухой против меня?

– Всеволод под братнюю дуду пляшет. – Анна печально вздохнула. – Он боится, как бы Изяслав не сговорился со Всеславом у него за спиной. Устала я от этой вражды, Олег. Всеволод ныне уже не такой, каким он был при твоём живом отце. Недоверием он объят, мыслями нехорошими полон. Мнится мне, сожалеет Всеволод, что уступил киевский стол Изяславу.

– Да, Всеволод Ярославич сильно изменился после смерти моего отца, – согласился с Анной Олег. – Что же ты мне присоветуешь, Аннушка?

Анна встала со стула и приблизилась к Олегу, положив руку ему на плечо.

– Беги из Чернигова, – тихо промолвила она. – Денег на дорогу я тебе дам из мужниной казны. Ода не простит мне, ежели с тобой что-нибудь случится.

Олег мягким движением прижал Анну к своей груди, ощутив щекой нежный шёлк её волос.

– Благодарю тебя, Аннушка, – негромко произнёс он.

Спустя час Олегова дружина была готова двинуться в путь.

– Куда направимся, княже? – поинтересовался Регнвальд.

– В Тмутаракань, дружище, – без раздумий ответил Олег. – Куда же ещё?

Регнвальд понимающе усмехнулся:

– Верно, княже. Больше некуда.

Перед тем как сесть на коня, Олег зашёл в Спасо-Преображенский собор. Там в прохладном полумраке покоилось мраморное надгробие с массивным православным крестом вдоль верхней крышки гробницы.

Это было последнее пристанище Святослава Ярославича.

Олег постоял возле надгробия, сняв шапку и склонив голову.

«И года не прошло, как ты умер, – мысленно обратился он к отцу, – а я уже изгой. Изяслав-скиталец опять сидит на столе киевском, торжествует и глумится над памятью твоей. Ухожу я из Чернигова. Но, клянусь Крестом Животворящим, я вернусь сюда с Борисом и Романом. Тогда поглядим, чья возьмёт!..»

Вернувшийся из Киева Всеволод Ярославич узнал от супруги, что Олег с дружиной подался в Тмутаракань.

– Вот беда-то! – сокрушался Всеволод. – Я же договорился с Изяславом, что Олег снова сядет князем на Волыни. Почто ты не удержала Олега! – накинулся Всеволод на жену. – Что теперь делать?

– Я не токмо проводила Олега в путь, но и отсыпала ему триста гривен серебра, – сказала Анна, радуясь тому, что досадила мужу.

Ей было известно, что Всеволод завёл себе наложницу в Киеве, поэтому половчанка мстила ему таким образом.

– Ну, жёнушка! – вознегодовал Всеволод. – Ну, удружила ты мне! Теперь щедрость твоя обернётся злом для нас с Изяславом. Олег ведь не будет сиднем сидеть в Тмутаракани. Он соберёт в тамошних землях войско на мои же деньги и двинется вместе с Борисом обратно на Русь. Ты поняла, безмозглая, что натворила?!

– Поняла, – огрызнулась Анна. – Надо было вам с Изяславом слово данное держать, тогда не ушёл бы Олег в Тмутаракань.

– Цыц! – рявкнул Всеволод на жену. – Поучать меня ещё будешь, негодница!

Тем временем Изяслав Ярославич дошёл до того, что отнял у сына Святополка жену и открыто сожительствовал с нею, нимало не смущаясь толков и пересудов по этому поводу. Безвольный по характеру Святополк не посмел выступить против воли отца, боясь потерять туровский стол. Как бы в качестве отступного Изяслав Ярославич отдал Святополку и Вышгород.

Изяслав подступал к Эльжбете с нескромными намёками ещё в ту пору, когда была жива его супруга. Однако тогда Эльжбета, находившаяся в особой милости у Гертруды, решительно отвергала похотливые домогательства Изяслава. Благодаря Гертруде Эльжбета сначала стала наложницей Святополка, а потом и его законной женой. Этому способствовало дальнее родство Эльжбеты с Гертрудой, а также её необыкновенная красота.

Ода поначалу обрадовалась новому увлечению Изяслава, полагая, что красавица-полька, которая была на пятнадцать лет её моложе, отныне станет безраздельно властвовать в опочивальне великого князя. Но не тут-то было. Изяслав по-прежнему держал Оду при себе как наложницу, находя особенное удовольствие наслаждаться её прелестями после совокупления с Эльжбетой.

Постельничему, прибиравшему великокняжескую ложницу, Изяслав любил говорить, переспав с Одой, мол, такова его месть германскому королю за всё плохое. Если же в постели с Изяславом оказывалась Эльжбета, тогда месть великого князя предназначалась Болеславу за плохое гостеприимство.

Коснячко, частенько обедавший вместе с Изяславом, не раз слышал от него, мол, покуда воевода «дрых, как сурок», он тем временем «долбал своим мощным мечом Германию и Польшу».

Наконец дошло до того, что Изяслав всё чаще стал совокупляться одновременно с Одой и Эльжбетой. При этом ему нравилось всячески унижать своих наложниц, доводить их до полного изнеможения, измышляя вместе с постельничим всё новые способы совокупления.

Постельничим у великого князя был тридцатилетний детина по имени Спирк, потерявший в сражении левый глаз и два пальца на правой руке. За свою верность и храбрость Спирк и получил столь выгодную должность.

Для Изяслава Спирк был не просто постельничим, он был также его телохранителем, поверенным многих тайн и собеседником во время затяжных попоек. Заметив, что Ода и Эльжбета испытывают отвращение к недалёкому, грубому и страшному на вид Спирку, Изяслав, стремясь насладиться их унижением, иногда позволял постельничему силой овладеть любой из них.

Для Оды сущим наказанием стало её умение петь и играть на лютне, поскольку Изяслав перед сном любил послушать какую-нибудь саксонскую балладу. Побывав в Германии и неплохо зная немецкий язык, Изяслав порой разговаривал с Одой по-немецки. Обычно Изяслав переходил на немецкий язык, если ему приходилось просить о чём-то Оду.

…Однажды Изяслав Ярославич на несколько дней уехал в Вышгород.

За Одой и Эльжбетой должен был присматривать Спирк. Он делал это столь усердно, что не только трапезничал с пленницами, но даже ходил вместе с ними в баню, дабы везде и всюду слышать их разговоры. В бане Спирк нагонял такого жару, что несчастные женщины соглашались на всё, лишь бы поскорее вырваться из этого пекла. Спирк пользовался этим, именно в бане принуждая пленниц отдаваться ему.

Но даже осторожный и предусмотрительный Спирк как-то раз недоглядел. Он приказал одному из княжеских гридней проводить Оду из бани в её покои. Случайно этим гриднем оказался Бажен, сын Богуслава.

Оде не нужно было много времени, чтобы рассказать Бажену о том, как она страдает и как уповает на его помощь, которая будет непременно вознаграждена. Бажен не раз слышал от старших дружинников, что Изяслав Ярославич намеренно не отпускает от себя Оду. Великий князь желает обиняками вызнать у неё, куда они с Борисом Вячеславичем спрятали сокровища, вывезенные из казны. Тщательные поиски золота в Вышгороде результата не принесли.

Падкий на деньги Бажен согласился помочь Оде бежать, уловив в её обещании щедрой награды явное подтверждение тому, что ей ведомо место сокрытия пропавших сокровищ. К тому же Бажен рассчитывал и на другую награду от Оды, коей однажды она его побаловала.

Выполняя наставления Оды, Бажен в тот же день встретился с Регелиндой и взял у неё сонный порошок, который лекари подсыпали в пищу Святославу Ярославичу, когда того мучили сильные боли в спине. Регелинда же должна была приготовить лошадей и ждать в условленном месте. Ода собралась бежать к Давыду Игоревичу в Канев.

О своём намерении бежать из дворца Ода не сказала Эльжбете ни слова, опасаясь, что Бажен не сможет вызволить из неволи обеих пленниц. Однако в тот вечер подвыпивший Спирк так долго насиловал Эльжбету, что довёл её до слёз. Ода вступилась за несчастную польку, тогда Спирк набросился на неё, повалив прямо на пол. Ода весьма умело изобразила удовольствие, которое якобы подступило к ней против воли. Отдаваясь Спирку, Ода исходила блаженными стонами, закатывая глаза и обнимая своего мучителя за шею.

Насладившись Одой, Спирк в изнеможении повалился на медвежью шкуру, которой был застелен пол комнаты. Ода подошла к столу и налила вина в две чаши, подсыпав в одну большую дозу сонного порошка. Это увидела Эльжбета, но не сказала ни слова, встретившись глазами с Одой.

Взяв чашу с вином из рук Оды, Спирк осушил её, крякнув от удовольствия. Забравшись на ложе, он стал подзывать Оду к себе, чтобы вновь овладеть её телом. Ода попросила Спирка дать ей возможность чуточку отдохнуть и допить вино.

– Ну, ежели токмо чуточку, – похотливо улыбнулся Спирк и широко зевнул.

Через минуту его голова упала на подушку.

– Ты отравила этого мерзавца? – спросила Эльжбета.

– Нет, лишь усыпила, – ответила Ода, натягивая на себя платье. – Собирайся-ка в путь, моя дорогая.

В полночь, во время очередной смены стражи во дворце, в княжеской опочивальне появился Бажен, одетый как стражник: в голубую свитку, красный плащ и красные сапоги. В руках у него было короткое копьё, на поясе – кинжал в ножнах.

Бажен не стал возражать, когда Ода сказала ему, что Эльжбета бежит вместе с ней. Он велел женщинам снять длинные платья и облачиться в мужскую одежду. В мешке, который принёс Бажен, оказались мужские порты, рубаха, плащ, шапка с лисьей опушкой и пара красных сапог.

Всю принесённую Баженом мужскую одежду Ода отдала Эльжбете, сама же облачилась в одежду Спирка, спящего беспробудным сном. Порты и рубаха были ей явно велики, но наброшенный на плечи плащ скрывал это. Свою шапку Бажен отдал Оде, чтобы та спрятала под ней свои длинные волосы.

Когда переодевание было закончено, Бажен критически оглядел Оду и Эльжбету. Обе смахивали на миловидных юношей в воинских плащах благодаря своему невысокому росту и стройному телосложению.

– С Богом! – Бажен перекрестился.

Он шагнул к двери, но Эльжбета остановила его, схватив за руку. Другой рукой она выхватила из ножен кинжал, висевший на поясе у Бажена. Ни Ода, ни Бажен не успели понять, что задумала Эльжбета, ни тем более помешать ей. Всё произошло быстро.

Подскочив к ложу, где спал Спирк, Эльжбета взмахнула кинжалом и отсекла постельничему его детородный орган по самое основание. Подержав кровоточащую мужскую плоть на своей ладони, полька с торжествующим видом швырнула её спящему Спирку на грудь.

Вытерев краем простыни кровь с кинжала, Эльжбета вернула оружие Бажену.

Гридень сначала привёл своих спутниц в караульное помещение, где никого не было в этот поздний час. Бажен вручил женщинам по короткому копью, кратко объяснив, что им делать в случае опасности, куда бежать и где затаиться.

– Мы не побежим, – твёрдо заявила Ода. – Мы будем сражаться, но вырвемся отсюда!

– Лучше смерть, чем ложе Изяслава, – вставила Эльжбета, настроенная не менее решительно.

– Тогда возьмите ещё и кинжалы, в ближней схватке они незаменимы. – Бажен достал из сундука два клинка в ножнах. – Коль дело дойдёт до схватки, то копьём лучше всего разить в живот, а кинжалом – в лицо и шею. Да действуйте молчком, чтобы голосом не выдать себя.

Шагая по полутёмным залам и переходам огромного дворца, Бажен и его спутницы всё время держались в затылок друг другу, как и надлежало передвигаться стражам при смене караулов. Дважды Бажену приходилось называть пароль и объяснять караульным, откуда и куда он ведёт двух сменившихся стражей.

Уже при выходе из дворца сотник, остановивший Бажена, вместо пароля вдруг спросил, откуда взялись эти два красивых воина, их он не видел раньше.

– Прислал на днях нашему князю Болеслав Польский, – мигом нашёлся Бажен. – Они и по-русски-то еле кумекают. Им велено охранять польку, зазнобу княжескую.

Сотник понимающе закивал головой и с усмешкой проговорил:

– Видать, дорожит Эльжбетой Изяслав Ярославич, коль такую милость ей оказывает. Может, он для Оды немцев наберёт, а?

– Про то не ведаю, – ответил Бажен. – Но по мне лучше поляки, чем немцы.

– Что верно, то верно, – отозвался сотник, дав знак стражникам отворить тяжёлые двери, которые являлись последним препятствием для двух беглянок на пути к свободе.

Семь лет не видел Олег брата Романа и при встрече поразился его стати и красоте.

Роман был всего на год моложе Олега, но в свои двадцать восемь лет он выглядел солидно благодаря кудрявой бородке и усам. Роман неимоверно раздался в плечах и смотрелся прямо-таки былинным богатырём. Золотистые вьющиеся волосы, густо ниспадающие на плечи, в сочетании с высоким открытым лбом, прямым гордым носом и большими синими глазами придавали Роману также облик древнего эллинского бога.

– Я вижу, смерть родителя нашего преисполнила дядей наших наглой самоуверенности. Они решили, что вправе дать кому-то из Святославичей княжеский стол, а кого-то обречь на изгойство, – гневно молвил Роман, выслушав невесёлый рассказ Олега.

При этом разговоре присутствовал и Борис Вячеславич.

Олег первым делом повинился перед ним за то, что не внял его вразумлениям и доверился Изяславу Ярославичу.

Борис не стал укорять Олега, сказав лишь, что теперь-то Олег знает, кто ему друг, а кто – враг.

– Я намереваюсь вести полки на Русь и биться с дядьями за Чернигов, – решительно произнёс Борис. – Пойдёшь со мной, брат?

– Конечно, пойду, – без колебаний ответил Олег. Он взглянул на Романа: – А ты пойдёшь с нами?

– Я бы с радостью, – вздохнул Роман, – но у меня здесь своя война не окончена.

– Он всю Тавриду завоевать хочет, – пояснил Олегу Борис. – С его войском это можно сделать.

– У тебя дружина тоже не слабее моей! – Роман усмехнулся, сверкнув белыми ровными зубами.

Он протянул руку и дружески хлопнул Бориса по плечу.

Олегу невольно бросилось в глаза то, с какой глубокой симпатией относятся друг к другу два этих красавца-витязя.

Борис был на голову выше Романа, такой же широкоплечий и статный. Если в чертах лица Романа проступало нечто мягкое, почти женственное, то лицо Бориса более напоминало мужественный лик святого Георгия. Борис не носил усов и бороды, переняв эту моду у греков. Роман хоть и был старше Бориса на четыре года, но держался с ним на равных. Так, две похожие натуры живо находят общий язык и обретают самую крепкую привязанность друг к другу благодаря сходству характеров.

– Так, может, мы с Борисом поможем тебе одолеть здесь твоих врагов, а ты опосля пособишь нам утвердиться на Руси, – обратился Олег к Роману. – Давай рассказывай, кто тебе противостоит в Тавриде.

– Кабы токмо в Тавриде… – сказал Роман. – Сначала-то я воевал с восставшим катепаном Мокием Зилотом, так велел мне отец. Было это в прошлое лето. Против Зилота сражался стратиг Епифан, посланный в Тавриду императором ромеев. Я был союзником Епифана. Затем, когда я узнал, что мою наречённую невесту выдали замуж за брата императора, то велел ромеям немедленно убираться из Тмутаракани.

Епифан погрузил своих воинов на корабли и перебрался в Тану к фрягам, те тоже воевали с Зилотом.

В конце концов Зилот разбил Епифана и фрягов. Епифан пал в битве, а фряги выторговали себе мир. Зилот возгордился настолько, что стал зариться на мои земли. Пришлось мне начать с ним войну. Флот Зилота я потопил и выбил его гарнизоны из Феодосии и Корчева[69]. Теперь пойду прямо на Корсунь[70], столицу Зилота.

– Вместе пойдём, брат, – сказал Олег.

Цитадель Тмутаракани, сложенная из белого камня, возвышалась на холме, с которого открывался прекрасный вид на обширную бухту, заполненную множеством торговых судов, на скопище глинобитных и каменных домов, расползшихся по склонам холма и утопающих в густой зелени садов. Вдалеке виднелось море, зеленовато-бирюзовые воды которого были подкрашены бледным пурпуром заката.

В первые дни Олег удивлялся тому, как стремительно в этих краях наступает ночь. Казалось, только-только начало темнеть, и вот уже погасли последние отблески заката и всё окутал густой мрак.

Находясь на крепостной башне, Олег с удовольствием подставил лицо тёплым струям влажного ветра. Стоял конец ноября, но было тепло, как в мае.

– Хорошо тут, – с глубоким вздохом произнёс Олег. – Зимой небось и снега не бывает?

– Бывает, – отозвался Роман, стоявший рядом. – Море сковывает льдом, так что из Тмутаракани до Корчева на другой берег пролива можно верхом доскакать за час. Но таких холодов, как на Руси, конечно, не бывает.

– Ты говоришь, у тебя война с мятежным катепаном ромеев, – повернулся к Роману Олег. – Почто тогда гавань Тмутаракани полна кораблей купеческих? Иль купцов война не страшит?

– А что им война? – Роман усмехнулся. – Другого пути на Дон и с Дона нету, кроме как через Тмутаракань. Купчишки – народ ушлый, за выгодой они хоть за тридевять земель идти готовы. Нипочём для них война, непогода иль лихие людишки. Война и торговлю кормит: оружие всегда в цене. И рабы всегда в цене, и кони…

– Коль возьмёшь ты Тавриду под свою руку, тогда на тебя более могучий враг ополчится – василевс ромеев, – предостерёг брата Олег. – У него и войско несметное, и корабли огнемётные… Но главное оружие ромеев – это подкуп. Против него храбрость бессильна.

– Вот завоюю Тавриду, и у меня злата-серебра будет не меньше, чем у ромеев, – уверенно промолвил Роман. – Тогда потягаемся на равных с василевсом ромеев. По слухам, Михаилу Дуке ныне не до Тавриды. В Европе ромеев теснят болгары да норманны, в Азии сельджуки бесчинствуют. А тут ещё восстал ромейский полководец Никифор Вотаниат. Не иначе, опять у ромеев свара за трон начинается. – Роман усмехнулся. – Нам это на руку, брат.

Олег помолчал, затем тихо спросил:

– Марию-то вспоминаешь?

– Ни к чему прошлое ворошить, брат, – проворчал Роман. – Что было, то прошло. Отец незадолго до смерти письмо мне прислал, извещал, что митрополит противится моему браку с Марией, ибо мы с ней двоюродные брат и сестра. Мол, Всеволод Ярославич не смеет против митрополита выступить, потому и отдаёт Марию замуж за знатного гречина.

Олег хотел было сказать Роману, что их брат Глеб живёт в супружестве с Янкой, другой дочерью Всеволода Ярославича, и никого это не возмущает, несмотря на их двоюродное родство. Дабы не расстраивать Романа, Олег перевёл разговор на другое.

– Жив ли сказитель и песнетворец Боян, коего ты взял с собой, отправляясь на княжение в Тмутаракань? – спросил он.

– Жив-здоров, – кивнул Роман. – Ныне Боян про мои походы песни слагает. Вот токмо стал слепнуть на один глаз мой сказитель, и никакие снадобья заморские не помогают. Не знаю, что и делать, брат.

Бегство наложниц привело Изяслава в дикую ярость. Это усугубилось ещё тем, что вместе с Одой и Эльжбетой бежал один из гридней. Особенно Изяслава разозлило то, что сотворили с его верным постельничим дерзкие беглянки. Спирк, по существу, стал евнухом.

Боярин Богуслав, дабы не поплатиться головой за отчаянную смелость своего сына, предпочёл укрыться не где-нибудь, а у полоцкого князя. Именно это обстоятельство и навело Изяслава на мысль, что обе беглянки наверняка подались туда же. Соглядатаи Изяслава, возглавляемые Спирком, который из постельничего превратился в главного прелагатая[71], обшарили все города и веси земли Киевской, побывали в Переяславле, Чернигове и Владимире. Но всё было напрасно.

Изяслав окончательно уверился в том, что Ода и Эльжбета нашли прибежище у Всеслава в Полоцке.

Сильнее всего Изяслава раздражали слухи, ходившие по Киеву. Народ на торгу судачил, злорадствуя, мол, две слабые женщины одурачили самого великого князя, да ещё и отомстили ему, кастрировав его верного слугу. Киевляне втихомолку восхищались и князем Всеславом, который даёт приют всем несправедливо обиженным. Сколько ни бьются с полоцким князем сыновья и внуки Ярослава Мудрого, а одолеть никак не могут.

В довершение всего в гости к Изяславу пожаловал его старший сын Святополк и прямо с порога начал выставлять претензии отцу.

– Батюшка, не по-христиански ты поступил, отняв у меня жену, – начал Святополк. – Но я не был на тебя в обиде, поскольку ты дал мне за Эльжбету Вышгород. Видит Бог, прелести Эльжбеты стоят такого отступного. Однако, отняв у меня супругу, ты не сберёг её. Допустил, что Эльжбета сбежала от тебя с каким-то дворцовым стражем. Это не токмо постыдно, батюшка, это смешно! Над тобой смеётся весь Киев!

– Ты зачем приехал? – набросился на сына Изяслав. – Какого рожна тебе надо? Насмехаться надо мной собрался?

– Насмехаться я не собираюсь, – ответил Святополк с видом оскорблённого достоинства. – Я за отступным приехал.

– Каким отступным? – не понял Изяслав. – Говори толком!

– Отец, ты упустил Эльжбету, значит, за это с тебя причитается отступное, – пояснил Святополк. – Что тут непонятного?

– Ах, вот оно как! – По лицу Изяслава расплылась мина коварного ехидства. – Чего же ты хочешь, сынок? Случаем, не стол киевский?

– Нет, отец. – Святополк покачал головой. – Стол киевский я требовать у тебя не вправе.

– Ну, слава Богу! – Изяслав размашисто перекрестился и отвесил поклон Святополку. – Вот радость-то привалила! Чадо моё стол киевский мне оставляет.

– Перестань, отец, – чуть брезгливо скривился Святополк. – Давай лучше сядем и спокойно потолкуем.

Отец и сын уселись напротив друг друга.

– Я полагаю, батюшка, ты должен мне отсыпать двести гривен серебра в виде отступного за сбежавшую Эльжбету, – сказал Святополк. – Ведь получается, что по твоей вине Эльжбета и от меня сбежала. По-моему, моё требование справедливо. А по-твоему?

Изяслав сверлил Святополка неприветливым взглядом из-под нахмуренных бровей.

– А по-моему, сыне, засиделся ты в Вышгороде без дела, – после долгой паузы проговорил Изяслав. – Пора тебе седлать коней, поднимать полки и двигать в поход на Полоцк, благо дорога туда тебе ведома. Ты однажды уже сидел князем в Полоцке. Там ты вновь обретёшь свою ненаглядную Эльжбету, возьмёшь отступное у Всеслава. И не двести гривен, а сколь пожелаешь.

– Ка… кой ещё поход? – Святополк изменился в лице. – Зима же скоро.

– Со Всеславом токмо зимой и надо воевать, – подбодрил сына Изяслав. – Вспомни, как мы разбили его на Немиге-реке. В самую стужу!

– И ты пойдёшь в поход на Полоцк? – спросил Святополк.

– Я не пойду, сынок. – Изяслав печально вздохнул. – Стар я уже для этого. Мне стол киевский блюсти надо. И сокровища из казны разыскивать, кои Борис Вячеславич похитил и где-то спрятал.

– Одному мне со Всеславом не совладать, – хмуро произнёс Святополк.

– Владимир Всеволодович с тобой пойдёт, – успокоил сына Изяслав. – Он и главенствовать будет. С большой силой пойдёте. Чтоб от Полоцка одни головешки остались! Привезёшь мне голову Всеслава, так и быть, отсыплю тебе двести гривен серебра. Идёт?

– Идёт, – уныло пробормотал Святополк, не любивший ратные труды.

Киевские, вышгородские и смоленские полки выступили на Полоцк в середине декабря, когда зимняя стужа сковала льдом реки и озёра. Им навстречу по заснеженным дорогам двигалась рать полоцкого князя. Два враждебных войска сошлись под Витебском. Началась долгая осада города Владимиром и Святополком.

Один из соглядатаев Изяслава побывал в Каневе, передав Давыду Игоревичу наказ великого князя: не упустить сбежавших пленниц, если вдруг они вознамерятся пробираться степным путём до черниговских земель или в Польшу.

Ода была восхищена смелостью и благородством юного Давыда Игоревича, который без малейших колебаний предоставил убежище ей и Эльжбете. Давыд Игоревич понимал, что может лишиться стола княжеского, коль Изяслав Ярославич проведает, что беглянки скрываются у него. И всё же он приютил у себя Оду и Эльжбету, а Бажену заплатил двадцать золотых динаров[72] за содействие в побеге.

Вместе с Одой и Эльжбетой из Киева бежала и Регелинда. Они скрывались в тереме у Давыда Игоревича, не показываясь на глаза ни челяди его, ни дружинникам. Перед тем как появиться в Каневе, Ода через Бажена сначала оповестила Давыда Игоревича о своём побеге от Изяслава. Ода хотела разведать, согласится ли её племянник укрыть у себя столь опасных беглянок. Давыд Игоревич выслал за беглянками крытую повозку, посадив кучером Бажена. В этой повозке, когда стемнело, Ода и её спутницы въехали в Канев.

Спустя какое-то время в гости к Давыду пожаловал Володарь Ростиславич, который владел небольшим градом на реке Рось. Этот городок так и назывался – град Володарев. Володарь появился в Каневе с единственной целью: переманить на Рось людей, охочих до пограничной службы. В Канев постоянно прибывал самый разный люд из Киева, Переяславля и ближних к ним земель. В основном это были беглые холопы, лишившиеся земли смерды, а то и вовсе разбойники, уставшие от опасной жизни на лесных дорогах.

Ода не утерпела и уговорила Давыда Игоревича позволить ей встретиться с Володарем, с которым она была близко знакома благодаря дружбе с Ланкой, его матерью. Эльжбете тоже захотелось посмотреть на среднего сына Ланки, которого она не видела без малого четыре года. Каким же он стал?

Восемнадцатилетний Володарь более походил на отца. Если в его братьях Рюрике и Василько преобладало сходство с матерью-венгеркой, то в облике Володаря угадывался отец-славянин.

Ода не стала скрывать от Володаря причину своего пребывания в Каневе, зная, что Володарь дружен с Давыдом и всегда поддержит его в любом начинании. Ода сразу подметила, какими глазами поглядывает Эльжбета на красавца Володаря. Тот тоже оказывал Эльжбете знаки внимания, хотя та была старше его на семь с половиной лет.

Два князя и две княгини вместе отобедали, попутно обсудив всё происходящее на Руси. Не раз в этом разговоре упоминался покойный Святослав Ярославич, при котором порядка на Русской земле было больше и столов княжеских на всех хватало.

– Я думаю, Олег и Борис не станут мириться с участью изгоев, – заметил Давыд Игоревич. – Они не побоятся обнажить меч на дядей своих. И случится это скоро!

«Поскорей бы!» – подумала Ода.

– Коль дойдёт у дядей до распри с племянниками, нам-то чью сторону держать? – промолвил Володарь. – Изяслав Ярославич непременно призовёт нас под свои знамёна, ведь по закону мы в его воле ходить обязаны.

– Призовёт – пойдём, брат, – с хитрой усмешкой ответил Давыд Игоревич, переглянувшись с Одой. – Пойдём к Изяславу Ярославичу… Ну а дойдём ли мы до него – будущее покажет. Смекаешь, брат?

Володарь понимающе покивал кудрявой головой.

Вечером, ложась спать, Эльжбета призналась Оде, что Володарь совершенно её очаровал.

– Так не теряйся, милая, – сказала Ода. – Поезжай вместе с Володарем в его городок, насладись там юношеским цветом. Благо и ты ему приглянулась.

Эльжбета вскинула на Оду свои лучистые глаза.

– Ты не шутишь?

– Нисколько, – ответила Ода, расчёсывая гребнем свои длинные волосы. – Кабы я в своё время терялась, так никогда бы и не познала, что такое женское счастье. Иль сердце твоё томится по Святополку?

– Токмо не по нему! – Эльжбета скривила свои красивые уста. – Пожалуй, я послушаюсь твоего совета, милая. Напрошусь в гости к Володарю, а там будь что будет.

Через два дня Володарь двинулся в обратный путь. Не удалось ему на этот раз зазвать к себе на Рось никого из пришлых бродяг. Однако Володаря это совсем не печалило, ведь вместе с ним ехала красавица Эльжбета.

С большим трудом взяв Витебск, Владимир и Святополк повели полки по скованной льдом Западной Двине прямиком на Полоцк.

В начале февраля стольный град Всеслава был взят в плотную осаду. Полочане храбро защищались, благо валы Полоцка были высоки, а стены и башни были загодя облиты водой, чтобы осаждающим было труднее карабкаться вверх по скользким наледям. Штурмы следовали один за другим. Владимир бросал ратников на приступ то днём, то ночью, то с одной стороны, то с двух сторон сразу. Тяжёлые пороки[73] непрестанно били в ворота Полоцка, которые были накрепко заложены изнутри большими камнями. Потери осаждающих становились всё чувствительнее день ото дня, быстро убывали съестные припасы и корм для лошадей.

В апреле Владимир Всеволодович снял осаду Полоцка и ушёл к себе в Смоленск. Святополк вернулся в Киев.

Изяслав Ярославич тяжело переживал неудачу под Полоцком.

Он вызвал из Чернигова Всеволода Ярославича и стал попрекать его тем, что тот сам не пошёл против Всеслава и не послал в поход никого из своих воевод.

– Моё положение тебе ведомо, брат, – досадовал Изяслав. – Стоит мне надолго покинуть Киев, так беды не оберёшься. Киевляне кого угодно к себе впустят, лишь бы досадить мне. Любой из Ростиславичей им более по сердцу, нежели я. Знал бы ты, брат, с каким трудом собрал я рать для войны со Всеславом, три тыщи ратников еле наскрёб. Не идёт народ под мои знамёна, и всё тут!

– Приболел я, брат, потому и в поход не пошёл, – оправдывался Всеволод Ярославич. – К тому же мы загодя условились с тобой дать возможность сынам нашим разделаться со Всеславом.

– Вот они и «разделались»! – раздражённо бросил Изяслав.

– Полно тебе, брат, – успокаивающе произнёс Всеволод Ярославич. – Витебск сыны наши всё-таки взяли, а сей град укреплён не хуже Полоцка. Лето наступит, снова пойдём войной на Всеслава, теперь уже все вместе пойдём.

– Зимой-то со Всеславом воевать сподручнее, чем летом, – продолжал сокрушаться Изяслав. – Эх, кабы знать, что так всё обернётся, то дал бы в помощь Святополку кого-нибудь из Ростиславичей иль призвал бы сына Ярополка с дружиной из Владимира.

– А ведь я посылал гонца ко Глебу Святославичу, просил его выступить с новгородцами против Всеслава, – вдруг вспомнил Всеволод Ярославич. – Но Глеб почему-то не выступил.

Изяслав так и впился глазами в брата.

– Не выступил, говоришь. И впрямь странно… Ты ведь тесть Глебу, он обязан тебя слушаться. Не иначе, Глеб своим умом решил пробавляться. Мол, на столе новгородском сижу и дядья мне не указчики! А может, в душе Глеб злится на нас за Олега?

Всеволод Ярославич пожал плечами, не зная, что сказать.

– А что, ежели Глеб тайно сносится со Всеславом? – Изяслав озабоченно заходил туда-сюда по просторной светлице. – Что, ежели Всеслав заплатил Глебу серебром, чтобы тот не воевал против него? Иль такого быть не может?

– Не станет Глеб такими делами заниматься, – сказал Всеволод Ярославич. – Не такой он человек.

– Не лепи из Глеба святого, брат, – досадливо отмахнулся Изяслав. – В душу к нему ты заглянуть не можешь. Вот сговорится Глеб со Всеславом за нашей спиной, тогда запоём Лазаря!

Как ни пытался Всеволод Ярославич, но так и не смог убедить Изяслава в том, что Глеб Святославич не способен на подлые дела. Вскоре он уехал к себе в Чернигов.

Изяслав же, поразмыслив, начал действовать.

В начале мая Святополк с дружиной двинулся речным путём к Ильмень-озеру, чтобы сместить Глеба с новгородского стола волею великого князя.

По весне Ода перебралась из Канева в Муром к сыну Ярославу. Вместе с ней в Муром прибыли Регелинда, Бажен и ещё несколько слуг, подаренных Оде Давыдом Игоревичем. Эльжбета так и осталась у Володаря.

Впрочем, в Муроме Ода пробыла недолго. Видя, что Ярослав хоть и старше по возрасту Давыда Игоревича, но слаб характером, Ода переехала в Ростов к Давыду Святославичу. Ей запомнилось, что Давыд Святославич в своё время был недоволен тем, что Всеволод Ярославич переместил его из Новгорода в Ростов. Ода лелеяла надежду сподвигнуть обидчивого и злопамятного Давыда пойти войной на дядей своих, как только на Русь возвратятся Олег и Борис.

Давыд, знавший, что Олег пребывает в Тмутаракани, приезд Оды расценил так: мачеха наконец-то снизошла и до него, оставшись в сорок два года без мужа и без любовника. Уверенности в этом придавало Давыду и то, что Ода держалась с ним необычайно приветливо и при первой встрече на теремном дворе она поцеловала его не как обычно, в щеку, а в уста.

От Оды не ускользнуло то, как улыбается ей Давыд, как пожимает ей руку, когда этого никто не видит, как восторгается её красотой. Оде сразу стал понятен настрой мыслей сластолюбивого Давыда, особенно после первой же беседы с ним наедине.

Ода рассказала Давыду, что Олег и Борис непременно вернутся на Русь, чтобы отвоевать у дядей столы княжеские. И если Давыд поможет им в этом, то в скором времени все главные города на Руси окажутся у братьев Святославичей. Ода говорила о грядущих сражениях и о переменах в княжеской лествице, а в ответ слышала томные вздохи и нескромные намёки из уст Давыда. Мол, вот они наконец-то одни и им никто не мешает.

Давыд попытался обнять Оду, но она слегка отстранилась от него и промолвила, глядя ему в глаза:

– Ты не ответил мне, Давыд. Согласен ли ты воевать со своими дядьями?

– Что?.. – По лицу Давыда промелькнула тень досады. – Конечно, согласен. Токмо я не уверен, что Олег уступит мне Чернигов.

– Зачем тебе Чернигов? – Ода улыбнулась. – Ты можешь сесть князем в Смоленске или Новгороде.

– В Новгороде Глеб княжит. – Давыд завладел рукой Оды, нежно перебирая её тонкие пальцы. – Как же быть с Глебом?

– Глеб уйдёт в Переяславль, – живо нашлась Ода. – Он ведь до недавнего времени там и княжил.

Давыд задумался.

– Ты и впрямь желаешь смерти Изяславу и Всеволоду? – Он посмотрел мачехе в глаза.

– Да, – без колебаний ответила Ода, отняв свою руку у Давыда.

– И тебе хочется, чтобы Олег непременно сел в Чернигове? – вновь спросил Давыд.

Ода почувствовала в голосе Давыда ту уязвлённую ревность, с какой он когда-то постоянно следил за ней, подозревая её в тайной связи с Олегом. Не желая ожесточать Давыда и тем более лишать его сладостных надежд, Ода взглянула на него мягким обволакивающим взглядом. Она придвинулась к Давыду и, не спуская с него глаз, провела кончиком языка по своим губам.

В следующее мгновение они уже целовались. Вернее, Ода лишь подставляла губы для жадных поцелуев Давыда, которые чередовались с укусами. Очень скоро Ода убедилась, что Давыд не просто неловок и грубоват. Причиняя ей боль, он черпает в этом какое-то особенное наслаждение.

Распалённый объятиями и поцелуями, Давыд стал задирать на Оде платье.

– За тобой должок, краса моя, – шептал он при этом. – Помнишь, как отец спровадил меня в Муром? Ловко ты провела меня тогда, ничего не скажешь! Согласись, долг платежом красен.

Поставив Оду спиной к себе, Давыд оголил ей зад, велев опереться руками на скамью. Торопливо сняв порты, Давыд овладел Одой, крепко держа её руками за голые бёдра.

Ода кусала губы, чувствуя резкую боль. Мысленно она молила Бога, чтобы никто не вошёл в светлицу и не увидел столь непотребное зрелище. Телодвижения Давыда были сильными и плавными. Он чувствовал, что Ода совсем не расположена к соитию, поэтому старался постепенно зажечь в ней огонь страсти. Ласковые слова Давыда вдруг растопили лёд в душе Оды, так что она в конце концов не избежала волны блаженства.

Приведя себя в порядок, Давыд и Ода снова уселись на скамью, румяные и разнеженные.

Ода положила голову на плечо Давыду и восхищённо прошептала:

– Ты был великолепен!

Давыд самодовольно ухмыльнулся, как мальчишка:

– Я ещё и не эдак могу!

– Тогда я долго от тебя не уеду, милый, – промолвила Ода, теснее прижимаясь к Давыду.

В последующие дни Давыд настолько осмелел, что позволял себе при челядинцах выказывать Оде свою симпатию, будто нарочно выставляя напоказ их греховную связь. Даже в присутствии жены Давыд мог приобнять Оду за талию или ласково коснуться губами её шеи, не понимая, что тем самым он ставит в неловкое положение и Оду, и свою супругу.

Жена Давыда Оде сразу понравилась. Хотя Любомиле было двадцать четыре года, выражение её лица и глаз было как у семнадцатилетней девушки, ещё не растратившей своих иллюзий. Любомила любила Давыда и души не чаяла в своих детях: семилетнем Святославе и пятилетней Варваре.

В присутствии Оды Любомила часто была объята смущением, поскольку Давыд имел привычку восторгаться своей мачехой. Мол, Ода и на лютне играет, и поёт красиво, и может дать дельный совет по любому поводу, и в людях разбирается, как никто…

Ода стремилась подружиться с Любомилой, но та всячески её избегала. А после того, как однажды Любомила застала Давыда и Оду целующимися, она и вовсе замкнулась в себе. Вскоре Любомила заявила мужу, что уезжает вместе с детьми в княжеское сельцо, расположенное на другом берегу озера Неро. Давыд не стал удерживать жену, радуясь тому, что теперь сможет все ночи проводить с Одой.

Однако случилось непредвиденное. Утром из Ростова уехала Любомила с детьми, а ближе к вечеру в город вступила дружина и обоз во главе с Глебом Святославичем.

За вечерней трапезой Глеб мрачно поведал Оде и брату о своих злоключениях.

– Изгнал меня из Новгорода Изяслав Ярославич, – молвил Глеб, то и дело подливая себе вина. – Из Киева приехал воевода Коснячко и начал городить какую-то чушь, будто я замышляю злое против дядей своих, будто собираюсь мстить им за Олега, ушедшего в Тмутаракань, будто тайно сношусь со Всеславом Брячиславичем… Ну и всякое такое!

А немного погодя в Новгороде объявился Святополк с дружиной. Кроме дружины он привёл большой отряд торков[74], якобы для войны с полоцким князем. Мне же было велено убираться из Новгорода в Суздаль.

– Как это в Суздаль? – встрепенулся Давыд. – Сей город в моём владении находится.

– Я то же самое сказал Коснячко и Святополку, – промолвил Глеб, – а они мне в ответ, мол, за Волгой земли обширные, там хватит уделов для всех Святославичей. Не нравится Суздаль, проси у брата Ярославль.

Рассерженный Давыд швырнул на стол деревянную ложку, отодвинув от себя глиняную тарелку с овсяным киселём.

Между тем Глеб продолжил свой невесёлый рассказ:

– Я хотел было созвать новгородцев на вече, дабы узнать, хотят ли они видеть своим князем Святополка, но бояре, сторонники Изяслава, сняли язык с вечевого колокола. Часть моей дружины была разоружена, а меня чуть ли не под стражей привели на подворье к епископу, который должен был примирить меня и Святополка. В общем, столковались мы на том, что мне дают отступного двести гривен серебра, еды на дорогу и провожают с честью из Новгорода.

Глеб тяжело вздохнул и умолк.

– А жена твоя где? – обратилась к Глебу Ода.

– Янка вместе с дочерью отправилась к своему отцу в Чернигов в надежде умолить его дать мне стол княжеский в черниговских владениях, – хмуро ответил Глеб.

– Ну и дела пошли, твою мать! – выругался Давыд.

В трапезной, освещённой пламенем масляных светильников, воцарилось тягостное молчание, которое нарушила Ода:

– Помните, после похорон вашего отца я всех вас, сыновей Святослава, тайно собрала вместе и в присутствии Бориса Вячеславича предлагала вам… – Ода осеклась, затем резко продолжила: – Вы сами знаете, что я вам тогда предлагала. Уже в ту пору я предчувствовала грядущие события. И, как видите, я не ошиблась.

Давыд и Глеб подавленно молчали.

– Что же вы намерены делать теперь, братья Святославичи? – спросила Ода.

Давыд беспокойно заёрзал на стуле, но ничего не ответил, поглядывая на брата.

Глеб отпил вина из чаши и буркнул, не глядя на Оду:

– Дождусь известий от Янки, а там видно будет.

– Ежели в скором времени Олег и Борис придут на Русь, чтобы воевать с дядьями своими, поддержите вы их в этом начинании или останетесь в стороне? – опять спросила Ода, переводя взгляд с Давыда на Глеба.

Давыд вновь промолчал, ожидая, что скажет брат.

Глеб негромко повторил:

– Там видно будет…

Ода была не просто разочарована такой нерешительностью Давыда и Глеба. Она пылала возмущением, видя, что мужская порода и княжеское достоинство не пробуждают в них стремление к решительным действиям, к готовности бросить вызов дядьям и пролить кровь! Один уповает на жену, которой, может быть, удастся выпросить для супруга хоть какой-нибудь удел. Другой храбрится только на словах, а на деле страшится ратных трудов, как чумы, полагая за благо для себя довольствоваться тем, что имеет.

Ода удалилась в свою светлицу и прямо в платье повалилась на ложе. На душе у неё было тягостно и гадко. Ей было стыдно перед самой собой за то, что она имела слабость отдаться такому ничтожеству, как Давыд, что имела глупость поверить в его обещания при первой же возможности поднять меч на дядей своих. Такая возможность появилась, но Давыд выглядит потерянным и нерешительным. Он выжидает, что станет делать Глеб. А тот, несмотря на свои унижения, не собирается браться за меч по своей извечной склонности к миролюбию.

Оде хотелось плакать от обиды и разочарования. Получается, что старшие Святославичи, Глеб и Давыд, малодушнее своих младших братьев Олега и Романа. И уж конечно, Глеб и Давыд в подмётки не годятся отважному Борису Вячеславичу, который и в одиночку не побоится выступить против своих дядей.

На другой день спозаранку Ода приказала слугам запрягать лошадей. Она уже была готова сесть в свой возок, когда из терема выбежал заспанный Давыд и схватил её за руку.

– Куда же ты, матушка? И не погостила совсем! – торопливо забормотал он. – Неужто я обидел тебя чем? Не уезжай, останься! Что Глеб-то подумает… Подумает, что из-за него ты уехала не прощаясь.

Ода молча отталкивала от себя Давыда, но он продолжал удерживать её, не давая сесть в повозку. Слуги и телохранители Оды с интересом наблюдали за происходящим.

Наконец Ода натянуто улыбнулась и сказала:

– Сын мой, передай от меня Глебу поклон. Дай я тебя поцелую на прощание.

Ода схватила Давыда за рубаху и притянула к себе, но вместо поцелуя вцепилась зубами ему в щеку, да так сильно, что Давыд вскрикнул от боли и резко отпрянул прочь, зажимая ладонью окровавленную щеку. В глазах у него были испуг и недоумение.

Воспользовавшись этой заминкой, Ода юркнула в возок, крикнув вознице, чтобы погонял лошадей.

Пребывание Оды в Муроме в первые дни после возвращения из Ростова было тоскливым и безрадостным. Угрюмая, скучающая и злая Ода слонялась по терему от рассвета до заката, не зная, чем себя занять. Душа её горела жаждой мести к Изяславу и Всеволоду, но орудия мести не было. Ярослав, видя мрачное состояние матери, старался не приставать к ней с расспросами. Регелинда тоже держалась от Оды подальше, чтобы не вывести её из себя каким-нибудь словом, сказанным невпопад.

Ода пыталась занять себя чтением книг, которых было немало у Ярослава. Но все книги, попадавшие ей в руки, были о царях и полководцах из далёкой языческой древности, когда миром правил великий Рим, когда греческие и персидские цари в ожесточённом противостоянии строили многие сотни кораблей, срывали с насиженных мест огромные массы азиатских племён.

По ночам Ода просыпалась от лошадиного ржания и грозной поступи эллинских фаланг[75]. В её сумбурных снах проносились боевые колесницы, звучали боевые трубы, звенели мечи… Давно ушедшие в небытие полководцы казались Оде титанами, сверхлюдьми, полубогами, бросавшими вызов не только собственной судьбе, но и судьбам целых царств и народов. Их жизнь была похожа на величавый полёт орлов, на стремительную охоту больших гордых птиц. Все русские князья после Ярослава Мудрого казались Оде мелкими пташками по сравнению с Ксерксом[76], Александром Македонским, Цезарем[77] и Митридатом[78]. Ярослав же и его сводные братья Глеб и Давыд и вовсе казались Оде мотыльками, не способными противостоять даже воробьям.

Ода забросила книги и принялась писать письма германскому королю и своим саксонским родственникам, призывая их вмешаться в события на Руси или хотя бы усовестить Изяслава Ярославича, убедить его дать княжеские столы племянникам-изгоям. По вечерам Ода писала письма, а утром сжигала их в печи, ибо сознавала тщетность своих усилий добиться справедливости таким способом.

В разгар лета из Ростова в Муром прибыл воевода Гремысл, верный спутник Глеба во всех его мытарствах.

– Надумал Глеб мечом лучшей доли добиваться, – поведал Оде Гремысл. – Янка известила Глеба, что Всеволод Ярославич согласен уступить ему город Курск, и только. Глеб считает унизительным для себя княжить в Курске. Он намеревается изгнать из Новгорода Святополка Изяславича.

– Давно бы так! – заметила Ода, сидевшая за столом напротив Гремысла.

– Давыд согласился помогать Глебу против Святополка, – продолжил Гремысл. – Давыд перекроет волжский торговый путь, а Глеб тем временем пойдёт с дружиной к Белоозеру, чтобы закрыть для новгородцев верхний переволочный путь из Онежского озера в Белое. Однако с Волги есть ещё один путь до Новгорода – по Оке и Москве-реке через Волок Ламский и Тверь. Вот кабы Ярослав закрыл сей путь возле Мурома иль в устье Москвы-реки, это было бы славно.

Ода оценила замысел Глеба и Давыда, признав его неплохим.

Новгород издревле живёт и богатеет на торговле. Волжский торговый путь важен тем, что в основном по нему поступает зерно в Новгород, земли которого скудны для взращивания хлебных злаков. Если перекрыть переволочный путь у Онежского озера, то новгородцы лишатся соли из своих северных соляных варниц, а также пушнины, которой расплачиваются с Новгородом зависимые от него лесные племена. Путь по Оке есть продолжение торгового пути не только с Волги, но и с Дона, который связывает Новгород с Тавридой и Византией. По донскому речному пути в Новгород сплошным потоком идёт арабское серебро в обмен на меха и моржовый зуб.

Нарушение торговли хотя бы на одно лето неизменно вызовет в Новгороде возмущение купеческих братчин[79], ремесленников, живущих за счёт сбыта своих изделий, мастеров-корабелов, менял и ростовщиков. Вместе с утраченными прибылями может наступить и голод, а это чревато восстанием новгородцев против Святополка.

– Я поняла тебя, воевода, – сказала Ода. – Можешь передать Глебу и Давыду, что окский водный путь будет закрыт дружиной моего сына.

– За это не грех и выпить, княгиня, – улыбнулся Гремысл, падкий на вино.

Ода хлопнула в ладоши, призывая слуг.

В дальнейшем разговоре Ода сказала Гремыслу, выпив с ним за успех задуманного дела, что было бы неплохо отрезать Новгород и от днепровского водного пути.

– Далеконько от Ростова до водного пути «из варяг в греки», княгиня, – вздохнул воевода. – Дабы перекрыть днепровский торговый путь, войска потребуется немало. А где его взять Глебу и Давыду? Да и Святополк медлить не станет, непременно попытается силой устранить преграду для кораблей, идущих с севера на юг и обратно. В этом ему, конечно, поможет Владимир Всеволодович, который сидит в Смоленске.

– А ты скажи Глебу и Давыду, пусть они с полоцким князем в союз вступят, – предложила Ода. – Всеслав Брячиславич свяжет руки Владимиру Всеволодовичу, напав на Смоленск. Глеб и Давыд тем временем разобьют Святополка.

– Тебе бы самой войском верховодить, княгиня. – Гремысл усмехнулся. И тут же нахмурился: – Вряд ли Глеб пойдёт на союз со Всеславом, с которым в прошлом он не раз воевал и от коего много зла претерпел, покуда в Новгороде княжил. К тому же Всеслав за просто так ничего не делает. За содействие он потребует злато-серебро, ещё и обманет, чего доброго.

– Унял бы Глеб свою щепетильность, – поморщилась Ода. – Как будто у него есть выбор!

– Так-то оно так, княгиня, – обронил Гремысл и вновь потянулся к сосуду с вином.

Ярослав без всякого воодушевления узнал о намерении Глеба и Давыда попытаться отнять Новгород у Святополка, но открыто противиться задуманному братьями не стал, видя, что мать всей душой на их стороне. Разделив свою дружину на два отряда, Ярослав поставил заслоны торговым судам, идущим по Оке со стороны Волги и Москвы-реки.

Однако ушлые торговцы, будь то арабы, персы или греки, находили всевозможные обходные пути, пробираясь к Волоку Ламскому по реке Клязьме. Новгородские и немецкие купцы, которых воины Ярослава останавливали на Москве-реке, бросали корабли, перегружали товар на возы и сухим путём двигались к верховьям Днепра, где покупали новые суда в Смоленске и Дорогобуже, чтобы плыть вниз по Днепру до самого моря.

Если Ярослав лишь заворачивал купцов в обратный путь, то Давыд не брезговал и самым откровенным грабежом. Давыд намеренно перебрался в Ярославль, чтобы самолично определять, какой товар выгодно отнять, а какой можно оставить его владельцу. Слухи об алчности Давыда Святославича докатились и до Мурома. Прознали о бесчинствах, творимых Давыдом на волжском торговом пути, и в Новгороде.

Глеб перевёз в Белоозеро всю соль, заготовленную новгородцами на продажу, туда же его дружинники отправляли связки ценных шкурок, захваченные в городищах чуди[80]. Новгородские сборщики дани ни с чем вернулись домой, поскольку Глебовы воины не пустили их дальше Онежского озера.

Купцы и бояре новгородские стали требовать у Святополка, чтобы он шёл с дружиной против Глеба Святославича в Заволочье и одновременно послал другое войско против Давыда и Ярослава.

Святополк долго колебался, опасаясь вторжения полоцкого князя, который мог нагрянуть к Новгороду, узнав, что войско оставило город. Наконец, когда Святополк всё же решился выступить в поход, пришло неожиданное известие: Глеб Святославич убит в Заволочье.

О том, как погиб Глеб, Ода узнала от Гремысла, который оказался в Муроме с большей частью Глебовой дружины, держа путь в Тмутаракань.

В одном из городищ чуди случилась вооружённая стычка, поскольку лесные охотники не пожелали отдавать Глебовым гридням добытую за зиму пушнину.

– Мы ведь просто отнимали меха у чуди, ничего не давая взамен, – молвил Гремысл, сокрушённо качая седеющей головой. – Вот и дошло дело до драки. Наши молодцы уложили на месте троих наиболее ретивых чудинов, да подожгли дом тамошнего князька, да идолов ихних порубили малость. И вдруг такое началось! Чуди выбежало из леса видимо-невидимо, окружили нас и давай бить стрелами. Хорошо, щиты у нас были, а то вся дружина полегла бы в той стычке.

Гремысл помолчал и продолжил:

– Не знаю, как это случилось. Дружинники прикрывали Глеба щитами со всех сторон, но всё же одна стрела угодила ему прямо в горло навылет. Расстояние-то было невелико. Оттащили мы Глеба подальше в лес. Глядим, а он уже не дышит, сердешный. Жизненную артерию та стрела проклятущая ему перебила. В Белоозере уложили мы тело князя нашего в гроб и водным путём отправили в Чернигов. Пусть прах Глеба упокоится рядом с прахом его отца.

– На радость Изяславу Ярославичу, – не удержавшись, обронила Ода.

Она выслушала Гремысла с суровым лицом, не уронив ни слезинки. Нелепая смерть Глеба сильно опечалила Оду, ибо это было на руку Святополку и Изяславу Ярославичу. Всё складывалось не так, как ей хотелось. Словно злой рок преследовал сыновей покойного Святослава Ярославича!

– Недолго радоваться Изяславу! – с угрозой в голосе произнёс Гремысл. – Мстители за Глеба придут на Русь из Тмутаракани. Вот тогда и посчитаемся за всё! Коль пособит мне Господь, своей рукой прикончу злыдня Изяслава. Костьми лягу, но отомщу ему!

Прощаясь с Одой, Гремысл оставил ей маленький молитвенник Глеба, с которым тот никогда не расставался. Перелистывая молитвенник, Ода наткнулась на строки, помеченные рукой Глеба. Читая их, Ода не смогла удержаться от слёз, узрев в них то жизненное правило, коего Глеб Святославич придерживался всю свою жизнь. И благодаря которому он так разительно отличался от своих братьев.

Эти строки гласили:

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей. На всякий час и день грядущий наставь и поддержи меня. Господи, дай мне силу достойно перенести все события моей жизни. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

Когда тело Глеба привезли в Чернигов, Всеволода Ярославича там не было. В ту пору он был в Киеве.

Изяслав Ярославич собирался обсудить с братом, когда и где вернее в очередной раз начать войну с полоцким князем, дабы покончить с ним раз и навсегда. При этом Изяслав не совсем к месту добавил: «…как с Глебом Святославичем».

Тут Всеволода Ярославича прорвало:

– Чему ты радуешься, брат? Тому, что избавился от своего племянника и моего, между прочим, зятя. Дочь моя места себе не находит от горя. Надо же, удумал! Согнал Глеба со стола новгородского, а мне про то молчок. Ладно бы перевёл Глеба с одного стола на другой, а то ведь спровадил его к Давыду в Залесскую Русь. Мол, ищи сам себе доли в братнем уделе. С роднёй так не поступают! Не по-христиански это.

– А старшего в роду лишать власти великокняжеской – это по-христиански? – поддел брата Изяслав. – Я подлости и жестокости у своих же братьев научился, кои на Бога не оглядывались, когда за выгодой гнались. Особливо Святослав. Так что, брат, не тебе бы говорить, не мне бы слушать.

Всеволод помрачнел и нахмурился.

– Та несправедливость мною уже искуплена, брат, – промолвил он. – Ты ныне опять великий князь. Зачем прошлое ворошить? А может, изгоняя Глеба из Новгорода, ты тем самым мне старался досадить? Неужто ты до сих пор не простил меня за прошлое?

– Брат, я на тебя зла не держу, – примирительно проговорил Изяслав. – Пойми, по закону мой старший сын должен сидеть князем в Новгороде.

– Однако ж был уговор у тебя со Святославом, – напомнил Всеволод.

– Святослав сам тот уговор нарушил, изгнав меня из Киева, – сказал Изяслав. – А сыновья Святослава слишком много о себе возомнили! Думают, коль побывал их отец на столе киевском, так и лествицу княжескую следует ломать им в угоду.

– И всё же с Глебом ты поступил не по чести, брат, – сокрушался Всеволод. – Из всех Святославичей Глеб был, пожалуй, единственный, с кем можно было полюбовно столковаться. Вот от братьев его всего ожидать можно, эти договариваться не станут, живо за меч схватятся. Особенно Олег и Роман. Опять же через Глеба можно было бы принудить к миру сорвиголов этих. А теперь как их унять? Они будут мстить за Глеба. И Борис Вячеславич мстить будет.

– Брат, ещё гром не грянул, а ты уже испугался, – беспечно бросил Изяслав. – Вот управимся со Всеславом, тогда и за изгоев возьмёмся. Я хочу Тмутаракань тебе во владение отдать. Ведь по закону земли тамошние Чернигову принадлежат.

Ничего не сказал на это Всеволод. Но от Изяслава не укрылось, что в душе тот доволен таким намерением старшего брата.

По возвращении в Чернигов Всеволод ощутил столь явную неприязнь к себе со стороны Янки, что все размолвки с Изяславом показались ему сущим пустяком по сравнению с теми душевными муками, какие он испытывал, видя, что ненавидим родной дочерью.

Годовалая дочь Янки увидела вошедшего в светлицу деда и спросила у матери:

– Кто это?

Янка с жестоким спокойствием ответила:

– А это, Оленька, убийца твоего таты.

Присутствующая при этом нянька маленькой княжны пришла в такое замешательство, что едва не выронила из рук кружку с молоком.

Всеволод Ярославич на миг лишился дара речи, потом он стал выговаривать Янке, чтобы она не бросалась такими словами в присутствии дочери и слуг. Мол, вина за смерть Глеба лежит не на нём и даже не на Изяславе, но на безбожных язычниках, обитающих в лесах за Белым озером.

– И я скорблю по Глебу не меньше твоего, доченька, – сказал Всеволод Ярославич.

Сидевшая на скамье Янка вдруг начала хохотать безумным смехом всё сильнее и сильнее. Всеволод велел няньке унести княжну в другую комнату, а сам бросился к дочери, желая её успокоить. Янка продолжала хохотать, хотя у неё по щекам катились слёзы. Всеволод брал дочь за руки, тряс её за плечи, говорил ей ласковые слова, но всё было напрасно. Наконец прибежавшие служанки обрызгали Янку водой и кое-как успокоили.

Отец и дочь теперь трапезничали отдельно друг от друга. Им было тесно вдвоём в просторном тереме. Если Всеволод входил в покой, где находилась Янка, она тут же скрывалась за дверью. Постепенно отчуждение распространилось и на челядь. Никто из слуг не смел в присутствии Янки заговаривать со Всеволодом Ярославичем. Дружинники Глеба, вернувшиеся в Чернигов вместе с телом своего князя, неизменно сопровождали Янку в её прогулках за городской стеной. Всеволодовы гридни не смели приближаться к Янке и даже громко разговаривать при ней.

Каждое утро и каждый вечер Янка приходила в Спасо-Преображенский собор к могиле мужа, подолгу стояла там в одиночестве и беззвучно плакала.

Однажды ко Всеволоду Ярославичу пришёл взволнованный архидьякон[81] Богоявленской церкви, что на Третьяке, и сообщил:

– Дочь твоя, княже, вчерась заказала молебен за упокой души супруга своего. А после молебна Янка заплатила священникам и певчим, чтобы те каждый день молили Бога о скорейшей кончине Изяслава Ярославича и сына его Святополка. Вместо одной свечи Янка поставила на канун две. Я спросил её, по ком вторая свеча, а она в ответ, мол, по отцу моему. Я так и ахнул! Говорю ей, что отец-то твой живой-здоровый. А она мне: «Для меня он всё равно что мёртвый».

После всего услышанного от архидьякона Всеволод Ярославич с большой охотой покинул Чернигов, когда узнал, что близ Переяславля объявилась половецкая орда.

Уезжая, он не мог заглушить обиду в сердце: «Дожил! Родная дочь смерти мне желает. Вот сойдёмся с погаными в сече, наперёд всех пойду. Пущай сразит меня копьё иль стрела. Пущай доченька порадуется!»

Воевода Ратибор, являвшийся посадником в Переяславле, к прибытию Всеволода Ярославича уже исполчил переяславскую дружину и собрал пеший полк. Конные русские дозоры извещали Ратибора о всех передвижениях половецкой орды.

С той поры, как Изяслав Ярославич вновь утвердился в Киеве, переяславская дружина заметно усилилась. Причина была в том, что многие киевские бояре, спасаясь от мстительного Изяслава, перебрались в Переяславль вместе с семьями и всей чадью. Здесь оказались и бывшие любимцы Изяслава – бояре Чудин и Тука, а также боярин Зерновит и его братья. Изяслав не мог им простить того, что они не последовали за ним в изгнание, а предпочли служить Святославу.

На военном совете царило единодушное мнение воевод: нужно без промедления выступать против половцев, которые держат в осаде городок Лубны на реке Суле.

Всеволод вывел из Переяславля три тысячи всадников и семь тысяч пеших ратников. В составе конницы шла и молодшая дружина Всеволода, приведённая им из Чернигова.

На реке Суле степняков не оказалось. На месте пограничного града дымились чёрные развалины, среди которых лежали бездыханные тела его защитников. Следы орды уводили к реке Сожице, самому большому притоку Сулы. По берегам Сожицы было разбросано немало богатых деревень, где жили вольные смерды. Там же стояли два больших города, Прилук и Пирятин, защищавшие Переяславль с востока.

Русские полки настигли половцев в двух переходах от Пирятина.

Всеволод живо развернул дружину и пешую рать в боевой порядок, намереваясь прижать половцев к реке. Степняков было около восьми тысяч. Половцы отыскали броды на реке и уже собирались переправляться на другой берег, когда внезапно появилось переяславское войско. Подвижная степная конница с громким боевым кличем устремилась на русичей, на скаку выпуская тучи стрел.

Пеший полк переяславцев замер на месте. Пешцы закрылись большими красными щитами, образовав на зелёной равнине нечто похожее на гигантскую красную черепаху. Наклонив длинные копья, ратники ожидали удара конной лавины степняков. Но удара не последовало. В каких-нибудь ста шагах от плотных шеренг русской пехоты половцы повернули коней вспять. Отступая, степняки продолжали обстреливать русичей из луков.

Битва началась на флангах, куда устремилась основная масса половецкой конницы с намерением смять русских дружинников. Там, где сражался Всеволод, сеча была особенно упорной: половцы видели перед собой княжеский стяг и рвались к нему.

Переяславская пехота вновь двинулась вперёд, сминая и рассеивая немногочисленные пешие и конные отряды степняков, пытавшиеся хоть как-то задержать это грозное наступление. Частокол из многих сотен склонённых копий, надвигаясь, неизменно отбрасывал назад храбрых половецких батыров, израненные кони которых дыбились и не слушались седоков. Тысячи красных щитов, утыканные стрелами, были похожи на несокрушимую стену, перед которой оказывалась бессильной дальнобойная мощь половецких луков. Степняки стали искать спасения на другом берегу реки. Поднимая фонтаны брызг, половцы галопом гнали коней по мелководью. Им вдогонку летели русские стрелы. Выбитые из сёдел степные наездники валились под копыта лошадей, вопли раненых сливались с конским ржанием, бряцанием оружия и криками военачальников.

Смятения и неразберихи добавляли пленные русичи, которых половцы тоже пытались перегнать на другой берег. Связанные одной верёвкой по десять – двадцать человек, пленники не могли быстро передвигаться. Они вязли в иле, спотыкались на каждом шагу и падали. На них то и дело налетали половецкие лошади, оставшиеся без седоков.

Всё больше половцев искали спасения в бегстве, всё меньше половецких батыров во главе с беками[82] и беями[83] пытались противостоять русичам.

Всеволод уже торжествовал победу, когда кто-то из воевод крикнул ему, что сзади на них надвигается какое-то неведомое войско.

Выбравшись из сумятицы сражения, Всеволод погнал коня к небольшой возвышенности, поросшей редким кустарником. Там уже собралось около трёх десятков раненых дружинников, которые тревожно переговаривались между собой.

Прикрыв глаза ладонью от солнечных лучей, Всеволод с удивлением стал разглядывать большое конное войско, идущее на рысях из дальнего леса. То, что это идут русские дружины, не вызывало сомнений.

– Не иначе, Изяслав поспешает к нам на помощь, – пробормотал Всеволод.

– Не мог Изяслав добраться сюда так быстро, – возразил воевода Ратибор.

– Тогда это Давыд Игоревич идёт из Канева, – предположил Всеволод.

– Откель у него столько конного войска? – выразил сомнение Ратибор.

– Может, вместе с ним идёт Володарь Ростиславич, – продолжал гадать Всеволод. – Может, торки идут вместе с ними.

Из-за слепящего солнца было невозможно разглядеть княжеские стяги, покачивающиеся над шлемами и копьями воинов. Один из конных отрядов своим вооружением и впрямь напоминал торков.

– Хорошо бы, кабы это были торки, – сказал Ратибор.

Но вот огромное белое облако заслонило солнечный диск. Будто тень упала на землю: всё вокруг враз обрело более чёткие краски и очертания. Неведомая конница была уже так близко, что у передних всадников можно было различить узоры на щитах. Отлично просматривались и знамёна.

Всеволод не поверил своим глазам, когда узнал красного трубящего ангела на чёрном полотнище. Это было знамя Бориса Вячеславича.

– Проклятье! – воскликнул поражённый Ратибор. – Да это же дружина Олега Святославича! Он-то здесь как оказался?

Всеволод посмотрел туда, куда показывал рукой Ратибор.

Сомнений не оставалось. Это были Олеговы гридни на серых в яблоках лошадях. А вон и стяг Олегов с суровым ликом Христа Пантократора в золотом нимбе: точная копия с иконы из Спасо-Преображенского собора в Чернигове.

Дружины Олега и Бориса двигались на флангах, а в центре шёл конный полк, на знамени которого была изображена Богородица, которая считалась покровительницей Тмутаракани.

«Это дружина Романа Святославича! – мелькнуло в голове у Всеволода. – Пожаловали-таки князья-изгои. Хитро подкрались, по-половецки!»

Всеволод отправил Ратибора разворачивать пеший полк, а сам поскакал к своей дружине, надеясь успеть собрать дружинников в кулак. Однако этому намерению Всеволода помешали половцы, которые, воспрянув духом, вновь ринулись на переяславцев.

Тем временем полки князей-изгоев с такой силой врезались в боевые порядки пешего переяславского полка, что с ходу разметали его. Битва превратилась в избиение.

Всеволод, проклиная всё и вся, пробился с небольшим отрядом гридней к лесочку, протянувшемуся вдоль низкого берега реки. Ускользая от погони, Всеволод и его люди, загоняя коней, сумели-таки достичь большого леса. К ночи беглецы добрались до города Пирятина.

В последующие два дня к Пирятину подходили остатки разбитой переяславской рати. Из трёх тысяч дружинников уцелело чуть больше тысячи. В сече пали виднейшие переяславские воеводы Порей, Симеон и Иван Творимирич. Погиб Тука, брат Чудина. Погибли оба брата боярина Зерновита.

От пешего полка осталась едва ли половина.

Всеволод хотел было идти к Переяславлю, но все пути были перекрыты половецкой ордой, которая, подобно саранче, рассыпалась по переяславским землям. Видя вдали чёрный дым зажжённых половцами деревень, Всеволод двинулся прямиком к Киеву, уповая на помощь старшего брата.

От пережитого нервы у Всеволода Ярославича совсем сдали. При встрече с Изяславом, рассказывая ему о своём тяжком поражении, Всеволод разрыдался, поминая поимённо всех своих павших воевод и дружинников. Горевал Всеволод и над тем, что земля его пожарами объята, что поганые наверняка уже осадили Переяславль, а защитников в городе осталось совсем немного.

Глядя на брата, убитого горем, прослезился и Изяслав.

– Не тужи, брат! – сказал он. – Вспомни, что со мною некогда случилось. Разве не скитался я на чужбине, лишённый всего? И теперь, брат, не станем тужить. Будет ли нам владение на Русской земле – то обоим, лишимся ли всего – то оба вместе. Я сложу свою голову за тебя.

Изяслав повелел воеводам собирать в войско от мала до велика, ибо понимал, что племянники-изгои злы на него сильнее, чем на Всеволода. Они, конечно, не оставят его в покое. Были посланы гонцы на Волынь к Ярополку Изяславичу и в Смоленск к Владимиру Всеволодовичу.

Первым пришёл Ярополк со своей дружиной. К тому времени Всеволода уже не было в Киеве. Он ушёл со своим войском оборонять от половцев Переяславль. В помощь брату Изяслав дал торческую конницу. Когда к Киеву подошли ладьи со смоленской ратью, осада половцами Переяславля ещё продолжалась. По слухам, князья-изгои помогали степнякам штурмовать Переяславль. Владимир, выгрузив войско на берег, без задержки двинулся к отцу на выручку.

Изяслав тем временем послал гонцов в Канев к Давыду Игоревичу и на Рось к Володарю Ростиславичу, приказывая им выступить против половцев и князей-изгоев. Но ни Давыд, ни Володарь этого не сделали.

Настораживало Изяслава и поведение старшего из Ростиславичей – Рюрика, сидевшего в Овруче. На призыв великого князя встать под его знамёна Рюрик ответил, мол, князья-изгои не за чужим пришли, но за своим. Поэтому он не двинется с места, дабы не оскорблять память о Святославе Ярославиче.

«Ну, погоди, злыдень! – рассердился Изяслав. – Вот разделаюсь с изгоями, доберусь и до тебя! Вкусишь и ты изгойской участи».

Чернигов встретил князей-изгоев распахнутыми воротами и колокольным малиновым перезвоном.

Олег ехал верхом на коне впереди конных полков. Он был в кольчуге и шлеме, с суровым неулыбчивым лицом.

Улицы города были полны народа. Мужчины и женщины узнавали Олега, приветствовали его, как законного князя, радостно махали ему руками.

Борис, ехавший на коне бок о бок с Олегом, негромко обращался к нему:

– Улыбнись же, брат! Видишь, как рады тебе черниговцы.

Белый жеребец Бориса тряс головой и беспокойно прядал ушами, когда напирающая толпа вдруг преграждала ему путь. Особенно коня пугали зычные мужские глотки, хором кричавшие: «Слава Олегу Святославичу! Слава Борису Вячеславичу! Слава! Слава!..»

В детинце возле белокаменного княжеского терема Олега и Бориса встречали черниговские бояре во главе с Веремудом.

Дородный седоусый Веремуд не смог удержаться от слёз, поочерёдно обнимая Олега и Бориса.

– Наконец-то! – взволнованно молвил он. – Пришли мстители за Глеба Святославича.

Брат Веремуда, боярин Алк, видимо, желая сделать Олегу приятное, заметил ему:

– Теперь можешь смело торговаться со Всеволодом Ярославичем, княже. Княгиня Анна хотела было бежать в Киев, но мы её задержали и вместе с детьми посадили под замок. Анна находится в тереме под надёжной охраной.

Олег ничего не ответил Алку.

Зато Борис от души поблагодарил Алка и Веремуда:

– Честь и хвала вам, бояре, за усердие ваше. Мы с Олегом в долгу не останемся.

На спешно собранном военном совете больше говорили черниговские бояре, нежели князья-победители и их воеводы. Всем хотелось знать, почему Роман Святославич не последовал за Олегом и Борисом, а послал вместо себя касожского военачальника Албека.

На все вопросы отвечали Борис и воевода Регнвальд. С их слов выходило, что Роман занят войной с ромеями, которые хотят вернуть недавно утраченные ими земли в Тавриде.

– Мы с Олегом оказали помощь Роману в войне с ромеями, – говорил Борис, – но едва до нас дошла весть о гибели Глеба… – Борис сделал паузу, взглянув на Гремысла, который, собственно, убедил его и Олега выступить походом на дядей. – Тогда нам стало ясно, что главные наши враги отнюдь не ромеи, но Изяслав со Всеволодом. Поэтому мы с Олегом ныне здесь. А Роман придёт на Русь, когда управится с ромеями. Ему немного осталось до полной победы.

– По пути на Русь мы договорились с половецким ханом Осолуком и его братом Кутушем, что они выступят на нашей стороне против Изяслава и Всеволода, – вставил Регнвальд.

– Вернее, с половцами договаривался Олег, – сказал Борис, – ведь он знает наречие степняков.

Черниговские бояре остались недовольны тем, что Олег и Борис отступились от Переяславля, который, по их мнению, следовало непременно взять.

Гремысл кивнул на Олега и проворчал:

– Я говорил ему, что нужно взять Переяславль приступом и отдать сей град во владение Борису. Так нет же! На наше хотение у Олега Святославича имеется своё разумение.

– Растолкуй нам, княже, почто ты оставил Переяславль в руках у Всеволода Ярославича? – обратился к Олегу боярин Веремуд. – Неужто ты рассчитываешь на ответное благородство со стороны своих дядей?

При последних словах Веремуда его брат Алк усмехнулся, выказывая тем самым, что он не питает никаких иллюзий на этот счёт.

– Уговор с половцами у меня был такой… – сказал Олег после краткой паузы. – Ханы выманивают переяславское войско в поле, за это я обещал им отдать Переяславскую землю на разорение. Хотя, глядя на бесчинства поганых, пожалел я о своём обещании. Поэтому я не стал разорять Переяславль, дабы не делиться добычей с нехристями.

– Прости, княже, но, мне думается, ты также не захотел скрестить оружие с Владимиром Всеволодовичем, который пробился из-за Днепра к отцу на выручку, – вставил Гремысл.

– И по этой причине тоже, – не стал отпираться Олег. – Всеволод Ярославич мне враг, но Владимира я своим врагом не считаю. К тому же не усидел бы Борис в Переяславле, ведь сей удел искони принадлежит Всеволоду Ярославичу. Чтобы победить переяславцев, нам пришлось бы истребить их всех поголовно. Какой резон Борису сидеть князем в опустошённом городе. Подумайте сами, бояре.

– Чёрт с ним, с Переяславлем! – проговорил Борис. – Вышгород мне гораздо милее.

– За Вышгород с самим великим князем сражаться придётся, – мрачно заметил Веремуд. – При этом Всеволод Ярославич и сын его Владимир в стороне не останутся. Они непременно встанут за Изяслава. Ежели бы вы покончили со Всеволодом и Владимиром в Переяславле, тогда можно было бы нам и на Киев идти без страха.

Почти все черниговские бояре согласились с Веремудом.

– Князь, мы понимаем: кровь христианская – не водица, но трон всякого правителя всегда стоит на крови, – промолвил Алк, заметив, что кровожадность Веремуда пришлась не по душе Олегу.

– Наша распря с дядьями – это наша распря, бояре, – сдерживая себя, произнёс Олег. – Незачем предавать смерти и обрекать на половецкую неволю тысячи ни в чём не повинных русичей в сёлах и городах. И так при всякой распре между князьями Русь-матушка кровью умывается, а так быть не должно. Я готов отстаивать своё право на Чернигов в честном поединке. Но буду рад обойтись и без кровопролития, ежели дядья наши согласятся на переговоры с нами.

– Так ты, княже, по этой причине отпустил половцев в их родные кочевья? – спросил воевода Перенег.

– Поганые и так неплохо обогатились на нашей распре, – хмуро ответил Олег. – Довольно с них.

– Бояре, неужто мы без половцев не обойдёмся? – усмехнулся Борис.

– Да будет вам известно, что Изяслав торков и берендеев[84] собирает под свои знамёна, а это сила немалая! – предупредил Веремуд. – Изяслав думает, что половецкая конница вместе с вами против него выступит. Вот радости-то ему будет, когда он узнает, что племянники его дерзкие сами себя ослабили.

– Разве не встанут за меня черниговцы все как один? – нахмурил брови Олег. – Неужто князья русские в сварах своих без поганых не обойдутся?

– Одних черниговцев будет мало, чтобы выстоять супротив киевлян, смолян, волынян и переяславцев, – вздохнул Веремуд. – И это ещё не всё, княже. За Изяслава встанут полки из Турова и Пинска. Я уже не говорю про чёрных клобуков[85].

– Изяслав понимает, что киевляне будут неохотно сражаться за него, поэтому он постарается опереться на торческую конницу, на смолян и волынян, на брата своего Всеволода, – сказал Алк.

Олег полагал, что его думные бояре преувеличивают опасность. Вряд ли Изяславу в столь короткий срок удастся собрать большое войско. Всеволод Ярославич и сын его Владимир в ближайшее время не покинут Переяславль из опасения, что половцы могут опять нахлынуть из Степи. Да и торки не столь уж грозны в ближней сече. Они, как половцы, привыкли воевать наскоками, засадами и стрельбой из луков.

После военного совета Олег поделился своими мыслями с Борисом. Тот полностью с ним согласился, посмеявшись над опасениями черниговских бояр. Однако беспечность Бориса основывалась не на уверенности в том, что Изяславу не под силу собрать сильное войско, а на твёрдом убеждении, что сколько бы войска ни собрал великий князь, он всё равно будет разбит.

Дружина Бориса была сильна тем, что молодцы в неё отбирались не по знатности, а исключительно по своей удали. Кроме русичей в гриднях у Бориса ходили и ятвяги, и поляки, и берендеи… Во время пребывания в Тмутаракани Борис, благодаря своей золотой казне, увеличил свою дружину вдвое, набрав в неё четыре сотни ясов и касогов, для которых воинские подвиги являются смыслом жизни. Во время битвы на Сожице дружина Бориса прошла сквозь пеший переяславский полк, как нож сквозь масло.

Сам Борис в сече стоил троих. Поэтому он разговаривал с Олегом с бахвальством уверенного в своих силах человека.

– Пущай исполчается на нас дурень Изяслав, – молвил Борис. – Мои витязи покладут его гридней рядком на поле бранном. Самому же Изяславу не уйти от моего меча!

Поздно вечером Олег приказал привести к нему княгиню Анну.

Дружинник из людей Веремуда, поняв превратно желание Олега, перед тем как уйти, похотливо усмехнулся:

– Жёнка у Всеволода Ярославича вельми хороша! Такую в самый раз за косы да на ложе.

– Ступай! – раздражённо бросил гридню Олег.

Анна вступила в светлицу, сопровождаемая двумя безусыми гриднями. Княгиню, видимо, подняли с постели, поскольку её волосы и одежда были в лёгком беспорядке. Против обыкновения на Анне не было никаких украшений. Она выглядела взволнованной и зябко куталась в тёмно-лиловый плащ с бахромой.

– Как здоровье, Аннушка? – участливо обратился к половчанке Олег. – Вот опять свела нас судьба во граде Чернигове. Да ты присядь, чего стоять-то.

– Век бы не видеть мне ни сего града, ни бояр здешних, – сердито проговорила Анна, усаживаясь на стул с высокой спинкой.

– Да ты не кручинься, – ободряюще произнёс Олег. – Завтра поутру в Киев поедешь вместе с детьми.

Анна вскинула глаза на Олега.

– Кто так решил?

– Моё это решение, – твёрдо ответил Олег. – Я ныне князь черниговский.

– А признаёт ли это Изяслав Ярославич? – с беспокойством спросила Анна.

– До Изяслава Ярославича мне дела нету, – небрежно обронил Олег.

– Значит, ты пошёл поперёк воли великого князя, Олег, – с печальным вздохом сказала Анна. – Это грозит тебе немалой бедой.

– Со Всеволодом Ярославичем я постараюсь договориться миром, – после краткой паузы промолвил Олег, – но с Изяславом ни мне, ни Борису толковать не о чем. Либо ему не быть в Киеве, либо нам не жить на белом свете.

– А коль супруг мой не пойдёт на сговор с тобой, Олег? Что тогда будет? – голос Анны дрогнул.

– Тогда Бог нас рассудит… – не глядя на Анну, ответил Олег.

Ещё до первых петухов челядинцы подняли с постели княгиню Анну и её детей. На теремном дворе стоял крытый возок, запряжённый тройкой крепких лошадей.

Прощаясь с Олегом, Анна держала на руках спящую четырёхлетнюю Екатерину. Девятилетняя Евпраксия, держась за руку с восьмилетним братом Ростиславом, серьёзными глазами глядела, как её мать, с трудом сдерживая слёзы, целует статного князя с суровым лицом и тихо шепчет ему: «Храни тебя Господь!»

Поступок Олега, отпустившего в Киев супругу и детей Всеволода Ярославича, не одобрил никто из черниговских бояр. Однако роптать по этому поводу бояре не стали, понимая, что Олег мыслит одновременно разумом и сердцем и не может иначе. Не стал укорять Олега и Борис. Он не держал зла на Всеволода Ярославича и тоже был готов замириться с ним.

Из Чернигова в Переяславль был отправлен гонец, которому было велено передать на словах Всеволоду Ярославичу, мол, Олег и Борис готовы заключить с ним мир при условии, что тот отступится от Изяслава Ярославича.

Стоял сентябрь. Смерды торопились убирать хлеб на полях, опасаясь всплеска новой войны, которая грозила на этот раз захлестнуть и Киевскую, и Черниговскую земли.

Всеволод Ярославич ответил Олегу и Борису, дескать, он сам стремится к миру и согласию, однако кровь его воевод и дружинников, павших на Сожице, призывает его к отмщению.

Вскоре после того, как вернулся гонец из Переяславля, стало известно, что Изяслав Ярославич и сын его Ярополк во главе киевских, туровских и волынских полков двигаются вдоль реки Десны прямиком на Чернигов. Отдельно от Изяславовой рати направляется к Чернигову торческая конница с Поросья. Не задержались в Переяславле и Всеволод Ярославич с сыном Владимиром, их войско идёт скорым маршем, спеша соединиться с ратью великого князя.

Бояре черниговские пришли было в смятение, но Олег успокоил их, повелев готовить город к осаде. Сам же с Борисом и Албеком во главе конных дружин ушёл из Чернигова.

– Куда подались Олег с Борисом? – приставали к Веремуду знатные черниговцы. – Неужто бросили они нас? Неужто дядей своих испугались?

– Угомонитесь, братья! – отвечал Веремуд. – Скорее небо упадёт на землю, нежели Олег и Борис уступят дядьям Чернигов без сражения. Ушли они пешее войско собирать, а нам надлежит продержаться до их возвращения.

Однако купцы и бояре продолжали беспокоиться:

– Ежели Олег и Борис за помощью в Тмутаракань поскакали, то для нас это слабое утешение. Путь туда не близок. Недруги нас трижды выжечь успеют.

– Олег и Борис понимают это не хуже вас, – сказал на это Веремуд. – Они намерены пройти по городам и сёлам Посемья, дабы набрать там пеших ратников. Ещё они хотят призвать ковуев под свои знамёна.

Враждебные войска собрались под Черниговом сразу после Семёнова дня[86].

Воинство Изяслава Ярославича и Ярополка расположилось станом на Ольговом поле напротив Западных ворот Чернигова. Там же разбили стан торки и берендеи. Полки Всеволода Ярославича и Владимира встали на берегу речки Стрижень близ Восточных ворот.

Всеволод Ярославич, зная, что Олега и Бориса нет в городе, предложил брату попытаться договориться с черниговцами миром.

– Чего с ними толковать! – процедил сквозь зубы Изяслав. – Спалить огнём это гадючье гнездо, и дело с концом!

Однако Всеволод настоял на переговорах. Воевода Ратибор, отправленный в город, вернулся ни с чем. Черниговцы не пожелали сдаться.

На подготовку к штурму ушло два дня. Ратники устанавливали на колёса тяжёлые пороки, сколачивали длинные лестницы, сооружали навесы для защиты от стрел. За всеми работами наблюдали Ярополк и Владимир. Оба знали толк в осадном деле и горели желанием первыми ворваться в Чернигов.

Изяслав накануне штурма безобразно напился хмельного мёда. Поэтому он был сам не свой, когда спозаранку запели боевые трубы и пешие полки устремились к валам и стенам Чернигова. У киевлян всем заправлял воевода Коснячко.

Конные торки и берендеи гарцевали невдалеке от ворот Чернигова на случай вылазки осаждённых.

Смоляне и переяславцы, прикрываясь щитами, швыряли в ров вязанки хвороста, жерди и тонкие брёвна. Около сотни воинов пытались придвинуть к воротам таран, укрытый дощатым навесом. Тут же крутился на коне нетерпеливый Владимир, невзирая на град стрел, летящих с башен.

Всеволод Ярославич кричал до хрипоты, видя, как ломаются лестницы и его ратники падают с огромной высоты в наполовину засыпанный ров. Ему казалось, что в действиях осаждающих нет стремительности, слаженности и напора. А когда черниговцы произвели вылазку за городскую стену и подожгли таран, Всеволод Ярославич и вовсе рассвирепел. Он устремился в сечу, не думая об опасности и не обращая внимания на то, много ли гридней последовало за ним.

В сече Всеволод внезапно столкнулся лицом к лицу с боярином Алком. Тот не растерялся, перехватил поудобнее боевой топор и треснул Всеволода обухом прямо в лоб.

У Всеволода подкосились ноги, в глазах у него потемнело.

Падая наземь, Всеволод расслышал торжествующий голос Алка:

– Получи от меня удар на память, княже!

Опамятовался Всеволод у себя в шатре, куда его принесли с поля битвы верные телохранители.

Возле постели сидел Изяслав с потерянным видом.

Едва Всеволод открыл глаза, как Изяслав принялся жаловаться ему на неудачу. Мол, черниговцы бьются, как звери, не дают ни лестницы к стенам приставить, ни таран к воротам подкатить.

– Полторы сотни воинов потерял я убитыми, – сокрушался Изяслав, – а покалеченных и того больше. До самой темноты ратники мои мёртвых и раненых из городского рва вытаскивали.

– А ты думал, черниговцы сечи с нами убоятся? – проворчал Всеволод, делая попытку подняться с ложа. – Иль полагал, что черниговцы в битве сущие младенцы?

Подоспевшие слуги и лекарь убедили Всеволода не вставать с постели.

– Не забывай, брат, кто княжил в Чернигове до меня, – продолжил Всеволод, морщась от боли в висках. – Святослав сделал из черниговцев отменных воителей и град свой укрепил лучше некуда: рвы Чернигова глубоки, стены высоки и прочны, башни неприступны.

– Да уж, – согласился Изяслав, – не пожалел Святослав дубовых брёвен для стен и башен черниговских. В крепостном строительстве он всегда был изощрён.

Изяслав заговорил было о том, что завтра нужно сделать передышку: похоронить убитых, исправить поломанные лестницы, сколотить новый навес и таран…

Однако Всеволод был решительно против всякого промедления.

– Завтра с самого раннего утра надо на приступ идти, брат, – сказал он. – Медлить нельзя! Коль нагрянут Олег с Борисом, то окажемся мы меж двух огней.

– Ты к завтрему от раны не оправишься, брат, – заметил Изяслав.

– Владимир за меня промыслит, – стоял на своём Всеволод. – Я на него полагаюсь, как на самого себя.

Но и следующий день не принёс успеха осаждающим. Черниговцы забрасывали их горшками с горящей смолой, лили со стен крутой кипяток, поражали стрелами. Дабы враги не подожгли деревянные стены и башни Чернигова, осаждённые постоянно поливали их водой или вывешивали на заборолах сырые кожи.

В отчаянных штурмах прошло несколько дней.

Надежды Изяслава и Всеволода на скорое взятие Чернигова таяли одна за другой.

Наконец долгожданное свершилось. Смолянам удалось выбить черниговцев с воротной башни. Для развития успеха все прочие полки осаждающих ринулись на штурм восточной стены. Стена была преодолена, и битва перекинулась в город. Однако торжество осаждающих было недолгим. На узких городских улицах они не могли использовать своё численное превосходство. Черниговцы с мужеством отчаяния защищали каждый переулок, каждый дом. Сражение продолжалось весь день и всю ночь.

Осаждающие ценой невероятных усилий захватили полгорода, но до полной победы было ещё далеко.

Изяслава ранило стрелой в ногу. Дружинники вынесли его в безопасное место, живо разыскали лекаря. Вместе с лекарем пришёл Всеволод, узнавший о ранении брата.

Лекарь уже извлёк стрелу из раны и был занят тем, что пытался остановить кровь, когда перед Изяславом, сидевшим прямо на земле у бревенчатой стены какого-то покосившегося дома, появился Коснячко.

– Что хочу сказать, княже, – утирая пот со лба, сказал воевода. – Эдак мы половину войска покладём в Чернигове, а ведь нам ещё предстоит с князьями-изгоями сражаться. И грядущая сеча, полагаю, будет похлеще нынешней.

– Ты это к чему? – морщась от боли, произнёс Изяслав. – Не останавливаться же на полпути.

– Завершать начатое, конечно, надо, княже, – продолжил Коснячко, – токмо я предлагаю не губить понапрасну воинов наших и одолеть черниговцев огнём. Сегодня ветер дует нам в спину. Коль запалить несколько домов, то огонь живо распространится по всему Предгородью. Черниговцам ничего не останется, как в детинце спасаться. Верное дело говорю, княже.

При этом Коснячко старался не встречаться взглядом со Всеволодом, поскольку знал, что в случае победы Чернигов тому достанется. Всеволод нахмурил брови, ему совсем не хотелось получать во владение выжженный город.

Изяслав даже не стал спрашивать мнение брата.

– Поджигай! – рявкнул он, махнув рукой Коснячко. – Да не жалей огня, воевода. Пущай град этот проклятый уйдёт на небеса вместе с дымом!

Чернигов запылал. Море огня, разлившееся по обоим берегам Стрижени, поглотило плотно застроенные кварталы ремесленников и купцов. Кое-где загорелась и внешняя крепостная стена, на которую падали раскалённые головешки и разносимые ветром горящие клочья, оставшиеся от домашнего скарба.

Черниговцы вместе с семьями бежали во Внутренний город, представлявший собой тройную крепость на холме. Это был собственно детинец, где возвышались главные храмы Чернигова и стоял княжеский дворец. С северной стороны к детинцу примыкал Окольный град, застроенный хоромами бояр и имевший стену, отделявшую его от Предгородья. С запада с детинцем соседствовал Третьяк – третья крепость, также обнесённая бревенчатой стеной с башнями. На Третьяке возвышался всего один храм, еле заметный среди высоких боярских теремов.

Помимо вала и стен крепость на холме была защищена широким рвом, наполненным водой из Стрижени, поэтому огонь не перекинулся на Верхний город.

Стоя на верхней площадке высокой бревенчатой башни, укрытой кровлей, как шлемом, черниговские воеводы глядели через бойницы на разгул огненной стихии и негромко переговаривались:

– До чего мы дожили! Русские князья Чернигов жгут!

– Святослав-то небось в гробу переворачивается.

– Где же Олег с Борисом?

Последний вопрос предназначался Веремуду, который был душой всей обороны.

Веремуд ответил с твёрдым убеждением в голосе:

– Придут. И отомстят лютой местью дядьям своим за содеянное. Помяните моё слово, бояре.

Черниговские ковуи откликнулись на призыв Олега встать под его знамёна, дабы отстоять Чернигов для потомков Святослава Ярославича. В свою бытность черниговским князем Святослав Ярославич никогда не обделял предводителей ковуев почестями и военной добычей. В войске Святослава ковуи участвовали во многих походах, тогда-то они и пригляделись к Олегу и Борису.

Ковуями русичи называли ясов, некогда пленённых Ярославом Мудрым и Мстиславом Храбрым во времена кубанских походов. Всех пленных ясов вместе с семьями Мстислав Храбрый, тогдашний властитель Чернигова, расселил в обширной лесостепи в междуречье Сейма и Остра. Таким образом, ковуи служили щитом для Черниговских земель от половецких набегов из Степи наподобие киевских торков и берендеев, расселённых вдоль пограничной реки Рось.

Ковуи выставили полторы тысячи всадников.

В Посемье Олегу и Борису удалось набрать пять тысяч пеших ратников. В основном это были смерды и ремесленники из городов, вооружение которых состояло из топоров на длинной рукоятке, копий с широким наконечником, тяжёлых дубин и коротких засапожных ножей. Лишь немногие в этой спешно собранной пешей рати имели щиты, шлемы и кольчуги. Столь успешный набор объяснялся просто: Борис сразу выдавал ратникам плату по гривне на человека, обещая в случае победы над дядьями ещё по две гривны каждому воину. За погибших в грядущей сече их деньги могли получить родственники.

Во главе пяти тысяч пехоты и трёх с половиной тысяч конницы Олег и Борис устремились к Чернигову с юга, где степное раздолье позволяло их воинству двигаться скорым маршем, развернувшись в боевой порядок. Такой тактики всегда придерживались половцы.

Поскольку Олег и Борис повсюду на своём пути продолжали сыпать деньгами, призывая смердов и боярскую челядь в своё войско, слух об их щедрости распространялся по городам и весям с неимоверной быстротой. Кое-где вольные смерды снимались с места целыми деревнями и, вооружившись чем попало, спешили встать под стяги князей-изгоев.

До рати, осаждающей Чернигов, слух о войске Олега и Бориса докатился, перемешавшись с домыслами и кривотолками. Люди поговаривали, будто у князей-изгоев в войске не меньше тридцати тысяч воинов. Будто к ним опять примкнули половцы, так что конницы у них около десяти тысяч.

– Что делать будем, брат? – оробел Изяслав.

– Надо немедля выступать навстречу Олегу и Борису, – не раздумывая сказал Всеволод. – Коль встретим изгоев здесь, под Черниговом, боюсь, не одолеем мы их. Черниговцы к ним на помощь из-за стен выйдут. И окажемся мы, брат, как мясо в котле между огнём и крышкой.

Изяслав не стал спорить с братом, хотя первым его желанием было спешно отступить в Киев, чтобы там дождаться зимы. Затем продолжить войну с ретивыми племянниками, когда половцы уйдут на зимние стоянки.

Дабы сбить с толку осаждённых черниговцев, братья Ярославичи подняли войско посреди ночи и, соблюдая тишину, двинулись к речной переправе.

За Десной расстилались холмистые равнины, местами пересечённые маленькими речками и глубокими оврагами. Лесные дубравы заступали путь войску, болотистые низины встречали ратников гомоном перелётных птиц, собравшихся в тёплые края.

Ранним октябрьским утром воинство Олега и Бориса после ночёвки миновало городок Уненеж. На первом же переходе у села Нежатина Нива князья-изгои наткнулись на полки Изяслава и Всеволода. Здесь, в тридцати верстах от Чернигова, две враждебные рати изготовились к битве.

Борис, находившийся в головном отряде, ворвался в село, опрокинув и рассеяв торческую конницу, стоявшую заслоном возле крайних изб. Торки бежали столь стремительно, что бросили своих раненых и боевой стяг. Олег, полагая, что дядья попытаются отбить село обратно, подтянул к Нежатиной Ниве пешие и конные полки, развернув их так, что село оказалось у них за спиной.

Однако Изяслав и Всеволод не торопились начинать сражение, желая дать своему войску передышку после утомительного перехода. К тому же они увидели, что пехоты и конницы у князей-изгоев не так много, как о том ходили слухи. Изяслав и Всеволод опасались, что где-то поблизости может скрываться половецкая орда. Потому-то они предпочли отступить от села, невдалеке от которого стоял стеной густой лес, расположив свои полки на равнине, став спиной к извилистой речке Либуше.

– Пущай племянники думают, что мы робеем перед ними, – молвил Всеволод. – Надо вынудить их действовать опрометчиво.

– Не дай Бог, в том лесу половцы затаились иль Роман со своей дружиной, – обеспокоенно бормотал Изяслав, вглядываясь в лесную чащу, расцвеченную пурпурно-жёлтой осенней листвой. – Что-то больно храбро ведут себя изгои. Не иначе, чувствуют за собой крепкую силу.

– Потому и не следует нам лезть на рожон, – сказал Всеволод. – Терпением да умением одолеем племянников, даст Бог.

Допросив пленных торков, Олег собрал военный совет.

– Против нас стоит шестнадцать тысяч пехоты да конницы шесть тысяч, – начал он. – Думаю, не совладать нам с такой силой. А посему предлагаю договариваться с дядьями миром. Полагаю, видя нашу решимость добиться своего, Изяслав и Всеволод уступят нам Чернигов доброю волей.

Лишь Регнвальд поддержал Олега, все прочие воеводы настаивали на сражении.

– Нельзя идти на попятный, княже, – сказал Гремысл. – Смерть Глеба, брата твоего, требует отмщения. Пехоты у нас, конечно, меньше, зато конница наша гораздо лучше, чем у дядей твоих. Будем действовать наскоками и расстроим войско Ярославичей. Отец твой покойный многочисленности вражеской никогда не страшился. Вспомни битву с половцами на реке Сновь.

– Я другую битву помню, воевода, – мрачно промолвил Олег. – Битву на Альте и тоже с половцами. Тогда мы еле ноги унесли.

– О чём ты говоришь, брат! – воскликнул Борис. – Чтобы я стал просить Изяслава о мире, никогда не будет этого! Изяслав повинен в смерти моей матери, на нём кровь Глеба. Этого выродка я убью собственной рукой! Чего мы медлим? Пора трубить в трубы!

– Одумайся, брат, – возразил Олег. – Против нас стоят четыре князя. Из них двое, Владимир и Ярополк, воители отменные, ты сам это знаешь. Да и Всеволод Ярославич не робкого десятка. Без черниговцев нам сечу затевать нельзя.

– Вот именно, – хмуро вставил Регнвальд.

Однако Борис, опьянённый лёгкой победой над торками, ничего не желал слышать.

– Коль ты робеешь, – сказал он Олегу, – то будь в стороне и наблюдай за битвой. Я один пойду на них. Сила войска не во множестве, но в храбрости.

Воеводы, воодушевлённые Борисом, дружной разноголосицей поддержали его бесстрашный порыв. Громче всех высказывались за битву Гремысл и Албек, военачальник касожской дружины.

– Будь по-вашему, други, – уступил Олег. – Я центр возглавлю. Тебе, Албек, поручаю правое крыло. Тебе, Борис, даю левое. И да поможет нам Господь!

Было 3 октября 1078 года.

Солнце ещё не достигло зенита, когда со стороны Нежатиной Нивы по скошенным лугам и чёрным пажитям двинулись на рысях конные дружины. Среди частоколов копий грозно реяли стяги. На солнце блестели щиты и шлемы. Заметно отстав от конницы, серой массой двигалась пешая рать, длинные шеренги которой растянулись почти на полверсты. Дружинники Олега, сдерживая коней, гарцевали в центре рядом с пешцами. Вместе с Олеговой дружиной находился Гремысл с сотней Глебовых гридней. Всего в центральном полку было около семи с половиной тысяч пехоты и конницы.

У Албека на правом крыле развернулись в боевом порядке девятьсот касожских всадников и шестьсот конных ковуев. У Бориса на левом крыле изготовились к сече восемьсот его дружинников и тысяча ковуев.

На другом конце обширной равнины у самой реки пришли в движение конные и пешие полки Изяслава и Всеволода. Покачивались в такт движению пешцев поднятые кверху длинные копья, ярко алели в лучах солнца овальные, заострённые книзу щиты, трепетали на ветру красные плащи всадников. Даже издали войско братьев Ярославичей выглядело грознее и внушительнее, нежели воинство их племянников.

В центре находился большой великокняжеский полк, в котором плечом к плечу с киевлянами стояли также туровцы и белгородцы. Перед полком Изяслава Ярославича в челе боевого построения заняли место волыняне во главе с Ярополком Изяславичем. На правом крыле расположились переяславцы во главе со Всеволодом Ярославичем, там же встали конные торки и берендеи. Левое крыло занял Владимир Всеволодович со своими смолянами.

Боевые трубы в полках братьев Ярославичей ещё не закончили свою перекличку, когда вражеская конница уже обрушилась на их фланги.

Смоленская дружина под натиском касогов подалась назад и смешалась с пешим смоленским полком. Стяг Владимира несколько раз падал наземь, но вновь и вновь вздымался над яростной круговертью из блистающих на солнце мечей, топоров, щитов и копий. Смоляне изо всех сил пытались сдержать касогов, но всё же шаг за шагом отступали к топкому речному берегу, заросшему камышом.

Дружина Бориса сшиблась с конницей берендеев, рядом ковуи рубились с конниками-торками.

Олег, желая усилить атаку, повёл своих дружинников и Глебовых гридней на волынскую дружину Ярополка Изяславича.

«Коль удастся опрокинуть Ярополкову дружину, то при отступлении волыняне непременно смешаются с Изяславовым полком, – думал Олег. – А наши пешцы загонят недругов в реку. Тогда победа будет наша!»

Однако волыняне стояли крепко, не уступая Олеговой дружине в храбрости.

Олег сразил одного волынского дружинника, сбил с коня другого, ранил третьего… Вдруг перед ним мелькнул знакомый щит. В следующий миг Олег узнал Ярополка, белый конь под которым тряс головой и скалил зубы.

Ярополк на миг задержал занесённый над головой меч: он тоже узнал Олега.

О чём подумал сын Изяслава в этот миг? Дрогнуло ли у него сердце при мысли, что он поднял меч на своего двоюродного брата?

Олег не заметил в глазах Ярополка ненависти и решил, что тот не станет с ним сражаться.

Однако Олег ошибся. Ярополк ударил его мечом, целя в шею. Зазевавшийся Олег с трудом отбил опасный удар. Регнвальд, подоспевший на выручку к Олегу, нанёс сильный удар копьём в грудь Ярополку прикрытую щитом. Ярополк с трудом удержался в седле.

– Ворон считаешь, княже! – рявкнул Регнвальд на Олега.

Понукая коня, Олег устремился к Ярополку, желая расквитаться с ним, но того заслонили телохранители. В схватке с гриднями Ярополка Олег получил две лёгкие раны, но и сам сумел ранить двоих противников. Сражавшийся рядом с Олегом Регнвальд поразил мечом волынского воеводу.

Неизвестно, что послужило сигналом к бегству Ярополковой дружине, то ли гибель воеводы, то ли большое число убитых и раненых, но только вдруг всё разом переменилось. Только что Олег видел перед собой щиты волынян и их сверкающие мечи. И вот уже перед ним мелькают разномастные крупы вражеских лошадей, развеваются на скаку длинные лошадиные хвосты. Бегство волынян было стремительным. Сплочённая дружина Ярополка разлетелась, рассыпалась, подобно брызгам, по широкому полю. Гулкий топот сотен копыт заглушал торжествующие крики победителей.

«Теперь черёд Изяслава! – Олег вглядывался вперёд, туда, где виднелось чёрное великокняжеское знамя. – Токмо бы Всеволод не разгадал наш замысел. Токмо бы касоги выстояли против смолян!»

Киевская дружина устремилась на помощь волынянам, но внезапно киевские конники очутились между бегущими берендеями и наступающей дружиной Олега. Берендеи в панике расстроили конные сотни киевлян, а за ними следом, подобно вихрю, нагрянула дружина Бориса. Киевляне оказались между двух огней. Изяслав сражался впереди своих гридней, совершенно не сознавая, что происходит вокруг, куда ему надлежит пробиваться.

Олегу казалось, что нужно ещё одно усилие – и враг будет окончательно разбит. Олег видел, что дружинники Бориса в ясских шлемах сминают и опрокидывают киевских всадников, что знамя Бориса с красным трубящим ангелом находится в самом пекле битвы.

Неожиданно возле Олега оказался ковуй на взмыленном коне.

– Вай-уляй! Беда, князь! – выкрикнул он, с трудом удерживая на месте своего горячего скакуна. – Борисби убит!

У Олега сердце замерло в груди.

– Что ты мелешь, негодяй! – закричал он, не желая верить услышанному. – Не может этого быть! Не верю. Нет! Нет!..

– Клянусь душами предков, я не лгу, князь, – воскликнул гонец. – Алхаз-бей сообщает тебе: Борисби мёртв.

– Не поверю, пока не увижу тело Бориса, – рявкнул Олег. – Где Алхаз-бей?

Гонец махнул рукой туда, где шла отчаянная сеча. Звенели мечи, дыбились кони, с громким треском ломались копья… Киевляне и часть волынян стояли насмерть против обступивших их врагов.

Олег и его гридни поскакали вслед за гонцом. В голове Олега стучала одна мысль: «Неправда! Борис не умер. Он не мог умереть! Не мог!»

Бунчук Алхаз-бея был воткнут в землю чуть в стороне от звенящего железом огромного скопища всадников. Полтора десятка лучников стояли полукругом возле бунчука с луками и стрелами, взятыми на изготовку. Здесь же находился Алхаз-бей в блестящей кольчуге, с саблей на поясе. Несколько его телохранителей держали под уздцы гривастых лошадей.

– Где Борис? – крикнул Олег, спрыгнув с коня.

Алхаз-бей молчаливым жестом указал Олегу на тело под красным плащом, лежащее на траве в центре полукруга, образованного спешенными ковуями.

Расталкивая ковуев, Олег бросился к неподвижному телу под плащом в полной уверенности, что красная ткань укрывает кого угодно, но только не Бориса. Олег сдёрнул плащ с неподвижного тела и застыл, поражённый увиденным. Перед ним лежал мёртвый Борис.

Голова Бориса была размозжена ударом топора, один глаз полностью вытек. Но всё же его можно было узнать.

Олег упал на колени и, прижав к лицу безжизненную руку Бориса, зарыдал в голос. Он обливался слезами и горько стонал, проклиная судьбу, Господа и Изяслава. Всё зло в мире в эти мгновения казалось Олегу ничем по сравнению со смертью Бориса. Все пережитые несчастья показались ему пустяком в сравнении с этой ужасной бедой. До сего мига Олег и не подозревал, до какой степени ему был дорог Борис. Под ним словно выбили опору, а в нём самом умерла радость жизни.

Услышав слова Регнвальда о том, что переяславская дружина мчится на выручку к киевлянам, Олег резко выпрямился. На его лице, враз постаревшем, отпечатались гнев и неистовая жажда мести.

Приказав Алхаз-бею увезти тело Бориса в безопасное место, Олег собрал своих воинов и тех ковуев, которые оказались поблизости, чтобы ударить на переяславцев.

– В плен никого не брать, тем паче Изяслава и Всеволода! – приказал Олег, вынимая меч из ножен. – Рубить всех без пощады!

Регнвальд был поражён той безудержной смелостью, с какой Олег ворвался в самую гущу врагов. Переяславцы были опытными рубаками, им хотелось отомстить за своё поражение на Сожице, поэтому упорства и жестокости было в избытке с обеих сторон.

После каждого точного удара мечом Олег приговаривал с мстительным торжеством:

– За Бориса!.. За Глеба!..

Княжеские гридни падали с коней один за другим, а Олега не брали ни меч, ни топор, ни копьё. Словно заговорённый, Олег прорубался к стягу переяславцев, видя поблизости от него позолоченный шлем Всеволода Ярославича.

Внезапно между Всеволодом и рвущимся к нему Олегом оказался боярин Чудин, потерявший брата в битве на Сожице.

Чудин был силён, но грузен и неповоротлив. Дважды он едва не выбил Олега из седла. Наконец Олег, изловчившись, вогнал остриё своего меча Чудину в горло, и тот повалился на лошадиную гриву, захлебнувшись кровавой пеной.

Всеволод Ярославич что-то кричал своим воеводам, как вдруг он осёкся на полуслове. Перед ним возник Олег, весь забрызганный кровью, со щитом, утыканным стрелами.

Всеволода поразил не столько вид Олега, сколько его взгляд, свирепый и безжалостный. Впервые в жизни Всеволод Ярославич ощутил холодок страха в своей груди.

В поединке между дядей и племянником все преимущества были на стороне последнего. Олег был не просто моложе и выносливее, он был гораздо ловчее, а понесённая утрата лишила его страха смерти. В Олеге жила лишь неутомимая жажда мести.

После нескольких ударов клинком Олег выбил меч из руки Всеволода. Затем Олег зарубил Всеволодова коня, который с предсмертным ржанием повалился на землю вместе с седоком. Олег ткнул падающего Всеволода мечом в грудь, но прочный греческий панцирь выдержал этот разящий удар.

Регнвальд убил знаменосца переяславской дружины. Стяг Всеволода упал наземь под ликующий вой ковуев. Переяславцы, не выдержав, повернули вспять. Вместе со своими воинами бежал и Всеволод, успев вскочить на какую-то лошадь, оставшуюся без седока.

Олег не участвовал в преследовании переяславцев. На него вдруг навалилась неимоверная усталость. Он сидел в седле с поникшими плечами, бессильно опустив руки и склонив голову на грудь.

К Олегу подъехал Регнвальд, осторожно тронул его за плечо.

– Князь, ты не ранен? – участливо спросил варяг. – Что с тобой, князь?

Олег поднял голову, по его щекам катились слёзы.

– Бориса больше нет… – прерывающимся голосом произнёс он. – Его нет больше…

Регнвальд встряхнул Олега за руку:

– Полно, княже. Не время лить слёзы. Погляди туда!

Регнвальд указал Олегу на наступающую пехоту киевлян и переяславцев. В грозном шествии вражеских пеших полков с низко опущенными копьями и сомкнутыми щитами чувствовалось что-то грозное и неотвратимое.

Навстречу пешим полкам Изяслава и Всеволода, сжимая в руках топоры и дубины, двигались нестройные толпы смердов, шеренги которых лишь кое-где были прикрыты щитами.

Олег приказал трубить в трубы, желая вернуть свою конницу, увлёкшуюся преследованием бегущих вражеских конников. Надлежало спешно провести перегруппировку сил перед надвигающейся неприятельской пехотой.

Хриплые протяжные звуки трубных сигналов прокатились над полем битвы.

Неожиданно к Олегу примчался гонец от касогов с известием, что в сече со смолянами пал касожский князь Албек.

Олег отправил на правый фланг Регнвальда, чтобы тот возглавил касожскую дружину.

Между тем пешие полки сошлись грудь в грудь. Долго было неясно, чья сторона одолевает. Смерды под стягами князей-изгоев, стремительно наступая, столь глубоко вклинились всей своей массой в великокняжеский пеший полк, что едва не рассекли его надвое. У киевлян в первые же минуты сражения погиб тысяцкий. Сотники, не слыша его приказов, растерялись. А тут ещё, поддерживая своих пешцев, сбоку ударили по киевлянам черниговские ковуи и Борисова дружина. Первыми не выдержали туровцы и скопом побежали к реке под градом ковуйских стрел.

Изяслав, увидев отступление своих ратников, послал Коснячко остановить беглецов. А сам слез с коня и на усталых негнущихся ногах направился к пешим сотням белгородцев, которые торопливо заполняли брешь в боевом построении после бегства туровцев.

Изяслав шёл и сердито размахивал руками, жестами показывая военачальникам, как надо выстраивать ратников. Подле великого князя находились лишь трубач и оруженосец, который вёл в поводу Изяславова скакуна под красной попоной.

Вдруг, как из-под земли, возникли два всадника, на островерхих шлемах которых трепетали чёрные пучки из лошадиных грив. Это были воины из Борисовой дружины.

Один из наездников с ходу зарубил топором Изяславова оруженосца, другой же поразил копьём самого великого князя. Это произошло перед самым строем белгородцев так внезапно, что никто не успел прийти на помощь Изяславу. Дротики полетели во вражеских всадников, когда оба наездника повернули коней и поскакали прочь.

Изяслав, услышав приближающийся топот копыт и предсмертный вскрик своего оруженосца, успел обернуться и узнал того, чьё копьё ударило его в бок, пробив панцирь. Это был его бывший постельничий Людек.

«Вот подлый лях! – подумал Изяслав, лёжа на земле и чувствуя, как силы покидают его. – И он тоже с изгоями. Все мои недруги к изгоям подались!»

Когда подоспели лекари, Изяслав был уже без сознания. Так, не приходя в себя, Изяслав и умер на пятьдесят четвёртом году жизни.

Сражение продолжалось до глубокого вечера. Почти вся Олегова пешая рать полегла на берегу речки Либуши, стиснутая с трёх сторон многочисленными полками смолян, киевлян, волынян и переяславцев. В битве пали почти все Олеговы воеводы, в том числе и Гремысл.

Видя, что всё кончено, Олег велел трубачам дать сигнал к отступлению. Остатки конных Олеговых дружин и немногочисленные его пешцы, вырвавшиеся из окружения, укрылись в лесу за Нежатиной Нивой. У победителей не осталось сил, чтобы преследовать разбитого врага.

Сокрушительное поражение у Нежатиной Нивы не было до конца осознано Олегом. Смерть Бориса – вот что мучительной занозой сидело в его душе, не давая ему успокоения.

Дабы вернее уйти от преследования, Олег распустил пешцев и ковуев. С оставшейся немногочисленной конницей он переправился через реку Сейм, двигаясь в северо-восточном направлении. Олег верно рассудил, что Всеволод Ярославич и его воеводы станут разыскивать его своими дозорами на дорогах, ведущих на юг в степи. Искать Олега к северу от Сейма Всеволод Ярославич не догадается.

Добравшись до Путивля, Олег решил похоронить тело Бориса в тамошнем Богоявленском соборе, единственном каменном храме в городе.

Местный архиерей и весь соборный причт с траурными молитвами и песнопениями установили гроб с телом Бориса в наскоро сооружённом склепе, положив сверху тяжёлую каменную плиту.

Регнвальд торопил Олега с отъездом, но тот и слышать об этом не хотел, покуда на плите, под которой навеки упокоился Борис, не будет высечена надгробная надпись. Олег долго выбирал каменотёса из всех имевшихся в Путивле. Наконец он остановил свой выбор на семидесятилетнем Рагуиле.

Рагуил был сед и костляв. У него были длинные волосы, перетянутые на лбу тесёмкой, окладистая белая борода, длинные усы. Во всех движениях Рагуила сквозила неторопливость, а в его суждениях звучали мудрость и основательность.

Гордый доверием князя, сына самого Святослава Ярославича, Рагуил не стал даже торговаться по поводу оплаты за свой труд, хотя и слыл в Путивле скрягой.

Все три дня, покуда Рагуил трудился над надгробной надписью, Олег находился вместе с ним в храме. Там же он и трапезничал, повелев слугам приносить еду и питьё под своды собора для него и каменотёса.

В беседах с Рагуилом Олег находил некое душевное успокоение. К собственному удивлению, именно от Рагуила услышал Олег ответы на многие вопросы, издавна не дававшие ему покоя. Рагуил не стал скрывать от Олега, что он лишь для вида носит крестик на шее, на деле же он тайно поклоняется древним славянским богам.

«Ибо эти боги сотворили мир в его первозданной красе, – молвил Олегу седоусый каменотёс, – они же истинные покровители Руси испокон веку».

Однажды Олег спросил у Рагуила, когда они отдыхали после сытной полуденной трапезы у распахнутых настежь дверей храма, почему жизнь людей на Руси такая неспокойная.

– Иные из русичей живут далече от Степи и не терпят зла от половцев, но даже и в лесных дебрях нет у них спокойного житья, – сказал Олег. – Вот я – князь, а вынужден скитаться на чужбине и обнажать меч на родичей своих, поступивших со мной несправедливо. И покойный Борис, брат мой, ту же несправедливость претерпел. И мой старший брат Глеб тоже сгинул, как изгой, в чудских лесах. А ведь когда был жив мой отец, то у меня и братьев моих была совсем другая доля. Кто отмеряет каждому человеку, смерду ли, князю ли, радостей и горестей в его жизни? Творец мира? Иль всяк человек сам повинен в своих бедах?

Олег задержал свой пытливый взгляд на спокойном морщинистом лице каменотёса.

Рагуил помолчал, потом ответил:

– Расскажу я тебе, князь, одну притчу. Услышал я её от своего отца, а тот – от своего.

Выткал бог Сварог[87] нити жизней людских и прилёг вздремнуть. И была жизнь человеков пряма, как лунный свет, и долга, как ветра путь. Токмо недолго так было. Прибежал котёнок-озорник, заигрался в тех нитях и скатал их в клубок. Опечалился бог Сварог, отец земли и неба. Созвал он сорок волхвов-ведунов и повелел им тот клубок распутать по ниточке. Доныне гадают ведуны, как распутать его, и не могут дознаться. Потому-то и перепутана жизнь на Руси, вкривь и вкось вихляется.

Рагуил печально вздохнул и добавил:

– Вот так-то, князь.

Олег задумался. Неглупы были его предки, коль ещё с языческих времён подметили, что доля человека, хоть бедного, хоть богатого, на удивление изменчива. Смысл древней притчи удивил Олега столь простым обоснованием всех бед и извечных распрей на Руси.

«Стало быть, в том клубке Свароговом и моя нить жизни затерялась, – подумал Олег. – Моя жизненная нить затерялась, а у Бориса и Глеба жизненные нити уже оборвались… Как всё в этом мире просто и одновременно непросто!»

Наконец резец каменотёса сделал последний штрих на надгробной плите. Надпись на камне гласила:

«Здесь покоится благоверный внук Ярослава Мудрого, Борис Вячеславич. Сей храбрый князь сложил голову, добиваясь лучшей доли. Было это в лето 6586-е[88] октября третьего дня. Пусть нет на свете Справедливости, зато есть на свете Доблесть».

Перед тем как выступить из Путивля, Олег поклялся над могилой Бориса вернуться и отомстить Всеволоду Ярославичу лютой местью. Убийцу Изяслава Ярославича Олег одарил чем мог, назначил его воеводой и с отрядом молодых дружинников отправил в Муром к брату Ярославу. Олег рассчитывал на то, что Людеку удастся уговорить Ярослава выступить против Всеволода Ярославича. И когда Олег будущим летом вновь придёт на Русь, Ярослав будет ждать его с конными и пешими полками.

С оставшимся немногочисленным войском Олег двинулся степным шляхом к Тмутаракани.

Весть о том, что дерзкие племянники-изгои попытались оружием добыть себе княжеские уделы, отняв их у своих дядей, прокатилась по всей Руси. Стало известно о побоище близ Нежатиной Нивы и в далёких вятичских лесах.

Когда Людек с дружиной объявился в Муроме, там уже было известно и о смерти Изяслава Ярославича, и о гибели Бориса, и о бегстве Олега в Тмутаракань, и о сожжённом Чернигове…

Ода встретила Людека и его воинов с почётом, несмотря на то что её сын Ярослав не скрывал своих опасений. Он полагал, что князья-победители могут потребовать выдать им Людека.

– Незачем было устраивать столь шумную встречу Олеговым дружинникам, – недовольно выговаривал Ярослав матери, оставшись с ней наедине. – Всеволод Ярославич может враз выгнать меня из Мурома, ведь он ныне первый князь на Руси. Я изгойствовать не хочу, матушка.

– Тебе надо быть более смелым, Ярослав, – осуждающе промолвила Ода. – Тебе уже двадцать четыре года, а ты всё на милость старших князей уповаешь. Разве Всеволод Ярославич всемогущ, как Бог? Он смертен, как все мы. Борис был всего на полгода тебя старше, но он не испугался бросить вызов самому Изяславу. Вот с кого следует брать пример, сын мой.

– И где теперь храбрец Борис? – насмешливо спросил Ярослав.

– А где теперь Изяслав? – холодно парировала Ода вопросом на вопрос.

– Коль примкнул бы я к Олегу и Борису, то наверняка сложил бы свои кости у Нежатиной Нивы, – проворчал Ярослав. – Чего они добились? Чернигов сожжён. Борис мёртв. Олег еле ноги унёс.

– Могло быть и так, что дядья ваши потерпели бы полный разгром, ежели бы Олег и Борис получили помощь ратную от тебя и Давыда, – заметила Ода. Она тут же презрительно добавила: – Но где вам отважиться на такое! Обликом вы оба в отца уродились, однако норовом пошли явно не в него.

Ярослав обиделся и долго не разговаривал с матерью. Избегал он и Людека, сразу почувствовав, что тот прибыл в Муром с намерением склонить его к войне со Всеволодом Ярославичем.

Ода же почти всё время проводила с Людеком, к которому она прониклась ещё бо́льшим уважением, узнав, что от его руки пал в сече ненавистный ей Изяслав Ярославич.

По убиенному Борису Вячеславичу, по воле Оды, в главном храме Мурома была совершена заупокойная литургия, на которую в полном составе пришли Людек и его дружинники. В основном это были люди покойного Глеба, лишь несколько человек были из Борисовой дружины.

На другой день было свершено поминальное молебствие в честь воеводы Гремысла, также павшего в битве у Нежатиной Нивы.

Ода всюду появлялась в траурном одеянии. Она настаивала на том, чтобы Ярослав и его гридни тоже облеклись в траур.

– Сделай хотя бы это, – выговаривала Ода сыну. – Отдай последние почести в память о тех, кто знал себе цену и предпочёл славную смерть изгойской участи. Полагаю, за это Всеволод Ярославич не лишит тебя стола княжеского.

Ярослав уступил матери, но при этом он продолжал упрекать её.

– К чему эти каждодневные траурные молебствия? – возмущался он. – Не проще ли было в одной литургии помянуть и Гремысла, и Бориса, и всех павших Олеговых дружинников?

– Мне кажется, ты предпочёл бы вовсе не вспоминать о павших храбрецах у Нежатиной Нивы, – рассердилась Ода. – Но я хочу, чтобы муромчане знали, за что сражались князья-изгои. Я хочу, чтобы муромчане видели, каких посмертных почестей удостоились те, кто не желал влачить несправедливую долю. И я верю, что Олег не смирится со своим поражением!

После таких бесед отношения Оды с сыном окончательно разладились.

Людек несколько раз пытался заговаривать с Ярославом о том, что Святославичам надлежит всем вместе выступить против Всеволода Ярославича, мол, только так они добьются для себя высоких столов княжеских.

– Мне высокого стола не нужно, – заявил Людеку Ярослав. – Мне довольно и Мурома. Я стою на том, чтоб столы высокие давались на Руси по старшинству и чтобы соблюдался закон Ярослава Мудрого.

Отчаявшись убедить Ярослава, Людек отправился в Ростов к Давыду в надежде склонить его к войне с новым киевским князем.

Давыд благосклонно выслушал Людека. В разговоре с ним Давыд выспрашивал, что намерен делать дальше Олег, поддержит ли его Роман в очередном походе на Русь, пойдут ли за Олегом половцы… Но более всего Давыда интересовало то, как отблагодарят его Олег и Роман, если он придёт к ним на помощь.

– Знамо дело, братья твои в долгу не останутся, – сказал на это Людек. – В случае победы над Всеволодом Ярославичем Олег сядет в Чернигове, Роман – в Переяславле. А ты, княже, можешь рассчитывать на Смоленск или Вышгород.

Однако Давыд остался недоволен таким раскладом.

– Передай моим братьям, боярин, что я согласен токмо на Чернигов, – заявил он. – Ведь я старше Олега и Романа, поэтому и стол черниговский по праву мне должен принадлежать.

Людек обещал Давыду донести его слова до Олега и Романа. Не задерживаясь долее в Ростове, Людек вернулся в Муром и стал собираться в путь до Тмутаракани, видя явное отчуждение к себе со стороны Ярослава. Людек полагал, что ему надлежит быть там, где готовятся к войне, нежели здесь, где её страшатся.

В последний вечер перед выступлением Людека из Мурома к нему в покой пришла Ода. Княгиня держала в руках бумажный свиток с восковой печатью на красном шнуре.

Ода положила свиток на стол и промолвила:

– Это моё письмо к Олегу. Постарайся доставить его в сохранности, друг мой.

– Не беспокойся, княгиня, – сказал Людек. – Олег непременно получит твоё послание.

– И ещё, – добавила Ода, – скажи Олегу, что он может рассчитывать на помощь Ярослава. Пусть токмо Олег упредит нас, когда его ждать на Руси.

Людек изумлённо взглянул на Оду:

– Прости, княгиня, но Ярослав молвил мне совсем иное…

– Знаю, боярин, – прервала Ода Людека. – Поверь мне на слово. Душа у моего сына из теста. Ныне Ярослав объят робостью, но к весне я сумею вылепить из него храбреца. Так и передай Олегу.

Всеволод Ярославич сел на киевский стол сразу после погребения Изяслава Ярославича.

Глядя на толпы киевлян, пришедших на похороны его брата, Всеволод не мог взять в толк, то ли скорбят жители Киева по Изяславу, то ли радуются его смерти. Во всяком случае, киевские бояре во время тризны[89] больше восхваляли Всеволода, нежели поминали добрым словом усопшего Изяслава.

Новый великий князь понимал, что победа у Нежатиной Нивы далась ему слишком дорогой ценой, что Олег и Роман не успокоятся, пока не уничтожат его или не погибнут сами.

Первым делом Всеволод Ярославич замирился с черниговцами, пообещав им восстановить выгоревшие кварталы Чернигова. Он даже пообещал боярам черниговским со временем дать им в князья Давыда Святославича. Пока же в Чернигове сел Владимир, любимый сын Всеволода Ярославича.

Святополка Изяславича новый великий князь оставил на новгородском столе. Ярополк Изяславич по-прежнему оставался на Волыни. Смоленск оставался во владении Владимира Всеволодовича вкупе с Черниговом. В Переяславль был назначен посадником воевода Ратибор. Давыда Святославича и его брата Ярослава Всеволод Ярославич до поры до времени решил оставить на прежних столах, то есть в Ростове и Муроме. Всё-таки подальше от Киева и Чернигова.

В наследство от Изяслава досталась Всеволоду ещё одна забота. В своё время, расплачиваясь с поляками за помощь при возвращении на киевский стол, Изяслав уступил Болеславу города по Бугу. За эти города воевал с поляками ещё покойный Святослав Ярославич и сумел присоединить их к Руси. Русским войском тогда верховодил Владимир Всеволодович. Он же впоследствии и заключал мир с Болеславом в городке Сутейске.

Всеволод Ярославич вознамерился вернуть Побужские земли обратно. Понимая, что поляки не уступят ему эти земли добровольно, он решил перевести воинственных братьев Ростиславичей на польское порубежье. Старшему из Ростиславичей – Рюрику – Всеволод дал город Перемышль на пограничной реке Сан. Средний из братьев – Володарь – сел князем в Галиче, взяв под свою руку Поднестровские земли. Младшего – Василько – Всеволод посадил князем в городе Теребовле, на одном из притоков Днестра.

Заодно Всеволод Ярославич надеялся обрести в Ростиславичах верных союзников на случай новой войны с Олегом Святославичем.

Кроме того, Всеволода Ярославича беспокоил воинственный полоцкий князь, который мог выгадать момент и ударить ему в спину. Всеслав Брячиславич мог также заключить тайный союз с Олегом и Романом, а этого Всеволод Ярославич страшился сильнее всего.

Зимой Всеволод Ярославич отправил в Полоцк целое посольство, желая урядиться о мире на долгие времена. Но хитрый Всеслав сразу разгадал замысел великого князя. Всеволоду Ярославичу был нужен не столько мир, сколько уверенность в том, что полоцкий князь не ополчится на него вместе с Олегом и Романом.

«Гладкие речи ты ведёшь, брат, – обращался Всеслав ко Всеволоду в своём письме. – Иль думаешь ты, что я успел забыть, как рати твои пытались взять Полоцк приступом. Иль полагаешь, что я забыл и простил тебе разорение Витебска. Я не первый день живу под этим грешным небом и всегда могу отличить искреннее намерение от потаённого умысла. Коль ты и впрямь, брат, желаешь заключить со мной вечный мир, тогда уступи мне Смоленск. На меньшее я не согласен!»

Всеволод читал и перечитывал послание Всеслава, словно пытался отыскать в нём некий тайный смысл. Послы, вернувшиеся из Полоцка, поведали Всеволоду, что Всеслав не стал даже разговаривать с ними, вручил им письмо и проводил в обратный путь.

Всеволод понимал, что уступить Смоленск Всеславу значило отрезать Киев от Новгорода. Утвердившись в Смоленске, Всеслав не только глубоко вклинился бы во владения Ярославичей, разделив их надвое, но и вышел бы к верховьям Оки и Волги. По этим рекам шла торговля с волжскими булгарами, с Персией и государствами Кавказа.

«Как видно, Всеславу мало прибылей от торговли с Западом, ему хочется и восточных купцов к себе заманить, – размышлял Всеволод. – Губа не дура! Однако, брат, слишком многого ты хочешь. Вот управлюсь с Олегом и Романом, доберусь и до Полоцка!»

Всю зиму Всеволод готовил войско для войны с непокорными племянниками.

По весне Всеволод наведался в Переяславль, дабы убедиться в боеготовности тамошней дружины. У великого князя состоялся серьёзный разговор с воеводой Ратибором.

– Совершенно ясно, княже, что Олег и Роман на Русь пожалуют и с немалым войском, – озабоченно молвил Ратибор. – Их могут поддержать как черниговцы, так и Давыд с Ярославом. Вполне может выступить на стороне изгоев и Давыд Игоревич, что в Каневе сидит, ведь он не откликнулся в своё время на призыв Изяслава. Также не следует забывать про полоцкого князя, который нам тоже враждебен…

Ратибор помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

– Ростиславичи не станут ополчаться на Олега и Романа, памятуя добро, сделанное им Святославом Ярославичем. Скажу больше, Ростиславичам дерзость изгоев более по сердцу, княже, нежели твоё стремление соблюдать наследование столов княжеских по Русской Правде. Хорошо, ежели Ростиславичи в стороне останутся, а коль не останутся?..

Ратибор сделал многозначительную паузу.

Всеволод Ярославич спросил напрямик:

– Ты думаешь, что мне не совладать с изгоями, ежели Ростиславичи встанут на их сторону. Так?

– Ты сам видел у Нежатиной Нивы, княже, каков воитель Олег Святославич, – сказал Ратибор. – Были бы с Олегом половцы, разметал бы он всё наше войско, как мякину! Олег не повторит прежней своей ошибки, можешь мне поверить, княже.

– Я соберу ратников со всей Киевской земли: из Вышгорода, Турова, Василёва, Белгорода, Овруча… – решительно промолвил Всеволод. – Торков и берендеев призову под свои стяги. Переяславцы за меня все скопом встанут. Ярополк Изяславич волынян приведёт. Сын мой Владимир придёт со смоленскими полками. Как-нибудь одолеем Олега и поганых!

– Самое верное, княже, это не доводить дело до битвы, – понизив голос, проговорил Ратибор. – Удача – птица переменчивая. Коль Олег с Романом проиграют сражение, то для них это будет всего лишь неудачное вторжение. Мы же в случае поражения потеряем всё. Поразмысли над этим, княже.

– Да уж поразмыслил! – рассердился Всеволод. – Миром мне с племянниками никак не разойтись, остаётся – война.

– Воевать можно не токмо мечами, но и деньгами, княже, – со значением произнёс Ратибор. – У тебя же тесть – хан половецкий. Отправь к нему гонцов, пусть твой тесть тайно сошлётся с лукоморскими ханами. Нехристи жадны до золота, на этой жадности и играть надо. Нужно пообещать ханам большой куш за убийство Олега и Романа. А уж ханы постараются, княже, принесут тебе их головы на подносе!

Обдумав сказанное Ратибором, Всеволод Ярославич так и сделал. Посланцы из Киева разыскали в приднепровских степях орду хана Терютробы и передали ему тайное послание от великого князя.

Хан Терютроба гордился своим родством со Всеволодом Ярославичем. Его дочь стала женой Всеволода Ярославича, когда тот был переяславским князем, а ныне зять Терютробы стал великим князем киевским. Зная, что на Всеволода точат мечи самые воинственные из сыновей покойного Святослава Ярославича, и опасаясь, как бы Святославичи не одолели великого князя в этой непримиримой распре, Терютроба со всем рвением взялся за осуществление подкупа лукоморских ханов. Именно на них опирался Олег в своём прошлогоднем походе на Русь.

Смерть Бориса повергла Романа в сильнейшую скорбь. До этого деятельный и неутомимый, он словно надломился в душе. Роман немедленно прекратил войну с ромеями и отступился от города Херсонеса, под стенами которого его войско простояло без малого год. Взяв с херсонеситов отступное в виде десяти тысяч монет серебром, Роман ушёл в Тмутаракань, где приступил к набору дружины из ясов и касогов для похода на Русь.

Тем временем Олег посетил кочевья донских половцев, призывая их будущим летом совершить набег на Переяславские земли. Ханы с интересом внимали Олегу: одни сразу соглашались пойти с ним в поход на Русь, другие обещали подумать до весны.

Но когда наступила весна, то в настроениях половецких ханов произошла странная перемена: никто из них теперь не горел желанием пограбить Переяславские земли. Лишь Саит-хан согласился поддержать Олега. А также давние Олеговы знакомцы хан Осолук с братом Кутушем, зимовавшие на берегах Хазарского моря[90], тоже изъявили готовность совершить очередной набег на Русь.

Был конец мая. Олег вернулся в Тмутаракань полный недобрых предчувствий. Он был замкнут и неразговорчив, в нём постоянно сидела некая внутренняя настороженность. С неистовым рвением Олег упражнялся в стрельбе из лука, в метании дротика, в поединках на мечах… Смерть Бориса породила в Олеге одно-единственное желание: отомстить Всеволоду Ярославичу, даже если ради этого придётся навалить горы трупов и сжечь дотла Переяславль. Олег был готов поднять меч и на Владимира, если тот встанет у него на пути.

– Неспроста ханы вдруг оробели идти походом на Русь, – молвил Олег брату Роману, в задумчивости меряя шагами мраморный пол просторной светлицы. – Проведали они что-то, или кто-то постарался отговорить их от союза со мной. Это, случаем, не Всеволода Ярославича ли козни?

Олег вопросительно посмотрел на Романа, сидевшего на скамье у окна.

Роман пожал плечами.

– У нас и без половцев сила немалая, брат, – сказал он. – На Руси к нам ещё черниговцы примкнут и муромчане с братом Ярославом. Так что недолго осталось Всеволоду Ярославичу красоваться на столе киевском. Даже ежели это Всеволод Ярославич воду мутит, настраивая против нас ханов, толку от этого никакого. Саит-хан может выставить пять тысяч всадников, а Осолук с Кутушем – семь тысяч.

– Не забывай, брат, кто является тестем Всеволода Ярославича, – заметил Олег. – Хан Терютроба не останется в стороне, коль зятю его будет грозить смерть иль потеря стола киевского.

Роман презрительно скривил губы:

– Терютроба? Пусть он токмо осмелится встать у нас на пути!

Разговор двух братьев переключился на закупку оружия. Олег пребывал под впечатлением от того, как хорошо вооружённые полки Изяслава и Всеволода разгромили у Нежатиной Нивы его слабую пешую рать. Потому-то Олег вознамерился снабдить добротным вооружением всех ратников, кои встанут под его знамёна здесь, в Тмутаракани, или на Руси.

Роман сообщил Олегу, что генуэзцы и пизанцы привезли в Тмутаракань много отличного оружия.

– Фряги выгрузили оружие с кораблей на берег, но нам продавать его не спешат – цену набивают. – Роман усмехнулся. – Одно слово – торгаши! Они же за монету удавятся!

– Что же ты раньше молчал, брат, – рассердился Олег. – Лето на носу, а у нас в оружии нехватка. Веди меня к фряжским купцам, я живо с ними столкуюсь о цене.

– Не берись за это дело, брат, – запротестовал Роман. – Торговаться ты не умеешь и токмо всё испортишь. Тут надо с хитринкой подходить. И беседовать лучше не со всеми фрягами скопом, а с каждым порознь.

– Времени нету на церемонии да хитрости! – отрезал Олег. – Веди меня к фрягам, брат. Поверь, от моих условий никто из купцов отказаться не посмеет.

Роман позволил себе недоверчивую усмешку, но спорить с братом не стал.

Подворье фряжских купцов находилось на берегу лимана и со стороны напоминало крепость. От городских кварталов Тмутаракани и от близлежащего рынка подворье было отделено глубоким рвом и прочной каменной стеной с башенками по углам. Со стороны моря тоже была возведена каменная стена, хоть и не столь высокая. В стене имелись широкие ворота, украшенные наверху лепниной в виде гербов итальянских городов, торгующих в Тмутаракани. От ворот прямо в море был проложен широкий мол из белого камня, возле которого вставали на прикол фряжские суда. Рядом находился сухой док для починки повреждённых корабельных днищ. Чуть дальше на берегу был участок, тоже обнесённый стеной, там стояли специальные деревянные вороты с толстыми канатами для вытягивания кораблей на сушу.

В торговую фряжскую крепость Олег и Роман пришли в сопровождении тридцати дружинников, имевших при себе мечи, кинжалы и короткие копья.

Купцы собрались в большом зале с узкими сводчатыми окнами и сводчатым же потолком. Они расселись вдоль стен на длинных дубовых скамьях с ножками в виде львиных лап. Глава фряжской купеческой гильдии восседал особняком на стуле с высокой спинкой.

Для русских князей слуги поставили два стула, так чтобы те могли лицезреть всех присутствующих купцов и сами были на виду у всех. Немногочисленная фряжская стража, стоявшая у дверей, совершенно затерялась среди гридней Олега и Романа.

Олег без долгих предисловий заговорил о том, что он рад тому, с какой добросовестностью фряжские торговцы выполняют свой уговор с его братом Романом. Фряги пообещали доставить оружие в Тмутаракань и сделали это. При этом Олег заметил, что ему непонятно, почему купцы до сих пор держат оружие у себя.

– Это верно, князь. У нас была договорённость с Романом Святославичем о доставке оружия, – сказал глава купеческой гильдии, – но у нас не было договорённости о цене за оружие. Князь Роман сказал нам, мол, привезите оружие, а о цене договоримся. Мы назвали свою цену. Однако князя Романа она почему-то не устраивает. Эта цена отнюдь не за бросовый товар! Нам стыдиться нечего, ибо привезённые нами мечи, топоры и кинжалы изготовлены из лучшего железа в Европе!

Купцы, сидящие в ряд на скамьях, одобрительно загалдели, кивая головами. Все они, как и глава гильдии, хорошо говорили по-русски, поскольку многие годы общались с русичами в Тмутаракани. Иные из фрягов добирались и до Киева, и до Новгорода.

Олег пожелал взглянуть на привезённое фрягами оружие.

Расторопные слуги разложили на длинном столе отливающие синеватым блеском длинные и короткие мечи, кинжалы и секиры.

Олег приблизился к столу и стал осматривать фряжский товар, примеряя в руке тот или иной меч, пристально разглядывая топоры и лезвия кинжалов. Особенно ему приглянулся узкий стилет, похожий на длинное жало. Олег долго разглядывал его. Возобновив беседу с купцами, Олег по-прежнему не выпускал стилет из руки, поигрывая клинком, словно собираясь немедленно пустить его в дело.

– Какова ваша цена за весь товар? – спросил Олег, обращаясь к главе купеческой гильдии.

Тот назвал баснословную сумму, при этом слегка причмокнув своими сочными, красиво очерченными губами.

Олегу показалось, что он раньше где-то видел это лицо: эту чёрную бородку, сластолюбиво улыбающиеся уста, коварные чёрные глаза, нос с изящной горбинкой… Олег напряг свою память и вспомнил, что он несколько раз видел этого человека в княжеском тереме в Чернигове. В ту пору Олегу было лет восемнадцать. Этот фряжский купец был тогда не столь дороден телом, но улыбка и взгляд у него были такие же. Он ещё откровенно волочился за Одой, одаривая её подарками и при всякой возможности целуя ей руку.

– Кажется, тебя зовут Джованни Брага? – промолвил Олег, приблизившись к сидящему на стуле купцу. – Ты – генуэзец?

Купец расплылся в улыбке:

– О да, князь. Я генуэзец. И зовут меня именно так. Я был когда-то частым гостем у твоего отца в Чернигове. Твой отец ценил меня.

– Тогда в память о моём отце, полагаю, мы сойдёмся с тобой в цене вполовину меньше той, какую ты предложил, – сказал Олег, продолжая поигрывать кинжалом перед самым носом у Браги.

Улыбка исчезла с сочных губ генуэзца. Он вмиг стал серьёзным.

– Такая цена для нас неприемлема, князь. – Брага сделал жест рукой в сторону прочих купцов, выразивших своё согласие с ним глухим ворчанием. – Дружба есть дружба, но выгода есть выгода. Пойми, князь, это оружие лучшее в Европе. К тому же мы везли его в такую даль через многие опасности, мимо алчных норманнов, засевших в Сицилии, мимо коварных греков, которые тоже зарятся на наши товары.

– Сомневаюсь, чтобы греки стали переплачивать вам за ваше оружие, – вставил Роман. – У них мечи и топоры не хуже. Так что в вашем оружии у греков нужды нет.

– Поэтому мы и привезли наше оружие в Тмутаракань, – с угодливой улыбкой произнёс Брага. – Мы выполнили уговор с тобой, Роман Святославич. У вас на Руси есть поговорка: «Уговор дороже денег».

– У нас есть и другая поговорка, – с мрачным спокойствием произнёс Олег. – «Жадному человеку Бог не прибавит веку».

– Я с этим не согласен, князь, – живо возразил Брага. – Выгода не есть жадность. Купцу без выгоды нельзя…

Брага хотел было сказать что-то ещё, но не успел.

Олег резким и точным ударом вогнал стилет ему в горло, пригвоздив несчастного купца к спинке стула.

– Кто из вас будет ещё талдычить мне про свою выгоду? – Олег обвёл грозным взглядом побледневших купцов, которые разом примолкли, поражённые увиденным.

В эти самые мгновения Олеговы гридни перекололи копьями фряжских стражников, которые попытались было вмешаться.

– Кто ещё не согласен с моей ценой? – опять спросил Олег.

Его вопрос остался без ответа.

– Вот и договорились! – мрачно усмехнулся Олег. – Трое из вас сейчас же пойдут со мной и получат деньги. Оружие должно быть перевезено в детинец сегодня к вечеру.

Расправа Олега над главой фряжских купцов быстро стала известна всей Тмутаракани. Теперь, если Олеговы челядинцы желали приобрести на торжище какой-нибудь товар, никто из торговцев не осмеливался торговаться с ними. Более того, многие купцы уступали товар за полцены всякому, кто грозился, что пожалуется Олегу Святославичу на произвол и дороговизну.

Фряги, вынужденные уступить русичам оружие за полцены, поспешили покинуть Тмутаракань, выражая тем самым своё недовольство жестокостью Олега Святославича.

Роман упрекнул брата:

– Эдак ты всех купцов разгонишь. Кто тогда в Тмутаракани торговать станет?

– Нашёл о чём тужить! – небрежно бросил Олег. – В Тмутаракани сходятся пути торговые с Волги, Дона и Кавказа. Торговая братия здесь никогда не переведётся. Уж поверь мне, брат.

Вскоре стало известно, что какой-то хазарский купец продал Олеговым дружинникам лошадей, больных власоедом. Купца приволокли на теремной двор и по приказу Олега забили плетьми до смерти. Родственники умерщвлённого хазарского торговца были обложены пеней в полсотни гривен серебром.

Тмутараканские хазары зароптали и даже направили к Роману посольство с жалобой на жестокое самоуправство его брата. Роман повелел закрыть дворцовые ворота, не желая разговаривать с посольством.

Во дворце у Романа проживало около тридцати молодых и красивых наложниц, попавших сюда разными путями. Какие-то из этих красавиц являлись военной добычей Романа, который почти непрерывно воевал то с ромеями в Тавриде, то с зихами[91] в предгорьях Кавказа, то с половцами в донских степях. Каких-то наложниц подарили Роману властители окрестных племён. Здесь было в обычае дарить рабынь, как наиболее изысканный подарок.

В свою бытность в Тмутаракани Борис обратил внимание на одну крещёную хазаринку по имени Марина. Хазаринка изумительно танцевала, пела красивые восточные песни и даже умела ходить по канату, держа на голове чашу с вином. Борис называл хазаринку Забавницей и часто уединялся с нею после пиров в своей ложнице.

Марина тоже привязалась к Борису. Когда Борис уходил в свой последний поход, то она со слезами на глазах не хотела его отпускать.

Со временем у Марины родился сын от Бориса.

– Марина хотела назвать сына Борисом, но я сказал ей, что у русичей принято называть первенца в честь деда или прадеда с отцовской стороны, – поведал Роман Олегу. – Марина назвала сына Вячеславом, в честь Борисова отца.

Олег, поглядев на младенца, настоял на том, чтобы Марину объявили невенчанной женой покойного Бориса, дабы её сын унаследовал право на княжеский стол. Роман не стал возражать. Не стал противиться этому и епископ Тмутараканский, окрестивший крошку Вячеслава в святой купели.

По древнерусскому обычаю, Марина в присутствии уцелевших дружинников Бориса, стоя на их мечах, разложенных на земле по кругу остриями в центр, была провозглашена княгиней. Марина приняла присягу от Борисовых гридней за своего новорождённого сына.

Марину теперь всё чаще называли Забавой, как звал её покойный Борис.

В конце июня полки, собранные Олегом и Романом, покинули Тмутаракань. В донских степях к ним присоединились конные отряды половцев. Всего в объединённом войске насчитывалось десять тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы.

Близ верховьев Малого Донца Олег и Роман наткнулись на орду хана Сугра, который собирался пограбить Черниговские земли по реке Сейму. Братья убедили Сугра идти вместе с ними в поход на Переяславль и Киев.

– Где твой брат Шарукан? – спросил Олег у хана на одной из стоянок.

Олег знал, как люто ненавидит Шарукан его отца Святослава Ярославича, в своё время разбившего орду Шарукана в битве у реки Сновь. Сам Шарукан тогда угодил в плен. Дабы вновь обрести свободу, Шарукану пришлось заплатить огромный выкуп золотом и лошадьми. Это было десять лет тому назад. Олег и поныне не может забыть ту тяжёлую сечу на реке Сновь, в которой участвовал и он.

– Брат мой воюет с мордвой за степные пастбища, что близ верховьев реки Хопёр, – молвил в ответ Сугр. – Дались ему эти пастбища! Сначала Шарукан изгнал с тех мест орду хана Отперлюя, теперь вот за мордву взялся. А куда этой мордве податься, коль она зажата между лесами и степью? В степях ханы половецкие хозяйничают, в муромских лесах давным-давно русичи – хозяева.

– Я слышал, мордва – народ гордый, никому дань не платит, – заметил Олег. – Волжские булгары пытались покорить мордовских князей и не смогли. И Руси мордва не желает покоряться. Да и половцам, как видно, тоже.

– Мой брат не собирается покорять мордву, – сказал Сугр. – Он хочет лишь оградить от мордвы свои летние пастбища.

– Если бы Шарукан был с тобой, как думаешь, пошёл бы он со мной на Киев? – поинтересовался Олег.

Сугр слегка сощурил свои рысьи глаза и, помедлив, ответил:

– Важно не с кем идти в поход, важно куда идти. На Киев мой брат пошёл бы с тобой. Он давно об этом мечту лелеет.

Выйдя к пограничной реке Суле, Олег и Роман с ходу осадили два сторожевых городка. Олег взял в осаду Лубен, Роман подступил к Горошину. Половецкие отряды тоже разделились. Сугр и Саит-хан пошли с Романом, а ханы Осолук и Кутуш – с Олегом.

Роман после трёхдневной осады взял и разорил дотла Горошин. Не дожидаясь Олега, который продолжал осаждать Лубен, Роман устремился к Переяславлю. Половцы, рассыпавшись широким фронтом, жгли все сёла подряд, выполняя приказ Романа.

Олег, взяв, наконец, Лубен, тоже хотел было выступить на Переяславль, но сторожи донесли ему, что с юга надвигается орда хана Терютробы. Послав гонцов с известием об этом к Роману, Олег повернул войско на юг.

Добравшись до реки Хорол, Олег расположился станом. Не успел он разослать дозорных по округе, как за рекой замаячила половецкая конница. Многие тысячи конников двигались широкой лавой по степи, сверкая на солнце остриями копий и металлическими шлемами. Это шла орда Терютробы.

– Похоже, с Терютробой идут другие ханы, кочующие в Приднепровье, – сказал Осолук, разглядывая с вершины холма вражеское конное войско, поражавшее своей многочисленностью.

Кутуш согласился с братом. Он предложил Олегу попытаться договориться миром с приднепровскими ханами.

– Кто знает, одолеем ли мы Терютробу и его союзников, – заметил Кутуш. – Наше-то войско гораздо меньше орды Терютробы.

Олег не хотел слышать ни о каких переговорах.

– Будем сражаться! – твёрдо произнёс он.

Кутуш и Осолук молча переглянулись. Оба знали не понаслышке о силе приднепровских половцев. Однако спорить с Олегом они не решились.

– Что ж, князь, – промолвил Осолук, – поступай, как знаешь. У нас принято подчиняться храбрейшим. Ждём твоих приказаний.

Олег решил дождаться вечера, когда низкое закатное солнце будет мешать дозорным Терютробы вести наблюдение за противоположным берегом реки. Он послал людей отыскать броды, чтобы неприметно переправиться через Хорол и ударить на врага, когда тот будет меньше всего этого ожидать. Броды были вскоре найдены. Олег приказал начинать переправу.

Неожиданно к Олегову воинству присоединились конники Сугра, подоспевшие сюда по приказу Романа. Это сразу взбодрило Осолука и Кутуша.

Приднепровские ханы никак не ожидали, что противник отважится напасть на них, пребывая в явном меньшинстве да ещё за два часа до захода солнца. Но именно заходящее солнце дало возможность Олегу незаметно перебросить своё войско на другой берег Хорола и расположить его так, что стан Терютробы подвергся нападению сразу с трёх сторон.

Битва, поначалу завязавшаяся среди круглых юрт и крытых кибиток, постепенно перекинулась на степной простор. Многочисленные воины Терютробы храбро сражались, пытаясь сплотиться вместе. Кое-где конница Терютробы обратила в бегство конников Сугра. Но неожиданно всадники Терютробы напоролись на сомкнутый строй пешей русской рати, которая, как по волшебству, поднялась из высокой степной травы. Русичи перекололи копьями множество половецких лошадей и изрубили секирами несколько сотен отважных батыров Терютробы.

В сече пал один из сыновей Терютробы, когда его отряд конники Осолука загнали в топкое место. Чудом спасся брат Терютробы, переплыв вместе с конём реку Хорол и бросив своих воинов, прижатых к реке конницей Кутуша. Сам хан Терютроба был ранен стрелой в руку и бежал в степь всего с тремя телохранителями, невзирая на то, что прочие приднепровские ханы ещё продолжали сражаться.

Олег, рубившийся там, где было опаснее всего, заколол мечом хана Юмагужу, который в сумятице растерял всю свою свиту. Смерть Юмагужи и бегство Терютробы решило исход битвы. Огромная приднепровская орда была рассеяна. Победителям достался лагерь, полный всякого добра.

Между тем Роман приступил к осаде большого города Воиня, стоявшего на Днепре всего в двух переходах от Переяславля.

На этом настоял Саит-хан, которому непременно хотелось поживиться богатствами купцов, имевших в Воине свои склады и подворья. Воинь принадлежал Переяславлю в отличие от Заруба и Витичева, лежавших на другом берегу Днепра и принадлежавших Киеву.

Воинь был обнесён высокими валами и мощными бревенчатыми стенами. Рвы перед валами были глубоки и наполнены водой из Днепра. С огромных башен защитники Воиня простреливали из луков и камнемётов всё пространство перед городом со стороны степи.

Саит-хан гонял своих воинов на штурм с длинными лестницами, рассчитывая лишь на удачу и храбрость. Он не слушал Романа, который настаивал на том, что Воинь надлежит осаждать по всем правилам осадного искусства, используя тараны, навесы и осадные башни на колёсах. Споры порой доходили до ругани, поскольку Роман обвинял Саит-хана в недомыслии, а тот в свою очередь попрекал Романа трусостью.

– Мои воины заняты важным делом, – говорил Роман, – они сооружают осадную башню. К тому же это не моя задумка – штурмовать Воинь. Я предлагал идти на Переяславль.

Выстроив осадную башню, ратники Романа попытались подкатить её к городской стене. Защитники города забросали башню на колёсах горшками с горящей смолой из своих камнемётов. Башня вспыхнула, как свечка.

В тот день был назначен общий штурм. Половцы уже ринулись на стены, когда заполыхала осадная башня. Роман не повёл своих воинов на приступ, поскольку связывал свои надежды на успех именно с осадной башней.

Половцы, понеся большие потери, отступили в свой стан. Разъярённый Саит-хан примчался в лагерь русичей. Неизвестно, какой разговор состоялся у него с Романом, поскольку они были вдвоём в княжеском шатре. Выйдя из шатра, Саит-хан живо вскочил на коня и умчался к своим кибиткам. Вскоре донеслись трубные сигналы из стана степняков, возвестившие о том, что половцы снимаются с лагеря.

Воевода Инегельд и гридничий Потаня, войдя в княжеский шатёр, увидели своего князя лежащим на ковре лицом вниз с ножом в спине. Роман Святославич был мёртв.

Защитники Воиня с удивлением наблюдали со стен и башен за стычками, неожиданно разгоревшимися между половцами и тмутараканской дружиной. Беспорядочные стычки переросли в большое сражение, в котором половцы взяли верх благодаря своему численному превосходству. Несмотря на свой успех, половцы не стали грабить стан своих недавних союзников, но спешно двинулись на юг.

Утром следующего дня к Воиню подошла рать Олега Святославича.

Узнав о случившемся, Олег был вне себя от гнева. Повелев дружинникам Романа везти тело своего князя в Тмутаракань, Олег ринулся в погоню за ордой Саит-хана.

Ханы Сугр, Осолук и Кутуш разделяли негодование Олега, считая, что Саит-хан поступил с Романом подло и бесчестно. Особенно злился Сугр, который полагал, что Саит-хан поступил не просто подло, но и трусливо, убив Романа ударом в спину.

«Саит-хан мог вызвать Романа на честный поединок, – говорил Сугр. – Однако он побоялся сойтись с Романом лицом к лицу, нанёс ему предательский удар в спину, тем самым не только опозорив своё имя, но и преступив степной обычай. Теперь Олег имеет полное право на кровную месть!»

Понимая, что родня Саит-хана наверняка постарается защитить его от Олеговой мести, поэтому Сугр, Осолук и Кутуш решили выступить на стороне Олега. Победа над огромной приднепровской ордой возвысила Олега в глазах лукоморских ханов. Понимая, что набег на Русь сорвался по вине вероломного Саит-хана, Сугр и Осолук с Кутушем горели желанием отомстить ему за это.

Саит-хан, чувствуя, что за ним началась охота, бросился к Дону, дабы заручиться поддержкой своего тестя, хана Бурнабы, а также своего сводного брата, хана Иллелуки, курень[92] которого кочевал в тех же краях.

Однако люди хана Сугра добрались до кочевья Бурнабы раньше Саит-хана. Сугр через своих людей убедил Бурнабу не вмешиваться в эту распрю. По словам Сугра, этот раздор должен разрешиться честным поединком или большой войной, если Саит-хан не пожелает скрестить оружие с Олегом один на один. Сугр заверил Бурнабу, что многие донские и лукоморские ханы стоят на стороне Олега. В том числе он сам и Осолук с братом Кутушем.

Именно последнее обстоятельство повлияло на решение Бурнабы. Он отказал в помощи Саит-хану, когда тот добрался до его кочевья. Иллелука, по примеру Бурнабы, тоже предпочёл остаться в стороне.

Впервые в жизни Саит-хан почувствовал себя неуютно в родных донских степях. За ним постоянно гнались дружинники Олега и конники Сугра, оттесняя его орду к солончаковым пустошам.

Сугр прислал родичам Саит-хана дырявый котёл, сломанную стрелу и плеть. Это означало, что всякий, кто станет помогать Саит-хану, будет обречён на такие же скитания. Осолук напрямик потребовал от родичей Саит-хана, чтобы те выдали убийцу Романа Святославича живым или мёртвым.

После таких угроз никто из донских ханов не пожелал видеть близ своих кочевий орду Саит-хана. Более того, многие беки ушли от Саит-хана, а оставшиеся настаивали на том, чтобы их предводитель вышел на поединок с Олегом и смыл с себя позор кровью врага или своей кровью.

У реки Оскол поредевшая орда Саит-хана оказалась в окружении отрядов Сугра, Осолука и Кутуша. С ними была и дружина Олега. Видя, что деваться некуда, Саит-хан согласился на поединок.

В назначенный день в поле выехали верхом на конях русский князь и половецкий хан. Разъехавшись в разные стороны, Саит-хан и Олег на всём скаку устремились навстречу друг другу.

За поединком наблюдала русская дружина и половецкие воины.

Саит-хан сидел на поджаром рыжем жеребце с длинной гривой. Хан был облачён в сарацинскую кольчугу, островерхий аварский шлем у него на голове сиял на солнце позолотой. Кроме копья и щита хан имел при себе саблю и длинный кинжал.

Олег гарцевал на гнедом крепконогом скакуне с коротко подстриженной гривой. Олегов конь был защищён кожаным нагрудником с металлическими бляхами. На Олеге был греческий панцирь с восьмиконечной звездой на груди и шлем со стальной личиной. Оружие у Олега было такое же, как у Саит-хана, только вместо сабли на поясе у него висел длинный прямой меч.

Копья у Олега и Саит-хана сломались после первого же столкновения. Оба схватились за клинки.

Саит-хан оказался на редкость ловким соперником, сабля в его руке была подобна молнии. Поначалу Олег только оборонялся. Перелом в схватке наступил лишь тогда, когда Олегу удалось ранить ханского коня. Сбросив седока наземь, раненый жеребец умчался прочь.

В пешем поединке сильнее оказался Олег. Поймав Саит-хана на ложном замахе, Олег неожиданным быстрым ударом обезглавил половца.

Глядя, как отрубленная ханская голова катится по траве, Олег не чувствовал в себе мстительной радости или удовлетворения от мастерского удара. Смерть Саит-хана казалась Олегу до такой степени неравным возмездием за смерть Романа, что на душе у него было пусто и горько. Олег был готов перебить всю родню Саит-хана, вырезать всех его жён и детей.

Романа Святославича погребли в Тмутаракани, в церкви Богородицы.

Был конец лета 1079 года.

Невзирая на близкую осень, Олег принялся спешно готовить новую рать для похода на Русь. Он обложил особым военным налогом всех купцов в Тмутаракани и Корчеве. Тех, кто отказывался платить, гридни волокли в темницу. Но особенно возмутило иудеев и хазар, живущих в Тмутаракани, повеление Олега каждой племенной общине города выставить отряд воинов. В дружине покойного Романа Святославича служили и русичи, и греки, и ясы, и касоги… Однако эта служба была делом добровольным.

Произведя смотр вновь набранных отрядов, Олег остался недоволен увиденным. У него сложилось впечатление, что местные иудеи просто насмехаются над ним. Иудеи выставили чуть больше двадцати человек, годных скорее для надзора за вьючными животными, но никак не для битвы. Хазарские же купцы пришли сами, чтобы вступить в войско, оставив дома своих сыновей.

– Зачем ты притащился сюда, Барух? – спросил Олег одного из купцов. – При своей тучности ты не влезешь ни в панцирь, ни в кольчугу, да и на коне ты вряд ли удержишься.

– Князь, я согласен вступить в пеший полк, – невозмутимо промолвил Барух, тяжело опираясь на копьё.

Он был без шлема и кольчуги, зато в военном плаще и сапогах, какие носят княжеские дружинники.

– Не смеши меня! – поморщился Олег. – Со своей одышкой ты сдохнешь ещё на марше.

– В молодости я был воином, князь, – горделиво заметил Барух. – Азарий может это подтвердить.

Олег взглянул на хазарского тадуна[93], находившегося в его свите. Тот молча кивнул.

– Пусть так, но ныне ты для войны не годишься, Барух, – сказал Олег. – Где твои сыновья? Почто они не пришли вступать в моё войско?

– Мой старший сын болен падучей болезнью, какой из него воин, княже, – оправдываясь, произнёс Барух. – Мой средний сын на днях вывихнул руку, и, как назло, правую. Мой младший ещё слишком юн, ему всего пятнадцать лет.

Олег шагнул к другому купцу:

– Здрав будь, Зорах. Ты, я вижу, тоже без сынов пожаловал. Они у тебя тоже все хворые?

– Нет, княже. – Зорах неловким движением поправил меч у себя на поясе. – Слава Богу, сыны мои здоровы. Но в это лето ко мне в гости приезжал из Трапезунта мой двоюродный брат. Так, мои сыновья захотели погостить у него, и я не стал их удерживать.

– Ты отпустил в Трапезунт всех своих сыновей? – Олег пристально посмотрел в глаза Зораху. – Всех четверых?

– Всех, князь, – не пряча глаз, ответил купец.

Глядя в эти чуть продолговатые тёмные глаза, Олег понимал, что Зорах лжёт ему.

Купец по имени Рахмил пришёл на смотр с сыном от рабыни и с племянником.

Рахмил поклонился Олегу, всем своим видом показывая, что уж он-то знает толк в военном деле. Представив князю своего внебрачного сына и племянника, Рахмил стал их расхваливать. Мол, один неплохо стреляет из лука, другой отлично ездит верхом и хорошо владеет саблей.

– Всё это хорошо, друг мой, – проговорил Олег. – Однако я не вижу здесь двух твоих братьев. Где они?

– Они… уехали в Феодосию, но должны вскоре вернуться, – заюлил Рахмил. – Войско ведь выступает в поход не завтра.

– А где твой сын? – поинтересовался Олег.

– Ка… какой сын? – растерялся торговец.

– Твой сын от законной жены, – пояснил Олег. – Его, кажется, зовут Иосиф?

– Ах, Иосиф! – заулыбался Рахмил. – Ну, какой из него воин, князь! Иосиф ведь белоручка и неженка.

– А ты приведи его в мою дружину, тогда и поглядим, на что Иосиф годен, – повелел Олег.

Прочие хазарские купцы тоже явились на смотр при оружии, но без сыновей и младших братьев. Отговорки у всех были разные: кто-то ссылался на хвори, кто-то – на внезапный отъезд своих родственников, иные выдумывали какие-то обеты, запрещающие их сыновьям и братьям брать в руки оружие…

После смотра Олег раздражённо выговаривал Азарию, которому было поручено собрать полк из местных иудеев и хазар:

– Ты не справился с моим поручением, Азарий. А ведь я понадеялся на тебя! Что за сброд ты набрал?!

– Князь, ты же повелел брать в войско всех желающих… – начал было оправдываться Азарий.

– Всех желающих, но годных для войны, – сердито оборвал его Олег.

– Не серчай, князь, но из тмутараканских хазар доброго воинства не собрать, – печально вздохнул Азарий. – Здесь же в основном живут торгаши, которые войны страшатся пуще огня.

– А твои конники? – Олег с прищуром взглянул на Азария. – Все до единого молодцы хоть куда! И все они – хазары.

– Мои конники родом не из Тмутаракани, – сказал Азарий. – Все они из служилой знати, а знать эта живёт в Самкерце и Саркеле. Ты же бывал там, князь. И сам видел, что тамошние хазары не чета здешним. Для них война такое же ремесло, как для хазар тмутараканских – торговля.

Это было чистой правдой. В ту пору, когда могучее Хазарское царство развалилось под ударами русских дружин, остатки хазарской военной знати закрепились в низовьях Дона и Кубани, опираясь на выстроенные здесь крепости. Самой большой хазарской крепостью была Таматарха, со временем переименованная обосновавшимися тут русичами в Тмутаракань.

Крепость Самкерц, расположенная на берегу Хазарского моря неподалёку от Тмутаракани, по сути, являлась городом, где проживали исключительно иудеи и хазары. Крепости на Дону, Саркел и Белая Вежа, долгое время были населены только хазарами, не допускавшими половцев на Дон. Когда в Тмутаракани после похода Владимира Святого был установлен княжеский стол, то Белую Вежу занял русский гарнизон, а тамошние хазары перебрались в Саркел.

Хазары признали власть русских князей, видя в них единственную защиту от половцев и касогов, норовивших уничтожить последние островки благополучия некогда великого народа. Со времён Мстислава Храброго хазары, служившие в княжеском войске, пользовались почётом и привилегиями. Хазарская конница являлась большой силой, поэтому все русские князья, правившие в Тмутаракани, в своём противостоянии с ромеями и половцами опирались именно на хазар.

Олег обратил внимание, что хазары охотно воюют под русскими стягами против своих извечных недругов – ромеев, касогов и половцев, – но предпочитают не ввязываться в межкняжеские распри на Руси. Тот же Азарий отговаривал Романа от похода на Русь. И хотя хазарские конники последовали за Романом, их недоверие к половцам стало причиной частых ссор между половецкими ханами и хазарскими военачальниками. Азарий пытался и Олега отговорить от бессмысленных, на его взгляд, притязаний на Чернигов, поскольку столицу Северских земель[94] и Тмутаракань разделяют обширные степные пространства.

«Тмутараканский князь может стать независимым от Киева, – говорил Азарий, – но князь черниговский обязан подчиняться великому киевскому князю. Ведь тебе же, княже, в тягость старшинство дяди твоего Всеволода Ярославича. В его воле ты ходить не сможешь, тем более после смерти Романа Святославича. Тягаться же воинской силой с Киевом Тмутаракань никак не может, а на половцев надежда плохая».

Но к доводам Азария Олег не прислушивался. Он поставил себе цель: до зимы разбить Всеволода Ярославича и занять черниговский стол, даже если ради этого придётся переступить через трупы родного дяди и двоюродных братьев.

Кто-то из воевод предложил посадить пешее войско на корабли и отправить морским путём до устья Днепра и далее по Днепру до порогов. У днепровских скалистых перекатов пешая Олегова рать высадится с кораблей и двинется к реке Ворскле, где и соединится с конным Олеговым войском. Конница, не обременённая пешими полками, гораздо быстрее преодолеет степной простор.

Олегу эта задумка понравилась. Правда, он решил, что будет лучше, если его пешая рать, преодолев Днепровские пороги, двинется на кораблях далее вверх по Днепру до самого Переяславля. К Переяславлю же Олег намеревался привести и свою конницу, минуя Змиевы валы в обход через Посемье, где ему были ведомы все пути-дороги.

«Всеволод Ярославич и его воеводы и испугаться не успеют, как мои полки нежданно-негаданно объявятся под Переяславлем!» – с мстительным злорадством думал Олег.

Намерение Олега посадить пешую рать на ладьи добавило головной боли всем тмутараканским купцам, у которых княжеские гридни бесцеремонно отбирали самые большие и прочные корабли, обещая будущим летом вернуть суда их владельцам. При этом Олеговы дружинники не выдавали купцам ни письменных ручательств, ни денежных залогов, ссылаясь единственно на княжеское слово. Торговцам, привыкшим в делах доверять только распискам и деньгам, всякое честное слово, и в том числе княжеское, казалось некой формой обмана. Не в силах противостоять княжеским дружинникам, купцы принялись прятать свои суда в близлежащих укромных бухтах, иные из них намеренно наносили своим кораблям такие повреждения, что на них было невозможно выйти в море.

Всякое противодействие его приказам выводило Олега из себя. Им владело жгучее нестерпимое желание расквитаться со Всеволодом Ярославичем за смерть своих братьев, а какие-то алчные торговцы, трясущиеся за свою прибыль, постоянно выражают недовольство его действиями. Ладно бы купчишки просто ворчали и утаивали деньги от военных налогов, но они не дают людей в Олегово войско, не желают давать Олегу свои корабли, настраивают против него всех чужеземных торговцев.

Олег распорядился, чтобы десять ладей с верными ему воинами днём и ночью стерегли гавань Тмутаракани, дабы ни один купеческий корабль не ушёл отсюда. Ещё несколько ладей были снаряжены для поисков тех судов, которые были спрятаны самыми ушлыми из купцов в укромных лиманах и в устье Кубани среди тростниковых зарослей.

После многодневных поисков Инегельд отыскал и привёл в Тмутаракань три купеческих судна. Ещё два корабля сумел разыскать сам Олег, подкупивший хазарского купца Баруха и через него узнавший, где прячут свои суда его собратья. Скаредность Баруха пришлась Олегу как нельзя кстати.

Одновременно на верфях Тмутаракани полным ходом шли работы по починке тех судов, которые были приведены в негодность их владельцами.

Успевавший всюду Олег самолично осматривал корабли, на которых были устранены все повреждения. Осмотрев один из таких кораблей, Олег собрался было заглянуть к оружейникам, занятым изготовлением мечей, кинжалов, топоров и наконечников для копий.

Неожиданно перед Олегом появился запыхавшийся Барух, смятенный и взволнованный.

– Княже, – промолвил он, утирая пот со лба, – Зорах умирает и хочет перед смертью что-то поведать тебе.

– Что с ним приключилось? – удивился Олег. – Ещё позавчера Зорах был здоров и весел. Я сам разговаривал с ним.

– Сам ничего не пойму, княже, – растерянно сказал Барух. – Родня Зораха подозревает, что здесь не обошлось без отравления. Что и говорить, недруги у Зораха были всегда. У какого богатого купца их нет?

«Не хватало мне ещё заниматься дознанием того, кто подсыпал яду Зораху!» – ворчал про себя Олег, шагая по узкой извилистой улице, стиснутой высокими каменными заборами и глухими стенами домов.

Дом Зораха находился недалеко от гавани, поэтому Олег не поехал туда верхом. Кроме Баруха, охавшего и вздыхавшего, Олега сопровождали четыре дружинника и челядинец Бокша, который нёс в руках княжескую шапку и плащ. День выдался жаркий.

Подходя к дому Зораха, Олег ещё издали увидел толпу у ворот. При виде князя толпа расступилась. Олег прошёл через распахнутые ворота мимо привратника, склонившегося в поклоне. Во внутреннем дворике Олег увидел местных лекарей, стоявших кучкой и о чём-то шептавшихся.

– Где Зорах? – обратился к лекарям Олег. – Что с ним?

Лекари поклонились князю. Затем самый старый из них ответил:

– Мы ничего не знаем, княже. Говорят, Зорах очень плох, но нас к нему не пускают. Сейчас у больного находится знахарь Ассир.

Ассир был известен в Тмутаракани как самый лучший врачеватель, его снадобья стоили немалых денег. Ассир многих вытащил с того света, поэтому ему прощали сварливый нрав и безграничную жадность.

«Коль скряга Зорах пригласил к себе Ассира, стало быть, дела у него совсем дрянь!» – мелькнуло в голове у Олега.

Он послал Баруха, чтобы тот узнал, когда Ассир закончит осматривать недужного Зораха, а сам остался во внутреннем дворике, присев на скамью под абрикосовым деревом. Гридни застыли неподалёку, опершись на короткие копья. Бокша, присев на корточки, подманил к себе лопоухую светло-рыжую собаку и кормил её сухариком.

Барух вышел из дверей дома в сопровождении жены Зораха, которая, кланяясь, стала приглашать князя в дом.

Олег, заворожённый взглядом этой молодой женщины, каким-то странно пристальным, поднялся со скамьи и, сделав знак гридням ожидать его во дворе, прошёл в дом. Он споткнулся о порог, и Барух заботливо поддержал его за локоть.

«Плохая примета!» – подумал Олег, шагая по комнатам, где на стенах были развешаны роскошные восточные ковры.

Супруга Зораха в светлом длинном платье, покачивая бёдрами, шла впереди, то и дело оборачиваясь на Олега. На вид ей было не более тридцати лет. У неё были удивительные таинственные глаза, слегка раскосые, с блестящими белками, отчего её зрачки казались ещё чернее.

«Вот уж не думал, что у Зораха такая красивая жена!» – невольно подумалось Олегу.

Идущая впереди женщина отворила очередную дверь и, посторонившись, жестом пригласила князя войти.

Олег шагнул в комнату. Там царил полумрак, все окна были завешаны тёмными занавесками. Олег не увидел здесь ни ложа, ни больного, ни знахаря. Он вдруг оказался в окружении плечистых верзил, которые явно поджидали его. Олег схватился за кинжал, но у него на поясе висели лишь пустые ножны.

«Это Барух постарался, когда поддержал меня при входе в дом! – пронеслось в голове у Олега. – Угодил я, как кур во щи!»

На Олега набросились сразу пять или шесть человек, повалили его на пол, опутали верёвками, завязали ему рот длинной тряпкой и нахлобучили на голову мешок.

Затем совершенно беспомощного князя уложили в гроб и закрыли крышкой. Олег, решив, что его собираются заживо похоронить, принялся с таким неистовством биться головой о крышку гроба, что сдвинул её с места. Зазвучали раздражённые голоса, переговаривающиеся по-хазарски. Впрочем, перепалка была недолгой. Олега извлекли из гроба и оглушили, ударив его по голове чем-то тяжёлым.

Раздражённым до такой степени Анна видела мужа впервые. Едва в Киев пришла весть о том, что Роман Святославич с тмутараканской дружиной и половецкими полчищами осадил город Воинь, перед этим дотла разорив городок Горошин на Суле-реке, Всеволод Ярославич в присутствии жены принялся ругать тысяцкого Никифора.

– Беда к нам в двери стучится, воевода, а ты и не чешешься! – негодовал великий князь. – Олег с полками на Суле стоит. Роман вот-вот под Переяславлем объявится, а у нас второй день вечевой колокол гудит. Что за тяжба у тебя с людом киевским, воевода?

Было время утренней трапезы. Всеволод Ярославич восседал за столом, оставив на время еду и питьё. Анна хоть и ковыряла деревянной ложкой в тарелке с гречневой кашей, однако всё её внимание было приковано к беседе мужчин.

– Не все киевляне согласны встать под твои стяги, княже, – отвечал тысяцкий, – далеко не все. Вожаки из народа ратуют на вече за Олега Святославича, молвят, что не по справедливости обошлись с ним дядья его. Многие киевляне хотят, чтоб Чернигов достался Олегу, ибо по родовому укладу так и должно быть.

– Как должно быть, решать не вечу, а мне, – высокомерно произнёс Всеволод Ярославич. – Так и передай заводилам из черни киевской, воевода. И ещё, скажи им, что для самых языкастых из них у меня в порубе местечко всегда найдётся.

Никифор ушёл от великого князя недовольный, но не тем, как встретил его Всеволод Ярославич, а тем, что тот надменно возносит себя над киевлянами, чего прежде с ним не бывало.

Анна, не удержавшись, тоже высказала своё мнение, едва тысяцкий покинул трапезную.

– Свет мой, кабы уступил ты Чернигов Олегу, так и не было бы этой войны, – сказала она. – Я думаю, ещё не поздно это сделать и тем самым избавить Русь от нашествия из Степи.

Всеволод Ярославич, принявшийся было за кашу, швырнул ложку на стол, так что служанка, принёсшая молоко в кувшине, испуганно вздрогнула.

– Тем, кто прячет свои прелести под юбкой, не пристало рассуждать о том, кто из князей какого стола достоин! – набросился он на супругу. – Жёнам, будь они хоть княжеские, хоть боярские, надлежит себя блюсти, детей рожать и ублажать мужа в постели. Более от жён ничего не требуется. Не суй свой нос в мои дела, жёнушка. Иль у тебя своих забот мало на женской половине?

Анна оскорблённо вскинула голову: такого от своего мужа она ещё не слыхала!

– А ты сам, муженёк, достоин ли стола киевского? – сердито заметила Анна, желая позлить Всеволода Ярославича. – Старший в роду князь должен быть для своих осиротелых племянников вместо отца. Ты же им хуже отчима! Вместо того чтобы с полоцким князем воевать, ты с ближней роднёй свары заводишь. Иль тем самым ты мстишь покойному Святославу Ярославичу, который и в мире, и в рати велик был. Ни чета тебе, муженёк!

Всеволод Ярославич сверкнул на жену глазами:

– Ну, милая, потрапезничала и ступай отсюда! У меня и без твоей болтовни дел полон рот.

– А будет у тебя забот и того больше, когда Олег и Роман до Переяславля доберутся, – намеренно ввернула Анна, встав из-за стола.

Направляясь к двери, Анна услышала, как Всеволод Ярославич длинно выругался ей вслед.

В тот же день великий князь с дружиной и пешим полком ушёл к Переяславлю.

Киев жил ожиданием известий со степного порубежья. В великокняжеском дворце росла тревога после известия о поражении хана Терютробы на реке Хорол. Владимир Всеволодович послал к Переяславлю отряд конницы, но сам в поход не пошёл из опасения, что черниговцы опять запрутся в стенах, стоит ему увести всё войско из города. Ярополк Изяславич и вовсе не пришёл на помощь, хотя гонцы из Киева были отправлены к нему в град Владимир. Создавалось впечатление, что Ярополк выжидает, чья возьмёт в этом очередном противостоянии.

Наконец в Киев пришла весть о смерти Романа Святославича и о том, что Олег Святославич ушёл восвояси. Не было предела радости у сторонников Всеволода Ярославича. Страшная угроза миновала, злой рок прибрал, наконец, одного из самых дерзких сыновей Святослава Ярославича.

Теперь и Олег казался Всеволоду Ярославичу уже не столь опасным.

– Без сечи избавились мы от Романа. Бог даст, и от Олега избавимся так же, – молвил великий князь по возвращении в Киев своим ближним боярам.

Бояр этих, доверенных потайных Всеволодовых дум, было всего трое: Ратибор, Никифор и Торстейн.

Многих своих бояр потерял Всеволод Ярославич в битве на Сожице, ещё больше их полегло в сече у Нежатиной Нивы. Дорогую цену заплатил Всеволод Ярославич за стол киевский. И не было у него уверенности в том, что усидит он на этом высоком столе, покуда жив неутомимый Олег.

Тогда-то и задумал Всеволод Ярославич воевать с Олегом не мечами-копьями, а златом-серебром.

Жил в Киеве один иудей-ростовщик, имевший родственников в Тмутаракани. Через него Всеволод Ярославич решил связаться с тмутараканскими иудеями и хазарами, дабы сговорить их убить Олега за щедрое вознаграждение. Иудей-ростовщик, по имени Исаак, и в былые годы имел кое-какие дела со Всеволодом Ярославичем, когда тот был ещё переяславским князем. Исаак имел родню и друзей не только в Тмутаракани, но и в Царьграде, Эстергоме[95], Неаполе… Всеволод Ярославич обращался к Исааку, когда хотел раздобыть редкую книгу или свести заочное знакомство с каким-нибудь именитым чужеземцем. Исаак никогда не подводил Всеволода Ярославича, но брал за свои услуги немалые деньги. Впрочем, оно того стоило.

Вызвав Исаака на откровенную беседу, Всеволод Ярославич смог выяснить, что тмутараканские иудеи и хазары, живущие одной дружной общиной, порядком устали от тех беспокойств, которые причинял им сначала Роман Святославич, постоянно воевавший с ромеями в Тавриде, а теперь ещё и Олег Святославич, одержимый помыслами беспощадной войны с Киевом. Исаак уверил Всеволода Ярославича, что его друзья в Тмутаракани, пожалуй, смогут убить Олега при условии, что им хорошо за это заплатят.

Всеволод Ярославич пообещал Исааку отправить в Тмутаракань войско с надёжным воеводой, но только после того, как будет умерщвлён Олег. С людьми Исаака Всеволод Ярославич отправил в Тмутаракань тысячу гривен серебра, такова была его плата за голову воинственного и непримиримого племянника.

Гонец из Тмутаракани прибыл в Муром в начале лета: Олег и Роман извещали брата Ярослава о своём намерении затеять войну со Всеволодом Ярославичем. Старшие братья звали Ярослава попытать счастья в сече, дабы отвоевать себе черниговское княжение.

Для Оды гонец привёз тайное письмо от Олега. Прочитав его, Ода принялась всячески настраивать Ярослава на поход против Всеволода Ярославича.

Ярослав долго колебался, совещался со своими боярами и дружиной. Среди муромских бояр было немало людей воинственных, коим такой миролюбивый князь, как Ярослав, был словно бельмо на глазу. Земли вятичей граничат с мордвой и волжскими булгарами, от которых всегда хватало беспокойства. При Ярославе, который ратного дела избегает, мордва и булгары совсем осмелели. Муромские бояре с трудом, но уговорили Ярослава помочь своим братьям совладать со Всеволодом Ярославичем. Ода собралась сопровождать муромские полки, желая повидаться с Олегом и Романом. Советники Ярослава лелеяли надежду, что в случае победы над великим князем Олег и Роман дадут Ярославу княжеский стол в Южной Руси, а в Муром пошлют посадника похрабрее.

После долгих сборов Ярослав во главе трёхсот конных дружинников и двух тысяч пеших ратников наконец-то выступил из Мурома. Перед этим намеренно был пущен слух, якобы муромское войско идёт походом на мордву. Степными дорогами воинство Ярослава намеревалось выйти к верховьям Северского Донца и там ждать подхода тмутараканских полков. Однако на берегах Северского Донца Ярослав оказался в ту пору, когда Олег и Роман уже миновали эту реку и находились недалеко от Змиевых валов, прикрывавших с юга Переяславские земли.

Ярослав двинулся было туда же, подгоняемый Одой, как вдруг пришла весть о разгроме днепровских половцев на реке Хорол. И сразу вслед за ней другая – о смерти Романа под Воинем.

Полагая, что Роман пал в битве с полками великого князя, Ярослав враз оробел и, не слушая своих воевод, повернул войско обратно к Мурому. Ода пыталась пристыдить сына, который впервые в жизни отважился на смелый поступок, но так и не смог побороть своего малодушия.

– Ты спасаешься бегством, как заяц, а в это время Олег, быть может, нуждается в твоей помощи! – говорила Ода. – Кто, как не ты, обязан поддержать Олега теперь, когда не стало Романа.

Однако Ярослав ничего не желал слушать. Он торопился вернуться в Муром, дабы Всеволод Ярославич не прознал об этой его попытке ввязаться в распрю из-за Чернигова. Помогать Олегу после смерти Романа Ярослав считал делом безнадёжным.

– Кто утоп, тому ни плот, ни лодка не надобны, – такими словами отвечал матери Ярослав.

Ода была в отчаянии.

По пути в Муром дружина Ярослава ненадолго задержалась в Курске. Там Ода узнала от какого-то торговца, что Олег подался к Лукоморью. Торговец надеялся разжиться награбленным добром, потому и примкнул к Олегову войску, но, видя, что удача покинула князя, поспешил сбежать в Курск. От него же Ода узнала, что Роман погиб не в битве, но от предательства половцев. Тревожась за Олега, Ода попросила Ярослава послать в Тмутаракань отряд воинов. Однако Ярослав наотрез отказал матери в этой просьбе. Всякую поддержку для Олега он считал опасной для себя. Ярослав уже не помышлял о более высоком княжеском столе, он боялся потерять Муром.

Давыд Святославич тоже получил послание от своих братьев, гласившее: «Брат наш, Давыд, где ты ныне есть, там и будь. Мы для себя Чернигов промышляем, но никак не для тебя. И твоё старшинство нам ни о чём не говорит, ибо старший князь в роду должен обладать силой духа и умом, а у тебя нет ни того ни другого. В чужой воле ты ходишь и на чужую милость уповаешь. Не обессудь, брат, но мы и без тебя обойдёмся!»

Ниже стояли подписи Романа и Олега.

Роман подписался князем тмутараканским, а Олег – князем черниговским.

Тон письма и эти подписи разозлили Давыда, от природы обидчивого и мстительного.

«Высоко нос задирают братья мои, – думал он. – Меня ни во что не ставят! Ещё не запрягли, а уже поехали. Олег уже мнит себя князем черниговским, недоумок! А Роман как был Олеговым подпевалой, так им и остался. Вот дал Господь братьев!»

Давыд послал верных людей в Южную Русь, дабы узнать, чем закончится свара его братьев с великим князем.

Известие о смерти Романа необычайно обрадовало Давыда. Ему казалось, что Господь услыхал его молитвы и наказал Романа смертью за великую дерзость. Однако сильнее всего Давыд жаждал смерти Олега, питая в душе неприязнь к нему ещё с юношеских лет. Олег всегда первенствовал над Давыдом, и отцовская любовь распространялась на него в большей мере.

Всякую молитву, утреннюю и вечернюю, Давыд начинал с просьбы к Господу, чтобы высшее Провидение привело к гибели его брата Олега. Давыд и в храм стал ходить чаще обычного. Его приближённые полагали, что Давыд скорбит по погибшему брату Роману, и не догадывались о том, какими чёрными мыслями полна голова их князя.

Поздней осенью в Ростове внезапно объявились гридни из Олеговой дружины – те, кто был родом отсюда. Они поведали Давыду о загадочном исчезновении Олега и о прибытии в Тмутаракань киевского воеводы Ратибора с войском. Отныне Тмутараканское княжество перешло под власть киевского князя. Ратибор не стал мстить Олеговым дружинникам, как и дружинникам Романа, отпустив их на все четыре стороны.

Кто-то из Олеговых и Романовых гридней ушли в Чернигов, кто-то подался в Ростов и Муром, некоторые нашли пристанище в Каневе у Давыда Игоревича.

«Верно сказано в Священном Писании, кто вознесётся сверх меры, да будет низвергнут в прах!» – с мстительной радостью думал Давыд.

Никогда ранее Давыд не верил во всемогущество Господа так, как верил теперь. Ему казалось, что он обрёл на небесах всесильного союзника, который непременно исполнит любое его желание, стоит лишь как следует попросить об этом.

Людек, вернувшийся в Муром вместе с тридцатью Олеговыми дружинниками, поверг Оду в отчаяние и скорбь, рассказав ей о таинственном исчезновении Олега. Людек был убеждён, что Олега умертвили убийцы, подосланные Всеволодом Ярославичем. Иначе как объяснить, что сразу вслед за этим в Тмутаракань нагрянула киевская дружина во главе с Ратибором. Во всеуслышание объявив о смерти Олега Святославича, Ратибор затем провозгласил, что Тмутаракань переходит под власть великого киевского князя. Не было проведено никакого расследования при явном попустительстве Ратибора, никто не стал разыскивать злодеев, даже тело Олега не было найдено.

Впрочем, Людек был уверен, что Ратибор-то видел мёртвого Олега, поскольку он обмолвился однажды в присутствии Регнвальда, мол, он сожалеет о безвременной кончине храброго сына Святослава Ярославича.

Однако Ода с упрямым исступлением постоянно твердила, что Олег жив.

– Олег жив, так как никто не видел его мёртвым! – говорила она. – А Ратибор, собачий сын, ещё поплатится за свою ложь!

Давыд прислал Оде письмо, полное соболезнований по поводу смерти Олега. Однако между строк этого послания сквозили злорадство и язвительные намёки в адрес мачехи, лишившейся самого любимого из пасынков. Эта утрата для Оды, конечно же, чувствительнее потери мужа и киевского дворца, писал Давыд на плохой латыни.

В прошлом Давыд не раз слышал, как его отец ругает латынь, говоря, что на этом языке пошлость звучит напыщенно, а глупость величаво, потому-то латынь так любима католиками. Давыд намеренно в своём послании коверкал некоторые слова, схожие по звучанию или смыслу с названиями человеческих детородных органов. Своими эпистолярными ухищрениями Давыд старался подражать своему покойному отцу, который порой, издеваясь над братом Оды, священником Бурхардтом, писал тому письма, где гнусность и низость соседствовали с возвышенными мыслями о Боге и людских добродетелях. Святослав Ярославич был большим мастером в подобных проделках, благо латынь он знал в совершенстве.

Ода, прочитав письмо, швырнула его в печь.

Расхаживая по тесной горенке из угла в угол и прислушиваясь к завыванию вьюги за окном, Ода горько размышляла: «Давыд тщится сравниться остроумием с покойным отцом, но все его жалкие потуги вязнут в его нескрываемом злорадстве. Давыд всегда завидовал Олегу. И вот наконец-то он дождался известия о смерти брата. Ничтожество! Я не хотела мстить тебе, Давыд, но ты сам вынуждаешь меня к этому!»

Ода, которую одолевали отчаяние и злость, не зная, на кого выплеснуть свою мстительную ярость, вдруг обрела желанную цель и возможность покончить со своим унылым бездействием. Она стала думать, как бы ей посильнее досадить Давыду. Наконец Ода решила, что самое действенное зло – это смерть детей и жены Давыда.

Мысленно представив Давыда рыдающим над телом любимой супруги, Ода испытала душевное облегчение. Яд она купила ещё прошлым летом при случае у какого-то арабского торговца, который уж очень расхваливал своё смертоносное зелье.

Выждав несколько дней, Ода приехала в Ростов.

Она была сильно удивлена, когда увидела в светлице у Давыда огромную икону с изображением Спасителя. Установленная в красном углу икона отовсюду притягивала к себе взгляд. Было очевидно, что эта роскошная икона взята Давыдом из какого-то храма. Внушительные размеры этой иконы явно не подходили для этого помещения с довольно низким потолком и маленькими оконцами.

– У меня такое ощущение, что я угодила в монашескую келью, – заметила Ода.

– А у меня такое ощущение, что ты пожаловала ко мне неспроста, – в тон мачехе промолвил Давыд, развалившись в кресле и похотливо улыбаясь.

Ода приблизилась к Давыду и села к нему на колени.

– Твоей проницательности можно позавидовать, – с кокетливой улыбкой проговорила она, одновременно нежно теребя Давыда за ухо. – Я умираю от скуки в постылом Муроме.

– Я же предлагал тебе остаться у меня в Ростове, – сказал Давыд. – Ещё в позапрошлом году предлагал. Помнишь?

При этом руки Давыда с жадным нетерпением гладили грудь и бёдра мачехи сквозь ворсистую мягкую парчу. На Оде было длинное платье вишнёвого цвета с тёмными узорами на рукавах и по нижнему краю подола. В её тщательно прибранных волосах посверкивали серебряные заколки, украшенные драгоценными каменьями.

– Мы можем где-нибудь уединиться? – прошептала Ода на ухо Давыду.

Давыд словно ждал этого. Вскочив, он потащил Оду за собой в соседнюю светлицу, где царил беспорядок и витал запах пролитого вина. Лучи бледного зимнего солнца, с трудом пробиваясь сквозь разноцветные оконные стёкла, разгоняли по углам душный полумрак. В центре светлицы стоял длинный стол, застеленный белой скатертью и уставленный блюдами с объедками. Вокруг стола были расставлены стулья, о которые Давыд дважды запнулся, таща Оду за собой.

За печью находилась дверь в небольшую комнату с единственным окном. Там стоял большой сундук с книгами, небольшой стол и два стула, а также ларец с письменными принадлежностями на полке у окна. Там же за занавеской стояло ложе.

Эта комната была хорошо знакома Оде. В прошлый свой приезд она несколько раз уединялась здесь с Давыдом.

Княгиня брезгливо оглядела смятую постель.

– Я вижу, Давыд, ты частенько балуешься здесь с рабынями, – заметила она. – Я в такую грязь не лягу!

Давыд смутился.

– Я немедленно велю служанкам застелить чистую простыню, принести другое одеяло и подушки, – сказал он.

Давыд метнулся было к двери, но Ода удержала его.

– Ладно, не суетись, – промолвила она с небрежной усмешкой. – Попробуем всё сделать стоя. Помнится, в прошлый раз у нас это неплохо получилось. А это ложе велишь служанкам обновить ближе к ночи.

Давыд запер дверь на засов.

Он быстро разделся и помог раздеться Оде. Сначала они целовались, стоя обнажёнными на полу среди разбросанных одежд, возбуждая друг друга прикосновениями рук. Едва дело дошло до главного, как в дверь неожиданно постучали.

– Кого там чёрт принёс? – сердито рявкнул Давыд.

Из-за двери прозвучал голос челядинца, сообщившего, что к князю пожаловал его тесть, боярин Ингварь.

Давыд выругался и крикнул слуге, чтобы тот проводил покуда гостя в покои княгини.

– Я приду туда же чуть попозже, – добавил Давыд.

Челядинец также сообщил, что супруга Давыда желает видеть Оду, но не может нигде её найти.

Давыд опять выругался и велел слуге убираться прочь.

– Нам надо идти, Давыд, – прошептала Ода. – Закончим начатое в другой раз.

– Хорошо. – Давыд принялся торопливо одеваться. – Надеюсь, ты не скоро уедешь от меня?

– Время покажет, – неопределённо ответила Ода.

Боярин Ингварь при встрече с Давыдом завёл разговор о том, что после смерти Олега и Романа именно ему надлежит сесть князем в Тмутаракани.

– На худой конец, пусть там Ярослав вокняжится, – сказал Ингварь. – Тмутаракань есть ваше родовое владение.

– Всеволод Ярославич уже взял Тмутаракань под свою руку, – заметила Ода, присутствующая при этом разговоре. – Там ныне сидит посадником его воевода.

– Не по закону это, – проворчал Ингварь.

– Ныне Всеволод Ярославич сам себе закон. – Ода тяжело вздохнула.

– Мне эта Тмутаракань и даром не нужна, – заявил Давыд. – Неужели Ярослав туда рвётся?

Давыд посмотрел на Оду.

– В том-то и дело, что не рвётся туда Ярослав, – криво усмехнулась Ода. – Ярославу и в Муроме хорошо.

Ингварю хотелось видеть своего зятя на тмутараканском княжении, поэтому он стал уговаривать Давыда бить челом Всеволоду Ярославичу, а Оду он стал просить посодействовать Давыду в этом. Но Давыд наотрез отказывался менять Ростов на Тмутаракань. Он даже рассердился на тестя, возжелавшего лишить его спокойного житья в Ростове и отправить на юг, в обиталище воинственных племён.

Ода подзадоривала Ингваря, говоря, что тмутараканские князья всегда сидели на злате-серебре, собирая мыто[96] с иноземных купцов, коих съезжается в Тмутаракань каждое лето видимо-невидимо. Ингварь продолжал убеждать Давыда, а тот упирался, твердя своё. Мол, ему Ростов милее и он за златом не гонится.

Находившаяся тут же Любомила в разговоре не участвовала. Ей было чуждо всякое честолюбие, было ясно, что она целиком на стороне мужа. Родной край был Любомиле дороже тёплого моря и богатств, которые скапливаются на его берегах.

Ода незаметно присматривалась к этой миловидной двадцатишестилетней женщине с немного грустными глазами и длинной русой косой. Ода старалась представить Любомилу лежащей в гробу, находя в этом какое-то странное удовольствие. Задуманное зло грело ей душу. Ода с большим удовольствием отравила бы самого Давыда, но ей хотелось сначала помучить его за то, что он не встал на сторону Олега и Романа, за то, что он не скрывает своей мстительной радости по поводу гибели своих родных братьев.

Яд постоянно находился при Оде, которая каждый день выжидала подходящего момента, чтобы подсыпать его в питьё Давыдовой супруге. И вот наконец такой случай подвернулся.

В один из вечеров челядинка принесла две чаши с медовой сытой[97] для Оды и Любомилы, которые сидели за пяльцами. Любомила удалилась, чтобы дать служанке какое-то поручение. Ода ненадолго осталась в комнате одна. Она вынула медальон, висевший у неё на шее, и уже протянула руку к чаше со сладким напитком, но тут какая-то неведомая сила остановила её.

Ода вдруг вспомнила про детей Давыда, которых она видела каждый день и которые так тянулись к ней, особенно семилетняя Варвара. А Любомила носит под сердцем третьего ребёнка.

Объятая смятением, Ода встала и стремительно вышла из светлицы. Она пришла в свои покои и, упав на постель, залилась слезами.

На другой день Ода уехала из Ростова, ничего не объясняя Давыду, который был сильно огорчён её внезапным отъездом.

После Рождества в Муром пожаловал посол из Киева – боярин Богуслав, отец Бажена. Всеволод Ярославич требовал выдать ему Людека, на котором была кровь Изяслава Ярославича.

Богуслав передал требование великого князя Ярославу в присутствии Оды, являвшейся главной советчицей своему сыну.

– Коль не выдашь ты Людека, княже, то не быть тебе князем в Муроме, – сказал Богуслав. – Зело сердит на этого ляха Всеволод Ярославич. Людек убил его родного брата. Он же подговаривал Регнвальда и Инегельда не уступать Тмутаракань киевскому князю.

Сидящий на троне Ярослав побледнел, его беспокойный взгляд метнулся к матери, восседающей чуть в стороне на стуле с высокой спинкой.

– Этого и следовало ожидать, сын мой, – с холодной торжественностью произнесла Ода. – Я думаю, что Людек – это лишь предлог, чтобы изгнать тебя из Мурома.

– Против Ярослава Святославича великий князь зла не держит, он зол токмо на Людека, – поспешно вымолвил Богуслав. – Выдайте Всеволоду Ярославичу этого ляха, и вся недолга.

– Людек не один к нам из Тмутаракани прибыл, – проворчал Ярослав. – С ним более тридцати Олеговых гридней и слуг. Эти люди за Людека стеной встанут!

– Может, хитростью как-нибудь скрутить Людека или опоить его каким-нибудь зельем, – неуверенно проговорил Богуслав, поглядывая то на Оду, то на Ярослава.

– Покумекать надоть, боярин, – задумчиво обронил Ярослав. – Ступай покуда. Да держи язык за зубами!

Однако Богуслав не спешил уходить.

– Просьба у меня к тебе, князь, – промолвил он, комкая в руках соболью шапку. – Сыночек мой в твою дружину затесался, в своё время сбежав от Изяслава Ярославича. Позволь моему непутёвому Бажену домой воротиться, княже. Я не столько из-за Людека, сколько из-за чада своего в эдакую даль притащился.

Ярослав хмуро кивнул на мать:

– О Бажене с ней толкуй, боярин. Я тут ни при чём.

Богуслав повторил свою просьбу, глядя на Оду.

– Я не держу Бажена, – сказала Ода. – Коль пожелает он вернуться в Киев, пусть едет.

– Вот и славно! – заулыбался Богуслав. – Вот и столковались!

Ярослав был готов выдать Людека великому князю, но этому решительно воспротивилась Ода.

Спор сына и матери продолжался не один день. При посторонних они вели себя чинно и мирно, но стоило им остаться наедине, как затухший вулкан страстей и эмоций опять начинал клокотать. Оду бесила покорность Ярослава. А тот, в свою очередь, никак не мог втолковать матери, что ему не по силам тягаться со Всеволодом Ярославичем.

– Ежели Олег и Роман не смогли совладать с великим князем, то где уж мне-то одному! – молвил Ярослав.

– Ты глупец, сын мой! – горячилась Ода. – Ты не можешь понять, что Всеволод Ярославич желает лишить тебя Олеговых дружинников, умелых в рати. Ведь стоит тебе выдать Людека, как Олеговы гридни уйдут от тебя. Этого и добивается Всеволод Ярославич.

– Ты желаешь втравить меня в распрю с киевским князем, – злился на мать Ярослав. – Олеговых гридней я к себе не звал, пусть убираются на все четыре стороны. Мне токмо спокойнее будет.

– Князь без дружины – как наездник без лошади, – ввернула Ода.

– У меня и своих муромских дружинников хватает, – отмахнулся Ярослав.

– Скоро и этих гридней у тебя не будет, – сердилась Ода. – Какая им честь служить такому безвольному князю, как ты!

Поняв, что ей не удастся убедить Ярослава проявить твёрдость, Ода отважилась на смелый шаг. Она тайно сообщила Людеку, зачем приехал в Муром киевский боярин Богуслав с десятком воинов.

– Позволь, княгиня, перебить этих псов князя киевского, – сказал Людек Оде. – Потом я с Олеговыми гриднями уйду в Чернигов, чтобы поднять там смуту против Всеволода Ярославича.

– Не могу позволить тебе этого, друг мой, – печально вздохнула Ода. – Сын Богуслава некогда избавил меня от бесчестья, поэтому я отпускаю его в Киев вместе с отцом. Тебе же я предлагаю следующее…

Ода рассказала Людеку о золоте, вывезенном ею и Борисом Вячеславичем из Киева сразу после погребения в Чернигове Святослава Ярославича.

– На это золото мы соберём войско и сбросим Всеволода Ярославича со стола киевского. – Ода положила руку Людеку на плечо.

– Княгиня, где ты намерена собирать войско? – спросил Людек. – Ежели в Степи у половецких ханов, то на этих союзников надежда плохая. Предадут они нас. И на Всеслава Полоцкого полагаться нельзя, как и на Давыда Святославича.

– Мы уйдём в Саксонию и соберём войско там, – промолвила Ода. – Мои братья мне помогут. Надеюсь, и германский король в стороне не останется.

Людек с изумлением посмотрел на Оду, которая в этот миг показалась ему необыкновенно умной и проницательной.

«Пожалуй, за золото на Всеволода Ярославича смогут ополчиться не токмо немцы, но и поляки!» – промелькнуло в голове у Людека.

Боярин Богуслав ни с чем уехал из Мурома, если не считать сына, который отправился вместе с ним в Киев.

Ода, Людек и Олеговы гридни ночью тайно покинули Муром. Это сильно озадачило Ярослава, который ожидал от матери чего угодно, только не этого. Стража у ворот поведала Ярославу, что беглецы повернули коней в сторону клязьминских лесов.

«Не иначе, в Полоцк подались! – подумал Ярослав. – А может, в Новгород. Ну, матушка! Удружила так удружила!»

Не чаял не гадал Всеволод Ярославич, что посыплются на него напасти одна за другой.

В августе половцы, приведённые Олегом и Романом, терзали Переяславские земли. Едва миновала эта беда, как в сентябре навалилась другая: Всеслав Полоцкий сжёг Смоленск. Когда подоспело из Чернигова войско Владимира Всеволодовича, от Смоленска осталось лишь огромное пепелище. Бросился было Владимир вдогонку за Всеславом, сжигая по пути полоцкие городки и веси, но всё было без толку. Затерялось в лесах воинство Всеслава вместе с награбленной добычей.

Отправляя Ратибора с войском в Тмутаракань, Всеволод Ярославич терзался сомнениями. Для войны со Всеславом ему скоро потребуются все силы. Будет ли прок от Тмутаракани в ближайшие несколько лет? Но и выпускать Тмутаракань из своих рук после смерти Олега Всеволоду Ярославичу тоже не хотелось. Затем и отправился Ратибор в Тмутаракань, чтобы в будущем Киев избавился от угрозы с юга.

Ратибор разогнал бывшую Олегову дружину, которая рассыпалась по Руси от Мурома и Ростова до Чернигова и Канева.

Всеволод Ярославич знал, что многие Олеговы дружинники затаили злобу против него и при случае постараются отомстить ему. Поэтому он решил потихоньку избавляться от наиболее воинственных Олеговых воевод. Начать Всеволод Ярославич надумал с Людека, полагая, что на том лежит самая большая вина за убийство Изяслава Ярославича. К тому же Людек нашёл пристанище в Муроме, где княжит самый младший и самый невоинственный из братьев Святославичей. Всеволод Ярославич был убеждён, что Ярослав не осмелится заступиться за Людека из боязни потерять муромский стол.

Однако случилось непредвиденное! Людек и все находившиеся с ним Олеговы гридни бежали из Мурома вместе с Одой. Всеволод Ярославич полагал, что они побегут в Полоцк, но беглецы нежданно-негаданно объявились в Перемышле у Володаря Ростиславича.

Всеволод Ярославич не мешкая послал в Перемышль отряд конников, чтобы захватить Оду и Людека. Только опоздали воины великого князя: муромские беглецы успели уйти в Польшу.

Конным отрядом киевлян верховодил Спирк, бывший постельничий покойного Изяслава Ярославича. Лишившийся своего детородного органа Спирк получил среди дружинников постыдное прозвище Каженик[98]. По этой причине Спирк был полон злобы на весь белый свет. Но особенно Спирк ненавидел Оду и Эльжбету, мечтая отплатить обеим самой лютой местью.

Спирк нещадно гнал коней, надеясь захватить Оду в Перемышле. Однако судьба неожиданно свела его с Эльжбетой, которая вот уже более двух лет была любимой наложницей Володаря Ростиславича.

Володарь Ростиславич не дал в обиду любимую женщину. Спирку пришлось убираться из Перемышля несолоно хлебавши.

По возвращении в Киев Спирк изобразил Володаря перед Всеволодом Ярославичем, как сущего злодея, который точит нож на великого князя.

Всеволод Ярославич и без того был настроен против Ростиславичей, которые оставались в стороне во время противостояния дядей и племянников. В своё время Изяслав Ярославич звал Рюрика Ростиславича в поход против князей-изгоев, но тот не откликнулся на зов, ясно дав понять, на чьей он стороне. Сильнее всего Всеволод Ярославич опасался, что Ростиславичи могут захватить Киев, стоит ему уйти на войну с Полоцком.

«Ростиславичи дружно стоят друг за друга, – размышлял Всеволод Ярославич, – и тем они опасны. Покойный брат мой Святослав их жаловал, поэтому им потомки Святослава милее моих потомков. И уж конечно, гораздо милее сыновей покойного Изяслава!»

Спирку удалось выяснить, что перед тем, как объявиться в Перемышле, Ода и Людек побывали в Каневе у Давыда Игоревича, который дал им несколько саней и лошадей для перевозки какого-то груза.

Всеволод Ярославич мигом сообразил: похоже, Ода прихватила с собой сокровища, в своё время похищенные ею и Борисом Вячеславичем из великокняжеской казны. Пуще всего Всеволода Ярославича злило то, что Оде и Людеку удалось уйти с этим богатством за Вислу.

«Теперь эта змея станет настраивать против меня поляков, – мысленно негодовал Всеволод Ярославич, – а то, чего доброго, к венграм подастся. Венгров же хлебом не корми, дай им токмо в русские свары вмешаться!»

Сидевший в Каневе Давыд Игоревич тоже в своё время отказался сражаться на стороне дядей против князей-изгоев. Он даже угроз Изяславовых не испугался. Близкое соседство с Давыдом Игоревичем, который являлся крёстным сыном Оды и явным её союзником, казалось опасным Всеволоду Ярославичу. Поэтому в конце зимы Всеволод Ярославич послал к Каневу войско во главе с воеводой Коснячко.

От имени великого князя Коснячко приказал Давыду уйти из Канева. Тот повиновался, поскольку с двумя сотнями дружинников он не мог противостоять трёхтысячному воинству Коснячко. Всеволод Ярославич нисколько не удивился, когда узнал, что Давыд Игоревич нашёл пристанище в Перемышле у Володаря Ростиславича.

«Ворон ворону глаз не выклюет!» – подумал Всеволод Ярославич.

Ранней весной ещё более многочисленное войско выступило из Киева к Перемышлю. Главным воеводой опять был Коснячко.

Перед тем как послать войско, Всеволод Ярославич отправил послов в Перемышль к Володарю и в Галич – к Рюрику. Посланцы великого князя потребовали вернуть сбежавшую супругу Святополку Изяславичу. Но если к Рюрику киевские послы обращались лишь с просьбой о содействии в возвращении Эльжбеты, то от Володаря они требовали безусловной покорности великому князю. Устами своих послов Всеволод Ярославич требовал от Володаря не только выдать Эльжбету, но и изгнать из Перемышля Давыда Игоревича.

Вспыльчивый Володарь нагрубил киевским послам и прогнал их с глаз долой.

Киевское войско уже стояло под Перемышлем, когда к Володарю прибыл боярин от его старшего брата Рюрика.

Через своего боярина Рюрик настаивал на том, чтобы Володарь уступил великому князю и не затевал войну из-за женщины, имеющей законного супруга. Поразмыслив, Володарь послушал брата и выдал Эльжбету киевлянам, полагая, что тем самым избавит от преследования и своего друга Давыда Игоревича. Но не тут-то было. Коснячко потребовал, чтобы Володарь указал Давыду Игоревичу путь от себя. И впредь остерегался впускать к себе как Оду, так и её крёстного сына. Скрепя сердце Володарь выполнил и это условие великого князя.

Давыд Игоревич со своей дружиной ушёл в Венгрию.

К тому времени в Венгрии умер король Геза. Королём стал его брат Ласло, который, не желая ссориться с великим киевским князем, не пустил к своему двору Давыда Игоревича. Тогда тот ушёл в Германию, где находилась и Ода.

В Германии Ода развила бурную деятельность, подбивая немецких князей к войне со Всеволодом Ярославичем. Однако немцы были заняты своими междоусобными распрями. Одни немецкие феодалы поддерживали короля Генриха в его борьбе за инвеституру[99] и неограниченную королевскую власть, другие выступали против расширения королевской власти. Ко всему этому добавлялось противостояние немцев с венграми, которые не желали принимать укрывшегося в Германии Шаламона, двоюродного брата короля Ласло. Шаламон не терял надежду вернуть некогда утраченный им венгерский трон.

Затевая свою собственную интригу, Ода сочетала узами брака Давыда Игоревича и Илонку, дочь Ланки и герцога Вамоша, верного сподвижника Шаламона. Таким образом, Ода стремилась усилить немногочисленную дружину своего крестника венгерскими конниками.

Илонке было всего двенадцать лет, но это не смущало ни Оду, ни родителей невесты, поскольку разница в десять лет между мужем и женой в те времена считалась вполне нормальной.

Ода не остановилась на достигнутом. Она тайно связалась с Володарем, желая узнать, не согласится ли он взять в жёны дочь бывшего короля венгров, который к тому же находится в близком родстве с германским королём. Дочь Шаламона, Илдико, по матери была наполовину немкой. Володарь, тяжело переживавший разлуку с Эльжбетой, изъявил согласие взять в жёны Илдико единственно из желания досадить Всеволоду Ярославичу. К тому же Володарь не хотел отставать и от Давыда Игоревича, подражать которому у него вошло в привычку с детских лет.

Венчание Володаря и Илдико прошло в Перемышле со всей пышностью, так что слух об этом распространился не только по Южной Руси, но докатился до Польши и Венгрии. Илдико была всего на четыре года моложе Володаря, которому накануне свадьбы исполнился двадцать один год.

Рюрик попытался было отговорить Володаря от столь необдуманного шага. Однако Володарь на этот раз не послушал старшего брата. Ланка, мать Володаря и Рюрика, помогла Оде убедить своего среднего сына в выгоде его женитьбы на дочери Шаламона.

Всеволод Ярославич у себя в Киеве метал громы и молнии. Он понимал, что Володарь и Давыд враждебны ему и что их женитьба на венгерских принцессах рано или поздно выйдет ему боком. Затевать войну с Ростиславичами великий князь не хотел, поскольку он готовился к большой войне с Полоцком. Поэтому Всеволод Ярославич попытался сблизиться с Рюриком Ростиславичем, обещая ему новые земли и свою дочь в жёны. От Рюрика требовалось только одно: держать в узде своих младших братьев, а Давыда Игоревича изгнать подальше от Руси или вовсе убить.

Прагматичный Рюрик счёл благом для себя не враждовать с великим князем, а дружить с ним. Ради этого и ради возможности породниться со Всеволодом Ярославичем Рюрик отважился на распрю с Володарем, взяв в союзники младшего брата Василько, княжившего в Теребовле. Впрочем, Рюрик потребовал от Володаря только одного, чтобы тот изгнал из Перемышля Давыда Игоревича.

Назревала кровавая свара между братьями Ростиславичами.

Дабы не допустить этого, Давыд Игоревич решил добровольно уйти за пределы Руси. Он надумал попытать счастья в Тмутаракани. Володарь, дорожа дружбой с Давыдом Игоревичем, заявил, что пойдёт с ним к Хазарскому морю, а Перемышль уступает старшему брату.

Летней порой два молодых князя, взяв с собой своих юных жён, слуг и дружинников, совершили стремительный бросок через Половецкие степи. Внезапно нагрянув на берега Кубани, Давыд и Володарь в ожесточённой сече разбили войско Ратибора. Немалая заслуга в том была у венгерских конников, коих было много в дружинах двух князей-изгоев. Ратибор был ранен в битве и попал в плен.

Давыд и Володарь сидели у шатра, разбитого прямо на поле сражения, когда к ним привели еле державшегося на ногах Ратибора. Его грудь и правая рука были обмотаны окровавленными повязками. Пленного воеводу сопровождали венгерские воины, отыскавшие его среди убитых. Вместе с ними шёл юный безусый Антал, племянник герцога Вамоша.

– Здрав будь, воевода! – с усмешкой промолвил Давыд Игоревич, обращаясь к Ратибору. – Чай, не ждал ты нас, а?

– Видим, не рад ты нам, воевода. – Володарь с гордым видом опирался на воткнутый в землю меч. – Небось теряешься в догадках, откель мы свалились на твою голову? Истекло твоё время, воевода. Теперь наш черёд Тмутараканью править. Ступай-ка на Русь!

– Да передай Всеволоду Ярославичу, что утрата им Тмутаракани есть возмездие ему за Романа и Олега Святославичей, – добавил Давыд Игоревич.

Был год 1080-й.

Бесславное возвращение Ратибора из Тмутаракани повергло Всеволода Ярославича в состояние нервной растерянности. Не успел он порадоваться изгнанию Давыда Игоревича из Перемышля, как этот изгой, прихватив с собой непутёвого Володаря, отнял у великого князя Тмутаракань. Да ещё грозит ему, мол, это месть за подло погубленных братьев Святославичей!

Всеволод Ярославич был рассержен не столько из-за потери Тмутаракани, сколько из-за дерзости Давыда Игоревича, который годится ему в сыновья, однако позволяет себе разговаривать с великим князем как с равным!

Своё раздражение Всеволод Ярославич выплеснул на Ратибора:

– Ты тоже хорош, воевода. Не смог совладать с двумя еле оперившимися птенцами. Стыд тебе и срам! Я на тебя понадеялся, а ты и года не просидел в Тмутаракани. Чего брови хмуришь? Иль скажешь, что не правдивы мои слова?

– Каюсь, княже, – молвил на это седоусый Ратибор, сокрушённо качая головой. – Обскакали меня своей прытью Давыд с Володарем. Мне бы не лезть на рожон да отсидеться за крепкими стенами Тмутаракани, так нет же – ринулся в сечу. Я же не думал, что эти соколы залётные венгров с собой приведут и в засаде их укроют. Как ударили венгры мне в спину, так всё войско моё рассыпалось. Не знаю, как сам-то жив остался.

Ратибор печально вздохнул. Он был воином, испытанным во многих ратях, и потому тяжело переживал своё поражение.

– Много ли венгров привели с собой Давыд и Володарь? – поинтересовался Всеволод Ярославич.

– Сотен шесть, – ответил Ратибор. – Однако все венгры были конные и рубаки, каких поискать!

– Сколько своих дружинников имелось у Давыда и Володаря? – опять спросил великий князь.

– Около пяти сотен, – сказал Ратибор. – Ещё с ними пришло около тысячи половецких всадников. Те половцы были лукоморские. Они издавна враждуют с тмутараканскими хазарами. Володарь отдал половцам всех пленных хазар, так степняки зарезали их, как баранов.

– Стало быть, и тут без половцев не обошлось, – проворчал Всеволод Ярославич. – Ну что делать станем, воевода? От двух князей-изгоев мы кое-как избавились в прошлом году, а ныне два других изгоя на нашу беду в Тмутаракани обосновались.

– Пущай сидят покуда в Тмутаракани соколы залётные, – промолвил Ратибор. – Мы тем временем с полоцким князем управимся.

– Одолеть бы Всеслава, тогда наступили бы на Руси мир и покой, – закивал головой Всеволод Ярославич. – Никак не могу рать исполчить на злыдня этого, всё напасти какие-нибудь отвлекают. Но в это лето не избежит Всеслав моего возмездия, ужо отплачу ему сторицей за весь причинённый нам вред!

Однако и в это лето не дошло у киевского князя до войны с Полоцком.

Обрушилась на Киев новая беда. Вдруг заратились торки, жившие со времён Ярослава Мудрого недалеко от Переяславля и по реке Рось, оберегая Русские земли от набегов из Степи. Причиной тому послужило пленение половецкого хана Белкатгина, который в прошлую зиму совершил набег на Черниговские земли. Владимир Всеволодович стремительным ударом разгромил половцев, взяв в плен большую их часть. В этом походе против Белкатгина вместе с русскими полками участвовали и торки. Предводители торков потребовали у Владимира, чтобы он казнил Белкатгина, ибо тот много зла причинил торкам, угоняя их стада и сжигая укреплённые грады. Владимир сначала пообещал торческим беям предать Белкатгина смерти, но потом передумал, узнав, какой огромный выкуп предлагает за своё освобождение Белкатгин. В середине лета в Чернигов половцы привезли выкуп и Владимир отпустил хана на свободу.

Узнав об этом, торки в гневе взялись за оружие.

Такого бедствия на Руси давно не бывало. Торки захватили на южном порубежье Юрьев, Канев и град Володарев, пленив жителей от мала до велика. Торки, жившие у реки Трубеж, осадили Переяславль. Другая орда торков от реки Рось двинулась на Киев. Вожди торков вели свою конницу обходными дорогами через леса, минуя укреплённые городки и заставы. Долгое время живя бок о бок с русичами, торки прекрасно знали, с какой стороны безопаснее всего выйти к Киеву.

Всеволод Ярославич велел сыну Владимиру идти с черниговскими полками выручать переяславцев. Сам же разослал гонцов в Муром к Ярославу Святославичу, в Галич к Рюрику Ростиславичу, в Ростов к Давыду Святославичу и во Владимир к Ярополку Изяславичу, призывая племянников спешить к нему на помощь.

Первым пришёл Рюрик Ростиславич со своей сильной дружиной.

Никогда прежде Всеволод Ярославич не оказывал Рюрику таких почестей, как при этой встрече с ним. На пиру и на совете Рюрик, которому было всего двадцать два года, находился рядом с великим князем. Никто из бояр киевских наперёд Рюрика не смел и слова молвить, видя почтение к нему великого князя.

Затем на удивление быстро до Киева добралась муромская дружина.

Давыд Святославич и Ярополк Изяславич на призыв великого князя не откликнулись.

Обойдя крепости и линии валов, торки беспрепятственно рассыпались по всей округе вокруг Киева, грабя сёла и боярские подворья. Один отряд торков расположился под Белгородом, другой двинулся к Вышгороду. Главные силы торков обступили Киев.

Лазутчики доносили Всеволоду Ярославичу, что у торков не меньше двадцати тысяч всадников.

На реке Трубеж произошла битва черниговских полков с торками, но было неизвестно, кто одержал победу.

От дурных предчувствий Всеволод Ярославич осунулся лицом, часто бывал груб и несдержан. Было очевидно, что такую беду за стенами не пересидеть, ибо торки – не половцы: им с Руси уходить некуда. Этот враг пострашнее половцев, поскольку знает все военные приёмы русичей и силу каждого из князей. Всеволод Ярославич понимал, что, только победив торков в сражении, можно вновь привести к повиновению это буйное кочевое племя.

В конце августа великий князь вывел из Киева десять тысяч пешцев и четыре тысячи конников. Ранним туманным утром русичи обрушились на торческий стан, расположенный напротив Львовских ворот. Торки, полагавшие, что киевский князь не имеет достаточно войска, чтобы противостоять им, никак не ожидали этого удара. Бросая шатры и повозки, семьи и награбленную добычу, торки обратились в бегство. Толпы беглецов, конных и пеших, устремились к другому торческому становищу возле Золотых ворот.

Вожди торков с трудом навели порядок в своих объятых смятением отрядах. Торки выстроились на равнине для битвы. Однако русичи, не приняв вызова, так же стремительно ушли обратно за городские стены, уведя с собой всех русских пленных.

Наученные горьким опытом торки перенесли свои становища подальше от городских ворот. Но кочевники по-прежнему держались вразнобой, каждый торческий род стоял обособленно.

Всеволод Ярославич решил воспользоваться этим.

Спустя два дня русичи одновременно напали сразу на три торческих лагеря. Дело было перед самыми сумерками, поэтому торки опять были застигнуты врасплох. До большой битвы всё же не дошло из-за надвигающейся ночи. Русичи ощутимо потрепали торков, отбив у них немало стягов.

Видя, что Киев с его мощными укреплениями им недоступен, торки решили попытать счастья в другом месте. Вся торческая орда снялась с лагеря и двинулась по дороге на Вышгород.

Воеводы упрашивали Всеволода Ярославича напасть на торков, отряды которых беспорядочно растянулись на марше. Особенно настаивал на решительной битве Рюрик Ростиславич, в полной мере выказавший своё мужество во время недавних вылазок за стены.

И Всеволод Ярославич решился.

Без трубных сигналов русские полки покинули Киев и двумя колоннами устремились вдогонку за врагом. Конные дружины русичей настигли кочевников у переправы через реку Ирпень и с ходу вступили в битву. Прижатые к реке торки отчаянно защищались. Им удалось потеснить конные полки русичей, но тут подоспела пешая русская рать и в сражении сразу наступил перелом. Обременённые обозами и стиснутые с трёх сторон русичами в узкой речной долине, торки сложили оружие. Торческие вожди пришли с повинной ко Всеволоду Ярославичу, который встречал их в большом шатре, сидя на троне в окружении своих воевод.

Всеволод Ярославич был злым после всего пережитого, поэтому он обложил торков тяжкой данью, повелел выдать зачинщиков, развязавших войну с русичами, а также взял у торков заложников, которых разместил под надёжной стражей в Белгороде.

Вскоре пришло известие о победе Владимира Всеволодовича под Переяславлем. Тамошние торки тоже запросили мира. Владимир, чувствуя свою вину, не взял с торков никакого возмещения и не стал требовать у них заложников. Он просто отнял у торков всё награбленное и русских пленников. Владимир даже отсыпал торческим беям серебра из выкупа, взятого им за хана Белкатгина.

После того как торки вернулись в свои городки и кочевья на южном приграничье, Русь вздохнула с облегчением.

Ярослав Святославич после битвы на реке Ирпень принялся при всяком удобном случае намекать Всеволоду Ярославичу, что неплохо было бы перевести его из Мурома куда-нибудь поближе к Киеву и Чернигову. День ото дня просьбы и намёки племянника становились всё назойливее, это сильно раздражало великого князя. Неугомонный Ярослав стал привлекать на свою сторону некоторых киевских бояр, желая через их посредничество повлиять на своего дядю.

Боярин Коснячко однажды заметил Всеволоду Ярославичу, мол, Ярослав Святославич достоин и более высокого стола за то рвение, с каким он поспешил на помощь к великому князю.

– Брат его Давыд Святославич с места не сдвинулся, чтобы оборонить Киев от торков, – молвил Коснячко. – Вот и пускай Давыд сидит в вятичских лесах, как медведь, там ему и место. Ярославу же место подле великого князя, я так разумею.

– А я разумею иначе, – возразил Всеволод Ярославич. – Ни Вышгород, ни Туров не дам я Ярославу, пусть он даже не надеется на это. Быть ему в Муроме и впредь, таково моё слово!

– Почто же так, княже? – спросил Коснячко, который явно благоволил Ярославу.

– У меня Ростиславичи под боком, боярин, – ответил Всеволод Ярославич. – Один из них тоже помог мне победить торков. Коль дам я Вышгород Ярославу, тогда чего доброго и Рюрик возжелает получить в своё владение какой-нибудь мой город. Скажет: «А чем я хуже?»

Коснячко не стал продолжать этот разговор, видя непримиримый настрой великого князя.

Вскоре после этой беседы в покои к великому князю пожаловал сам Ярослав Святославич.

– Кланяюсь тебе, дядюшка, за доброту твою и щедрость! – начал он после обмена приветствиями. Ярослав отвесил низкий поклон с язвительным выражением на лице. – Отсыпал твой казначей воинам моим серебра по три гривны на брата. Огнищанин[100] твой выдал моей дружине ествы и питья с избытком. Кузнецы твои умелые лошадей моих подковали, просто любо поглядеть! Всё сделано, дядюшка, для того, чтобы я поскорее убрался из Киева в Муром. Что ж, иного от тебя ожидать не приходится, коль вспомнить, как ты обошёлся с братьями моими Олегом и Романом. Слава Богу, что хоть отпускаешь меня целым-невредимым.

– Что ты мелешь, Ярослав! – Всеволод Ярославич с такой силой захлопнул книгу, которую держал в руках, сидя за столом, что едва не опрокинул на пол липовый ковш с квасом. – Откель ты мыслей таких понабрался?

– А я не слепец и не глупец! – резко ответил Ярослав. – Своих сыновей, дядюшка, ты небось не пошлёшь на княжение в Муром. Не хочешь давать мне Вышгород, тогда дай Смоленск, хоть будет кому этот град от Всеслава оборонять.

– Устоишь ли ты супротив Всеслава, младень? – Всеволод Ярославич позволил себе лёгкую усмешку. – Ты с мордвой совладать не смог, куда тебе со Всеславом воевать. Не в свои сани не садись.

Ярослав мрачно насупился и сразу обрёл сходство со своим покойным отцом, тот точно так же умел хмурить брови и недовольно щурил глаза, когда у него было плохое настроение.

– Теперь мне понятно, дядюшка, почто столь непримиримо с тобой воевали мои старшие братья и Борис Вячеславич. Жаль, не помог я им в своё время. Но, к счастью, в Тмутаракани другие изгои объявились…

Не прибавив более ни слова, Ярослав резко повернулся и вышел из светлицы.

В этот же день дружина Ярослава покинула Киев.

Верные люди донесли Всеволоду Ярославичу, что Ярослав повернул коней не в сторону Мурома, а на запад, ко граду Владимиру.

«Поехал жаловаться Ярополку Изяславичу, змеёныш! – сердито размышлял великий князь. – Ярополк последнее время держится независимо. Коль эти два честолюбца меж собой столкуются, то урезонить их будет не просто!»

В эти же дни из Новгорода прибыл гонец с посланием от Святополка Изяславича.

В первых строках своего письма Святополк благодарил Всеволода Ярославича за то, что тот вернул ему беглую супругу. Однако далее следовали сплошные упрёки.

«Нужна ли мне женщина, которую познали на ложе все, кому не лень! – писал Святополк. – Сначала батюшка мой покойный прибрал Эльжбету к рукам. Да, видать, плохо прибрал, поскольку эта стерва сбежала от него к Володарю Ростиславичу и ловко следы замела. Отнятая у Володаря, Эльжбета мигом очутилась в твоей постели, дорогой дядя. Не миновала моя супруга, по слухам, и объятий моего двоюродного брата Владимира. Впрочем, я не держу на тебя зла, великий князь, ибо бесовская прелесть Эльжбеты может свести с ума кого угодно. Но вот беда, забеременела от тебя моя непутёвая жена, любезный дядя.

У нас в роду не принято выносить сор из избы, поэтому я требую от тебя отступного, великий князь. Как водится издавна, ты должен отсыпать мне серебра за своё прелюбодейство. А коль у Эльжбеты родится сын, то я требую для него на будущее стол княжеский, и не где-нибудь, но вблизи от Киева. Сыну будущему я сам имя подберу, отчество же у него будет твоё, великий князь. А коль родится дочь, то с тебя на будущее приданое для неё, дядюшка…»

Всеволод Ярославич, не дочитав, в бешенстве швырнул свиток на пол.

Писарь, ожидавший, когда великий князь прочтёт письмо от Святополка Изяславича, чтобы затем продолжить начатое Всеволодом Ярославичем послание к императору ромеев, изумлённо уставился на своего повелителя, из которого так и сыпались крепкие ругательства.

– Чего бельма таращишь! – рявкнул на писаря Всеволод Ярославич. – Пшёл вон!

Великокняжеский секретарь с поклоном торопливо скрылся за дверью.

Всеволод Ярославич метался по просторной светлице, не находя себе места от возмущения.

«Вот паскудница! – негодовал великий князь. – Какую напраслину Эльжбета на меня возводит! Видна её польская подлая кровь. А недоумок Святополк купился на заведомую ложь. Претензии мне выставляет. Ох, дурень! Ну и дурень, прости господи!..»

Всеволод Ярославич тут же принялся писать ответ, не скупясь на бранные слова и обидные сравнения, выставляя Святополка круглым болваном, которым Эльжбета вертит, как хочет. Вместе с тем Всеволод Ярославич клялся и божился, что он не прикасался к Эльжбете. Упоминал великий князь и свою дружбу с покойным Изяславом Ярославичем, дабы сильнее воздействовать на Святополка. Не менее рьяно Всеволод Ярославич защищал своего сына Владимира, которого не было в Киеве, когда сюда доставили Эльжбету. В конце письма Всеволод Ярославич не удержался от упрёков, сетуя на то, что Святополк так легко поверил блуднице Эльжбете, словно желая через эту её ложь выгоду себе поиметь.

Запечатав свиток своей печатью, Всеволод Ярославич немного успокоился. Вызвав к себе Святополкова гонца, он вручил ему письмо, сказав:

– Вот мой ответ князю твоему. Завтра же в путь отправляйся.

Гонец отвесил поклон и хотел было удалиться, но великий князь остановил его вопросом:

– Правда ли, что Эльжбета ждёт дитя?

– Про то не ведаю, княже, – ответил гонец.

– А по самой княгине это не видать?

– Нет, не видать, – честно признался посланник. – Эльжбета стройна, как берёзка.

Сказанное гонцом ещё больше успокоило великого князя.

«Небось Эльжбета и не беременна вовсе, – размышлял он. – Негодница просто вознамерилась поссорить меня со Святополком. Ей ли не знать его простоватую натуру и обидчивый нрав. Вот дал Бог племянничков! Одни готовы меня со света белого сжить, другие требуют от меня земли и города, третьи на выручку не идут, сколь ни кличь. Одна у меня опора – сын Владимир. Скорей бы Ростислав подрастал в помощь старшему брату и мне в успокоение!»

С той поры, как Ростиславичи утвердились в Поднестровье, начались у них споры и распри с Ярополком Изяславичем относительно раздела Галицких и Волынских земель. Рюрик Ростиславич захватил города в верховьях Буга, Звенигород и Бужеск. Покушался Рюрик и на Белз, но Ярополк сумел удержать этот город в своих руках. В отместку за то, что Всеволод Ярославич открыто поддерживает Рюрика и даже собирается выдать за него одну из своих дочерей, Ярополк не внял его просьбе о подмоге во время восстания торков.

Потому-то Ярослав Святославич, затаивший злобу против великого князя, встретил радушный приём во Владимире.

Ярополку Изяславичу был тридцать один год. Он был на пять лет старше Ярослава и за свою жизнь успел пройти через многие сражения и опасности. Покойный Изяслав Ярославич, будучи великим князем, брал с собой Ярополка с семнадцати лет во все походы, заметив в нём задатки ратолюбивого мужа. В отличие от старшего брата Святополка, Ярополк никогда не терялся в опасности и предпочитал сам руководить битвой, не полагаясь на воевод. Всего двадцати двух лет от роду Ярополк в битве при Голотическе сумел разбить самого Всеслава Полоцкого. Благодаря этой победе Ярополк пользовался уважением среди старших князей. Не зря Всеволод Ярославич посадил Ярополка княжить на польском порубежье, зная про его воинское умение.

Ярополк был дружен с Владимиром Всеволодовичем, с которым он сблизился ещё в пору самой первой войны с полоцким князем, завершившейся битвой на Немиге. И поныне Ярополк и Владимир питали друг к другу самое искреннее расположение.

Ругая Всеволода Ярославича в беседе с Ярославом, Ярополк тем не менее не обронил ни одного плохого слова про Владимира.

Ярослав, никогда ранее не встречавшийся с женой Ярополка, был просто очарован красавицей-немкой.

Кунигунда была невысока ростом, но безупречно сложена. У неё были длинные белокурые, слегка вьющиеся волосы, которые она не заплетала в косы по русскому обычаю, а укладывала во всевозможные причёски, какие носят знатные женщины в Германии. Кунигунда хорошо изъяснялась на русском языке. Однако она предпочитала общаться с мужем на своём родном наречии, благо Ярополк в совершенстве знал немецкий. Узнав, что Ярослав не только владеет немецкой речью, но и сам наполовину немец, Кунигунда искренне обрадовалась этому.

По выговору Ярослава Кунигунда сразу поняла, что он владеет тем диалектом немецкого, на котором говорят в Саксонии и Тюрингии.

Расспросив Ярослава про его родню со стороны матери, Кунигунда в свою очередь поведала ему о своём отце, графе Оттоне фон Орламюнде. Этот франконский вельможа был не просто приближённым германского короля Генриха, но во многом его опорой в противостоянии с папой римским и мятежной саксонской знатью. В пору, когда Изяслав Ярославич жил изгнанником в Германии, отец Кунигунды оказывал ему покровительство. Изяслав с сыновьями и свитой несколько месяцев гостил в замке графа Орламюнде. Там-то Ярополк и познакомился с Кунигундой, которая, по воле своего отца, стала его женой. Граф Орламюнде, разглядев в Ярополке натуру незаурядную, тешил себя надеждой, что в будущем его зять добьётся самого высокого княжеского стола на Руси.

Кунигунде было двадцать лет, но она уже родила своему супругу двоих очаровательных сыновей.

Как оказалось, на днях во Владимир приехала из Германии мать Кунигунды, графиня Розамунда. За ужином Ярослав имел возможность познакомиться с ней.

Графиня Розамунда была женщиной довольно крупной, с пышными формами, которым было явно тесновато под длинным платьем-сюрко[101] с облегающим лифом. Чувствовалось, что эта женщина имеет властолюбивый решительный нрав. Беседу за столом направляла в нужное ей русло именно графиня, которая без всякого стеснения поносила германского короля – «безмозглого сатаниста», досталось от неё и папе римскому – «пройдохе и плуту». Своё недовольство графиня высказала и Ярополку, который, по её мнению, слишком часто уступает великому киевскому князю.

– Истинный правитель должен уметь настоять на своём, – молвила Розамунда. – Быть вассалом не значит помнить только о выгодах своего сюзерена и забывать о своих. Мой супруг хоть и является вассалом короля, но могуществом своим не уступает Генриху и заставляет того с ним считаться.

Графине Розамунде пришлась по душе непокорность Ярослава, который, по сути дела, бросил вызов великому князю, отказавшись вернуться в Муром.

– В тебе говорит буйная кровь твоей саксонской родни, – сказала Розамунда Ярославу. – Саксонская знать, надо отдать ей должное, не желает пресмыкаться перед королём швабов, который мало того что сумасбродный юнец, так ещё и бездарный правитель. С таким королём Германию ещё долго будут раздирать междоусобные распри.

Графиня Розамунда ещё долго распространялась на эту тему. Ярополку это скоро наскучило. Он сидел за столом с унылым видом. Кунигунда, наоборот, внимала матери с живейшим интересом. По ней было видно, что происходящие в Германии события занимают её сильнее, нежели склоки русских князей. Ярослав плохо разбирался в германских делах. К тому же он слышал от матери только хорошее о короле Генрихе, поэтому сейчас пребывал в некотором замешательстве.

Ярополк довольно бесцеремонно прервал застольную беседу, едва Розамунда завела речь о том, что её зять просто обязан помочь Ярославу обрести на Руси более почётный княжеский стол. Ярополк поднялся из-за стола и увёл с собой Ярослава в мужские покои терема.

– Не подумай, брат, что мне безразлична твоя печаль-кручина, – сказал Ярополк, оставшись наедине с Ярославом. – Нельзя мне никак выступать поперёк воли великого князя. Всеволод Ярославич, коль узнает, что я за тебя вступился, не замедлит Рюрика на меня натравить, ещё и поможет ему одолеть меня. В награду же Всеволод Ярославич уступит Ростиславичам часть моих земель, это уж как водится. Я думаю, великому князю ведомо, что Рюрик на Белз зарится, а брат его Василько хочет у меня городок Плесненск отнять.

Ярослав понимающе покивал головой.

– Мне ведомо, что Рюрик ныне в чести у великого князя, – обронил он. – Сам видел, как умасливает его Всеволод Ярославич.

– Опасается великий князь Рюрика, потому и умасливает его, – заметил Ярополк. – Дядюшка наш знает, что Володарь и Давыд Игоревич рано или поздно на Русь пожалуют. Вот он и хочет приручить Рюрика, как цепного пса. Один верный пёс у Всеволода Ярославича уже есть – это сын его Владимир. – Ярополк помолчал и мрачно добавил: – А может статься, Рюрик и Василько приставлены ко мне сторожами, дабы не смел я из великокняжеской воли выходить. Вот такие дела, брат.

Долго не мог уснуть после этого разговора опечаленный Ярослав. Он уже сожалел, что столь дерзко разошёлся с великим князем.

«Вот и я в изгои угодил! – размышлял Ярослав. – Причём по своей воле. Ведь Всеволод Ярославич не гнал меня из Мурома. Ярополку явно не до меня. Куда же мне податься? Может, в Тмутаракань?»

Однако мысль о походе через Половецкие степи, где кочуют воинственные орды степняков, подействовала на Ярослава, как ушат холодной воды. Он решил, что самое лучшее – это прийти с повинной к великому князю.

«Скажу дяде, мол, бес попутал, – подумал Ярослав. – Вернусь в свой Муром и буду жить, как жил. Пусть небогато, зато князем, а не изгоем!»

Успокоив себя такой мыслью, Ярослав быстро заснул.

За утренней трапезой Ярослав опять встретился с очаровательной Кунигундой и её властной матерью. Кунигунда показалась Ярославу ещё более прелестной, чем вчера. Голову Кунигунды венчала небольшая корона, украшенная драгоценными каменьями. Её длинные волосы, уложенные сзади на затылке, были скрыты под тончайшей сеткой. Ослепительно-синие глаза Кунигунды блестели на солнце. В своём длинном голубом платье из шёлка Кунигунда напоминала сказочную фею.

Замечательно выглядела и Розамунда в бежевом платье, узком в плечах и сильно расширенном книзу. У этого платья был закрытый ворот, а длинный подол юбки слегка подобран справа и задрапирован. Талию Розамунды украшал красивый пояс, спускавшийся на бёдра. Голова её была укрыта белой накидкой, скреплённой на лбу диадемой.

Розамунда смотрелась необычайно молодо, её запросто можно было принять за старшую сестру Кунигунды.

Обе женщины оказывали подчёркнутое внимание Ярославу, который смущался под их взглядами, то отвечая им невпопад, то медля с ответом, теряя мысль. Ярославу было лестно, что Розамунда и её дочь проявляют заботу о нём. Как и вчера, они стали досаждать Ярополку настойчивыми просьбами вступиться за Ярослава перед великим князем.

Ярополку пришлось втолковать жене и тёще, что у него самого шаткое положение, осложнённое враждой с Ростиславичами, претендующими на часть его земель.

– Значит, Всеволод Ярославич недруг тебе и друг Ростиславичам, поскольку он прочит в жёны Рюрику свою дочь, – заявила зятю прямолинейная Розамунда. – Тем более, Ярополк, тебе нельзя отталкивать от себя Ярослава, который может стать твоим союзником в борьбе с великим князем.

Ярополк не стал продолжать этот разговор. Он не скрывал того, что не собирается затевать распрю с великим князем из-за Ярослава.

– Не беспокойся, дружок, я тебе помогу! – шепнула Розамунда Ярославу после завтрака. – В полдень поднимись на теремную башню. Я буду ждать тебя там.

Ярослав был заинтригован словами Розамунды, но ещё сильнее на него подействовал её пронизывающий взгляд. Ярослав был далеко не глуп и мигом сообразил, для какой цели желает с ним уединиться очаровательная мать Кунигунды.

Дождавшись полуденного часа, Ярослав сказал Ярополку, что желает немного вздремнуть. Ярослав сделал вид, что направляется в отведённую ему светлицу, а сам по боковому переходу поспешил к теремной башне. Эта башня была выше воротной башни, с неё открывался широкий вид на узкие улочки Владимира, которые едва виднелись среди зелени тополей и тесовых крыш. Терема местных бояр и купцов лепились почти вплотную один к другому, окружив княжеский детинец со всех сторон. С верхней площадки башни, укрытой от непогоды четырёхскатной дощатой кровлей, хорошо просматривалась река Луг и её мелководные притоки. За рекой виднелись луга и пажити, небольшие деревни, утопающие в садах. Горизонт замыкали обширные дубовые и буковые леса, укрывшие дальние холмы подобно косматому плащу.

Осень была в разгаре, но здешнее солнце щедро одаривало теплом эту благословенную землю, поэтому листва на деревьях только-только начинала желтеть.

«В Муроме уже вовсю идёт листопад», – с непонятной грустью думал Ярослав, любуясь из бойниц окрестными далями.

Розамунда долго не появлялась. Ярослав уже решил, что та не придёт, и собрался уходить. Вдруг внизу на ступенях послышались лёгкие торопливые шаги. Эти шаги быстро приближались. Вот из люка в самом центре верхней смотровой площадки показалась голова графини в белом платке, поверх которого поблёскивала золотая диадема.

Увидев Ярослава, Розамунда мило улыбнулась, сверкнув белыми ровными зубами, и промолвила извиняющимся голосом:

– Я, конечно, виновата, Ярослав. Но мне с трудом удалось отделаться от опеки своих служанок, не дающих мне и шагу ступить одной.

– Я всё понимаю, графиня. – Ярослав протянул руку Розамунде, которая путалась на ступенях в своём длинном платье.

Едва Розамунда выбралась из люка, как Ярослав заключил её в объятия, словно это было не первое их тайное свидание.

Розамунда не воспротивилась пылкому натиску Ярослава. Она охотно подставила ему губы для поцелуя. Её руки обвили шею молодого князя. С этого страстного поцелуя в жизни Ярослава начались большие перемены и испытания, к которым он был совершенно не готов.

Розамунда вознамерилась женить Ярослава на своей племяннице, дабы тот, опираясь на своих немецких родственников, смог завоевать на Руси любой приглянувшийся ему княжеский стол. Уже при встрече с Ярославом на теремной башне Розамунда открыла ему свой замысел. Ярослав был полон самых приятных впечатлений после обладания Розамундой, телесное совершенство которой никак не вязалось с её сорокалетним возрастом. Услышав от своей любовницы о тех возможностях, какие могут открыться перед ним в случае женитьбы на дочери графа Кобургского, брата Розамунды, Ярослав потерял голову от честолюбивых замыслов. Ему сразу расхотелось идти с повинной к великому князю. В своих мечтах Ярослав уже видел себя черниговским князем.

«Кто знает, – думал он, – может, то, что не удалось Олегу и Роману, удастся мне. Ведь я буду опираться не на язычников-половцев, а на христиан-немцев».

Ярополк нисколько не огорчился, когда его тёща объявила, что возвращается обратно в Германию. Однако ему совсем не понравилось, что вместе с Розамундой в Германию собрался ехать и Ярослав.

– Не очень-то надейся на бескорыстную помощь германских князей, брат, – предостерёг Ярополк Ярослава. – Тамошние властители жаднее и коварнее наших князей. Немецкие графы и бароны впутают тебя в свои распри, нальют елея тебе в уши и в конце концов обманут. Уж лучше обратись за помощью к полякам, это будет вернее.

– По пути в Германию я задержусь в гостях у польского князя, – сказал на это Ярослав. – Повидаюсь с сестрой Вышеславой и с тёткой отца моего Марией-Добронегой.

О том, что Розамунда сватает за него свою племянницу, Ярослав не сказал ни слова. Он решил, что Ярополк намеренно наговаривает на свою немецкую родню, лелея в душе какие-то честолюбивые помыслы и не желая делиться ими со своим гостем.

Половину своей дружины Ярослав оставил во Владимире. Многие его гридни не пожелали следовать за ним в Германию, предпочтя скитаниям по чужим землям службу у Ярополка.

Сразу за Вислой зарядили дожди. Лошади скользили на размытых дорогах, повозки вязли в грязи.

Ещё в Сандомире Розамунда и Ярослав узнали, что двор великого польского князя ныне обретается не в Гнёзно, а в Кракове. Этот город стоит как раз по пути в Нижнегерманские земли, где находятся владения супруга Розамунды и замок её брата.

Польшу, как и Русь, сотрясали внутренние распри. Старший из сыновей ныне покойного Казимира Восстановителя, Болеслав Смелый, правил страной деспотично. В прошлом году после очередного заговора польской знати Болеславу пришлось уйти в изгнание, спасая свою жизнь. Болеслав нашёл убежище в Венгрии у короля Ласло, которому он в своё время помог отнять трон у его брата Гезы. Ярослав так и не смог повидаться с сестрой Вышеславой, женой Болеслава, поскольку она последовала за мужем в изгнание. Не удалось Ярославу встретиться и с Марией-Добронегой, матерью Болеслава, так как она осталась в Гнёзно.

Великим польским князем стал младший брат Болеслава, Владислав, по прозвищу Герман. Это прозвище он получил за дружбу с германским королём и за своё расположение к немцам вообще. Изгнать старшего брата из Польши Владиславу помог чешский князь Вратислав, тесть Владислава.

Обретя польский трон, Владислав Герман перенёс столицу княжества из Гнёзно в Краков, поближе к Чехии и подальше от воинственных поморян.

Ярослав с удивлением обнаружил, что Розамунда и Владислав Герман не просто знакомы друг с другом, но находятся в приятельских отношениях. Это стало заметно при первой же их встрече в Кракове. Розамунда неизменно называла Владислава «мой возлюбленный брат», а тот в свою очередь говорил графине «моя возлюбленная сестра». Оба постоянно разговаривали по-немецки, несмотря на то что Розамунда неплохо знала польский язык. Обоим было по сорок лет. Возрастное равенство и то обстоятельство, что Розамунда в прошлом оказывала услуги Владиславу, искавшему защиты в Германии от происков Болеслава, по-видимому, напитало их дружбу искренней доверительностью.

Глядя на улыбки, какими Розамунда одаривает Владислава, Ярослав внутренне кипел от снедавшей его ревности. Обладая Розамундой в постели, Ярослав считал её чуть ли не своей собственностью. Не понравился Ярославу и сам Владислав, который был грузен и неповоротлив, как боров. Густые низкие брови, крючковатый нос и тяжёлый подбородок придавали Владиславу довольно мужиковатый вид. Глаза Владислава, острые, как иголки, постоянно находились в подозрительном прищуре, словно он не доверял всем и каждому.

Владислав, наоборот, был рад приезду Ярослава, поскольку он был наслышан о могуществе его покойного отца и о храбрости его старших братьев. В беседе с Ярославом Владислав прямо заявил, что Всеволод Ярославич поступает не по чести с сыновьями покойного Святослава Ярославича.

– Сие до поры, – процедил сквозь зубы Ярослав. – Бог даст, нынешняя спесь Всеволода Ярославича в скором времени отрыгнётся ему потерей стола киевского.

Мрачный вид Ярослава и его угрозы в адрес великого князя навели Владислава на мысль, что тот собирается мстить Всеволоду Ярославичу за смерть своих братьев. А тут ещё хитрая Розамунда как бы между прочим обмолвилась Владиславу, дескать, на стороне Ярослава находится и её зять Ярополк Изяславич.

– Я намерена и германского короля сделать союзником Ярослава, – добавила при этом Розамунда.

Владислав, по своему опыту знавший возможности Розамунды, не счёл это пустым бахвальством. Розамунда и впрямь имела сильное влияние на короля Генриха, поскольку одно время она была его любовницей. Как поговаривали вельможи из окружения короля, лишь любовная связь с Розамундой помогла Генриху удержаться на троне.

Потому-то Владислав на вопрос Розамунды, готов ли он поддержать Ярослава в его справедливой мести, ответил незамедлительным согласием. Владислав помнил, что в своё время, помогая Изяславу Ярославичу вернуть киевский стол, Розамунда с мужем и король Генрих неплохо обогатились. За щедрое вознаграждение Владислав был готов протянуть руку помощи хоть самому Сатане.

Оставшись наедине с Розамундой, Ярослав выплеснул на неё своё недовольство. Графиня игриво обняла своего молодого любовника и хотела поцеловать его в уста, но Ярослав недовольно уклонился от её поцелуя.

– Ты устал или чем-то недоволен? – спросила Розамунда.

– Почему ты позволяешь Владиславу целовать себя? – сердито пробурчал Ярослав, не глядя на Розамунду. – Не много ли себе позволяет этот толстяк?

– Этот толстяк отныне твой друг и союзник, – заметила Розамунда. – Впредь будь с ним повежливее, мой милый. Видит Бог, Владислав нам ещё пригодится. Погляди, какие роскошные покои отвёл нам польский князь! Какая здесь широкая кровать!

Розамунда принялась снимать с себя одежды, бросая на Ярослава вожделенные взгляды.

Глядя на прекрасную наготу своей любовницы, Ярослав оттаял. С распущенными по плечам длинными золотистыми волосами, белокожая и пышнотелая Розамунда смотрелась необычайно соблазнительно.

Прелести графини по достоинству оценил и князь Владислав, наблюдавший за двумя любовниками в потайной глазок. Он не мог услышать того, о чём они говорят. Зато он отлично рассмотрел, что эти двое вытворяют на широкой кровати. Несколько лет тому назад Владиславу посчастливилось однажды обладать прекрасным телом Розамунды. Теперь Владислав завидовал Ярославу, который был явно посноровистее его в постельных утехах.

«Этого юнца похотливая Розамунда не скоро отпустит от себя, – невольно подумал Владислав. – Ради него она горы свернёт!»

Едва установился санный путь, в Киеве объявилась Эльжбета с грудным младенцем на руках. Вернее, её доставили в Киев Святополковы гридни во главе с новгородским боярином Вяхирем.

Вяхирь оказался остёр на язык. На вопрос великого князя, зачем он привёз в Киев жену Святополка, боярин ответил:

– Приезд Эльжбеты в Киев есть ответ моего князя на твоё послание, Всеволод Ярославич. Княже Святополк полагает, что одного взгляда на рождённого Эльжбетой младенца достаточно, чтобы понять, кто тут прав, а кто виноват, но вину свою не признаёт.

Вяхирь столь пристально посмотрел на великого князя, словно хотел уличить его во всех смертных грехах.

– Святополк с ума сдвинулся, да и ты тоже, боярин, коль такие речи мне молвишь! – гневно воскликнул Всеволод Ярославич, вскочив с трона и схватив Вяхиря за бороду. – Вот велю голову с тебя снять и в дар Святополку отправлю. Вижу, осмелел Святополк, сидя в Новгороде!

Вяхирь потупил очи долу, однако ответил великому князю без испуга в голосе:

– Моя отрубленная голова славы тебе не прибавит, княже. А вот новгородцы вряд ли простят тебе такое злодейство. Я известный человек в Новгороде, и моя голова дорого стоит. Тебе, княже, она может стоить стола киевского.

– Угроз твоих я не страшусь, боярин. – Всеволод Ярославич грубо оттолкнул от себя Вяхиря. – Возвращайся в Новгород. Да передай от меня князю Святополку, что на человеческую глупость есть Божья премудрость. Эльжбету с младенцем я отправлю в Краков, к её польской родне. Ступай!

Вяхирь нарочито медленно поклонился великому князю и, так же неторопливо распрямившись, вышел из тронного зала.

«Вот мерзавец!» – подумал Всеволод Ярославич, глядя в спину удаляющемуся новгородцу.

Эльжбета, узнав, что её отправляют в Польшу, потребовала встречи с великим князем. Добившись желаемого, Эльжбета то валялась в ногах у Всеволода Ярославича, то истерично осыпала его оскорблениями и угрозами. Эльжбета была подобна фурии – столько блеска было в её полубезумных глазах, а все её движения были преисполнены нервного раздражения. Эльжбета плакала и хохотала, как сумасшедшая. Она каталась по полу с разметавшимися волосами.

Всеволод Ярославич показал Эльжбету лекарям. Те единодушно заявили, что Эльжбета страдает припадочным безумием. Эта болезнь не поддаётся лечению, но, к счастью, она не передаётся по наследству.

Вернувшийся из Владимира Коснячко, куда он ездил по поручению великого князя, дабы уговорить Ярослава вернуться в Муром, огорошил известием Всеволода Ярославича. Оказалось, что Ярослав подался к полякам вместе с графиней Розамундой, тёщей Ярополка Изяславича.

– Не к добру это, княже, – молвил Коснячко. – Розамунда опутает Ярослава лестью, как паутиной, настроит его против тебя. От этой немки всякого зла ожидать можно, ведь супруг её является правой рукой германского короля. Владислав Герман ходит в друзьях у Генриха. Он и с Розамундой в добрых отношениях. Поэтому Розамунда может запросто использовать Владислава в своих целях. У поляков ныне единства нету. Ежели Болеслав радел о дружбе с Русью, то Владиславу милее германский король и чешский князь, ибо один ему – друг, а другой – тесть.

– Токмо этого нам не хватало! – приуныл Всеволод Ярославич. – Начисто напасти одолели! Делать-то что, воевода?

– Нельзя Эльжбету в Польшу отсылать, ибо эта безумная дров там наломает! – сказал Коснячко. – Пущай Эльжбета до поры в Киеве остаётся, а там видно будет.

– Хлопот с ней много, – нахмурился Всеволод Ярославич. – Я всё же спроважу Эльжбету вместе с сыном в Польшу, но сделаю так, что до польского порубежья они не доедут.

– Грех это тяжкий, княже, – предостерёг Коснячко.

– Знаю, – огрызнулся Всеволод Ярославич. – Будет время – отмолю сей грех перед Господом. Не о себе я радею, воевода, но о спокойствии на Руси.

Едва Коснячко скрылся за дверью, Всеволод Ярославич велел челядинцам разыскать и привести к нему Спирка.

Спирк сначала не поверил своим ушам, когда великий князь завёл с ним речь об Эльжбете.

– На днях Эльжбета отправится в Польшу через Дорогобуж, – молвил Всеволод Ярославич тихим таинственным голосом. – Леса в тех краях густые, людишки лихие там частенько пошаливают. Думаю, вряд ли Эльжбета сей беды минует, ибо на ней рок Господень. Не дал ей Бог долгого веку. Да и отмеренные ей лета Эльжбета прожила беспутно, не задумываясь о честном имени своём. Смекаешь, о чём я речь веду?

Всеволод Ярославич пронзил Спирка прямым пристальным взглядом.

У Спирка аж во рту пересохло: сбылась его заветная мечта!

– Смекаю, князь-батюшка, – прошептал он. – Всё сделаю, как надо.

– Людей сам подберёшь, – продолжил Всеволод Ярославич. – Да таких, чтоб язык за зубами могли держать. Опять же, чтоб были они не робкого десятка, ведь кроме Эльжбеты им придётся перебить всю её свиту. Всё добро, добытое кровью, будет ваше. От себя добавлю по три гривны на человека, коней и оружие тоже от меня получите. Послезавтра тебе и твоим помощникам надо будет двинуться в путь. Будете ждать Эльжбету в Дорогобуже. Но убить её нужно подальше от города, на самой границе Волынских земель. Уразумел?

Спирк торопливо закивал головой.

– Как сделаешь дело, в Киев возвращайся другой дорогой, через Овруч, – негромко добавил Всеволод Ярославич, – да тела убиенных получше спрячьте, дабы шума опосля не было.

– Как с младенчиком быть, княже? – спросил Спирк.

– Убьёте вместе с Эльжбетой, – жёстко произнёс Всеволод Ярославич. – Всё едино чаду безвинному дорога в рай обеспечена.

«Чадо-то в рай попадёт, а вот его убийце гореть в аду!» – подумал Спирк, но вслух ничего не сказал.

В назначенный день Спирк представил великому князю трёх человек, с которыми ему предстояло изображать татей[102] на лесной дороге.

Одного из этих людей звали Нерадец. Некогда он служил боярину Туке, но проворовался и сбежал от боярского гнева. Тука погиб в сече на Сожице. Нерадец же вступил в дружину Изяслава Ярославича. После смерти великого князя у Нежатиной Нивы Нерадец оказался в дружине Рюрика Ростиславича, но и у него надолго не задержался. Всеволод Ярославич взял Нерадца к себе и держал его при конюшне, поскольку тот знал толк в лошадях.

Другого звали Горегляд, за меткую стрельбу из лука. Он был родом торчин, принявший христианскую веру. Спирк был давним дружком Горегляда.

Третьим в этой шайке был бывший палач, по имени Смага, что значит «смуглый». Матерью Смаги была рабыня с Кавказа, отцом – русич. Смага уродился в мать, такой же смуглый, темноглазый и черноволосый. Последнее время Смага трудился на скотобойне, так как он любил кровавое ремесло пуще всякого другого.

Всеволод Ярославич забеспокоился было, не маловато ли помощников подыскал себе Спирк. Однако тот заверил великого князя, мол, каждый из его подручных в лихом деле троих стоит.

– А я так и вовсе один за четверых сойду! – добавил Спирк.

– Стало быть, вас тут целая чёртова дюжина! – усмехнулся Всеволод Ярославич.

Встреча происходила на княжеской конюшне. Вместе с великим князем пришёл Коснячко, который был обязан снабдить Спирка и его людей оружием, провиантом и всем необходимым в пути. Слуги Коснячко должны были сопровождать Спирка и его шайку до самого Дорогобужа и проследить за тем, чтобы Эльжбета не объехала этот город стороной по пути в Польшу.

В свиту Эльжбеты Всеволод Ярославич определил четверых гридней из своей младшей дружины, отличавшихся склочным нравом. Помимо гридней в свите Эльжбеты оказались три холопа, обязанные следить за лошадьми и управлять ими, сидя на облучке. Эльжбета отправилась в дорогу в крытом возке, ещё в двух санях была сложена провизия и корм лошадям. Гридни сопровождали трое саней верхом на конях.

Уже пребывая в Дорогобуже на постоялом дворе, Спирк ещё раз напомнил своим спутникам, с каким условием их взяли на это дело.

– Эльжбета мне нужна живая и невредимая, – молвил Спирк, стоя посреди тесной комнаты, где расположились на ночлег его сообщники по намеченному злодейству.

– Знаем! – отозвался из тёмного угла Горегляд. – Ты хочешь в полной мере насладиться местью, поэтому перед тем, как убить Эльжбету, мы трое должны её поочерёдно изнасиловать.

– Конечно, мы сделаем это, Спирк, – с ухмылкой проговорил Нерадец. – Ведь ты сам на такое дело больше не способен. Не беспокойся, друже. Уговор мы помним.

– Укатаем Эльжбету, как последнюю потаскуху, будешь доволен, – зевая, добавил Смага. – Мне лишь хочется знать, кому из нас первому скакать на красивой польской лошадке. Я думаю, мы все достойны такого подарка, однако кто-то должен стать первым. Кто же?

Спирк, полагая, что вопрос предназначен ему, ответил:

– Бросьте жребий, и вся недолга.

Нарисовав углём небольшой круг на запертой двери, Спирк предложил своим приятелям поочерёдно метнуть нож в эту цель. Кто попадёт в самый центр круга, тому первому и достанется Эльжбета.

В метании ножа повезло Смаге. Он, весьма довольный, завалился спать. Между тем Нерадец и Горегляд снова стали метать ножи в цель, чтобы выяснить, кто из них будет обладать Эльжбетой после Смаги. На этот раз более метким оказался Горегляд.

– Не печалься, друже, – успокаивающе обратился Спирк к Нерадцу. – Эти двое разогреют Эльжбету, так что она достанется тебе объятая огнём желания. Уж я-то знаю эту похотливую сучку!

Нерадец ничего не сказал на это. Простоватый Горегляд развязно расхохотался, обнажив свои редкие желтоватые зубы. Вся эта затея казалась ему сущим развлечением.

Морозным январским днём, рано утром, четыре всадника выехали из Дорогобужа по заснеженной дороге, ведущей к реке Буг.

В этот же день около полудня в Дорогобуж приехала княгиня Эльжбета со своей немногочисленной свитой.

Там, где дорога уходит вниз, в небольшую лощину, поросшую молодым ельником, Спирк и его люди устроили засаду. Ночью они грелись у костра в глубине леса, а днём сидели за деревьями каждый на своём месте, готовые к нападению.

По дороге постоянно проезжали то сани с грузом, то верховые. Местные смерды везли в город на продажу сено, мороженую рыбу, дрова, мёд. Купцы держали путь из Галича и Владимира в Киев. Мчались на конях с поручением боярские и княжеские челядинцы.

Миновало два дня. На третий день сидевшие в засаде злодеи наконец дождались тех, по чью душу послал их сюда великий киевский князь.

Первым в дело вступил Горегляд. Пущенная им стрела насквозь пробила шею одному из скакавших впереди дружинников. Воин свалился из седла прямо под копыта своей лошади. Второй дружинник живо спрыгнул с коня и выхватил из ножен меч. Прикрываясь конём, он вглядывался в густой ельник.

Не теряя времени даром, Горегляд пустил вторую стрелу и сразил наповал возницу, сидевшего на облучке переднего крытого возка. В это же время выскочившие на дорогу Спирк, Нерадец и Смага забросали дротиками двух дружинников, находившихся в хвосте маленького каравана. Тяжело раненные гридни упали с лошадей в снег, где и были безжалостно добиты. Затем Смага ударом кинжала убил возницу, бросившегося на него с топором. Третьего возницу, кинувшегося наутёк в лес, догнала меткая стрела Горегляда.

Единственный из уцелевших гридней не оробел и бросился на разбойников с мечом в руке. Горегляд не стал стрелять из лука, опасаясь зацепить стрелой кого-нибудь из своих соучастников. Вытащив из-за пояса топор, торчин поспешил на подмогу к приятелям.

Дружинник оказался ловким малым. К тому моменту, покуда Горегляд выбрался из леса на дорогу и подбежал к месту схватки, Смага уже корчился на снегу со вспоротым животом. Неподалёку, прислонившись к саням, стоял бледный как мел Спирк, зажимая левой рукой обрубок своей отсечённой по локоть правой руки. Тут же на окровавленном снегу лежала рука Спирка, сжимающая кинжал. Нерадец изо всех сил отбивался от ретивого дружинника, отступая от него шаг за шагом. Два меча, сталкиваясь раз за разом, звенели и лязгали. Нерадец был ранен в ногу, поэтому заметно прихрамывал.

Напав на гридня сзади, Горегляд с одного удара раскроил ему череп.

– Эх, почто по голове-то рубанул, дурень! – проворчал Нерадец, тяжело переводя дух. – Ты же видишь, какая на нём шапка – чистый бобр! Такую богатую шапку топором рассёк, недоумок.

– Некогда было приноравливаться! – огрызнулся Горегляд. – Радуйся, что жив остался.

– Вот я и радуюсь, – хмуро обронил Нерадец, осматривая свою раненую ногу.

К ним приблизился Спирк, который рявкнул на Горегляда:

– Чего стоишь столбом? Волоки сюда Эльжбету, покуда на дороге пусто. Нам главное – с ней расправиться.

Торчин подбежал к крытому возку и рванул дверцу на себя. В следующий миг из тёмного чрева возка выскочила женщина в длинном меховом шушуне, с белым платком на голове, поверх которого была надета круглая парчовая шапочка с опушкой из меха куницы. В руке у неё сверкнул небольшой нож. Это была Эльжбета. Она дважды ударила Горегляда ножом в лицо. Первым ударом Эльжбета выбила глаз Горегляду, вторым поразила его в шею, так что кровь брызнула струёй.

На вопли торчина прибежали Спирк и Нерадец. Вдвоём они кое-как обезоружили Эльжбету и сбили её с ног.

– Снимай с неё все одежды, – приказал Спирк Нерадцу.

Тот повиновался, при этом то и дело награждая Эльжбету тумаками, поскольку она сопротивлялась изо всех сил. Спирку пришлось одной рукой помогать Нерадцу, ибо тому в одиночку никак не удавалось стащить с Эльжбеты длинное шерстяное платье. Тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы, два злодея наконец сорвали с несчастной польки все её одеяния. На Эльжбете не осталось ничего, кроме серебряного браслета на левой руке и золотой цепочки с крестиком на шее.

Нерадец протянул было руку к цепочке, но Эльжбета, изловчившись, укусила его за палец. Нерадец отпрянул прочь. Эльжбета вскочила на ноги и побежала к лошадям, понуро стоявшим над телами убитых дружинников. Полька уже сунула босую ногу в стремя, когда её настиг Спирк и схватил за длинную косу. Он повалил Эльжбету наземь лицом в снег.

Обернувшись к Нерадцу, Спирк рявкнул:

– Займись этой стервой, а я покуда прикончу её щенка.

В этот миг из возка раздался плач младенца. Это придало сил Эльжбете. Она выхватила кинжал из ножен, висевших на поясе у Спирка, и ударила его в живот.

Всё произошло очень быстро. Нерадец, заметивший опасное движение руки Эльжбеты, успел предостерегающе крикнуть. Спирк не успел отреагировать на это предостережение. Направляемый рукой Эльжбеты кинжал вонзился в него почти по самую рукоять. Спирк взревел, как смертельно раненный зверь. Левой рукой он вырвал кинжал из своего кровоточащего живота и всадил его прямо в сердце Эльжбете.

Полька умерла мгновенно.

Перешагнув через обнажённое тело бездыханной Эльжбеты, распростёртое на снегу, Спирк направился к возку, в котором плакал младенец. Сделав несколько шагов, Спирк рухнул на колени, силы быстро покидали его.

Отыскав взглядом Нерадца, Спирк, корчась от боли, прохрипел:

– Иди… убей щенка…

Нерадец стремительно бросился к крытому возку, заскочил внутрь. В следующее мгновение плач младенца прекратился.

Где-то невдалеке раздалось конское ржание.

Выскочив из кареты, Нерадец прислушался.

– Надо уходить! – крикнул он Спирку. – Похоже, всадники приближаются сюда со стороны Дорогобужа.

Спирк вяло махнул рукой:

– Уходи сам. Я уже не жилец.

Нерадец подбежал к одной из лошадей, вскочил в седло. Ещё раз бросив взгляд на Спирка, Нерадец увидел, как тот перерезал себе горло и в предсмертных конвульсиях забился на окровавленном снегу всего в нескольких шагах от мёртвой Эльжбеты.

Славянское племя вятичей издревле занимало земли в междуречье Оки и Волги, потеснив лесные племена мери, муромы и мещеры[103]. Вятичи последними из восточнославянских племён покорились власти киевских князей. Вятичей пытались обратить в христианскую веру Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Однако всё, что смогли сделать на этом поприще князья-христиане, – это обратить в веру Христову жителей местных городов. Глубинные же владения вятичей, заросшие дремучими лесами, так и остались недосягаемыми для князей и священников, несущих православие. В лесных вятичских городищах, как и встарь, люди поклонялись деревянным идолам, приносили кровавые жертвы. У вятичей, что скрывались в лесах, имелись и свои князья, независимые от Киева. Про этих лесных князей знали люди, живущие в Ростове, Суздале, Муроме и Рязани…

Князья-христиане, державшие свои столы в Муроме и Ростове, предпочитали особо не обременять вятичей поборами и не совались в лесную глушь, дабы не злить язычников.

Но однажды случилось так, что среди вятичей прокатилась волна неповиновения. Крещёные вятичи и язычники повсеместно объединялись в отряды, жгли церкви, убивали священников и княжеских тиунов[104]. Во главе этого движения стоял вятичский князь-язычник Ходота.

Давыд Святославич, исполчивший свою дружину против Ходоты, не только был разбит в сражении, но и жены лишился. Яровит, сын Ходоты, с отрядом воинов напал на княжескую загородную усадьбу, пограбил её, челядь в неволю увёл. Захватил Яровит и княгиню Любомилу.

Ростовские послы, прибыв в Киев, слёзно умоляли великого князя послать войско против восставших вятичей. Всеволод Ярославич накричал на послов, виня их и Давыда Святославича в малодушии. Однако войско в Залесскую Русь он всё-таки послал, чтобы не дать Ходоте собраться с силами. Во главе объединённой киевско-черниговской рати встал Владимир Всеволодович.

Под стягами Владимира Всеволодовича в Ростов прибыли шесть тысяч пеших ратников и две тысячи конников. Давыд Святославич при встрече с Владимиром Всеволодовичем сразу начал сетовать, мол, воинство у того слишком невелико. К тому времени Давыд был вторично разбит восставшими вятичами, о чём свидетельствовала его перевязанная льняными лентами раненая правая рука.

– Далече Киев и Чернигов от здешних краёв, поэтому великий князь не ведает в полной мере тяжесть наших бед, – жаловался Давыд Владимиру. – В городах здешних люди ещё худо-бедно признают мою власть, ибо народ в городах сплошь крещёный. Но в селениях вятичей, кои в лесах затеряны, живут одни язычники. И язычников этих в лесах и болотах – великое множество. Их там как комаров! У меня дружина не слабая и в пешем полку ратников было не менее семи тыщ, но безбожный Ходота привёл к Ростову около двадцати тыщ язычников. Обступили нас вятичи со всех сторон, как волки лося. Кабы не сила небесная, так не быть бы мне живу!

Давыд принялся усердно креститься левой рукой на большую икону Спасителя, установленную в красном углу просторной светлицы.

– Где случилась последняя битва с ратью Ходоты? – поинтересовался Владимир Всеволодович.

– В Шеренском лесу, – ответил Давыд, усаживаясь в кресло с подлокотниками. При этом он бережно поддерживал свою раненую руку.

– По ту сторону реки Пухломы иль по эту? – вновь спросил Владимир, хорошо изучивший здешние места ещё во время своего княжения в Ростове.

– По эту сторону, – промолвил Давыд. – Ходота бесчинствует между Ростовом и Суздалем. Смерды ему помогают повсеместно, городская беднота тоже на его стороне. В летнюю пору до городищ, где Ходота скрывает свою дружину, никак не добраться: места там гиблые, сплошь трясины непролазные. Вот и приходится зимой воевать.

– Тебе ведомо хотя бы приблизительно, где расположен главный град Ходоты? – допытывался Владимир. – Где он сам скрывается?

– Есть у Ходоты несколько убежищ, где он отсиживается в зимнюю стужу, – сказал Давыд. – Одно из этих убежищ где-то в Шеренском лесу. Хотел я разыскать это городище, но едва ноги унёс от стрел язычников. Другое городище Ходота выстроил, по слухам, близ озера Клещино, ещё одно городище на реке Вексе, вытекающей из этого озера. Туда я тоже сунулся однажды с дружиной, да без толку. Дорог там нету и спросить не у кого, ибо в тех краях токмо звери дикие да язычники обитают.

– Ладно, брат, – ободрил Владимир Давыда, – теперь я стану ловить Ходоту. От меня-то этот злыдень не ускользнёт!

Вскоре Владимир Всеволодович ушёл с войском в занесённый снегами Шеренский лес. Оставшийся в Ростове Давыд ежедневно молился о благополучном исходе похода Владимировой рати против восставших вятичей. К счастью, княгиня Любомила не взяла с собой детей, отправляясь в загородное княжеское сельцо. Челядь в тереме часто видела такую картину, как десятилетний княжич Изяслав и его восьмилетняя сестра Варвара вместе с отцом, стоя на коленях перед иконами, просят Небесного Отца сберечь их мать и супругу от гнева безбожных язычников. Давыд более всего был обеспокоен тем, что Любомила была беременной и по всем срокам уже должна была разродиться. Вот только как и где это случилось? Может, бросили её язычники в зимнем лесу одну-одинёшеньку на погибель, не желая возиться с роженицей.

Три недели рыскало по лесам войско Владимира Всеволодовича. Несколько раз ратникам Владимира удавалось выйти на след воинства Ходоты. Упорный Владимир отыскал-таки в дремучих лесах укреплённый валом и частоколом град язычников. Там, на главной площади городища, стояли деревянные статуи древних славянских богов. Неподалёку за частоколом на широкой поляне теснились могильные курганы местной знати.

В том граде, затерянном в еловых и сосновых дебрях, отыскал Владимир Всеволодович княгиню Любомилу с новорождённым младенцем. Давыд Святославич не мог нарадоваться возвращению жены. Своего второго сына, родившегося в языческом городище, он назвал в честь отца Святославом, а его крестным отцом стал Владимир Всеволодович.

Рать Владимира Всеволодовича находилась на Ростово-Суздальской земле до середины марта, то и дело совершая стремительные вылазки из Ростова в дальние лесные урочища. Было немало сожжено и разрушено языческих городищ и капищ, истреблено и пленено много восставших вятичей. Однако ни Ходота, ни его сын так и не попались в руки удачливого Владимира Всеволодовича.

Покидая Ростов, Владимир наставлял Давыда, как тому надлежит воевать с Ходотой и где лучше всего пытаться изловить мятежного князя вятичей. Внимая Владимиру, Давыд не скрывал того, как опостылела ему эта изматывающая война с язычниками. Давыд просил Владимира задержаться у него в Ростове до лета, но тот не мог долее оставаться в Залесской Руси. Всеволод Ярославич звал сына к себе: до него дошёл слух, что полоцкий князь опять в поход изготовляется.

«Надо упредить Всеслава, ударить на него сразу после весенней ростепели», – писал в своём послании к сыну великий князь.

Архипресвитер[105] Хрисанф внимательно приглядывался к вдовствующей дочери великого киевского князя, которая приехала в Константинополь с намерением добиться от патриарха разрешения основать на Руси первый женский монастырь. По своему духовному сану Хрисанф являлся правой рукой престарелого патриарха, поэтому все просители независимо от их знатности неизменно прежде всего встречались с ним. Хрисанф самолично решал, достоин ли встречи с патриархом тот или иной проситель. При этом алчный архипресвитер не забывал и о своей выгоде, под разными предлогами выманивая деньги и дорогие подарки.

Беседа Хрисанфа и Янки проходила на подворье монастыря Святого Маманта, близ которого находился постоялый двор для купцов, прибывающих каждое лето с Руси. Немало русичей жило и на монастырском подворье. Это были монахи, нищие, ремесленники, трудившиеся в обширном монастырском хозяйстве.

В беседе с Хрисанфом Янка призналась, что ею движет желание постричься в монахини, но на Руси пока нет ни одного женского монастыря. Новый Киевский митрополит Иоанн Продром не осмеливается основать в Киеве святую женскую обитель без благословения на то самого патриарха.

– От Иоанна Продрома этого и следовало ожидать, – усмехнулся Хрисанф. – Этот святой муж живёт по Слову Божию, а поступает токмо по велению патриарха.

– Прежний митрополит Георгий многие решения сам принимал, а коль в чём-то сомневался, то и в Царьград к патриарху сам ездил, – заметила Янка.

С митрополитом Георгием, скончавшимся от болезни год тому назад, у Янки были дружеские доверительные отношения.

– Преподобный Георгий, будучи митрополитом на Руси, также входил в состав синклита[106], – сказал Хрисанф. – Если в Киеве Георгий был главой власти духовной, то у себя в отечестве он стоял у кормила власти светской, поэтому с ним считался даже патриарх. Нынешний Киевский митрополит насквозь пропах ладаном, ибо возрос в келье и привык жить по монашескому уставу. Мыслить самостоятельно он не умеет.

Янке не понравился небрежный тон её собеседника. Чувствовалось, что где-то в глубине души самонадеянный архипресвитер слегка презирает Иоанна Продрома.

– Что же мне делать? – спросила Янка. – Соблаговолит ли патриарх встретиться со мной? Я проделала неблизкий путь…

– Я передам твою просьбу его святейшеству, дочь моя, – покачивая головой, промолвил Хрисанф. – Однако… – Он печально вздохнул. – Не берусь обещать, что патриарх в ближайшее время встретится с тобой, княгиня. Его Святейшество очень занятой человек. К тому же патриарх не молод и слаб здоровьем.

Хрисанф поднялся со стула, тем самым показывая, что разговор окончен. Прощаясь с Янкой, Хрисанф назначил ей новую встречу на завтра уже в своём доме. При этом архипресвитер восхитился тем, насколько легко и свободно его русская гостья изъясняется на греческом языке.

– После полудня я пришлю за тобой лектику, дочь моя, – добавил Хрисанф перед тем, как осенить Янку крестным знамением.

Янка знала, что лектикой ромеи называют крытые женские носилки, в которых знатные матроны передвигаются по городу в дождь или в зной, или же когда путешествуют куда-либо втайне. Обычно лектику несут на плечах восемь крепких рабов. В далёкой юности Янке доводилось видеть такие носилки в Переяславле, когда к её матери приезжали из Царьграда родственницы или подруги-гречанки.

Направляясь к двери, Янка чувствовала спиной излишне пристальный взгляд Хрисанфа. Это был взгляд не священника, а скорее распутного вельможи, падкого на плотские утехи. Ещё во время беседы Янка обратила внимание, что архипресвитер оценивающим мужским оком разглядывает её лицо и фигуру. Хрисанф явно остался доволен внешностью своей русской гостьи. Однако Янку подобное внимание Хрисанфа отнюдь не обрадовало.

Все ромеи, с которыми успела пообщаться Янка по прибытии в Царьград, производили впечатление людей умных и благородных. Особенно Янку восхитил эпарх[107] Зенон, который знал не только русский язык, но и немецкий с французским. При Янке Зенон разговаривал без толмача с немецкими и французскими купцами. Именно Зенон устроил Янке встречу с помощником патриарха.

«У нас на Руси тоже хватает заносчивых и распутных священников, – мысленно разговаривала Янка сама с собой. – Почему бы им не быть и в Царьграде. Нечего этому удивляться!»

И всё-таки Янка была немного разочарована. Ей казалось, что в таком великолепном городе, где на каждом шагу возвышаются роскошные дворцы, храмы и монастыри, где держит свой престол величайший в Европе властитель и живёт глава всех православных христиан, не должно быть людей, одержимых низменными страстями.

Проведя остаток дня в размышлениях, Янка убедила себя в том, что она явно поторопилась обвинять архипресвитера Хрисанфа в чём-то предосудительном. Мало ли как тот на неё посмотрел, это ещё ничего не значит.

Янка тщательно подготовилась ко второй встрече с Хрисанфом. Она надела длинное платье, дабы его широкие складки скрывали контуры её тела. Правда, Янке не нравился тёмно-сиреневый цвет платья, слишком броский, по её мнению. Но выбор у неё был невелик. У неё с собой имелось всего три платья. В белом платье с сильно зауженной талией Янка встречалась с Хрисанфом в первый раз. Красное платье казалось Янке ещё более броским, к тому же у него был слишком глубокий вырез сверху. Хрисанф, конечно же, начнёт пожирать взглядом её открытую шею и полуобнажённые плечи.

Свои длинные русые косы Янка уложила венцом, а голову укрыла белым повоем. Поверх платья Янка хотела было набросить плащ, но знойный день заставил её отказаться от него.

Здешняя жара по сравнению с летней порой на Руси показалась Янке невыносимым пеклом. На душных многолюдных улицах ромейской столицы Янке было приятно ощущать даже малейшее дуновение ветерка.

Янка ехала в носилках, покачиваясь на могучих плечах восьмерых мускулистых рабов. Слегка отдёрнув пурпурную занавеску, Янка с любопытством разглядывала снующих по улице людей. Такого многолюдства она не видела ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Новгороде, хотя это были и есть самые крупные города на Руси. Янку поражали многоэтажные каменные дома, украшенные изящными полосатыми колоннами, барельефами и узкими окнами с закруглённым верхом. Все центральные улицы и площади Константинополя были вымощены каменными плитами.

Впереди носилок шествовал глашатай с жезлом в руке. Громким властным голосом он требовал, чтобы ему уступили дорогу, ибо ему поручено сопровождать русскую княгиню, прибывшую в гости к патриарху. Многоликая уличная толпа при виде позолоченного жезла и слыша зычный голос глашатая, расступалась в стороны подобно испуганному стаду овец.

Дом Хрисанфа находился неподалёку от величественного храма Святой Софии. Выбравшись из носилок, Янка задрала голову кверху, невольно залюбовавшись громадой главного купола Софийского храма, сверкающего позолотой на фоне бледно-голубых небес. Сердце у Янки учащённо забилось, а её рука сама собой совершила крестное знамение.

Встретивший Янку слуга-привратник в коротком хитоне и в грубых сандалиях склонил перед ней свою кудрявую голову. Другой слуга постарше и в более длинном одеянии повёл гостью по просторным комнатам и прохладным коридорам туда, где её ожидал хозяин дома. У Янки разбежались глаза при виде мраморных статуй, огромных сосудов с яркой росписью, стоявших на подставках, при виде мозаичных полов и роскошных ковров на стенах. Потолки в покоях были столь высоки, что от звука шагов в закруглённых сводах рождалось слабое гулкое эхо. Двери, которые распахивал перед Янкой молчаливый слуга, были украшены позолотой, как и дверные ручки в виде львиных лап.

Хрисанф, пожелавший произвести впечатление на дочь киевского князя, догадался по глазам Янки, что ему это удалось.

На этот раз Хрисанф облачился не в священническую одежду, а в длинную, довольно узкую тунику с широкими рукавами. Цвет туники напоминал оттенки закатного неба, нечто среднее между бледно-красным и ярко-жёлтым. Тщательно завитые длинные волосы Хрисанфа были уложены в довольно вычурную причёску, которая явно была бы более к лицу двадцатилетнему юноше, но никак не мужу, перешагнувшему пятидесятилетний рубеж.

Присмотревшись повнимательнее, Янка с удивлением обнаружила, что безбородое лицо архипресвитера смазано какой-то мазью, поэтому слегка блестит, словно покрытое лаком. Благодаря всем этим ухищрениям Хрисанф выглядел значительно моложе своих лет. Он даже как будто стал выше ростом.

Беседу с Янкой Хрисанф начал с того, что сообщил ей об отъезде патриарха в Афонский монастырь для освящения новой часовни, возведённой на месте гибели нескольких монахов, павших от рук грабителей.

Янка растерянно перебирала пальцами складки своего платья, не зная, что сказать на это.

– Не беспокойся, дочь моя, – с улыбкой продолжил Хрисанф. – Патриарх ненадолго задержится в Афонской обители. Как только его святейшество вернётся в Константинополь, я сразу же уговорю его встретиться с тобой.

– Да хранит тебя, Господь, отче, за твою доброту, – промолвила Янка, полагая, что разговор на этом закончится и архипресвитер позволит ей удалиться.

Однако Хрисанф не желал расставаться со своей красивой гостьей.

Он завёл речь о том, что было бы неплохо, покуда патриарх отсутствует в столице, Янке самой ознакомиться с бытом местных женских монастырей, дабы увереннее чувствовать себя перед лицом его святейшества.

– Время от времени я посещаю один из женских монастырей, так как тамошняя игуменья доводится мне дальней родственницей, – сказал Хрисанф. – Собственно, благодаря мне эта женщина и стала игуменьей.

При последних словах на лице Хрисанфа появилось и тут же пропало лукавое выражение сластолюбца, знающего толк в грешных делишках.

Янке показалось, что Хрисанф читает её мысли. Она очень хотела своими глазами увидеть, как живут здешние монахини за монастырскими стенами. Янка без колебаний согласилась в этот же день отправиться вместе с Хрисанфом в один из женских монастырей.

«С таким попутчиком меня несомненно всюду пропустят!» – с горделивым самодовольством подумала Янка.

Хрисанф вызвал слугу и велел ему запрягать лошадей в карету.

После мягких бесшумных носилок поездка в грохочущей по камням крытой карете показалась Янке не очень приятной. Ещё Янке не понравилось, что Хрисанф то и дело прижимается к ней боком, а его рука несколько раз, как бы невзначай, ложилась то на её бедро, то на её колено. Янка всякий раз деликатно убирала руку Хрисанфа со своего бедра, выслушивая его поспешные извинения. Всю дорогу Хрисанф донимал Янку расспросами про её отца, родных и двоюродных братьев. Янка удивлялась осведомлённости Хрисанфа, который прекрасно знал, что происходит на Руси.

Янка перевела разговор на свою сестру Марию, которая была замужем за братом низложенного василевса Михаила Дуки. Янка не знала, где живёт Мария и в столице ли она вообще. Эпарх обещал разыскать Марию, но пока не сделал этого.

– О, я очень хорошо знаю Марию Всеволодовну! Она такая красавица! – оживился Хрисанф. – И дети у неё тоже необыкновенно красивые, мальчик и девочка. Ну просто ангелочки! – В следующий миг Хрисанф погрустнел и произнёс с печальным вздохом: – К несчастью, дочь моя, твоя сестра недавно овдовела. Её храбрый супруг погиб, сражаясь в Сицилии с безбожными норманнами. Константин Дука был отважнейшим военачальником! Да упокоится его душа в райских кущах!

Хрисанф осенил себя крестным знамением.

После услышанного Янка весь остаток пути хранила скорбное молчание.

Монастырь, куда Хрисанф привёз Янку, находился в черте города близ Харисийских ворот, отчего и назывался Харисийским. Изначально этот женский монастырь был посвящён Святой Марии Магдалине.

За высокой каменной стеной возвышался построенный в строгом стиле храм-базилика, к которому примыкало двухэтажное здание с арками и колоннадами. В центре обширного двора бил фонтан из двух мраморных чаш. Журчащие прозрачные водяные струи изливались из верхней чаши в нижнюю, более крупную, а из нижней чаши вода красивым водопадом выливалась в круглый бассейн с высоким бордюром из белого известняка. Рядом с фонтаном были разбиты клумбы, на которых во множестве цвели самые разнообразные цветы, напоминая благоухающий прекрасный ковёр. В густой тени платанов была выложена дорожка из узорных плиток, уводившая в глубь небольшого парка. Там, в сочной зелёной листве, звонко щебетали птицы.

Привратник, впустивший гостей через небольшую дубовую дверцу в стене, был преисполнен непоказным почтением к спутнику Янки. По его лицу было видно, что он хорошо осведомлён о могуществе этого человека.

Своим внешним обликом привратник очень походил на мясника или воина. Он был широкоплеч и мускулист. В его движениях чувствовались уверенность и сила, на правой скуле у него виднелся серповидный багровый шрам. Одет привратник был в короткую тунику с широким кожаным поясом, на котором висел кинжал.

Обменявшись с привратником парой ничего не значащих фраз, Хрисанф назвал его по имени, как своего давнего знакомого. Янку слегка насторожило то, что на вопрос Хрисанфа: «Нет ли чужих в монастыре?» – привратник негромко и доверительно ответил: «Сегодня здесь токмо свои, господин».

Этот короткий разговор Янка услышала краем уха, удаляясь по дорожке к фонтану и цветочным клумбам. Безупречная чистота вокруг, зелень кустов и деревьев, пение птиц, изумительной красоты клумбы и журчащий фонтан – всё это восхищало и умиляло чувствительную Янку. Именно так она и представляла себе обитель для уединённой жизни монахинь, ушедших от мирской суеты. Открывшийся перед Янкой вид внутреннего монастырского двора пробудил в ней осознание значимости и нужности задуманного ею благого дела. Сколько женщин на Руси обретут душевный покой после жизненных утрат и разочарований, когда в Киеве будет основан такой же уютный женский монастырь.

– А теперь, дочь моя, я познакомлю тебя с матушкой игуменьей, – догнав Янку, проговорил Хрисанф.

При этом его рука мягко легла Янке на талию.

Миновав крытую колоннаду, Хрисанф и Янка вошли в храмовую пристройку и поднялись по каменной лестнице на второй этаж. Там они прошли по полутёмному коридору мимо нескольких одинаковых дверей с закруглённым верхом и очутились в просторной комнате с узкими окнами. Во всех окнах были вставлены розовато-голубые стёкла. На побелённых стенах не было ни ковров, ни гобеленов. В красном углу на подставке стояла большая икона Богородицы, рядом с ней тускло поблёскивал огонёк лампадки.

У одной из стен стояла скамья, у другой – большой сундук. Посреди комнаты стоял стол, на котором лежала толстая книга в кожаном переплёте. Часть комнаты была отгорожена ширмой из натянутых на деревянные рамы кусков крашеного холста. Ширма имела светло-зелёный цвет.

Комната была пуста. Никого не оказалось и за ширмой, куда заглянул Хрисанф.

Назвав отсутствующую настоятельницу «блудливой кошкой», Хрисанф с вежливой улыбкой попросил Янку подождать его здесь, покуда он разыщет игуменью.

– Это не займёт много времени, дочь моя, – добавил Хрисанф и скрылся за дверью.

Оставшись в одиночестве, Янка какое-то время разглядывала скромное убранство помещения. Потом она заглянула за ширму и увидела там кровать со смятой простынёй и подушкой. Там же лежала небрежно брошенная нижняя женская рубашка. Рядом на полу валялось шерстяное одеяло. Повинуясь некоему смутному побуждению, Янка приблизилась к постели, вид которой никак не соответствовал тому, что здесь проводит ночи настоятельница монастыря. Янке сразу бросились в глаза желтоватые пятна на простыне. Нечто подобное ей однажды приходилось видеть во дворце в Киеве, в покоях, где пьяные гридни развлекались с рабынями.

Янке стало противно. Неужели настоятельница позволяет себе растрачивать своё целомудрие, тайно приводя сюда мужчин?

Затем Янка вышла в коридор. Ей показалось, что оттуда донёсся приглушённый женский не то вскрик, не то стон…

Коридор был пуст. Однако звук повторился на этот раз более явственно. Янке стало понятно, что женские стоны долетают из-за ближайшей двери, таких дверей вдоль всего коридора было шесть. Проходя мимо них вместе с Хрисанфом, Янка не обратила внимания на небольшие деревянные дощечки с написанными на них чёрными номерами. Эти номера от 1 до 6 были написаны латинскими цифрами. Осмотрев деревянную дощечку на самой ближней двери, Янка обнаружила, что эта дощечка легко отодвигается в сторону, бесшумно скользя в желобках между медными рейками сверху и снизу. За дощечкой в двери имелось круглое отверстие размером со сливу.

Движимая любопытством, Янка заглянула в дверной глазок и обомлела от увиденного. Её взору открылось небольшое узкое помещение, куда проникал свет из единственного зарешеченного окна. Добрую половину этого помещения с выбеленными стенами занимала широкая кровать. На кровати, раскинувшись на спине, лежала совсем юная нагая девушка с разметавшимися по подушке густыми каштановыми волосами. Над девушкой нависал голый мускулистый мужчина, на шее которого болтался маленький крестик на блестящей цепочке. Судя по причёске, мужчина был из местного знатного сословия. Об этом же свидетельствовала богатая мужская одежда, сложенная на скамье. Рядом на этой же скамье лежало исподнее женское платье и тёмная монашеская риза.

Солнечный свет, падая сверху из окна, освещал эту бесстыдную сцену, от которой поражённая Янка не могла оторвать свой взгляд. Она отчётливо видела миловидное лицо девушки, глаза которой были закрыты, а из её приоткрытых уст то и дело вылетали блаженные протяжные стоны. Именно эти звуки и насторожили Янку. Запрокинутое девичье лицо пылало румянцем, на нём запечатлелось выражение сильнейшего наслаждения. Создавалось впечатление, что для этой юной монахини окружающая действительность утратила реальность, утонув в пучине поглотившего её сладострастия.

Наконец Янка нашла в себе силы отойти от двери, вернув деревянную задвижку на прежнее место. Буря самых противоречивых чувств бушевала в её душе. Янка направилась к следующей двери и опять заглянула в глазок, отодвинув задвижку с номером.

Убранство увиденного Янкой помещения было точно такое же, как и в предыдущей комнате. Однако здесь на постели лежали в обнимку две обнажённые девушки. Они страстно целовались. Одна из девушек была черноволосая, её длинные волосы блестели, будто смазанные жиром. У другой волосы были светлые и кудрявые. Гибкие девичьи тела были полны грации и женственной красоты. Янка засмотрелась на этих двух монахинь с большим интересом. Она слышала про лесбийскую любовь от матери, но воочию такого не видела ни разу. Более того, Янка полагала, что только мужчина способен довести женщину до наивысшего наслаждения. Супружеский опыт и любовь к Глебу Святославичу лишь укрепляли Янку в подобном мнении. Воспоминания о том счастливом времени, когда Янка была любимой женой своего единственного мужчины, и поныне жили в сокровенных тайниках её души. И вот Янка узрела двух девушек, объятых страстью друг к другу и занятых тем, чем строго-настрого запрещено церковью заниматься добропорядочным христианкам.

Пребывая в совершенном смятении, Янка приблизилась к третьей двери и заглянула в круглое отверстие на ней. Она увидела на постели спящую молодую женщину. Та лежала на боку, слегка поджав ноги и засунув руки под подушку. Контуры её стройного тела хорошо просматривались, укрытые одеялом. Растрёпанные волосы закрывали ей лицо. Рядом на стуле лежала аккуратно свёрнутая женская одежда. Сверху лежал серый подрясник.

«Значит, это всё-таки монастырь! – подумала Янка, направляясь к следующей двери. – И все эти женщины – монашки! Но что толкает их к прелюбодейству?»

Сильнее всего Янку поразило зрелище в четвёртой комнате. Заглянув в глазок, Янка узрела там голого мужчину довольно отталкивающей наружности. Мужчина был смугл и горбонос, его рыхлое тело с большим животом было покрыто тёмными волосами. Развалившись на кровати и опираясь спиной на высоко взбитые подушки, горбоносый развратник наблюдал за тем, как стоящая перед ним на коленях девушка ласкает пальцами и языком его стоящее колом мужское естество.

Янка так разволновалась от увиденного, что не расслышала приближающиеся сзади шаги. Она вздрогнула, когда чья-то рука коснулась её плеча.

Янка испуганно обернулась и увидела перед собой молодую особу в длинной белой рясе, подпоясанной грубой верёвкой. Золотистые волосы незнакомки были уложены в небрежную причёску, что, впрочем, нисколько не умаляло привлекательности её лица. Глядя на сочные алые уста, прямой нос, округлый подбородок, тёмные брови с лёгким надломом, нельзя было не восхититься внешностью этой девушки. Тёмно-синие глаза незнакомки с лукавым любопытством взирали на Янку.

– Ты новенькая? – Золотоволосая незнакомка нахально оглядела Янку с головы до ног. – Сложена ты неплохо. Сколько тебе лет? Ты была замужем? Как тебя зовут?

Янка, растерявшаяся от такого обилия вопросов и от прямого взгляда любопытных синих глаз, назвала своё имя, тут же упомянув и свой тридцатилетний возраст.

– Ты гречанка? – опять спросила синеглазая незнакомка.

– Нет, – ответила Янка. – Я родом с Руси.

– С Руси?! – изумилась незнакомка. – Где же ты научилась так хорошо говорить по-гречески?

– На Руси и научилась, – горделиво обронила Янка. – Моя мать была гречанка.

Незнакомка понимающе кивнула головой и глянула в глазок, услышав за дверью блаженные мужские стоны.

– Опять здесь этот армянин! – усмехнулась она. – Видать, Клелия пришлась ему по сердцу. – Незнакомка закрыла глазок на двери дощечкой и взглянула на Янку: – А ты так умеешь? Умелых сосальщиц мужчины обожают!

Янка опешила от столь откровенного вопроса и ничего не ответила. Конечно, она так не умеет и не собирается учиться этому!

– Здесь это должны уметь делать все монашки, – пояснила синеглазая. Затем она назвала своё имя: – Меня зовут Агапия. Я тут уже второй год, поэтому хорошо знаю местные порядки. Ты можешь иметь неброскую внешность, но если ты замечательно раздвигаешь ножки в постели, ловко двигаешь попкой и имеешь игривый язычок, то на тебя обязательно будет спрос. Многие наши посетители уже пресыщены обычным совокуплением. Они хотят чего-нибудь эдакого. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – сказала Янка, покраснев до корней волос. – Это монастырь или притон?

– Конечно, монастырь, – без колебаний ответила Агапия. – Все городские притоны находятся близ порта и в Космидии, квартале торговцев. Мне не место в притоне. Я – монашка, а не потаскуха!

Янка с кривой усмешкой кивнула на дверь:

– По-твоему, и Клелия не потаскуха?

Уловив язвительную иронию в голосе Янки, Агапия слегка приподняла свой точёный подбородок.

– Милая моя, все мы рождены во грехе и грешим всю свою жизнь от первого до последнего дня, – промолвила она с неким назиданием в голосе. – Одни грешат и не каются, а другие неустанно замаливают свои грехи каждодневными молитвами. Сегодня я согрешила с мужчиной, сегодня же и покаялась перед Господом. В притонах же девицы о покаянии и не помышляют и чистоту телесную не блюдут, потому-то там рассадник заразных хворей. А здесь красота!

На лице у Агапии появилась восторженная улыбка.

Подобные утверждения показались Янке крайне безнравственными. Она хотела было возразить Агапии, но тут в конце коридора появился Хрисанф.

Агапия при виде Хрисанфа враз оробела.

– Как ты тут оказалась? – обратился Хрисанф к Агапии, нахмурив брови.

Агапия в ответ пролепетала что-то невразумительное, от её самоуверенности не осталось и следа.

– Ступай, разыщи игуменью, – строгим голосом приказал Агапии Хрисанф. – Приведи её ко мне, даже если она пьяна.

Агапия отвесила поклон Хрисанфу и торопливо удалилась.

Хрисанф вновь привёл Янку в комнату настоятельницы, но беседы у них не получилось. Янка потребовала, чтобы Хрисанф немедленно отвёз её на подворье монастыря Святого Маманта.

Архипресвитеру ничего не оставалось, как подчиниться, ибо он видел по лицу Янки, что та вот-вот дойдёт до самых резких слов.

Всю дорогу до постоялого двора Хрисанф всячески заискивал перед Янкой, хранившей каменное молчание. Ему не удалось договориться с ней ни ещё об одной встрече у него дома, ни о поездке в Афонский монастырь.

Уже подъезжая к подворью Святого Маманта, Янка вдруг в упор посмотрела в глаза Хрисанфу, который продолжал уговаривать её поехать в Афонский монастырь на встречу с патриархом.

– А чем я должна буду заплатить тебе за эту услугу, преподобный отче? – проговорила Янка резким тоном. – Скорее всего, ты пожелаешь, чтобы я отдалась тебе. Так?

От этих слов Янки и от её неприязненного взгляда Хрисанф словно онемел. Он больше не проронил ни слова до самого постоялого двора.

Первый, кто встретил Янку на подворье русских купцов, был боярин Микула Звездич, сопровождавший её в этой поездке в Царьград. Микула, отвечавший перед великим князем за жизнь и безопасность его дочери, с самого начала был недоволен отлучкой Янки, не взявшей с собой никого из слуг. Микула недолюбливал всех чужеземцев, а ромеев особенно. Поэтому он подступил с упрёками к вернувшейся Янке, называя ромеев христопродавцами, прелюбодеями и негодяями. Микула даже не догадывался о том, сколь живой отклик находят его слова в душе Янки после всего увиденного ею в женском Харисийском монастыре. Главным в упрёках боярина Микулы было то, что, покуда Янка пропадает неизвестно где, в это время её дожидается на подворье сестра Мария.

– С этого и надо было начинать, пустомеля! – огрызнулась Янка. – Веди меня живо к ней!

На женской половине постоялого двора, где обычно располагались жёны купцов и их служанки, Янку встретила молодая женщина изумительной красоты, одетая в синюю мантию ниже колен, из-под которой виднелось длинное белое платье с красным узором по нижнему краю. Мантия была из шёлковой ткани, с широкими рукавами. Светло-русые волосы красавицы были заплетены в две косы перевитые жемчужными нитями, её голова была покрыта своеобразным чепцом из разноцветных лент, соединённых между собой серебряным ободком.

Поначалу Янка не узнала в этой греческой матроне свою сестру. Лишь приглядевшись повнимательнее, она в тот же миг распознала знакомые родные черты, красиво очерченные уста, большие синие очи, доставшиеся Марии в наследство от матери-гречанки. Мария же сразу узнала Янку, едва та предстала перед ней.

Со слезами радости сёстры заключили друг друга в объятия. Пришедший вместе с Янкой боярин Микула деликатно удалился.

Сёстры уселись на скамью и завели долгую беседу, то и дело утирая слёзы с глаз и щёк. Они не виделись почти четыре года. За это время у обеих в жизни случились большие перемены. Янка, овдовев, перебралась из Новгорода сначала в Чернигов, а потом – в Киев. Мария, став женой одного из братьев василевса, редко виделась с мужем, который был военачальником и постоянно находился вдали от дома, сражаясь то с сельджуками в Азии, то с норманнами в Европе… А три месяца тому назад овдовела и Мария.

– Теперь меня сватают за Андроника, брата моего покойного мужа, – сказала Мария, – но я не хочу выходить замуж за него, ибо знаю, чем закончится и это моё замужество.

– Чем же? – спросила Янка.

– Посуди сама, сестра, Андроник тоже военачальник и всё время где-то воюет, ведь враги наступают на империю со всех сторон, – ответила Мария. – Андроник не робкого десятка, поэтому, как все храбрецы, он недолго проживёт на этом свете. Стало быть, меня ждёт новое вдовство.

Мария печально вздохнула.

– Сестрица, едем со мной на Русь, – промолвила Янка, мягко обняв Марию за талию. – Батюшка подыщет тебе в мужья знатного русича. Будешь жить в Киеве. Чай, соскучилась по родной речи?

– Вот и Олег тоже предлагал мне не искушать судьбу и при первой же возможности возвращаться на отчую землю, – задумчиво проговорила Мария.

– Какой Олег? – встрепенулась Янка.

– Олег Святославич, брат моего милого Романа, с которым меня разлучили, – ответила Мария.

– О Господи! Так, значит, Олег жив! – радостно воскликнула Янка, стиснув руку сестры в своих ладонях. – Когда ты виделась с Олегом? И где?

– В прошлом году, осенью, в Константинополь пришёл корабль с дарами от катепана Херсонесской фемы[108], который признал власть Никифора Вотаниата, сменившего на троне Михаила Дуку, – принялась рассказывать Мария. – Так вот, помимо даров тамошний катепан передал в руки Никифора Вотаниата и Олега Святославича, подло пленённого тмутараканскими иудеями и хазарами. По слухам, это наш отец тайно заплатил хазарам и иудеям в Тмутаракани, дабы те коварным образом убили Олега. Херсонесский катепан выкупил пленённого Олега и привёз его в Царьград, желая снискать милость нового василевса.

Первый раз я встретилась с Олегом в Большом Дворце, куда его доставили прямо с корабля, чтобы показать василевсу. Толком поговорить нам с Олегом тогда не дали. Потом я ещё несколько раз виделась с Олегом в крепости близ гавани Вуколеонт, где его содержали под стражей. Меня пускали в крепость, поскольку тамошней стражей командовал мой супруг.

– Олег не говорил тебе про своих сторонников в Тмутаракани? – допытывалась Янка. – Ведь у него была дружина, куда она подевалась?

– Олегова дружина рассеялась кто куда, – ответила Мария. – Кто-то из Олеговых дружинников остался в Тмутаракани, кто-то ушёл в Тавриду, кто-то вернулся на Русь.

– А про своих братьев Давыда и Ярослава Олег тебе ничего не говорил? – спросила Янка. – Ведь, по сути дела, они его предали.

– Нет, о Давыде с Ярославом у нас с Олегом разговор не заходил, – призналась Мария. – Я больше расспрашивала Олега про Романа, про то, как и где он погиб.

– Где сейчас пребывает Олег? – Янка заглянула Марии в глаза. – Я хочу его увидеть.

– К сожалению, это невозможно, сестра, – грустно вздохнула Мария. – Никифор Вотаниат сослал Олега на остров Родос. Там ромеи содержат многих знатных пленников.

У Янки невольно вырвался возглас досады. Но не в её привычке было отступать.

– Я уверена, из Царьграда до Родоса постоянно ходят корабли, – решительно промолвила Янка. – Я отправлюсь туда и повидаюсь с Олегом.

– Даже не думай об этом! – возразила Мария. – Ты знаешь, что ныне творится на море? Норманны рыскают на своих кораблях у самых берегов Греции, возле Крита бесчинствуют арабы на своих судах. Сельджуки завладели всем побережьем Азии, они тоже строят корабли, чтобы захватывать острова в Эгейском море. Остров Родос находится недалеко от азиатского побережья, сельджуки могут объявиться и там. Никуда я тебя не отпущу, сестра!

– Никифор Вотаниат отрёкся от престола и ушёл в монастырь, – заметила Янка. – Вот уже три месяца империей ромеев правит Алексей Комнин[109]. Почему он не отпускает Олега на волю? Пусть Олег с братом Романом воевали с ромеями в Тавриде, так это было ещё при василевсе Михаиле Дуке. Алексей Комнин не претерпел от Олега никакого зла. Сестрица, помоги мне проникнуть во дворец. Я брошусь в ноги к василевсу, уговорю его отпустить Олега со мной на Русь.

– Сие тоже невозможно, сестра, – сказала Мария. – Василевса нет в столице. Алексей Комнин с войском пребывает на азиатском берегу Босфора, там он сражается с сельджуками за город Никомедию. Вести оттуда приходят неутешительные.

– Что же делать, Маша? – почти с отчаянием воскликнула Янка.

– Ничего, – холодно отрезала Мария. – Не беспокойся за Олега. Я думаю, он и сам не рвётся на Русь. Батюшка наш не уступит Олегу без войны даже захудалый городок, не говоря уже про Чернигов. Разве ты не обратила внимание на то, как сильно изменился наш отец, став великим князем!

Янка скорбно покивала головой:

– Истинно молвишь, сестрица. Батюшка наш ныне совсем не тот, каким он был на переяславском княжении. Не возьму я в толк, отчего он так невзлюбил своих племянников Святославичей? Не иначе, отец наш заразился этой неприязнью от Изяслава Ярославича, царствие ему небесное.

– А ты-то почто вновь замуж не вышла? – Мария погладила Янку по плечу. – Гляди, милая, сойдёт красота с твоего лица и останешься ты вдовицей до конца дней своих. Хочешь, я тебе в Царьграде жениха подыщу?

Янка грустно улыбнулась:

– Мне моё вдовство милее нового замужества. После ненаглядного Глеба Святославича для меня все мужчины – пустое место. Я и в Царьград-то приехала лишь затем, чтобы добиться у патриарха разрешения основать в Киеве женский монастырь. Киевский митрополит мне в этом деле препятствия чинит.

– Неужто ты в монашки собралась? – изумилась Мария. – И не жаль тебе жизнь свою губить в монастырских стенах, менять свободу на церковный устав! От себя всё равно не убежишь, сестра.

– Я всё обдумала, Маша, – тихо, но твёрдо произнесла Янка. – И решение моё непреклонно. Отец тоже отговаривал меня как мог, но потом смирился. Вот токмо душа моя полна смятения после встречи с архипресвитером Хрисанфом… – Янка запнулась. – Не знаю, как и сказать тебе об этом, сестрица.

– Говори как есть, – подбодрила Янку Мария. – Неужто я не пойму тебя?

Янка поведала сестре про архипресвитера Хрисанфа, про посещение ею Харисийского монастыря, про всё увиденное там…

– Я не могла и подумать, что в женской обители может царить такой разврат! – возмущалась Янка. – Неужели в Царьграде такое творится во всех женских монастырях?

– Тебе не повезло, моя милая, – с усмешкой проговорила Мария. – Этот Хрисанф известный на всю столицу развратник! Харисийский монастырь является его собственностью. Хрисанф построил эту обитель на свои деньги. Отец Хрисанфа был содержателем лупанаров[110]. Хрисанф пошёл в священники, поэтому открыто содержать злачные места ему явно не к лицу. Потому-то Хрисанф и выстроил женский монастырь, а по сути дела – притон, где все потаскухи наряжены в монашеские одежды. У здешних богачей свои причуды, сестра.

– Ты можешь помочь мне встретиться с патриархом? – спросила Янка. – Иль патриарх такой же развратник, как и Хрисанф?

– Ну что ты! – Мария сделала серьёзное лицо. – Патриарх – святой человек. Он очень умён и образован. Народ его любит, а знать побаивается. Я проведу тебя в патриаршие палаты и без помощи Хрисанфа.

Обрадованная Янка запечатлела на устах сестры благодарный поцелуй.

Отпуская Янку в Царьград, Всеволод Ярославич лелеял тайную надежду, что той не удастся убедить патриарха в целесообразности основания в Киеве женского монастыря. Чаяния великого князя разделял и киевский митрополит Иоанн Продром, родом грек. Он-то и посоветовал Всеволоду Ярославичу отпустить Янку в Царьград, дабы утомить её дальней дорогой и принудить оставить свою затею.

Однако Янке удалось-таки добиться своего. Патриарх не только благословил её на столь богоугодное дело, но и направил в Киев своего доверенного человека, пресвитера[111] Фому Азарянина. Ему надлежало всячески помогать Янке в основании на Руси первого женского монастыря.

С возвращением Янки из Царьграда митрополит Иоанн Продром из единомышленника Всеволода Ярославича превратился в его открытого соперника, так подействовало на него появление в Киеве Фомы Азарянина. Всеволод Ярославич хмурил брови, видя, с какой угодливостью поддакивает и улыбается суровому на вид пресвитеру Фоме Киевский митрополит.

«Видать, этот Фома Азарянин вельми важная птица! – размышлял великий князь. – Хоть он и не грек, но, по всему видать, патриарх ему доверяет. Не зря митрополит эдак перед Фомой стелется. Обскакала-таки меня любимая доченька! Заставила меня плясать под свою дуду!»

Не желая сдаваться без борьбы, Всеволод Ярославич сделал последнюю попытку разубедить Янку в её намерении уйти в женский монастырь. Тщательно подготовившись к этой беседе, Всеволод Ярославич притворился больным. Он вызвал Янку к себе, якобы желая покаяться перед ней за все причинённые обиды. Всеволод Ярославич прекрасно знал чуткую и благородную натуру Янки, предполагая коварно использовать это себе во благо.

За узкими дворцовыми окнами под порывами предгрозового ветра шумели высокие дубы и вязы. В великокняжеской ложнице царил полумрак. Едва Янка переступила порог опочивальни, тотчас челядинцы в длинных белых рубахах удалились прочь, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Великий князь лежал на кровати под одеялом. Голова его с густой тёмно-русой шевелюрой и окладистой кудрявой бородой покоилась на высоко взбитой подушке. Всеволод Ярославич выглядел утомлённым. У него были бледные щёки, под глазами залегли глубокие тени. Он лежал с закрытыми глазами, но сразу открыл их, едва услышал, как скрипнула дверь.

– Садись, доченька, – негромким слабым голосом произнёс великий князь. – Порадуй меня своим присутствием. Редко я стал тебя видеть: то ты в Печерской обители обретаешься, то на подворье у митрополита, то в Царьграде… Не пойму, какая собака меж нами пробежала. Чем не по сердцу тебе дворец, что норовишь ты сбежать отсюда в монастырь? Ответь мне.

Янка, усевшись на стул, молча внимала отцу.

– Мачеха твоя живёт ныне в Берестове и глаза тебе не мозолит, – продолжил Всеволод Ярославич с укоризной в голосе, – дочери твоей я подобрал воспитателей, каких ты хотела. Ни я сам, ни бояре мои, ни слуги слова поперёк тебе не молвят. Прах мужа твоего перевезён в Новгород и там похоронен опять же по твоей воле. Что ещё я могу сделать? Как мне замолить свою вину перед тобой?

Янка хранила молчание, глядя на отца странным отрешённым взглядом. Такой взгляд Всеволод Ярославич стал замечать у дочери после её возвращения из Царьграда. Он полагал, что это Мария настроила Янку против него.

О Марии великий князь повёл свою дальнейшую речь:

– Мне ведомо, что Мария недавно овдовела. Я надеялся, что она захочет вернуться на Русь, и просил тебя посодействовать в этом, но, похоже, не дошли до твоего сердца слова мои.

Всеволод Ярославич тяжело вздохнул.

– На мне вины нет, – тихо сказала Янка. – Я уговаривала Марию вернуться в Киев, но она отказалась возвращаться сюда.

– Значит, плохо уговаривала, – недовольно заметил Всеволод Ярославич. – Я знатного жениха подыскал для Марии. Как раз ей под стать!

– Мария замуж не собирается, – тем же безразличным тоном обронила Янка.

– Что же Мария так и будет куковать одна-одинёшенька с двумя детьми на чужой стороне? – проворчал Всеволод Ярославич. – На что она надеется?

– У Маши есть друзья в Царьграде, – промолвила Янка. – И родня её покойного мужа в помощи ей никогда не отказывает.

Всеволод Ярославич подавил раздражённый вздох.

Помолчав, он заговорил о том, что надеется на помощь Янки в одном важном для него деле.

– Каком именно? – насторожилась Янка.

– У старшего из сыновей Всеслава Брячиславича недавно супруга померла, – проговорил Всеволод Ярославич, не глядя на дочь. – Я подумал, было бы неплохо, кабы ты вышла замуж за Рогволода Всеславича. От этого всей Руси была бы польза немалая. Рогволод не позволит своему отцу разорять владения жениной родни.

Янка криво усмехнулась:

– Благодарю за честь, батюшка. Хочешь использовать меня, как разменную монету. Не можешь силой совладать с полоцким князем, так надумал в родственники к нему затесаться. Не надейся на это! Не стану я женой Рогволода Всеславича!

– Ты норов-то поумерь, дочь моя! – рассердился Всеволод Ярославич. – Чай, я отец тебе, а не дядя чужой. Не место тебе в монастыре, и блажь эту из головы выбрось! Монастырь женский, так и быть, можешь основать в Киеве, но сама туда ни ногой!

Янка ничего не ответила на гневную отцовскую тираду, но по её глазам было видно, что отступать она не намерена.

Всеволодом Ярославичем овладело отчаяние. Он почувствовал, что бессилен перед волей своей старшей дочери. Даже если он посадит Янку под замок, это вряд ли смирит её.

«Тень умершего Глеба стоит меж нами, – с горечью подумал великий князь. – Любовь к покойному супругу питает в Янке неприязнь ко мне!»

Всеволод Ярославич решил подобраться к дочери с другой стороны.

– Я не меньше твоего скорблю по Глебу, доченька, – сказал он. – Глеб имел трезвую голову на плечах и гордыней не страдал в отличие от Романа и Олега. Глеб Святославич был достоин не токмо Новгорода, но и Чернигова. Потому-то и опасался его брат мой Изяслав, советам моим не внемля.

Великий князь сделал паузу, затем продолжил:

– Расколола род Ярослава Мудрого вражда между мной и моими племянниками Святославичами. Немало крови христианской пролилось из-за этой вражды, будь она проклята. Могилы павших в сражениях ратников быльём порастут, а сердца живых должны стремиться к миру. Самый младший из Святославичей, Ярослав, затеял ссору со мной, желая добиться более высокого княжеского стола. По матери своей Ярослав наполовину немчин, поэтому ныне он обретается в Германии, видимо, уповая на помощь германского короля. Видит Бог, не хочу я враждовать с Ярославом. Есть у меня задумка: не оружием и не угрозами взять верх над ним, но твоею красотой, дочь моя. Тебе же ведомо, что Ярослав не женат.

Всеволод Ярославич многозначительно умолк.

– Мне ведомо, что Ярослав не токмо не женат, но и вельми хорош собой, – с таинственной полуулыбкой обронила Янка. – Я пошла бы за него замуж, батюшка, да вот беда – Ярослав на три года меня моложе. Стара я для него.

– Ничуть не стара! – решительно возразил Всеволод Ярославич. – Ты глянь на себя-то, дочь. Твоих летов тебе же никто не даёт, и краса твоя ещё долго не завянет. Ярослав обрадуется возможности породниться со мной, вот увидишь. Этот брак окончательно уничтожит вражду в роду Ярослава Мудрого. Тогда и Ода, мать Ярослава, на Русь вернётся.

– Отец, я соглашусь стать женой Ярослава, но с одним условием, – после краткого раздумья сказала Янка. – Ты позволишь Олегу, брату Ярослава, вернуться на Русь, вызволив его из ромейской неволи.

Лицо Всеволода Ярославича вмиг окаменело. Затем на нём отразилось сильнейшее волнение.

– Разве Олег жив? – торопливо спросил он. – Где ты видела его?

Янка рассказала отцу всё, что узнала от Марии об Олеге Святославиче.

– Хорошо, дочь моя, – выдавил из себя Всеволод Ярославич. – Я поразмыслю над твоим условием. Ступай покуда, милая.

Янка поднялась со стула, но не спешила уходить. Её обеспокоила бледность, разлившаяся по отцовскому лицу, враз осунувшемуся.

– Батюшка, не позвать ли лекаря? – предложила она.

– Не надо лекаря, – резко бросил Всеволод Ярославич. – Ступай, милая! Иди же!

Перебросив с груди на спину свою длинную тяжёлую косу, Янка удалилась, окинув отца настороженно-осуждающим взглядом.

Едва Янка скрылась за дверью, как мнимый больной опрометью соскочил с постели. Кликнув челядинцев, Всеволод Ярославич велел им разыскать и привести к нему боярина Ратибора.

– Скажите Ратибору, чтоб бросал все дела и бегом ко мне поспешал! – крикнул вослед челядинцам великий князь.

Натягивая на себя через голову длинное княжеское одеяние красного цвета с золотыми узорами на груди и плечах, Всеволод Ярославич злобно ворчал сквозь зубы:

– Вот выползень змеючий!.. Живуч оказался!.. Видать, кто-то усердно молится за его спасение.

В ожидании Ратибора великий князь нервно расхаживал по светлице, где он любил в одиночестве листать книги и сочинять послания иноземным государям. Ратибор ввалился в светлицу, наклонив голову в низком дверном проёме и споткнувшись о порог.

Пропустив мимо ушей приветствие Ратибора, Всеволод Ярославич выплеснул на него своё недовольство:

– Не думал я, боярин, что ты при своих седых волосах совершишь такую промашку. Пустишь на ветер тысячу гривен! Ты на каких людей полагался, договариваясь с тмутараканскими хазарами об убийстве Олега Святославича? Тебя обдурили, как младенца, а вместе с тобой и меня!

Ратибор непонимающе хлопал глазами.

– Что стряслось-то, княже? – пробасил он.

– Да ничего не стряслось, боярин, – язвительно ответил великий князь, – ежели не считать того, что «убиенный» хазарами Олег Святославич жив-здоров!

– Быть того не может! – опешил Ратибор.

Яростно чеканя слова, Всеволод Ярославич пересказал Ратибору всё, что узнал от Янки об Олеге Святославиче, оказавшемся в неволе у ромеев.

– Ну и дела! – изумился Ратибор.

Усевшись за стол, заваленный бумажными свитками и книгами, Всеволод Ярославич и Ратибор принялись вполголоса обсуждать, что можно и должно предпринять в сложившихся обстоятельствах.

Ратибор рассуждал так. Пусть Олег жив, но в ромейском плену он всё равно что на том свете.

– Роман Святославич немало зла причинил ромеям в Тавриде, а Олег помогал ему в этом, поэтому ромеи будут стеречь Олега крепко, – молвил Ратибор. – Коль ромеи и отпустят Олега на волю, то непременно ослепят его, по своему обыкновению. А из слепца какой воитель?

– А ежели Олегу удастся сбежать из заточения, что тогда будет? – спросил Всеволод Ярославич.

– В Тмутаракани Олегу уже не утвердиться, – ответил Ратибор. – Там засели воители молодые и дерзкие: Давыд Игоревич и Володарь Ростиславич. На Руси у Олега союзников нет.

– А полоцкий князь? – заметил Всеволод Ярославич. – Уж он-то не откажет Олегу в помощи, коль тот появится у него.

После беседы с Ратибором великий князь вызвал к себе Коснячко и повелел ему немедленно отправляться в Германию:

– По-немецки ты кумекаешь, боярин, поэтому обойдёшься без толмача. Первым делом передашь от меня грамотку королю Генриху. Потом встретишься с Ярославом, и уж не знаю как, но уговоришь его вернуться на Русь. Скажешь Ярославу, мол, великий князь готов отдать ему в жёны свою старшую дочь с богатым приданым. Ещё скажешь Ярославу, что вместо Мурома я дам ему Вышгород. И захвати подарков побольше для Генриховой свиты.

Затем, друже, поедешь в Саксонию. Встретишься там с Одой, скажешь ей от меня, что хочу выдать свою дочь Евпраксию за её племянника Генриха. Поговори и с братом Оды, маркграфом Удоном. Кажется, он не в ладах с германским королём, хотя и числится среди его вассалов.

Коснячко слушал великого князя, кивая головой. Потом он спросил:

– Не возьму я в толк, княже. От кого ты ждёшь большей выгоды: от короля Генриха или от маркграфа Удона? С кем из них мне договариваться всерьёз, а с кем лишь для вида улыбаться?

– Это ты решишь на месте, боярин, – ответил Всеволод Ярославич. – Ещё неизвестно, как встретит тебя Ярослав и как воспримет твой приезд Ода. Для меня важнее вернуть Ярослава обратно на Русь, а о союзе с германским королём я не шибко пекусь. Мне нужно также, чтобы Ода и её саксонская родня не были мне врагами. Уразумел, боярин?

Коснячко молча кивнул.

«На этого можно положиться, он не подведёт! – думал Всеволод Ярославич, провожая взглядом удаляющегося к дверям Коснячко. – Его знают и в Польше, и в Германии. Опять же Коснячко всегда благоволил к Ярославу, а Ода всегда была приветлива с Коснячко. Бог даст, столкуется Коснячко и с Одой, и с Ярославом, и с германским королём!»

Оказавшийся в Германии Ярослав очень скоро разуверился в благородстве и бескорыстии германских князей, которые не скрывали своего недовольства тем, что он пожаловал к ним с пустыми руками. Не имея возможности поживиться добром русского князя, приближённые германского короля попытались опутать Ярослава клятвенными обещаниями, что в случае победы над Всеволодом Ярославичем их военная помощь будет щедро оплачена. Вдобавок Ярослав был обязан предоставить льготы немецким купцам, торгующим на Руси. Епископ Мейсенский и вовсе настаивал на том, чтобы Ярослав перешёл в католическую веру, а после своего утверждения в Киеве привёл бы Русь под влияние Римской церкви.

Беседуя с супругом графини Розамунды и с тем же епископом Мейсенским, Ярослав пытался втолковать им, что претендовать на Киев он не может, даже если Всеволод Ярославич сам откажется от великокняжеского трона. Ярослав говорил своим собеседникам, что на Руси существует княжеская лествица, что переход с одного княжеского стола на другой обставлен определёнными законами, написанными его дедом Ярославом Мудрым. Этими законами при переходе на более высокий княжеский стол, прежде всего, учитывается старшинство в роду, но никак не желание какого-то князя занимать главенствующее положение. Если исходить из старшинства, то Ярослав не мог претендовать не только на Киев, но и на Чернигов и на Новгород.

Однако собеседники или не понимали, или не желали понимать доводы Ярослава. Существуя в жестоком мире, где высшим законом являлись сила и власть, где всё было пропитано враждой и основано на недоверии, немецкие бароны и графы всякое состояние дел в соседних государствах мерили своей меркой. Им казалось странным, что они предлагают Ярославу войско для овладения Киевом, а он упрямо твердит, что ему нельзя занимать киевский стол согласно какому-то закону, прописанному в Русской Правде.

Граф Оттон фон Орламюнде прямо заявил Ярославу, что, став великим князем, тот сам сможет устанавливать законы или вовсе отменить их. В качестве примера граф Орламюнде привёл нынешнего германского короля, который возглавил королевство в семнадцать лет.

Ярослав всё чаще вспоминал предостережения Ярополка и всё сильнее сожалел, что поддался на уговоры графини Розамунды, приехав вместе с ней в Германию.

В голове Ярослава постоянно жила мысль о Кунигунде. Сходясь с её матерью на ложе, Ярослав пытался уверить себя, что в сущности мать и дочь – это одно и то же. Влюбившись в Кунигунду, но не осознав этого до конца, Ярослав выплёскивал свои пылкие чувства на её мать. Завидуя Ярополку, Ярослав надеялся на то, что Розамунда подыщет ему невесту не хуже Кунигунды. Поэтому Ярослав с нетерпением ожидал встречи с племянницей Розамунды.

Однако радужные мечты Ярослава мигом угасли, едва он увидел юную немку, которую ему прочили в жёны. Племянница графини Розамунды была не просто некрасива, она была почти безобразна. Вдобавок племянница Розамунды страдала какой-то кожной болезнью. Природа, словно издеваясь, не наделила её даже проблеском ума.

Глядя на это хихикающее без всякого повода бледное белокурое создание, бросающее на него лукавые и жеманные взгляды, Ярослав преисполнился злобой не только на Розамунду и её мужа, но и вообще на всех немцев. Его прекрасная мечта была растоптана самым безжалостным образом. Ярослав счёл оскорблением для себя, что ему предлагают в жёны такую уродину, и без малейших колебаний заявил об этом Розамунде.

Графиня попыталась образумить своего любовника, говоря ему, что за её племянницей дают огромное приданое, на которое можно будет собрать сильное войско. В конце концов, жена не будет помехой Ярославу, если он пожелает разделить ложе с любой приглянувшейся ему красавицей.

Но Ярослав был непреклонен в своём нежелании брать в жёны племянницу Розамунды. Тогда Розамунда перешла к угрозам, заявив, что изгою не приходится выбирать себе жену и высоко задирать нос, поскольку милости киевского князя он лишился, а расположение германского короля ещё не приобрёл.

Тогда Ярослав, недолго думая, собрался в путь и уехал к матери в Саксонию.

В Саксонии Коснячко удалось встретиться с Одой и её блудным сыном.

Зная характер Оды, хитрый Коснячко стал через неё воздействовать на слабовольного Ярослава, который пребывал в унынии после разрыва с Розамундой. Узнав от Коснячко о намерении Всеволода Ярославича сочетать браком свою старшую дочь и Ярослава, Ода живо оценила все выгоды такого брачного союза. Оде всегда нравилась Янка. К тому же Всеволод Ярославич был готов уступить Ярославу Вышгород. Ода и Коснячко принялись убеждать Ярослава пойти на примирение с великим князем.

Ярослав решил послушаться матери, полагаясь на её жизненный опыт. Янка хоть и была старше Ярослава, зато внешне она нисколько не уступала красотой Кунигунде, а умом и начитанностью даже превосходила её. Оде также понравилось намерение Всеволода Ярославича отдать в жёны её племяннику Генриху свою дочь Евпраксию. Со своей стороны Ода заверила Коснячко, что сделает всё возможное, дабы и этот брачный союз был скреплён.

Ободрённый успехом Коснячко даже не стал встречаться с германским королём. Он поспешил вместе с Ярославом вернуться на Русь.

Однако не всё складывалось удачно. Янка, прознав, что отец не держит данного ей слова и не пытается вызволить из плена Олега, наотрез отказалась выходить замуж за Ярослава. Дабы Всеволод Ярославич не принудил её силой идти под венец, Янка укрылась в бывшем Андреевском монастыре, превращённом её стараниями из мужской обители в женскую. Монастырь этот находился на Горе, в самой укреплённой части Киева, почти напротив великокняжеского дворца.

Всеволод Ярославич подсылал к Янке для уговоров и Коснячко, и настоятеля Печерской обители, и боярских жён… Но Янка была непреклонна. Запугивать её было бесполезно, на обман она не поддавалась.

Тогда Всеволод Ярославич решился на отчаянный шаг. Он предложил в жёны Ярославу свою самую младшую дочь от половчанки Анны – Екатерину, которой было всего восемь лет.

Коснячко посоветовал Ярославу не упрямиться и согласиться на брак с Екатериной, дабы не лишиться выгодного родства с великим князем. О том же написала в письме к сыну и Ода, по-прежнему пребывавшая в Саксонии. Ярослав согласился взять в жёны Екатерину. Для начала была объявлена помолвка между Ярославом и Екатериной, которой ещё предстояло достичь двенадцатилетнего возраста, прежде чем стать законной женой.

Летом опять разгорелась распря с князем Всеславом Брячиславичем. Полочане вознамерились было напасть на Пинск, но Владимир Всеволодович вовремя упредил этот удар, осадив Минск. После непродолжительной осады город был взят и разорён дотла. В этом походе в войске Владимира Всеволодовича находилась и половецкая конница, присланная ханом Терютробой. Всеслав Брячиславич устремился было к Смоленску, но и там был разбит полками расторопного Владимира Всеволодовича.

В канун Рождественского поста в Киев прибыл гонец от Рюрика Ростиславича с посланием к великому князю.

Долго читал и перечитывал это послание Всеволод Ярославич, всё больше мрачнея.

Рюрик упрекал великого князя в том, что тот данного слова не держит. Мол, обещал отдать ему в жёны одну из младших дочерей, а сам тем временем для одной подыскивает жениха в Германии, другую же собирается выдать замуж за Ярослава Святославича.

«Когда торки угрожали Киеву и дружина галицкая тебе позарез была нужна, тогда, великий князь, ты на обещания не скупился, – писал Рюрик. – А как угроза миновала, так ты на меня рукой махнул. Ныне тебе более люб племянник Ярослав. Ему ты уступил Вышгород, его и зятем своим сделать собираешься. Диву я даюсь, глядя на это!..»

Далее Рюрик распространялся о том, что не только слова, но и поступки великого князя происходят от злого умысла. Упомянув вскользь про несправедливо обделённых уделами Олега Святославича и Бориса Вячеславича, Рюрик упрекал Всеволода Ярославича в необоснованной жестокости по отношению к Эльжбете, намеренно посланной им на погибель.

«Ежели Эльжбета своим сумасбродством вывела тебя из терпения, великий княже, то рождённый ею младенец ни в чём пред тобой повинен не был, – было написано в письме Рюрика. – Посему напрашивается мысль, великий князь, а не от тебя ли родила несчастная Эльжбета того младенца. Видать, справедливы были упрёки к тебе от Святополка Изяславича. В грехах ты по уши, великий князь! Иль ты надеешься за величием своим, как за стеной, отсидеться?..»

После прочитанного Всеволода Ярославича сначала бросило в жар, потом – в озноб. Он полагал, что навсегда похоронил Эльжбету и её ребёнка, а также и память о них в лесах под Дорогобужем. Однако это злодейство каким-то образом стало известно Рюрику, который теперь имеет возможность не только потчевать великого князя своими нравоучениями, но и в любое время может опорочить его перед киевлянами, не говоря уже о польских родственниках погубленной Эльжбеты.

В голове у Всеволода Ярославича роились мысли одна нелепее другой. Сначала он решил, что его предал Коснячко. Затем у него возникли опасения, что соглядатаи Рюрика проникли в его ближайшее окружение. Наконец великий князь стал убеждать себя в том, что самое лучшее – это подослать убийц к Рюрику, дабы окончательно покончить с кривотолками о ребёнке Эльжбеты и о ней самой. Но от кого Рюрик прознал про убийство на лесной дороге под Дорогобужем?

Эта мысль немного отрезвила Всеволода Ярославича. Он рассудил так: если попытаться распутать этот клубок, то начать нужно непременно с этого вольного или невольного свидетеля.

Всеволоду Ярославичу вспомнилось, что слуги Коснячко, побывавшие на месте убийства Эльжбеты и её спутников, нашли мёртвыми лишь троих наёмных убийц. Четвёртый не был найден ни мёртвым, ни раненым. Недосчитались люди Коснячко и одного коня.

«Так и есть, – размышлял великий князь, – злодей, уцелевший в схватке, поспешил унести ноги, и не куда-нибудь, а в Галич. Но почто именно туда, ведь град Владимир и Луцк гораздо ближе? Почто злодей этот не вернулся в Киев за обещанной наградой? Какого чёрта его понесло в Галич?»

Обуреваемый сильным желанием найти ответы на все эти вопросы, Всеволод Ярославич послал челядинца за Коснячко.

Тот пребывал в полном неведении относительно помыслов злодея, не вернувшегося в Киев за вознаграждением за проделанную кровавую работу. Коснячко лишь поведал великому князю, что сего злодея зовут Нерадцем, что в прошлом он успел послужить в дружине Изяслава Ярославича, а после его смерти какое-то время был дружинником у Рюрика Ростиславича.

– Вот почему этот негодяй ушёл в Галич, – произнёс Всеволод Ярославич, качая головой. – Он рассчитывает на покровительство Рюрика. В Киев Нерадец не вернулся, как видно, из опасения, что им могут пожертвовать, как ненужным свидетелем.

– Что ж, – усмехнулся Коснячко, – верны были его опасения.

– Недоглядел ты, воевода, – нахмурился Всеволод Ярославич. – Упустил этого Нерадца с его длинным языком. Что теперь делать? Рюрик отныне знает то, чего ему и знать-то не полагается.

Всеволод Ярославич показал Коснячко письмо от галицкого князя.

Ознакомившись с содержанием письма, Коснячко озабоченно почесал в затылке.

– Надо умаслить Рюрика, княже, – дал он совет. – Отдай ему в жёны какую-нибудь из своих дочерей, иначе хлопот с ним не оберёшься.

– Легко сказать – «отдай», – огрызнулся Всеволод Ярославич. – Какую отдать-то? Из младших дочерей Евпраксия уже просватана за племянника Оды. Екатерина обещана Ярославу, ты ведь сам улаживал это дело. Из старших дочерей Янка в монастыре заперлась, а Мария и вовсе пребывает в Царьграде – не достанешь.

– По возрасту Янка вряд ли сгодится в жёны Рюрику, ему ведь всего-то двадцать три года, – в раздумье промолвил Коснячко. – Да и с норовом Янка, не совладает с ней Рюрик. Вот Мария ему подошла бы! У неё характер более покладистый в отличие от Янки.

– Мария тоже старше Рюрика, – заметил Всеволод Ярославич, – на четыре года.

– Это не помеха! – отмахнулся Коснячко. – Мария такая красавица! Рюрик покоя лишится, когда её увидит. Эх, жаль, что Мария в Царьграде! Неужто её выманить оттуда никак нельзя?

– Пытался я через Янку вернуть Марию обратно на Русь, да без толку! – тяжело вздохнул великий князь. – То ли Мария прижилась среди ромеев, то ли Янка даже не пыталась уговаривать её вернуться на отчую землю.

– Тут надо покумекать, княже. – Коснячко опять почесал в затылке. – Я слышал, Мария недавно овдовела. Тем более нечего ей на чужой стороне мыкаться. Держава ромейская трещит по всем швам! Сельджуки, болгары и норманны скоро поделят меж собой все земли ромеев. Необходимо позаботиться о Марии, княже. Ей, наверно, и невдомёк, что у неё над головой уже крыша горит!

Между тем за окнами сгустился вечерний мрак. Челядинец принёс зажжённый бронзовый светильник и поставил его на стол рядом со стопкой из толстых книг в кожаном переплёте. Пламя светильника озарило светлицу с закруглёнными каменными сводами, с закруглённым дверным проёмом и с такими же по форме окнами, утонувшими в толще каменной стены. Византийский архитектурный стиль господствовал в ту пору на Руси, хотя этот дворец строили русские зодчие ещё при Ярославе Мудром. В своё время переняв у ромеев православную веру, русичи невольно переняли у них и навыки каменного зодчества.

Великая империя ромеев, раскинувшаяся между Европой и Азией, переживала трудные времена. За прошедшие века ромейскую державу много раз сотрясали восстания и войны, вражеские полчища порой докатывались до стен Царьграда. Однако ромеи всякий раз побеждали своих врагов, поскольку имели сильный флот и отменное сухопутное войско. Ныне у Византии не было ни флота, ни войска, ни денег на вербовку наёмников. Во главе империи ромеев ныне стоит молодой василевс Алексей Комнин, который при своей храбрости вряд ли сможет отразить многочисленных врагов, грозящих ему с юга, востока и запада.

Об этом вели неторопливую беседу Коснячко и Всеволод Ярославич, незаметно для самих себя переключившись со своих насущных забот на те потрясения, которые вот уже несколько лет происходят в азиатских и европейских владениях ромеев. Русские купцы, вернувшиеся этой осенью из Царьграда, рассказывали о мощи сельджуков и норманнов, о том, с каким трудом ромейские полководцы собирают новобранцев под свои знамёна.

Напасти и тревоги, неотступно преследующие его, показались Всеволоду Ярославичу сущим пустяком по сравнению с поражениями и бедствиями, выпавшими на долю Алексея Комнина. Обсуждая с Коснячко действия молодого императора по спасению державы ромеев, Всеволод Ярославич испытывал какое-то душевное успокоение от осознания того, что он сам, пожалуй, сильно грешен перед Господом, но трон под ним не шатается. А вот Алексею Комнину даже весь его безгрешный жизненный путь не даёт и слабой надежды на избавление от вражеских вторжений, голода, предательств и прочих несчастий.

«Лишь Господь в силах спасти ромеев в нынешнем их положении, – думал Всеволод Ярославич. – Но Господь, похоже, от них отвернулся!»

Улаживать недоразумение с Рюриком Ростиславичем отправился в Галич опять же Коснячко. Ему предстояло заверить галицкого князя в том, что Всеволод Ярославич дорожит дружбой с ним и в доказательство этого намерен выдать замуж за Рюрика свою самую красивую дочь – Марию. Коснячко и Всеволод Ярославич придумали, каким образом выманить Марию из Царьграда.

С этой целью Всеволод Ярославич повелел самому искусному из своих писарей написать письмо для Марии, подделав почерк Янки. В этом письме, написанном под диктовку великого князя, сообщалось якобы от лица Янки, что она сильно занедужила и уже не надеется выжить. Поэтому Янка просит сестру приехать в Киев повидаться с ней напоследок. Ещё в письме излагалась мнимая просьба Янки к Марии, чтобы та проследила, дабы прах Янки был погребён в Переяславле рядом с могилой их матери. Поскольку речной путь был скован льдом, гонец с письмом был отправлен в Царьград сухим путём через Венгрию и Болгарию. Всеволод Ярославич спешил, опасаясь, как бы Мария вторично не вышла замуж за какого-нибудь знатного ромея.

Янка, ни о чём не подозревая, занималась обустройством женского монастыря, который так и назывался – Янчин монастырь. Янка была рада тому, что отец наконец-то оставил её в покое. Однако не тут-то было.

Однажды в конце ноября в гости к Янке пожаловал её великодержавный родитель. Всеволод Ярославич сделал вид, будто пожелал самолично посмотреть, как живут в монастырских стенах первые русские монахини. Тем более что в Янчин монастырь на днях захотела удалиться одна из наложниц великого князя. Но проницательная Янка сразу догадалась, что как раз жизнь здешних монахинь интересует её отца меньше всего.

Оставшись с отцом с глазу на глаз в монастырской трапезной, Янка спросила напрямик:

– Ну, будет воду-то в ступе толочь, батюшка. Молви прямо, зачем пожаловал. Новые виды у тебя на меня появились. Не так ли?

Всеволод Ярославич с невозмутимым видом отпил из кубка яблочной сыты[112], утёр рукой свои густые усы и глянул на дочь из-под косматых бровей.

– Ты думаешь, мне безразлична твоя судьба? – ворчливо начал он. – Думаешь, мне отрадно сознавать, что моя дочь-красавица сама себя в монастырь упекла? Мне от бояр своих стыд и срам!

– Ой ли? – Янка недоверчиво прищурилась.

Она сидела за столом напротив отца, откинувшись на спинку стула, прямая и строгая в своём сером монашеском облачении. Голова её была покрыта белым повоем. Розовые щёки Янки, её сочные алые губы, белый лоб и чистые голубые очи смотрелись столь ярко, что унылое монашеское одеяние казалось неподходящим обрамлением для её внешней прелести.

– Ишь, вырядилась! – Всеволод Ярославич стал похож на сварливого бородатого старца. – Я же запретил игумену посвящать тебя в монашеский сан. Неужто подлый гречин запрет мой нарушил?

– Ничего он не нарушил, – нахмурилась Янка. – Я сама пожелала носить такую одежду. Инокини здешние в такие же рясы облачены. Не пристало мне в мирские платья рядиться, живя с ними под одной крышей.

– Ну вот что, дочь, – решительно проговорил Всеволод Ярославич, – довольно тебе монахиню из себя строить и в монастырских стенах куковать. Надумал я выдать тебя замуж за Святополка Изяславича. Святополк старше тебя на пять лет. К тому же он в Новгороде княжит, а тебе Новгород всегда нравился.

– Мне Новгород был по сердцу, поскольку там княжил Глеб Святославич, – промолвила Янка. – Без Глеба мне и Новгород не мил.

– Хватит об этом! – Всеволод Ярославич слегка пристукнул ладонью по столу. – Глеба больше нет, а ты есть. Тебе на роду написано князей рожать, а не поклоны бить в келье монастырской. Пойдёшь замуж за Святополка Изяславича. И весь сказ!

– Не пойду! – тихо, но твёрдо произнесла Янка.

– Лучше не перечь мне, дочь, – рассердился Всеволод Ярославич. – Слишком много воли ты себе взяла, как я погляжу. Святополк хоть и не блещет умом, зато по родовому праву он после меня первый князь на Руси.

– Помнится, отец, ты сам не пожелал сочетать браком Марию и Романа Святославича из-за их двоюродного родства, – заметила Янка. – Святополк Изяславич тоже доводится мне двоюродным братом. Митрополит не даст своего согласия на такой брак.

– Это не твоя забота, краса моя. – Всеволод Ярославич вновь пригубил из кубка яблочной сыты. – С митрополитом я как-нибудь столкуюсь. Митрополиту ссориться со мной смысла нету, ибо сегодня есть патриарх в Царьграде, а завтра его там может и не быть. Времена-то ныне тревожные. Для Иоанна Продрома Русь – вторая родина.

Видя, что отец всё предусмотрел и настроен решительно, Янка пустилась на хитрость. Она сказала, что согласна покинуть монастырь, но в Киеве не останется, а поедет к брату в Чернигов.

– Езжай! – махнул рукой Всеволод Ярославич. – Может, Гита наставит тебя на путь истинный.

Опасаясь, как бы отец не передумал, Янка на другой же день спозаранку по зимнему санному пути отправилась в Чернигов. Свою дочь Янка взяла с собой. Сани с княгиней и её маленькой дочкой сопровождали два десятка конных дружинников. Приглядывать за своенравной дочерью Всеволод Ярославич поручил своему стремянному Григорию. Янка к нему благоволила, так как Григорий был сыном священника.

Прибыв в Чернигов, Янка не застала там ни брата Владимира, ни его жену. Выяснилось, что Владимир выстроил для себя укреплённый замок у городка Любеча. Туда Янка и выехала из Чернигова в тот же день.

Однако и в Любечском замке Владимира не оказалось. Как поведала Гита, муж её вот уже вторую зиму пропадает в вятичских лесах, гоняясь за неуловимым языческим князем Ходотой.

Любечский замок поразил Янку своей неприступностью. Эта деревянная крепость возвышалась на горе с отвесными склонами, единственный пологий спуск имелся со стороны Любеча.

Тесно застроенные городские кварталы подступали почти вплотную к Замковой горе. Перед въездными воротами замка был выкопан широкий ров с подъёмным мостом. За большой воротной башней шёл узкий проезд вверх по склону холма, огороженный с двух сторон бревенчатыми стенами. Затем путь преграждала стена из дубовых брёвен, здесь находились главные ворота крепости. Эти ворота были защищены двумя массивными башнями с узкими бойницами наверху, укрытые тесовой кровлей.

Проход через главные ворота заканчивался небольшим двором, окружённым жилыми постройками. Отсюда имелись выходы на крепостную стену. В стенах, огораживающих двор, имелось много клетей[113], в которых хранились разные продукты: вяленая и сушёная рыба, мёд, сало, зерно.

В глубине двора стояла самая высокая башня замка – вежа. Через эту башню можно было попасть внутрь детинца, где находились парадный дворик и княжеский терем. Княжеские хоромы тоже напоминали собой крепость с единственным входом со стороны главных ворот, с толстыми бревенчатыми стенами и башенками по углам. Терем был трёхъярусный, здесь могли разместиться кроме княжеской семьи ещё полсотни слуг и столько же гридней. Напротив терема возвышалась однокупольная деревянная церковь с кровлей, покрытой свинцовыми листами. С теремной тесовой крыши по бревенчатым скатам можно было без труда спуститься на крепостную стену замка.

Янка в сопровождении Гиты обошла весь замок, не переставая удивляться и восхищаться тем, как её брат обезопасил свою семью и казну на случай непредвиденной войны.

– Стало быть, не доверяет черниговцам Владимир, коль предпочитает коротать зиму в Любечском замке, – заметила Янка, отогревая руки возле печи-каменки.

За стенами терема гулял ледяной ветер, его дыхание было особенно чувствительно на стенах замка и на вершине главной башни, откуда только что спустились Янка и Гита.

– Что верно, то верно, – промолвила Гита, кутаясь в шерстяную длинную накидку. – Черниговцы хоть и покорны Владимиру, но покорность их подобна тонкому льду в мартовскую оттепель. Бояре черниговские приняли к себе многих Олеговых дружинников, пришедших из Тмутаракани. Знать местная не скрывает своей скорби по злодейски погубленному Олегу Святославичу.

По лицу и тону Гиты Янка догадалась, что та разделяет чувства черниговских бояр. Янка не удивилась этому, ведь Олег стал крёстным отцом первенца Владимира и Гиты.

Янка не замедлила сказать Гите, что Олег жив, но пребывает в плену у ромеев. Гита, не сдерживая радости, принялась расспрашивать Янку про Олега.

Беседа двух молодых княгинь постепенно переключилась на великого князя, который, по мнению Янки, окончательно утратил все добрые качества христианина. Гита тоже была недовольна свёкром за то, что тот все кровавые распри поручает разрешать её мужу.

– Кто непрестанно воюет с полоцким князем? – возмущённо вопрошала Гита и сама же отвечала на свои вопросы: – Мой муж. Кто вот уже вторую зиму сражается с вятичскими язычниками? Опять же – мой муж. Стоит весенней порой половцам зашевелиться в Степи, к нам мчится гонец из Киева. По приказу великого князя супруг мой ведёт полки к степному порубежью. Так уже бывало не раз. Иль у Всеволода Ярославича совсем нет дельных воевод? Иль он сам уже ни на что не годен?

Янка незаметно усмехнулась: смелые речи ведёт Гита! И если она ведёт такие речи при ней, значит, доверяет ей, как лучшей подруге. Янке было приятно такое доверие Гиты.

До сего случая у Янки не было возможности как следует присмотреться к Гите: они прежде встречались всего три раза и то мельком. Ныне у них случилась первая возможность откровенно поговорить по душам.

Янка призналась Гите, что отец вознамерился выдать её замуж за Святополка Изяславича, который ей совсем не люб. В Любечский замок Янка приехала с единственной надеждой на то, что брат Владимир поможет ей избежать этого брака.

– Мне кажется, твой отец желает тебе блага, милая моя, – сказала Гита. – Я тоже не понимаю твоего желания уйти в монастырь. Ты потеряла Глеба Святославича, но имеешь возможность родить сына, чтобы в любви к нему растворить свою горечь тяжёлой утраты. Ты знатного рода и должна быть выше душевных страданий, о которых слагают слезливые баллады придворные певцы и музыканты. По-моему, тебе следует стать женой Святополка Изяславича.

Янка окинула Гиту неприметным оценивающим взглядом: так вот ты какая – англосаксонская принцесса! Кто бы мог подумать, что в этой стройной и хрупкой на вид молодой женщине с ангельским лицом таится столь мужественный нрав.

– Не понимаю, дорогая моя, каким образом Владимир сможет тебе помочь? – продолжила Гита. – Против воли отца он не пойдёт.

– Владимир имеет влияние на Святополка, – пояснила Янка. – Он может убедить его отказаться от брака со мной.

– Ты ещё молода, Янка, и вполне можешь родить сына, – молвила Гита. – Не отказывайся от блага, какое хочет даровать тебе твой отец.

– Мой отец преследует свою выгоду через этот брак, но никак не моё благо, – тяжело вздохнула Янка. – Мой отец хочет покрепче привязать к себе Святополка Изяславича, только и всего. Я не хочу быть игрушкой в его руках. И самое главное – я не люблю Святополка! И никогда не смогу полюбить его!

Последние слова Янки отняли у Гиты всякое желание стоять на своём. Она почувствовала, что у Янки совсем иной подход к таинству брака, нежели у неё самой.

Теперь уже Гита незаметно приглядывалась к Янке. Да, высоко ценит свои чувства её старшая золовка, очень высоко! Янка идёт по жизни с неколебимым принципом – дарить себя только любимому человеку. Нелегко жить с таким принципом, когда вокруг полно коварных, алчных и похотливых мужчин. Владимр-то, может, и поймёт Янку, но родной отец не поймёт её никогда!

Владимир Всеволодович вернулся в свой Любечский замок в конце зимы. Он был доволен результатом этого похода, несмотря на рану, полученную им в сече с язычниками, и на потери в своей дружине.

– Спровадил я таки к праотцам Ходоту и сына его тоже, – сообщил Владимир жене и сестре. – Хитёр был Ходота, как лис, и силён был, как медведь. Но на его хитрости у меня своя сноровка нашлась, а на его силу – моё умение ратное. Теперь-то вятичи поутихнут.

– Совсем не бережёшь ты себя, сокол мой, – выговаривала мужу Гита. – Коль обо мне с детьми не думаешь, тогда об отце своём подумай хотя бы. Куда он без тебя? Кто оборонит его от половцев и от полочан?..

Ухаживала за раненым братом и Янка, которая надолго задержалась в Любечском замке. В один из февральских вечеров между братом и сестрой произошла обстоятельная беседа. Янка просила Владимира, чтобы тот отговорил Святополка от сватовства к ней. Владимир обещал помочь сестре.

Весной из Киева в Новгород прибыл доверенный боярин от Всеволода Ярославича с намерением убедить Святополка Изяславича сочетаться законным браком со старшей дочерью великого князя. Однако посол вернулся в Киев ни с чем. Святополк наотрез отказался взять Янку в жёны, ссылаясь на своё двоюродное родство с ней.

Всеволод Ярославич не подал вида, что огорчён отказом Святополка, но в душе он сильно вознегодовал на него, поскольку питал большие надежды вытащить Янку из монастыря через это супружество. Тем большее рвение стал проявлять Всеволод Ярославич, желая сделать свою дочь Марию женой Рюрика Ростиславича. Коснячко прекрасно справился с порученным ему делом: Рюрик изъявил готовность взять Марию в жёны. Оказывается, Рюрик был наслышан о красоте Марии и её нынешнее вдовство посчитал большой удачей для себя.

Уловка с письмом тоже с блеском удалась. В конце апреля установился водный путь по Днепру. Мария прибыла в Киев на ладье, и не одна, а с детьми. Ей хотелось, чтобы её отец полюбовался на своих внуков.

Скандал разразился, едва Мария ступила под своды великокняжеского дворца. Всеволод Ярославич признался ей, что из сострадания к её вдовьей участи он с помощью подложного письма вызвал её в Киев, дабы сделать супругой славного князя Рюрика Ростиславича.

От подобного отцовского коварства Мария поначалу лишилась дара речи. Затем, придя в себя, она разразилась гневной тирадой:

– Я вижу, великий князь киевский перещеголял ромеев, падких на обман. После случившегося, отец, ты утратил своё доброе имя в моих глазах. Господь ещё накажет тебя за обман и лживое сострадание ко мне. Я не чувствовала себя чужой, живя среди ромеев. Скорее я буду чужой здесь, ибо не могу доверять даже родному отцу. Сначала ты лишил меня возможности обрести счастье в браке с Романом Святославичем, коего я сильно любила. Ныне обрекаешь меня на очередное замужество, которое мне изначально постыло.

Всеволод Ярославич всячески успокаивал Марию, ругая себя и расхваливая Рюрика Ростиславича. Он говорил, что держава ромеев вот-вот рухнет, поэтому ему было важно вызволить свою дочь из обречённого на разорение Царьграда.

– Ты не знаешь Алексея Комнина, отец, – раздражённо возразила Мария. – Он не допустит падения Царьграда!

– Я бы согласился с тобой, доченька, будь Алексей Комнин хотя бы наполовину Богом, – сказал Всеволод Ярославич, – но он, к сожалению, смертный человек, как все мы.

– А разве ты не поможешь Алексею Комнину отстоять от врагов своё царство? – Мария взглянула отцу прямо в глаза. – Помнится, на Руси тебя всегда называли другом ромеев. Иль ты предпочитаешь дружить лишь с могущественными ромеями?

– Я предпочитаю блюсти интересы Руси, дочь моя, – заявил Всеволод Ярославич.

По его лицу и голосу было ясно, что ему совсем не по душе дерзость Марии.

Всеволод Ярославич сознавал, что перед ним не покорная отцовской воле девушка, но молодая женщина, кое-что повидавшая в жизни. Великий князь прекратил этот разговор, устав от собственных оправданий и не желая более терпеть словесные колкости Марии.

Греки из свиты Марии Всеволодовны были удивлены и ошарашены, когда от великого князя пришли бояре и поставили их в известность, что княжеская дочь остаётся на Руси, а греческое судно, на котором она прибыла в Киев, может отправляться в обратный путь.

В Галич был немедленно отправлен гонец с известием для Рюрика, чтобы тот готовился встречать невесту.

Во избежание кривотолков и дабы исключить всякую возможность для бегства – в Киеве проживало немало греков, готовых оказать Марии любую услугу, – свадьбу было решено играть в Галиче.

Садясь в крытый возок для путешествия в Галич, Мария с недоброй усмешкой заметила киевским боярыням, пришедшим поглазеть на неё:

– С каким почётом провожают меня к моему будущему мужу! – Мария кивнула на плотное кольцо дружинников, окруживших её карету. – Наверно, и за свадебным столом позади меня будет стоять стража.

Всеволод Ярославич, направлявшийся к своему коню, сердито бросил дочери:

– Надо будет, я тебя цепью прикую к ложу Рюрика Ростиславича!

Мария обожгла отца взглядом, полным ненависти, и скрылась в карете, сердито хлопнув дверцей.

– А вы чего тут столпились, сороки?! – уже сидя верхом на коне, рявкнул Всеволод Ярославич на боярских жён. – Проваливайте отсель!

Дружинники в красных плащах, повинуясь властному жесту великого князя, принялись бесцеремонно выталкивать знатных киевлянок с теремного двора.

Не зря сказал мудрец: «Всякий человек разумен в чужой беде, но в своей бессилен».

За всё время долгого путешествия в душном трюме корабля, слыша у себя над головой сквозь доски палубного настила греческую речь, Олег пребывал как бы в раздвоенном состоянии. Его телесная оболочка осознавала, что свалившееся на неё несчастье называется пленом, но разум Олега яростно протестовал против этого. Столь внезапный переход от состояния полной свободы в положение полнейшей зависимости действовал на Олега угнетающе. Он сразу догадался, оказавшись на греческом судне, что тмутараканские хазары передали его ромеям.

Олег решил было, что ромеи намерены выдать его Всеволоду Ярославичу за определённую мзду. Однако ромейский корабль держал курс на юго-запад, в сторону Царьграда. Это Олег определил по звёздам, когда его выводили на палубу в ночное время подышать свежим воздухом. Олега привязывали за руки к мачте, так что он не мог подойти даже к борту судна. Прекрасно владея греческим языком, Олег пытался заговаривать с людьми из команды корабля, но никто не отвечал на его вопросы, видимо, исполняя чей-то строгий запрет.

На десятый день пути Олега вывели на палубу средь бела дня. Он увидел высокий скалистый берег, тянувшийся справа по борту. Среди ослепительно-белых скал виднелись вдалеке купола христианских храмов с блестящими крестами. В узких долинах, спускавшихся к морю, зеленела трава, шумели могучими кронами деревья, низкорослый кустарник с пышными алыми и жёлтыми цветами цеплялся за каменистые склоны.

Корабль обогнул скалистый мыс со сторожевой каменной башней на его оконечности. Взору Олега открылась панорама огромного города, утопающего в зелени деревьев, застроенного каменными дворцами и базиликами, обнесённого мощной крепостной стеной, протянувшейся вдоль морского побережья и по дальним холмам, маячившим в глубине суши. Последние сомнения развеялись в душе Олега: его привезли в столицу ромеев – Царьград. Олег никак не мог понять, зачем его доставили сюда.

Несколько дней Олег просидел в темнице. Его хорошо кормили, разрешали гулять на свежем воздухе утром и вечером, водили в баню. Олегу выдали добротную богатую одежду греческого покроя.

Сначала с Олегом встретился проэдр синклита Арсений, женоподобный мужчина с бледным, гладко выбритым лицом. Его длинные светлые волосы были тщательно завиты. Голос у Арсения был вкрадчивый и довольно тонкий, словно, возмужав, он так и не избавился от прежнего мальчишеского фальцета.

Арсений, вскользь упомянув о переменах, случившихся в ромейской державе за прошедший год, заговорил с Олегом о том, что новый император ромеев Никифор Вотаниат желает взять его к себе на службу. Оказывается, Никифор Вотаниат наслышан о непримиримой вражде между Олегом и Всеволодом Ярославичем. Со слов Арсения выходило, что император всей душой на стороне Олега, поскольку хорошо знал его отца.

«Святослав Ярославич был истинным властителем по своему уму и делам!» – так выразился Арсений об отце Олега.

Затем Олега в его заточении навестил логофет дрома – сановник, ведающий межгосударственными делами. Звали его Протоген.

Протоген долго сетовал на то, что с кончиной Святослава Ярославича для ромеев исчезла всякая надежда на военную помощь со стороны Руси. Всеволод Ярославич и не помышляет помогать греческим христианам против их недругов, увязнув в распрях на Руси. Теперь, когда на Руси установилось затишье, Всеволод Ярославич, быть может, вспомнит про договор, заключённый ещё Святославом Ярославичем с ромеями. По этому договору русское войско должно стеречь границу Византии по Дунаю.

– Если же Всеволод Ярославич не пожелает следовать этому договору, тогда, возможно, сын Святослава Ярославича сделает дело, задуманное его славным отцом, – промолвил Протоген, многозначительно взирая на Олега. – Мы со своей стороны выполняем условия договора. Греческие зодчие и иконописцы поныне заняты строительством и украшением храмов в Киеве, Вышгороде и Печерском монастыре.

Олег был не особенно разговорчив ни с Арсением, ни с Протогеном. В нём не было доверия к ромеям, которые издревле славились подлостью и коварством. В Олеге жила надежда, что если Никифор Вотаниат доброго мнения об его отце, то он, быть может, дарует ему свободу и поможет отомстить Всеволоду Ярославичу за смерть Романа.

Однако всё оказалось не так-то просто. Перед самой встречей с василевсом в темницу к Олегу пришёл новелисим[114] Тимофей, который бесцеремонно потребовал, чтобы узник подписал некую грамоту. В этой грамоте было написано, что Олег добровольно поступает на службу к императору ромеев и передаёт ему в дар города Тмутаракань и Корчев. Олег наотрез отказался подписывать этот документ.

На другой день Олег встретился с василевсом. Это был семидесятилетний старик, который благодаря своему высокому росту, крепкому сложению и прямой осанке выглядел значительно моложе своих лет. Сразу бросалось в глаза то, что Никифор Вотаниат всю жизнь провёл в военном лагере. Он не обладал приятными манерами, был вызывающе груб и надменен. Облачённый в пурпурные, расшитые золотом одежды, с золотой тиарой на голове, бывший мятежный полководец, а ныне император, увидев, что Олег не поклонился ему до земли, пришёл в ярость.

– На колени, червь! – свирепо вскричал Никифор Вотаниат. – Иль ты не видишь, кто перед тобой? Склони голову, иначе я велю швырнуть тебя в помойную яму! Эй, слуги, поставьте на колени этого упрямца!

Из толпы византийских вельмож, блистающих золотом украшений и разноцветьем пышных одежд, выскочили несколько человек в одинаковых коротких туниках и в сандалиях на босу ногу. Они набросились на Олега, но получили от него решительный отпор. Двое слуг, сбитые Олегом с ног, так и не смогли подняться. Ещё одному слуге Олег сломал руку в локте. Несчастный громко закричал от боли и отпрянул от Олега, словно ошпаренный кипятком. Четвёртого слугу, темнокожего крепыша с чёрными курчавыми волосами, Олег схватил за одежду, поднял его над головой обеими руками и швырнул прямо к подножию императорского трона. Пятого слугу Олег оглушил ударом кулака, тот мешком свалился на пол.

Толпа знатных ромеев с возгласами изумления подалась в стороны от разъярённого русича.

На Олега тут же накинулась стража, повинуясь императору, который топал ногами и злобно кричал:

– Тащите в темницу этого пса! Не церемоньтесь с этим скифом! Волоките его в яму и подлейте туда навозной жижи, чтобы этот гнусный мерзавец насквозь провонял смрадом. В дерьме ему самое место! В следующий раз, негодяй, ты будешь ползать у моих ног на брюхе. Ехидна! Червь!..

Стражники тащили Олега по залам дворца, а зычный голос василевса звучал им вслед, отдаваясь гулким эхом в высоких сводах. Более неприятного голоса Олегу ещё не доводилось слышать.

Но Олегу повезло. О случившемся узнала императрица. Вмешавшись, она запретила страже помещать Олега в зловонную яму, где обычно проводили свои последние дни приговорённые к смерти насильники и убийцы. Олега перевели в тюрьму, находившуюся в крепости у военной гавани, обращение с ним оставалось по-прежнему обходительным.

Вскоре Олег встретился со своей двоюродной сестрой Марией, которая была замужем за начальником гарнизона крепости. Муж Марии был родным братом свергнутого Никифором Вотаниатом василевса Михаила Дуки. От Марии Олег узнал, что свергнутый Михаил Дука был человеком слабовольным. По сути дела, вместо него государством управляли придворные евнухи. Это оскорбляло высшую знать Царьграда и военачальников ромейского войска, которые помнили славные победы василевса Романа Диогена, доводившегося отчимом Михаилу Дуке.

Потому-то никто из знати не поддержал Михаила Дуку, когда Никифор Вотаниат поднял восстание в Азии и объявил о своих притязаниях на трон. Михаил Дука постригся в монахи, а его жена-красавица сочеталась браком с Никифором Вотаниатом, занявшим трон.

Императрицу звали тоже Марией. Она была родом из Грузии, её отцом был грузинский царь Баграт, союзник ромеев против сельджуков.

В темнице Олега ещё не раз навещали приближённые василевса, пытаясь уговорить его подписать злосчастную грамоту, обещая взамен титул куропалата[115] и предводительство над войском ромеев у Дуная.

Олег продолжал упорно отказываться. Тогда по приказу василевса и, как выяснилось позднее, тайно от императрицы Марии Олега заковали в цепи и на военном судне отправили на остров Родос. Пленника держали в цепях до самого прибытия на остров.

Кораблю пришлось пробиваться сквозь зимние штормы, поэтому Олег сошёл на берег крайне измотанный болтанкой и шумом грозных волн. За пять дней пути по бурному морю Олег не съел ни крошки, страдая от морской болезни. От слабости он еле держался на ногах.

Город, где Олегу предстояло и далее влачить участь пленника, носил то же самое название, что и остров. Город имел семь гаваней, в которых помимо торговых судов стояло много боевых кораблей ромеев с двумя-тремя рядами вёсел. Белокаменные крепостные стены града Родоса тянулись по возвышенностям, окружавшим городские кварталы. Улицы Родоса были в основном широкие и прямые, имея небольшой уклон. Город напоминал чашу благодаря холмам, окружавшим с трёх сторон приморскую долину.

Цитадель Родоса была видна издалека. Её мощные стены и башни были сложены из огромных, тщательно обтёсанных каменных блоков. Цитадель примыкала к военной гавани, где чинились повреждённые корабли. По сути, цитадель была разделена на две крепости: нижнюю, расположенную у моря, и верхнюю, господствующую над городом.

Вся военная и гражданская власть находилась на Родосе в руках катепана Ксенона. Согласно устному приказу василевса, Олега следовало держать под строгим надзором до особого распоряжения из столицы.

Ксенон поселил пленника в большом доме в самом центре цитадели, приставив к нему стражу из тридцати варягов. Вернее, Олега разместили в доме, который принадлежал варяжской страже. Простоватый Ксенон не делал различия между варягами и русичами, считая варварами и тех и других. Ксенон полагал, что их общей родиной является северная страна где-то у берегов Студёного моря.

Предводителя варяжской дружины звали Хэльмар. Он был родом из Дании. Хэльмар вскоре подружился с Олегом: его тоже сослали из Столицы на Родос, по воле Никифора Вотаниата, как зачинщика мятежа варяжских дворцовых стражников.

Варяжская дворцовая стража состояла на службе у византийских императоров ещё со времён Владимира Святого, впервые приславшего в Царьград отряд варяжских наёмников, как особый дар. Варяги во все времена славились безудержной храбростью, выносливостью и силой.

Со временем именно варяги стали главной опорой трона ромейских василевсов. В лучшие времена варяжская дружина в Царьграде насчитывала до шести тысяч воинов. Ныне варягов возле трона ромейских владык было гораздо меньше, всего около двух тысяч. Ко времени правления Никифора Вотаниата в столице помимо варягов несли службу наёмные отряды из немцев и англосаксов.

Хэльмар был падок на вино и женщин. Выпив лишнего, Хэльмар отличался болтливостью и вспышками беспричинного гнева. Однажды, вернувшись из ночного караула, Хэльмар разбудил Олега и предложил ему попробовать винца, принесённого одной местной трактирщицей, на которую любвеобильный Хэльмар недавно положил глаз.

Олег, которого последнее время мучила бессонница, с готовностью согласился.

Наливая в бронзовые чаши тёмно-красное вино, Хэльмар описывал Олегу, сколь хороша в постели «грудастая Меланья».

– Неужели она приносит тебе вино прямо в караульную башню? – спросил Олег.

– Не совсем, – с усмешкой ответил Хэльмар. – Я спускаю сверху верёвку Меланье в том месте, где восточная стена образует угол, поднимаю её наверх. Ну а развлекаемся мы с ней, конечно, в караульной башне. А чего опасаться? Мои воины меня не выдадут, ведь все они – датчане, как и я. Они добровольно последовали за мной на Родос.

Хлебнув вина из чаши, Хэльмар принялся рассказывать, как он пострадал из-за зависти к нему главного военачальника варяжской стражи – Намбита. Намбит был родом из Швеции.

– Хотя какой к чёрту Намбит свей[116], ведь его мать была немкой! – ворчал Хэльмар, жуя солёные оливки. – Этот полунемец сместил меня из сотников в простые воины за то, что я во время состязаний в присутствии этериарха[117] трижды поразил цель топором, дротиком и стрелой, получив в награду золотое ожерелье с изумрудом. Намбит так разволновался, что лишь один раз точно метнул копьё, а его стрелы всё время летели мимо цели.

Хэльмар невольно рассмеялся, вспомнив сконфуженное лицо своего недруга.

– Увидев награду в моих руках, Намбит едва не лопнул от обиды и зависти. Он смотрел на меня такими глазами, словно я отнял у него самое дорогое. Мне бы промолчать в тот момент, но я не сдержался и ляпнул, подмигнув Намбиту, мол, ничего не поделаешь: лучшим достаётся лучшее! Потом был пир, на котором я сидел рядом с этериархом, хотя прежде это место всегда занимал Намбит. С того дня всё и началось…

Хэльмар опрокинул в рот очередную чашу с вином.

Из дальнейшего его рассказа следовало, что Намбит стал постоянно придираться к нему, налагать на него незаслуженные наказания. Иногда дело доходило до перебранок и драк между ними. В кулачных потасовках Хэльмар неизменно брал верх, поскольку он был значительно моложе и ловчее Намбита. Дабы поддержать свой пошатнувшийся авторитет, Намбит после очередной ссоры разжаловал Хэльмара из сотников в простые воины.

За Хэльмара вступились многие варяжские воины. Они стали предлагать Намбиту решить спор с Хэльмаром в честном поединке, по обычаю предков. Хитрец Намбит сделал вид, что согласен на поединок, а сам донёс императору и этериарху о том, будто бы Хэльмар и его земляки-даны замыслили мятеж. Подлый поступок Намбита стал известен Хэльмару. В ярости Хэльмар бросился на Намбита с мечом и наверняка убил бы его, если бы вовремя не вмешались другие варяги. Свара, случившаяся в помещении дворцовой стражи, перекинулась в соседние залы Большого Палатия. Лишь появление этериарха во главе большого отряда равдухов[118] прекратило ожесточённую стычку среди варягов. Убитых среди них не было, но раненых оказалось много. Ранен был и Намбит.

Суд императора был скор и суров: Хэльмара и его друзей-данов отправили в ссылку на остров Родос. Всё это случилось за три месяца до появления Олега в Царьграде.

В небольшой дружине Хэльмара особо выделялись три воина. Одного звали Хальфдан. За неимоверную физическую силу он имел прозвище Медведь. При этом рвущий цепи и разгибающий подковы Хальфдан на вид не обладал мощной мускулатурой и в плечах он был не шире Хэльмара. Воин по имени Гутрум был сыном купца. В ранней юности посетив многие страны, Гутрум хорошо изучил около дюжины различных наречий, чем неимоверно удивлял своих грубоватых приятелей, с трудом освоивших греческий язык. Третьему воину было всего двадцать лет. Звали его Эйнар. У него был дар сочинять изумительные по своей мелодичности песни. Эти песни Эйнар сам и исполнял во время застолий, подыгрывая себе на лютне, подаренной ему любимой девушкой, которая ждала его в далёком городе датских королей – Роскилле.

Воины-даны прониклись к Олегу особым почтением, узнав, что он доводится племянником их королеве Елизавете, дочери Ярослава Мудрого.

Олег имел возможность выходить за стены цитадели, гулять по городу, посещать местный рынок и портовые харчевни. Даны, всюду неотступно сопровождавшие Олега, служили ему скорее свитой, нежели стражей.

Ксенон смотрел на это сквозь пальцы. Он видел, что пленник прекрасно ладит с варягами. Прознав про родство Олега с датской королевой, Ксенон стал приглашать Хэльмара вместе с Олегом к себе в гости на полуденные трапезы, где частенько бывали местные вельможи с жёнами и богатые заезжие купцы.

Олег досадовал на то, что за всё время его пребывания на Родосе он до сих пор не повстречал здесь ни одного купца с Руси. Ксенон говорил Олегу, что русские купцы уже давно не заходят в эту часть Эгейского моря.

– С тех пор как мавры захватили Египет, а сельджуки прибрали к рукам приморскую Азию, даже греческие купцы не имеют торговли ни на Крите, ни на Кипре, ни на Родосе, – молвил Ксенон.

Олег и сам видел, что жители Родоса постоянно пребывают в тревоге из-за слухов, приходящих с азиатского побережья. Остров от материка был отделён всего пятнадцатью верстами. В недалёком прошлом сельджуки несколько раз пытались переправиться на Родос. Быстроходные суда мавров то и дело шныряли возле берегов Родоса в поисках лёгкой добычи. Высаживаясь на берег, мавры прежде всего охотились за женщинами и детьми, чтобы продать их в рабство.

Здесь, на Родосе, Олег словно угодил в другой мир, где не бывает зимней стужи, такой как на Руси, а в летнюю пору солнечная погода преобладает над дождливыми и пасмурными днями. Здешние люди, горожане и земледельцы, были всегда в работе от зари до зари в своих ремесленных мастерских, на полях и виноградниках. Если же здесь случался праздник, то всех людей охватывало такое веселье, какого Олегу не приходилось видеть на Руси и в Тмутаракани. В здешних песнях, шутках и пантомимах было немало грубого и непристойного, тем не менее никому из местных жителей это не резало слух и не оскорбляло взгляд. Всякая непристойность местных шутливых песенок имела подспудный смысл, уходя корнями в глубь веков. В далёкие-далёкие времена на этой благословенной земле обитали прекрасные эллины, возводившие беломраморные храмы, полные изящной гармонии и солнечного света.

Развалины древних языческих храмов встречались на Родосе повсюду: и в городе, и за городскими стенами. От каких-то святилищ безжалостное время не оставило ничего, кроме каменного фундамента и нескольких колонн. Какие-то святилища имели в сохранности стены, утратив кровлю и колонны перед входом.

Один такой храм находился совсем недалеко за городской стеной, возвышаясь на холме в платановой роще. Олег любил совершать пешие прогулки к этому храму. Он разглядел его среди деревьев с караульной башни цитадели. Издали храм казался практически целым, но вблизи эта иллюзия исчезала. Прочный остов большого здания, сложенный из сероватых известняковых блоков, хранил на себе следы разрушений по вине неумолимой природы и ещё более неумолимых войн.

От случившихся здесь в прошлом землетрясений на стенах храма обозначились глубокие трещины. Ветры и дожди раскрошили облицовочный мрамор, куски которого валялись повсюду. Движения воздушных масс до такой степени выветрили колонны, поддерживавшие горизонтальную каменную балку над входом, что от их монолитной стройности не осталось и следа. Было видно, что все колонны состоят из поставленных друг на друга мраморных круглых барабанов, прорезанных по внешней поверхности продольными желобками.

«Вот так же и люди… – размышлял Олег, касаясь пальцами шероховатой поверхности колонн. – Внешне многие вроде бы без изъянов, но приглядись повнимательнее – и увидишь у кого-то раннюю седину, у кого-то ранние морщины на лице, у кого-то шрамы на руках…»

Олег медленно вошёл в храм.

Сзади раздался предостерегающий голос Хальфдана:

– Будь осторожен, князь. Тут кругом змеи!

Это было не лишнее предостережение. На Родосе, действительно, было множество ядовитых змей. Местные земледельцы были вынуждены даже в летнюю жару ходить в сапогах из толстой воловьей кожи.

Зная о змеях, Олег, отправляясь на очередную прогулку, вооружился длинной палкой. Внутри храма он увидел среди камней разрушенного постамента позеленевшую от времени бронзовую статую языческого бога. Статуя лежала на боку. Отлитый из бронзы бог был безупречно красив и столь же безупречно сложён. На его лице застыло выражение царственного величия. Даже поверженный наземь, этот эллинский бог являл собой красоту и силу!

Олег попытался поднять статую, но не смог сдвинуть её с места. Выйдя из храма, Олег окликнул данов, сидевших в тени платана на обломках каменных плит.

С помощью своих спутников Олегу удалось установить статую в вертикальном положении. Для большей устойчивости даны подпёрли ноги статуи большими камнями.

– Это Аполлон, языческий бог света, – сказал Олег, любуясь статуей. – Он очень красив, не правда ли?

Даны согласились с Олегом.

– Почему Аполлон держит лук в руке? – спросил юный Эйнар. – Может, Аполлон также покровитель охотников или воинов?

– Аполлон – солнечный бог, – пояснил Олег. – Его стрелы есть олицетворение солнечных лучей. Древние греки объясняли внезапную смерть человека тем, что будто бы Аполлон поразил его своей стрелой. Ещё Аполлон выступал покровителем певцов и музыкантов.

Один из данов слегка подтолкнул Эйнара в бок, шутливо заметив:

– Ну вот, Эйнар, имелся у тебя один покровитель – Хэльмар. А теперь будет два.

Стоявший в стороне от всех Хальфдан вдруг промолвил:

– Коль это и впрямь языческий бог, тогда почему он голый? Бог не может быть нищим, которому нечем прикрыть свою наготу, кроме как фиговым листом!

Даны посмотрели на Олега, ожидая, что он скажет на это.

– Для древних эллинов красота обнажённого тела была сродни душевному благородству человека, – задумчиво сказал Олег. – В те далёкие времена люди служили и поклонялись прекрасному, находя это прекрасное в окружающей их природе, в своих соплеменниках и, конечно же, в богах.

Сказанное Олегом не произвело должного впечатления на Хальфдана.

– Если этому Аполлону приделать усы и бороду да приодеть его, тогда он, пожалуй, станет походить на Иисуса Христа, – с усмешкой заметил он.

– Где ты видел Иисуса с луком в руках? – проронил рыжебородый Виглеф, обращаясь к Хальфдану.

Хальфдан промолчал в ответ.

– Нет, этот языческий бог не похож на Иисуса, – проговорил Эйнар. – На лице у Иисуса видна печать перенесённых страданий, а этому языческому богу, похоже, были чужды всяческие страдания.

Олег бросил на Эйнара внимательный взгляд, поражённый его проницательностью и глубиной мысли.

Поначалу этот день не предвещал ничего особенного. С раннего утра Олег отправился на рыбалку вместе с Хэльмаром и ещё пятью данами. Они взяли лодку у знакомого местного рыбака и вышли в море там, где низкая песчаная коса образовывала нечто вроде лагуны.

Синева небес сливалась у горизонта с морской синевой. Вольный ветер гнал к берегу небольшие волны.

Лодка покачивалась на волнах, это навевало разнеживающую дрёму. Даны беззвучно посмеивались, глядя на Олега, развалившегося на носу судёнышка, позабывшего про удочку с наживкой и про всё на свете.

Неожиданно остроглазый Эйнар встревоженно указал рукой в даль.

Там, над морской гладью, возникла гряда белых облаков, которые постепенно обретали чёткость и форму, превратившись в паруса кораблей.

– Кого это несёт нелёгкая? – проворчал Хэльмар.

Он приказал Гутруму и Хальфдану грести к берегу.

Очнувшийся от дрёмы Олег привстал и, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, стал рассматривать далёкие силуэты приближающихся кораблей. Их было не меньше десятка, они шли вереницей друг за другом. На переднем корабле ярко вспыхивал на солнце обитый медью таран, а на корме развевалось знамя, прикреплённое к длинному древку.

– Это ромейские корабли, – сказал Эйнар, разглядевший на красном полотнище знамени изображение золотого двуглавого орла.

Хальфдан и Гутрум враз стали медленнее работать вёслами.

Виглеф и вовсе предложил продолжить рыбачить, мол, чего опасаться?

– Гребите, гребите! – поторопил гребцов Хэльмар. – Кто знает, зачем сюда идут ромейские корабли? Может, намечается поход на сельджуков, а может, это по его душу. – Хэльмар кивком головы указал на Олега.

Даны мигом всё поняли.

– Ты хочешь спрятать Олега, так? – сказал Эйнар, глядя в глаза Хэльмару. – А ромеям скажешь, что он сбежал. Верно? Но в таком случае виновным останется Ксенон, а ему это не понравится.

– С Ксеноном я договорюсь! – отмахнулся Хэльмар.

Лодка с данами и Олегом вернулась в торговую гавань Родоса, опередив суда ромеев почти на полчаса.

Опасения Хэльмара оказались напрасными. Вскоре выяснилось, что корабли пришли из столицы и доставили на Родос двести христиан – мужчин, женщин и детей, спасшихся от сельджуков после недавнего падения Никомедии. Этот большой город до недавнего времени являлся столицей богатой азиатской провинции ромеев – Вифинии.

Сельджуки завоевали Вифинию ещё три года тому назад. И вот ныне они овладели и Никомедией, расположенной на берегу Мраморного моря.

Кораблями ромеев, прибывшими на Родос, командовал сам друнгарий флота[119] Дамаст Музалон.

С Ксеноном Дамаста Музалона связывала давняя дружба. По этой причине он привёз на Родос тех никомедийцев, которые не пожелали обосноваться в душном и шумном Константинополе, куда и без того сбежалось множество христиан из Малой Азии. Сам Дамаст Музалон был родом из Никомедии, поэтому ему была небезразлична судьба его земляков, разом лишившихся жилья и всего имущества.

Ксенон разместил никомедийцев на постоялых дворах и в пустующих старых казармах близ западной городской стены. Для наиболее знатных беженцев были отведены дома в лучшей части города. Дамаст Музалон со своей семьёй поселился в доме Ксенона.

Вечером этого же дня на званом ужине в гостях у Ксенона собрались его друзья и родственники, также были приглашены Хэльмар, Олег и Эйнар.

Застолье получилось невесёлым. Пирующие поминали добрым словом христиан, павших в неравной битве с сельджуками при защите Никомедии.

Женщины пришли в траурных платьях, столь же неброско были одеты и мужчины. В самом начале трапезы местный епископ сотворил краткую молитву во упокоение душ христиан, завершивших свой земной путь под вражескими мечами и копьями.

Перед самым пиром Ксенон познакомил Дамаста Музалона с Олегом, при этом заметив, что на этого знатного пленника имеет определённые виды император Никифор Вотаниат. В ответ на это Дамаст Музалон произнёс фразу, которая озадачила Олега и явно смутила Ксенона.

– Я полагаю, – заявил флотоводец, – Олег не совершит ошибку, если не станет служить вчерашнему императору, а предпочтёт служить императору завтрашнему.

Сидя за столом рядом с Хэльмаром и Эйнаром, Олег обдумывал сказанное Дамастом Музалоном, ибо это было сказано им явно неспроста. Олег то и дело поглядывал на соседний стол, за которым расположились Ксенон, Дамаст Музалон и их жёны. Разгорячённый вином Дамаст Музалон весьма резко отзывался о Никифоре Вотаниате, который, по его мнению, намеренно ослабил гарнизон Никомедии. Никифор Вотаниат не стремится защищать азиатские владения Византии от полчищ сельджуков, говорил Дамаст Музалон, поскольку он больше дорожит европейскими провинциями империи.

– Никифор Вотаниат считает, что сицилийские норманны опаснее сельджуков, ибо у норманнов есть флот, а у сельджуков флота нет, – горячился Дамаст Музалон. – Этот горе-василевс надеется, что море остановит сельджуков. Он полагает, что главной целью сельджуков есть города Никея и Никомедия, с захватом которых они прекратят войну с нами. Это же бред! Сельджуки будут продолжать воевать с империей, ведь теперь от Константинополя их отделяет лишь пролив Босфор.

Действительно, пока у сельджуков нет боевых кораблей. Но пройдёт время, и у них появится собственный военный флот. Такое уже было триста лет тому назад во время нашествия арабов. Тогда наши предки недооценили арабов, полагая, что эти кочевники не смогут перейти с коней на корабли из-за боязни моря. Этот просчёт дорого обошёлся ромеям! Арабский флот дважды осаждал Константинополь с моря. Ромеев спасло владение негасимым огнём, которым были сожжены суда арабов.

Кто-то из гостей заметил, что и поныне секретом изготовления негасимого огня владеют только ромеи. И какой бы огромный флот ни создали сельджуки, он всё равно будет сожжён!

– Вот и Никифор Вотаниат уповает на греческий огонь, – мрачно усмехнулся Дамаст Музалон. – А по мне, лучше бить сельджуков на суше и не подпускать их к морю!

– Мне кажется, друзья, что Никифора Вотаниата больше занимает не война, а прелести василиссы, – с улыбкой вставил Ксенон. – Согласитесь, после грязных войсковых потаскух делить ложе с красавицей царского рода – это воистину сон, ставший явью.

Мужчины оживлённо загалдели, дополняя замечание Ксенона недвусмысленными репликами. Кто-то со смехом обронил, что старик-василевс наверняка ублажает в постели императрицу языком, но никак не своим мужским детородным органом. Преклонный возраст Никифора Вотаниата частенько становился объектом язвительных шуток в среде знатных ромеев.

– Скорее всего, у нашей царствующей четы всё заканчивается поцелуями и робкими объятиями, – высказался подвыпивший Дамаст Музалон. – Вряд ли красавица Мария допускает к своему телу этого грубого мужлана, рыгающего, как верблюд!

Дамаст Музалон хотел сказать что-то ещё, но вдруг прикусил язык.

В трапезной появилась невысокая молодая женщина в сером длинном платье без рукавов. Такие платья были в моде у местных знатных женщин в жаркое время года. Голову незнакомки укрывала тончайшая накидка, прикреплённая к волосам серебряными заколками. Женщина села за стол рядом с супругой Дамаста Музалона. При этом флотоводцу пришлось слегка отодвинуть свой стул, чтобы опоздавшей гостье хватило места у него за столом.

Олег обратил внимание, что незнакомка внешне очень похожа на Дамаста Музалона. У неё был такой же небольшой прямой нос, такой же чувственный росчерк губ, такой же изгиб бровей. Она выглядела серьёзной и задумчивой. Придвинув к себе что-то из яств, незнакомка приступила к трапезе, перекидываясь репликами с женой Дамаста Музалона.

Олег напряг слух и расслышал посреди шума, царящего в пиршественном зале, что Дамаст Музалон, обращаясь к пришедшей гостье, называет её сестрой. А его жена называет свою новую соседку за столом только по имени – Феофанией.

Пиршество тянулось долго. Гости провозглашали здравицы в честь Дамаста Музалона и других ромейских военачальников, сторонников непримиримой войны с сельджуками. Поднимались чаши и в память о соратниках Дамаста Музалона, сложивших голову в битвах. Бесшумно сновали слуги, меняя блюда на столах и унося объедки. Иногда кому-то из гостей делалось дурно после вина, выпитого без меры. Этого вельможу слуги торопливо и осторожно выводили из помещения на свежий воздух. За перегородкой играла музыка: флейты и какие-то струнные инструменты. Звучали исключительно греческие мотивы.

Вот сумерки тёплой южной ночи заполнили пиршественный зал, слугами были зажжены масляные светильники на высоких подставках. Колеблющиеся от дуновений ветерка оранжевые язычки пламени создавали игру света и тени, расцвечивая яркими бликами ячейки толстых разноцветных стёкол в узких, закруглённых кверху окнах просторного помещения. В распахнутые настежь двери проникали запахи и шелест листвы из прилегающего к дому парка.

Наконец гости насытились и напились.

Ксенон попросил Эйнара исполнить какую-нибудь из своих песен, подходящую для настоящего момента. Эйнар запел грустную песню под названием «Хемланден», что в переводе с датского означало «Родная земля». В голосе молодого песнетворца, оторванного от отчего края и от любимой девушки, слились воедино тоска и грусть, которые напитали мотив и слова этой песни потрясающей проникновенностью.

Все гости, находившиеся в зале, невольно притихли, очарованные пением Эйнара. Никто, кроме Хэльмара, не понимал содержание песни из-за незнания датского языка, но всем был понятен её высокий смысл. Певец в словах песни изливал свою тоску по родине. Олег прежде уже слышал эту песню, поскольку Хэльмар частенько просил Эйнара спеть её. Однако и Олег с трудом сдержал подступившие слёзы. Ведь и он мыкается на чужбине, страдая душой, когда видит во сне родные русские лица и далёкий Чернигов.

Из никомедийцев, присутствующих на пиру, многие плакали, словно заново переживая и осознавая тяжёлый момент утраты родного города. Олег заметил слёзы и на лице Феофании. Она была всё так же серьёзна и задумчива, лишь слёзы, катившиеся по щекам, выдавали её внутреннее волнение. Олег не мог оторвать глаз от прекрасного лица Феофании. Она же смотрела на поющего Эйнара, который подыгрывал себе на лютне. Взгляд Феофании был полон печали и скорби.

Наконец песня смолкла. Сидящие за столами мужчины и женщины пребывали в каком-то оцепенении, заворожённые и потрясённые. Струны смолкли, но высокая печаль продолжала царить в зале. Эта печаль сковала людям уста, растревожила их сердца и исторгла слёзы из глаз: такова была волшебная сила песни!

Наконец всеобщее оцепенение прошло, знатные матроны и вельможи со всех сторон устремились к Эйнару, который мигом оказался в центре внимания. Эйнара одаривали золотыми монетами, ему говорили похвальные слова в превосходных степенях, на которые так богат греческий язык. Женщины целовали Эйнара, не стесняясь мужей и братьев, желая выразить своё восхищение его столь проникновенным пением. Из женских уст слетали похвальные эпитеты в адрес Эйнара.

Его называли любимцем муз, новым Орфеем, «сладкозвучным соловьём»…

Подошла к Эйнару и Феофания. Она сняла с шеи золотую цепочку с кулоном из оникса, на котором было искусно вырезано изображение крылатого коня.

– Это Пегас, олицетворяющий духовную сущность любого поэта, певца и музыканта, их творческий порыв. – Феофания протянула цепочку с кулоном Эйнару. – Пусть этот камень с Пегасом помогает тебе, друг мой, и впредь создавать столь прекрасные песни.

Домой Хэльмар и Эйнар возвращались совершенно пьяными. Олегу приходилось направлять их путь, иначе они забрели бы не туда, куда нужно. Если Хэльмар был пьян от вина, то Эйнар был опьянён скорее восторженным признанием его песенного дара. Шагая по тёмным пустынным улицам Родоса и опираясь на плечо Олега, Эйнар разглагольствовал о красоте Феофании, о её душевной чуткости, о её понимании высокой поэзии…

– Даю голову на отсечение, друг Эйнар, более всего этих знатных матрон восхитил ты сам, а не твоя песня, – промычал пьяный Хэльмар. – Ещё бы, такой красавчик! Просто ангел во плоти! Ты пробудил похоть в этих слезливых матронах, Эйнар. Любая из них готова прыгнуть к тебе в постель, так что не теряйся, дружок.

Эйнар сердито заявил Хэльмару, что не желает слушать такую похабщину из его уст.

– Я видел глаза этих прекрасных женщин, в них не было вожделения, – молвил Эйнар с пылким возмущением. – Я чувствовал на себе их благодарные поцелуи, в них не было похоти.

– Ты наивен, Эйнар, – ворчливо отозвался Хэльмар. – Ты ещё многого не понимаешь в жизни. А в женщинах, дружок, ты и вовсе не разбираешься.

Олег не вникал в эти словесные препирательства между Эйнаром и Хэльмаром, отыскивая дорогу к дому в лабиринте улиц, затенённых помимо ночного мрака ещё и густыми кронами деревьев, нависающих сверху. Мысли Олега были о Феофании.

Церковь Богородицы в Никефории, предместье Родоса, привлекла внимание Олега тем, что своим куполом и архитектурными пропорциями этот храм очень походил на Спасо-Преображенский собор в Чернигове. Даже внутреннее убранство храма отчасти было схожим с внутренними помещениями черниговского собора. Вот только настенные росписи в церкви Богородицы разительно отличались от фресок собора в Чернигове. На стенах Спасо-Преображенского храма был изображён земной путь Иисуса Христа от Его крещения в реке Иордан до восхождения на Голгофу. На росписях же в Богородицкой церкви была изображена жизнь Матери Иисуса – Девы Марии.

Настоятель церкви Богородицы преподобный Аарон приметил русского князя, который часто посещал его храм один или в сопровождении воинов-данов. Аарон свёл знакомство с Олегом и постепенно узнал почти все события из его жизни. Узы взаимной симпатии незаметно связали Олега и Аарона. Порой они уходили на задний двор и там, сидя на скамье в тени лавровых деревьев, вели долгие задушевные беседы.

Так было и в этот день, но с одним лишь исключением: на этот раз Аарон и Олег решили прогуляться до часовни Святой Екатерины, которая находилась на холме в трёх сотнях шагов от церкви Богородицы. Холм с часовней и окружавшая её платановая роща входили в храмовый участок, обнесённый невысокой, но прочной стеной из больших валунов, скреплённых глиной.

Дорожка, выложенная обломками мраморных плит, вела вверх по склону холма. Аарон и Олег шли медленным шагом, ведя неторопливую беседу. Вернее, говорил Аарон. Сегодня он надумал поведать Олегу историю своей жизни. Оказывается, до посвящения в монашеский сан Аарон долгое время служил секретарём в канцелярии эпарха. Потом Аарон вступил в войско, предводительствуя сотней всадников. Звали его тогда Панфилом. Частые ранения и столь же частые смены василевсов на троне империи оборачивались для Панфила всевозможными напастями. Один из василевсов ценил Панфила, но тем не менее отнял у него жену. Другой преследовал Панфила за преданность своему предшественнику. Третий приблизил Панфила к себе, однако поручал ему самые грязные дела. В конце концов Панфил не выдержал и постригся в монахи. Он получил новое имя Аарон и со временем дослужился до настоятеля храма.

– Это не предел моих устремлений, друг мой, – молвил Аарон Олегу. Они стояли на вершине холма, с которого открывался чарующий вид на море и на гряду зелёных островов вдалеке. – Со временем я стану епископом, а может, и митрополитом. Кто знает, возможно, патриарх прикажет мне возглавить митрополию на Руси.

С этими словами Аарон хитро подмигнул Олегу. Тот лишь молча улыбнулся. Получается, что и священническая ряса не смиряет честолюбие в этом человеке.

Олег и Аарон задержались у входа в часовню, любуясь видом далёкой морской глади. Аарон продолжал развивать свою мысль, говоря, что лишь духовное звание даёт возможность человеку незаурядному полностью проявить свои способности. Ведь священники всех рангов подчиняются патриарху, но не василевсу. В патриархи, в отличие от василевсов, никогда не проходят люди с недалёким умом, вроде нынешнего василевса Никифора Вотаниата.

– Вот ты, князь, испытал на себе несправедливость со стороны великого киевского князя, во вражде с которым ты потерял двух родных братьев и одного двоюродного, – продолжил Аарон. – Благодаря козням всё того же великого князя ты оказался в плену. Теперь у тебя нет ни родины, ни власти, ни свободы. Никифор Вотаниат может пощадить тебя, но может и не пощадить. Поэтому, князь, я предлагаю тебе, пока не поздно, отрекись от мирской суеты и постригись в монахи. Я помогу тебе в этом. Служение Господу очистит тебя от всего греховного, князь. По прошествии времени ты сможешь, как и я, стать настоятелем храма. К тебе пойдут люди со своими чаяниями и печалями. Ты станешь посредником между прихожанами и Богом, станешь в какой-то мере властителем душ заблудших и отчаявшихся людей. Слово Божие есть высшая и самая праведная власть в мире, поверь мне. Богу внимают с почтением не только простолюдины, но и короли.

– Ты призываешь меня отречься от жизни, в которой я существовал не всегда праведно, зато был воином и властителем, – сказал Олег, глядя на своего собеседника. – Ты прав, ныне я низвергнут подлостью и предательством в униженное состояние, но это не значит, что я упал духом. Рано или поздно я вырвусь на свободу. Жажда мести живёт во мне и греет мою душу. Я верю, что, даже если Господь отвернётся от меня, всё задуманное мной обязательно свершится. Я и без помощи Бога пройду свой жизненный путь, как бы тернист он ни был.

– Я не понимаю твоего упорства, князь, – вздохнул Аарон. – Ты похож на пловца, угодившего в стремнину бурной реки. Как бы ни была сильна твоя воля, однако довлеющий над тобой рок всё едино сильнее тебя. Неразумно отталкивать руку помощи от Господа, протянутую тебе через моё посредство. Вспомни, сколько горести принесла тебе княжеская власть! Сколько раз ты смотрел в глаза смерти, будучи облечённым ею. Что завидного для тебя в этой власти? Чем она манит тебя, князь? Уж не сонмом ли опасностей, преследующих всякого властителя? Неужели пережитое ничему тебя не научило, друг мой?

Вопросы Аарона прозвучали с тем пылким чувством, с каким обычно к пастве обращается священник, уверенный в своей незыблемой правоте.

Поскольку Олег хранил молчание, Аарон продолжил:

– Вдумайся, князь. Ведь есть иная власть, не менее могущественная, чем венец правителя, и при этом более безопасная. Неужели тебе не хочется, чтобы пред тобой склоняли голову простолюдины и знать, в том числе и великий князь киевский? Неужели тебя не прельщает великолепие, каким окружены церковные иерархи?

– Зависть не красит любого смертного, а князя тем паче, – ответил Олег. – Я постараюсь, друг Аарон, объяснить тебе своё нежелание следовать твоему совету. Ты прав, у митрополита больше почёта, чем у самого великого князя. А ещё есть власть золота, коей поклоняются торговцы всех мастей, иные из них будут побогаче князей. Видел я хоромы богатых купцов в Тмутаракани, таким теремам и король германский позавидовать может. Здесь, на Родосе, многие греческие купцы живут как короли! Так что же, мне теперь купцам завидовать по причине моей нынешней бедности?

Аарон молчал, слушая неторопливую речь Олега.

– Поведаю я тебе, друже, одну притчу, – молвил Олег. – Два года тому назад бежал я с разбитым воинством своим к половцам в Степь. Мне пришлось задержаться в Путивле, дабы достойным образом похоронить своего двоюродного брата Бориса. Путивльский старик-каменотёс в перерывах между работой над каменным склепом и рассказал мне сию притчу. – Олег слегка тряхнул волосами и продолжил: – Жил-был некий каменотёс, которому вдруг надоела его изнурительная работа – вырубать из горы камни под палящими лучами солнца.

«Как это утомительно – тесать камень под жарким солнцем! – сказал он себе. – Я бы хотел оказаться на его месте высоко в небе!»

Неожиданно случилось так, что его просьба была чудесным образом исполнена и он стал солнцем.

Довольный, он начал посылать вниз свои лучи, но вскоре заметил, что они отражаются от облаков.

«Что за радость быть солнцем, если облако может остановить мои лучи?» – воскликнул он.

Вновь чудесным образом он превратился в облако и стал летать по всему свету, проливаться на землю дождём, но затем был развеян ветром.

«Значит, ветер может рассеивать облака. Должно быть, ветер – самая могучая природная стихия! Так, я хочу быть ветром!» – И он стал ветром.

Он дул, налетал порывами, бушевал… Но однажды путь ему преградила высокая неприступная гора.

«Какой смысл быть ветром, если его может задержать какая-то гора?» – И он превратился в гору.

А спустя немного времени он почувствовал, что по нему бьют молотом – кто-то очень сильный пробивал себе путь сквозь гору.

Это был каменотёс.

Выслушав Олега, Аарон понимающе покивал головой. Теперь ему стал ясен жизненный принцип этого странного русского князя. И удивительное дело – после услышанного Аарон проникся к Олегу ещё бо́льшим уважением. Русы всегда удивляли Аарона то своей подкупающей наивностью, то невиданным мужеством, то непредсказуемостью поступков.

«Берегись, старик! – мысленно обратился Аарон к Никифору Вотаниату. – Ты держишь в клетке опасного зверя! Одно неверное движение, и этот зверь мигом растерзает тебя. Мы, ромеи, сильны хитростью и величием власти, но этот русский князь силён твёрдостью духа. И это делает его сильнее того, у кого он пребывает в неволе. Странно, но это так».

Спустя два дня Олег был приглашён в дом катепана, причём за ним прислали слугу с осёдланным конём. Это означало, что Олега желают видеть в гостях у катепана одного, без сопровождения кого-либо из данов.

– Не иначе, с тобой хочет серьёзно потолковать сам Дамаст Музалон, – сказал Хэльмар, многозначительно подмигнув Олегу. – Если ты с ним столкуешься, тогда тебе будет не страшен даже Никифор Вотаниат. Дамаст Музалон не даст тебя в обиду, князь. Родственники Дамаста Музалона имеют большое влияние в столице. Ссориться с именитым родом Музалонов Никифор Вотаниат не посмеет.

Настроенный на встречу с друнгарием флота, Олег отправился в дом катепана. Каково же было его удивление, когда вместо Ксенона и Дамаста Музалона он увидел перед собой прекрасную Феофанию. На ней было длинное платье из голубого шёлка, по которому шли узоры под цвет серебра. Платье струилось по гибкому телу знатной матроны волнистыми складками, подчёркивая её узкую талию и мягкую округлость бёдер. Обнажённые руки молодой женщины были унизаны серебряными браслетами, на шее у неё поблёскивала золотая цепочка. Подстриженные в знак траура рыжие волосы Феофании достигали её полуобнажённых плеч. Завитые густые локоны придавали бледному лицу Феофании некий ореол невинной прелести. Волосы были скреплены на лбу серебряной диадемой, которая придавала облику Феофании неотразимой царственности.

Прямой взгляд прекрасных глаз Феофании – не то голубых, не то серых – сковал Олега, едва он очутился наедине с той, о ком так часто вспоминал в последние дни.

– Извини, князь, за столь внезапное приглашение, – промолвила Феофания, приблизившись к Олегу. – Я случайно подслушала ваш разговор с преподобным Аароном. Вы с ним стояли у самого входа в часовню Святой Екатерины, а я находилась внутри. Я молилась, потом услышала ваши шаги и голоса. Меня поразила твоя притча, князь.

Феофания умолкла, борясь с волнением.

Олег взирал на Феофанию сверху вниз – сестра Дамаста Музалона ростом была ниже его плеча. Миниатюрность лишь добавляла Феофании очарования, а её негромкий голос действовал на Олега завораживающе.

– Что же было поразительного в той притче? – спросил Олег, не отрывая глаз от лица гречанки, такого близкого и прелестного.

Во внешности Феофании было что-то от величия и совершенства черт древних эллинских богинь. Это наполняло Олега трепетом, словно образ языческой богини каким-то чудом предстал перед ним в облике Феофании.

– Не Аарон, а каменотёс, случайно повстречавшийся тебе, и есть посланец судьбы, князь, – сказала Феофания, глядя в глаза Олегу. – Притча – это не поучение. Это скорее воплощённый в форме притчи смысл твоей жизни. Тот каменотёс оказался гораздо прозорливее Аарона, который служит отнюдь не Богу, а своему честолюбию. И ты честолюбив, князь. Но ты честнее и благороднее в своём честолюбии того же Аарона.

– Аарон в отличие от меня не был рождён князем, – заметил Олег. – Моё честолюбие наследственное. Если Аарону честолюбие помогло выбиться из низов в военачальники, то моё честолюбие не позволяет мне быть вторым там, где я могу и хочу быть первым.

– И тебя не пугают опасности при достижении цели, князь? – спросила Феофания.

– Токмо в опасности всякий князь может понять, чего он стоит, – ответил Олег.

– Прекрасные слова из уст настоящего воителя! – улыбнулась Феофания.

– Так говорил мой отец, которому я стараюсь подражать, – пояснил Олег.

– Я расспрашивала Ксенона про тебя, князь, и про твоего отца тоже, – продолжила Феофания. – Ты достоин своего родителя.

– Мне приятна твоя похвала, несравненная… – Олег невольно запнулся, почувствовав на своей руке прохладные нежные пальцы прекрасной гречанки.

В следующий миг какая-то неведомая сила подтолкнула Олега и Феофанию друг к другу, соединив их уста в долгом и страстном поцелуе. Всё случилось так неожиданно, что Олег и Феофания, разжав объятия, от обоюдного смущения не знали, что сказать и куда деть глаза.

– Ну вот, – смущённо пролепетала Феофания, – теперь, князь, у тебя будет повод думать, что я – развратная женщина.

Преклонив колено, Олег взял ладони Феофании и прижал их к своему пылающему лицу.

– Я постоянно думаю о тебе с тех пор, как впервые увидел тебя, – промолвил он. – Твой облик – услада для моих очей.

Феофания ничего не ответила на это. Олег почувствовал, что она, наклонившись, тихонько касается губами его волос на макушке головы.

Гнетущее состояние, похожее на заговор среди друзей и родственников Ксенона, постепенно сменилось радостным торжеством. Из Фракии пришло известие, что братья Исаак и Алексей Комнины подняли мятеж против Никифора Вотаниата, который, по их мнению, бездарно ведёт войну с сельджуками и норманнами. Корабли Дамаста Музалона, невзирая на зимние штормы, покинули родосскую гавань и устремились к Константинополю, куда мятежные братья вели присягнувшие им войска.

В ромейской империи опять назревала гражданская война. Однако противостояния не случилось: знать Константинополя охотно отреклась от Никифора Вотаниата в пользу Алексея Комнина, которого войско провозгласило императором.

Новый василевс столкнулся с ещё бо́льшими трудностями, нежели Никифор Вотаниат в своё время, отнявший трон у слабовольного Михаила Дуки. Казна империи была пуста. Войска, не получавшие жалованья на протяжении двух лет, разбегались, сдавая крепости врагам и обнажая границы. Тут и там объявлялись самозванцы на трон из бывших полководцев, опиравшихся на отряды наёмников и толпы дезертиров, жадных до грабежей. Государственный фиск[120] почти не работал, были нарушены торговля и снабжение столицы провиантом.

Алексей Комнин прежде всего обратился к восточным делам. Флот империи сосредоточился у азиатского побережья. В тёмное время суток с кораблей высаживались на сушу легковооружённые воины и повсеместно нападали на сельджуков, затем сразу же возвращались обратно на корабли. Всю весну продолжались вылазки ромеев с флота и стычки с азиатами, которые мало-помалу стали отступать из приморских областей вглубь страны.

Теперь ромеи высаживали в Азии не только лёгкую, но и тяжёлую пехоту и конницу, дабы захватывать в приморских областях крепости и города, оставленные сельджуками.

В связи с этим Ксенон объявил набор в войско по всему Родосу. Ему удалось призвать под свои знамёна около четырёх тысяч человек. Правда, большинство из них никогда не держали в руках оружие. Многие из новобранцев были выходцами из Азии, нашедшими пристанище на Родосе. Эти люди горели желанием отомстить сельджукам за свои утраты и страдания.

Кроме вновь набранных, плохо обученных воинов Ксенон имел и другое войско – небольшое, зато отлично вымуштрованное и вооружённое. В него входили пятьсот оплитов[121] с тяжёлым вооружением, столько же лучников и триста закованных в броню конников. Ещё в распоряжении Ксенона находилась городская стража, в том числе и наёмники-даны.

Каждый день жители Родоса могли наблюдать с городских стен и башен за тем, как опытные военачальники обучают новобранцев держать строй, совершать на ходу перестроения, отражать атаки конницы и быстро передвигаться в полном вооружении. Ежедневно с раннего утра и до вечера на равнине за городом гудели военные трубы и разносился по окрестным холмам боевой клич, смешиваясь с топотом копыт.

Наблюдая за военными приготовлениями ромеев, Олег подмечал всё то, чего не было в русских дружинах. Например, ромейская пехота, дабы ухудшить вражеским лучникам прицельную стрельбу, обычно садилась на землю, закрывшись щитами и подняв кверху копья. Русские же пешие ратники так никогда не делали, считая постыдным для себя склоняться в три погибели перед вражескими стрелами. К тому же щиты у русичей были большего размера и вполне закрывали стоящего воина почти целиком.

Олегу приглянулись специальные зубцы на ромейских мечах, с помощью которых воин при известной сноровке мог легко вырвать оружие из рук врага. Кроме прямых мечей, длинных и коротких, у ромеев имелись и слегка изогнутые мечи, тоже обоюдоострые в отличие от сельджукских сабель. Разглядывая захваченное у сельджуков оружие, их кольчуги и шлемы, Олег удивлялся тому, насколько вооружение здешних азиатов-язычников похоже на доспехи и оружие половцев.

«Может, это две ветви от одного могучего кочевого народа?» – размышлял Олег.

Олегу вдруг захотелось ратных подвигов, захотелось узнать, каковы в сече эти грозные сельджуки, коих ромеи никак не могут одолеть. Если изо дня в день вокруг идёт подготовка к войне, если у всех на устах разговоры лишь о том, что пора изгнать сельджуков из пределов империи, потому-то и в Олеге заговорила его ратная закалка. Не годится ему, христианину, оставаться в стороне от борьбы с общехристианским злом!

Олег обратился к Ксенону, чтобы тот зачислил его в ромейское войско, в один отряд с данами. Перед этим Олег поговорил с Феофанией, чтобы заручиться её поддержкой.

– Иного я и не ожидала от тебя, князь, – сказала Феофания, пообещав замолвить за него слово перед Ксеноном.

О близких отношениях между Олегом и Феофанией знали все в окружении Ксенона. Олег почти все вечера проводил вместе с красавицей-гречанкой.

Ксенон не только не стал противиться вступлению Олега в ромейское войско, но даже назначил его своим помощником. Отныне Олег стал стратопедархом[122]. Ксенон подарил Олегу красивый панцирь из металлических пластин, инкрустированный позолоченной медью, блестящий шлем, украшенный султаном из белого конского волоса, круглый щит, длинный узкий меч и роскошный пурпурный плащ с золотым узором в виде лавровых листьев.

Когда Олег предстал перед Феофанией в полном воинском облачении, та невольно ахнула от восхищения:

– Милый, ты – вылитый Георгий Победоносец!

На первом же военном совете Олег дал понять Ксенону и прочим ромейским военачальникам, что он прекрасно разбирается в военном деле. Олег столь разумно рассуждал о предстоящих схватках с сельджуками, словно он уже не раз сражался с ними.

На вопрос одного из таксиархов[123], откуда Олегу известна военная тактика сельджуков, если он впервые отправляется воевать с ними, князь ответил так:

– У нас на Руси тоже есть бедствие – набеги половцев из Степи. Я воевал с половцами с семнадцати лет, поэтому знаю не понаслышке, что такое степная конница. Слушая ваши рассказы о битвах с сельджуками, я невольно вспоминал половцев. У них такие же военные ухватки, как и у сельджуков.

Ксенон не препятствовал Олегу в подготовке войска к походу. Тот с головой окунулся в дело, словно изголодавшийся человек, дорвавшийся до пищи. Прежде всего Олег настоял на том, чтобы небольшие круглые щиты в ромейской тяжёлой пехоте были заменены на большие щиты овальной или прямоугольной формы, как у немецких ландскнехтов[124]. Немецких наёмников Олег видел на кораблях Дамаста Музалона, заходивших на Родос несколько месяцев тому назад.

Затем Олег вознамерился увеличить численность ромейской конницы, но столкнулся с обычной на Родосе проблемой: здесь не было сильных и рослых лошадей. Знатные ромейские юноши, служившие в коннице, покупали коней в Греции и на острове Эвбея, где разводили сильную породу лошадей под стать мощным коням западных рыцарей. Местные родосские лошадки были неприхотливы, но низкорослы. Они теряли всяческую резвость, когда на них навешивали защитные латы.

Тогда Олег посадил на родосских лошадок лучников, заставляя их метко стрелять в цель на полном скаку. Его задумка понравилась ромейским военачальникам, знавшим, что у сельджуков почти все лучники конные.

Постоянно пребывая в военном стане, Олег особенно сблизился с молодым военачальником по имени Малак, который командовал оплитами. Для своих тридцати лет Малак, который был родом из Адрианополя, имел большой военный опыт. Он вступил в войско ещё при императоре Романе Диогене, совершил немало походов, сражался и с венграми, и с болгарами за Дунаем, и с норманнами у берегов Адриатики, и с сельджуками в Малой Азии. В двадцать шесть лет Малак стал друнгарием[125], тогда он воевал в Азии под началом Никифора Вотаниата. В отличие от Ксенона и его друзей, Малак никогда не ругал Никифора Вотаниата. Наоборот, он восхищался его умением командовать войсками и чувствовать момент главного удара по врагу, неизменно приводивший к победе.

– В свите Никифора Вотаниата всегда были самые дерзкие и умелые военачальники, – рассказывал Малак Олегу. – Никифор Вотаниат предпочитал возвышать молодых воинов, доказавших свою храбрость, но при этом он требовал от них безусловной преданности ему. За это Никифора Вотаниата старались держать подальше от Константинополя: тамошняя знать его побаивалась. Не доверял ему и василевс Михаил Дука.

– Как оказалось, опасения Михаила Дуки были не напрасны, – заметил Олег. – Никифор Вотаниат всё-таки сверг его с трона.

Беседа проходила в шатре, куда Олег перебрался из крепости, чтобы постоянно находиться при войске.

– Я считаю, что Никифор Вотаниат напрасно ввязался в дворцовые дрязги, – сказал Малак. – У него был дар побеждать на войне, но для царской власти он совершенно не годился. Хотя свергнутый им Михаил Дука тоже не годился для управления империей. – Малак тяжело вздохнул. – Все беды нашего государства от того, что всякий берётся не за своё дело.

– По-твоему, Дамаст Музалон находится на своём месте? – спросил Олег.

– Этот занимается своим делом. – Малак покивал головой. – Что и говорить, флотоводец он отменный! В роду Музалонов в прошлом было много флотоводцев. Дед Дамаста наводил страху на норманнов и азиатов, он отвоевал у арабов остров Крит.

– Стало быть, в державе ромеев имеются люди, занимающиеся своим делом. – Олег налил в чаши вино из узкогорлого сосуда. – Давай, друже, выпьем за то, чтобы таких людей среди ромеев год от года становилось больше.

Последнюю ночь перед отплытием с Родоса Олег провёл в покоях Феофании. В эту ночь прекрасная гречанка была особенно нежна с ним.

В окна опочивальни глядела тёмная южная ночь.

В спальне горел огонёк масляного светильника. Этого тусклого света хватало, чтобы осветить лишь половину спального покоя. Широкое ложе у стены, на котором нежились двое влюблённых, пребывало в полумраке.

Умащённое ароматными притираниями нагое тело Феофании благоухало, словно роза после дождя. Олег просто опьянел и от этого чудесного аромата, и от прекрасной наготы обожаемой им женщины, и от сладостных мгновений обладания ею.

Отдыхая после бурных ласк, Олег признался Феофании:

– Я будто и не жил до встречи с тобой, несравненная моя. Лишь теперь я почувствовал и оценил истинную радость жизни.

– Но ведь ты – пленник, – шутливо подтрунила Феофания, приподнявшись на ложе и мягким движением руки убрав длинные непослушные локоны со своего лица. – Ты оказался на Родосе не по своей воле.

– Думаю, я очутился здесь по воле Господа, который всё видит и дарует каждому человеку то, чего он заслуживает, – проговорил Олег после краткого задумчивого молчания. – И я в плену не у слуг василевса, но у твоих чар, лада моя.

Последние слова Олег произнёс по-русски, поэтому Феофания пожелала узнать, что означает эта короткая русская фраза. Олег объяснил гречанке, что означает слово «лада».

Феофания попросила Олега припомнить ещё несколько ласкательных эпитетов из русского языка. Она вслушивалась в произношение Олега и пыталась повторять русские слова, удивляясь богатству и разнообразию чуждого ей славянского наречия.

– Греки считают себя знатоками любовной поэзии с самых древних времён, но нашим корифеям будет трудно соперничать со стихотворцами с Руси, если такие появятся со временем. Русский язык гораздо богаче греческого! – сделала вывод Феофания, имевшая ко всякому делу серьёзный подход.

– Откровенно говоря, мне больше хочется рассуждать о совершенстве вот этих ног, нежели о чём-то ином, – с улыбкой произнёс Олег, целуя колени Феофании.

Феофания поощряла его молчаливой ласковой улыбкой и тёплым взглядом любящих глаз.

Увлёкшись, Олег принялся покрывать поцелуями бёдра любимой женщины, её талию, грудь и плечи. При этом он называл по-русски каждую часть женского тела, произнося эти слова ласково. Феофания то и дело переспрашивала Олега, стараясь запомнить хоть какие-то из этих необычных русских слов. Даже названия интимных частей женского тела, по мнению Феофании, звучали по-русски совсем не грубо и не резали слух. В греческом языке мужские и женские половые органы упоминались обычно в ругательствах. В русском языке эти же слова показались Феофании сотканными из прекрасных чистых звуков.

Олег очень удивился, когда Феофания попросила его произнести хотя бы одно русское ругательство, производное от названий мужских или женских органов. Покопавшись в памяти, Олег нашёл такое ругательство, производное от слова «блудница».

– Это замечательно, что русичи ругаются хуже греков, – подвела итог Феофания с самым серьёзным видом. – Вернее, русичи даже в ругательствах не опошляют гнусным смыслом чудо, подаренное людям Адамом и Евой.

Около тридцати больших и малых судов покинули гавань Родоса, едва солнце показалось над горизонтом.

Олег поднялся на флагманский дромон в числе последних. Ксенон ничего не сказал ему по этому поводу, понимая причину такой задержки.

Хэльмар шутливо бросил Олегу, стоявшему у борта отплывающего судна:

– Похоже, дружище, ты с трудом вырвался из сладостных объятий! Не так ли?

Олег взглянул на улыбающегося Хэльмара и обронил с видом человека, чьи мысли витают где-то далеко отсюда:

– Теперь я бессмертный, ибо сердце своё я оставил на Родосе.

– Главное, чтобы ты не оставил там свой разум. – Хэльмар похлопал Олега по плечу. – Судя по твоему утомлённому лицу, приятель, ночью тебе поспать не пришлось. Сочувствую и завидую тебе, князь.

К ним приблизился крепыш Хальфдан и заговорил с присущей ему простоватостью:

– Я всегда утверждал, что маленькие рыжеволосые женщины обладают особенной страстностью в постели. Я прав, князь?

Хэльмар незаметно сделал знак Хальфдану, чтобы тот придержал язык.

Однако Олег не рассердился и не обиделся на замечание Хальфдана.

– Не могу подтвердить твою правоту, друг Хальфдан, – сказал он. – Ты не поверишь, но мы с Феофанией, лёжа в постели, занимались… грамматикой. Оказывается, Феофании не нравятся греческие ругательства. Поэтому я приводил ей примеры русских ругательств для сравнения с греческими. Особенно Феофанию впечатлило вот такое русское ругательство…

Олег по-русски обругал Хальфдана.

Тот недоумевающе взирал на Олега, моргая светлыми ресницами. Вид у Хальфдана был самый глупый.

Хэльмар, полагая, что Олег таким способом ставит Хальфдана на место, громко расхохотался. Глядя на Хэльмара, не удержался от смеха и Олег. Наконец загоготал и Хальфдан, поняв, что друзья просто потешаются над ним.

Плавание было недолгим. Не прошло и трёх часов, как с передовых судов увидели впереди азиатский берег – белые скалы, обрамлённые густой зеленью деревьев. Особенно выделялись пальмы своими пышными кронами. Это был далеко выдававшийся в море полуостров Херсонес Родосский. Отсюда и с соседнего полуострова, находившегося севернее, сельджуки были изгнаны ромеями ещё весной. Ныне заканчивался июнь.

Воинам Ксенона надлежало восстановить разрушенную крепость в местечке Киноссема, затем выдвинуться вглубь приморской провинции Карии, чтобы очистить от сельджуков эти благодатные земли до самых отрогов Таврского горного хребта.

Об этом состоялся разговор между Ксеноном и начальником ромейского гарнизона в городе Элеунте, где родосское воинство выгрузилось с кораблей на берег. Сельджуки, покидая Элеунт, сожгли половину города и разрушили крепостные стены. Уцелевшие горожане и воины гарнизона, не жалея сил, под палящим солнцем восстанавливали стену и углубляли ров перед ней на случай нового вторжения врагов, которые, по слухам, находились где-то недалеко.

Ксенон повёл своё войско к Киноссеме по дороге, петлявшей среди одиноко торчавших на равнине горных утёсов, над которыми в безоблачном небе парили величавые орлы. Все селения, где побывали сельджуки, носили следы опустошения. Немногочисленные местные крестьяне при виде ромейского войска оставляли работу на полях и сбегались к дороге, чтобы вблизи увидеть силу, которая изгнала отсюда ненавистных сельджуков и на которую местным жителям предстояло уповать в будущем.

Крепость Киноссема, что в переводе с греческого означает Собачья Могила, была расположена в долине между горами и морем. Здесь пролегала единственная хорошая дорога, ведущая со стороны гор к морскому побережью. Сельджуки основательно разрушили крепость, с трудом отбив её у ромеев два года тому назад. По всей видимости, сельджуки не собирались надолго задерживаться в этой местности, где было мало пастбищ для коней, коров и овец. Сельджуки ушли вглубь Малой Азии, едва ромеи начали беспокоить их своими внезапными нападениями с моря.

Разбив лагерь на равнине и выставив дозорных на окрестных холмах, войско Ксенона принялось за работу. Сначала предстояло разобрать завалы из камней, которые грудами лежали повсюду: и внутри крепости, и снаружи. Всеми работами распоряжался чернобородый грек Посид, построивший за свою жизнь немало крепостей. В обязанности Посида входило следить за состоянием всех крепостных сооружений на Родосе и заниматься их починкой.

– Флот годится лишь для того, чтобы перевозить морем людей, лошадей и всевозможные грузы, – любил повторять Посид. – Флот не спасёт империю от нашествий азиатских кочевников. Только мощные крепости спасут державу ромеев от этого зла.

Олег с уважением относился к Посиду, видя, как под его умелым руководством развалины крепости постепенно обретают грозный вид неприступной цитадели. Причём Посид не просто восстанавливал укрепления по старому плану, он вносил в этот план изменения, дабы максимально затруднить врагу штурм крепости. Из-за этого у Ксенона с Посидом были постоянные разногласия. Ксенон стремился поскорее восстановить крепость, не заботясь особенно о её неприступности.

Ксенон хотел вести войско к отрогам Тавра, где, по слухам, сельджуки разбили свои летние становища.

– Надо уповать не на камни, а на войско, – говорил Ксенон Посиду. – Силу одолеет лишь сила! Крепостями от беды не загородишься.

В конце концов было решено разделить войско. Большую его часть Ксенон повёл в Карию, а пятьсот воинов, в основном новобранцев, оставил достраивать крепость. Главой этого отряда Ксенон назначил Олега.

Олег остался недоволен таким решением Ксенона.

Однако Ксенон был неумолим:

– Не забывай, князь, я за тебя в ответе перед василевсом. И перед Феофанией тоже.

Олег понял, что главной причиной такого решения Ксенона являлось его некое обязательство перед Феофанией. Возможно, Феофания даже попросила Ксенона держать Олега подальше от опасностей.

В первые дни после ухода Ксенона с войском в Карию Олег неистово подгонял своих воинов, желая поскорее достроить крепость. Но вскоре ему стало ясно, что на окончательную достройку крепости уйдёт целый месяц, а то и больше. Тогда Олег разом охладел ко всему, связанному с переноской камней, замешиванием скрепляющего раствора, рытьём траншей и рвов. Олег целыми днями слонялся по окрестным холмам, густо поросшим стройными кипарисами и колючим барбарисом. В укромных долинах между холмами тут и там прятались маленькие селения из двух-трёх крестьянских семей. Более крупные деревни лежали на берегу моря, там жили рыбаки и ловцы раковин.

Вскоре Олега везде и всюду узнавали и приветствовали местные жители. Олег был желанным гостем и у пастухов в горах, и у земледельцев на равнине, и у рыбаков в приморской низине. Людям было удивительно, что знатный военачальник, возглавляющий местный гарнизон, доступен и приветлив в общении с бедняками. А когда прошёл слух о том, что Олег родом с Руси, то почтение к нему лишь возросло. Местным жителям казалось, что далёкая православная Русь помогает ромеям в их борьбе с жестокими сельджуками.

Олег поражался благодатному климату, царившему на азиатском побережье. На здешней земле стремительно шли в рост пшеница и ячмень. Под щедрым южным солнцем наливались соком плоды на грушевых, персиковых и абрикосовых деревьях. Повсеместно в изобилии произрастали яблони, орешник, алыча и дикая слива. По склонам холмов тянулись виноградники. У местных жителей было столько вина, что они купали в вине коней и мулов – это было проверенное средство от лишая и власоеда.

Лошади и волы имелись только у зажиточных крестьян, зато ослов, коз и свиней имели в своём хозяйстве даже местные бедняки.

«Ежели здесь на каменистой почве селяне собирают столь щедрые урожаи, имеют в изобилии скот и плодовые деревья, то в каком тогда благоденствии живут ромейские смерды там, где климат ещё мягче», – мысленно дивился увиденному Олег.

Олегу казалось, что если и существует земной рай, то непременно где-то в Азии.

«Да, ромеи – избранный Богом народ, владеющий самыми благодатными землями на стыке Европы и Азии, – размышлял Олег. – Неудивительно, что соседи стремятся отнять у ромеев эти богатые земли и караванные пути. Что и говорить, здешняя землица обильно кровью полита и костьми засеяна после многих сражений и нашествий. И одному Богу ведомо, что ожидает этот благословенный край в будущем!»

Однажды утром в Киноссему примчался гонец из крепости, запиравшей проход на соседний северный полуостров – Херсонес Книдский. Гонец сообщил Олегу, что из-за реки Меандр пришло войско сельджуков, дабы отрезать пути отступления воинству Ксенона, которое уже выбило язычников из двух городов на Карийской равнине. Сельджуки разделили свои силы: одно их войско ушло в равнинную Карию, чтобы сразиться с войском Ксенона, другое двигается сюда, к приморским крепостям ромеев.

Олег собрал сотников на военный совет. Присутствовал на этом совещании и Посид. Он первым взял слово:

– Если отряд сельджуков невелик, тогда наша крепость выстоит. Но если варваров много и они пойдут на штурм со всех сторон, то наш удел будет печальным. Стены крепости выведены до нужного уровня, углублены и рвы перед ними. Однако башни ещё не достроены и ворота не укреплены как следует. Продовольственный запас у нас очень скуден, а воды в крепости нет вообще, поскольку приведены в негодность каменные цистерны, куда обычно возили воду из близлежащих колодцев.

Посид ещё долго перечислял недоделки и слабые места в обороне крепости. Наконец он сделал вывод:

– Запершись в крепости, наш отряд сможет выстоять дней десять даже при пятикратном перевесе врагов. Но к более длительной осаде наша крепость не готова.

– Вот и славно, – бодро заявил Олег. – Значит, встретим врага в открытом поле. А недостроенная крепость пусть будет приманкой.

Никто из сотников не посмел возразить Олегу, авторитет которого был для них неоспорим. Промолчал и Посид. Он просто не знал, что сказать на столь смелое заявление Олега.

«Если этот русич не сумасшедший, тогда Ксенон явно не в своём уме, коль поставил его во главе местного гарнизона!» – промелькнуло в голове у Посида.

Посид теперь сожалел о том, что прежде всего восстановил в крепости казарму, конюшню и различные подсобные помещения, лишь после этого приступив к восстановлению укреплений. Однако изменить уже было ничего нельзя, оставалось лишь продолжать начатые восстановительные работы.

Олег отправил своего гонца в город Элеунт, прося подмоги у начальника тамошнего гарнизона. Помощь пришла, но она насчитывала всего триста пеших воинов и семьдесят конников. Словно извиняясь за столь слабую поддержку, ромейский полководец в Элеунте прислал в дар Олегу великолепного белого коня в богатой сбруе.

Олег, как мальчишка, обрадовался коню больше, чем присланному отряду воинов. Олег полдня гарцевал на белом жеребце, определяя на деле, умеют ли разворачиваться в боевой порядок присланные ему конники. Каждого из них Олег самолично проверял на умение владеть копьём и мечом.

Посид, наблюдая со стороны за действиями Олега, преисполнился к нему невольным уважением. Было очевидно, что русский князь хорошо знает военное дело. Теперь в голове у Посида появились совсем иные мысли.

«Хвала Господу, что Ксенон поставил именно Олега защищать Киноссему!» – думал он.

И вот наступил день, когда дозоры, выставленные на подходах к Киноссеме, сообщили о приближении сельджукской конницы.

Олег вывел из крепости своё маленькое войско и двинулся навстречу врагу.

Конным отрядом сельджуков верховодил опытный военачальник Унсал-бей. Он неплохо знал приморские районы Карии, где ему не раз доводилось сражаться с ромеями. Сначала успех был на стороне сельджуков и ромеи отступали. Затем отступать пришлось сельджукам, которые не смогли закрепиться в ими же разрушенных крепостях. Теперь сельджуки решили поменять тактику: не жечь и не разрушать, а, наоборот, укреплять захваченные крепости и города, по примеру ромеев.

Унсал-бей приказал своим воинам не грабить местных крестьян и рыбаков, а за взятую у них провизию платить серебром. Военачальники сельджуков стали понимать, что без расположения к ним местного населения трудно противостоять ромеям и удерживать завоёванные земли. Особенно строго Унсал-бей следил за тем, чтобы его воины не трогали христианские храмы и монастыри.

Возле небольшой каменной часовни, возведённой на развилке дорог, всадники Унсал-бея наткнулись на ромейскую пехоту, стоявшую в боевом порядке. На глазах у ромеев сельджуки отпустили с миром троих странствующих монахов, нашедших временный приют в часовне. Унсал-бей дал монахам по серебряной монете. На монетах было выбито изображение его повелителя Малик-шаха.

Именно Малик-шах лишил ромеев почти всех азиатских владений. Унсал-бей надеялся, что военачальник, преградивший ему путь, преисполнится страхом, когда монахи расскажут ему про щедрость полководца сельджуков и покажут монеты грозного Малик-шаха.

Одна часть замысла Унсал-бея удалась: монахи действительно предстали перед Олегом, который их допросил. Но другая часть замысла так и не свершилась. Олег не испугался Малик-шаха, о победах которого он почти ничего не знал.

От своих лазутчиков Унсал-бей узнал, что против него стоят около восьмисот ромейских воинов. Поэтому он без колебаний повёл в наступление две тысячи своих всадников. Ромейская пехота, построившись ромбом, мужественно отбивалась от сельджукской конницы, закрывшись большими щитами и наклонив длинные копья. Находившиеся в центре ромба полсотни лучников пускали стрелы, не подпуская врагов на близкое расстояние. Ни робости, ни смятения не было в рядах ромеев.

И всё-таки сельджуки вынудили ромеев отступить с равнины на близлежащий холм, покрытый зарослями орешника. Унсал-бей попытался было взять холм в кольцо, но ромейский военачальник упредил его маневр, стремительным броском переместив свой отряд с холма в низину, изрезанную неглубокими лощинами. Устремившиеся вдогонку за ромеями сельджуки были вынуждены приостановить бег своих коней перед природными впадинами. Спешившись, сельджуки вновь напали на ромеев, полагая одолеть их своей численностью. Но ромеи искусно использовали неровности местности, не позволяя врагам зайти им в тыл или обойти с флангов. Сельджуки были вынуждены постоянно атаковать в лоб, неся при этом ощутимые потери, так как в отличие от ромеев они имели короткие копья.

Полководец ромеев, гарцевавший на белом коне, действовал так, словно читал мысли Унсал-бея. Его отступление было не похоже на бегство. Он использовал любую возвышенность, овраг или рощу, чтобы задержать идущих за ним по пятам сельджуков.

Унсал-бей знал, что горы скоро расступятся и близ крепости Киноссема откроется прекрасная равнина. Тогда ромеям придётся либо, вступив в неравную битву, оказаться прижатыми к морю, либо им придётся укрыться в крепости.

День клонился к закату, когда вдалеке наконец показалась крепость с недостроенными башнями. К радости Унсал-бея, ромейская пехота обратилась в бегство по направлению к Киноссеме. Сельджуки не преследовали ромеев, полагая, что те хотят укрыться за стенами крепости.

«Бесконечного везенья не бывает! – усмехнулся Унсал-бей. – С утратой выгодных позиций уменьшается и храбрость войска. Ромеи устали, ведь им пришлось отступать и отбиваться в течение всего дня».

Каково же было удивление военачальника сельджуков, когда он увидел, что ромейская пехота остановилась посреди равнины, выстроившись в две длинные шеренги.

Унсал-бей выехал к своему передовому отряду, чтобы оценить ситуацию. Он никак не мог понять, что замыслил его противник. Застывшие на равнине ромейские воины устало опирались на копья, до них было не более полёта стрелы. Рядом не было ни холмов, ни леса.

И до крепости было ещё не близко. Если конница сельджуков опрокинет ромеев, то множество из них неминуемо погибнет.

«Если ударить без промедления, то ромеи будут разбиты наголову! – промелькнуло в голове Унсал-бея. – Тогда крепость можно будет взять голыми руками!»

Однако что-то его тревожило. Ромейский военачальник, до этого действовавший безукоризненно, вдруг совершил промах. И это настораживало полководца сельджуков.

Чем дольше колебался Унсал-бей, тем настойчивее рвались в сечу его удалые санчак-беи[126]. Ромеи обречены, так зачем медлить!

И Унсал-бей решился. Взмахом руки он бросил на ромеев половину своего отряда. А сам во главе другой половины стал наблюдать за разворачивающейся битвой.

Казалось, ничто не может спасти ромеев от летящей на них конницы. Грозный топот копыт, разливаясь по равнине, звучал победной музыкой в ушах и сердце Унсал-бея. Напрасно мечется позади своих пешцев военачальник ромеев на белом коне. Неизбежное сейчас свершится!

Унсал-бей оскалил зубы в торжествующей усмешке, увидев, что ромеи все разом подались назад, спасаясь от накатывающейся на них конной лавины. Но в следующий миг его лицо исказилось от ярости, а из груди вырвалось проклятье. Унсал-бей увидел, что плотная шеренга ромейской пехоты скрывала за своей спиной два ряда толстых кольев, вкопанных в землю под углом в сторону атакующих. Отступив за колья, ромеи опять застыли в шеренге, наклонив копья и прикрывшись щитами.

Конница сельджуков на всём скаку налетела на это неожиданное препятствие. Сразу же образовался завал из покалеченных лошадей и вылетевших из сёдел наездников. Задние конники по инерции напирали на передних, усиливая сумятицу. Унсал-бей смотрел на то, как дыбятся кони, как его воины находят бесславную смерть на острых кольях и копьях ромеев. Боевой клич сельджуков захлебнулся, потонув в диком ржании лошадей и в криках раненых воинов. Сельджукская конница устремилась прочь от смертоносного частокола, ей вслед свистели стрелы и дротики ромеев. Тела мёртвых сельджуков покрыли зелёную равнину.

Разъярённый Унсал-бей разделил свою стоявшую в резерве конницу на два отряда, приказав военачальникам обойти ромеев с флангов и отрезать их от крепости. Новая атака сельджуков обещала быть успешной: боевой строй ромеев был прикрыт частоколом лишь с фронта, их фланги были открыты.

Тем временем из крепости вышел на рысях маленький конный отряд и поскакал на подмогу к своей пехоте.

«Что может сделать горстка всадников против тысячи храбрецов? – подумал Унсал-бей. – Бесконечного везенья не бывает. Пришёл мой черёд торжествовать!»

Но опять случилось непредвиденное. Конница сельджуков, обойдя частокол с флангов, была готова в едином порыве смести ромейскую пехоту, растоптать её. Однако летящие галопом кони вдруг стали проваливаться в ямы, скрытые столь искусно, что их было невозможно заметить на зелёном лугу. Конная атака снова захлебнулась. Ромеи с близкого расстояния забрасывали врагов стрелами и дротиками. Возле зияющих ям громоздились павшие лошади вперемежку с ранеными и мёртвыми воинами.

Унсал-бей встретил своих военачальников руганью и упрёками, срывая на них досаду и злость. Он приказал своим конникам спешиться и опять идти в битву.

– Теперь, когда хитрости ромеев исчерпаны, нам остаётся только уничтожить их в пешем строю! – заявил Унсал-бей.

У сельджуков погибло много сотников, боевой дух среди воинов заметно упал. Унсал-бей решил сам возглавить своё войско. Знамя Унсал-бея на высоком древке, помещённое в центр боевого построения его воинства, было хорошо заметно сельджукам и ромеям.

Спешенные сельджуки ринулись на частокол, возле которого закипела яростная битва. Воины султана рубили колья саблями и топорами, проделывая проходы. Унсал-бей находился в самой гуще сражения. Он искал глазами ромейского полководца, считая делом чести своей рукой убить того, кто хитростью погубил так много его храбрых воинов.

Удача улыбнулась Унсал-бею. В самый напряжённый момент сражения, когда вот-вот должен был наступить перелом, Унсал-бей оказался лицом к лицу с полководцем ромеев. Тот, оставив коня, тоже сражался пешим. Позолоченный шлем и блестящий панцирь выделяли этого витязя среди всех прочих ромеев.

Сельджуки оттеснили неприятеля от частокола, поэтому битва уже разворачивалась на равнине. Численный перевес по-прежнему был на стороне сельджуков.

Унсал-бей вглядывался в лицо ромейского военачальника наполовину скрытое забралом с прорезями для глаз, едва успевая отбивать быстрые удары его меча. Это был достойный противник! Одной силой и напором такого бойца никак не одолеть, в схватке с ним требовалось прежде всего умение. К счастью, умения владеть клинком Унсал-бею было не занимать.

«Я по праву сильного возьму себе позолоченный шлем этого ромейского полководца и его красивый панцирь», – мелькнуло в голове тщеславного Унсал-бея.

В следующий миг сабля вдруг вылетела из его руки от удара ромейского меча. Вернее, противник ловко захватил её специальным крючком на мече.

Унсал-бей схватился за кинжал, висевший у него на поясе, но не успел выдернуть его из ножен. Вражеский меч вонзился ему в горло. Ноги Унсал-бея подкосились. Он упал на землю, захлёбываясь кровью.

Смерть вождя лишила сельджуков мужества, и они обратились в бегство.

Победа при Киноссеме необычайно прославила Олега. Этот успех стал ещё более значимым на фоне неудач Ксенона, который так и не смог вытеснить сельджуков за отроги Тавра и даже потерял недавно отвоёванные города. Ксенон и его военачальники по возвращении в Киноссему с удивлением взирали на пленных сельджуков, на захваченных лошадей, на груду вражеского оружия. Особенно их обрадовала смерть Унсал-бея.

Ксенон не удержался от того, чтобы с шутливой язвительностью заметить Посиду:

– Я же говорил тебе, Посид, что не крепости, а войско избавит эту землю от сельджуков.

Посид не остался в долгу:

– Эти слова пристало говорить Олегу, но не тебе, Ксенон. Ты бесславно вернулся под защиту крепостных стен.

Над Тмутараканью бушевала гроза. Свинцовые с проседью тучи нависали над городом. На улицах и во дворах тревожно шелестели листвой тополя и платаны.

Тёмно-бирюзовые воды обширного залива были покрыты мелкой рябью. Если в гавани Тмутаракани, укрытой длинным мысом, море было спокойно, то за мысом стихия вздымалась пенными гребнями волн. Морские мутные валы сплошной чередой накатывались на берег, усеянный рыбачьими лодками, перевёрнутыми кверху днищами.

Тучный Барух, кутаясь в плащ, спешил по узкой улице к дому своего давнего приятеля Рахмила. Улица была пустынна: надвигающаяся гроза разогнала горожан по домам. Опустел и рынок. Барух тоже закрыл свою торговую лавку на замок, видя, что надвигается сильная непогода.

«Зачем я понадобился Рахмилу?» – недоумевал Барух.

Остановившись возле знакомых ворот, Барух несколько раз ударил по ним деревянной колотушкой, висевшей на верёвке.

В центральном помещении дома, куда слуга привёл Баруха, за овальным столом восседали хозяин дома, два его брата, а также купец Гилел и ростовщик Хаим.

– Я прочёл твою записку, Рахмил, но ничего из неё не понял, – сказал Барух после обмена приветствиями. – А твой посыльный, принёсший записку, исчез столь быстро, что я не успел его ни о чём расспросить.

– Присаживайся к столу, любезный Барух, – сухо промолвил Рахмил. – Скоро ты обо всём узнаешь.

Барух оглядел всех присутствующих, сидевших вокруг стола с каменными лицами, и опустился на свободное место между Гилелом и Хаимом.

Всеобщее молчание тяготило Баруха, полагавшего, что его собираются втянуть в какой-то заговор. Не выдержав, он громко спросил:

– Кого мы ещё ждём? – Барух кивнул на свободный стул. – И что здесь затевается?

– Обещаю тебе, дружище, скоро ты всё узнаешь, – так же сухо ответил Рахмил. – А ждём мы Зораха, который всегда и всюду опаздывает.

– Уж этого у Зораха не отнять! – мрачно усмехнулся Фавл, старший брат Рахмила.

Опять повисла долгая пауза.

– Но всё-таки по какому поводу это собрание? – вновь не утерпел Барух. – Если дело касается денежных расходов, то я…

– Дело касается твоей жизни, друг мой, – раздражённо обронил Хил, младший брат Рахмила. – И наших жизней тоже.

От изумления и растерянности глаза Баруха округлились, а его рот открылся сам собой. Теперь Барух уже не сомневался: случилось явно что-то плохое! И это плохое неизбежно должно коснуться всех купцов Тмутаракани, а значит, и его, Баруха, в том числе.

«Что же произошло? – ломал голову трусоватый Барух. – Где этот проклятый Зорах?»

Наконец пожаловал и Зорах. Усаживаясь за столом, он вслух сетовал на дождливое лето. Из-за плохой погоды ныне плохо уродился лён, а это чревато убытками ему, Зораху, ведь он перешёл с торговли шерстью на торговлю льняными тканями.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить нечто более важное, – вежливо прервал Рахмил сетования Зораха.

– Что именно? – спросил Зорах. – Нашу тяжбу с фряжскими купцами?

Рахмил досадливым жестом велел Зораху умолкнуть. Затем он указал рукой на Гилела и промолвил:

– Как вы знаете, друзья, Гилел имеет обширную торговлю скотом и изделиями из кожи в восточных провинциях Ромейской империи. С тех пор, как Малую Азию наводнили безбожные сельджуки, вся торговля там пришла в упадок. Но с воцарением Алексея Комнина ромеи стали чаще побеждать сельджуков и отвоевали у них всё эгейское побережье Азии. Недавно войско ромеев изгнало сельджуков из Вифинии, взяв штурмом самый большой тамошний город – Никомедию.

Гилел случайно оказался в Никомедии сразу после ухода оттуда сельджуков. Ему посчастливилось своими глазами увидеть Алексея Комнина и его свиту. Гилел был приглашён на пир по случаю очередной победы ромеев.

Рахмил сделал короткую паузу, потом продолжил:

– Так вот, на пиру у василевса Гилел увидел… Кого ты там увидел, Гилел?

– Я увидел там русского князя Олега Святославича, – сказал Гилел. – Он меня не узнал, а может, просто не заметил, ведь гостей на пиру было великое множество. Но я-то его сразу узнал!

– Стало быть, Олег жив! – воскликнул Барух со смесью испуга и удивления в голосе.

– Не просто жив, но пребывает в большом почёте у ромеев, – пояснил Гилел. – Ромеи назначили Олега стратопедархом, доверив ему немалое войско. Во всяком случае, на пиру у василевса Олег держался на равных с самыми знатными ромеями. Мне удалось выяснить, что Олег собирается взять в жёны знатную гречанку из влиятельного рода Музалонов.

– Кто бы мог подумать! – невольно вырвалось у Зораха. – Вот это новость! Ушам не верю!

– Ромеи обещали нам убить Олега, – сердито прошипел ростовщик Хаим, – именно на таком условии мы заключили с ними сделку.

– Никифор Вотаниат, может, и убил бы Олега, но он не удержался на троне, к сожалению, – сказал Рахмил. – Алексей же из рода Комнинов славится своим благородством и милосердием, поэтому он пощадил Олега. А может, за Олега замолвила слово его двоюродная сестра Мария, которая тоже в почёте у ромеев. Как бы там ни было, но Олег жив и здравствует! Это очень плохо, друзья.

– Я думаю, Олег не забыл, благодаря кому он угодил в неволю к ромеям, – проворчал Фавл, переглянувшись с братьями.

После этих слов Фавла Барух беспокойно заёрзал на стуле, а Хаим принялся нервно теребить свою жидкую бородку. Не скрывали своей тревоги и Гилел с Рахмилом.

Лишь Зорах оставался спокоен.

– Вы полагаете, что Олег станет мстить нам? – заговорил он, обращаясь ко всем присутствующим. – Могу вас успокоить, друзья. Ваши страхи пустые. Подумайте сами, если бы Олег был волен в своих поступках, то он уже давно вернулся бы в Тмутаракань и мы все испытали бы на себе его гнев. Олег служит в войске ромеев. Стало быть, он сменил участь пленника на службу наёмника. А породнившись с домом Музалонов, Олег и вовсе круто изменит свою судьбу. Зачем Олегу жалкая Тмутаракань, если у него имеется возможность поселиться в столице ромеев! Зачем Олегу быть удельным князем на Руси, терпя несправедливости от великого князя киевского, если ныне перед ним открыты двери в покои самого василевса ромеев!

– Гилел, каким войском верховодит Олег? – поинтересовался Зорах. – Конницей или пехотой?

– Как мне сказали знающие люди, Олег возглавляет пешую гвардию императора ромеев, состоящую то ли из варягов, то ли из англосаксов, – ответил Гилел.

– Ну вот, слышали? – воскликнул Зорах, глядя на Рахмила и его братьев. – Разве станет Олег стремиться в Тмутаракань, находясь так близко от трона василевса? Я полагаю, Олег скоро станет наместником в какой-нибудь ромейской провинции, а то и вовсе выйдет в советники императора. Олегу нет нужды оглядываться на своё прошлое. Слава и почёт, коих он раньше никогда не видел, ныне кружат ему голову!

– Может, про нас, грешных, Олег и не вспомнит, но вряд ли он простит Всеволоду Ярославичу смерть своих братьев и свои скитания, – сказал Рахмил, всегда отличавшийся предусмотрительностью. – Добившись могущества у ромеев, Олег сможет употребить это могущество против великого киевского князя. А удобнее всего затевать распрю с Киевом как раз из Тмутаракани. Не нужно забывать, друзья, что Олег всегда был дружен с местными касогами и половцами.

– Олег, может, и станет мстить Всеволоду Ярославичу, но в Тмутаракань он не вернётся, – стоял на своём Зорах. – Не здесь, а в Константинополе – истинный размах для его честолюбия! К тому же, я уверен, будущая жена Олега из рода Музалонов сама не поедет в тмутараканскую глушь и супруга своего не отпустит.

– Олег может обрушить свою месть на Всеволода Ярославича через Володаря и Давыда Игоревича, нынешних князей Тмутаракани, – заметил Хил. – Если начнётся война с Киевом, то это неизбежно грозит нам убытками. Всеволод Ярославич не замедлит послать войско сюда, к нам. Володарь и Давыд станут сопротивляться изо всех сил, ибо деваться им некуда. Закончится всё тем, что от Тмутаракани не останется камня на камне!

– Если Олег может натравить Володаря и Давыда на Всеволода Ярославича, то он с таким же успехом может натравить их и на нас, – промолвил Хаим. – Такое тоже может случиться.

– Но мы же не сделали ничего плохого Володарю и Давыду, – пробормотал Барух. – Если бы мы не пленили Олега и не выдали его ромеям, то вряд ли Володарь и Давыд смогли бы закрепиться в Тмутаракани.

– Полагаю, ты не собираешься говорить им об этом, – процедил сквозь зубы Рахмил, бросив холодный взгляд на Баруха. – Олег – родич для Володаря и Давыда, а месть за родича у русичей священна. Эти два молодца могут, не моргнув глазом, перебить всех нас!

– Ну, тогда я не знаю! – схватился за голову Барух. – Что нам делать? У кого искать спасения?

– Я же говорил вам, что Олега лучше всего убить! – прошипел Хаим, переводя свой сердитый взгляд с Рахмила на его братьев. – Но вы, недоумки, захотели разжиться ромейскими деньгами. Мало вам было серебра от киевского князя!

– Ромеи же обещали нам сгноить Олега в темнице, – обронил Фавл.

– Ромеи также обещали ослепить Олега, – вставил Рахмил.

– Все ромеи – лжецы и мерзавцы! – рявкнул Хаим. – Им нельзя верить ни в чём!

– Что же делать? – воскликнул Барух с отчаянием в голосе. – Может, подослать к Олегу убийц?

– Ты знаешь, во сколько это нам встанет? – повернулся к нему Рахмил. – Не меньше пятисот гривен серебра!

– О! – Барух опять схватился за голову. – Сплошное разоренье!

– В окружении Алексея Комнина нам Олега не достать, – заявил Гилел. – Вот если бы нам удалось его выманить в Тавриду…

– Ты с ума сошёл! – в ужасе вскричал Барух.

– Тогда нам всем конец! – поддержал его Хаим.

– Нет, нет! Только не в Тавриду! – запротестовал Рахмил.

Купцы принялись спорить, бранясь и размахивая руками. Склонные преувеличивать опасности, они были готовы бежать из Тмутаракани куда глаза глядят. Лишь Зорах был убеждён, что никакой опасности нет, и пытался уверить в этом остальных.

– Какая месть? О чём вы говорите, друзья мои? – говорил Зорах, стараясь успокоить спорщиков и кого-то из них хватая за руки. – Я уверен, Олегу ныне милее отечество его невесты, а не забытые Богом Чернигов и Тмутаракань. Скорее у моей жены вырастет борода, нежели Олег вернётся на Русь.

Зорах разглагольствовал с такой уверенностью, что сумел убедить в своей правоте и своих собеседников. Даже осторожный и недоверчивый Рахмил поддался на уговоры Зораха. В какой-то миг ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в том, что ромейский плен на деле оказался для Олега величайшим благом. Поэтому невозможно поверить, чтобы Олег променял это благо на прозябание в Тмутаракани или на вражду с киевским князем.

Успокоившиеся купцы разошлись по домам, когда стихла гроза и отшумел короткий ливень, пронёсшийся над Тмутараканью.

Война с зихами досталась нынешним тмутараканским князьям как бы в наследство от Романа и Олега Святославичей. Те не успели окончательно разбить зихов из-за распри с великим киевским князем. В этой войне на стороне тмутараканских князей выступили касоги – извечные враги зихов. Собственно, касоги и подтолкнули Володаря и Давыда Игоревича к походу в Зихию, едва князья-изгои захватили Тмутаракань.

Давыд Игоревич не горел желанием воевать с зихами, поскольку он готовился к отражению полков великого киевского князя. Он полагал, что Всеволод Ярославич не успокоится, пока не закрепит Тмутаракань за собой. Поэтому в поход отправился Володарь, которому не терпелось прославиться громкими победами среди местных племён. Однако зихи дали Володарю достойный отпор, окружив его войско в горах. Лишь благодаря проводникам-касогам Володарю удалось тайными тропами выбраться из ловушки.

По прошествии двух лет тмутараканские князья отважились на очередной поход в Зихию. Теперь уже было ясно, что Всеволод Ярославич настолько увяз в распрях на Руси, что ему не до Тмутаракани. На этот раз Володарь и Давыд подготовились к войне основательно, призвав в своё войско не только хазар и касогов, но и половцев. В конце лета, когда был собран урожай с полей, конные и пешие полки Давыда и Володаря углубились в Зихские горы.

В Тмутаракани осталась небольшая дружина во главе с хазарским тадуном Азарием. В ту пору у Азария установилась тайная любовная связь с Зельдой, женой купца-иудея Зораха. Зельда была сколь прекрасна внешне, столь и развратна в душе. Зорах был старше Зельды на двадцать лет. С некоторых пор Зорах совсем перестал интересоваться прелестями жены, которая в свои тридцать с небольшим по-прежнему страстно желала мужских объятий.

Сначала Зельда соблазнила сына Азария, который был дружен с её старшим сыном. Затем Зельда положила глаз на Азария, благо тот был частым гостем в доме Зораха. Поскольку Зорах предпочитал сам вникать во все мелочи торговли, его зачастую не было дома. Любовники встречались среди бела дня под крышей Зорахова дома. Обычно Азарий входил через заднюю дверь, которую ему открывала служанка Зельды. Этим же путём он и покидал дом своей любовницы.

В тот августовский день Азарий, как обычно, пришёл к Зельде, которая встретила его в своей спальне уже обнажённая. Зельда лежала на кровати под парчовым балдахином, одаривая Азария кокетливыми улыбками опытной искусительницы.

«И зачем старому купчишке такая красивая жена? – думал Азарий, торопливо скидывая с себя одежды. – Зачем скряге Зораху такое сокровище, если он уже почти евнух?»

А Зорах в это время находился на торговой площади. Там он повстречал Баруха и затеял с ним перепалку, требуя вернуть давний долг. Поскольку Зорах явно завысил проценты на долговую сумму, Барух отказывался платить, называя это грабежом.

Внезапно огромный рынок наполнился смятением. Примчались какие-то конники и закричали, что в гавань Тмутаракани входят ромейские боевые корабли. Из крепости на холме доносились тревожные сигналы труб. Торговцы, все как один, стали закрывать лавки. Селяне из окрестных деревень – кто верхом на осле, кто на повозке, запряжённой мулами, – поспешили прочь из города. Тмутараканцы же толпами устремились к пристани, чтобы своими глазами увидеть незваных гостей. В толпе любопытных горожан оказались и Зорах с Барухом, вмиг позабывшие про свои разногласия.

С ромейских кораблей, стоявших в ряд у причала, по широким сходням спускались лучники и щитоносцы, выстраиваясь на пирсе длинными шеренгами. Из тёмного чрева одного из судов через широкий проход в высоком борту конюхи выводили на пристань лошадей. Кони были взнузданы, но не осёдланы. С другого грузового судна слуги сгружали на берег тюки и бочки. Всюду сновали греческие моряки в коротких хитонах и в грубых штанах до колен. Тут и там раздавались военные команды.

– Не поймёшь, то ли купцы, то ли войско… – недоумевал Зорах. – Что бы это значило, а?

Зорах ткнул Баруха локтем в бок. Тот ничего не ответил. Он как-то странно вскрикнул, зажав свой рот ладонью. Вытянув руку, Барух указал Зораху на группу знатных ромеев, которые неторопливо спускались по сходням с палубы самого большого дромона.

Зорах глянул туда, куда указывала рука Баруха, и испуганно ахнул. Первым в этой группе шёл Олег Святославич. Облачённый в греческие одежды, русский князь смахивал на знатного ромея. Судя по тому, с каким почтением обращались к Олегу его спутники, было понятно, что главным здесь является именно он.

Невозможное случилось! Олег вернулся в Тмутаракань.

Кое-как выбравшись из толпы, Барух и Зорах бегом устремились каждый к своему дому. Сначала им было по пути.

Расставаясь с приятелем на повороте улицы, Барух спросил:

– Куда ты намерен бежать?

– За море, в Трапезунт! – ответил Зорах, тяжело переводя дух. – А ты?

– Всё равно куда, лишь бы подальше отсюда, – бросил Барух и скрылся в переулке.

Зорах зашлёпал сандалиями дальше по улице, огибая лужи, блестевшие в лучах полуденного солнца. На одном из перекрёстков Зорах столкнулся лицом к лицу с Рахмилом, который тоже спешил куда-то с озабоченным лицом.

– Привет тебе, Рахмил! – с ходу выпалил Зорах. – Знаешь ужасную новость?

– Знаю, – буркнул Рахмил. И язвительно добавил: – Кто-то недавно говорил, мол, скорее у его жены вырастет борода, нежели Олег вернётся в Тмутаракань.

Зорах сокрушённо покачал головой, на макушке которой красовалась тёмная круглая шапочка, какие носят ортодоксальные иудеи. Возразить ему было нечего.

– Прощай, Зорах! – обронил Рахмил, продолжив свой торопливый путь.

– Прощай, – машинально произнёс Зорах, держась рукой за сердце, готовое вот-вот выскочить у него из груди.

Добравшись до своего дома, Зорах поразился царящему здесь спокойствию. Первым делом Зорах обругал привратника, который слишком медленно отодвигал засов на воротах. Проходя по внутреннему двору, Зорах увидел молодых служанок своей жены, стоявших кучкой и о чём-то шептавшихся. После недовольного окрика Зораха девушки пришли в такое сильное замешательство, как будто их застали за чем-то предосудительным.

– Почему бездельничаете? – набросился на служанок Зорах. – Где госпожа?

– Госпожа у себя в опочивальне, – не поднимая глаз, ответила одна из девушек с пышными рыжими волосами.

При этом остальные служанки как-то странно потупились.

– Разве госпожа нездорова? – встревожился Зорах.

– Н-не знаю, господин, – помедлив, ответила рыжеволосая. – Но с утра она выглядела бледной.

– Почему ты тогда торчишь здесь? – рассердился Зорах. – Иди узнай, здорова ли госпожа. Пусть она немедля придёт ко мне, если с ней всё в порядке.

– Госпожа запретила нам беспокоить её, – возразила рыжеволосая служанка.

Зорах знал, что эта рыжеволосая грузинка является любимицей его жены. Именно с нею его супруга обожает посудачить о нарядах, благовониях, причёсках и прочей женской чепухе. Именно этой грузинке супруга Зораха доверила ключи от всех помещений в доме. И вот рыжая Леза заявляет Зораху, что госпожа не желает её видеть!

«Тут что-то не так! – сердито растолкав служанок, Зорах направился в покои жены. – Эта рыжая бестия явно чего-то недоговаривает!»

Вломившись в спальню, Зорах застыл столбом, увидев на ложе два обнажённых тела. Единственное окно было завешано белой тканью, поэтому Зорах не сразу узнал в голом мужчине своего давнего приятеля Азария. Зато свою жену купец узнал сразу, несмотря на то что она стояла на четвереньках спиной к нему.

Застигнутые врасплох любовники пришли в неописуемое смущение. Зельда с головой укрылась одеялом. Азарий принялся что-то бубнить, стараясь представить случившееся неким недоразумением. При этом он неловкими движениями поспешно натягивал на себя одежду, стараясь не встречаться взглядом с Зорахом.

Едва Азарий полностью оделся, подскочивший к нему Зорах схватил его за руку и заговорил взволнованным голосом:

– Это хорошо, друг мой, что я застал тебя здесь. Мне нужна твоя помощь! Причём немедленно!

Азарий, ожидавший иной реакции от Зораха, недоумевающе хлопал глазами.

– Пока ты тут развлекался с моей женой, в Тмутаракани объявился Олег Святославич, – пояснил Зорах. – Ромеи дали Олегу войско и корабли. Олег сейчас здесь, в Тмутаракани! Понимаешь? – Зорах нетерпеливо встряхнул Азария за руку. – Мне нужно бежать из Тмутаракани. Помоги мне в этом!

– Самое лучшее – бежать ночью, – мигом сообразил Азарий. – Покуда тебе следует где-нибудь затаиться, друг мой.

– Но где? – спросил Зорах, объятый сильным волнением.

– В моём доме, – сказал Азарий.

– А ты уверен, что Олег не станет мстить и тебе? – обратилась к Азарию Зельда, выглянув из-под одеяла.

– Уверен. – Азарий надел широкий пояс с кинжалом и взглянул на Зораха. – Собирайся, идём ко мне домой. Времени мало.

– А как быть мне? – спросила Зельда, сев на постели и сбросив с себя одеяло. – Обо мне вы подумали?

Азарий и Зорах переглянулись.

– Я полагаю, Олег не опустится до мести слабой женщине, – заметил Азарий.

– Согласен с тобой, – кивнул Зорах. Он повернулся к жене: – Оставайся дома, радость моя. Тебе нечего опасаться. Азарий позаботится о тебе в моё отсутствие. Думаю, скучать вы не будете!

Зорах подмигнул смутившемуся Азарию.

Олег и не предполагал, что торжество мести так приятно согреет ему душу, истомившуюся на чужбине по русской речи, по родным русским лицам, по этому городу, раскинувшемуся на берегу Хазарского моря…

Первым делом, спустившись с корабля на пристань, Олег приказал закрыть все городские ворота, расставить стражу на стенах и в гавани возле купеческих судов. Затем воины Олега – варяги и англосаксы – окружили иудейский квартал. О бесчинствах, творившихся там, впоследствии с ужасом рассказывали живущие по соседству с иудеями арабские и персидские купцы. По их словам, наёмники Олега перебили всех взрослых мужчин и изнасиловали всех женщин, невзирая на возраст. Всё имущество иудейских торговцев поступило в Олегову казну.

Досталось от Олеговых наёмников и тмутараканским хазарам, которые издавна были тесно связаны с местными иудеями родственными браками и единой верой в бога Яхве. Впрочем, хазарских купцов и ростовщиков было убито гораздо меньше, чем иудеев, но многие из них в тот злосчастный день лишились всего имущества. Не избежали насилия их жёны и дочери. Иудеи и хазары пытались спасаться бегством, их ловили по всему городу не только Олеговы дружинники, но и конники Азария, который таким способом старался заслужить милость князя.

Ближе к вечеру Олегу принесли на подносах отрубленные головы Баруха, Гилела, Хаима, Рахмила и его братьев.

Олег вызвал к себе Азария:

– Где проныра Зорах?

Азарий пожал плечами:

– Среди убитых его нет, княже. Сбежать из города он не мог.

– Повелеваю тебе разыскать этого негодяя, – сказал Олег, – иначе простишься со своей головой.

Азарий поклонился и, пятясь, скрылся за дверью.

Олег ужинал в кругу своих военачальников, когда к нему пожаловал Азарий, ведя за собой связанного Зораха, измазанного в грязи и с синяком под глазом.

При виде подносов с человеческими головами, стоявших в ряд на длинной скамье у дальней стены трапезной, Зорах задрожал, будто охваченный ледяным ветром.

Олег встал из-за стола и сделал несколько шагов навстречу Зораху, которого Азарий подтолкнул в спину, дабы тот оказался в самом центре просторной гридницы.

– А ты живучий, Зорах! – с мрачной усмешкой промолвил Олег, возвышаясь перед согбенным иудеем, словно скала перед старой чахлой сосной. – Помнится, когда я последний раз был в твоём доме, ты лежал тогда при смерти. Много воды утекло с того дня, а ты всё ещё жив. Все твои друзья-сообщники мертвы, – Олег сделал широкий жест рукой в сторону окровавленных голов, – а ты по-прежнему живёхонек, Зорах. Тебе можно позавидовать!

За спиной князя прозвучал смех его сотрапезников. Позволил себе улыбку и Азарий.

– Княже, – пролепетал Зорах, – в том злодеянии против тебя повинны Барух, Хаим, Рахмил и его братья. Это они втянули меня в это нечестивое дело, клянусь чем угодно!

– По чьему наущению твои сообщники сговорились погубить меня? – грозным голосом спросил Олег. – Молви правду, иначе я за твою жизнь и ногаты[127] не поставлю.

– Это Всеволод Ярославич прислал нам деньги на твою погибель, княже, – молвил Зорах, глядя в пол. – Серебро от великого князя получил Хаим и до поры держал его у себя. В случае неудачи гривны надлежало отправить обратно в Киев. После твоего пленения в моём доме, княже, Хаим разделил серебро между всеми, кто участвовал в заговоре.

– Много ли отвалил вам серебра Всеволод Ярославич? – вновь спросил Олег.

– Тысячу гривен, – еле слышно ответил Зорах.

Кто-то из военачальников изумлённо присвистнул.

– Недёшево оценил мою голову Всеволод Ярославич! – Олег погладил свою небольшую русую бородку. – Мне лестно узнать об этом. Вот дядюшка-то расстроится, когда прознает, что я жив-здоров. Такие деньжищи пропали зря!

– Пощади меня, княже, – взмолился Зорах.

– Зачем тебе жизнь? – насмешливо поинтересовался Олег. – Богатств своих ты лишился, сыновья твои мертвы, жена твоя обесчещена и уведена на рабские подмостки. У тебя ничего нет. Ничего и никого.

– Я хочу отправиться в славный град Иерусалим, княже. – Зорах осмелился взглянуть в глаза Олегу. – Хочу поклониться Гробу Господню, а затем до конца дней своих замаливать грехи свои на священной горе Синай.

– Что ж, тогда давай выпьем мировую, – проговорил Олег самым дружеским тоном. – Эй, слуги! Вина сюда!

Повинуясь жесту Олега, Азарий развязал руки Зораху.

Челядинец в белой рубахе принёс на подносе две чаши с вином, серебряную и золотую.

Олег протянул золотую чашу Зораху, а сам взял серебряную.

– Из уважения к твоим сединам я позволяю тебе испить со мной вина из золотой посуды, – сказал Олег. – Сам же довольствуюсь серебром. За твоё удачное путешествие в Иерусалим!

Однако Зорах не спешил пить вино, взирая на Олега с явным недоверием. Ему не понравилась та поспешность, с какой князь подал ему золотой кубок с хмельным напитком.

– Э, друг мой, да ты меня в чём-то подозреваешь! – промолвил Олег, уже поднеся свою чашу к губам, но так и не отпив из неё. – Ладно, давай поменяемся.

С грубоватой бесцеремонностью Олег отнял у Зораха золотую чашу, сунув ему в руки свою серебряную.

Подобное действие Олега успокоило Зораха. Видя, что князь спокойно пьёт вино из золотой чаши, Зорах залпом осушил серебряный кубок.

– Ну вот и всё, купец! – со злорадным торжеством произнёс Олег, поставив опорожнённую золотую чашу слуге на поднос. – Ты получил по заслугам.

Зорах почувствовал сильную боль в горле и в желудке. В голове у него зашумело, а языку вдруг стало тесно во рту. Осознание того, что он попался на коварную уловку Олега и сейчас умрёт от яда, повергло несчастного торговца в дикий ужас. Зорах хотел было закричать от отчаяния и злости, но у него из горла вылетел лишь хрип. Задыхаясь, Зорах рухнул на пол и через несколько мгновений испустил дух.

Олег же как ни в чём не бывало направился обратно к пиршественному столу, чтобы продолжить трапезу.

– Князь, – несмело вымолвил Азарий, – могу ли я попросить тебя о милости?

Олег обернулся к военачальнику.

– Я слушаю тебя.

– Мне жаль жену Зораха, – сказал Азарий. – Прошу, князь, пощади её. Дело в том, что я – вдовец…

– Хорошо, – усмехнулся Олег, – можешь взять её себе.

– Благодарю, князь! – Азарий приложил ладонь к груди. – Но это ещё не всё.

– Не всё? – Олег удивлённо приподнял брови. – Чего ты ещё хочешь? Надеюсь, ты оставишь мне Тмутаракань?

Сидевшие за столом военачальники дружно засмеялись.

– У жены Зораха есть любимая служанка с рыжими волосами, – неуверенно проговорил Азарий, смущаясь от того, что выдаёт князю и его старшим дружинникам все свои сердечные тайны. – Я хотел бы и эту рыжеволосую невольницу взять себе.

– Да ты просто грабитель, Азарий! – с притворной суровостью воскликнул Олег, занимая своё почётное место во главе стола. – Может, ты вручишь мне свои прошения списком, а?

Старшие дружинники опять разразились смехом.

– Это моя последняя просьба, княже, – произнёс Азарий, склонив голову.

– Ступай! – Олег махнул рукой. – Коль разыщешь среди пленниц ту самую рыжеволосую рабыню, можешь владеть ею. Сегодня я милостив!

Воеводы снова покатились со смеху, подталкивая друг друга локтями и кивая то на отрубленные головы на подносах, то на распростёртое посреди гридницы тело мёртвого Зораха.

Олег и сам не удержался от смеха, уловив в этой своей фразе нечто издевательски-дьявольское. Что и говорить, ныне он залил кровью Тмутаракань!

Был год 1083-й.

Долго идут вести из Тмутаракани в далёкий Киев-град, но всё же приходят.

Поздней осенью добрался до Киева иудей Исаак, чудом уцелевший во время резни, устроенной в Тмутаракани Олегом Святославичем. В один день Исаак потерял всю свою родню: сестёр, братьев и племянников. Семья Исаака проживала в Киеве, а он сам наведывался в Тмутаракань лишь по торговым делам да ещё исполняя поручения Всеволода Ярославича.

На этот раз раббе Исаак ошарашил Всеволода Ярославича ужасающими известиями. Не сдерживая слёз, Исаак рассказал великому князю про бесчинства Олеговых наёмников, которые убивали мужчин и женщин, охотясь за иудеями по всей Тмутаракани. Пострадало немало и хазар – тех, что были в близком родстве с иудеями.

– С жён и дев иудейских воины Олега срывали богатые одежды и золотые украшения, обрезали у них косы на парики, оскверняли наготу женскую грубым насилием прямо на глазах у малых детей, – делился увиденным в Тмутаракани Исаак. – Всякого, кто пытался защитить честь жены или дочери, Олеговы головорезы убивали на месте. Лишали жизни и тех, кто защищал самого себя от унижений, и тех, кто не пытался защищаться. Кровь безвинных иудеев и хазар ручьями текла по улицам в тот страшный день. Имущество убитых тут же расхищалось. Опустевшие дома продавались или сдавались внаём всем желающим. Не совершалось погребальных обрядов. Тела убитых грузили на повозки, вывозили за город и сваливали в наскоро вырытые ямы, которые так же на скорую руку засыпались землёй и камнями. Всякого давшего убежище иудею подвергали унизительной порке кнутом и взимали с несчастного денежную пеню. Уцелевших иудейских женщин и детей за бесценок продавали в рабство грекам и армянам, слетевшимся на эту беду, как вороньё.

– Велика ли дружина у Олега? – обеспокоенно расспрашивал Исаака Всеволод Ярославич. – Почто Володарь и Давыд не дали ему отпор? Как они вообще позволили Олегову войску ворваться в Тмутаракань?

– Войска у Олега много, – отвечал Исаак, сокрушённо качая головой с обрезанными в знак траура волосами. – Под его знамёнами собрались наёмники из Царьграда и Европы. Олег беспрепятственно вступил в Тмутаракань, поскольку Володарь и Давыд в ту пору воевали с зихами в горах. По возвращении в Тмутаракань они не посмели обнажить меч на Олега, так как их жёны и дети были у него в руках. Олег вернул жён и детей Давыду и Володарю при условии, что те уйдут из Тмутаракани и станут искать себе доли на Руси.

– Токмо этого нам не хватало! – невольно вырвалось у Всеволода Ярославича.

Словно в подтверждение сказанному Исааком, спустя несколько дней в Киеве объявился Давыд Игоревич с дружиной и обозом.

Всеволод Ярославич на время забыл про свою неприязнь к племяннику, желая разузнать от него побольше об Олеге Святославиче, неожиданное возвращение которого беспокоило великого князя сильнее любых других угроз. Что, если уже будущим летом мстительный Олег опять, как встарь, наведёт половцев и касогов на Русь!

Всеволод Ярославич не спрашивал об этом напрямик у Давыда, не желая выдавать ему свою обеспокоенность. Однако это подспудно звучало в речи великого князя, чувствовалось в его долгих паузах, читалось по его глазам. Давыд был достаточно проницателен, поэтому он сразу почувствовал внутреннее напряжение дяди. В душе Давыд бурно возрадовался этому, ибо он лишь затем и прибыл в Киев, дабы напугать Всеволода Ярославича Олеговым могуществом.

Со слов Давыда выходило, что Олег имеет не только сухопутное войско – десять тысяч пешцев и тысячу всадников, – но и около шестидесяти больших кораблей.

– С василевсом ромеев Олега связывает тесная дружба, – молвил Давыд. – Благодаря содействию императора Алексея Комнина Олег взял в жёны знатную гречанку Феофанию Музалон.

– Ты видел жену Олега? – Всеволод Ярославич сверлил племянника недоверчивым пристальным взглядом.

– Не видел, лгать не стану, – признался Давыд, – зато её видела моя жена. Ведь моя супруга какое-то время была в заложницах у Олега. Феофания несколько раз встречалась с моей женой и с супругой Володаря, прознав, что они доводятся родственницами венгерскому королю.

– Бывшему королю, – раздражённо вставил Всеволод Ярославич.

– Какая разница! – Давыд пожал плечами. – Пусть Шаламон ныне в изгнании, но разве из-за этого он лишился своей королевской крови. Изяслав Ярославич тоже некогда побывал в изгнании, царствие ему небесное, но и на чужбине он не утратил своего великокняжеского достоинства.

– Это ты к чему? – насторожился Всеволод Ярославич.

– К тому, что истинного короля делает не трон, а высокое рождение, – ответил Давыд. – Ныне на венгерском троне сидит Ласло, двоюродный брат Шаламона, но какой он к чёрту король!..

– Мы, кажется, говорили о Феофании, – напомнил племяннику Всеволод Ярославич. – Ты сказал, что твоя жена виделась с ней. Что она поведала тебе о Феофании?

– Много интересного. – Давыд оживился, словно ожидал этого вопроса. – Феофания принесла Олегу богатое приданое. Настолько богатое, что Олег может содержать всё своё войско на деньги жены.

– Наверно, и корабли куплены Феофанией? – ухмыльнулся Всеволод Ярославич.

– Нет, корабли подарены Олегу Алексеем Комнином, – промолвил Давыд.

– Поистине, царский подарок! – многозначительно заметил Всеволод Ярославич. – С чего бы это вдруг, а?

– Всё очень просто! – пустился в разъяснения Давыд. – Олег нужен Комнину, дабы оградить владения ромеев в Тавриде от набегов половцев. Ещё, полагаю, василевс рассчитывает на помощь Олега против сельджуков. Имея флот, Олег сможет переправить морем своё войско и высадить его в любом месте азиатского побережья…

Беседа затянулась допоздна. Великому князю так и не удалось вызнать у Давыда, собирается ли Олег в поход на Киев будущим летом.

Давыд не скрывал того, что питает надежду получить княжеский стол на Руси. Взамен он был готов предать забвению вражду, которая стояла между ним и его великодержавным дядей. Однако Всеволоду Ярославичу показалось, что ретивый племянник намеренно прикрывается именем Олега, дабы припугнуть его и вынудить к уступкам.

Не сказав Давыду ничего обнадёживающего, Всеволод Ярославич спровадил племянника в Вышгород, якобы желая сделать приятное Оде. Мол, Ода постоянно печётся о своём крестнике и, несомненно, будет рада видеть его.

Давыд двинулся в Вышгород с тяжёлым сердцем, словно предчувствуя свои грядущие мытарства. Он уже жалел, что не отправился вместе с Володарем в Галич к его брату Рюрику Ростиславичу.

В Вышгороде Ода встретила Давыда пылкими объятиями и пламенными поцелуями. Столь откровенное проявление радости Одой слегка смутило Давыда. Она позволяла себе целовать своего крестника в уста при его жене. Таким поведением Оды была заметно шокирована и супруга Давыда. Ода же ничего не замечала. Давыд для неё был подобен ангелу, возвестившему о воскрешении уже оплаканного ею Олега. Давыд не просто видел Олега своими глазами, он разговаривал с ним!

Эту беседу Давыд пересказал Оде слово в слово. Описывая Олега, Давыд не пожалел красочных эпитетов. Мол, и здоровьем Олег крепок, и богатством одежд не уступит великому князю, и в облике у него появилось что-то величавое…

После всего услышанного от Давыда Оду переполнило чувство радости и мстительного торжества. Целуя и обнимая Давыда, Ода воображала, что целует и обнимает Олега. Оду не смущало то обстоятельство, что любимый ею Олег вернулся из плена с женой-гречанкой. Наоборот, это окрыляло Оду надеждой, что ромеи помогут Олегу в его неизбежной распре со Всеволодом Ярославичем за черниговский стол. В том, что война между Олегом и великим киевским князем рано или поздно начнётся, Ода была уверена.

Ярослав поразился тому, как изменилась его мать с приездом Давыда в Вышгород. Ода как-то сказала сыну, мол, ему теперь нет надобности брать в жёны дочь Всеволода Ярославича, поскольку это может не понравиться Олегу.

– А при чём здесь Олег, матушка? – недоумевал Ярослав. – Не всё ли равно Олегу в своей Тмутаракани, на ком я собираюсь жениться! По-моему, Всеволод Ярославич более выгодный союзник для меня, нежели Олег.

Ода принялась доказывать сыну, что Олег не задержится в Тмутаракани и не откажется от мести своему вероломному дяде.

– Коль дойдёт у Олега до сечи со Всеволодом Ярославичем, неужто ты не выступишь на стороне брата своего? – молвила Ода. – Неужто для тебя выгодная женитьба важнее зова крови?

Во время таких бесед Ярослав в отчаянии хватался за голову, умоляя мать придержать язык.

– И стены имеют уши, матушка, – говорил он. – Не дай Бог, твои речи дойдут до великого князя! Я тогда разом лишусь и Вышгорода, и своей наречённой невесты!

– Я вижу, сын мой, от робости ты никогда не избавишься! – сердито выговаривала Ода Ярославу. – И в кого ты такой уродился? Отец твой ни в чьих милостях не нуждался, сам всегда был самовластцем! Бери пример с крестника моего. Давыд хоть и моложе тебя, но ни в чьей воле не ходит. Он сам себе господин.

– Хорош господин: ни кола ни двора! – криво усмехнулся Ярослав. – Я изгойствовать не хочу.

В отличие от Ярослава, Давыд не скрывал своих симпатий к Олегу. Он твёрдо верил в то, что Олег сбросит Всеволода Ярославича с киевского стола. Давыд с нетерпением ждал новой войны между Олегом и его дядей, желая извлечь для себя выгоду из этой междоусобицы. Давыд попытался было убедить и Ярослава ударить в нужный момент в спину великому князю и тем самым обеспечить Олегу полную победу.

– Неужто Олег не отблагодарит нас за это? – говорил Давыд. – Неужто не приблизит нас к себе, а?

Ярослав напрямик заявил Давыду, что не желает зла своему будущему тестю и что подобные разговоры ему не по душе. В конце зимы Давыд покинул Вышгород, не желая доставлять неприятностей Ярославу, который из-за него мог угодить в немилость к великому князю.

Давыд двинулся во Владимир к Ярополку Изяславичу.

Узнав об этом, Всеволод Ярославич позлорадствовал в душе: «Скатертью дорога, голубок! Уж коль Давыдушка с Ярославом не столковался, то с Ярополком он и подавно не столкуется. Ярополку своих забот хватает!»

Однако, к удивлению великого князя, весной в Киеве объявился Ярополк, который пожелал замолвить слово за Давыда, изгойская участь которого казалась ему величайшей несправедливостью.

– Ладно бы между вами кровь была, великий княже, – молвил Ярополк дяде, – но ведь ты не претерпел от Давыда никакого зла. Почто не соизволяешь дать Давыду стол княжеский? Насколько мне ведомо, Давыд многого и не требует.

– Вот и уступи ему Луцк иль Туров, племянничек, – сказал на это Всеволод Ярославич, – выкажи Давыду свою щедрость и благородство. У меня лишних городов нету. Кабы я был уверен, что Давыд не прячет на меня нож за пазухой, то, пожалуй, наделил бы его уделом. Но мне ведомо, какие мыслишки гуляют у него в голове! Покуда Давыд – пташка мелкая, вреда от него не будет. Но стоит Давыду обрести крылья ястребиные, тогда урезонить его будет непросто. Мне с Ростиславичами хлопот хватает! К тому же ещё Олег опять объявился в Тмутаракани.

Упоминание великим князем Ростиславичей рассердило Ярополка.

– Не тебе бы упоминать про хлопоты с Ростиславичами, великий княже, – сказал он в сердцах. – Ростиславичи на мою волость зарятся, не на твою. Опять же, Рюрик Ростиславич в зятьях у тебя ходит. Ты, видать, дядюшка, по-родственному закрываешь глаза на то, как Рюрик грозит мне и братьев своих к тому же подбивает. Мне странно слышать, что великий князь не имеет участия к судьбе своего изгойствующего племянника, коему он, по закону, приходится вместо отца.

– Ну вот что, Ярополк Изяславич, довольно об этом! – разгневался Всеволод Ярославич. – Ишь, законник выискался! В твоих поучениях не нуждаюсь. Давыд сам себе такую долю выбрал, не желая склонять голову перед великим князем. В изгоях ему и место. По горшку и покрышка!

Ярополк вернулся во Владимир, досадуя, что надумал вступиться за Давыда себе же во вред. Негодовал Ярополк и на великого князя. Совсем очерствел душой Всеволод Ярославич, не понимает того, что Давыд, озлобившись, может вступить в союз с полоцким князем или с Олегом Святославичем. И союз этот обернётся против великого князя!

Желая использовать Давыда себе во благо, Ярополк стал уговаривать его искать пристанище у Ростиславичей.

– Ведь Володарь – друг тебе, – говорил Ярополк. – Неужто он не замолвит за тебя слово перед Рюриком. Рюрик уступил Володарю Перемышль, даст и тебе удел. В вотчине Рюрика городов хватает.

Давыд послушался совета Ярополка и отправился к Володарю в Перемышль, не догадываясь, что владимирский князь желает сделать его яблоком раздора между Ростиславичами и Всеволодом Ярославичем.

Быть может, у Ростиславичей и дошло бы до вражды с великим князем, если бы внезапно не вспыхнула распря меж ними самими. Володарь и Василько исполчились за Давыда против старшего брата, который хотел изгнать того на все четыре стороны. Со своей стороны Давыд совершил благородный поступок, примирив между собой братьев Ростиславичей, а сам с дружиной ушёл в Половецкие степи. Жену и маленькую дочь Давыд оставил на попечение Володаря.

Всеволод Ярославич решил было, что изгойствующий племянник направил бег своих коней к Тмутаракани. Однако Давыд со своей дружиной объявился у днепровского устья, где он принялся грабить купцов, идущих к Киеву речным путём на судах из Тавриды и Царьграда. Посадив свою дружину на захваченные купеческие ладьи, Давыд не пропускал на Русь иноземных торговцев и заворачивал обратно русских купцов, отнимая у них товар.

Лето было в разгаре, но вся торговля в Киеве замерла. Город был полон немецких и свейских купцов, которые не решались идти на кораблях вниз по Днепру в греческие земли, опасаясь Давыдовой дружины. Немало собралось в Киеве и русских торговцев из Новгорода, Чернигова и Смоленска: они по той же причине не осмеливались продолжать дальнейший путь на юг. Великокняжеские мытники[128] подсчитывали убытки, поскольку пошлинные сборы сократились в несколько раз.

Всеволод Ярославич собрал своих ближних бояр, чтобы обсудить с ними, что предпринять против дерзкого Давыда Игоревича. Слать ли войско против него или же договариваться с ним миром.

Пылая гневом, великий князь дал понять своим воеводам, что он не огорчится, если те в своём усердии уничтожат всю дружину Давыда, а заодно и его самого. Но, к удивлению Всеволода Ярославича, большинство бояр были настроены совсем не воинственно.

Их точку зрения выразил рассудительный Коснячко:

– Войско-то послать можно, княже. Токмо дело это зряшное, всё равно что мечом с комарами воевать. В случае опасности Давыд с гриднями своими сможет запросто в степях затеряться. Ищи-свищи его там! А стоит войску нашему вернуться в Киев, как Давыд опять за старое примется. Держать же войско всё лето у днепровского устья слишком накладно для казны, княже.

– Тогда уж придётся держать наш ратный отряд и близ Днепровских порогов, – вставил кто-то из бояр, – ведь Давыд и там может объявиться.

– Что же делать? – недовольно спросил Всеволод Ярославич.

– Нужно дать ему стол княжеский, – ответил Коснячко.

– Не бывать тому! – рявкнул Всеволод Ярославич. – Может, мне ещё в ножки Давыду поклониться? Я велю своему тестю Терютробе покончить с этим изгоем, и вся недолга.

– Половцы, конечно, могут изловить Давыда в степях, – заметил Коснячко, – токмо как скоро они это сделают, вот в чём вопрос. Покуда наш гонец разыщет становище хана Терютробы, да покуда половцы примутся за дело, глядишь, и лето пролетит. К тому же половцы могут и не совладать с Давыдом, ведь у него суда имеются. Давыд посадит дружину на ладьи и отчалит на другой берег Днепра или на речных островах укроется.

Бояре дружным разноголосьем поддержали Коснячко. Конечно, справиться с изгоем можно, говорили они, но эта распря обойдётся князю киевскому очень дорого. Самое верное – это урезонить Давыда тем, что дать ему удел княжеский.

– Будь по-вашему, бояре, – выдавил из себя Всеволод Ярославич.

Желая своей уступкой Давыду возбудить к нему вражду со стороны Ярополка Изяславича, Всеволод Ярославич намеренно выделил в удел бывшему изгою город Дорогобуж, который находился во владениях владимирского князя. Тем же летом Давыд утвердился в Дорогобуже на княжеском столе, вернув купцам большую часть отнятых у них товаров.

Ярополк Изяславич не замедлил прислать в Киев своего посла с претензиями к великому князю, который, по его мнению, рядит не по закону и не по чести, расплачиваясь за свои ошибки чужими владениями. Владимирский посол был столь резок со Всеволодом Ярославичем, выполняя волю своего князя, что угодил в темницу за свою дерзость, где и просидел три дня. Затем посол был отпущен обратно во Владимир с грамотой от Всеволода Ярославича.

В этой грамоте великий князь написал Ярополку следующее: «Над упрёками твоими, племянничек, я смеюсь, ибо виданное ли это дело, чтобы яйца курицу учили! Иль ты думаешь, что гора, на которой стоит твой терем, равна по высоте горе, где стоит мой дворец? Владениями своими ты не кому-то, но мне обязан, ведь это я посадил тебя на владимирский стол. Я же могу лишить тебя этого стола. Помнится, ты очень сильно радел о несчастном Давыде Игоревиче и призывал меня к великодушию по отношению к нему. А ныне, когда Давыд Игоревич обрёл наконец княжеский стол, куда же подевалось твоё участие к нему, сын мой?..»

Далее Всеволод Ярославич, подражая знаменитым риторам древности, пустился в рассуждения о человеческой натуре, которая не явно, так подспудно придерживается алчности, публично рассуждая о бескорыстии и христианском нестяжательстве. На подобные витийства в своих письмах Всеволод Ярославич был большой мастак.

Ярополк, прочитав послание великого князя, пришёл в сильное негодование и, по примеру Давыда, разграбил обоз киевских купцов, направлявшийся в Польшу через его владения. В городе Луцке Ярополком был размещён отряд воинов с целью не пропускать из Киева торговые караваны, идущие в Европу.

Всеволод Ярославич послал к Луцку войско во главе с Ратибором. Ярополк собрал все свои силы и напал на киевлян, когда те были на марше.

В произошедшей беспорядочной битве волыняне одержали верх. Ратибор был взят в плен. Насмехаясь над великим князем, Ярополк велел обрезать бороду Ратибору и послал её в дар Всеволоду Ярославичу.

Назревала очередная межкняжеская распря.

В это время в Киев прибыл посланец от Олега Святославича.

Всеволод Ярославич решил оказать честь тмутараканскому послу, дабы тот передал Олегу, что великий князь, несмотря ни на что, питает к нему глубокое уважение. В тронном зале было полно киевских бояр, имовитых купцов, княжеских приближённых. Здесь были и старцы градские, и выборные от ремесленных братчин. Присутствовал и доверенный человек от митрополита, облачённый в чёрную рясу.

Всеволод Ярославич восседал на троне, прямой и важный, с короной на голове. Его длинное одеяние, расшитое золотыми нитками, переливалось в лучах солнца, которые проливались в зал через узкие окна под самым потолком. Одна рука великого князя покоилась на подлокотнике трона, другая сжимала посох, украшенный золотым яблоком.

Позади трона стояли два рослых мечника в коротких красных плащах и в шапках с лисьей опушкой.

Всеволод Ярославич волновался, но внешне выглядел спокойным и невозмутимым.

Посланец Олега отвесил великому князю глубокий поклон и заговорил низким хрипловатым голосом:

– Мой князь желает знать, каким образом разрешится его давняя распря с великим киевским князем. Ежели Всеволод Ярославич уступит Олегу Святославичу Черниговские земли, то быть миру. Ежели этого не будет, то быть войне.

Для обсуждения условий, выдвинутых Олегом Святославичем, Всеволод Ярославич собрал своих ближних советников. Совет проходил в тот же день в любимой светлице великого князя, примыкающей к библиотеке.

– Всё очень просто, други мои, – сказал Всеволод Ярославич. – Олегов посол привёз нам войну и мир. Что нам выбрать? Молви, Коснячко.

– Знаю, княже, не по душе тебе придётся сказанное мною, но всё же я скажу. – Коснячко подавил тяжёлый вздох. – Люд киевский не стремится воевать с Олегом, а черниговцы и подавно сражаться с ним не станут. Ростиславичи тоже вряд ли исполчатся на Олега. Не пожелают враждовать с Олегом и его родные братья Давыд и Ярослав. Даже твой старший сын Владимир, княже, и тот не одобрит войну с Олегом. А посему самое лучшее – это уступить Олегу то, что он требует, и разойтись с ним миром.

Всеволод Ярославич выслушал Коснячко с бесстрастным лицом. Затем великий князь пожелал узнать мнение боярина Ратши.

– Олег поступил хитро, – промолвил Ратша, поглаживая свою узкую тёмно-русую бороду. – Он не нагрянул внезапно с половцами к нашим рубежам, как в прошлые годы, но предложил нам самим выбрать войну или мир. Расчёт Олега на том и строится, что простой люд в Киеве и Чернигове, да и в других городах, конечно же, предпочтёт мир, а не войну. Стоит нам выбрать войну, и все мы вместе с великим князем прослывём погубителями Руси. Олег же будет выступать как миротворец. У нас нет выбора, великий князь. Лучше дать Олегу отступное и замириться с ним, чем сойтись в битве с таким грозным противником.

Ратша знал, что говорил: он сам участвовал в сражении у Нежатиной Нивы и потерял там сына и брата.

Всеволод Ярославич мрачно покивал головой, соглашаясь с Ратшей.

– Слишком велико отступное, – хмуро заметил боярин Торстейн. – Черниговские земли раза в три обширнее киевских и переяславских. Всё Подесенье и Посемье придётся уступить Олегу, а также приокские земли и мещерские леса до самой Волги. Представляете, други, как Олег возвысится после этого!

– Олег – человек благородный, он не станет употреблять своё могущество во вред великому князю, – сказал боярин Никифор, хорошо знавший Олега с юных лет, поскольку в своё время был дружен с его отцом.

– Так что же будем решать, бояре? – Всеволод Ярославич обвёл своих советников долгим взглядом. – Коль затеем войну с Олегом, то, чаю, дорого нам обойдётся победа над ним. Однако ж и мир с Олегом тоже достанется нам дорогой ценой.

Бояре хранили молчание.

Наконец высказался Коснячко:

– И всё же лучше мир, княже.

Остальные бояре согласно закивали головами.

Свой ответ Олегу Святославичу Всеволод Ярославич написал на пергаменте, словно великокняжеский указ. Он выразил хвалу тмутараканскому князю за его готовность решить миром их давний спор. Ниже Всеволод Ярославич выразил своё опасение, не метит ли Олег на киевский стол, требуя себе Чернигов. Ведь из Чернигова до Киева рукой подать. По этой причине Всеволод Ярославич вознамерился уступить Олегу Черниговские земли не все разом, а частями, начав с самых дальних к Киеву. Будущей весной Олег, если его это устраивает, может прислать своих посадников в Муром и Рязань. Ещё через два года во владение Олега перейдут земли в верховьях Оки возле городов Козельска и Мосальска. А ещё через два года Всеволод Ярославич был готов уступить Олегу Посемье. По прошествии следующих двух лет под власть Олега перейдёт Верхнее Подесенье с главным городом этого края – Новгородом-Северским. И наконец, в последнюю очередь Олегу достанется Нижнее Подесенье вместе с Черниговом.

Отправляя своё послание, Всеволод Ярославич не был уверен в том, что Олег согласится с таким условием. Однако великому князю надо было выиграть время, чтобы привести к подчинению Ярополка, против которого уже выступил Владимир Всеволодович со смоленскими полками.

Лето подходило к концу, когда в Киев прибыл другой посол из Тмутаракани. Олег принял условия своего дяди.

Всеволод Ярославич мог торжествовать. Теперь Олег будет повязан договором с ним и не выступит на помощь Ярополку, война с которым ещё продолжалась. И могущество на Руси Олег обретёт не сразу, а постепенно с расширением подвластных ему земель. Всеволод Ярославич тешил себя тайной надеждой, что, быть может, по воле случая Олег сложит голову в битве или умрёт от болезни, тогда договор с ним утратит силу. Тогда Всеволод Ярославич с чистой совестью сможет изгнать Олеговых посадников из приокских городов, а также из Посемья и Подесенья.

«Ежели меня самого в скором времени не минует неизбежная участь, значит, сыновья мои приберут к рукам Олегово достояние, – думал Всеволод Ярославич. – Пущай Олеговы потомки княжат в Тмутаракани. Там им и место!»

Владимиру не без труда удалось разбить Ярополка, который бежал в Польшу. Бегство Ярополка было столь стремительным, что он впопыхах оставил в Луцке жену с двумя малолетними сыновьями, тёщу и всю свою казну.

Луцк был взят Владимиром без сопротивления. Им были освобождены все пленные киевляне и воевода Ратибор.

На лучан произвело плохое впечатление бегство Ярополка, по сути дела, бросившего их на произвол судьбы. Владимир обошёлся с лучанами милостиво и даже не разместил у них в городе свой гарнизон.

Так же, без сопротивления сдался Владимиру Всеволодовичу и главный город Волынских земель – Владимир. Всеволод Ярославич, полагая, что он достаточно проучил Ярополка, отправил посла в Польшу, желая заключить мир. Однако Ярополк, которому поляки обещали свою помощь, не захотел мириться с великим князем.

Тогда в отместку Всеволод Ярославич отдал владимирское княжение Давыду Игоревичу.

В середине октября в самую распутицу из-за непрекращающихся дождей польское войско в двух местах одновременно переправилось через пограничную реку Вепь и с ходу захватило города Верещин, Щекарев и Грабовец. Отряд немецких рыцарей, возглавляемый Ярополком, под покровом ночи занял город Червен. Таким образом, спорные червенские города уже в который раз за последние полвека оказались под властью Польши.

Польский князь Владислав Герман, желая заверить великого киевского князя, что он пожаловал на Волынь ради торжества справедливости, направил в Киев своих послов, которые заявили Всеволоду Ярославичу, что его брат Изяслав, будучи в изгнании в Польше, обещал вернуть полякам червенские города.

«Так пусть же справедливость наконец восторжествует! – говорили польские послы. – Ещё князь Владислав желает, чтобы великий киевский князь смилостивился над Ярополком и вернул ему град Владимир. Иначе князь Владислав это сделает сам!»

Всеволод Ярославич заявил польским послам, что их князь явно взял ношу не по себе. Истинная же справедливость заключается в том, что червенские города принадлежали и будут принадлежать Руси. А тех поляков, что не пожелают сами уйти с Волыни, русичи похоронят на Волынской земле.

Всеволод Ярославич грозно разговаривал с посланцами Владислава Германа. Тем не менее дать немедленный отпор польскому вторжению он не мог. К этому времени его сын Владимир уже вернулся в Смоленск, а, чтобы собрать войско из киевлян, черниговцев и переяславцев, требовалось дней десять.

Но тут Всеволода Ярославича выручили братья Ростиславичи, которые дружно и без промедления выступили на подмогу к Давыду Игоревичу по первому его зову.

Война с поляками была скоротечной, полной всяких неожиданностей и хитростей.

У городка Устилог, что на Буге, польское войско, идущее прямиком на Владимир, столкнулось с дружиной Давыда Игоревича. Произошёл встречный конный бой, в котором поляки одержали верх благодаря своей многочисленности. Однако во время преследования волынской дружины польские конники угодили в засаду. Укрывшиеся в лесу венгерские всадники, ударив в спину зарвавшимся полякам, произвели среди них настоящий переполох. Подоспевшая польская пехота спасла своих рыцарей от полного разгрома.

На другой день поляки подступили к Устилогу, жители которого открыли им ворота. Но едва польские конники вступили в город, как из-за частоколов, из переулков, с крыш домов в них полетели камни и стрелы. Тотчас была опущена железная решётка в воротной башне. Передовой польский отряд оказался отрезанным от своего основного войска. Со стороны ближнего леса показались атакующие сотни волынской дружины и пешая владимирская рать под чёрно-красным знаменем с позолоченным ликом Спасителя.

Пока поляки отбивались от волынян, их отряд, окружённый в Устилоге, погиб весь до последнего человека.

Наконец волынские полки отступили обратно в лес. Польский князь бросил свою пехоту на штурм Устилога. Поляки карабкались по лестницам на стены. Защитники города сыпали на головы штурмующих горячую золу, лили кипящую смолу. К вечеру все приступы были отбиты.

Польский князь оказался в затруднительном положении. Спешно выступив в поход, он не взял с собой осадные машины, дабы не замедлять движение войска на размытых дождями дорогах. Теперь Владислав Герман не знал, что делать. Устилог был хорошо укреплён. Городские валы достигали в высоту семи саженей, на них возвышались стены из дубовых брёвен в четыре сажени высотой. С двух сторон город омывали воды реки Буг. Там, где не было реки, вдоль крепостного вала шёл глубокий ров, заполненный водой из Буга.

Вдобавок дожди сменились густым снегопадом. Всё вокруг преобразилось, вмиг побелев. Снегопад был такой густой, что ничего нельзя было различить в десяти шагах.

В ожидании ясной погоды польские воеводы не гнали своих воинов на штурм. Тем временем немецкий отряд, которым кроме Ярополка также верховодил граф Орламюнде, от города Червена двинулся к городу Белзу. Собственно, именно немцы подталкивали нерешительного Владислава Германа к захвату не только червенских городов, но и всего Побужья и Волыни. Дабы польский князь чувствовал себя смелее, германский король дал ему в помощь графа Орламюнде и его вассалов под благовидным предлогом освобождения из плена Ярополковых жены и тёщи. Первая доводилась графу Орламюнде дочерью, вторая – женой.

Под Белзом немцы наткнулись на объединённое войско братьев Ростиславичей. Граф Орламюнде, имевший шестьсот закованных в латы рыцарей, четыре тысячи тяжеловооружённых пехотинцев и пятьсот лучников, с удивлением и пренебрежением окинул взглядом небольшое русское войско, в котором было не более пятисот всадников и около трёх тысяч пешцев.

– Эти братья хотят разбить нас столь малым воинством? – презрительно усмехнулся граф Орламюнде, обратившись к Ярополку.

– Напрасно смеёшься, дорогой тесть, – хмуро произнёс Ярополк. – Я хорошо знаю Ростиславичей. Мне доводилось сражаться с ними. Они – воители хоть куда!

В этот заснеженный ноябрьский день надменный граф Орламюнде в полной мере оценил правдивость слов своего зятя. Едва немецкий конный клин врезался в дружину Ростиславичей, то успех сначала сопутствовал немецким рыцарям. Свежевыпавший пушистый снег очень скоро покрылся телами павших русичей, их брошенными красными щитами и длинными копьями. Стяги Рюрика и Володаря колыхались в самой гуще галицких и перемышльских дружинников, которые нещадно погоняли коней, спасаясь бегством от грозного врага. Над заснеженным полем звучал громогласный победный немецкий клич: «Гот мит унс!»[129]

Граф Орламюнде летел на огромном вороном коне, укрытом длинной белой попоной с чёрными крестами. Торжествующая радость клокотала в его груди. Граф видел, что русской коннице некуда деться. Сейчас его храбрые франконские витязи прижмут русичей вон к тем холмам, что длинной грядой вздымаются впереди, и спасения у Ростиславичей не будет. Графу очень хотелось пленить Рюрика, который был зятем великого киевского князя, чтобы обменять на него свою жену и дочь.

Неожиданно бегущая от немцев русская конница вдруг исчезла из глаз. Только что впереди мелькали красные плащи русичей, разномастные крупы их коней – и вот их не стало. Словно сквозь землю провалились!

Граф Орламюнде выругался, не понимая, как такое могло случиться.

Конная лавина рыцарей, не сбавляя галопа, продолжала мчаться вперёд.

Внезапно перед немцами образовалась глубокая низина, более напоминавшая высохшее русло реки. Русская конница нырнула в эту низину и теперь разворачивалась, намереваясь там, в низине, ещё раз столкнуться с врагом лицом к лицу. Передвижения русских дружинников напоминали водоворот, их разномастные лошади то дыбились, то скакали по кругу. В хаосе из мелькающих щитов, плащей, лошадиных хвостов и голов, поднятых кверху копий пребывали в неподвижности лишь княжеские знамёна, являясь центром спокойствия среди всей этой суеты.

Графу Орламюнде показалось, что русские дружины в ловушке и у Ростиславичей нет иного выхода, как с честью пасть в битве. Ведь на равнине у них оставалась хотя бы возможность для манёвра.

Немецкие рыцари начали спуск в долину, наклонив копья и сдерживая коней на скользком склоне. Чёрный орёл на красном немецком знамени горделиво раскинул крылья. Казалось, пернатый хищник тоже торжествует в предчувствии скорой победы.

Закончив спуск, рыцари перевели коней на более быстрый аллюр, чтобы усилить свой удар. Однако русичи не стали дожидаться этого удара. Повернув коней, они обратились в стремительное бегство по длинному ложу узкой извилистой долины, зажатой между крутыми высокими холмами. По-видимому, эта местность была хорошо знакома русичам, так как они уверенно управляли лошадьми, переведя их в галоп. Немцы, ринувшиеся в погоню за русскими дружинами, очень скоро отстали от них.

В тот момент, когда русские дружины в очередной раз скрылись из глаз за крутыми выступами нависающих сверху утёсов, графа Орламюнде вдруг охватило какое-то беспокойство. Тревога его возросла, едва примчавшийся из арьергарда всадник сообщил, что выход из долины перекрыт большим отрядом русских пешцев. А ещё спустя какое-то время по шлемам и щитам рыцарей застучали стрелы, падавшие откуда-то с неба.

Подняв голову, граф Орламюнде увидел на вершинах утёсов, на фоне затянутых тёмными облаками небес, густые цепи русских лучников.

«Ловушка! – скрипя зубами от ярости, подумал граф. – Западня! О майн Гот!»[130]

Рыцари повернули назад. Теперь им приходилось пробиваться в пешем строю, поскольку многие лошади были изранены русскими стрелами. К тому же преодолевать крутизну ведущего из низины склона, засыпанного снегом, и одновременно сражаться с русскими пешцами в конном строю оказалось невозможно. Немцы медленно выбирались из злосчастной низины, перешагивая через своих убитых. Передние рыцари шли сомкнутым строем, действуя мечами и копьями, их соратники, идущие за ними, вели в поводу лошадей и помогали идти раненым, которых становилось всё больше и больше.

Уже в сумерках граф Орламюнде вывел остатки своей конницы к тому полю, откуда он так лихо начал атаку на русские дружины. Заснеженная равнина была истоптана, повсюду лежали тела убитых воинов. В основном это были немецкие пешцы. Павших русичей было совсем немного.

«Неужели Ярополк разбит? – в отчаянии думал граф Орламюнде, еле державшийся в седле от усталости. – Неужели Ярополк бежал, бросив меня?»

Колонна рыцарей миновала поле недавней битвы и повернула к лесу, за которым лежала дорога на Червен. В той стороне находился немецкий стан.

В ночном лесу царила зловещая тишина. Опавшая листва, засыпанная свежим снежком, глушила топот копыт. Сквозь голые ветви деревьев в тёмных небесах мерцали звёзды. Откуда-то сзади, с равнины, звучал заунывный волчий вой.

«Ныне у волков пиршество! – мрачно думал граф Орламюнде. – Полакомится зверьё немецкой мертвечиной. Но где же стан?»

Обширная лесная поляна была пуста, если не считать несколько брошенных повозок, разбросанные вороха сена и вязанки хвороста возле чёрных потухших кострищ. В центре поляны одиноко возвышался большой белый шатёр, украшенный изображениями герба графов Орламюнде.

Теперь не оставалось сомнений в том, что пешее войско разбито и бежало.

– По всей видимости, Ярополк повёл нашу пехоту обратно в Червен, – заметил кто-то из оруженосцев графа.

Рыцари спешивались на поляне, разжигали костры, шарили в повозках в поисках съестного. Тишину ночи наполнил шум и гам усталых обозлённых людей: всхрапывали кони, жевавшие сено, стонали раненые…

Граф Орламюнде вошёл в свой шатёр: там царил беспорядок. Походное ложе было перевёрнуто, стол, стул и скамья – опрокинуты. Исчезли сундуки графа с одеждой и казной.

Высланные дозоры сообщили, что войско Ростиславичей заняло Белз, на стенах которого слышна перекличка русской стражи. Ещё были обнаружены следы немецкого войска, спешно ушедшего в сторону Червена.

Граф Орламюнде приказал выступать вдогонку за пехотой, несмотря на то что его люди и кони были крайне измотаны.

– Ежели мы промедлим до утра, то полки Ростиславичей окружат нас здесь и перебьют, как куропаток! – отвечал граф Орламюнде на ворчание своих строптивых баронов. – Мы не выстоим в сече, ибо у нас половина людей изранены.

Рыцари двинулись в путь по лесной дороге. Наиболее ослабевших раненых уложили в повозки, в которые были впряжены рыцарские кони.

Ночная мгла и сильная усталость лошадей замедляли движение растянувшейся колонны. Ехавший впереди граф Орламюнде то и дело клевал носом, одолеваемый сном.

На рассвете рыцари догнали свою пехоту, которая расположилась станом на берегу реки Гучвы.

Предводители пешего войска были злы и неразговорчивы. Отвечая на расспросы графа Орламюнде, военачальники всю вину за вчерашнее поражение валили на Ярополка, который, по их словам, постоянно спорил с ними. Граф захотел поговорить с зятем, но того не оказалось в стане.

– Мы не знаем, куда подевались Ярополк и его гридни, – недоумевали немецкие военачальники. – Во время битвы Ярополк мелькал на левом крыле, а когда пешие полки Ростиславичей погнали наше воинство к лесу, тут-то Ярополк и пропал.

– Может, Ярополк убит иль угодил в плен? – рассердился граф Орламюнде. – Почему вы не присмотрели за моим зятем?

Военачальники оправдывались, мол, люди Ярополка и он сам были верхом на лошадях, поэтому у них имелось больше возможностей для спасения.

– Коль жив Ярополк, то он непременно объявится! – заявил кто-то из военачальников. – У него ведь тоже лишь один путь для бегства – на Червен.

У графа Орламюнде уже не было сил, чтобы и далее изливать свой гнев на военачальников. Он приказал оруженосцам снять с него доспехи и завалился спать на сырой соломе у костра.

Впрочем, выспаться графу не удалось. Вскоре оруженосцы растолкали его, сообщив, что в стане объявился Ярополк, который настаивает на немедленном выступлении к Червену.

Граф Орламюнде не успел толком протереть глаза, сидя на соломе, когда услышал у себя над ухом спокойно-язвительный голос своего зятя:

– Ну что, дорогой тесть, теперь ты знаешь, каковы в сече Ростиславичи! И они идут сюда!

Приказ о немедленном выступлении мигом облетел немецкий лагерь, который зашевелился, как растревоженный муравейник. Однако вышла заминка. Рассерженные бароны гурьбой подступили к своему сюзерену, требуя от него дать новую битву Ростиславичам и смыть позор вчерашнего поражения. Воинственный вид и пыл вассалов воодушевили графа Орламюнде, который всегда болезненно переживал даже небольшую свою неудачу. Им был отдан другой приказ: «Готовиться к битве!»

Теперь немцы действовали гораздо осмотрительнее, став спиной к реке Гучве и прикрыв свои фланги конницей.

Войско Ростиславичей на этот раз нисколько не уступало по численности войску графа Орламюнде. Видимо, к Ростиславичам примкнули ратники из города Белза.

Едва проревели трубы с той и с другой стороны, призывая к битве, как из немецких рядов вылетел на горячем скакуне Ярополк, вызывая Рюрика на поединок. Старший из Ростиславичей не заставил себя ждать. Пришпорив своего мосластого серого коня с белой гривой, галицкий князь ринулся на Ярополка с копьём наперевес.

Два наездника сшиблись на виду у застывших в неподвижности двух воинств и опять разъехались в стороны. Затем противники сшиблись вторично, и у Рюрика сломалось копьё. Ярополк благородно швырнул своё копьё на землю и взялся за меч.

Поединок на мечах был недолгим. Ярополк сумел ранить Рюрика в плечо, и тот упал с коня. Подбежавшие галицкие дружинники подхватили своего князя на руки и унесли прочь.

Ярополк, потрясая копьём, стал вызывать на поединок среднего из братьев Ростиславичей – Володаря. Тот принял вызов.

Володарь мчался на Ярополка на кауром тонконогом коне, защищённом кожаным чепраком со множеством металлических бляшек. Эти бляшки издавали тонкий мелодичный звон, когда жеребец Володаря перешёл на быстрый аллюр.

Под Ярополком был жеребец белой масти, подаренный ему немецкой роднёй. Приученный к рыцарским турнирам конь Ярополка, казалось, сам выбирал нужный угол атаки. При разбеге Ярополков скакун резко встряхивал головой, словно задирая несущегося на него каурого жеребца.

Два князя сшиблись: у обоих сломались копья. Однако удар Ярополка был так силён, что оглушённый Володарь бессильно завалился на гриву своего коня. Володаревы гридни поспешили унести своего князя в безопасное место.

Слуги принесли Ярополку новое копьё. Он вызвал на схватку младшего из Ростиславичей – Василько.

Из рядов немецкого войска летели торжествующие крики. В конных и пеших полках Ростиславичей царило унылое молчание. Было ясно, что Ярополк обладает немалым опытом и сноровкой, что он берёт не силой, а умением. Ярополк и по возрасту был гораздо старше каждого из братьев Ростиславичей. Опыт подобных поединков, приобретённый Ярополком во время его пребывания в Германии, ныне сослужил ему неплохую службу.

Воеводы Ростиславичей не ждали ничего хорошего и от поединка Василько с Ярополком. Однако отговаривать храбреца и силача от такой богатырской забавы было бесполезно.

На сей раз удача отвернулась от Ярополка. Василько сильным и ловким ударом копья выбил его из седла.

Полки Ростиславичей взорвались радостными криками, в то время как по немецким шеренгам прокатился вздох разочарования и сочувствия к поверженному Ярополку.

Но Василько было мало этой победы. Он стал вызывать на поединок графа Орламюнде. Для самонадеянного графа такой поединок был делом чести, поэтому он без колебаний принял вызов. Проведя за свою жизнь не одну сотню рыцарских поединков, граф Орламюнде был уверен в себе. Если Ярополк сумел одолеть двух старших братьев Ростиславичей, то ему просто Бог велит победить самого младшего из братьев.

Однако случилось невообразимое! При столкновении с Василько у графа Орламюнде создалось впечатление, что он налетел на каменную стену. Копьё графа разлетелось в щепки, а он сам с трудом удержался в седле. Копьё Василько тоже сломалось. Противники взялись за мечи.

Сражаясь с Василько, граф Орламюнде не мог видеть его лицо. На русиче был шлем с личиной. Перед графом мелькала металлическая маска с прорезями для глаз, блестящая и бесстрастная.

Теребовльский князь был настолько силён, что после нескольких ударов его меча щит графа пришёл в негодность. По мере того как граф Орламюнде изнемогал в схватке с могучим соперником, ему всё больше казалось, что перед ним не живой человек, но железное существо. У графа сломался меч, он схватился за кинжал, но и кинжал вылетел из его руки, выбитый сильным и точным ударом Василько. Всё, смерть!

Увидев занесённый меч у себя над головой, граф Орламюнде поднял руки, прося о пощаде. Русский князь убрал длинный клинок в ножны и снял с головы блестящий шлем.

Граф Орламюнде ахнул: перед ним была девушка!

– Кто ты, прекрасная? – промолвил по-русски поражённый граф.

В ответ раздался мужской смех – всё-таки это был мужчина!

Граф Орламюнде был полон искреннего изумления. Он впервые в жизни увидел мужчину со столь красивыми и женственными чертами лица. Эти огромные голубые глаза, опушённые длинными ресницами, эти брови вразлёт, тонкий нос и красиво очерченные безусые уста совершенно ошеломили графа. Как будто у него на глазах сильного витязя волшебным образом превратили в прекрасную девицу или же, наоборот, восхитительную девушку вдруг каким-то непостижимым образом наделили гигантской силой. Природа то ли подшутила над младшим из братьев Ростиславичей, то ли выказала ему свою величайшую милость, соединив в его облике, казалось бы, несоединимое: мощь и красоту.

– Теперь я твой пленник, князь, – сказал граф Орламюнде. – Ты волен повелевать мною.

Василько задумчиво покачал своей красивой головой. Затем промолвил:

– Граф, ежели ты дашь мне слово впредь не вторгаться в пределы Руси, то я дарую тебе свободу.

– Даю слово, князь, – без колебаний произнёс граф Орламюнде.

Василько протянул руку графу для рукопожатия, тем самым заключив с ним мир.

Граф Орламюнде сдержал данное слово, уступив без сражения Ростиславичам города Червен и Грабовец. После чего немецкое войско ушло в Германию.

Оставшийся без союзников Владислав Герман совершенно пал духом, когда под Устилогом польское войско оказалось лицом к лицу с полками Ростиславичей и дружиной Давыда Игоревича.

Польские воеводы убедили своего князя дать сражение русичам.

Это была очень упорная битва. Польские рыцари дважды опрокидывали конные дружины Ростиславичей, но пешие полки галичан и волынян всякий раз спасали положение, не позволяя полякам прижать русское войско к реке Буг.

Под вечер, когда Василько во главе теребовльской дружины и венгерских конников рассёк польское войско надвое, победа стала склоняться на сторону русичей.

Желая укрепить расстроенный центр своего воинства, Владислав Герман решился на отчаянную атаку встык перемышльского и галицкого полков. Польский князь повёл в сечу своих телохранителей, отборный отряд храбрейших витязей. От их удара галицкая дружина подалась назад, её знамя упало наземь. Всё смешалось в яростной рубке.

Поляки воспрянули духом и всё сильнее теснили русичей. Внезапно Владислав Герман был ранен стрелой в руку навылет. При мощном телосложении он обладал робкой душой избалованного ребёнка и жутко боялся боли. Бросив меч и щит, польский князь обратился в постыдное бегство, проклиная своих телохранителей, которые не уберегли его от русских стрел.

Увидев бегство своего князя, поляки мигом лишились мужества и оставили поле битвы. К концу ноября Ростиславичи и Давыд Игоревич окончательно изгнали поляков за пределы Руси, отбив у них города Щекарев и Верещин.

В одной старинной притче говорится, что однажды лиса попросила барсука выгнать из её норы енотовидную собаку. Барсук прогнал собаку, однако облюбовал лисью нору и остался в ней жить.

Эту притчу Давыд Игоревич рассказал братьям Ростиславичам как укор, ибо их помощь вышла ему боком.

– Спору нет, вами биты и немцы, и поляки, – молвил Давыд на пиру по поводу славно завершённой войны, обращаясь к Ростиславичам. – Без вашей подмоги мне одному было бы не выстоять против стольких недругов. От всех владимирцев вам низкий поклон! – Стоящий над столом Давыд слегка поклонился в сторону Ростиславичей, сидящих напротив. – Однако дело вышло как в той сказке про барсука и лису. Кум пособил куме избавиться от незваного гостя и сам же куму из дому выгнал. Не по-людски это, братья. Не по-христиански!

Владимирские бояре, сидевшие за соседними столами, одобрительно загудели, соглашаясь с Давыдом Игоревичем.

Рюрик Ростиславич сдвинул на переносье свои жёсткие тёмные брови и сказал, глядя исподлобья:

– Коль на то пошло, брат, ты тоже согнал Ярополка с владимирского стола.

– Не я согнал Ярополка, а великий князь киевский, – заметил Давыд. – Волею Всеволода Ярославича взял я Волынь, которую вы, братья, отнять у меня норовите.

– Что нами в сече было взято, то наше по праву войны, – резко бросил Рюрик.

– Ты не на чужой земле находишься, брат, – сказал Давыд. – Я звал тебя на помощь по-дружески и по-братнему. Ты же отнял у меня почти половину вотчины и молвишь мне, что так и надо.

– К чему эти упрёки, брат? – вступил в разговор Василько. – Ты не одолел бы без нашей помощи поляков. Не одолеть тебе их одному и в будущем. Поляки ещё придут к тебе с войной. Так пусть червенские города останутся у тех, кто может за них постоять. Уж мы-то отучим поляков без зова на Волынь ходить!

– Верные слова! – поддержал брата Володарь. – Червенские города с нашими гарнизонами станут для Волыни надёжным щитом.

– Благодарю за заботу! – Давыд криво усмехнулся. – Надо понимать, что Белз захвачен вами, дабы оградить мои земли от вражеских вторжений с юго-запада, а град Перемиль – для защиты от врагов с юга. Со всех-то сторон вы обо мне позаботились, ничего не скажешь. Токмо я-то полагал, что на юго-западе у меня врагов нет, ведь там ваши владения лежат, братья Ростиславичи.

Владимирские бояре вновь недовольно заворчали, выражая тем самым своё отношение к некрасивому поступку Ростиславичей, которые, пользуясь случаем, захватили даже град Перемиль, куда ни поляки, ни немцы так и не дошли. На этот город давно покушался Василько, спор из-за Перемиля был у него ещё с Ярополком Изяславичем.

В дальнейшей своей речи Давыд открыто обвинил Ростиславичей в алчности и двуличии, поскольку, сражаясь с немцами и поляками, они изначально имели намерение поживиться за счёт владений того, кто призвал их к себе на помощь.

– Ежели вы думали, что я в порыве благодарности стерплю ваше коварство, так нет же, братья! – сурово произнёс Давыд. – Либо вы подобру-поздорову возвращаете мне захваченные города, либо…

– Либо что?.. – вскинулся Рюрик.

– Либо пусть нас рассудит Бог! – Давыд кивнул на свой меч, висевший на стене гридницы.

– Так ты грозишь нам! – вспыльчивый Рюрик вскочил из-за стола. – Уповаешь на защиту Всеволода Ярославича? Мы и великого князя не испугаемся: война так война!

– Побили мы поляков с немцами, побьём и киевского князя! – дерзко выкрикнул Василько, грохнув по столу кулаком.

Лишь Володарь был искренне огорчён этой перепалкой. Он дорожил дружбой с Давыдом, но в то же время не желал отставать от своих братьев, которые лелеяли замысел образовать на юге Руси независимое от Киева княжество. Володарь понимал, что Всеволод Ярославич не потерпит раскола Руси, поэтому Давыд со своей храброй дружиной очень пригодился бы Ростиславичам. Потому-то Володарь постарался примирить своих братьев с Давыдом, увещевая каждого из них в отдельности.

Однако подвыпивший Рюрик ничего не желал слушать. Он заявил, что покидает это пиршество и град Владимир, дабы вернуться сюда хозяином и властелином.

– Этого никогда не будет! – гневно вскричал Давыд.

– Об этом не тебе решать, а нам, – презрительно бросил Давыду Василько, направляясь к выходу из зала следом за старшим братом.

Володарь был в отчаянии. Он постарался заверить Давыда, что непременно заставит своих братьев примириться с ним. После этого Володарь тоже покинул гридницу.

Ушли с пира и старшие дружинники Ростиславичей.

Володарю не удалось примирить своих упрямых братьев с Давыдом. Не желая обнажать меч на своего давнего друга, с которым было пережито немало хорошего и плохого, Володарь не примкнул к своим братьям, которые в декабрьскую стужу двинулись походом на град Владимир.

Потерпев поражение в сече с Рюриком и Василько, Давыд бежал в Киев с женой и остатками своей дружины.

Давыд надеялся на то, что великий князь вступится за него перед Ростиславичами. Однако Всеволод Ярославич велел Давыду отправляться на княжение в Дорогобуж, прежний его удел.

В Киеве, Чернигове и Переяславле началась подготовка к войне с зарвавшимися Ростиславичами. Давыду Игоревичу было ясно, что великий князь собирается отбивать Волынь у Ростиславичей отнюдь не для него. Через Оду, которая часто бывала в Киеве, Давыд узнал, что Всеволод Ярославич просто очарован тёщей и женой Ярополка, которые пребывали у него во дворце в почётном плену. Графиня Розамунда настолько обольстила Всеволода Ярославича своими прелестями, что он ей в угоду решил вернуть Ярополка на владимирское княжение.

Для войны с Ростиславичами из Смоленска был вызван Владимир Всеволодович. То, что вооружённой распри никак не избежать, стало понятно после безуспешной попытки киевских послов убедить Ростиславичей вернуть Волынь Ярополку.

«Друг немцев и поляков – нам враг!» – таков был ответ Ростиславичей.

Не дожидаясь весенней ростепели, Владимир Всеволодович двинул свои полки на Волынь. Проиграв два сражения кряду, Ростиславичи уразумели, что старший сын Всеволода Ярославича им не по зубам. Тогда Ростиславичи решили затягивать войну, уповая на валы и стены града Владимира. Но им и тут не повезло. Жители Владимира, хранившие добрую память о Владимире Всеволодовиче, некогда княжившем у них, тёмной февральской ночью открыли ворота и впустили в город киевские и смоленские полки. Рюрик и Василько успели бежать, а Володаря владимирцы пленили.

Ростиславичи запросили мира и получили его после того, как вывели своих ратников из Белза и червенских городов. Пришлось Ростиславичам отказаться и от Перемиля в обмен на пленённого Володаря.

Догадываясь, что Ярополк наверняка вынашивает замысел нового вторжения на Волынь, Владимир Всеволодович отправил к нему своего посла с приглашением на владимирский стол. Польский князь пытался убедить Ярополка в том, что это приглашение скорее всего ловушка. Тем самым великий князь пытается выманить Ярополка из Польши. Но Ярополк поверил Владимиру Всеволодовичу, а не Владиславу Герману.

Ненадолго задержавшись во граде Владимире, Ярополк затем отправился в Киев, чтобы забрать тёщу, жену и детей. В Киеве Ярополк встретил подчёркнуто радушный приём со стороны Всеволода Ярославича. Великий князь всячески превозносил свою дружбу с ныне покойным отцом Ярополка и ругал коварных Ростиславичей, которые не помнят добра.

Всеволод Ярославич показал Ярополку церковь Святого Петра, которую тот начал строить ещё три года тому назад, подрядив для этого греческих каменщиков. Великий князь не скрывал того, что деньги, отпущенные Ярополком на возведение храма, иссякли ещё в прошлом году, но строительство не прекратилось по причине его щедрости. Всеволод Ярославич отсыпал греческим зодчим серебра из своей казны. Теперь храм был возведён почти до самого купола, его было видно издалека. Белокаменные пропорции храма радовали глаз стройностью линий, мягким полукружием закомар[131] и полукуполов над боковыми приделами.

Церковь Святого Петра была заложена Ярополком неподалёку от крепостной бревенчатой стены, окружавшей так называемое Изяславово городище. Это городище покойный Изяслав Ярославич построил для себя и своей дружины после восстания киевлян и первого своего бегства в Польшу. В Изяславовом городище церковь Святого Петра была единственным каменным храмом.

Ярополк Изяславич долго бродил вокруг недостроенного храма, топча сапогами подталый мартовский снег. Он с мальчишеским любопытством разглядывал настенные барельефы, узкие, закруглённые кверху окна и такие же закруглённые главные врата. Князя сопровождал главный греческий зодчий Маврикий, рассказывая ему про все этапы строительства.

Каменщики кланялись в пояс Ярополку, благодаря его за щедрость и не догадываясь, что последние девять месяцев им платил за работу из своих средств Всеволод Ярославич. Ярополку было по душе это проявление признательности, поскольку он видел, что греческие зодчие трудятся на совесть. Благодарен был Ярополк и Всеволоду Ярославичу за его щедрость и благородство.

Потому-то, когда Всеволод Ярославич поинтересовался у племянника, встанет ли он под его знамёна, коль Олег Святославич опять пойдёт войной на Киев, ответ Ярополка был положительный, к радости великого князя.

Розамунда чувствовала себя в великокняжеском дворце как у себя дома, это было видно с первого взгляда. Она и не скрывала от Ярополка, что состоит в интимной связи с великим князем, который идёт навстречу её женским прихотям. Супруга великого князя, половчанка Анна, видя, какую власть над её мужем взяла красивая немка, перебралась в Переяславль, где ныне княжил её сын Ростислав.

Розамунда дала понять Ярополку, что именно её заботами ему вернули владимирское княжение.

В Киеве Ярополк встретился и с Одой, которая постаралась примирить его со своим крестником Давыдом Игоревичем, говоря, что и тот пострадал от Ростиславичей. Впрочем, великодушный Ярополк и без того не держал зла на Давыда Игоревича, который долгое время был в немилости у Всеволода Ярославича.

На обратном пути из Киева во Владимир Ярополк заехал в Дорогобуж, желая знать, поддержит ли его Давыд Игоревич в войне с Ростиславичами. Ярополк собирался отвоевать у Ростиславичей всё Южное Побужье, некогда входившее в состав Волынского княжества, а ныне принадлежавшее Ростиславичам. Давыд Игоревич выразил свою готовность воевать с Ростиславичами.

Едва растаял снег, как Ярополк и Давыд с конными и пешими полками ворвались во владения Рюрика Ростиславича. Война развернулась за города Щекотов и Бужеск. Рюрик, разбитый в сражении, бежал к брату Володарю в Перемышль.

Пока Рюрик и Володарь собирались с силами, Ярополк и Давыд обрушились на Василько, взяв в осаду его стольный град Теребовль. Василько был не готов к войне, он послал гонцов к своим братьям с просьбой о помощи.

Ожесточённая сеча вспыхнула под Теребовлем, когда туда подошли наконец полки Рюрика и Володаря. Желая поддержать братьев, Василько вывел за стены города и свою дружину.

Неожиданно битву прервало появление гонцов от великого князя. Гонцы вручили послания Всеволода Ярославича обеим враждебным сторонам, приказывая им вложить мечи в ножны. Ярополк и Давыд безропотно подчинились и немедленно ушли каждый в свою вотчину. Не осмелились и Ростиславичи пойти наперекор великому князю. Уходя в свой удел, Ярополк тем не менее удержал за собой захваченные у Рюрика города Щекотов и Бужеск.

Рюрик по этому поводу послал недовольное письмо в Киев, в котором упрекал великого князя, что тот якобы выказывает свою явную милость Ярополку Изяславичу.

«У меня, твоего зятя, Ярополк подлым образом отнял два города в Побужье, а ты, любезный тесть, даже не чешешься! – писал Рюрик. – Видать, сильно умаслил тебя недруг мой. А может, Ярополк купил твою милость златом-серебром? Ежели Ярополк покусится на Галич, то ты и тогда пальцем не пошевелишь?..»

«Сын мой, и ты в своё время отнял у Ярополка эти города внезапным наскоком, – написал в ответном послании Рюрику Всеволод Ярославич. – Поэтому теперь вы с Ярополком квиты. Забудь об этой утрате, сын мой, ведь вотчина твоя без Щекотова и Бужеска обеднела ненамного. Помысли лучше о миролюбии и нестяжательстве христианина и впредь не ищи врагов в пределах Руси».

Письмо великого князя только разозлило Рюрика. Он ожидал иного отношения к себе со стороны своего тестя.

Супружеская жизнь Рюрика Ростиславича и Марии Всеволодовны протекала в сплошных склоках. Мария не только не любила супруга, но относилась к нему с подчёркнутой неприязнью. Рюрик чувствовал себя глубоко оскорблённым холодностью жены. Частенько он находил утешение в объятиях юных невольниц. Заступничество же Всеволода Ярославича за Ярополка и вовсе вывело мстительного Рюрика из себя. Он призвал братьев на совет, дабы сообща придумать, как отомстить Ярополку, а заодно проучить и великого князя.

Если Василько был готов поддержать старшего брата в любом деле, приносящем вред Ярополку, то Володарь не горел желанием воевать с ним. Прежде всего потому, что у Ярополка за спиной стоит великий киевский князь.

– Ныне удача на стороне Ярополка, – молвил Володарь, – поэтому нам воевать с ним не с руки. По-моему, братья, следует выждать, когда задует другой ветер в настроении великого князя.

– Ярополк ждать не будет, – хмуро заметил Рюрик.

Словно в подтверждение слов Рюрика, в середине лета Ярополк и Давыд сообща напали на вотчину Василько и захватили небольшой городок Броды. Но этого Ярополку и Давыду показалось мало, и они двинулись к городу Плеснеску.

Пришлось Ростиславичам снова браться за оружие. В битве на реке Сереть Ярополк и Давыд разбили дружины Ростиславичей. Впрочем, Ярополк первым предложил мировую. Он даже соглашался уступить обратно Плеснеск в обмен на Звенигород, находившийся в вотчине Рюрика. Звенигород был гораздо обширнее Плеснеска. К тому же этот город стоял на пересечении дорог, ведущих из Киева в Польшу и Венгрию, поэтому Рюрик воспротивился такому обмену.

Война продолжилась. До глубокой осени происходили стычки в долине реки Сереть. Ярополк и Давыд рвались к Теребовлю, но так и не смогли пробиться через заслоны Ростиславичей и ушли восвояси.

Однако этот успех отнюдь не окрылил Ростиславичей. Они сознавали, сколь силён в рати Ярополк Изяславич. Он мог добиться своего и без помощи великого князя.

От пламени двух горящих светильников в трапезной было почти светло. Вдобавок в зеве большой печи вовсю гудело пламя. Холоп в грубой суконной рубахе и таких же портах, заправленных в старые изношенные сапоги, возился у печи, подбрасывая в огонь сосновые поленья.

У длинного стола, застеленного белой скатертью, сидели братья Ростиславичи, хмурые и озабоченные. Перед каждым из них стояла серебряная чаша с вином, но ни один из них не притрагивался к хмельному питью.

– От Ярополка надо как-то избавляться, – приглушённо молвил Рюрик. – Не даст он нам спокойного житья. Так и будет ходить в наши земли, грабить сёла и захватывать города. А великий князь и пальцем не пошевелит в нашу защиту, чтоб ему пусто было!

Рюрик оглянулся на холопа, который ворошил в топке длинной кочергой.

– Прочь ступай! – бросил Рюрик холопу. – Понадобишься – позову!

Холоп низко поклонился и удалился из комнаты, закрыв за собой тяжёлую скрипучую дверь.

– Верно молвишь, брат, – сказал Василько. – Покуда жив Ярополк, покою нам не будет. Но как с ним покончить? Сам ведь знаешь, каков он ратоборец!

– Надо заманить Ярополка в ловушку, – промолвил Рюрик и сделал быстрый жест рукой, будто поймал муху на лету.

– Что ты задумал, брат? – насторожился Володарь.

– Имеется у меня на примете отчаянный малый, который при случае сможет прикончить Ярополка, – продолжил Рюрик. – Я подошлю его к Ярополку, а он нашепчет ему, будто бояре звенигородские задумали перейти под его власть. Мол, заговорщики ночью откроют Ярополку ворота, коль он скрытно подойдёт к Звенигороду с отрядом ратников. Неужто Ярополк не соблазнится на это?

– Думаю, соблазнится, – произнёс Василько. – Ярополк давно на Звенигород облизывается.

– Хитрость-то в чём? – спросил Володарь.

– Мой человек станет проводником для Ярополка и в пути свершит своё дело, – негромко ответил Рюрик.

– А коль не свершит? – засомневался Володарь. – Чаю, слуг и дружинников подле Ярополка будет немало.

– Я своего человека знаю, – усмехнулся Рюрик и взял со стола чашу с вином. – Выпьем, братья, за успех задуманного нами дела!

Человеком, с помощью которого Рюрик вознамерился избавиться от ненавистного волынского князя, оказался Нерадец.

Рюрик держал Нерадца при себе, поскольку знал: этот человек ему рано или поздно пригодится. Живя в Галиче, Нерадец ни в чём не имел нужды. Он был уверен, что галицкий князь не выдаст его Всеволоду Ярославичу, даже если тот потребует этого. Рюрик жил недружно со своими боярами, которые тяготились княжеской властью. Дабы не позволить галицким боярам организовать заговор, Рюрик постоянно ссорил их между собой, используя при этом Нерадца. Того нисколько не коробило, что князь поручает ему лишь грязные дела, когда надо было попугать какого-нибудь боярского сыночка или удавить по-тихому ненужного свидетеля. Занятые склоками между собой, галицкие бояре были не опасны Рюрику, опаснее для него было бы их единство.

Рюрик дорожил Нерадцем, поэтому он велел ему убить Ярополка лишь в том случае, если у него будет возможность спастись самому.

– Коль тебя убьют иль возьмут в плен, это сослужит мне дурную службу, – молвил Рюрик Нерадцу. – Пусть смерть Ярополка окажется на свету, но ты при этом должен оставаться в тени.

Нерадец пообещал Рюрику сделать всё как надо. Замыслу Рюрика с самого начала сопутствовал успех. Ярополк поверил Нерадцу и спешно выступил с дружиной к Звенигороду.

Нерадец вёл владимирскую дружину окольными путями, чтобы подойти к Звенигороду не с севера, а с запада – со стороны Перемышля.

Стоял месяц май. Смерды повсеместно были заняты работами на полях. Дабы владимирская рать не привлекала к себе внимание крестьян, Нерадец выбирал только лесные дороги. Где лесов не было, там войско Ярополка двигалось ночью или в предрассветных сумерках. Ярополковы дружинники даже спали на ходу на обозных повозках.

Возле Нерадца постоянно находились трое гридней, поскольку в полной мере Ярополк ему всё же не доверял. Желая убедиться в правдивости сказанного Нерадцем о боярском заговоре, осторожный Ярополк послал в Звенигород своих доверенных людей под видом купцов. Мнимые купцы должны были добраться до Звенигорода по прямой дороге, разведать всё, что нужно, и дожидаться Ярополковой дружины в условленном месте.

Опасность своего положения Нерадец почувствовал, когда до Звенигорода оставалось не более трёх переходов. На одной из дневных стоянок в лесу кто-то из владимирских воевод, с особой подозрительностью относившийся к Нерадцу, обмолвился при нём о соглядатаях Ярополка, высланных загодя в Звенигород. Нерадец никак не выказал своего волнения, понимая, что именно на это и рассчитывал говоривший.

Нерадец по-прежнему находился в головном отряде, выискивая укромные пути к Звенигороду. Теперь, когда и до Перемышля было рукой подать, у Нерадца появилась возможность попытаться спастись бегством. Однако Нерадец и не помышлял об этом, желая во что бы то ни стало выполнить порученное ему дело.

Однажды под вечер передовой отряд владимирцев наткнулся на конный дозор перемышльского князя. Вернее, это Нерадец намеренно вывел на него владимирских дружинников. Во время короткой схватки между дозорными из Перемышля и гриднями Ярополка Нерадцу удалось затеряться в лесу. Когда владимирцы спохватились и, не найдя Нерадца среди убитых и раненых, бросились искать его по всем направлениям, тот в это время притаился возле лесной дороги, по которой двигалось основное войско Ярополка. Набросив на плечи поношенный военный плащ и надев на голову шапку, снятую с убитого гридня, Нерадец незаметно выехал на коне из зарослей рябины и смешался с замыкающим отрядом владимирцев, охранявшим обоз.

Ярополк лежал на возу на мешках с ячменём, пытаясь хоть немного вздремнуть, но на ухабистой дороге ему это никак не удавалось.

С наступлением сумерек смолк щебет птиц и лесную чащу окутала тишина, нарушаемая лишь топотом многих сотен копыт и скрипом тележных колёс. Время от времени шуршала листва на молодых осинах и берёзах, росших близко от дороги, когда проезжающий всадник задевал ветки плечом.

Нерадец знал, что в этот вечерний час Ярополк должен находиться в обозе. За время пути к Звенигороду Нерадец выяснил, когда Ярополк спит, а когда бодрствует. Заметив впереди княжескую лошадь, привязанную к одному из возов, Нерадец, понукая своего коня, стал пробираться вперёд. В замыкающем отряде Нерадца никто не знал, так как он весь путь находился в голове войска. К тому же сгущавшиеся сумерки и надвинутая на глаза шапка помогали злодею в его недобром замысле.

Ярополк, погрузившийся в дрёму, вдруг проснулся от резкой боли в груди и ещё от того, что ему стало трудно дышать. Он с удивлением увидел торчащий у него в груди кинжал. В следующий миг ехавший рядом с повозкой дружинник хлестнул плетью своего коня и поскакал напролом в лес.

Поднялись шум и суматоха. Несколько гридней помчались вдогонку за беглецом, другие столпились вокруг истекающего кровью князя. Кто-то громким голосом звал лекаря, кто-то слал гонца к воеводам в головной отряд.

Подоспевший лекарь вытащил кинжал из раны, но остановить кровь так и не успел.

– Он меня убил, – тихо простонал Ярополк и тут же испустил дух.

Волынские дружинники привезли тело своего князя в Киев и погребли его в церкви Святого Петра. При крещении Ярополк получил имя Пётр.

По словам летописца, Ярополк Изяславич был кроток, смирен и братолюбив. Он каждый год давал десятину[132] в киевскую Богородицкую церковь, где венчались его отец и мать. Ярополк всегда просил у Бога такой же неожиданной смерти, какая постигла святых Бориса и Глеба. Бог услышал молитвы Ярополка, заключает летописец.

Был год 1086-й.

Нерадец благополучно ушёл от погони и добрался до Перемышля, где его с тревогой ожидали Рюрик и Володарь.

Убийца Ярополка долгое время скрывался в Перемышле. Так решил Рюрик, полагая, что в более многолюдном Галиче Нерадца было бы труднее скрывать от любопытных глаз. К тому же в Галиче Нерадца ненароком могли опознать заезжие торговые гости из Киева и Владимира.

Смерть Ярополка Изяславича явилась тем событием, которое повлекло за собой целую череду междоусобиц в Юго-Западной Руси. Зыбкое равновесие, удерживавшееся между владениями Ростиславичей и Волынью, нарушилось. Подняли голову не только Ростиславичи, но и поляки, возымевшие намерение опять завладеть червенскими городами. Давыд Игоревич, вновь занявший владимирский стол волею великого князя, был не столь удачливым полководцем, поэтому в скором времени Ростиславичи отняли у него не только Бужеск и Броды, но они также покушались на Белз и Перемиль.

Подозрения Всеволода Ярославича в том, что в смерти Ярополка Изяславича повинны Ростиславичи, вскоре подтвердились.

Жена Володаря приехала погостить к супруге Давыда Игоревича во Владимир и проболталась о том, что убийца Ярополка скрывается у них в Перемышле. Илдико назвала своей подруге Илонке имя убийцы, призналась она и в том, что её супруг желает поскорее спровадить этого опасного человека в Галич к старшему брату, который, по словам Володаря, и затеял это злодеяние.

Илонка, едва Илдико уехала обратно в Перемышль, поделилась этим известием с мужем. Давыд Игоревич без промедления отправил гонца в Киев, чтобы поставить в известность великого князя и попытаться подбить его на войну с Ростиславичами.

К тому времени в Киеве опять появились вдова и тёща покойного Ярополка Изяславича, которые с самого начала не сомневались в причастности Ростиславичей к убийству их мужа и зятя. Обе женщины уговаривали Всеволода Ярославича наказать Ростиславичей за это злодейство. Поэтому гонец от Давыда Игоревича пришёлся как нельзя кстати.

Помимо мести за погубленного зятя, расчётливая Розамунда задумала соединить брачными узами овдовевшую Кунигунду и Ростислава, младшего сына великого князя. Её не смущало, что Кунигунде было двадцать восемь лет, а Ростиславу лишь недавно исполнилось семнадцать. Розамунда полагала, что красота её дочери сведёт на нет это возрастное неравенство. К тому же юный Ростислав испытывал явную симпатию к Кунигунде, выглядевшей гораздо моложе своих лет.

Всеволод Ярославич посадил Ростислава князем в Переяславле, своей исконной вотчине. После Новгорода и Чернигова Переяславль считался третьим по значимости княжеским столом на Руси, куда сажались только те из младших князей, которые в будущем имели право занять высокий киевский стол.

Это обстоятельство подстёгивало честолюбивую Розамунду в её намерении соединить браком Кунигунду и Ростислава. Ради своей цели Розамунда не вылезала из спальни великого князя, подговаривая и дочь лечь в постель с Ростиславом.

– Коль распробует младень твое дивное тело, почувствует себя мужчиной, вкусив твоих прелестей, тогда он сам станет упрашивать отца о венчании с тобой, милая моя, – говорила дочери Розамунда.

Кунигунде и самой нравился Ростислав, который обладал красотой и статью. От матери-половчанки Ростислав унаследовал большие миндалевидные глаза, тонкий прямой нос и чёрные изогнутые брови. Тёмно-русые волосы Ростислава вились пышными кудрями, что придавало его лицу необычайное очарование. Цветом волос и росчерком губ Ростислав уродился в отца-русича. От отца же Ростислав унаследовал высокий рост, широкие плечи и физическую крепость тела. В свои семнадцать лет Ростислав без особого труда натягивал тугой боевой лук, далеко метал копьё и был неодолим среди сверстников в рукопашной схватке. Всеволода Ярославича огорчало лишь то, что его младший сын не стремится к книжным знаниям, не учит иноземные языки и не силён в богословии и философии. Ратное умение и скачка верхом на коне были для Ростислава самыми любимыми занятиями.

Однако Кунигунда не спешила отдаваться Ростиславу в постели, дабы тот не счёл её слишком ветреной. К тому же Кунигунде было ведомо, скольких киевских боярышень уже успел соблазнить и бросить красавец Ростислав, не говоря уже о юных челядинках, тоже не избежавших его домогательств. Кунигунде хотелось стать единственной избранницей Ростислава, а не очередной его наложницей. Ростислав и Кунигунда вместе выезжали на конные прогулки, часто гуляли в парке под столетними дубами.

Княгиня Анна, мать Ростислава, вот уже два года безвыездно жила в Переяславле. Её отношения с великим князем разладились до такой степени, что им обоим лучше жилось порознь, нежели вместе. Даже в огромном киевском дворце им было тесно. Анну смущало и раздражало присутствие там Розамунды, которая вела себя как хозяйка.

Кунигунда очень понравилась Всеволоду Ярославичу. Он благосклонно выслушивал Розамунду, которая расписывала великому князю, сколь сладостна и счастлива будет жизнь Ростислава в браке с её дочерью. То ли Розамунда, расхваливая Кунигунду, перешла меру допустимого, то ли Всеволод Ярославич вдруг на старости лет лишился разума от красоты Кунигунды. Случилось непредвиденное – великий князь и его младший сын оба воспылали сильной страстью к Кунигунде.

Неопытную Кунигунду внимание к ней со стороны юного Ростислава и далеко не молодого Всеволода Ярославича привело в смятение. Оба ждали от неё именно тех проявлений симпатии, которые рано или поздно сводят на ложе мужчину и женщину. Розамунда же считала случившееся великой удачей. Она постоянно твердила Кунигунде, чтобы та не скупилась на улыбки и старому князю, и его юному сыну.

– Став женой Ростислава, ты станешь переяславской княгиней, – твердила дочери Розамунда, – а став любовницей Всеволода Ярославича, ты обретёшь ни с чем не сравнимое могущество. Только вдумайся в это!

Однако Кунигунда не собиралась опутывать своими чарами великого князя. Ей претила сама мысль о близости со стариком, каким бы могуществом он ни обладал.

– Я желаю добропорядочного замужества, матушка, – молвила Кунигунда. – Ты же толкаешь меня в омут разврата! Это постыдно и греховно! Если ты сама не блюдёшь своё тело, то это твоё дело. Я по твоим стопам не пойду.

Такие речи из уст Кунигунды в конце концов разозлили Розамунду, которая решила не просто унизить дочь, но и примерно наказать её. Сильнее всего Розамунду выводило из себя то, что Кунигунда посмела сравнить её с блудницей. Как будто Розамунда стала наложницей великого князя ради своей выгоды, а не из желания добиться счастья для своей капризной и неблагодарной дочери.

«Что ж, – мстительно размышляла Розамунда, – я отучу тебя от капризов, милая моя. Я заставлю тебя испить из той же чаши, из которой пью сама, не жалуясь и не ропща!»

Однажды Розамунда вдруг объявила Кунигунде, что Всеволод Ярославич передумал женить на ней своего младшего сына.

– Похоже, великий князь подыскал Ростиславу невесту в державе ромеев, – сказала Розамунда.

От этого известия Кунигунде показалось, будто земля уходит у неё из-под ног. Ей, жившей последнее время с ощущением близкого счастья, надеявшейся на то, что Ростислав вскоре станет её мужем, хотелось разрыдаться от обиды и отчаяния. Прекрасный замок её мечты рушился у неё на глазах!

– Неужели ничего нельзя сделать, матушка? – спросила Кунигунда, чуть не плача.

– Наверно, можно что-нибудь сделать, дочь моя, – нарочито медленно проговорила Розамунда. – Но для этого, боюсь, придётся переступить через греховное и постыдное. Ежели ты снизойдёшь до великого князя и ляжешь с ним в постель, да сделаешь это не единожды, тогда, быть может, Всеволод Ярославич и пожелает выдать тебя замуж за Ростислава, дабы не потерять такую красивую наложницу. Решай сама, дочь моя. Мне после твоих упрёков делить ложе со стариком нет охоты.

Кунигунда принялась целовать у матери руки и просить у неё прощения за сказанное сгоряча. Она умоляла мать уговорить, задобрить великого князя, вырвать у него согласие на её брак с Ростиславом.

– Матушка, ведь ты же умеешь повелевать мужчинами, когда захочешь! – Кунигунда встала перед матерью на колени.

– Умею, когда захочу, – проговорила Розамунда, – а я ныне не хочу этого делать. Я решила блюсти своё тело, дочь моя.

Ни слёзы, ни мольбы дочери не разжалобили графиню, которая в мести была столь же тверда, как и в любом другом деле.

Тогда Кунигунда решилась на отчаянный шаг. Она вознамерилась уговорить Ростислава тайно обвенчаться с нею в какой-нибудь церкви за пределами Киева. Однако Ростислав, как назло, уехал из Киева по какой-то надобности в Переяславль. Этот внезапный отъезд Ростислава лишь укрепил Кунигунду в её опасениях. Теперь она была почти уверена в том, что великий князь старается разлучить с нею своего младшего сына.

В отчаянии Кунигунда сказала матери, что она согласна лечь в постель с великим князем, согласна на всё ради Ростислава!

– Но это же греховно и постыдно, дочь моя, – с язвительным назиданием в голосе заметила Розамунда.

Кунигунда ничего не ответила на этот упрёк матери, чувствуя, что в той говорит обида на неё. В разуме Кунигунды почему-то вдруг всё переменилось: то, что казалось ей греховным ещё несколько дней назад, теперь уже таковым не казалось.

Розамунда свела на ложе свою дочь и Всеволода Ярославича с умением опытной искусительницы. Сначала графиня предоставила возможность великому князю увидеть обнажённую Кунигунду, совершавшую вечернее омовение в большом деревянном ушате у себя в опочивальне. Затем Кунигунда вместе с матерью несколько дней кряду ходила по пятам за великим князем, упрашивая его наказать Ростиславичей за убийство Ярополка Изяславича. Когда же Всеволод Ярославич наконец объявил, что он намерен начать войну с Ростиславичами, тогда же Кунигунда, якобы в порыве признательности, пожелала сойтись на ложе с великим князем.

В великокняжеской постели Кунигунда вела себя так, как ей велела мать, имевшая возможность хорошо изучить сластолюбивые наклонности Всеволода Ярославича. Ночь, проведённая с Кунигундой, показалась Всеволоду Ярославичу сплошным потоком приятнейших ощущений. Великий князь будто обрёл вторую молодость. И хотя придворный лекарь предостерегал Всеволода Ярославича, что в его возрасте подобные постельные излишества до добра не доведут, тот оставался глух к его словам. Великий князь вновь стремился уединиться в ложнице с Кунигундой. Розамунде с немалым трудом удалось не допустить этого, ибо она видела, что Кунигунда полна внутреннего отвращения к старому великому князю.

Розамунда намекнула Всеволоду Ярославичу, что его ждут новые ласки Кунигунды, если он исполнит своё обещание и сурово накажет дерзких Ростиславичей.

В предвкушении новых наслаждений Всеволод Ярославич сам повёл полки в Юго-Западную Русь. Воеводы недоумевали, глядя на то, как великий князь, забыв про свои годы и седую бороду, лихо гарцует на коне во главе идущих походным порядком воинских колонн. Подобного ратного рвения никто не замечал за Всеволодом Ярославичем даже в те времена, когда он был моложе и крепче телом. Было непонятно, что происходит с великим князем, почему ему не терпится вступить в битву с Ростиславичами.

У города Перемиля киевские полки соединились с войском Давыда Игоревича, который горел желанием отнять у Ростиславичей города Бужеск и Броды.

Ростиславичи, узнав, что на них идёт войной сам великий князь, попытались сначала договориться с ним миром. От Ростиславичей в Перемиль прибыли послы. Они заранее были на всё согласны, за исключением одного: послы наотрез отказывались признавать причастность Рюрика к убийству Ярополка Изяславича. Свидетельство жены Володаря послы называли просто бабьими сплетнями, обращать внимание на которые великому князю никак не пристало.

Всеволод Ярославич, видя несговорчивость послов, прервал переговоры, заявив, что даже у ангелов небесных иссякло терпение взирать на вызывающую дерзость Ростиславичей.

Сначала великий князь взял приступом Броды и Бужеск, потом осадил Звенигород. К этому городу со стороны Перемышля, Галича и Теребовля спешно двигались полки Ростиславичей, возлагавших надежды на своё единство и на то, что со Всеволодом Ярославичем не было его старшего сына, ратолюбивого Владимира. Давыда Игоревича Ростиславичи не опасались.

О той битве под Звенигородом летописец сообщает скупо, видимо, не желая умалять величие Всеволода Ярославича, начавшего войну с Ростиславичами с успешного взятия двух городов.

«Сошлись две враждебные рати в чистый четверг, в четвёртый день Петрова поста, словно в память об убиенном князе Ярополке Изяславиче, носившем в христианстве имя Пётр, – написал летописец. – Крепко стояли в сече волыняне и киевляне. Пособил Господь Всеволоду Ярославичу обратить вспять дружины Рюрика и Володаря. И увлеклись преследованием киевляне, расстроив свои ряды. А затаившийся до поры Василько Ростиславич со своим конным полком обрушился на киевлян, чаявших себя победителями, и много воев погубил, и бояр, и воевод, и любимцев великого князя… И опять пособил Господь Всеволоду Ярославичу, наслав на землю сильный ливень, будто потоп случился. Этот ливень избавил Всеволода Ярославича от злой участи побеждённого и заодно не позволил Ростиславичам считать себя победителями».

Как бы там ни было, но Ростиславичи полагали, что в сражении под Звенигородом они взяли верх над великим князем. Во всяком случае, Всеволод Ярославич, оставив Звенигород, повёл свои полки к Галичу.

Ростиславичи всячески препятствовали переправе киевлян и волынян через реку Днестр. Однако Всеволод Ярославич хитро произвёл переправу своей рати тёмной ночью. На рассвете Ростиславичи отважились на новую битву и потерпели полный разгром. Рюрик заперся в Галиче, а его братья ушли каждый в свою вотчину собирать новые рати. Складывать оружие Ростиславичи не собирались.

Осадив Галич, Всеволод Ярославич с каждым днём всё сильнее убеждался в том, что без осадных машин взять с наскока столь большой и хорошо укреплённый город ему не удастся. Не получится взять Галич и измором, поскольку, по слухам, Рюрик загодя свёз в свою столицу весь хлеб со всей округи, пригнал в Галич много скота и вдобавок открыл для горожан свои закрома, дабы никто в осаждённом городе не испытывал нужды в съестных припасах. Всеволод Ярославич попытался тайно связаться с галицкими боярами, зная, что многие из них тяготятся властью Рюрика. Однако у галицкого князя всюду были «глаза» и «уши». Никто из лазутчиков Всеволода Ярославича назад к нему не воротился. Вскоре осаждённые сбросили со стены мешок, где были головы двоих галицких бояр, к которым, собственно, Всеволод Ярославич и засылал своих людей.

Близилась осень, а рать великого князя по-прежнему стояла под Галичем. На военных советах Всеволод Ярославич ругался непотребными словами, споря до хрипоты с воеводами, которые не желали понапрасну губить воинов. Всеволод Ярославич не хотел уходить от Галича бесславно. Ему нужна была победа, на худой конец – признание Рюриком своей вины в смерти Ярополка Изяславича. Но галицкий князь не собирался сдаваться, уповая на помощь своих братьев.

– Надо разбить Василько и Володаря, тогда Рюрик станет сговорчивее, – говорили воеводы великому князю. – Подмоги Рюрику ждать будет не от кого. Стоянием же под Галичем мы ничего не добьёмся.

Всеволод Ярославич повёл войско против Василько, считая его более опасным противником по сравнению с Володарем. У городка Микулина великий князь наткнулся на рать теребовльского князя. При всей своей храбрости Василько понимал, что ему с пятью сотнями конников и четырьмя тысячами пешцев не по силам тягаться со Всеволодом Ярославичем и Давыдом Игоревичем, объединённое войско которых насчитывало две тысячи всадников и десять тысяч пехоты.

Теребовльский князь принялся метаться со своей ратью по лесистой местности, испещрённой холмами и оврагами. Это было не похоже на бегство, как подумал поначалу Всеволод Ярославич, поскольку воины Василько то и дело нападали из засады на полки великого князя. Чаще всего нападения происходили поздним вечером или рано утром. Киевлянам и волынянам приходилось удваивать караулы, пребывая в постоянном напряжении от бесконечных мелких стычек. Сражаться приходилось, то отбивая у врага табун угнанных лошадей, то выручая водоносов, ушедших к реке и угодивших в засаду.

В конце концов киевским воеводам удалось окружить лихую рать теребовльского князя. В отчаянной беспощадной сече полегло почти всё воинство младшего из братьев Ростиславичей. Сам Василько смог-таки пробиться сквозь боевые порядки киевлян и ушёл с остатками своей дружины в свой стольный град.

Всеволод Ярославич подступил к Теребовлю в начале осени. Одного взгляда на город, стоящий на обрывистом утёсе над рекой Теребовлей, было достаточно, чтобы понять всю тщетность попыток овладеть этой твердыней без долгой осады. Всеволод Ярославич по совету своих воевод повёл полки к Перемышлю, где княжил Володарь.

Средний из братьев Ростиславичей не стал выходить на битву в открытое поле и заперся в своём стольном граде.

Перемышль был расположен на высоком мысу правого берега реки Сан, при впадении в неё речки Вяры. Своей неприступностью город Перемышль превосходил не только Галич, но и Теребовль. Если стольные города Рюрика и Василько пусть с большими потерями, но ещё как-то можно было взять приступом – в их укреплениях имелись слабые места, – то стольный град Володаря был совершенно неприступен со всех сторон.

Всеволод Ярославич отправил своего посла к Володарю с требованием выдать убийцу Ярополка Изяславича, который, по слухам, нашёл прибежище в Перемышле. Быть может, требование великого князя так и осталось бы без ответа, если бы не Давыд Игоревич, тоже пославший своего боярина к Володарю с предложением о личной встрече с ним.

Эта встреча состоялась рано поутру у юго-западных ворот Перемышля. Два князя прогуливались без оружия вдоль крепостного вала на виду у своих дружинников, стоявших в отдалении. Они вели долгую неторопливую беседу. Неизвестно, о чём беседовали Давыд и Володарь, некогда бывшие неразлучными друзьями, а ныне ставшие недругами. Может, они вспоминали свои молодые годы, а может, прикидывали, как им примирить великого князя с Рюриком. При любом раскладе выходило так, что первым шагом к взаимному примирению должна была стать выдача Всеволоду Ярославичу злодея, на котором была кровь Ярополка Изяславича.

Володарь пообещал Давыду выдать Нерадца великому князю.

Совет в княжеской гриднице был недолгим. Все ближние бояре из старшей дружины Володаря высказались за то, чтобы выдать убийцу Ярополка великому князю, полагая, что месть Всеволода Ярославича за подло погубленного племянника священна. И уж коль на то пошло, то отдуваться за свершённое зло должен Рюрик, а не перемышльский князь.

После совета Володарь тёмными переходами прошёл в помещение, охраняемое двумя вооружёнными гриднями. Там, на ложе у стены, закинув руки за голову, лежал Нерадец.

По лицу вошедшего к нему Володаря Нерадец догадался об ожидавшей его печальной участи. Однако он ничем не выдал своего волнения или беспокойства, по-прежнему лёжа на смятой постели с безразличным видом.

– Великий князь стоит с полками под Перемышлем, – мрачно промолвил Володарь, стараясь не встречаться взглядом с Нерадцем. – По твою душу пришёл сюда Всеволод Ярославич. Коль не выдам я тебя, то он грозится все сёла вокруг Перемышля сжечь. Бояре мои постановили откупиться от великого князя твоей головой.

– Вона как! – усмехнулся Нерадец, покачав головой.

Было непонятно, то ли он упрекает Володаря в слабоволии, то ли сочувствует ему.

– Мне жаль, что так получилось, – с тяжёлым вздохом добавил Володарь.

– Мне тоже, – в тон ему отозвался Нерадец.

– В полдень тебя выведут за ворота и передадут людям великого князя. – Володарь опёрся рукой о низкую потолочную балку и взглянул на Нерадца. – Поступить иначе я не могу. Мне не по силам тягаться с великим князем.

– Понимаю. – Нерадец сел на ложе. – Думаю, славную дыбу приготовит мне великий князь.

Володарь, ничего не ответив, направился к двери. Взявшись за дверную ручку, он обернулся к Нерадцу, который натягивал на ноги сапоги.

– Не надевай сапоги, – сказал Володарь. – Надень-ка лучше лёгкие кожаные опорки. Когда тебя выведут за ворота, беги к речному обрыву и прыгай вниз. У сопровождающей тебя стражи не будет луков, рук тебе никто связывать не станет. Коль повезёт, переплывёшь реку Сан и укроешься в камышах на другом берегу. Это всё, что я могу для тебя сделать.

– Я везучий, княже, – ухмыльнулся Нерадец. – Благодарю за милость.

Воевода Коснячко, посланный с пятью гриднями, чтобы доставить Нерадца в великокняжеский стан, впоследствии поведал, что злодей бросился с высокого берега прямо в речную стремнину и утонул.

– Точно ли это был Нерадец? – спросил Всеволод Ярославич.

– Совершенно точно, княже, – ответил Коснячко. – Я сразу его узнал, а он – меня.

– Говоришь, утоп злодей в реке? – допытывался великий князь. – Говоришь, не выплыл?

– Своими глазами видел, что не выплыл, – подтвердил Коснячко, – течение в том месте дюже сильное и бурунов на реке много.

– Что ж, собаке – собачья смерть! – произнёс Всеволод Ярославич и перекрестился.

На другой день полки великого князя ушли от Перемышля. По возвращении в Киев Всеволод Ярославич узнал от своего огнищанина, что сын его Ростислав пребывает в великокняжеском дворце, хотя ему велено быть в Переяславле. При этом Ростислав все ночи проводит в спальне Кунигунды.

– Да что там ночи, князь-батюшка! – доносил своему господину верный огнищанин. – Ростислава и днём с Кунигундой никак не разлучить. Эти голубки и теперь небось уединились где-нибудь в укромном месте. Сыночек твой, княже, совсем голову потерял от прелестей Кунигунды!

– Да как он посмел меня ослушаться, негодник! – рассвирепел Всеволод Ярославич. – Я его в поруб упеку! И Кунигунде от меня достанется на орехи!

Всеволод Ярославич, прямо в походной одежде, ринулся на женскую половину дворца, дабы самому удостовериться в правдивости слов огнищанина. Огнищанин не солгал. Ростислав и Кунигунда голые лежали в постели, когда пред ними возник разгневанный Всеволод Ярославич.

Великий князь разразился длинной тирадой по поводу женской развращённости и сыновней непочтительности. Однако гневный тон в устах великого князя вдруг перешёл в нечленораздельный хрип, после чего, к ужасу застигнутых врасплох любовников, Всеволод Ярославич сильно побледнел и без чувств рухнул на мозаичный пол.

Прибежавшие лекари кое-как привели в чувство великого князя. Однако разговаривать он не мог – отнялся язык.

Киевская знать пребывала в смятении. Всем казалось, что Всеволод Ярославич долго не протянет. Среди бояр и купцов образовались две группы: одна выступала за то, чтобы киевский стол достался Владимиру Всеволодовичу, другая ратовала за Святополка Изяславича. В Смоленск и Новгород были отправлены гонцы.

Вскоре Святополк и Владимир прибыли в Киев, причём оба с дружинами.

На двадцатый день после внезапного обморока ко Всеволоду Ярославичу вернулась речь. Первой фразой, произнесённой им после долгого безмолвия, был вопрос: «Где Кунигунда?»

Слуги привели Кунигунду к постели больного. Вид Всеволода Ярославича с глубоко запавшими глазами и обострившимися скулами вызвал слёзы у Кунигунды. Стоя на коленях, она принялась просить прощения у великого князя. В знак примирения Всеволод Ярославич протянул Кунигунде свою слабую руку.

Впоследствии лекари говорили втихомолку, что одно присутствие красивой немки в опочивальне действует на больного лучше всяких лекарств. Самый опытный из лекарей заметил, что ещё одного такого обморока Всеволод Ярославич не переживёт.

Видя, что великий князь пошёл на поправку, Святополк Изяславич вернулся обратно в Новгород. Владимир же задержался в Киеве. Прежде всего Владимир спровадил в Переяславль своего сводного брата Ростислава, строго-настрого запретив ему показываться в Киеве.

Княгиня Анна, мать Ростислава, с самого начала не приветствовала сближение своего сына с дочерью графини Розамунды. Анна обещала Владимиру извещать его обо всех намерениях строптивого Ростислава, которому даже смерть отца казалась благом, до такой степени ему хотелось обладать Кунигундой.

Однако Владимир сильнее беспокоился по поводу братьев Ростиславичей и поляков, которые вовсю бряцали оружием. Лишь надвигающаяся зима удержала польского князя и его можновладцев от очередного вторжения на Волынь.

Всеволод Ярославич сдержал своё обещание. В течение пяти лет под власть Олега Святославича перешла большая часть черниговских владений на Руси. В связи с этим Давыду Святославичу пришлось перебраться из Ростова в Новгород-Северский, а Ярославу Святославичу пришлось перейти из Вышгорода в затерянный в вятичских лесах Муром. Теперь под властью братьев Святославичей находился Окский торговый путь и другая торговая дорога по Дону до Хазарского моря.

Во время встречи братьев в Новгороде-Северском Давыд не скрывал своего злорадства:

– Трепещет великий князь! Перед тобой трепещет, брат! – Давыд подмигнул Олегу. – Припугни его, он тебе и Чернигов отдаст. Кончилось времечко Всеволода Ярославича, ныне наше время пришло. Станем властителями Руси от Волги до Днепра!

– Говорят, Всеволод Ярославич хворый совсем, – заметил Ярослав. – Ему о душе пора подумать. Поэтому надо бы вытребовать Чернигов у дядюшки, покуда он в здравом рассудке. Не ровён час, помрёт Всеволод Ярославич, тогда Владимир Всеволодович так просто нам Чернигов не уступит. А он – воитель храбрый!

Олег внимал братьям, стараясь не показывать своим видом, как ему неприятны эти разговоры. В кои-то веки ему удалось выбраться на Русь, вдохнуть воздух отчизны, напитанный весенним цветением садов, услышать родную северскую речь. Не успел Олег нарадоваться всему этому – ведь много лет он не был на Руси! – а братья его уже омрачили ему настроение, наговаривая злыми языками на великого князя. Им ведомо, что путь Олега лежит в Киев, где он должен встретиться со Всеволодом Ярославичем, дабы заключить с ним новый ряд. Отсюда и стремление братьев внушить Олегу, мол, их дядя ныне слаб, поэтому его можно одолеть и без войны.

Слабость Всеволода Ярославича виделась Давыду и Ярославу прежде всего в том, что Ростиславичи не выказывают ему свою покорность, как полагалось по обычаю, а победить упрямых братьев силой великий князь не смог. Не смог он победить и непокорного полоцкого князя. И теперь если поляки вновь затеют войну за червенские города, то самое лучшее, полагали Давыд и Ярослав, это помогать полякам, а не великому князю.

– Всеволод Ярославич немало зла нам причинил, за это мстить полагается, – сердито молвил Давыд, глядя в глаза Олегу. – Надеюсь, ты не забыл, как погибли наши братья Глеб и Роман!

– И за Бориса Вячеславича тоже надо отомстить, – вставил Ярослав.

– Не пойму я тебя, брат, – сказал Олег, обращаясь к Ярославу. – Ведь ты же собираешься взять в жёны дочь Всеволода Ярославича. Неужто тебе не жаль своего будущего тестя?

Ярослав нахмурился, помрачнел.

– Помолвка расстроилась, брат, – пояснил Олегу Давыд. – Митрополит наложил запрет на этот брак. Мол, нельзя вести под венец двоюродных брата и сестру, не по-христиански это.

Олег понимающе покивал головой.

Погостив три дня в Новгороде-Северском, Олег затем продолжил свой путь вдоль реки Десны ко граду Чернигову. В пути у Олега не раз щемило сердце от нахлынувших воспоминаний. В этих лесистых холмистых краях Олегу довелось в прошлом в рядах черниговской дружины участвовать в преследовании половецкой орды хана Шарукана. В этих же краях Олег вместе с Борисом Вячеславичем спешно собирал пешую рать перед роковой для них битвой у села Нежатина Нива. По этим светлым лиственным лесам Олег уходил от преследования с остатками своей дружины и с телом Бориса…

В Чернигове Олег встретился с Владимиром и его женой Гитой. В своё время Владимир принимал участие в сожжении Чернигова, а в сражении у Нежатиной Нивы приведённые Олегом касоги перебили много Владимировых гридней. Сам Владимир в той сече был ранен стрелой в ногу. Потому-то Гита сделала всё, чтобы между её мужем и Олегом не промелькнуло и тени отчуждения.

После той жестокой межкняжеской распри Чернигов был отстроен заново. И хотя городские улицы и переулки ныне пролегали там же, где и раньше, придирчивый глаз Олега подметил много новшеств.

Всё Предгородье, сплошь и рядом застроенное домами из свежеотёсанных брёвен, выглядело уже не таким, каким запомнился Олегу с юных лет этот самый обширный квартал Чернигова. И ремесленное предместье за речкой Стриженью ныне было совсем другим. Олег словно очутился в другом городе, где не бывал раньше. Только в Окольном граде и в Детинце всё оставалось по-прежнему. Так же гордо возносился к небу главный купол белокаменного Спасо-Преображенского собора. Княжеский дворец из белого камня всё так же радовал глаз фигурными изразцами на стенах между узкими, закруглёнными кверху окнами, блестевшими на солнце шестиугольными ячейками из разноцветного стекла.

Олег в глубокой задумчивости бродил по широкому княжескому двору, окружённому конюшнями, кузницей, баней и другими строениями. Здесь всё дышало памятью о днях его детства и юности. Даже видневшиеся за высоким тыном терема бояр, потемневшие от времени, были неразрывно связаны с Олеговыми воспоминаниями. Находясь в плену на чужбине, Олег вспоминал эти терема такими, какими он видел их из окна своей светлицы. И княжеский сад, с вишнёвыми и яблоневыми деревьями, очень много значил для Олега. Летними вечерами, притаившись в тени деревьев, Олег, ещё будучи подростком, любил слушать, как его мачеха поёт у раскрытого окна печальные саксонские баллады.

Пребывая во власти воспоминаний, Олег долго прогуливался по саду.

Здесь Олега отыскал Владимир, сообщивший ему, что ко княжескому дворцу пришла большая толпа знатных черниговцев.

– Бояре черниговские желают видеть тебя, брат, – сказал Владимир. – Выйди к ним, порадуй их.

Олег поспешил на красный двор, предчувствуя, что ему предстоит волнительная встреча с бывшими соратниками, которые поддержали его в противостоянии с дядьями десять лет тому назад. Едва Олег появился во дворе, как бояре гурьбой обступили его со всех сторон, оттеснив от него Владимира, который поднялся на высокое дворцовое крыльцо и оттуда взирал на происходящее. Бояре поочерёдно тискали Олега в своих объятиях, кто-то со слезами на глазах, кто-то с радостными восклицаниями, словно не веря, что лицезреют любимого из сыновей Святослава Ярославича живым и невредимым после всех злоключений.

Сюда пришли и старики, такие как Алк с Веремудом, и Олеговы ровесники, и совсем молодые бояричи… Всего на княжий двор пожаловало не менее шестидесяти человек в богатых одеждах. Среди знакомых лиц Олегу особенно приятно было видеть Регнвальда, Инегельда, Потаню и Воибора. С ними ему довелось некогда плечом к плечу участвовать во многих битвах.

– Ну вот, княже, не удалось твоему отцу уничтожить Олега Святославича! – с торжеством в голосе крикнул Владимиру боярин Алк. – Тщился ворон сокола одолеть, да сам без перьев остался!

Алк громко расхохотался.

Вслед за этой репликой Алка посыпались другие, не менее язвительные, сопровождаемые дружным смехом.

Владимир, не проронив ни слова, удалился во дворец, а его место на крыльце заняли гридни с суровыми лицами и с короткими копьями в руках.

Ещё долго шумели на красном дворе черниговские бояре, полагавшие, что пришла пора решительной битвы со Всеволодом Ярославичем. Олегу с немалым трудом удалось утихомирить бояр. Он твёрдо заявил им, что отныне намерен все споры с великим князем решать не мечом, а путём переговоров. Наконец бояре разошлись по домам. По их лицам было видно, что многие из них недовольны миролюбием Олега.

– Я уже хотел собирать свои пожитки и перебираться в Любечский замок, – такими словами встретил Владимир Олега, когда тот появился в дворцовых покоях. – Я уж решил, что бояре черниговские сегодня же посадят тебя на черниговский стол. Что и говорить, брат, в Чернигове у тебя сторонников полным-полно! Мои-то сторонники в Киеве да в Переяславле.

– Сиди, где сидишь, брат, – сказал Олег. – Я не ищу под тобой Чернигова. Хочу, чтоб всё было без ненависти и по закону. К сожалению, боярам местным я это втолковать не смог.

– Это потому, что здешние бояре никак не могут забыть черниговское пепелище в год битвы у Нежатиной Нивы, – хмуро заметил Владимир.

Вошедшая в покой Гита прервала беседу Владимира и Олега, позвав их на ужин.

На другое утро спозаранку Олег покинул Чернигов, держа путь к Киеву. Перед самым отъездом он зашёл в Спасо-Преображенский собор, чтобы поклониться могиле отца.

«Вот, батюшка, еду в Киев мириться со Всеволодом Ярославичем, – мысленно обратился Олег к каменному надгробию. – Тебе вряд ли придётся по душе такой мой шаг, но я не хочу затевать новую междоусобицу…»

Огромный Киев, раскинувшийся на холмах над Днепром, как и прежде, поражал всякого великолепием белокаменных храмов, многолюдством, шумом на торжищах… По пути следования Олеговой дружины улицы были полны народа. Всем хотелось взглянуть на князя-изгоя, причинившего так много хлопот своим дядьям, а ныне обретшего такое могущество, что не считаться с ним не может даже великий князь.

Олегу было приятно такое внимание к нему киевлян, его радовало, что здешний простой люд не питает к нему неприязни.

«А ведь немало киевлян полегло под Черниговом и у Нежатиной Нивы, – думал Олег, то кивком головы, то взмахом руки отвечая на приветствия из толпы. – Похоже, простолюдины понимают, что в тех былых сражениях правда была на моей стороне!»

Всеволод Ярославич встретил племянника не в тронном зале, а в библиотеке. Едва Олег переступил порог светлицы, как великий князь вскочил с кресла и устремился к нему навстречу.

Дядя и племянник обнялись на глазах у находившихся тут же писаря и воеводы Коснячко.

Всеволод Ярославич так растрогался, что даже прослезился. Усадив Олега напротив себя, он принялся сетовать на своё житьё-бытьё. Мол, нет ему покоя от недругов, которые так и норовят растащить Русь на уделы! Сначала Всеволод Ярославич долго ругал полоцкого князя, потом переключился на Ростиславичей, которым, по его словам, мало земель по Днестру и Сану, они хотят ещё и Волынь к рукам прибрать.

Олег внимал великому князю, едва заметно кивая головой. Его взгляд не отрывался от постаревшего лица Всеволода Ярославича. Вот перед ним сидит сутулый человек с жёлтым нездоровым лицом и длинной тёмно-русой бородой, в которой густо блестит седина. Прежней силы и стати уже не было в облике Всеволода Ярославича. Он выглядел похудевшим, даже усохшим. От этого морщины резко обозначились у него на лбу и в уголках глаз. Особенно Олега настораживал взгляд великого князя, в котором проскакивали какие-то полубезумные искорки. Если Всеволод Ярославич вдруг терял мысль, то он начинал нервно постукивать костяшками пальцев по краю стола или потирал ладонью висок, что-то бормоча себе под нос.

В такие моменты Олег вскидывал тревожный взгляд на Коснячко. Тот успокаивающе покачивал головой, мол, такое теперь часто бывает с великим князем и все вокруг уже привыкли к этому.

Внезапно, прервав беседу с гостем, Всеволод Ярославич принялся диктовать какое-то письмо своему писарю, но вдруг запнулся и умолк. Писарь несмелым голосом поведал великому князю, что тот эту фразу диктует ему уже третий раз. Рассердившийся Всеволод Ярославич прогнал писаря с глаз долой. Коснячко, попытавшийся было вмешаться, тоже был выставлен за дверь великим князем.

Оставшись наедине с Олегом, Всеволод Ярославич принялся ходить из угла в угол, стуча посохом по каменному полу. Теперь жалобы великого князя полились на киевских бояр, которые, дескать, готовы предать его, чтобы возвести на киевский стол Святополка Изяславича.

– Даже сын мой Ростислав и тот нож на меня точит! – брюзжал Всеволод Ярославич. – Это жена моя Анна, змея половецкая, настраивает Ростислава супротив меня. Её бесит то, что я надумал жениться.

– На ком, дядюшка? – изумился Олег.

– На вдове Ярополка Изяславича, – с нескрываемым самодовольством ответил Всеволод Ярославич. – Помнишь ли немочку Кунигунду, племяш? Вот на ней и женюсь! Ножки у неё знаешь какие, белые да гладкие! А грудь у неё будто соком налита! И лицом Кунигунда мила на загляденье. Да что я тебе рассказываю…

С необычайной для его болезненного вида прытью Всеволод Ярославич выбежал из библиотеки, ничего не объясняя Олегу. Вскоре он вернулся обратно, таща за руку очень красивую молодую женщину в длинном белом платье с закрытым воротом и узкими рукавами. Голова женщины была покрыта облегающим белым повоем, поверх которого была возложена золотая диадема.

– Вот она – Кунигунда! – Всеволод Ярославич с силой толкнул красавицу в спину, так что она упала на колени. – Ну, племяш, какова?

Впервые Олег увидел Кунигунду более десяти лет тому назад в Киеве. В ту пору вернулся из изгнания Изяслав Ярославич с сыновьями. Тогда Кунигунда совсем не говорила по-русски. По прошествии стольких лет Кунигунда не утратила своей дивной красоты, из-за которой она ныне угодила в наложницы к похотливому старику.

Олег протянул немке руку и помог ей встать на ноги.

– Здравствуй, Кунигунда Оттоновна, – промолвил он. – Помнишь ли ты меня?

– Если мне не изменяет память, ты – Олег Святославич, двоюродный брат моего покойного мужа, – сказала Кунигунда, внимательно приглядевшись к Олегу.

Олег предложил Кунигунде сесть на стул.

Но тут вмешался Всеволод Ярославич, который грубым тоном повелел молодой женщине раздеться донага.

– Сейчас, племяш, ты увидишь её подлинную красоту! – ухмыльнулся Всеволод Ярославич, подмигнув оторопевшему Олегу.

Кунигунда наградила великого князя взглядом, полным ненависти. Обнажаться она явно не собиралась. Тогда Всеволод Ярославич бесцеремонно шлёпнул Кунигунду ладонью пониже спины.

– Шевелись, краса моя! – рявкнул великий князь, пребывавший во власти какого-то нездорового возбуждения. – Уж тебе-то нечего стыдиться своей наготы!

Кунигунда принялась несмело возражать, одновременно пытаясь разжалобить Всеволода Ярославича, однако лишь сильнее рассердила его. С бранью на устах великий князь сорвал с головы Кунигунды золотую диадему и повой, швырнув всё это себе под ноги. Затем он принялся стаскивать платье с испуганной немки, осыпая её пощёчинами, дабы сломить её сопротивление. Поскольку стащить платье с Кунигунды великому князю никак не удавалось, он разорвал на ней платье и исподнюю сорочицу, разбрасывая обрывки одежд по полу.

Из уст Всеволода Ярославича так и сыпались язвительные упрёки в адрес Кунигунды, в которых явственно звучали месть и ревность:

– Ты же любишь глаза таращить на статных молодцев. Было дело, ты сама задирала юбку перед Ростиславом! Чего краснеешь, паскудница?.. Иль скажешь, что не грешила ты с Ростиславом?! Поверти же задом и перед Олегом Святославичем, этот витязь Ростислава за пояс может заткнуть. Ну, чего ты отворачиваешься?.. Покажи грудь свою моему гостю, дабы он оценил тебя по достоинству!..

Утомившись, Всеволод Ярославич отпустил Кунигунду, сел в кресло и принялся пить какое-то целебное снадобье из небольшой чаши, стоявшей на столе рядом с книгами.

Олег сидел на стуле с каменным лицом.

Обнажённая Кунигунда с царапинами от пальцев великого князя на плечах и бёдрах стояла в трёх шагах от Олега, закрыв руками красное от стыда лицо.

Олег не мог оторвать взгляд от голой Кунигунды, все округлости тела которой не могли не усладить даже самый придирчивый мужской глаз. Впрочем, нагота Кунигунды не была полной, поскольку её руки по-прежнему были обтянуты длинными рукавами, до которых великий князь так и не добрался.

Олег велел Кунигунде подойти к нему. Она безропотно повиновалась, отняв ладони от лица.

Коснувшись пальцами едва заметного шрама на правой ноге Кунигунды чуть выше колена, Олег спросил как ни в чём не бывало:

– Откуда это у тебя?

– С лошади упала, – тихо ответила Кунигунда.

– Так ты любишь кататься верхом? – Олег ободряюще стиснул своими сильными пальцами маленькую кисть Кунигунды.

– Люблю, – так же тихо проговорила немка.

– Небось каждый день выезжаешь на коне за городские стены, а? – Олег посмотрел в глаза Кунигунде, поднявшись со стула.

Кунигунда отрицательно мотнула головой, её растрёпанные косы упали ей на грудь.

– При живом муже я часто верхом каталась, – сказала она, – а ныне великий князь запрещает мне даже думать об этом.

– Отчего же так, дядюшка? – обратился Олег к великому князю.

– Этой паскуднице дай волю, она живо удерёт от меня! – проворчал Всеволод Ярославич. – И я останусь без жены-красавицы. Пусть во дворце сидит, неча ей свой прекрасный зад об седло сбивать.

– У вас с Кунигундой разве не обоюдное желание сочетаться браком? – спросил Олег.

– Не хочу я этого замужества! – вырвалось у Кунигунды. Она упала на колени перед Олегом, вмиг забыв про свою наготу. – Олег, избавь меня от этого страшного старика!

– Что ты сказала? – гневные глаза Всеволода Ярославича пронзили Кунигунду. – Вот я тебя угощу плетью, паскудница!

Великий князь вскочил с кресла, ринувшись к стоящей на коленях Кунигунде.

Олег заслонил собой молодую женщину.

– Не дело это, дядюшка! – осуждающе произнёс он. – Ты ведь христианин, а не бохмит[133] какой-нибудь, чтобы при живой жене вновь жениться. Что скажет на это твой тесть, хан Терютроба?

Всеволод Ярославич небрежно махнул рукой, опять усаживаясь в кресло.

– Помер Терютроба в прошлом году, – обронил он.

В душе Олега невольно шевельнулось чувство мстительного удовлетворения. Ему сразу вспомнилась битва на реке Хорол с ордами днепровских ханов, возглавляемых Терютробой. Могучего союзника лишился Всеволод Ярославич!

«Что ж, дядюшка, пора потолковать о наших с тобой уговорах», – подумал Олег и завёл речь о Чернигове.

– Коль исходить из условий договора, изложенного мне в письме пятью годами ранее, то в следующем году я должен вступить во владение Черниговом, дядюшка, – сказал Олег, подняв Кунигунду с колен и укрыв её своим плащом.

При этом Олег легонько подтолкнул Кунигунду к двери.

Робко сделав два шага, Кунигунда оглянулась на великого князя.

– Ступай, ступай! – ворчливо бросил ей Всеволод Ярославич.

Едва Кунигунда скрылась за дверью, как облик Всеволода Ярославича разом переменился. Из глаз у него снова потекли слёзы, а на лице появилось страдальческое выражение. Великий князь то предлагал Олегу отступное за Чернигов в виде золота, то настаивал на пересмотре договора.

– Пойми, племяш, ведь я есть великий князь, а чем я ныне владею? – жаловался Всеволод Ярославич. – Окромя Киева и Переяславля мне подвластны лишь Смоленск, Туров, Ростов и Новгород. Полоцк как стоял особняком, так и стоит! На западе Ростиславичи самовластцами себя возомнили. На востоке от Волги до Десны ныне твои владения, Олег, и твоих братьев. Коль отдам я тебе Чернигов, то от моего величия и вовсе ничего не останется. Повремени, племяш. Дай срок, я сам уступлю тебе Чернигов.

– Уступишь ли, дядюшка? – с сомнением в голосе проговорил Олег. – У тебя же и впредь отговорки найдутся.

– Уступлю, уступлю! – с жаром промолвил Всеволод Ярославич. – Кабы я таил против тебя злой умысел, то разве отдал бы под твою руку Курск, Брянск, Новгород-Северский, Козельск и все окские земли до самой Волги. Подумай сам, племяш.

– Говорят, Ода ныне в Киеве пребывает, – сказал Олег. – Могу ли я повидать её?

– Конечно, можешь, – кивнул головой Всеволод Ярославич. – Ода живёт в Малом дворце, напротив Десятинной церкви.

– Как здоровье у Оды? – спросил Олег. – Я ведь десять лет её не видел.

– Мачеха твоя здоровёхонька, племяш! – ответил Всеволод Ярославич. – Что с ней сделается? У неё забот немного, не то что у меня.

– Ладишь ли ты с Одой, дядюшка? – поинтересовался Олег.

– Мы с ней живём душа в душу, – поглаживая бороду, промолвил Всеволод Ярославич. – С Одой-то мне легко ладить, не то что с женой моей. Бывают, конечно, и у Оды капризы, не без этого. Но я всегда Оде уступаю, ибо она – женщина мудрая. Однажды Ода пожелала перенести прах Бориса Вячеславича из Путивля в Вышгород. Я не стал противиться этому, ибо знаю, что покойный Борис был для Оды как сын родной. Да и люд вышгородский боготворил Бориса, когда тот сидел князем в Вышгороде.

Услышав это, Олег невольно вздрогнул. Его глаза так и впились в морщинистое лицо великого князя. Как Ода посмела тронуть эту священную для Олега могилу!

– Всё перевезли в сохранности: и гроб с останками Бориса, и саркофаг, и надгробную плиту, – торопливо добавил Всеволод Ярославич, заметив недовольство в глазах Олега. – Каменщики вышгородские всё установили на новом месте, как и надлежало. Ода сама за этим проследила.

– В каком вышгородском храме погребён Борис Вячеславич? – спросил Олег.

– В самом лучшем из тамошних храмов – в церкви Святых Бориса и Глеба, – ответил Всеволод Ярославич, осенив себя крестным знамением.

Сразу после разговора с великим князем Олег отправился в Малый дворец, чтобы повидаться с Одой. Всеволод Ярославич просил Олега остаться у него до обеденной трапезы. Мол, за Одой можно и слугу послать. Однако Олегу не терпелось встретиться с мачехой именно там, где он расстался с нею на долгих десять лет.

Видимо, Оду успели предупредить о приезде Олега, поскольку она уже ожидала его в самом роскошном из дворцовых покоев. В небольшие, закруглённые кверху окна сквозь зеленоватое богемское стекло лились горячие лучи майского солнца. В солнечном свете переливались яркие краски на больших восточных коврах, расстеленных на полу.

Внешне Ода заметно изменилась за прошедшие годы. Олега встретила невысокая, заметно располневшая женщина с миловидными чертами лица. Длинное светло-зелёное платье мягко скрадывало её полноту. Поверх платья Ода набросила тонкую византийскую накидку, расшитую узорами. Длинные золотистые волосы Оды были уложены в роскошную причёску, красивым дополнением к которой являлась золотая корона, украшенная драгоценными каменьями.

Ода заметно волновалась. Её грудь высоко вздымалась от частого и прерывистого дыхания, а в её прекрасных голубых очах блестели слёзы.

Олег и сам не смог удержаться от слёз, заключив мачеху в крепкие объятия.

Ода спровадила прочь всех служанок, дабы остаться с Олегом наедине.

Сидя на скамье рядом с Одой, сжимая её нежную руку, глядя в её заплаканные глаза, такие близкие и родные, Олег лишь теперь осознал в полной мере, сколь долог был срок его скитаний. Олег с упоением внимал Оде, наслаждаясь звучанием её голоса.

Оде же не терпелось узнать от Олега подробности об его жизни на чужбине, о его жене и детях, о его нынешнем княжении в Тмутаракани… На все вопросы Олег отвечал кратко и односложно, это не нравилось Оде.

– Не сердись, милая моя, – молвил Олег, обняв Оду за плечи. – Мне не хочется в миг столь радостной встречи с тобой ворошить свои прошлые невзгоды. У нас ещё будет возможность поговорить об этом.

В свою очередь Олег тоже расспрашивал Оду о пережитом, узнавая от неё о событиях, происходивших на Руси в его отсутствие.

Неожиданно Ода прервала свой рассказ о поездке в Германию. Она как-то по-особенному взглянула на Олега и негромко спросила:

– Признайся, я сильно подурнела?

– Ты совсем не подурнела, – сказал Олег, ласково коснувшись подбородка мачехи кончиками пальцев.

– И тебя не отвращает моя полнота? – вновь спросила Ода.

– Ничуть, – ответил Олег.

Ода закрыла глаза и подставила Олегу губы для поцелуя.

Ода теперь не питала ко Всеволоду Ярославичу никакой враждебности. Это нисколько не удивило Олега. Во-первых, Всеволод Ярославич ныне являл собой жалкое зрелище после перенесённой тяжкой болезни. Во-вторых, одна из младших дочерей великого князя – Евпраксия – вышла замуж за племянника Оды, живущего в Германии. Ода сама способствовала этому браку, желая сильнее привязать род Ярослава Мудрого к династии саксонских графов. Всеволод Ярославич собирался и другую свою дочь от половчанки Анны выдать замуж за Ярослава, сына Оды. И если бы не решительный запрет митрополита, то великий князь так бы и сделал.

Постоянные разлады с женой и со многими киевскими боярами, которые желают видеть на киевском столе Святополка Изяславича, вынуждали Всеволода Ярославича искать себе союзников там, где прежде он видел только своих недругов. Потому-то Всеволод Ярославич держал Оду подле себя, а до недавнего времени и её сына Ярослава. Вот почему он пошёл на сближение с Олегом и Давыдом Святославичами, уступив им более половины Черниговских земель.

Всё это Олег понял из разговора с Одой, которая по-прежнему была в курсе всех дел и забот великого князя. Ода убедила Олега не затевать свару из-за Чернигова именно сейчас, так как Всеволод Ярославич пребывает в разладе с киевским боярством и со Святополком Изяславичем, рвущимся на киевский стол. Падение Всеволода Ярославича не принесёт выгоды Олегу и его братьям, ибо Святополк Изяславич слишком завистлив и податлив на дурные советы. Став великим князем, Святополк Изяславич непременно затеет новый передел княжеских столов. И вряд ли Олег и его братья дождутся от Святополка милости. Так полагала Ода. Олег не мог с ней не согласиться.

Согласившись на уступки Всеволоду Ярославичу, Олег всё же потребовал уступок и от него. Олег согласился не претендовать на Чернигов в ближайшие несколько лет при условии, что Всеволод Ярославич отпустит в Германию Кунигунду и её мать.

Это условие Олега выбило Всеволода Ярославича из равновесия. Он долго кричал и бранился, не желая расставаться с Кунигундой и обвиняя Олега в том, что тот якобы сам положил глаз на Кунигунду. Ни Коснячко, ни лекари целый день не могли успокоить великого князя. Это произошло во время второй его встречи с Олегом.

Коснячко попытался было воздействовать на Олега своими убеждениями, видя, что великий князь разошёлся не на шутку.

– Ныне Всеволод Ярославич похож на капризного ребёнка, нежели на мудрого правителя, – молвил Коснячко. – Отнять у него Кунигунду – это всё равно что вырвать из его рук последнюю радость жизненного бытия. Анна-то открыто брезгует делить ложе со Всеволодом Ярославичем.

– Можно подумать, Кунигунда не брезгует! – криво усмехнулся Олег. – Иль Кунигунда из вдовы превратилась в пленницу? Ты-то, боярин, разумеешь ли, что за подобное насилие над дочерью графа Орламюнде германский король может объявить войну великому князю. И ладно бы открытую войну, а то ведь король Генрих в средствах-то не очень разборчив. От него всяких козней ожидать можно. А вы тут носитесь с полоумным великим князем, как с дитятком малым, не ведая, чем это может обернуться для Руси!

Коснячко понимающе закивал головой, завздыхал:

– Верно молвишь, княже. Токмо Всеволод Ярославич ныне скор на необдуманные поступки, и в гневе он почти неукротим.

– Боишься в опалу угодить, боярин? – вновь усмехнулся Олег. – Я вижу, роль первого советника при великом князе тебя устраивает. Гляди, коль не будет по-моему с Кунигундой, тогда я вступлю в сговор со Святополком Изяславичем. Братья мои меня в этом поддержат. Вместе-то мы сбросим Всеволода Ярославича с киевского стола. Тогда тебе, боярин, придётся бежать из Киева, куда глаза глядят.

Коснячко переменился в лице.

– Уразумел я, княже. Всё уразумел! – торопливо забормотал он. – Завтра же уговорю Всеволода Ярославича отпустить на все четыре стороны Кунигунду и мать её. Пусть убираются ко всем чертям!

– Вот это другое дело, боярин. – Олег похлопал Коснячко по плечу. – Ты ведь меня знаешь. Я на Киев не зарюсь, поэтому Всеволоду Ярославичу лучше со мной дружить, нежели враждовать.

– И я о том же постоянно толкую великому князю, – заверил Коснячко Олега. Он тут же добавил, понизив голос: – Скажу честно, княже, Всеволод Ярославич страшится войны с тобой пуще Божьей кары. Ему и поныне снится сеча у Нежатиной Нивы!

Олег так и не узнал, какими доводами Коснячко сумел-таки убедить Всеволода Ярославича не гневить Бога и германского короля и расстаться с Кунигундой своей доброй волей. Правда, для этого Коснячко потребовалось три дня.

Всё это время Олег не встречался со Всеволодом Ярославичем, постоянно находясь в обществе Оды и Янки, которые тоже горячо сочувствовали Кунигунде.

Кунигунда невольно разрыдалась от нахлынувших на неё чувств в день, когда ей объявили, что она и её мать вольны уехать в Германию и вообще куда угодно.

На главном дворцовом дворе стояли повозки с запряжёнными в них лошадьми. Тут же сновали слуги, тащившие поклажу графини Розамунды. Всем распоряжалась сама графиня. Коснячко выделил для двух знатных немок небольшой отряд своих гридней, которые должны были сопровождать их до польского порубежья.

Попрощаться с Кунигундой пришли Олег, Ода и Янка.

Двух своих сыновей от Ярополка Изяславича Кунигунда оставляла в Киеве. Ей было дозволено взять с собой лишь маленькую дочь, которую она родила в год смерти мужа.

Вместе с Одой на дворцовый двор пришли две юные девушки, одной из них было девятнадцать лет, другой – шестнадцать. Старшую из девушек звали Евдокией, она была дочерью ныне покойного Изяслава Ярославича. Младшую звали Хильдой.

Представляя Хильду Олегу, Ода назвала её своей дочерью, пояснив при этом, что Хильда появилась на свет в Германии в тот год, когда её муж Святослав Ярославич занял киевский стол.

Олег с трудом сдержал своё волнение, мигом догадавшись, что эта невысокая, светловолосая и голубоглазая девушка, так похожая на Оду, и есть его дочь, о которой Ода впервые поведала ему перед походом русских полков в Богемию. Хильда держалась с Олегом непринуждённо, не догадываясь, что тот доводится ей отцом, а не сводным братом. Разумная Ода не стала посвящать юную Хильду в то, что она зачала её в греховной связи со своим пасынком.

Все женщины, пришедшие проводить Кунигунду в дорогу, находились с ней в добрых приятельских отношениях, поэтому они искренне радовались за неё. Особенно бурно проявляли свою радость Хильда и Евдокия. Обе расцеловали Олега, благодаря его за помощь Кунигунде. Кунигунда же не только поцеловала Олега, но и поклонилась ему в ноги, по русскому обычаю.

Перед самым отъездом Олега из Киева произошла его встреча с Никоном, который ныне являлся игуменом Печерской обители, сменив умершего Стефана.

Никон давно покинул Тмутаракань. Тем не менее он продолжал радеть о далёком тмутараканском приходе, где ему довелось в своё время состоять иеромонахом[134]. Это благодаря стараниям Никона епископия в Тмутаракани была заменена архиепископией. Тем самым церковная кафедра в Тмутаракани по своему значению сравнялась с церковной кафедрой в Херсонесе Таврическом. Архиепископом Тмутараканским и Корчевским стал Николай, бывший ученик Никона и бывший настоятель тамошнего Богородицкого собора.

– Отец твой при всём своём безмерном честолюбии всегда радел о Руси, не выделяя особо ни Киев, ни Чернигов, – молвил Никон Олегу, сидя с ним в келье Печерского монастыря, а вернее в пещере, которая соединялась двумя узкими коридорами с другими пещерами, где обитали местные монахи. – И этим был мне люб Святослав Ярославич. Не ломал он шапку перед иноземцами в отличие от братьев своих. Сие тоже важно, ибо Русь – это клин, вбитый меж Востоком и Западом. Тут слабины давать нельзя! Святослав Ярославич это понимал в отличие от Изяслава Ярославича.

Ты, Олег, есть отросток могучего побега, – продолжил Никон, глядя в глаза собеседнику. – И где бы ты ни княжил – в Чернигове ли, в Тмутаракани ли, – покой на Руси и её могущество будут зависеть от тебя. Ты не токмо умом светел, но и меч крепко в руке держишь. Таким же был и отец твой. И Всеволод Ярославич таким же был до поры до времени, а ныне весь вышел. Ты сам видел, каков ныне в Киеве великий князь.

При этих словах на лице у старца Никона появилась смесь жалости и презрения.

В дальнейшем Никон говорил Олегу о том, что грядут суровые времена для Руси – княжеские усобицы будут сменяться вражескими вторжениями. Поэтому Никон просил Олега удерживать братьев своих от необдуманных поступков и ни в коем случае не ссориться с Владимиром Всеволодовичем.

– Ты да он – истинные заступники Руси, – молвил Никон. – На братьев Ростиславичей надёжа плохая, тем паче на Давыда Игоревича и на Святополка Изяславича. Всеволод Ярославич долго не протянет на этом свете, поэтому важно, чтобы после его смерти Владимир сел в Киеве, а ты – в Чернигове.

– А как же Святополк Изяславич? – невольно вырвалось у Олега. – По закону, ему надлежит стать великим князем в случае смерти Всеволода Ярославича.

– Для Святополка и новгородского стола довольно, – резко вымолвил Никон. – Не умеет Святополк ни воевать, ни разумно мыслить. Я знаю, сам Владимир Всеволодович не отважится через закон переступить. Поэтому, Олег, тебе надлежит убедить в этом Владимира.

– Мне?! – изумился Олег. – Станет ли слушать меня Владимир?

– Тебя он послушает, – твёрдо произнёс Никон. – Этот воз вдвоём тащить надо. Коль ты пособишь Владимиру утвердиться на киевском столе, а сам сядешь в Чернигове, тогда все ваши недруги враз притихнут! Ратная слава Владимира широко известна на Руси и в Польше. Столь же хорошо ведома на Руси и твоя дерзновенная отвага, Олег. На двух таких воителей, как ты и Владимир, никто не отважится меч обнажить. А от этого великое благо для земли Русской.

Крепко запомнилась Олегу эта беседа с Никоном.

Был год 1088-й.

В тот год к муромскому князю Ярославу Святославичу прибыли послы от волжских булгар с жалобой на лихих ушкуйников, обосновавшихся в устье Оки и на некоторых волжских островах. Булгарские послы просили муромского князя послать на Волгу ладьи с дружинниками, дабы очистить речной торговый путь от разбойников.

Ярослав знал, что большинство ушкуйников, грабивших купцов на Волге, родом из Новгорода Великого. Новгородцы издавна ходят на судах-ушкуях по Волге до самого Хвалынского моря[135]. Ушкуйники были прекрасно организованы и вооружены. Одолеть эту буйную вольницу не так-то просто. К тому же основная масса ушкуйников всегда может найти прибежище в Новгороде. А те из разбойников, кому дорога в Новгород закрыта, могут найти пристанище в Ростово-Суздальских землях, благо в тех краях немало укромных рек и озёр.

Всего этого Ярослав не стал объяснять булгарским послам, заметив им, мол, волжский торговый путь пролегает не через его владения и он не в ответе за его безопасность.

Однако отделаться от послов оказалось не так-то просто. Посольство возглавлял вельможа Килсар, который, судя по всему, у себя на родине был большим человеком. Килсар принялся возражать Ярославу, прекрасно владея русским языком.

– В Ростово-Суздальской земле, по которой пролегает Волжский торговый путь, ныне князя нет. Посадники в Ростове, Ярославле и Суздале сказали нам, что им по силам обеспечивать безопасность иноземных купцов на волжском пути лишь от Твери до Костромы, – молвил Килсар, успевший побывать в Ростове и Ярославле. – Волжский торговый путь от Костромы до устья Оки сподручнее охранять муромскому князю, так сказали нам посадники. Потому-то мы и бьём тебе челом, князь. Ведь от Мурома до устья Оки и впрямь ближе, нежели от Костромы и Ярославля.

– Вы что же хотите, чтобы я всё лето держал войско на Волге? – сердито промолвил Ярослав. – А коль половцы нагрянут из Степи иль мордва пойдёт в набег на мои земли, как мне тогда быть?

– А нам как быть, князь? – продолжил Килсар. – Ты говоришь о возможных напастях, наши же купцы терпят эти напасти уже который год. Русские купцы, торгующие в Булгарии, не жалуются на разбой. Булгарское войско обеспечивает им безопасность на суше и на воде. Почему бы тебе, князь, не взять пример с булгар?

Ярослав подавил раздражённый вздох. Будучи человеком миролюбивым, он не любил воевать и всегда опасался воинственных степных кочевников. Поэтому Ярослав предпочитал держать свою дружину в Муроме на случай вражеского вторжения. Воевать же с разбойниками Ярослав и вовсе считал ниже своего достоинства.

Дабы хоть как-то уладить это дело, Ярослав отослал булгарских послов к своему брату Олегу, который находился в Чернигове, собираясь вместе с Владимиром Всеволодовичем воевать с поляками. Послы, проделав неблизкий путь, успели застать Олега в Чернигове и изложили ему свою просьбу.

Олег написал Ярославу письмо, полное упрёков по поводу его бездеятельности, повелев ему этим же летом очистить Волгу от ушкуйников. Желая ободрить послов, Олег ознакомил Килсара с содержанием своего письма.

Поблагодарив Олега и одарив его подарками, булгарские послы незамедлительно двинулись в обратный путь к Мурому.

Случилось так, что в Чернигове в ту пору находилась Ода с дочерью Хильдой. Ода собиралась навестить Ярослава в Муроме. Когда булгарские послы отправились обратно в Муром, Ода и Хильда примкнули к посольскому каравану.

Ярослав был рад приезду матери ещё и потому, что она подыскала ему невесту в Германии. Ею оказалась одна из дочерей маркграфа Мейсенского. Помимо этого радостного известия Ода передала Ярославу Олегово послание, которое сильно его раздосадовало. Не подчиниться старшему брату Ярослав не мог, гоняться за ушкуйниками на речных просторах ему тоже не хотелось. Тогда Ярослав пустился на хитрость. Он собрал пешую рать, посадил её в ладьи и отправил к окскому устью. Сам же с конной дружиной двинулся к Волге сухим путём.

Булгарские послы, обрадованные таким начинанием муромского князя, взошли на свой корабль и последовали за ладьями с русским войском. Килсар не догадывался, что Ярослав велел своим воеводам пройти на судах по Волге до устья реки Суры, это было по пути в Волжскую Булгарию, затем воеводы должны были любыми средствами отделаться от послов и вернуться обратно в Муром.

Воеводы в точности исполнили повеление своего князя. Они не только не пытались искать ушкуйников, но даже не преследовали разбойные суда, попадавшиеся у них на пути. Близ устья Суры муромчане разбили стан, вытащив ладьи на берег.

Булгарские послы недоумевали, глядя на действия муромских воевод. Килсар пришёл в сильный гнев, когда муромская рать повернула обратно к дому. Кто-то из воевод приказал своим ратникам отнять у послов их корабль, чтобы тем, по его словам, неповадно было таскаться в Муром с глупыми жалобами.

Послы пешком добрались до родных очагов, испытав в пути многие лишения.

Ода хоть и пожурила Ярослава за столь некрасивый поступок, однако не в такой степени строгости, чтобы тот почувствовал свою вину. Ода сама не хотела, чтобы Ярослав в это лето пропадал где-то на Волге, поскольку присмотренная ею невеста была уже на пути в Муром. Затягивать дело со свадьбой Ода не хотела. Ярославу было уже тридцать четыре года – ему давно пора заводить семью.

Едва пришло известие, что мейсенская невеста добралась со своей свитой до Чернигова, где её встретил Давыд Святославич, Ярослав сразу же отправился навстречу к своей суженой. Во главе небольшой дружины Ярослав добрался до Рязани, а оттуда двинулся лесными дорогами к городку Козельску, что лежит в верховьях Оки близ владений Давыда Святославича.

В Козельске и состоялась встреча немки Матильды с её наречённым женихом. Матильда была не единственной дочерью маркграфа Мейсенского Эккарда, но, несомненно, самой красивой из них, по словам Оды. Ярослав же испытал некоторое разочарование при встрече с Матильдой, поскольку ей было далеко до совершенной красоты Кунигунды. Но и отталкивающего впечатления на Ярослава Матильда не произвела.

В отличие от Кунигунды, живой и непосредственной, Матильда была несколько медлительна в речах и движениях. В ней чувствовалась некая скованность, словно она стыдилась своего голоса или боялась показаться угловатой. На первый взгляд, Матильда выглядела замкнутой и хмурой. Однако в неразговорчивости Матильды была повинна её привычка основательно присматриваться к незнакомым людям и к новой обстановке. Жизнь в отцовском родовом замке приучила Матильду к повседневной размеренности и к узкому кругу знакомств, где главенствующую роль играли её мать и сёстры.

Внешне Матильда очень походила на свою мать Брунгильду, которая сопровождала любимую дочь в этом далёком путешествии. У Матильды были довольно пухлые румяные щёки. Благодаря высокому круглому лбу и слегка заострённому подбородку её лицо представляло собой чуть вытянутый овал. В волосах Матильды цвета потемневшего сена были заметны отдельные пряди светло-жёлтого оттенка. Её тонкие брови плохо гармонировали с глазами песочного цвета, недостаточно большими для столь широкого лица. К тому же у Матильды был несколько крупный нос, который своим основанием у лба как бы разъединял её глаза и брови. Не будь этого недостатка, лицо Матильды выглядело бы гораздо красивее. Зато неоспоримым украшением Матильды являлись её уста, сочные и чувственные, яркого цвета и безупречной формы.

Фигура Матильды была плотной и крепкой, но при довольно высоком росте она не выглядела слишком толстой или неуклюжей в своих длинных, до пят, одеждах.

Ярослав обратил внимание на то, что Матильда и её мать, во-первых, носят только серебряные украшения и, во-вторых, совершенно не говорят по-русски. Зато обеих немок очень обрадовало то, что жених свободно изъясняется по-немецки.

Ярославу польстило то, что его брат Давыд при встрече с ним с похвалой отозвался о Матильде.

– В самом соку девица! – с похотливой улыбкой сказал Давыд. – Коль разохотишь ты её в постели, брат, то лет десять сразу с плеч сбросишь. Видишь, мать у Матильды какая статная да пригожая. Ей не дашь сорок лет. Это потому, что у них порода такая моложавая, кровь у них здоровая и сочная. Значит, и дети у Матильды родятся крепкие да красивые. Завидую я тебе, брат. – Давыд похлопал Ярослава по плечу. – Экую паву под венец поведёшь!

– Чай, твоя Любомила тоже не дурнушка, – заметил Ярослав.

– Так-то оно так, – согласился Давыд. – Однако ж моей жене ныне исполнилось тридцать четыре года, а твоей невесте и восемнадцати нету.

Ярослав пригласил Давыда на свою свадьбу, которая должна была состояться в Муроме.

Путешествие знатных немок и их свиты из Козельска вдоль Оки вглубь Вятичских земель, поросших дремучими лесами, более походило на обзор Ярославовых владений. Не только Брунгильда, но и вся её свита были поражены обширностью Руси. Земли Ярослава, по мнению Брунгильды, в несколько раз превосходили владения её мужа, маркграфа Мейсенского. Чем ближе к Мурому продвигалась свита жениха и невесты, тем любезнее становились немцы в общении с Ярославом.

Однако радужное настроение Ярослава и его немецких гостей было омрачено бедой. В Рязани и в ближних к ней сёлах было полно людей, бежавших из Мурома. Выяснилось, что несколько дней тому назад на Муром напали булгары в великом множестве. Привёл их Килсар, который таким образом отомстил Ярославу за его пренебрежение к просьбам булгарских послов.

Очевидцы рассказывали, что булгары сожгли Муром дотла. Множество русичей было захвачено в полон, немало их погибло от огня и вражеских мечей. Булгары спалили все ближние к Мурому деревни и боярские подворья.

К счастью, Ода и Хильда успели выбраться из горящего Мурома и невредимыми добрались до Рязани, расположенной выше по течению Оки. Муромчане бежали из своего обречённого города в большинстве своём по реке: кто в лодке, кто в насаде[136], кто на плоту…

Ода, натерпевшаяся страху, настаивала на немедленном отмщении булгарам.

– Булгар ещё можно настичь, ибо, обременённые добычей, они не смогут двигаться быстро, – говорила она Давыду и Ярославу. – Отпускать булгар безнаказанными нельзя. Столь лёгкая победа запросто сподвигнет булгар в будущем на новый набег.

Уцелевшие муромские бояре, лишившиеся всего имущества, тоже жаждали мести. Вся старшая дружина проголосовала за то, чтобы настигнуть булгар и сполна рассчитаться с ними за их злодеяния. Идти наперекор дружине Ярослав не осмелился. К тому же Давыд изъявил готовность выступить против булгар вместе с братом.

Графине Брунгильде было сказано, что свадьба её дочери с Ярославом непременно состоится, но чуть позднее. И не в Муроме, а в Рязани. Немцы, волею судьбы занесённые в самую глубь Руси и полагавшие, что столь обширная держава хотя бы с востока недоступна для вражеских вторжений, не знали, что и подумать, поражённые множеством измученных и оборванных людей. Вид этих несчастных наполнял свиту Брунгильды опасениями, что безжалостные булгары вот-вот доберутся и до Рязани. И одолеть этих варваров совершенно невозможно!

Ода твёрдым и спокойным голосом постаралась успокоить Брунгильду и её приближённых. Она заверила графиню и её дочь, что булгары не смогут дойти до Рязани и вообще они скоро будут разбиты русичами. В подтверждение слов Оды в Рязани начался набор ратников в пеший полк. Спустя два дня воинство двух князей покинуло Рязань, держа путь к Мурому.

Давыд и Ярослав настигли булгар близ устья Оки. Однако они не только не разбили дерзкого врага, но сами еле унесли ноги от храбрых булгарских воинов.

Смерть Болеслава Смелого, который умер изгнанником при дворе венгерского короля Ласло, казалось бы, избавила нынешнего польского князя Владислава Германа от извечной угрозы из Венгрии. То, что старший брат до последнего дня своей жизни точил на него меч, было хорошо известно Владиславу Герману.

Ненамного пережила Болеслава Смелого жена Владислава Германа, Юдифь, дочь чешского князя Вратислава. Юдифь была столь слабого здоровья, что все рождённые ею дети умирали во младенчестве. Каким-то чудом выжил последний ребёнок, которого отец назвал в честь старшего брата Болеславом. Юдифь же умерла вскоре после родов.

Владислав Герман страдал многими недугами от неумеренного образа жизни. После смерти первой жены он взял в жёны сестру германского короля Юдиту-Марию, овдовевшую к тому времени.

Первым мужем Юдиты-Марии был знаменитый Шаламон, правивший венграми до тех пор, пока его не лишили трона двоюродные братья Геза и Ласло. Шаламон до последнего часа своей жизни надеялся отвоевать венгерский трон для своих потомков, но так и умер изгнанником в Германии. Юдита-Мария вышла замуж за польского князя не по любви, но по воле своего брата-короля, который был другом Владислава Германа и не желал, чтобы тот уходил из-под его влияния. Более всего Генрих опасался, как бы поляки не подыскали своему князю супругу на Руси или в Венгрии.

За полтора года до женитьбы на сестре германского короля Генриха Владислав Герман вызвал из Венгрии вдову Болеслава с сыном Мешко, которому в ту пору исполнилось семнадцать лет. Этим своим шагом Владислав Герман хотел примириться с вдовой брата и своим племянником, дабы тот, возмужав, не считал своего дядю врагом. В окружении Владислава Германа имелись люди, которые подталкивали его к браку с Вышеславой, матерью Мешко. Многим из польских магнатов хотелось, чтобы Владислав Герман, как его отец и старший брат, искал сближения с Русью, а не с Германией. Владислав Герман, всегда относившийся к Вышеславе с симпатией, пообещал ей, что если его сын от Юдифи умрёт в молодые годы, то он объявит своим преемником её сына Мешко. Мальчик, рождённый Юдифью, и впрямь был очень слабого здоровья.

Однако такое положение вещей не устраивало новую супругу Владислава Германа, которая надеялась сама родить наследника польского трона. Не устраивало это и тех польских магнатов, которые желали союза с Германией и ратовали за отвоевание у Руси червенских городов.

Конец распрям в ближайшем окружении Владислава Германа положила очередная война с поморянами. Враг сокрушил польское войско под Колобжегом и на реке Унде. Поморяне вступили в Великую Польшу, нигде не встречая серьёзного сопротивления. Польские можновладцы предпочитали отсиживаться в своих неприступных замках, нежели помогать своему князю защищать страну. Владислав Герман обратился за помощью к германскому королю. Генрих послал в Польшу отряд рыцарей, но и немцы были наголову разбиты поморянами под Познанью.

Древнюю столицу Польского государства – Гнёзно – окружили пожары, это горели деревни и выселки в междуречье Вислы и Варты. Так поморяне мстили полякам за их жестокость во времена походов Болеслава Смелого, пытавшегося насильно обратить поморян в веру Христову.

По совету Вышеславы Владислав Герман обратился за помощью к Руси. Дабы в Киеве с большим сочувствием отнеслись к польской беде, Владислав Герман вместе со своими послами отправил на Русь и Вышеславу.

В окружении великого киевского князя закипели страсти. Одни бояре не могли простить полякам их недавнего вторжения на Волынь, эти люди советовали Всеволоду Ярославичу оставить Владислава Германа наедине с его бедой. Но имелись среди киевских бояр и сторонники польского князя, заявлявшие, что по своей покойной матери Владислав Герман доводится племянником Всеволоду Ярославичу. Мол, негоже бросать в беде близкого родственника, несмотря на былые разногласия.

«Владислав Герман сделал добрый жест – вернул в Польшу Вышеславу с сыном, – твердили Всеволоду Ярославичу пропольски настроенные бояре. – Вышеслава по своему покойному отцу доводится тебе племянницей, княже. И ты ей ныне вместо отца. Коль не поможешь ты Владиславу Герману, то от твоего бездействия пострадают и Вышеслава с сыном. Пусть не жаль тебе зловредного польского князя, тогда пожалей поляков-христиан, которые ныне страдают от жестокостей язычников!»

«Помогать полякам – дело неблагодарное, ибо сильной княжеской власти у них в стране нет, – говорили Всеволоду Ярославичу противники сближения с Польшей. – Владислав Герман зависим, как смерд, от своих магнатов да ещё от жены-немки. Сегодня он – князь, а завтра – рылом в грязь. Вот кабы на польский трон сел Мешко, сын Вышеславы и Болеслава Смелого. Ему-то помочь не грех! Мешко ищет сближения с Русью, а не с Германией».

С некоторых пор Всеволод Ярославич в делах войны полагался прежде всего на мнение старшего сына Владимира, поэтому за ним немедленно послали гонца в Чернигов. Владимир в прошлом уже влезал в польские дрязги. Ему уже приходилось воевать и за Болеслава Смелого против чехов, и против Болеслава за многострадальные червенские города.

Владимир Всеволодович без колебаний встал на сторону тех бояр, которые предпочитали не влезать в польские дела, полагая, что на Руси и своих забот хватает.

Однако посланцы Владислава Германа добрались и до Новгорода. Поклонившись в ноги Святополку Изяславичу, послы недвусмысленно намекнули ему, что если у того в будущем дойдёт до распри с Владимиром из-за стола киевского, то польский князь в стороне не останется. Ведь матерью Святополка была родная тётка Владислава Германа. Послы сказали Святополку, что его отец в прошлом лишь с помощью польского войска дважды захватывал киевский стол. Пора бы Святополку Изяславичу отплатить полякам добром за добро!

Святополк поспешно прибыл в Киев, опасаясь, как бы Всеволод Ярославич не принял решение без него. Приехал в Киев и Олег Святославич, к которому Вышеслава отправила гонца, едва двинувшись на Русь. Олег прибыл с небольшой дружиной, а его пешее войско ещё двигалось к Киеву степным шляхом. Олег был полон решимости сражаться с поморянами. Этим самым он надеялся упрочить положение в Польше своей сестры Вышеславы и её сына Мешко.

Мешко должен стать единственным наследником Владислава Германа независимо от того, сколько сыновей родит ему жена-немка, – таково было условие Олега, переданное им польским послам.

Послы соглашались на все условия русских князей, а это очень не нравилось Всеволоду Ярославичу. Он сомневался, что Владислав Герман пойдёт против своей знати и духовенства в том случае, если польский сейм[137] выскажется против сына Болеслава Смелого. К тому же имел влияние на Владислава Германа и германский король, у которого тоже были виды на Польшу.

Споря с великим князем, Олег утверждал, что, оставаясь в стороне, Русь ничего не выиграет. По его мнению, Русь должна вмешаться в польские дела. Помогая Владиславу Герману одолеть поморян, русские князья тем самым усилят своё влияние в Польше.

С Олегом соглашался Святополк, который уже не особенно считался со Всеволодом Ярославичем, чувствуя за собой поддержку многих киевских бояр. Кто-то из киевских доброжелателей Святополка посоветовал ему сочетать браком его сестру Евдокию и Мешко. Таким образом, юный Мешко неминуемо выйдет из тени, куда его норовит упрятать новая жена Владислава Германа. Брак Мешко и Евдокии лишний раз подтвердит намерение Владислава Германа сделать Мешко своим преемником на польском троне.

Всеволод Ярославич сказал Святополку, что, по его мнению, русская княжна вряд ли станет залогом польского трона для Мешко. Таким залогом может быть лишь русское войско. Но тогда русичам придётся воевать не только с поморянами, но и с теми польскими магнатами, которые не приемлют вмешательство Руси в их дела.

– Сей польский узел развязать невозможно, его сподручнее разрубить, – молвил Всеволод Ярославич, – но сделать это должен сильный польский князь. У поляков же такого князя нет. Владислав Герман слабоволен и дряхл, а Мешко юн и неопытен.

– Значит, нужно разрубить польский узел русским мечом, – заявил Святополк, которому очень хотелось видеть свою сестру Евдокию польской княгиней. – В своё время Ярослав Мудрый прибрал Польшу к рукам, помогая тамошнему князю Казимиру победить мазовшан. Нужно и нам двигаться по стопам Ярослава Мудрого.

Большинство киевских бояр соглашались со Святополком. Всеволоду Ярославичу ничего не оставалось, как известить польских послов о том, что русское войско придёт на помощь польскому князю.

Покуда шла подготовка к походу, Олег и Владимир отправились в Чернигов. Лишь присутствие Олега могло помочь Владимиру убедить черниговцев принять участие в войне с поморянами. К Чернигову же подошли и Олеговы пешие полки, пришедшие из Тмутаракани.

Перед самым выступлением русских полков из Чернигова Олег встретился с булгарскими послами, которые жаловались на бесчинства ушкуйников на Волге и на бездействие муромского князя. Олег не придал особого значения жалобам булгарских послов, но тем не менее письменно повелел брату Ярославу очистить Волжский торговый путь от разбойников.

В поход на поморян кроме Владимира, Олега и Святополка выступил и Давыд Игоревич, княживший на Волыни. В объединённом русском войске было тридцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы.

При виде грозных русских полков в пределах Польши многим здешним магнатам вспомнились уже подзабытые времена Ярослава Мудрого, трижды приходившего с полками на польскую землю, выручая польского князя Казимира, изнемогавшего в войнах с мазовшанами. Ныне, как и тридцать лет назад, русские полки победоносно прошли всю Великую Польшу, неизменно обращая в бегство поморян, впервые столкнувшихся со столь сильным противником.

Поморяне запросили мира и получили его у стен своего стольного града Мендзыжега. Мир был заключён русскими князьями на условиях выдачи всех пленных поляков и выплаты отступного в виде пяти тысяч гривен серебра.

В Польше Олег узнал о сожжении булгарами Мурома и о неудачной битве Ярослава и Давыда с воинством булгарского хана Бураджа.

Свадебное торжество в Рязани получилось совсем не таким, каким его себе представляли графиня Брунгильда и её свита. Матильда, видя унылое лицо Ярослава, выглядела ещё более неразговорчивой и хмурой. Над Ярославовыми дружинниками довлело недавнее поражение, поэтому за пиршественными столами только и было разговоров, что о новом походе на булгар. К тому же княжеский терем в Рязани по сравнению с муромскими хоромами, сгоревшими в огне, был довольно неказист и тесен.

Ода прямо на свадебном застолье укоряла Ярослава тем, что он по причине своего извечного малодушия вынужден теперь ютиться с молодой женой в тесноте и выглядеть посмешищем перед гостями из Германии. Расстроенный упрёками матери Ярослав безобразно напился хмельного мёда. К брачному ложу челядинцы унесли его на руках. Всё это произвело на Матильду удручающее впечатление. Наутро она спросила у матери, нельзя ли расторгнуть этот брак. Брунгильда ответила дочери, что это невозможно.

– Приняв православную веру и пройдя обряд обручения в храме, тем самым ты отрезала все пути назад, милая моя, – с печальным вздохом добавила Брунгильда. – Крепись, дочь моя. Муж твой слабоволен и плохой полководец, но человек он, по-моему, хороший. Думаю, с ним ты не будешь страдать, как зачастую страдают жёны от своих жестоких мужей.

– Если Ярослав плохой военачальник, то зачем его мать настраивает его на новую войну с булгарами? – спросила Матильда. – Она же видит, что Ярослав не хочет воевать.

– Что делать, дочь моя, – пожала плечами Брунгильда. – У нас в Германии существует извечная вражда немцев с полабскими славянами. Русичи, как видно, постоянно враждуют с этими ужасными булгарами. Мир не может существовать без войн.

– Я боюсь, что Ярослав может погибнуть в сражении, – высказала своё опасение Матильда. – Мне тогда грозит раннее вдовство.

Брунгильда ничего не успела ответить Матильде, так как к ним в светлицу вошла Ода. По её лицу было понятно, что она услышала последние слова Матильды.

– Твоя тревога напрасна, моя дорогая, – с улыбкой промолвила по-немецки Ода, приблизившись к Матильде и поцеловав её в румяную щеку. – Не придётся Ярославу в поход идти.

Матильда с удивлением и недоумением взглянула на Оду. Озадачена была и Брунгильда.

– Нынче утром прискакал гонец из Чернигова, – пояснила Ода. – Сюда идёт с войском Олег, старший брат Ярослава. Олег – настоящий воитель!

Матильда и её мать были наслышаны об Олеге. У них не возникло вопросов о нём, поскольку они знали, что с ним считается киевский князь и дружит василевс ромеев.

Десять дней спустя к Рязани подошли конные и пешие полки Олега Святославича. Весь город вышел посмотреть на чёрно-красные с позолотой знамёна с ликом Богородицы и Спасителя, которые реяли над частоколом копий и рядами воинских шлемов. В дружине Олега бок о бок покачивались в сёдлах русобородые русичи в красных плащах, чернобородые касоги в блестящих панцирях, хазары в коротких кафтанах с круглыми щитами, в шлемах с личиной, отчего все всадники походили друг на друга, как близнецы-братья. Устрашающе выглядели даны, длинноволосые и бородатые, в рогатых шлемах. Ясы гарцевали на тонконогих невысоких лошадках, сбруя на которых сверкала на солнце множеством серебряных бляшек.

Вместе с Олегом в поход на булгар выступил и Давыд Святославич.

Ярослав принялся было настаивать, чтобы братья и его взяли с собой в поход, но Олег и Давыд убедили младшего брата остаться дома с молодой женой.

Недавно вернувшийся из Польши Олег привёз Оде печальную весть: умер её племянник Генрих, женившийся на Евпраксии, дочери Всеволода Ярославича.

– В окружении польского князя поговаривают, что здесь не обошлось без козней германского короля, который якобы положил глаз на Евпраксию, – сказал Олег. – Ходит слух, будто бы король сам возжелал жениться на Евпраксии. Всеволод Ярославич недолюбливает германского короля, поэтому сильно переживает за Евпраксию. Он не знает, каким образом вырвать Евпраксию из лап развратного короля Генриха.

– Я должна ехать в Германию, – без раздумий заявила Ода.

Проводив Олега и Давыда в поход на Булгарию, Ода живо собралась в дорогу. Вместе с ней поехали Хильда и Брунгильда.

Добравшись до Киева, Ода и Брунгильда угодили на торжество по случаю победоносного возвращения русских полков из Поморья. Одновременно праздновалось бракосочетание Мешко, сына Болеслава Смелого, и Евдокии, сестры Святополка Изяславича.

Киевским боярам, сторонникам Святополка, казалось, что теперь-то поляки, узрев силу Руси, будут сидеть тихо в своих лесах и пустошах за Вислой. Более того, киевские бояре на пиру в великокняжеском дворце громко славили Мешко, а не Владислава Германа, словно того уже не было в живых.

Самые воинственные из бояр полагали, что пришла пора проучить и чешского князя Вратислава, который до сих пор берёт с поляков дань, наложенную на них ещё его отцом. Мол, если Владислав Герман платит чехам эту унизительную дань, то его преемнику Мешко это совсем не пристало.

Среди всеобщего веселья лишь Всеволод Ярославич выглядел хмурым и озабоченным.

Ода спросила великого князя о причине его печали и услышала в ответ:

– Жаль мне Мешко и Евдокию, княгиня. Мнится мне, ничего хорошего не выйдет из брака, ежели приданым невесты являются русские дружины. – Всеволод Ярославич подавил тяжёлый вздох. – И ещё печалюсь я, княгиня, о милой моей Евпраксии. Отчалила моя доченька от одного берега, а к другому так и не пристала.

Ода как могла успокоила великого князя, сказав, что она направляется в Германию для помощи Евпраксии.

Появление в Рязани Олега Святославича во главе сильного войска стало для впечатлительной Матильды началом её душевных страданий. Именно в Олеге Матильда вдруг узрела мужчину своих мечтаний. Всякая знатная девушка в той стране, откуда Матильда была родом, мечтает и молит Богородицу о ниспослании ей в мужья благородного, храброго и богатого рыцаря, чьего имени страшатся враги веры Христовой. Мечтала о таком витязе и Матильда, наслушавшись преданий о честных и смелых соратниках императора Карла Великого[138], некогда образовавшего в Европе могущественное государство.

Всё в облике Олега настраивало Матильду на мысль, что именно этот русский князь, как никто другой, похож на рыцаря из старинных баллад. Рост Олега, его посадка головы, тембр голоса и в особенности его взгляд, прямой и суровый, порождали в Матильде уверенность, что её молитвы всё-таки дошли до Матери Божьей. Однако Матильде приходилось признать, что молитвы её дошли до Богородицы слишком поздно.

На фоне Олега Ярослав теперь казался Матильде человеком никчёмным и глупым. Матильду переполняла досада, что ей суждено рожать детей от такого ничтожества, как Ярослав. От своей матери и от Оды Матильда узнала многие подробности из жизни Олега, прошедшего в прошлом через тяжёлые испытания. После всего услышанного Олег в представлении Матильды выглядел эдаким борцом за попранную справедливость и заступником христиан. Разделавшись с врагами польского князя, Олег тут же поспешил на помощь брату Ярославу, пострадавшему от набега булгар. Такое братолюбие произвело на Матильду сильное впечатление.

Графиня Брунгильда однажды призналась Оде, не догадываясь, что Матильда слышит их разговор, мол, она желала бы в мужья своей дочери Олега, а не Ярослава.

«Ведь истинным властителем Северских и Вятичских земель является Олег Святославич, а не его братья, – сказала Брунгильда Оде. – Я не удивлюсь, если со временем Олег завладеет Киевом и Черниговом. Если Ярослав по делам своим и образу мыслей – вассал, то Олег по своим мыслям и делам – король!»

«И мне, несчастной, судьба уготовила участь быть женой жалкого вассала!» – подумала тогда Матильда.

С отъездом Оды и Брунгильды в Германию в Матильде вдруг заговорила гордость. В ней пробудилось желание наперекор всему вскружить голову Олегу Святославичу. И тогда, быть может, её давняя мечта осуществится! Ведь Олег не станет придерживаться строгой христианской морали, оказавшись в путах любви. Скорее всего, Олег поступит так, как ему подскажет сердце, а именно – он отнимет Матильду у своего бесталанного брата.

Не теряя времени даром, Матильда принялась за дело. Прежде всего она стала усердно учить русский язык, дабы к возвращению Олега из похода на булгар иметь возможность общаться с ним без толмача. Ярослав всячески помогал жене осваивать язык её новой родины, наивно полагая, что Матильда тем самым хочет сделать ему приятное.

Поход Олега и Давыда Святославичей на Волжскую Булгарию окончился для них неудачей. Разбив конницу булгар в двух сражениях, в дальнейшем братья Святославичи так и не смогли переправить свои полки на другой берег Волги, где лежат булгарские города и селения. Булгарское войско, посаженное на большие и малые суда, всякий раз препятствовало переправе, а со стороны степи русский стан постоянно тревожили внезапными нападениями конные булгары.

В бесплодных метаниях по волжскому берегу в поисках бродов русичи провели остаток лета. Едва наступил сентябрь, Олег и Давыд вернулись на Русь.

По мнению Давыда, поход получился удачным, поскольку русичам удалось сильно потрепать булгарскую конницу. А то, что русским полкам не удалось добраться до булгарских городов, то в этом повинна река Волга, широкая и стремительная в своём течении. Натерпевшийся страху Давыд во время неудачной битвы с булгарами близ устья Оки ныне испытывал душевный подъём, ибо он воочию убедился, что воинским умением можно одолеть храбрость и многочисленность врагов.

Олег же не разделял мнение Давыда. Ему, побеждавшему в своё время и половцев, и чехов, и сельджуков, и поморян, нынешняя неудача жгла сердце. Упорный враг не только не допустил его полки к своим богатым цветущим городам, но и не позволил довести дело до большого сражения. Своими действиями булгарский военачальник Килсар как бы намекал русичам, мол, на ваше ратное умение у нас имеются свои хитрости и уловки.

– Готовтесь, – молвил братьям Олег, – будущим летом мы опять в поход пойдём. Я заставлю дерзких булгар разгребать пепелища своих градов. Надо за зиму построить множество ладей, чтобы на них уместилась вся наша пешая рать. Заодно я призову в набег на Булгарию половецких ханов.

Давыд, отправляясь к себе в Новгород-Северский, заверил Олега в своей готовности грядущим летом повторить поход на булгар. Ярославу эта затея казалась изначально обречённой на неудачу. И нынешний неудачный поход, по мнению Ярослава, служил тому подтверждением. Более того, Ярославу мнилось, что старшие братья оказывают ему медвежью услугу. Раздразнив булгар, Олег и Давыд рано или поздно разъедутся по своим княжеским уделам, а Ярославу придётся воевать одному в случае нового булгарского набега на Муром. Ярослав так и сказал об этом Олегу во время одной из бесед с ним.

Олег выслушал Ярослава с мрачным выражением на лице. Нежелание брата воевать с булгарами и даже страх перед ними выводили его из себя. Олег полагал, что сыну воинственного Святослава Ярославича постыдно иметь такие трусливые мысли. Олег понимал, что ему бесполезно стыдить и укорять Ярослава за малодушие, поскольку тот никогда не стремился к ратной славе.

Дабы успокоить Ярослава, Олег пообещал ему оставить две сотни своих дружинников для охраны Мурома. Но Ярослав наотрез отказался от этой помощи, заметив Олегу, что закрома и житницы у него не бездонные.

– Мне и так придётся всю зиму кормить множество погорельцев, – сказал Ярослав. – Не знаю, как я своих-то дружинников содержать буду. Ведь моя казна небогата, брат.

– Ты бы лучше вспомнил про тех русичей, что в булгарской неволе томятся, – не удержался от упрёка Олег. – На чью помощь им уповать?

Ярослав ничего не сказал на это. По его лицу было видно, что он готов подчиниться старшему брату и выступить вместе с ним в поход на булгар, но без всякого желания и веры в успех.

Матильда, видя всё возрастающее отчуждение между Олегом и Ярославом, всячески старалась показать, что ей более по сердцу воинственность, нежели робость. Во время редких встреч с Олегом Матильде обычно не хватало запаса выученных русских слов, чтобы выразить ему свои мысли и чувства. Олег, разговаривая с Матильдой, неизменно переходил на немецкий язык, которым он неплохо владел благодаря Оде.

Олегу льстило то, что Матильда постоянно восхищается им, что она старается показаться умной в его глазах, что она откровенно делится с ним пережитым. Матильда никогда не вела с Олегом пустопорожней болтовни, её всегда интересовали серьёзные темы разговоров: походы и сражения, дальние страны и обычаи других народов… Олег, немало повидавший на своём веку, являлся для Матильды очень интересным собеседником. Ярослав, видя, что его жена сторонится общества боярских жён и дочерей по причине плохого знания русского языка, не препятствовал её беседам с Олегом. После этих бесед Матильда становилась гораздо веселее и общительнее.

Олег вскоре понял, что Матильда при каждой новой встрече старается очаровать его, намекнуть ему взглядом и поведением, что он небезразличен ей как мужчина. И как бы мстя Ярославу за его слабоволие и робость, с которыми он даже не пытается бороться, Олег однажды переступил черту дозволенного. Во время одной из бесед, когда Олег и Матильда были наедине, долго сдерживаемый фонтан плотского желания вдруг прорвался с такой силой, что эти двое совершенно утратили контроль над собой. От страстных поцелуев они прямо на полу светлицы перешли к соитию, утонув в греховном блаженстве. Дабы не закричать от переполняющего её наслаждения, Матильда в кровь искусала себе губы. Нагота Матильды внезапно пробудила в Олеге небывалые силы: обладая ею, он дважды испустил в неё своё семя.

Лицо Матильды пылало ярким румянцем, её глаза блестели. В этот миг Матильда показалась Олегу самой красивой женщиной на свете.

Ночью, лёжа в постели, Олег думал о той, что не принадлежала ему как жена, но благодаря которой он ныне испытал непередаваемое наслаждение.

«Дивная моя!.. Несравненная!.. – размышлял Олег, вспоминая сладостные мгновения обладания Матильдой. – Отнять бы тебя у недоумка Ярослава и увезти с собой в Тмутаракань!»

Эта мысль на следующий день не показалась Олегу безрассудной. После соития с Матильдой для Олега словно открылось нечто неизведанное и сокровенное, вдруг ставшее доступным и пробудившее в нём новую радость жизни. Матильда теперь казалась Олегу совсем другой, словно греховная близость с ним преобразила её. Уста Матильды, её нос, лоб, подбородок отныне являлись для Олега совершенством красоты, а её глаза излучали свет и тайну, которая отныне объединяла их.

День, проведённый Олегом вместе с Ярославом на соколиной охоте, тянулся бесконечно долго. Олег кое-как дождался вечера, вернее того часа, когда он и Матильда опять оказались наедине. Олег сразу же спросил, не заподозрил ли чего Ярослав, увидевший искусанные губы своей жены. Матильда заверила Олега, что Ярослав ничего не заподозрил.

– Мой муж вообще человек невнимательный, – с улыбкой добавила Матильда.

Из-за Матильды Олег задержался в Рязани дольше, чем собирался. Ярослав уже несколько раз намекал старшему брату, что ему накладно содержать Олегово войско так долго. Настаивали на выступлении из Рязани и Олеговы воеводы, покуда не зарядили холодные дожди. Олег же находил всё новые отговорки, чтобы задержаться в Рязани ещё на денёк-другой.

Но однажды случилось то, чего Олег и Матильда так опасались. Их застала за прелюбодеянием ключница, пришедшая в ту часть терема, где хранились различные съестные припасы, а также берёзовые веники, заготовленные для бани на зиму. Не сказав ни слова, ключница сразу же удалилась из полутёмного сенного помещения.

В тот же день Олег встретился с ключницей, которую звали Чарушей за полноту фигуры. Чарушей вятичи называли пузатый глиняный сосуд для теста.

Разговор у них вышел короткий.

– Это тебе за молчание. – Олег протянул ключнице кошель с серебряными монетами. – Тут пятьдесят гривен.

– Щедр ты на диво, княже, – усмехнулась Чаруша краем губ и посмотрела в глаза Олегу. – Думаешь, поломанная женская судьба стоит этих денег? Убери! Не возьму.

– Бери, глупая! – Олег силой вложил кошель в руки Чаруше. – Хочу, чтобы ты не токмо Ярославу, но и мне служила.

Чаруша опять взглянула на Олега, теперь уже с удивлением.

– В чём же будет состоять моя служба тебе, князь?

– Присматривай за Матильдой. Стань для неё оберегом от всех бед. Дорога она мне, понимаешь?

– Понимаю, князь, – серьёзным тоном произнесла Чаруша. – Что ж, помогу, чем смогу. К сожалению, по-немецки я не разумею.

– А ты пособи Матильде наш язык выучить, – сказал Олег. – Заодно и сдружишься с нею.

– Какая я ей подруга! – Чаруша вздохнула. – Мне ведь уже далеко за тридцать.

– Разве дело в возрасте? – промолвил Олег. – Дабы для Матильды новая отчизна не была чужбиной, рядом с ней родной человек должен находиться. И лучше всего, если это будет женщина, а не мужчина. Это даже хорошо, Чаруша, что ты ведаешь про случившееся между мной и Матильдой. Эта тайна свяжет тебя и Матильду крепче любых других уз.

О смерти сестры Вышеславы Олег узнал от Феофании, вернувшись в Тмутаракань.

Покуда Олег ходил с войском в Польшу и на булгар, тем временем Феофания побывала в Киеве, куда она добралась вместе с караваном торговых судов. С купцами же Феофания проделала и обратный путь до Тмутаракани.

Это путешествие Феофании не понравилось Олегу, поскольку он знал о её беременности.

– Коль ты о себе не печёшься, то подумала бы о нашем будущем младенце, – недовольно выговаривал жене Олег.

Феофания ответила Олегу, мол, наскучило ей сидеть затворницей в княжеском дворце. Далее Корсуня она никуда не выезжает, хотя живёт в Тмутаракани уже пять лет.

– Ты давно обещал показать мне Киев и Чернигов, – молвила Олегу Феофания. – Я долго ждала обещанного, милый. Однако напрасны были мои ожидания. И вот я сама сумела добраться до Киева. И не жалею о содеянном.

По лицу и речам Феофании было понятно, что Киев-град произвёл на неё благоприятное впечатление. Не меньшее восхищение вызвало у Феофании общение с великим князем, который свободно общается не только на греческом языке, но и по-немецки, и по-французски, и на половецком наречии.

Феофания была просто поражена огромным количеством книг в библиотеке Всеволода Ярославича. По её мнению, даже в Царьграде, во дворце василевса, книг гораздо меньше, чем у киевского князя.

– Всеволод Ярославич необычайно начитанный человек, – делилась впечатлениями от встречи с ним Феофания. – Он так много знает! Мудрость веков, почерпнутая им из книг, уместно и колоритно вплетается в его речь при разговоре.

– Представляю, сколь глупым и грубым кажусь тебе я, имеющий всего три сундука с книгами, – произнёс Олег с язвинкой в голосе. – Ты прости меня, лада моя, что я не разумею по-французски и по-английски.

– Я вовсе не осуждаю тебя за это, свет мой. – Феофания не обратила внимания на язвительность Олега. – Мне ведомо, что ты прежде всего воин, в отличие от своего дяди…

Эти слова Феофании лишь рассердили Олега.

– Ах, вот как! – воскликнул он. – Стало быть, я всего лишь воин, а мой дядя – прирождённый правитель. Ему, выходит, княжеская шапка к лицу, а для меня и шлем сгодится. Благодарю за откровенность, супруга! Вижу, не зря ты съездила в Киев. Опутал тебя Всеволод Ярославич своими умными словесами!

– Ну, не сердись, Олег, – сказала Феофания. – Всеволод Ярославич мудрее тебя и старше возрастом. С годами и ты обретёшь мудрость. Всему своё время.

– Это тоже тебе мой дядюшка наговорил? – обронил Олег, хмуро взглянув на жену.

– Нет, это моё мнение, – ответила Феофания. – Признаюсь, поначалу в душе я была настроена враждебно ко Всеволоду Ярославичу, памятуя твои прошлые скитания, Олег. Но после бесед со Всеволодом Ярославичем моя неприязнь к нему исчезла. Ведь в вашей с ним былой вражде был более повинен Изяслав Ярославич. Разве не так?

– Нет, не так! – огрызнулся Олег. – В ту пору дядья мои одинаково были настроены против меня. Негоже Всеволоду Ярославичу чернить покойного ныне Изяслава Ярославича и обелять себя, как эдакого миротворца! Я отлично помню, как дядья стояли против меня в сече у Нежатиной Нивы.

– Незачем ворошить прошлое, – мягко проговорила Феофания. – Ныне Всеволод Ярославич дорожит дружбой с тобой, муж мой.

– Я теперь в силе, потому и в чести у Всеволода Ярославича! – со злой усмешкой бросил Олег.

Ни Феофания, ни Олег не догадывались о том, что трещинка, возникшая между ними после этой беседы, в скором времени превратится в пропасть.

Олег был раздражён тем, что Феофания при встрече со Всеволодом Ярославичем так и не заговорила с ним о Чернигове. Уже подошло время передачи Чернигова под власть Олега, но великий князь не спешит это делать. Родив столь долгожданного сына, Феофания решила назвать его Всеволодом. Олег остался недоволен выбором жены имени для сына, но переубедить Феофанию он так и не смог.

В их супружестве с самого начала чувствовалось некоторое преобладание Феофании, которая всегда умела настоять на своём. Ослеплённый любовью к жене, Олег поначалу охотно уступал ей во всём. Но на этот раз, уступая, Олег поставил Феофании непременное условие, что следующий их сын будет назван Романом, в честь его безвременно погибшего брата. Феофания согласилась с условием супруга.

Тем временем череда смертей, случившаяся в Польше, свела на нет все усилия русских князей, попытавшихся укрепить своё влияние на Пястов. Всего через полгода после смерти Вышеславы были отравлены на пиру Мешко и его русская жена Евдокия. Наследником польского князя был объявлен малолетний Болеслав, рождённый Владиславу Герману его первой женой, дочерью чешского князя Вратислава. Теперь на все решения Владислава Германа оказывали влияние немцы, приехавшие в Польшу вместе с его новой женой, сестрой германского короля.

Святополк Изяславич потребовал от Всеволода Ярославича нового вторжения в Польшу, дабы наказать тех польских вельмож, которые с оглядкой на Германию осмелились отравить Мешко и Евдокию.

Всеволод Ярославич между тем настолько увяз в распрях с Ростиславичами, продолжавшими покушаться на Волынские земли, что и слышать не хотел о новом вторжении в Польшу. Отвечая отказом Святополку на его требование, Всеволод Ярославич утверждал, что поляков за их подлость накажут поморяне, которые опять обнажили на них мечи. Дела у Владислава Германа стали столь плохи, что он, по слухам, собирался со всем своим княжеским двором бежать в Германию.

«Ежели не Бог, так Сатана ныне мстит полякам мечами язычников, – написал в письме Святополку Всеволод Ярославич. – Чаю, скоро вновь узреем в Киеве польских послов с их сладкими речами и низкими поклонами, но на сей раз ляхи не дождутся нашей помощи. Об убиенной же ядом сестре твоей я велел отслужить панихиду в Десятинной церкви. Крепись, сын мой, ибо сказано в Священном Писании: „Через страдания плотские и душевные укрепляет нас Господь в нашей вере!“»

Беды поляков Олега нисколько не заботили. Безразличны ему были и склоки великого князя с Ростиславичами. Он был одержим одним стремлением – проучить волжских булгар за их дерзость.

В начале лета полки Олега, усиленные половецкими отрядами, подошли к Рязани, где соединились с дружинами Давыда и Ярослава.

К тому времени Матильда родила сына, которого Ярослав назвал в честь своего отца – Святославом. Матильда тайком поведала Олегу, что её первенец есть плод их прошлогодней тайной страсти. Ещё Матильда призналась, что если бы не ключница Чаруша с её неизменной чуткостью, то она сошла бы с ума от столь долгой разлуки с Олегом.

Войско братьев Святославичей вступило на землю Волжской Булгарии в конце июля. Пешая русская рать двигалась на ладьях по Волге, конница шла вдоль берега реки. Булгары встретили русичей и их половецких союзников, собрав все свои силы.

В тяжёлой двухдневной битве булгары были разбиты. Олег преследовал врага с жестокой радостью в сердце. Убитых булгар считали сотнями, пленных – тысячами. Русичи и половцы устремились к булгарским городам. Полагая, что основное войско булгар уничтожено, Олег и его братья разделились. С Олегом остались половцы, чтобы осаждать большой булгарский город Биляр. Давыд со своим полком взял в осаду местную столицу – Булгар. Ярослав повёл рязанцев и муромчан к городу Сувару. Дабы усилить воинство младшего брата, Олег выделил Ярославу конный половецкий отряд.

Половцы-то и примчались на своих резвых лошадях к осаждённому Олегом Биляру с известием, что булгары, сделав вылазку за стены, разбили под Суваром войско Ярослава. Такая же участь постигла под Булгаром и Давыда, который совершенно растерялся во время вражеской вылазки, совершённой тёмной ночью.

Олег снял осаду с Биляра и бросился на помощь своим братьям. Булгарский военачальник Килсар действовал стремительно и смело. Сначала он заманил в ловушку половцев, увлёкшихся грабежом булгарских селений по берегам реки Камы, затем неожиданно напал на войско Олега и обратил в бегство всю его пехоту. Лишь благодаря железной стойкости конных Олеговых полков удалось отбросить воинов Килсара.

После стольких неудач Давыд и Ярослав совсем упали духом, настаивая на возвращении домой. Олег же упрямо стоял за продолжение войны, считая для себя делом чести победить булгар. Однако разлад среди половецких ханов вынудил Олега прекратить войну.

В конце концов Олег сам увяз в половецких склоках, пытаясь сподвигнуть степняков к новому вторжению в Булгарию. Олег всю осень провёл в половецких становищах, перекочёвывающих с летних пастбищ на зимние стоянки. Половецкие ханы и беки относились к Олегу с почтением, он всюду был желанным гостем. Однако от нового набега на булгар вожди донских половцев наотрез отказывались. Самый могущественный из донских ханов – Шарукан – подговаривал своих соплеменников к набегу на земли Переяславского княжества, где сидел князем юный Ростислав, сын Всеволода Ярославича. Многие донские ханы предпочитали попытать счастья в походе на Переяславль.

Из лукоморских половцев воевать с булгарами согласился лишь хан Осолук, но и тот выдвинул условие. Олег должен был взять в жёны одну из его дочерей. Осолук давно знал Олега. Вместе с ним он ходил походом на Русь в ту пору, когда Олег с братом Романом пытались силой отнять Чернигов у своих дядей. С той самой поры хан Осолук и возымел желание породниться с Олегом, который, по его мнению, в будущем непременно станет киевским князем благодаря своей храбрости и настойчивости в достижении цели.

Олег согласился взять в жёны одну из дочерей Осолука при условии, что он сам выберет ту, какая ему понравится. Хан не стал возражать. У него имелось пять незамужних дочерей. Все дочери были рождены хану его младшими жёнами. От трёх старших жён у Осолука имелось три сына и ещё четыре дочери, уже выданные замуж за половецких батыров.

– Сыновей у меня мало, князь, – молвил Осолук Олегу. – Поэтому я разборчив в выборе мужей для своих дочерей. Ведь зятья, по степному обычаю, как сыновья для тестя.

Олег остановил свой выбор на шестнадцатилетней Тухруз. Она единственная из ханских дочерей не опустила взор перед Олегом. Юная половчанка взирала на Олега так, словно хотела сказать ему взглядом: «Выбери меня, князь. Не пожалеешь!»

Олег выбрал Тухруз не только за смелость, но и за её красоту. Из всех дочерей Осолука Тухруз была самая женственная и миловидная. Осолук обещал Олегу дать неслыханно богатое приданое за своей дочерью.

– Для меня, хан, самым лучшим приданым станет твоя конница, – заявил Олег Осолуку.

– Узнаю Олега Святославича! – рассмеялся на это Осолук. – Я не забыл своего обещания, князь. Шесть тысяч моих всадников пойдут за тобой, куда ты пожелаешь.

Далеко не все Олеговы старшие дружинники одобрили женитьбу своего князя на дочери хана Осолука. Из недовольных этим лишь Регнвальд осмелился на откровенный разговор с Олегом.

– Что ты творишь, княже! – сердито молвил Регнвальд. – Одумайся, пока не поздно!

– Поздно, – отмахнулся Олег. – Пусть по христианскому обряду мы с Тухруз ещё не повенчаны, зато по степному обычаю мы с ней отныне муж и жена.

– Зачем тебе эта половчанка? – недоумевал Регнвальд. – И это при живой-то жене-христианке! Думаешь, Феофании это понравится?

– Мне нужна не дочь Осолука, а его конница, – сказал Олег. – Ты же знаешь, Регнвальд, что без сильной конницы нам булгар не одолеть. А я должен их одолеть! Феофания не глупа, она поймёт меня, ежели захочет.

– Вот именно, ежели захочет, – хмуро заметил Регнвальд.

Регнвальд питал большую симпатию к Феофании. Она казалась ему не просто восхитительной женщиной, но, прежде всего, самой подходящей спутницей жизни для Олега. Феофания помогала Олегу управлять Тмутараканью, её советы всегда были разумны. Имея могущественных родственников в Царьграде, Феофания могла влиять на императора ромеев, дружба с которым была очень важна для Олега.

– Алексею Комнину вряд ли понравится, что, имея такую замечательную жену-гречанку, ты позарился на дочь половецкого хана, – недовольно выговаривал Олегу Регнвальд. – Что с тобой, князь? Стоит ли победа над булгарами дружбы с императором ромеев?

– Какое дело Алексею Комнину до того, кого я ввожу в свою опочивальню? – огрызнулся Олег. – Я в его воле не хожу!

– Одно дело вводить в опочивальню наложницу, другое дело – заводить вторую жену, – возразил Регнвальд. – У христиан многожёнства нет и никогда не было.

– Прадед мой Владимир Святой много жён имел, но никого из иноземных государей это не коробило, – стоял на своём Олег. – Повторяю, мне нужна половецкая конница для войны с булгарами. Токмо ради этого я ныне женюсь на дочери хана Осолука.

Регнвальд оказался прав в своих опасениях. Феофания была возмущена поступком Олега.

– Мне обидно сознавать, что в наших с тобой отношениях для тебя не было ничего святого, – сказала Феофания при встрече с Олегом. – Ты взял в жёны половчанку, переступив не токмо через христианский обычай, но и через мою любовь к тебе. Ты просто помешался на войне с булгарами! Но только ли в этом дело? Думаешь, я не знаю, от кого родила дочь хазаринка Забава, которую ты держишь при себе. Ты охладел ко мне, муж мой.

Олег выслушал Феофанию в мрачном молчании. Действительно, за последние два года он чаще сходился на ложе с рабынями, и с той же Забавой, нежели с Феофанией.

Причиной тому были частые разлады между Олегом и Феофанией. Являясь натурой пылкой и незаурядной, Феофания всегда старалась доказывать Олегу свою правоту, будь это хоть на конной прогулке, за столом в трапезной или ночью в постели. Влияние Феофании в управлении Тмутараканью было таково, что иной раз Олег узнавал о её приказах и распоряжениях от своего огнищанина или писаря, заведующего перепиской с иноземными государями. В свите Олега никому не приходило в голову подвергать сомнению правильность всего сделанного Феофанией, будь то отправка послов куда-нибудь, закладка нового храма или строительство боевых кораблей…

Олег не мог не признавать того, что все начинания и приказы Феофании пошли на благо Тмутаракани. Но ему не нравилась всё возрастающая зависимость Тмутаракани от империи ромеев, которая проявлялась в подавляющем наплыве греческих купцов, а также в присылке из Царьграда священников всех рангов в храмы и монастыри Тмутараканского княжества. Автокефалия Тмутараканской епархии, с одной стороны, ставила её в независимое положение от Киевского митрополита, но, с другой стороны, привязывала её к Константинопольской патриархии. И в этом тоже была заслуга Феофании.

Своё равноправие с Олегом во власти над Тмутараканью Феофания доказывала и тем, что именовалась архонтиссой тмутараканской и корчевской. Феофания имела даже собственную печать с гербом Тмутаракани, на которой стояла надпись по-гречески: «Архонтисса Матрахии, Зихии и всей Хазарии». Этой печатью Феофания пользовалась столь же часто, как и Олег своей княжеской печатью.

Феофания не желала слушать никаких объяснений от Олега, настаивая на том, чтобы он отослал половчанку обратно к её отцу. В этой размолвке Феофания позволила себе даже откровенную грубость, заявив Олегу, что она согласна делить его с крещёной хазаринкой Забавой, но не с дикой степной язычницей, пропахшей дымом костров.

Вспыливший Олег наотрез отказался расставаться с Тухруз. Это противостояние между Олегом и Феофанией около трёх месяцев держало в напряжении всю Тмутаракань. Особенно переживали греческие купцы, благоволившие к Феофании за её заботу о процветании торговли между Царьградом и здешними землями.

Регнвальд при всяком удобном случае, как мог, увещевал Олега.

Во время одной из таких бесед Олег даже накричал на Регнвальда, будучи во хмелю.

– Откровенно говоря, воевода, не нужны мне ни гречанка, ни половчанка, – заявил князь оторопевшему Регнвальду. – Глаза б мои не видели их обеих! Томлюсь я по Матильде, жене моего брата Ярослава. О ней одной все мои думы!

Регнвальд, видевший Матильду воочию и считавший её глупой и некрасивой по сравнению с Феофанией, не остался в долгу:

– Сдурел ты, княже. Начисто с ума сдвинулся! Да рядом с Матильдой и Осолукова дочь – чистая пава, не говоря уже о Феофании. После этих твоих слов я с тобой, дурнем, и разговаривать-то не хочу!

Регнвальд ушёл, в сердцах хлопнув дверью.

Неделю спустя, видя, что Олег не намерен уступать ей, Феофания объявила, что расстаётся с ним навсегда. Забрав дочь и оставив Олегу сына, гордая гречанка взошла на корабль и отправилась в Царьград.

Множество тмутараканского люда пришло на пристань, чтобы попрощаться с архонтиссой. Женщины не скрывали слёз, мужчины кланялись Феофании в пояс. Купцы и священники продолжали уговаривать Феофанию остаться в Тмутаракани, даже когда она уже поднималась по сходням на корабль.

Олег не пришёл на пристань. Поднявшись на высокую дворцовую башню, он смотрел на караван из двадцати торговых судов, среди которых выделялась большая хеландия[139] под красными парусами. Это было ромейское судно, прочное и быстроходное. Командир этого корабля не раз выполнял различные поручения Феофании. Ныне эта хеландия увозила из Тмутаракани в столицу ромеев бывшую архонтиссу Матрахии, Зихии и всей Хазарии.

Воинственность Олега Святославича, всё-таки разгромившего волжских булгар, не столько обрадовала, сколько напугала Всеволода Ярославича. Он полагал, что в союзе с половцами Олег вполне может отважиться захватить не только Чернигов, но и Киев. Понимая, что Чернигов рано или поздно, но придётся уступить Олегу, Всеволод Ярославич опять придумал хитроумный ход, желая обезопасить себя от соседства со столь воинственным племянником.

Великий князь затеял переговоры с Давыдом Святославичем, желая привлечь того на свою сторону обещанием передачи ему Чернигова. В переговорах Всеволод Ярославич делал упор на то, что по старшинству не Олег, а Давыд более достоин черниговского стола. С этим нельзя было не согласиться. Давыд и впрямь был старше Олега на целый год. Более того, в случае неожиданной смерти Святополка Изяславича у Давыда имелись все права на высокий киевский стол, как у самого старшего из внуков Ярослава Мудрого.

Всё это Всеволод Ярославич изложил Давыду, пригласив его в Киев.

Давыд сразу смекнул, что великий князь желает видеть своим преемником на киевском столе его, а не Святополка Изяславича. Более того, Всеволод Ярославич был зол на Святополка, который, по его словам, строит козни против него. Давыд заверил дядю, мол, ему самому Святополк всегда был не по душе. За обещанный ему Чернигов Давыд был готов воевать даже с братом Олегом. Этим Давыд очень расположил к себе Всеволода Ярославича.

Во всей этой интриге целью Давыда Святославича было удержать Олега Святославича в Тмутаракани подальше от Чернигова. А Всеволод Ярославич стремился заручиться поддержкой Давыда и Ярослава, чтобы по возможности использовать обоих против Святополка, если тот вдруг осмелится захватить силой киевский стол.

Вернувшись из Киева в Новгород-Северский, Давыд сначала написал письмо брату Ярославу в Муром, расписывая ему все выгоды дружбы со Всеволодом Ярославичем. Затем Давыд послал гонца с письмом к Олегу в Тмутаракань, прося его не гневаться и не враждовать с ним из-за Чернигова, куда он намерен перейти по воле великого князя.

Олег в ответ написал Давыду, что иного и не ожидал от Всеволода Ярославича, мастера на различные уловки. Давыда же Олег упрекал в недалёкости и алчности, ради малой выгоды он готов попрать братнюю любовь и христианские заповеди.

«Что ж, брат мой, лишь в одном ты первенствуешь надо мной – родился ты раньше меня, – писал Олег в своём ответном послании. – В остальном же тягаться со мной ты не можешь. Как легко Всеволод Ярославич заловил тебя в свои сети! Ладно, Давыд, бери себе Чернигов и ходи в воле великого князя. Токмо не думай, что коль станешь ты черниговским князем, то я в твоей воле ходить буду!»

Давыд написал Олегу ещё два письма, в которых он благодарил брата за уступчивость и снисхождение. Давыд просил Олега не держать на него зла, ведь это не прихоть великого князя, но дедовский обычай – вручать наследственную вотчину более старшему из братьев. На эти Давыдовы письма Олег отвечать не стал. Это очень встревожило Всеволода Ярославича. Он решил пока оставить в Чернигове своего любимого сына Владимира.

Известие о том, что Олег занят войной с обезами[140], немного успокоило великого князя.

Вскоре иные заботы вскружили голову Всеволоду Ярославичу. В Киев приехала Ода вместе с послами германского короля. Всеволод Ярославич был поставлен в известность, что его дочь Евпраксия вышла замуж за короля Генриха и не жалеет об этом. Послы привезли письма от Евпраксии для отца, для братьев и сестёр.

Всеволод Ярославич не очень-то доверял немцам, которые вовсю расхваливали своего короля, изображая его доблестным воином, мудрым правителем и честным христианином. Великий князь тщательно расспросил Оду о житье-бытье Евпраксии в Германии.

Со слов Оды выходило, что лучшего мужа для Евпраксии, чем Генрих, не сыскать. Ода пребывала под благоприятным впечатлением от благородных поступков Генриха. Евпраксии тоже понравился молодой король с манерами и речами рыцаря из старинных баллад.

– Где есть любовь, там нет разума, – проворчал Всеволод Ярославич, внимательно выслушав Оду.

– Именно в любви счастье любой женщины, – возразила Ода.

Всеволод Ярославич хотел было что-то ещё сказать Оде, но его внезапно стал душить кашель. Прибежавшие лекари под руки увели старого князя в опочивальню.

Подле Оды остался воевода Коснячко.

– Что в Польше-то творится? – спросил Коснячко у Оды, которая добиралась до Руси через польские земли.

– Полякам удалось разбить поморян, – ответила Ода. – Хотя война ещё продолжается и неизвестно, что будет дальше. Владислав Герман сильно болен, у него распухли ноги, и он не может ходить. Всеми делами в княжестве занимается воевода Сецех, назначенный опекуном малолетнего сына Владислава Германа.

– Наш-то великий князь тоже совсем плох, – понизив голос, Коснячко кивнул на дверь, куда лекари увели Всеволода Ярославича, – хвори его одолевают. С головой у него не всё ладно: то бывает светел разумом, то начисто всё забывает. Мнится мне, кто-то из лекарей нарочно опаивает Всеволода Ярославича каким-то дурманом. Не иначе, сие козни Святополка Изяславича.

Живя в Киеве и часто бывая в великокняжеском дворце, Ода видела царящие там настроения. В окружении Всеволода Ярославича появилось много новых людей, в основном молодых летами, одержимых честолюбием и алчностью. Каждый из приближённых великого князя старался втереться к нему в доверие, используя при этом грубую лесть, заискивание и лживые доносы.

С возрастом сильно изменился и сам великий князь. Теперь у него не было прежнего желания вникать во все дела и заботы, вести переписку с иноземными государями, выслушивать судебные тяжбы и проверять боеспособность старшей дружины. Одолеваемый недугами Всеволод Ярославич ныне гораздо больше времени проводил в постели. Даже когда он бодрствовал, приближённые старались его не беспокоить государственными делами. У Всеволода Ярославича вошло в привычку уединяться с молодыми наложницами не только в ночное время, но и днём. Киевские бояре и купцы, желая уладить какую-нибудь свою тяжбу, приводили во дворец красивых рабынь, зная по опыту, что женские прелести способны пробудить во Всеволоде Ярославиче сочувствие к просителю.

Хуже всего было то, что советники великого князя постоянно затевали склоки друг с другом, отстаивая интересы вельмож, стоявших у них за спиной. Нити различных дворцовых интриг тянулись к имовитому киевскому боярству, которое всё явственнее входило в силу. Под шумок негодяи всех мастей растаскивали сокровища из великокняжеской казны, спекулировали на продаже соли и пушнины, обирали до нитки зависимых смердов и ремесленный люд. Жалобы народа на произвол тиунов и подъездных[141], как правило, не доходили до великого князя, который всё больше превращался в безвольную куклу на троне.

Из прежних советников при Всеволоде Ярославиче оставался лишь Коснячко. Остальные либо погибли в сражениях, либо состарились и умерли, либо занемогли и ушли на покой.

Младший из сыновей Всеволода Ярославича – Ростислав – откровенно презирал отца, насмехаясь над его похотливостью и старческим слабоумием. Подстрекаемый своей матерью, Ростислав намеренно не выполнял отцовских повелений, желая показать своей дружине, что он у себя в Переяславле есть независимый князь. Старший сын великого князя – Владимир – занимал черниговский стол и редко появлялся в Киеве.

Однажды случилось так, что Владимир сильно заболел. В это же время до Киева дошёл слух, что Рюрик Ростиславич ищет себе невесту в половецких кочевьях. В подтверждение этому в Киеве объявилась Мария, дочь Всеволода Ярославича, сообщившая отцу, что Рюрик расторг их брак. По словам Марии, Рюрик был недоволен тем, что она рожает одних дочерей, а ему нужны сыновья-наследники. В супружестве с Рюриком Мария родила трёх дочерей, две из которых умерли ещё во младенчестве. Свою единственную выжившую дочь Мария привезла с собой в Киев.

Советники убедили Всеволода Ярославича в том, что поступок Рюрика есть прямое оскорбление. К тому же своей женитьбой на половчанке Рюрик желает скрепить союз с половецкими ханами, дабы в будущем опереться на них в своей вражде с великим князем.

Масла в огонь подлил Коснячко, который каким-то образом разузнал, что злодей Нерадец живёхонек и пребывает в Галиче. Мария Всеволодовна подтвердила слова Коснячко, она своими глазами видела Нерадца среди дружинников Рюрика.

– Гляди, княже, – сказал Коснячко, – Рюрик бросает тебе вызов. Ныне, полагаю, он ещё одолим. Но когда Рюрик спутается с половцами, сила его возрастёт многократно.

Выслушав своих советников, Всеволод Ярославич объявил поход на Галич. Причём он решил сам возглавить войско, зная о болезни своего старшего сына.

Володарь и Василько, узнав о намерении великого князя захватить Галич, попытались убедить старшего брата пойти на поклон ко Всеволоду Ярославичу.

– Исполчается на нас большая сила, брат, а мы не готовы к войне, – молвил Володарь. – Верни Марию обратно в свой терем и выдай Нерадца великому князю. Это избавит нас от распри с Киевом.

Василько был единодушен с Володарем.

– Всеволод Ярославич того и гляди вскоре помрёт, тогда, брат, ты можешь смело разводиться с Марией и жениться на ком угодно. Ныне же нам лучше не дразнить лихо, пока оно тихо.

Но Рюрик не послушал своих братьев.

– Коль вы робеете пред великим князем, то я не устрашусь сразиться с ним и без вас, – заявил он. – Незачем мне дожидаться смерти великого князя от недугов. В сече любое копьё может лишить жизни Всеволода Ярославича. Я не стану унижаться перед выжившим из ума стариком!

Собрав дружину и пеший полк, Рюрик без промедления устремился навстречу рати великого князя, которая уже миновала города Луцк и Перемиль, приближаясь к верховьям Буга.

У городка Плеснеска две рати разминулись, но, обнаружив это, повернули обратно и сошлись в небывалой по ожесточённости битве близ села Убежичи.

Галичан было меньше в два раза, чем киевлян и союзных с ними волынян и туровцев, но благодаря умелому расположению ратников на пересечённой оврагами местности Рюрику удалось в самом начале сражения вклиниться своей дружиной между волынянами и великокняжеским полком. Галицкие лучники перестреляли половину лошадей в волынской дружине, вынудив волынских гридней сражаться пешими.

Галицкая пехота обманным бегством заманила пеших туровских ратников в топкую низину близ разлившейся в весеннее половодье реки Сереть. Разом обратив свои копья на врагов, галичане обратили туровцев в бегство. Видя отступление своих фланговых полков, киевляне всё же не растерялись и долго сражались одни, выдерживая натиск галичан, теснивших их с трёх сторон. Сгрудившись на холме и изнемогая от усталости, киевляне полдня отбивались от галицких ратников.

Картину сражения изменила волынская дружина, сумевшая пробиться на выручку к киевлянам. Теперь галичане оказались между двух огней. В кровавой беспощадной круговерти упал наземь стяг Рюрика. Это стало для галичан сигналом к повальному бегству…

Всеволод Ярославич сидел на убитом коне, прихлёбывая из чаши целебный травяной настой, когда перед ним появился торжествующий Коснячко, нёсший за волосы отрубленную голову.

– Гляди, княже! – Коснячко поднёс окровавленную голову к самому носу великого князя. – Вот он – Нерадец! Долго мы за ним гонялись, но всё-таки настигли!

Коснячко злорадно засмеялся.

– Убери, воевода! – поморщился Всеволод Ярославич, резко отстранившись от мёртвой головы. – Что за дикость! Христианин ты или нет?

Коснячко обиженно поджал губы и зашагал прочь от великого князя, перешагивая через тела убитых ратников.

«Жалостливый стал, старый филин! – сердито думал он. – А когда посылал злодеев по души Эльжбеты и её сыночка, то о жалости не вспоминал!»

Великокняжеские гридни отыскали на поле битвы Рюрика, покрытого множеством ран. Рядом с Рюриком лежали бездыханными все его телохранители на почерневшей от крови земле.

Киевские дружинники уложили чуть живого галицкого князя на щит и принесли ко Всеволоду Ярославичу, который при виде залитого кровью Рюрика залился слезами.

– Видит Бог, не по твою голову я шёл сюда, – молвил Всеволод Ярославич, склонившись над Рюриком. – Мне была нужна твоя покорность, а не твоя жизнь. Эх, Рюрик, Рюрик… Ныне из-за твоей непокорности и я стал грешен, ибо на мне кровь твоя. Скажи мне свою последнюю волю, сыне. Обещаю выполнить её.

Рюрик слабо пошевелил бескровными губами, силясь что-то сказать, но силы уже покинули его. Всеволод Ярославич не расслышал даже шёпот умирающего. Через несколько мгновений Рюрик скончался.

Всеволод Ярославич зарыдал пуще прежнего, глядя в мёртвые глаза внучатого племянника, в которых ему чудился немой упрёк. Подоспевшие лекари и слуги кое-как успокоили старого князя, чуть ли не силой уведя его от бездыханного тела Рюрика.

Забрать мёртвое тело старшего брата приехал Володарь. Ему-то великий князь и передал во владение галицкий удел, как следующему по старшинству.

Был год 1092-й.