Наконец он проснулся.

Я сел у окна и стал демонстративно смотреть наружу, слушая звериные звуки его пробуждения: чмоканье, гулкие горловые хрипы, мычанье, стоны. Потом он долго и шумно чесался, а потом, наверное, обнаружил меня, и стало тихо.

— Святый, — сиплым фальцетом представился он после паузы. — Серафим Светозарович. Разнорабочий... — Откашлялся, харкнул куда-то рядом и продолжил в басах: — Можно просто Сима. А ты кто?

Я отвернулся от окна (за которым были все тот же столб нумер двести какой-то на перегоне Березино—Бирюково, все та же никлая серая нива до горизонта и все та же цепочка странно неподвижных одинаковых человеческих фигурок на расстоянии двух—трех сотен метров от насыпи) и посмотрел на попутчика. „Просто Сима" лежал ничком на верхней полке напротив — там, куда мы с Олегом положили его вчера, и с любопытством глядел на меня, свесив квадратную, в опухлостях и складках, физиономию.

— Доброе утро, Сима, — сказал я ровным голосом и опять повернулся к окну.

Танечка с Олегом куда-то вышли из купе, а разговаривать с этим типом после вчерашнего мне не хотелось. Но было надо.

— А я тебя помню, старик! — радостно заявил Сима и заворочался наверху, не то усаживаясь, не то собираясь спуститься. — Я же тебя угощал!

„И черт меня дернул принять твое угощение", — подумал я, а вслух сказал, глядя на тот же столб:

— Вы угощали всех, кто был в вагоне-ресторане. Как потом выяснилось, за мой счет.

Ворочанье наверху прекратилось.

— Это как? — помолчав, озадаченно произнес Сима,

„По-хамски!“ — чуть было не отрезал я. Однако сдержался и объяснил подробнее:

— При вас было всего две тысячи, и вы не вязали лыка. Я тоже был хорош, хотя и не до такой степени. А поскольку мы сидели за одним столом и беседовали вполне дружески, официанты увели меня на кухню и там заставили оплатить счет. Ваш.

Я взял со столика заранее приготовленную бумажку и, не глядя, сунул ему наверх.

— Сколько там? — хмуро осведомился попутчик и опять заворочался. Счет он принимать не спешил, и я подумал, что выгляжу глупо: сижу с протянутой рукой и смотрю в сторону.

— Двадцать одна, — сказал я, с идиотским упрямством не изменяя позы. — Минус две, которые нашли у вас. Минус полторы за мой обед вместе с вашим угощением. Итого — семнадцать тысяч пятьсот.

— За что? — возмутился Сима, забрав наконец бумажку;.

— За спирт „Рояль", — объяснил я, стараясь говорить спокойно. — Вы заявили, что настоящие сибиряки пьют исключительно импортный спирт и велели выставить по литровой бутыли на каждый стол.

— Вот сволочи! — выругал Сима непонятно кого. — И ты заплатил?

Я пожал плечами и кивнул, все так же глядя в окно.

Он снова харкнул, пошелестел бумажкой и уронил ее вниз. Она влажно шлепнулась на столик передо мной.

Хам!..

Я скрипнул зубами и промолчал.

Не знаю, сколько у нас заколачивают разнорабочие, а мне за девятнадцать тысяч надо будет горбатиться полтора месяца, если не брать халтуру на дом. Но у меня дома „винчестер" уже в таком состоянии, что много не захалтуришь, ремонту этот блок не поддается, а на замену опять-таки нужны деньги. Я было повернулся к Симе, чтобы высказать ему все это в глаза, и сразу отшатнулся — потому что чуть не уперся носом в его подошвы.

Вчера, уложив бездвижимое Симино тело на полку, мы стянули с него ботинки, но прикасаться к носкам побрезговали. И вот теперь, лежа на полке рыхлым своим животом и свесив ноги в этих самых носках и в жеваных брезентовых брюках, он этими самыми ногами нашаривал столик. Нашарил, утвердился на нем, постоял, грузно спрыгнул на пол и, охнув, схватился руками за голову. Квадратное лицо его перекосилось, деформируясь в криволинейный параллелограмм, а крохотные крысиные глазки страдальчески закатились и розово посверкивали воспаленными белками из-под оплывших век... Я вздохнул и опять стал смотреть в окно.

— Слушай, старик... — просипел он наконец. Опять прокашлялся и опять харкнул.

— Перестаньте плеваться! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Так я же на пол, — возразил он вернувшимся басом. — Почему стоим, не знаешь?

— Не знаю. Еще ночью встали. Вы мне деньги вернете или нет?

— А почему солдаты? — Он навалился на столик и стал дышать рядом, вынудив меня вжаться в угол. — Ведь это солдаты?

— Не знаю, — сказал я сквозь зубы, хотя и сам давно уже понял, что это солдаты. — Я вас о деньгах спрашиваю.

— Мамочка-родина! — воскликнул он почти трезвым голосом, игнорируя мой вопрос и щурясь в окно. — „Шилка"! И вон еще... А там что за дура?.. Слушай, старик! — он повернулся ко мне. — Ты „град" видел когда-нибудь?

— Что?

— Ну, „град", установку! Глянь туда — он или не он?

— Я никогда не интересовался военной техникой, — ответил я сухо. — Вы мне так и не...

— Зато она всегда нами интересовалась, — оборвал он, отвернувшись от меня и снова щурясь. — Гадом буду, „град“! Чего им тут надо?

— На битву пригнали, — объяснил я, не без яда в голосе. — За урожай. Вы же видите: конец октября, а хлеба не убраны!

Сима недовольно зыркнул на меня и выпрямился.

— Все шутишь, интеллигенция, — буркнул он, запустив руку за ворот свитера и скребясь там. — Гляди, дошутишься... Нет бы узнать, что и как, а он шуточки. Ты хоть узнал, когда мы дальше поедем? Или мне, больному, идти самому узнавать?

— Серафим Светозарович! — сказал я. (Мне очень хотелось назвать его как-нибудь по-другому, но я решил, что так будет ядовитее...) — Ответьте мне честно: могу ли я рассчитывать на то, что получу обратно мои семнадцать тысяч пятьсот рублей?

— Люблю настырных! — одобрительно сказал Сима и уселся, даже не отогнув матрас, прямо на Танечкину постель. — Понимаешь, старик... — продолжал он, все еще скребясь где-то возле подмышки и глядя на меня снисходительно. — Я тебе, конечно, сочувствую, но ты, все-таки, как-то... Ну, ты же видишь ситуацию: „шилки“, „град“, вертухаев чуть не дивизия по всему полю... Стоим с ночи и когда двинемся — неизвестно... И что еще на той стороне, — он кивнул на дверь купе и поморщился от резкого движения. — Ты смотрел, что там?

— Смотрел. Там то же самое, только без техники. Но неужели вы думаете, что...

— Во! А ты — „семнадцать тысяч, семнадцать тысяч"!

— Семнадцать с половиной, — уточнил я. — Значит, вы действительно полагаете, что возникшая ситуация аннулировала все ваши долги? Я вас правильно понял, Серафим Светозарович?

— Старик! Деньги — это мусор, — убежденно сказал Сима. — И всегда □ни были мусором. Если не знал — так знай, и запомни, и детям своим скажи, пусть тоже знают!

— Дырку проскребете, — сказал я. — И вы бы все-таки встали с чужой постели, или хоть матрас отогнули бы. „Мусор"...

— Да верну я тебе твои бабки, верну, не дрейфь!.. — Сима выпростал наконец руку из-под свитера, задрал его и поскреб живот, розово прущий наружу из-под рубахи. — Но не сейчас.

Он опустил свитер, резво поднялся и снова охнул. Постоял, закатив глаза а держась за голову, потом поднял руки и стал осторожно стаскивать с багажной полки свой туго набитый рюкзак! Я поспешно загнул матрас рядом : собой, но Сима грохнул рюкзак прямо на пол, отстегнул клапан и начал копаться внутри, чем-то шурша, шелестя и звякая.

Деньги у него были: толстая пачка потертых соток и, кажется, даже несколько тысячных, и я облегченно вздохнул. Однако Сима, не пересчитывая, согнул пачку пополам и сунул ее в карман штанов. Потом он извлек из рюкзака две бутылки водки. Одну из них кинул на Танечкину постель, а вторую со стуком поставил передо мной на столик.

— На! — сказал он мне щедрым голосом. — Владей!

— Спасибо, — язвительно поблагодарил я. — И это все?

— По старой цене! — сообщил Сима, завязывая рюкзак. — Так что, :читай, задаром. Остальное потом, если живы будем.

Он застегнул клапан, выпрямился и ногой задвинул рюкзак под столик. Взял со столика оплеванный ресторанный счет, взял свою бутылку, обтер ее i бросил счет на пол.

— Ну? — весело спросил он, держа бутылку возле лица.

— Что „ну"? — Я все еще сдерживался.

— Понеслась?

Я смотрел на него, сжав зубы, а он предвкушающе улыбался, игнорируя мою злость. Или, может быть, просто не замечая моей злости. Подмигнул и, картинно хлопнув ладонью по донышку бутылки, выбил пробку. У меня этот фокус никогда не получался — даже с вином...

— Неситесь, — сказал я и отвернулся, надеясь, что он оставит меня в покое.

Но не таков был Сима Святый, чтобы оставить в покое кого бы то ни было. Он уселся рядом со мной на краешек полки (на сей раз отогнув матрас) и проникновенно сказал:

— Слушай, старик, забыл, как тебя звать, я же не заставляю тебя из горла! Тут же где-то стакашек был...

— Меня зовут Фома Петрович, — перебил я, снова вжимаясь в угол, подальше от его дыхания.

— А, вот он! — Сима, тесня меня, дотянулся до окошка, взял со стола пластмассовый стаканчик Олега, дунул в него и коротко булькнул водкой. — Ну, давай, Петрович! Давай скорее: душа горит!

— Это стакан для бритья, — сказал я, не оборачиваясь, и загородился локтем от угощения.

— Тогда я первый, не обидишься?

Он опять побулькал, добавляя, шумно выдохнул и, видимо, выпил, потому что зарычал от удовольствия и бормотнул что-то сдавленным голосом. Что-то ритуальное — про гадость, которую непонятно как пьют власть имущие. Потом снова коротко булькнул и поставил стаканчик передо мной.

— Давай, Петрович, — повторил он все еще сдавленным голосом. — Теперь стерильно.

— Спасибо, Сима. — Я снова держал себя в руках и старался говорить спокойно. — Что-то не хочется.

— Петрович! — укоризненно произнес он, переложил бутылку в левую руку, а правой облапил меня за плечи, выволакивая из угла.

— Да перестаньте же! — прошипел я, сопротивляясь и пытаясь стряхнуть его руку. Но это было все равно что стряхивать бетонную балку, навалившуюся на плечи.

— Я бы вернул тебе твои бабки, Петрович, — продолжал он, не замечая моих усилий. — Прямо сейчас вернул бы — но нельзя, понимаешь? Они сегодня еще нужны будут, жопой чувствую!

— Это ваше самое чувствительное место? — осведомился я и сумел наконец вырваться.

Оказалось, однако, что он сам убрал руку, чтобы подхватить стаканчик, который чуть не опрокинулся в результате нашей неравной борьбы.

— А вот завтра они уже никому будут не нужны, — поучающе продолжал Сима. — У тебя еще бабки остались?

— Не ваше дело!

— Ладно, как знаешь, — согласился он. — Давай, Петрович! — и поднес стаканчик к моему лицу. — Давай быстро, да пойдем.

— Идите вы к черту, Сима! Никуда я с вами не пойду.

— Пойдешь. Только выпей сначала.

— Господи! Да когда же все это кончится?

— Вот этого я не знаю. Пей.

— Ну что вы ко мне привязались? Я же сказал: не хочу!

— Точно? — Он наклонился, испытующе заглянул мне в глаза и убрал наконец водку. — Ладно, считай, что я не обиделся: не такое время. Прячь свой пузырь. Это будет эн-зэ, на самый крайний случай.

Я молча отодвинул от себя нераспечатанную бутылку и, сев по возможности прямо, стал смотреть перед собой. Хоть бы книжка какая-нибудь была, что ли. Зря я на той станции пожалел двести рублей и не купил Чейза. К человеку, читающему книгу, алкаши, как правило, относятся пиететственно и почти не пристают. Может, и деньги вернул бы — а теперь вот ни Чейза ни денег.

Покосившись на Симу, я увидел, что он аккуратно, твердой рукой сливает водку из стаканчика обратно в бутылку. Слил, поставил стаканчик, изогнулся и вытащил из кармана тысячную купюру. Посмотрел на нее, снова сунул в карман и вытащил сотенную. Поставил бутылку на столик рядом с „моей", подумал и добавил еще одну сотню. После чего туго скрутил обе купюры и заткнул ими бутылку. Я вздохнул, подумав, что из Чейза таких затычек получилось бы не меньше ста.

Сима, видимо, понял мой вздох по-своему, потому что моментально повернул ко мне свою оплывшую физиономию, моргнул и спросил с наивозможным сочувствием:

— Передумал? Налить?

Я отвернулся. Фигурки солдат на сером поле были все так же до странности неподвижны, и обе „шилки" все так же стояли как вкопанные, задрав к небу все свои черные спички стволов. И лишь возле „града" (если это был „град") происходила некая зловещая, потому что беззвучная, суета. Странно: как я сумел прозевать появление этой техники? И непонятно, откуда она появилась — разве что упала с неба или выросла из-под земли. Ведь было видно, что поникшая серая нива поникла сама по себе, нигде не была истерзана этим тяжелым, грохочущим, рвущим землю железом, предназначенным убивать. Да и сейчас не было слышно никаких звуков, не только снаружи, но и внутри вагона. То есть, вообще никаких, кроме Симиного сопения рядом. Впрочем, нет, были: в дальнем конце вагона, где-то возле купе проводника, кажется, плакал ребенок. И, кажется, хлопнули двери тамбура — там же.

— Ладно, — сказал Сима, перестав сопеть. — Захочешь — сам нальешь. Гляди, куда ставлю.

Он шумно поднялся, поставил бутылку в угол на свою полку и привалил подушкой.

— Видал? Свою не распечатывай, спрячь.

— От кого? — спросил я с намеком.

Но Сима ничуть не смутился.

— От неприятностей, Петрович! — ласково-поучающе сказал он. — Мало ли... А ну-ка! — Он перегнулся через столик, правой лапой отодвинул меня от стенки, а левой сунул мне под матрас вторую бутылку.

— Слушайся дядю Симу, старик! — Он фамильярно похлопал меня по плечу. — Я человек простой, плохого не посоветую.

Меня передернуло.

Он снова сел на Танечкину постель и стал шарить ногами по полу, ища свои ботинки.

— Я пока обуюсь, — сообщил он, — а ты пока сумку поищи. У Танюхи где-то пустая сумка была — большая такая, болоньевая. С „Аэрофлотом".

Я демонстративно улегся на спину. Эти так называемые „простые люди", — подумал я, — почему-то никогда не попадают впросак. Не знают, что такое сомнения, и не умеют смущаться. Они жутко гордятся своей простотой (которая на самом деле — хамство) и всегда во всем правы. И учат жить.

— Ты что, стесняешься? — спросил он, будто угадав, о чем я думаю. — Мы же на время возьмем! Вали на меня, если возникнет, только Танюха возникать не станет. Она хорошая баба.

— Идите куда собрались, Сима, — сказал я в стену. — Я устал от вас. Вашу водку я не трону, не беспокойтесь. Если что узнаете о причинах задержки, будьте добры, расскажите.

— Вместе узнаем. Вставай. К Полине заглянем и спросим.

— К кому?

— Ты что, не знаешь как проводницу зовут?

— A-а... Ее нет на месте. Ее с утра весь вагон ищет.

— Ну, к Любке.

— Это помощница? Ее тоже нет.

— Да? — удивился Сима. — Дела-а... Но жрать-то ты все равно хочешь?

— Да, я проголодался. Если вас не затруднит, купите мне что-нибудь съедобное. В счет вашего долга.

— Фиг тебе, Петрович! Вместе пойдем. Вставай.

— Если вы не отстанете, я буду кричать, — предупредил я, снова почувствовав на плече его бетонную лапу.

— Кричи, — согласился Сима. — Подумают: пьяный, и ссадят.

— Куда, идиот? И — кто? Проводников нет, а все наружные двери заперты!

— В окно ссадят. Куда она сумку девала, ты видел?

— Нет!

— Ладно, сам найду. Вставай, обувайся. Ну!

И я бы, несомненно, подвергся прямому насилию со стороны этого дружелюбного хама, потому что вставать я был не намерен. От прямого насилия меня спасло лишь появление Танечки и Олега: при них Сима почему-то робел. Может быть, потому, что Олег был его на полголовы выше и в три раза уже в бедрах при равной ширине плеч, а свои любовно взращенные мускулы носил не только для декорации. Вчера, например, чтобы взвалить на верхнюю полку проспиртованную стокилограммовую Симину тушу, понадобилось бы пятеро таких, как я. Олег же справился с этим практически в одиночку, сумев не потревожить спящую Танечку.

Олег был очень правильным молодым человеком: не пил, не курил, избегал жаргонных словечек, занимался четырьмя видами спорта и учился на брокера. И если он не пропустил даму вперед, значит, у него на это были веские причины.

— Извините, Танечка, — сказал он, едва откатив дверь купе, — вам придется подождать, пока не проветрится.

Войдя, он сочувственно улыбнулся мне, движением руки устранил с дороги Симу, скатал Танечкину постель и забросил ее на багажную полку. Я подхватился, начал скатывать свою, постаравшись незаметно закатать в нее и Симину бутылку. Мне это удалось.

— Сядь вон туда, — сказал Олег, еще одним движением руки передвигая Симу в угол у двери, — и постарайся не дышать.

Сима хмыкнул, но сел.

Олег помог мне забросить постель, подобрал с пола мятую бумажку (счет) и бутылочную пробку, сунул то и другое на колени Симе.

— Уже похмелялся?

— А что? — агрессивно спросил Сима.

— Ничего. Закусывать надо. Мусорный ящик в тамбуре.

— Успеется, — проворчал Сима, заталкивая бумажку и пробку в карман и попутно скребя ляжку. — Ты лучше расскажи, чего узнал? Из-за какого мы тут...

Он не договорил, потому что Олег зажал его губы ладонью.

— Не надо, Серафим, — сказал он. — Не надо выражаться при дамах. А вот закусывать надо.

— Действительно, Олег, — поддержал я Симу. — Вы бы с нами поделились информацией, а то мы тут сидим, ничего не знаем.

— Конечно, поделимся. — Олег улыбнулся мне, споро наводя порядок на столике. — Всем, что имеем... Танечка! — позвал он, выглянув в коридор. — По-моему, уже терпимо. Давайте сумку. Ничего, если дверь побудет открытой? Чтобы Серафиму было куда дышать?

— Танюха! — оживился Сима. — Молодой меня заразой обзывает! Ты его за это к телу не подпускай, а то обижусь.

— Дурак! — сказала Танечка, входя и садясь рядом со мной, напротив Симы.

Я поспешно отвел глаза, потому что средняя пуговка на ее блузке опять расстегнулась.

— Точно, дурак! — обрадовался Сима. И, кажется, попытался взглядом расстегнуть остальные пуговки. — И эти... уши холодные! — С пуговками он не справился и стал ощупывать глазами ее ножки, обтянутые лосинами цвета крымского загара. — Ох, Танюха, не было мне времени спортом заняться, а то бы я...

— Помолчи, Серафим, — оборвал Олег. — И так дышать нечем.

— Старик, я же любя!

— Я сказал: помолчи, — повторил Олег, не повышая голоса. — И закрой пока дверь. Или встань в дверях.

— Понял.

Сима как-то сразу подобрался, задвинул дверь, потянув ее на себя, защелкнул и даже повернул стопор.

Олег между тем расстегнул Танину болоньевую сумку с эмблемой Аэрофлота и стал выкладывать ее содержимое на столик. Содержимого было немного, и оно было странным. Четыре кусочка хлеба (тоненьких, явно ресторанной нарезки), четыре баночки аджики и десятка два плоских стеклянных баночек с черной икрой (из них Олег выстроил четыре одинаковые стопки, и одна баночка при этом оказалась лишней).

— Все, — сказал он, сев напротив меня и аккуратно складывая сумку. В сложенном виде она оказалась не больше бумажника.

— Что „все"? — спросил я. Мне почему-то стало нехорошо.

— На это, — Олег кивнул на столик, — ушли все наши наличные деньги. Танечкины и мои.

Танечка всхлипнула. Я оглянулся на нее и снова поспешно отвел глаза. Не из-за пуговки (она ее уже застегнула), а потому что не могу смотреть, как плачет красивая женщина — или вот-вот заплачет. Я от этого теряюсь и сам становлюсь беспомощным.

Сима молча протянул свою лапу, взял лишнюю баночку, повертел ее перед глазами и положил обратно.

— Видал, на что бабки тратят? — сказал он мне. — Я же говорю: мусор!

— А у вас, как я понимаю, денег уже не осталось? — спросил Олег.

— Рублей триста, — сказал я и посмотрел на Симу.

Сима сидел, сунув руки в карманы, и смотрел в потолок.

— Да, это не деньги, — согласился Олег. — Разве что покушать, если успеете: там пока еще кормят. А на вынос — только вот это. И воды никакой. Было сухое вино и пиво, но их уже разобрали, нам не досталось.

— А в титанах? — подал голос Сима.

— Титаны пусты. Утренний чай был последним: по расписанию мы в шесть вечера должны быть на месте.

— Но почему... —Мне пришлось сглотнуть подступивший комок, чтобы продолжить. — Разве это надолго? Что случилось?

— Посмотрите в окно, — Олег пожал "плечами, — и вы узнаете все, что знают другие.

— Война?

(Не знаю, кто задал этот вопрос — я или Сима. Кажется, все-таки, я).

— Сомневаюсь, — ответил Олег. — Хотя есть и такая версия.

— Версия... — повторил я. — Почему версия? У вас что, нет никакой информации? А проводники что говорят? А радио?

— Проводники заперлись в бригадирском вагоне и уже четвертый час заседают. Поездное радио передает баллады Алексея Толстого вперемешку с русскими плясовыми. Поэтому информации нет, одни слухи. Если хотите, могу изложить.

— Валяй, старик, — сказал Сима. — Время терпит.

— Может быть, сначала сходите пообедаете? Пока есть такая возможность?

— А ты по-быстрому, как в „Вестях".

— Хорошо. Версий множество, я перечислю основные.

По-быстрому, как в „Вестях", у Олега не получилось, потому что Сима то и дело встревал, требовал уточнений и самоуверенно комментировал. При этом он почесывался и подмигивал Танечке, которая в конце концов немножко повеселела и снова перестала обращать внимание на свою пуговку. Я слушал, стараясь не перебивать и не коситься налево.

Бурление умов при полном отсутствии информации породило примерно следующее:

а) Самая очевидная версия: авария. Впереди столкнулись два состава. Смятые в гармошку вагоны с горелой человечиной внутри, закрученные штопором рельсы, спецназ, воронье, госкомиссия во главе с вице-президентом и прочие ужасы. Если бы это было так, мы бы давно двинулись обратно в Березино и перешли на запасный путь. („И ворон не видать, — заметил Сима. — Со всех сторон летели бы“.)

б) Березино отделилось то Бирюково —а наш состав оказался на спорной территории. Пока две мэрии не договорятся, где ставить таможню, нас не пустят ни туда, ни обратно. Вполне похоже на правду — особенно если вспомнить, что Березино находится в Тунгусии, а Бирюково в Корякии. (Так решил Сима, но, по-моему, напутал: Корякия где-то не здесь.)

в) Военные проводили некие жутко секретные испытания. У них взорвалось не там, где надо, а нам не повезло: попали под воздействие. Теперь нас объявили подопытным материалом и будут изучать последствия. Беда наша в том, что дерьмо, которое взорвалось, обошлось России в половину валового национального дохода. Шесть сотен пассажиров по сравнению с такой суммой — тьфу. В горячих точках за неделю больше гибнет — и ничего, притерпелись. (Может быть, и так, но Сима любит, где похолоднее. Я тоже.)

г) Изучать нас действительно будут, но никакие не военные, а гончепсяне — гуманоиды из созвездия Гончих Псов. Светящийся дискоид со щупальцами, который ночью видели две женщины и один мальчик из девятого вагона, был на самом деле побочным эффектом пространственной свертки — так что теперь мы от всего отделены. Солдаты никакие не солдаты, и „шилки“ никакие не „шилки“. То и другое — муляжи, наскоро сооруженные гончепсянами для правдоподобия. Заметили, что скоро полдень, а солнца не видно? То-то! (Эту версию Сима никак не прокомментировал. Выслушал молча, приоткрыв от внимания рот, и даже не чесался.)

д) Почему хлеба долго  не убираются? Потому в что вместе с рожью посадили коноплю. Сажала местная наркомафия, а гэбисты пронюхали и, почти не выдавая себя, следили. Мафия было насторожилась, а потом видит, что все спокойно, и пошла наконец убирать. Тут-то и началась операция — а мы встряли из-за отставания от графика движения. („Мафия мафию? — хмыкнул Сима. — Фигня!“)

е) Все это выдумки — а на самом деле китайцы тридцать лет готовились и вот наконец напали. Монголы не захотели быть буфером и скрытно пропустили все сорок семь армий через свою территорию. Ничего не слышно, потому что фронт пока еще далеко, но вся прифронтовая стокилометровой ширины полоса взята в режим. Военнообязанных мобилизуют, а остальных проверят и выпустят. (Олега забреют в десантники, меня — в интендантский обоз, а у Симы справка.)

ж) Это все жиды! („И кацапы с чурками".)

з) Не жиды, а  жидов,  потому что давно пора. Россия для русских! Тестировать будут по мочке ушей, разрезу глаз и факту обрезания, высылать по любому из обнаруженных признаков, а вот расстреливать только по совокупности. („Петрович, мне твои уши не нравятся. Ты не обрезанный?“)

и) И это  еще далеко не  все, потому  что версия о  гончепсянах имеет бессчетное множество вариаций, более или менее трансцендентных: всеразличные сдвиги во времени, параллельные пространства, раскрепощение сатанинских или божественных сил и даже — неуклюжесть одряхлевшего тибетского далай-ламы, задевшего локтем тот самый заварочный чайник (сработанный из сардониксовой скорлупы яйца Дунги-Гонгма), в котором содержится наша Вселенная...

И у нас, в одиннадцатом вагоне, и в следующем, десятом, было пусто и тихо. Двери почти всех купе были закрыты, изредка до нас доносились чье-то покашливание, чей-то возбужденный шепот, дважды — невнятная приглушенная ругань. Одно купе оказалось распахнутым настежь, оттуда густо валил сигаретный дым, сдобренный перегаром. Там резались в карты — молча. Никто не стоял и не курил в тамбуре, никто не слонялся по коридору, и только пятеро или шестеро пассажиров — хмурые, разобиженные, с пустыми пластиковыми пакетами — прошли нам навстречу. Один из них держал руку в кармане, а двое прижимали к груди по баночке черной икры.

Да еще в конце десятого вагона одна из дверей перед нами вдруг откатилась, выстрелив наружу вихрастого, очень сосредоточенного бутуза лет пяти, в шортиках и без майки. Бутуз грохнулся на четвереньки и тут же попытался рвануть нам навстречу с низкого старта, но лысый папаша в очках и с волосатыми до локтей руками моментально втянул его обратно и захлопнул дверь. Когда мы проходили мимо, оттуда донесся звонкий шлепок, зычный заливистый рев и еще один шлепок, и стало тихо.

А в первом тамбуре девятого вагона мы обнаружили заставу. Очень даже богатырскую.

Эта застава (или, правильнее сказать, таможня), судя по всему, была организована недавно, не более получаса тому назад. Поэтому процедура досмотра была еще не вполне отработана и никакой правовой основы под собой не имела. Кроме, разумеется, непостоянных во времени и в пространстве понятий о справедливости и сугубо революционной традиции реквизировать у одних то, что другие сочтут излишками.

Впрочем, нас с Симой не стали ни задерживать, ни обыскивать, пообещав сделать это на обратном пути, предупредив, что не больше штуки в одни руки, и посоветовав не брезговать ветчиной, потому что завтра и ее не будет, а будут комплексные обеды из вермишели с аджикой и чая. О причинах и сроках задержки застава не знала и, по-моему, знать не хотела. Все четверо богатырей и богатырша-общественница были при деле, горели рвением и пеклись о всеобщем благе. Желающих выйти они запускали в тамбур по трое и шмонали безжалостно. После шмона каждому выдавали справку о размере изъятых излишков и отпускали, записав номер вагона и фамилию в разграфленную общую тетрадку. Излишки складывались в картонные ящики с намалеванными на боках номерами от 10 до 17. (Восьмой и девятый вагоны либо выпали почему-то из поля зрения богатырей, либо впереди была еще одна застава, а то и две.)

Сима слегка задержался (и задержал меня), чтобы понаблюдать процедуру досмотра; выяснил, что аджику почти не несут, что хлеб пока не реквизируют, но его и не возьмешь много — официанты не дадут, а спирт никому не нужен — хоть ящик бери... Вызнав то, что хотел, Сима посочувствовал тяжкой работе шмональщиков, одарил их парой-тройкой полезных советов по части того, где еще эти жадные злыдни способны упрятывать лишние банки с икрой, подсказал, что особенно тщательно следует щупать баб, и, не дожидаясь, пока его, столь опытного и сознательного, тоже приставят к делу, повлек меня дальше.

Девятый и восьмой вагоны были плацкартными, и сутолока в них усугублялась очередями. Сначала мы протиснулись сквозь очереди в туалет и на досмотр, а в середине девятого вагона начиналась очередь в ресторан, которая, как выяснилось, была двойной: отдельно стояли просто покушать и отдельно в буфет. Я было пристоился в хвост „просто покушать", но Сима ухватил меня за рукав и поволок за собой. Шагов через пять я вырвался и послал его к черту.

— Старик! — окликнул Сима кого-то сзади. — Запомни: он за тобой! Мы щас вернемся!

На этот раз он ухватил меня за плечо, стиснув так, что я уже не мог вырваться, и мне пришлось идти у него в кильватере — просто для того, чтобы не упасть. Нас толкали и пинали, Сима расталкивал и отпинывался, а я болтался сзади, спотыкаясь, стукаясь о мягкое и едва успевая уклоняться от твердого. При этом Сима не переставал приговаривать, обращаясь то ко мне, то к окружающим:

— Не блажи, Петрович! Это он с похмела. А зачем столько пил, если не можешь? Старики, душа горит, гадом буду — жрать не станем, только душу зальем! Бабуся, не надо мне про лапшу, меня с этого вырвет! Мне бы спиртику... Что, ноги не держат, Петрович? Зато я держу... Тетя, я же небогатый человек, меня с икры воротит. А вот Петровича прямо тут вывернет, если не похмелить...

„Хам. Хам. Хам...“ — твердил я про себя, будучи не в силах ни вырваться, ни опровергнуть его клевету, ли просто перекричать. И даже не хам — а Чингиз-хам! Потому что Сима был не из ряда привычных, природных хамов, наступающих на ноги и плюющих куда попало. Он был хамом изобретательным и целеустремленным, умело обходящим или ломающим все преграды. Он выбирал любое средство, сообразуя свой выбор с целью — и только с целью.

„Целесообразность — высшая степень хамства!..“ — эту сомнительную сентенцию я мысленно изрек уже в ресторане, обнаружив себя сидящим за столиком напротив Симы. И, пока Сима искал что-то глазами у меня за спиной, я пытался вспомнить: как же мы сюда прорвались и какие еще аргументы он приводил, чтобы нас пропустили? И были ли еще заставы, кроме той, первой? Кажется, не было...

— Саня! — заорал Сима, привставая и маша лапой. — Топай к нам!.. Щас отоваримся, — сообщил он мне, снова сев и скребя ключицу под свитером. . \

Интеллигентно кушающий вермишель мужчина с потертым портфелем под локтем, имевший несчастье оказаться Симиным соседом, опасливо покосился на него и осуждающе посмотрел на меня. Как будто у меня на лбу написано, что я Симин приятель, а значит, такой же хам. Я осторожно посмотрел направо. Моя соседка, видимо, тоже считала, что ей не повезло, но слово „отоваримся" вызвало у нее определенный интерес. Уже демонстративно ожидавшая расчета, она снова взяла свой недопитый чай и стала допивать его маленькими глоточками.

Сима перестал скрестись и, подняв лапу в приветственном жесте, сказал:

— Здорово, Саня! Чем травите?

Я оглянулся. Саня был один из тех двоих официантов, которые вчера держали меня за локти, пока третий обыскивал. На меня он только глянул и сразу отвел глаза, а Симе сказал:

— Бесплатно не обслуживаем.

— Обижаешь, старик! — Сима изогнулся, вытащил деньги и шлепнул их на столик. — Считай!

Саня покосился на деньги, успокоенно кивнул и сообщил:

— Селянка, ветчина с вермишелью, чай с патокой. Спиртное заказывать будете?

— А омлет? — спросил я.

— Уже кончился, — ответил он (не глядя на меня, но вежливо). — Селянка тоже кончается, мы не рассчитывали на такой наплыв посетителей.

— „Рояль" почем, я забыл? — перебил Сима.

— Тут вагон-ресторан, а не филармония, — сострил Саня.

„Хамство заразительно", — подумал я. Но Симе эта плоская острота пришлась по душе, и он удовлетворенно хохотнул.

— Шутку понял, Санек! Почем?

— Семьдесят рублей рюмка.

— А пузырь?

— Бутылка, соответственно, тысяча четыреста. Литровая.

— Вчера было девятьсот! — возмутился я.

— Разве? — вежливо удивился официант Саня. — По-моему, вы что-то путаете.

— Сохни, Петрович, — сказал Сима. — Они теперь монополисты, не повякаешь. Специально с гончими псами стакнулись: пока нас до нитки не оберут, никуда не приедем! Верно, Санек?

Теперь хохотнул официант — с такими же интонациями. Эти двое говорили на одном и том же языке, до непостижимости упрощенном.

— Считай, — Сима подвинул ему купюры. — На все.

— Как вчера? — осведомился Саня, начиная пересчитывать. — Угощаете всех?

— Я те угощу! Сюда сложишь. — Сима вынул из другого кармана Танечкину сумку и стал расстегивать.

— Разобьются — в такой-то толчее, — предупредил Саня, не прекращая профессионально-быстро листать пачку денег.

— Переложи чем помягче на сдачу. Найдется чем?

— Поищем. — Саня понимающе кивнул, а моя соседка справа насторожилась.

— Э, нет! — возразил Сима. — Никаких колбас, там шмонают.

— Какие колбасы? — удивился Саня. — Откуда?.. Я переложу салфетками.

Соседка потеряла интерес, оставила свой так и не допитый чай и потребовала у Сани счет.

— И мне тоже, пожалуйста, — попросил Симин сосед, подцепляя вилкой последнюю вермишелинку.

Саня рассеянно кивнул им, положил перед Симой три сотенных бумажки, а остальную пачку прикрыл ладонью.

— Здесь четырнадцать бутылок, — сказал он. Взял еще две сотни и присоединил к пачке. — Салфетки... Кушать будете?

— Будешь? — Сима посмотрел на меня.

— Селянку, — сказал я. — Вермишель — но, если можно, без ветчины. И чай.

— Гарнир отдельно не подаем, — Саня изобразил на лице сожаление.

— Мне двойную ветчину, а ему — как сказал, — распорядился Сима. Суп мы не будем. Не наглей, Петрович, суп кончается! А чая по два стакана.

— Значит, еще сорок два рубля, — Саня подвинул к себе оставшуюся сотню.

Сима посмотрел на меня, и я полез за бумажником. Сорок два рубля за лапшу и чай! А, ладно... Я отсчитал запрошенную сумму (тройками из почти целой пачки в банковской бандероли; вчера мне ее почему-то оставили) и положил на стол.

— Может быть, все-таки, сначала нас рассчитаете? — возмутилась соседка.

— Это не мой столик, — сказал ей Саня. — Я позову.

Сгреб все деньги с моими сорока двумя рублями, взял танечкину сумку и ушел.

— Везде блат! — негодующе объяснила соседка соседу и отвернулась к окну.

— И, что интересно, всегда! — развил тему сосед, аккуратно отхлебывая чан. — То есть, при любых обстоятельствах...

Мне нечего было им возразить — особенно после того, как я пытался заказать селянку, зная, что проник сюда без очереди. А вот Серафима их разговор как будто бы и вовсе не касался. Он их не слушал и не слышал. Он зевнул, снова поскребся (на этот раз — где-то над поясницей), потянулся, выгибаясь и чуть не задев соседа локтем, и сильно потер ладонями свои небритые щеки. Потом взял с тарелки кусок хлеба и стал жевать. Сосед удивленно посмотрел на него и открыл было рот, но, так ничего и не сказав, отвернулся. Ну конечно: они же рассчитывали взять хлеб с собой! На тарелке было всего два кусочка.

Я сидел, стиснув от стыда зубы, лицом ненавидя Серафима и презирая самого себя. Я даже зажмурился на секунду, потому что устал смотреть на эту жующую, наглую, три дня не бритую, опухшую от пьянства, но почему-то полнокровную и жизнерадостную физиономию. Я даже взмолился о чуде: вот сейчас разжмурюсь — а его нет напротив!

Когда я открыл глаза, Серафим жевал — все так же несуетно, вдумчиво, молча, взором темной души обратясь вовнутрь могутного тела. Прожевав и глотнув, опять подносил к бороде краюху, откусывал и, уронив руку с хлебом на колено, опять жевал. Хлеб он держал в левой руке и ел его, не снявши шелома, а десница Серафима -сторожко, хотя и расслабленно, охватывала длинную рукоять кладенца, воткнутого в лиственничные плахи пола. По голубой стали меча змеились бурые потеки подсыхающей басурманьей крови.

„Волк... — подумал я, отводя взор и глядя поверх частокола на бесноватые тьмы татар, обложивших Березань-крепостцу и не впервой топчущих нивы. — Истинно, волк! Зачем такой Богу и крещеному князю? Накличет беду. А ведь и уже накликал".

Княжьи гридники, сидевшие от нас чуть наодаль, уже прятали свой недоеденный хлеб за пазушки и, окрестясь непривычной рукой, нахлобучивали шеломы. Косясь на Серафима-Язычника, переговаривались вполголоса, вяло взбадривали себя перед боем воспоминаниями о третьеводнешнем набеге на стан Бирюк-хана. Цмокали, крутили головами, извивали персты, не чая выразить словом прелести полоненной тогда же татарской княжны.

Серафим тоже глянул на них, прислушался, хохотнул коротко и сунул в рот последний кусок. Жуя, задрал на животе кольчугу и полез шуйцей под гнидник — чесаться. Как надел он эту кольчугу в запрошлую седьмицу, так до се не снимал. В ней рубился, в ней спал, в ней хлеб ел и брагу пил. В ней перед князем ответ держал за то, что полоненную Бирюк-ханову дщерь отворить успел (в ней же)... Вот ведь грешно, а любо, что познаша басурманская плоть славянскую силушку! Воистину стальными оказались объятия Серафима-Язычника.

Крещеный князь Ладобор Ярич, хотя и звал Серафима братом (кровью братался — яко и сам нехристем быв, и в лукавой тайне: так, чтобы вся гридня знала, а сказать не могла), но пользовать пленницу после кольчужника не княжеского роду побрезговал. Братом звал, а за брата не знал — с того и гневался. Да и не всяку прореху залатать можно. Поярился князь, подергал щекой, посверлил кровника водяным взором. Отмашкой перстов отдал ханское отродье, аки порченый хабар, гридникам. На словах же велел: вывесть ее из Березань-крепостцы и отпустить с миром.

И вывели, и отпустили — под утро уже.

Опосля же сидели два дни в Березань-крепостце, из лиственницы да кедра рубленой, и ни баб на поле не выпускали, ни ребятишек малых. Тех, кто постарше — осьми годочков и более, хлопотно силой держать, — их к делу приставили. Хлебы пекли, брагу варили, мясо коптили, мечи да секиры вострили и ждали незнамо чего. Князь — туча тучей, из терема носа не кажет, а выйдет — слова не скажет. Очи прозрачны, как и не зрячи: глянет прямо, а смотрит мимо. На поклон не кивнет, на привет не ответит, красна девица мимо пройдет — не заметит. Грызет забота, и рассказать охота, а некому: княжья дума — лишь князю по разуму!

Сказывают, надеялся Ладобор Ярич, что потеряет голову Бирюк-хан от горя и срама за дщерь поруганную, воскипит его поганая кровь, кинется он на приступ сам-сорок, — тут и станет, с Божьей помощью, одним ворогом мене у крещеной Руси.

А не потерял голову Бирюк-хан — холодна оказалась поганая кровь. Сорок воев своих разослал он по сорока басурманским становищам, и лишь семерых гонцов успели перехватить Ладоборовы дружники. На третий же день, до света, обложили татаровья Березань-крепостцу, кою давно почитали занозой в заяицких землях, но до поры терпели. Дважды ходили он сей день на приступ, дважды откатывались. Третий, по всему, и последним будет.

— Сложим головы, братья, — рек нам крещеный князь Ладобор Ярич после второго приступа, — и каждую наше — поверх десяти басурманских! Первые мы русичи в этой земле, да, я чай, не последние. Могущество России прирастать будет Сибирью!

Темны показались нам княжьи слова. Ну, да князю виднее, где и почем наши головы класть. Сложим.

Снова запели короткие татарские стрелы, пролетая по-над заостренными кольями, стали хряско встукиваться в еще не успевшие почернеть от времени тесовые крыши изб и высокие стены княжья терема, а то и со звоном отскакивать от наших кованых щитов и шеломов, заверещали в тысячи глоток татаровья, возжигая визгом поганую злобу в поганой крови, перекатились через дальний и ближний рвы, полезли друг на дружку одолевать частокол — началась работа.

...Возблагодарил я Князева кузнеца (а про Бога забыл), когда, сыпанув искрами, ширкнула сколозь по шелому и вмялась мне в правый наплечник татарская сабля. На пол-замахе перехватил я секиру из онемевшей десницы в левую руку, да и обрушил плашмя на дурную голову. Четвертая. Прости меня, князь, десяти не выйдет.

— Эх! — досадливо крикнул в пяти шагах от меня Серафим-Язычник и пошел ко мне сквозь татаровья, вкруговую маша кладенцом, как лебяжьим перышком, осыпая за частокол и под ноги бритые головы. — А ну-тко, — велел он, дойдя, — стань леворучь, Фома-сын Петров! Сдвоим силы...

— Што князь? — вопросил я, запутав секирой и рвя из настырной руки сабельку. — Живой ли?

— А, хотя и живой — до нас ли ему? — отвечал Князев кровник, мимоходом вминая левый кулак в башку моего супостата. — Вот и нам — не до князя!

Подивился я этим словам — да так, что мало не допустил каленое вострие до яремной жилы. Успел пригнуться, на шелом принял, снизу секирой ткнул, инда вражий кадык надвое развалился. Пятая... Правое плечо отходить стало, мураши побежали до локтя и дале. Я уже и рукой пошевеливал, но чуял — секиру она еще не удержит. Ну, да под боком у Серафима и левой сподручно: авось, и второй пяток наберу, ако князь наказал.

— Отошла? — вопросил Серафим-Язычник меж двумя опашными замахами — двумя смертями татарскими.

— Нет пока, — выкрикнул я, таща свою сталь из чужой ключицы. — Отойде-от.

Свистнули две стрелы - над шишаком и за ухом. Третья в кольчуге застряла, ниже ребра царапнув.

— Пустеет окрест, — озабоченно сказал Серафим. — Пойдем, где татар гуще — там стрел помене. Борони спину.

А их уж — везде густо было, хотя и не поровну. Облепили татаровья Березань-крепостцу, как смолистую щепочку, в муравейник воткнутую. Занималась та щепочка ясным пламенем, дымным вогнищем. Голосили бабы с девками над телами малых детушек, басурманами заколотых, — да и сами тут же падали... Вот и пожили мы в землях новых! И взрастили нивы тучные! Посадили княжить — Ярича!

Яко теперь лишь, пятясь вослед Серафиму, в един миг прозрел я и слышать стал. Слышать — не токмо его слова да хрипы врагов, что поблизости. Видеть — не токмо вражью сталь, моей плоти грозящую. От того, что услышал — захолонуло сердце, и дрогнула шуйца, секиру сжимавшая. От того, что увидел — мутная пелена застлала очи, и по щекам поползло горячее, ярое — горячее, чем боль в боку, где царапалось жало каленой татарской стрелы.

— Не гляди! — рычал Серафим, высекая шаг за шагом тропу скрозь татар к воротам (я же едва поспевал пятиться, впустую и слепо маша секирой). — Не гляди, Фома: Скиснешь. Рубись! Борони спину!

От тех ли Серафимовых слов, оттого ли, что секира, хотя и сослепу, а хряснула куда след („Осьмая“, — счел я про себя; не терял счета), а только истаяла пелена, высохли щеки, затвердела рука, сердце опять стало биться ровно и быстро. И не слепо, не яро, а холодно, дерзко и с умыслом рубил я поганые головы, незнамо зачем продолжая им счет, который давно уже перевалил за дюжину. Двадцать первого я зарубил на скаку — и пригнулся к шее быстроногой татарской лошадки, и вцепился ей в гриву, и шептал: „уноси, уноси — от каленой стрелы, от поганой погони, от земли, где посеешь — и вытопчут кони... где под крышей уснешь, а проснешься на гари... где хороший татарин — это мертвый татарин! Хороший татарин — мертвый татарин. Хороший татарин — ...“ А впереди, чуть левее, маячила широкая спина Серафима верхом на такой же быстроногой лошадке, и уже не свистели стрелы, отстала погоня, мы ехали шагом, уклоняясь от низких ветвей, а я все твердил неизвестно откуда взявшиеся слова, давным-давно потерявшие всякий смысл, но мне казалось, что смысл есть, и я твердил их с убежденностью гневного, только что пережившего страшные мгновения человека, и тогда Серафим развернулся и наотмашь ударил меня по лицу тыльной стороной ладони.

Я упал, ударившись головой о двери тамбура, и очнулся — вместо того, чтобы потерять сознание.

— Ну, ты, блин, и дурной! — сказал Серафим, неподвижно возвышаясь над копошащимся мной. — Знал бы — не связывался.

Я потрогал щеку — она была липкой. Посмотрел на пальцы. Сима в кровь разбил мне губу.

— Что это было? — спросил я, глядя на его широко расставленные ноги к заляпанных кетчупом (или кровью?) брезентовых брюках.

— Окосел с двух стаканов чая — вот что было.

— При чем тут чай?

— В нем вчерашний спирт растворился — и в голову, — объяснил Сима. — Бывает.

Я стал подниматься, цепляясь за стенки тамбура и пачкая их кровью. Сима не помогал мне и не мешал. Ждал.

Наконец поднявшись, я стал машинально отряхивать пиджак — и согнулся от резкой боли в правом боку, под ребрами, там, где торчала стрела.

— Вилкой саданули, — сочувственно объяснил Сима, придержав меня за плечи. — Такой же дурной, как и ты. Я еще подумал: а зачем ему вилка? Ну и не успел. Болит?

— Каша какая-то... — пробормотал я, пряча глаза, и стал осторожно ощупывать бок. Если там и в самом деле была вилка, то почему-то сломанная. Это ведь с какой силой надо садануть (и, разумеется, не о мой бок, а что-нибудь потверже), чтобы сломать вилку!

— Каши там не было, — возразил Сима. — Лапша была. Только ты ее жрать не стал. Ты, Петрович, эту лапшу на Санину голову хряпнул. И с чего ты взял, что он татарин? Хохол, как и я, только евреистый.

Сима еще что-то говорил — что-то про дурдом на колесах, про чуть не уплывший спирт, про жидов, которые, оказывается, будь здоров как махаться могут, про Танюхину сумку. До меня все это очень смутно доходило, потому что я наконец нащупал то, что торчало у меня в боку, и понял, что оно никак не могло быть вилкой — не бывает таких вилок. И еще я вспомнил, как, обрезав секирой стремя (в нем застряла нога разваленного от плеча до пояса татарина) и ощутив, что правая рука мне наконец-то повинуется, я, прежде чем самому забраться в седло, обломил мешавшую мне стрелу в двух пальцах от наконечника и выбросил вон обломок.

В этой последней картине битвы была какая-то неправильность — крохотное, как соринка в глазу, несоответствие чего-то чему-то. Но в том, что все происходившее — происходило, а не пригрезилось, я был абсолютно уверен. В этом меня убеждали и все еще болевшее плечо, и сбитый на жестком татарском седле копчик, и подкатившая вдруг тошнота, когда я вспомнил человечьи потроха, волочившиеся по мокрой от крови земле.

Но самой что ни на есть неоспоримой реальностью бал обломок стрелы — я уже без удивления ощупывал его под пиджаком и неуверенно, то и дело морщась от боли, пошевеливал, а потом привычно стиснул зубы и дернул.

Это была стрела, и древко ее было обломано в двух пальцах от наконечника... Это была наша стрела, кованая в той же кузне, теми же руками, что и мои наплечники. Такими стрелами (целыми связками по ста штук в каждой) Ладобор Ярич одаривал дружественных туземных князей — дабы не топтали нивы. Но они их все равно топтали.

— А ну дай сюда! — сказал Сима. — Зачем выдернул?

Я с недоумением воззрился на него — снизу вверх, потому что все еще стоял, перекосившись, — зажал наконечник в кулаке и отвел руку за спину.

— Дура! — сказал Сима. — Бок зажми — капает!

Тем же самым кулаком, не выпуская наконечника, я прижал полу пиджака к ране. Боль, на мгновение полыхнув, постепенно утишилась, и я смог выпрямиться. Рубашка была тяжелой и липкой, трусы сбоку тоже набрякли, горячее ползло вниз по бедру. Мне было плохо, очень плохо.

— Идти можешь? — спросил Сима.

Я кивнул и хотел сказать, что могу. Но не успел, потому что рот наполнился каким-то теплым, кисловато-горьковатым крошевом. Я попытался глотнуть, но от этого стало еще хуже, и тогда я согнулся, зажав рот левой ладонью. С новым толчком изнутри блевотина брызнула сквозь пальцы во все стороны. Она была такого же сизого с прожелтью цвета, как те потроха под копытами лошади...

Сима грязно выругался, подхватил с пола Танечкину сумку (на нее тоже попало) и, взяв меня за шиворот, встряхнул.

— Идти можешь? — повторил он, дождавшись, когда меня перестало трясти, полоскать и выворачивать.

Я снова кивнул.

— Пошли. Полвагона осталось.

Он распахнул дверь и двинул меня перед собой в коридор.

— Да отпустите же... — проговорил я. — Господи...

— Морду вытри, — сказал он, отпуская мой ворот. — Или закройся хотя бы — люди смотрят.

Люди смотрели из-за чуть приоткрытых дверей купе, осторожно высунув головы. Таких дверей было три — две из них моментально захлопнулись при нашем приближении. А дверь пятого купе (мы ехали в седьмом), наоборот, раздвинулась на всю ширину проема. Крупная женщина с красивыми и властными чертами лица шагнула нам навстречу, не обращая внимания на опасливое шиканье за спиной, и загородила дорогу.

— Там что, тоже драка была? — спросила она, удостоив меня лишь беглого осмотра и требовательно глядя на Симу. — Ведь вы из ресторана идете?

— Дурдом там был, — веско ответил Сима. — Все орали: „Бей жидов!" и мочили друг друга. А Петрович думал, что татар мочит, и лапшой кидался. Петровичу евреи до лампочки: он татар не любит.

— Господи, что он несет! — пробормотал я, закрывая левой рукой нижнюю половину лица. — Не слушайте вы его...

— А кого слушать? Вас? — женщина перевела взгляд на меня, этим взглядом как бы заранее уличив в еще более чудовищной лжи. — Что там происходило? Кто кого, извините, „мочил“? Почему лапшой? Вы можете мне толком?..

— Потому что дурдом! — рявкнул Сима и толкнул меня между лопаток. — Если не веришь, сходи сама погляди. Только лучше запрись, а то скоро и до вас доберутся!

— Кто? — спросила она вроде бы иронически, но властности в ее голосе поубавилось.

— Психи! — отрезал Сима. — Не видишь — в Петровича вилку воткнули, медицинская помощь нужна. Подвинься, запачкаем.

— Извините, — пробормотал я и протиснулся мимо женщины, а перед Симой она отступила сама.

Дойдя до нашего купе, я отнял руку от лица и попытался откатить дверь. Она была заперта. Сима, оттеснив меня в сторону, подергал ручку и постучал в дверь носком ботинка. Никто не отозвался.

— Танюха! — заорал он и опять постучал, а потом повернулся ко мне и сказал вполголоса: — Морду вытри — зачем Танюху пугать?

Я послушно полез левой рукой в правый карман, где лежал носовой платок. Он был весь в крови, и я сунул его обратно.

За дверью наконец послышалось некое шевеление, шелест и неразборчивые голоса. Кажется, Танечкин голос произнес что-то вроде „давай" или „вставай", а потом — „не надо"...

— Танюха! — снова заорал Сима, перехватил сумку с бутылками спирта в левую руку и дважды грохнул по двери кулаком. — Я же тебя просил: молодого к телу не подпус...

Договорить он не успел, потому что в это самое мгновение дверь с треском открылась, и в проеме воздвигся обнаженный Олег, завершая классическое движение своего правого кулака на Симиной челюсти.

Кажется, это называется „апперкот". В кино после такого удара „плохие парни" отлетают метров на восемь, ломая на лету мебель и беспорядочно размахивая руками. Серафиму отлетать было некуда, а в левой руке у него была тяжелая сумка с четырнадцатью литровыми бутылками спирта. Девять из них, как потом выяснилось, уцелели.

— Извини, но ты сам напросился, — сказал Олег и облизнул костяшки пальцев. — Я обещал, что дам тебе по морде?

Сима не стал отвечать — видимо, счел вопрос риторическим. А может быть, просто не мог. Широко раскинув ноги, он сидел там, куда сполз по стеночке, двумя руками осторожно исследовал челюсть и ошалело моргал.

— Я обещал или нет? — повторил Олег и снова лизнул ушибленные о Симу костяшки. — Обещал или нет?

У меня все еще сильно болело в боку. Поэтому, опасаясь, что их разговор не закончен, я счел за благо отойти на пару шагов по коридору. Тем более, что голый джентльмен, защитник дамской чести, все равно загораживал вход в купе, и, кажется, был невменяем. Танечка (одетая), неразборчиво причитая, рвалась не то затащить Олега обратно в купе, не то протиснуться мимо него к пострадавшему Симе, но голый Олег ее не пускал.

Впрочем, отойдя, я заметил, что он был не совсем голый. Он был в трикотажных плавках. Снова и снова задавая свой мужественный вопрос, Олег возвышался над Симой, как Геракл над поверженным Ахелоем, и мускулы, красиво бугрясь, перекатывались под ровным загаром. Левая кисть у Олега была забинтована, и сквозь повязку проступала свежая кровь. Под левой ключицей был налеплен большой кусок пластыря — тоже окровавленного. Третья, пока не обработанная, колотая рана была на правом бедре, и там, сквозь темно-бурые сгустки свернувшейся было крови, толчками сочилась алая...

— Везде дурдом! — резюмировал наконец Сима и, уперевшись ладонями в пол, стал подбирать под себя ноги. — Танюха, — прокряхтел он уже без былого энтузиазма. — Принимай еще двух пациентов.

— Стремена, — сказал Олег. — В Европе стремена были уже в шестом веке, а у нас появились только в двенадцатом — ну, может быть, в конце одиннадцатого. У татаро-монгол их и в двенадцатом не было, это точно. А ваша галлюцинация относится к началу одиннадцатого века — вскоре после крещения Руси. Есть и другие несоответствия, гораздо более разительные.

— Галлюцинация? — переспросил я и дотронулся до наконечника стрелы, уже отмытого, тускло блестевшего, который лежал на столике рядом с обломком шпаги.

— Да! Пока не найдем другого термина, придется называть это коллективной галлюцинацией.

— Коллективным дурдомом! — объявил Сима и заворочался на своей полке. — Давайте спать, старики. Или давайте хряпнем по маленькой. Танюха, скажи им!

— Правда, ребята, давайте потише, — предложила Танечка. — Пусть поспит.

Мы стали говорить тише.

— Ладно, пускай будет галлюцинация, — сказал я вполголоса. — Но — не коллективная! Потому что у каждого было свое: я дрался с татарами, вы — с неграми.

— С маврами, — поправил Олег. — Это был Четвертый Мавританский корпус Наполеона. Осенью 1817 года он совершал карательный рейд по югу Западной Сибири — а я возглавлял отряд национального спасения в Березино. Императорский наместник в своих донесениях называл нас бандитами.

— И Березино сожгли? — спросил я.

— Дотла.

— А вы? Бежали?

— Нет. Хотя... В общем, бежал, но недалеко. Татьяна Зиязовна прятала меня у себя в подвале, перевязывала раны. Дом над нами горел.

— Да нет же! — сказала Танечка. — Дом горел, это верно, и вас я прятала, но при чем тут Наполеон?

— Точно, Танюха! — прогудел с верхней полки Сима. — Наполеона в двенадцатом из Москвы завернули. Про это любого пионера спроси, и скажет. Зимой завернули — они по снегу шли и чем попало обматывались.

— Осенью, — уточнил Олег. — Мы это знаем, Серафим. И что русская экспансия в Сибирь началась в шестнадцатом веке, а не в одиннадцатом — тоже знаем. Не об этом речь. Продолжайте, Танечка. Что было у вас?

— Был погром, — сказала Танечка. — Они называли его „пролетарским террористическим актом" — убивали дворян и евреев. А ваш отец был камер-юнкером.

— Придворный чин? — удивился я. — В Березино?

— Да. Только оно уже называлось Плеханово. Я там жила в большом деревянном доме, а бараки ссыльных поселенцев стояли к нему почти вплотную. И еврейский квартал тоже рядом был. Я вот теперь думаю, что бараки, наверное, не случайно поставили именно там. Это был погром — самый настоящий погром! Я даже заранее догадывалась, что он будет — то есть, что будет какая-то большая беда. Ее приближение многие чувствовали и готовились к ней — каждый по-своему. Это неправда, что приближение беды сплачивает людей. Наоборот: все ненавидели всех, каждый боялся каждого. И беда пришла... Олег, вы на меня как-то странно смотрите. Вы мне не верите?

Олег, действительно, смотрел на нее, только что не открыв рот. Будто впервые видел и не то восхищался, не то решал заведомо неразрешимую задачу.

— Извините, Татьяна Зия... Танечка, — сказал он. — Просто я подумал, что вы... Что на вас все это повлияло сильнее, чем на меня, или вот на Фому Петровича. Еще раз извините, но раньше вы разговаривали совсем не так.

— Да, я знаю, — Танечка покраснела и поплотнее запахнула на груди пеструю тонкую шаль с обгоревшими уголками. — Раньше я говорила, как Эллочка Щукина: мне почему-то было стыдно показать, что я знаю больше тридцати слов. Но после всего, что я пережила и помню... еще до погрома, задолго до... Ведь там я, представьте, училась в классической гимназии, в губернском городе, и до переворота успела окончить целых шесть классов! Стипендиаткой была...

— Ну и что, а у меня десять классов! — сказал сверху Сима. — А толку? Оператор БСЛ — Большой Совковой Лопаты.

— Это были совсем другие классы... — тихо сказала Танечка. — Мы вам не мешаем, Сима?

— Трави дальше, Танюха. Даже интересно.

„Черт бы его побрал, этого Симу! — подумал я. — Не спит и не спит!“

— Ну, а медицинские навыки? — спросил Олег. — Их вы тоже в гимназии получили?

— Нет, это у меня от природы. Там, в Березино, я бы сказала: „от Бога“, но в той жизни у меня не было дара. А здесь я дипломированный знахарь. Уже пятый день, как дипломированный. Правда, всего лишь знахарь-косметолог, но простые раны, ушибы, кровоподтеки я и раньше могла заговаривать, без диплома... Я ведь как раз за ним и ездила в Казань — в заочный Университет народной медицины. Вот, везу бумажку, маму порадовать. Она там, в Красноярске, уже и шампанское приготовила, и подруг своих позвала — дочкой похвастаться, а мы... а нас тут... Извините!

Нет, не могу смотреть, как плачет красивая женщина.

— Брось, Танюха, — прогудел сверху Сима. — Приедем, никуда не денемся. Ну, опоздаем чуток, все равно приедем. И шампанское от тебя не убежит, а пока сухача дерни: то же самое, только без газа... Слышь, молодой? Плесни Танюхе.

Олег молча налил из Симиной бутыли полстакана драгоценного сухого вина и подал Танечке. Ему пришлось ласково оторвать ее ладонь от лица и вложить стакан ей в руку. Но Танечка отрицательно помотала головой, закрывая лицо другой ладонью и протянула стакан обратно.

— Я лучше яблоко, — сказала она. — Если можно.

Олег молча забрал вино и подал ей яблоко. Симины яблоки мы, не сговариваясь, решили оставить Танечке — когда узнали, что воды нет даже в умывальниках. Она об этом нашем молчаливом уговоре, конечно же, догадалась, но все равно каждый раз спрашивала.

Все еще всхлипывая, Танечка стала есть яблоко. Олег сидел рядом с ней со стаканом вина в руке, словно хотел, да не решался выпить. А может, просто задумался — как тот оператор ламповой БЭСМ, который, набрав на „Кэнноне" 2 и 2, получил 4, но пока что не знал — перемножил он двойки, или сложил? Сима у себя на верхней полке перевернулся на спину и стал скрести отлежанный левый бок. А я стал смотреть в окно.

По времени должно было темнеть — но за окном было все то же самое. Отчетливо были видны обе „шилки", исправно державшие на прицеле нечто невидимое в зените. Стволы „града" (если это был „град") смотрели в сторону последнего, шестнадцатого вагона. Или, может быть, даже еще правее. Нива была уже во многих местах примята и вытоптана, и как раз сейчас опять производилась смена оцепления.

Нарядная, блестящая, ярко-зеленая бортовая машина медленно двигалась слева направо по уже наезженной колее вдоль цепочки солдат. Новые часовые выпрыгивали из кузова и сменяли отстоявших — а те, передав сменщику автомат и с наслаждением потягиваясь, почему-то не садились в машину, а разбредались кто куда. Некоторые брели в нашу сторону, но, приблизившись к составу на расстояние метров пятидесяти, падали на живот и дальше продвигались ползком... Скоро опять начнутся беспорядочные стуки и позвякивания по колесам и по днищу вагона.

Когда это случилось впервые, в поезде возникла паника. Кажется, даже Олег растерялся и не сразу смог успокоить Танечку, а Сима, зачем-то прихватив бутылку спирта, побежал в туалет. Я же просто лежал на своей полке и старался сосредоточиться на ране в боку, которую Танечка еще не вполне успела заговорить. Лежал — и все. Зато не вопил, не метался и не молился, как остальные в других купе. Не потому, что я очень храбрый, а потому что все равно ничего нельзя было сделать и оставалось ждать, чем все это кончится.

Кончилось — ничем: постучали, позвякали, даже, кажется, попересмеивались под днищем вагона, да и уползли восвояси. А минут через пять после того, как уползли, вернулся Сима. Уже без бутылки, но почему-то трезвый.

Короче говоря, теперь мы знали, что все эти позвякиванья для нас неопасны. Автоматы остались у тех, кто стоит в оцеплении — так что, пускай себе звякают. Ну, по сколько им лет? Восемнадцать — двадцать. Дети. Играют. Им интересно пугать, и начальство сквозь пальцы смотрит. И нас они не боятся — а зверем человек становится только от страха. Или же по приказу, но это, впрочем, одно и то же.

И все же, когда опять раздалось позвякиванье, мне стало не по себе. Потому что: а вдруг уже отдали приказ? Глупость, конечно. Кто и зачем будет отдавать такие приказы?.. И еще я. подумал, что чувствовал бы себя увереннее, если бы под рукой у меня была секира, на голове — шелом, на плечах — наплечники, а иная слабая плоть моя мало не до колен была бы закрыта кольчугой. Дабы на пару с таким же, спиной к спине — в самую гущу, туда, где поменьше стрел...

Кажется, я задремал под эту первобытно-жестокую, но такую приятную мысль о безопасности в гуще битвы. Позвякиванье внизу стало необходимым фоном, а выстрелы за окном я поначалу принял за свои же удары по черепам врагов. Молотил я по ним так часто и быстро, что глаз не успевал следить за движениями моей руки, а рука между тем нисколько не уставала от этой бешеной работы. Проснулся я от испуга — что не услежу и начну промахиваться.

Стреляла „шилка“ — та, что стояла правее. Стреляла почти точно в зенит с полусекундными интервалами между короткими очередями, и все ее четыре ствола синхронно покачивались: ловили цель, невидимую за плотным и низким облачным слоем. Оператор „шилки“, надо полагать, видел цель на экране. И надо полагать, что дело свое он знал туго. Потому что я еще не успел как следует проснуться — а небо над нами уже озарилось нестерпимо яркой оранжевой вспышкой, после которой мне показалось, что за окном наконец-то сгустились сумерки. Стрельба тотчас прекратилась... Даже опять стали слышны шорохи, стуки и голоса солдат под вагоном.

— Вот видите, — сказал Олег (он все это время сидел рядом с Танечкой и держал ее за руку). — Все-таки, я был прав: они нас защищают.

„От кого?" — хотел я спросить, но вовремя сдержался: лицо у Танечки и без того стало бледным, и она лишь через силу заставила себя улыбнуться и покорно кивнуть.

Сима сдерживаться не стал.

— А вот интересно: куда оно сверху навернется — то, что сбили? — спросил он и шумно поскребся. — Хорошо, если мимо...

Навернулось мимо, и довольно-таки далеко — но земля под колесами вздрогнула. А солдатикам хоть бы что, даже засмеялись чуть громче обычного. Неужели все-таки война?

— Черт возьми! — сказал я. — Неужели ни у кого в этом поезде нет транзисторного приемника?

— В пятом купе есть, — сообщил Сима. — Жмотятся. Я эту бабу прошу: дай послушать. А она мне: нечего слушать! Я ей: ну сама скажи, что говорят? А она дверью перед хайлом — клад! Гуляй, говорит!

— Может, сами ничего не знают? — предположил Олег. — Например, сплошные помехи в эфире. Или ничего, кроме самых обычных сообщений.

— Ну да — не знают! Они там стол своротили и забаррикадировались. Наверно, икры нахапали, теперь шмона боятся.

— А мы чем лучше? — тихо спросила Танечка.

— Пока ничем, — согласился Олег.

Я решил не обращать внимания на это „пока“. В конце кондов, никто ничего у нас еще не просил. А если попросят, что я могу дать? Здесь все не мое — не мне и решать. Нет, все-таки, вряд ли этой война. Маневры какие-нибудь — а мы мешаем. Встряли из-за отставания. А в пришельцев я не верю: сам их рисовал на компьютере, во всех видах. Даже Мара пугалась, а Тимку было не оторвать. Веселый был заказ, и богатый — два месяца на него жили, даже торты пекли.

А „галлюцинации“? Они с маневрами как-то не стыкуются. Хотя, мало ли от чего могут быть галлюцинации? Какое-нибудь радарное излучение — от „шилок“, например... И тут меня осенило: „град“! Так называемый „град“, потому что Олег тоже не был уверен, что это именно он. До начала „галлюцинаций" стволы „града" смотрели влево — на голову состава, а сейчас... Я сунулся к стеклу и посмотрел. Так и есть: вправо — туда, где хвост! Можно было и не смотреть, я это и так помнил.

— Нет, Фома Петрович, — сказал Олег. — Я тоже об этом думал. Не получается.

Я молча уселся обратно. Да, не получается. Мог бы и сам сообразить. Вот он, передо мной на столике — обломок французской шпаги, и вот он, передо мною же — наконечник татарской стрелы. И никакой психотроникой этого не объяснишь. Остаются „параллельные пространства", но их я тоже рисовал. И фамилия у меня — Неверов.

Сима был Серафим-Язычник — „там". Правда, в моем „там".

А я Неверов — здесь. „Там" у меня фамилии не было.

Это, разумеется, тоже ничего не объясняло, и даже отдавало неконструктивной мистикой, но я все-таки спросил:

— Олег, у вас какая фамилия?

— Корж, — ответил он, слегка удивившись. — Корж Олег Сергеевич. А что?

— Есть одна безумная идея. Вряд ли достаточно безумная, но — чем черт не шутит. Скажите, а „там" ваша фамилия тоже была Корж?

Олег сразу понял, где это — „там".

— Там я был Коржавиным, — сказал он и улыбнулся неприятной, жесткой улыбкой. — Я это отлично помню, потому что много раз видел свою фамилию в проскрипционных списках наместника. Причем, последние два года — в первых строках. Коржавин Олег Сергеев (меня даже заочно лишили дворянства), сначала ослушник законной власти, потом бунтовщик и, наконец, бандит. Карьера!.. А что за идея?

— Не проходит моя идея, — вздохнул я. — Недостаточно безумна, как я и боялся.

— А ты хряпни, — посоветовал Сима. — Только потом лапшой не кидайся.

Я поморщился — не столько, впрочем, от неудовольствия, сколько машинально. К Симе я уже стал привыкать. А вот Олег еще не привык.

— Далась тебе эта лапша, — сказал он негромко.

— Мне она не далась, — немедленно возразил Сима. — Я полветчины ухватил, а остальное Петрович выбросил. Пульнул через весь вагон аж в буфетную стойку. Замочу, кричит, десяток татар — и будь, что будет! А ты, молодой, помолчал бы. Кто мне пять пузырей раскокал? Не ты?

— Ах, Сима, Сима, — сказала Танечка. — Всю жизнь вы будете попрекать его этим спиртом!.. А сколько ее у нас впереди, жизни-то? Успеете ли выпить то, что осталось?

— Попьем, Танечка, попьем. Сами попьем, тебя угостим, да не раз... А жидкая валюта — она самая твердая!

— В России, — уточнил Олег.

— А мы где? В Японии? До нее еще пол-Союза. Бывшего.

— Хотелось бы знать — где мы... — проговорил Олег. — Фома Петрович, так что у вас была за идея?

— Бредовая, — отмахнулся я. — Просто подумалось: а нет ли какой-нибудь связи между фамилией и содержанием галлюцинации? Даже не столько содержанием, сколько... ну, скажем, самим фактом ее возникновения.

— Моя фамилия — Гафарова, — сказала Танечка. — И здесь, и „там“. Не подходит?

— Не знаю, — честно ответит я. — Да и вряд ли она возможна, такая связь. Не берите в голову.

— А ваша фамилия подошла? — спросила Танечка.

— Ах, да, извините! Неверов, — представился наконец и я, спохватившись. — Здесь Неверов. А „там“ — просто Фома по прозвищу Секирник. Но это не фамилия, а скорее профессия. Я лучше всех в дружине владел боевой секирой, вот и прозвали.

— Татар мочил? — осведомился Сима. — Топором?

— Да, — сказал я и замялся, вспомнив Танечкину фамилию. — Врагов.

— А я по паспорту русская, — улыбнулась Танечка. — Меня по маминой национальности записали. К тому же, это ведь было давно, почти тысячу лет назад. И не здесь, а „там“.

— Да, конечно, — пробормотал я.

— А вы, Сима? — спросила Танечка.

— А что я? Я Серафим Светозарович Святый, разнорабочий. Сокращенно — эС-эС-эС-эР! И точка. После каждой буквы.

— Ужели у вас и правда ничего не было?

— Наверное, было, — заметил Олег, — но такое, что стыдно рассказывать. Или нет?

— Пить надо меньше, старики!.. — вздохнул Сима. Поерзал, покряхтел, опять перевернулся на спину и вдруг буркнул: — А, может, наоборот, больше. Может, я потому и не спятил, как вы, что под газом был?

— А что, это тоже идея, — усмехнулся Олег. — Как вы полагаете, Фома Петрович?

— Не исключено, — улыбнулся и я.

— Я давно намекаю: пора хряпнуть! — обрадовался Сима.

Непьющий Олег возражать не стал и даже сказал одобрительно:

— Практический ты человек, Серафим.

— Мертва теория, старик! — изрек Сима. — Петрович, а твой пузырь как — живой? А то спирт не запивая нельзя, а запивать нечем. Чай весь вышел.

— Далеко лезть, — ответил я. — И потом, это не моя водка, а ваша.

— Я не буду, — поспешно отказалась Танечка. — Тем более — водку.

— Я тоже предпочел бы сухое, — присоединился Олег.

— Разберемся, — пообещал Сима. — Куда лезть, Петрович?

Я показал, куда, и Сима полез, потому что он был ближе всех к багажной полке, где, завернутая в мой матрас, лежала его бутылка. А спустившись вниз (по лесенке возле двери), он организовал бурную деятельность, на какое-то время заглушившую стуки и голоса под вагоном.

(Если судить по первому разу, то солдатикам уже пора бы и уползти). Интересно, почему вблизи от поезда они передвигаются по-пластунски? Странная у них игра... Или муштровка?)

Обломок шпаги Сима небрежно отодвинул к окну, а наконечником татарской стрелы стал резать украинское сало („Острый финкарь! — похвалил он. — Только ручка короткая"). Олег открыл две баночки черной икры и баночку аджики, а Танечка, распечатав пачку печенья, стала делать из всего этого бутерброды. На мою долю выпало откупоривать „мою" бутылку водки — Сима почему-то не захотел демонстрировать свое искусство и терпеливо ждал. Пришлось мне отыскать обломок шпаги и поорудовать им, так как шляпка оказалась без козырька.

С посудой получилась небольшая заминка, но Сима привычно разрешил возникшее затруднение: себе взял бутылку, а мне плеснул в Олегов стаканчик для бритья („Уже стерильно, Петрович!"). Танечке достался единственный стеклянный стакан, а Олегу крышечка от термоса, чай из которого ушел на промывку ран. Им обоим Сима налил вина, причем доверху, и скомандовал:

— Сдвинули!

И мы сдвинули.

Танечка даже для виду не стала отнекиваться, храбро пригубила подозрительный Симин „сухач из падалок", а потом с видимым удовольствием выпила до дна. Я тоже не стал отнекиваться от „своей" водки и правильно сделал: она оказалась мне необходима. Сразу стало уютно и наплевать на то, что под вагоном непонятная возня, а за окном все еще необъяснимо светло. Я с некоторой отстраненностью наблюдал, как теплая волна распространяется из желудка по телу, и сообщил, что это очень приятное ощущение.

— Пошла по животу, как сплетня по селу, — образно прокомментировал Сима и добавил: Ты, Петрович, закусывай — лапши нет, кидаться нечем.

Я не стал обижаться: в принципе, Сима неплохой человек, хотя и невоспитанный. Сало с черной икрой оказались вполне совместимы, а сладкое печенью придавало им даже некоторую пикантность, но аджика, по-моему, была лишней. Танечка, видимо, тоже поняла это — и следующую порцию бутербродов сделала без аджики. А Сима поторопился разлить по второй. По-моему, зря: куда спешить?

Непьющий Олег был со мной солидарен и, в отличие от меня, на этот раз только пригубил.

— Приятное вино, Серафим, — сообщил он. — И совсем не похоже на шампанское.

— А мне без разницы, — отозвался Сима. Ритуально занюхал водку рукавом, сунул в рот полную ложку аджики и прослезился, глотая. — Сухач и сухач, — объяснил он. — Только шампанское из винограда, а этот из падалок. И без газа. А что — не нравится?

— Почему, я же сказал: приятное! — Олег еще раз пригубил и, откинувшись на перегородку, изобразил, что рассматривает непрозрачную крышечку на свет. — Это первосортнейший сидр, вот что это такое! Наместнику такие вина доставляли из Франции. Представляете? По Средиземному и Черному морям, через донские и волжские степи, по Тургайской ложбине. Наместник обожал сухие вина из метрополии — в них мы его и утопили. Пришлось смешать различные сорта, чтобы хватило.

— Это в Англии было, — перебил Сима. — Я и то знаю. Только там не смешивали.

— Да, герцога Кларенса, брата и соперника Ричарда Третьего, утопили в бочке мальвазии. Я прочел об этом в трофейном томике Шекспира. И предложил такую же смерть для наместника — в любимом вине. И вот что интересно: Шекспира я читал на французском! Никогда не знал этого языка, а теперь знаю. Если это, конечно, французский.

— Бывает, — кивнул Сима. — Особенно с перепоя. У нас в партии один такой был: с вечера нагрузится и вроде заснет, а среди ночи вылупит зенки и лопочет не понять на каком языке. Только у него это сразу проходило. Проспится и опять ничего, кроме русского матерного, не помнит. А сидру ты мог хватануть еще до того, как дурдом начался, вот и запомнил вкус. Что, не так? Пузырь-то початый был!

— Может быть, и так, — согласился Олег и медленно допил вино. — Правда, хватанул я не до, а после и никогда ранее самодельных вин не пивал. В этой жизни. Но вот мой французский мы могли бы проверить, если кто-нибудь знает этот язык. Фома Петрович, вы знаете французский?

— Откуда? — Я усмехнулся и покачал головой (уже слегка шумевшей). — Английский компьютерный: полсотни слов. Да плюс обрывки немецкого — те, что после школы не выветрились.

— А вы, Танечка? Изучали в гимназии?

— Только-только начала в октябре шестнадцатого. А в январе учителя арестовали: не то за прокламации, не то за порнографию, так мы и не узнали, за что. Латынь и древнегреческий учила. Псалтирь на старославянском могу читать, но только Псалтирь и только читать. А французский. Так, несколько расхожих фраз.

— Ну, хотя бы расхожие...

— Вам, Танечка, повезло, — перебил я. — Даже исключительно повезло — я имею в виду гимназию. Меня в моей новой жизни (или, напротив, старой?) только и научили, что землю пахать, да секирой махать, да свово князя пуще татар бояться. Раз, правда, вез я Князеву грамоту в самый Великий Новгород, а из Велика Новгорода ответ доставлял. Ну, по пути сколупнул печатку, оглядел ту грамоту изнутри и снаружи и, обратно свернув, заслюнил, как мог. Четыре буквы запомнил. Они в грамоте были самые набольшие, аки князья в подлом народе — красивые, изгибистые, в завитушечках, красной охрой писаные. А что они значат — как там не разумел, так и тут не знаю. Нам в техническом вузе старославянский не преподавали.

— Нескладно врешь, Петрович! — объявил Сима. — Как же ты их мочил, татар, если боялся?

— От страха, — ответил я. — Убивают всегда от страха.

— А князя пуще татар боялся? Надо было его замочить!

— Бывает страх, не отличимый от любви.

— Знакомая песня, — хмыкнул Сима. — Только про Сталина не агитируй — надоело. Такие, как ты, чуть хватанут и сразу про Сталина. Или лапшой...

— Перестаньте, Сима, — попросила Танечка. — Лучше налейте мне еще.

— Вот это дело! — Сима откупорил вторую бутыль.

— А ты сталинист, Серафим? — спросил Олег. — Вот уж никак не подумал бы.

— Я Сима Святый! Других названий у меня нет. Сдвинули?

Мы сдвинули.

— А убивают не только от страха, — сказал Олег и опять улыбнулся мне жесткой, неприятной улыбкой. — Теперь вот страшно сказать, но французов я убивал с наслаждением. Всех, без разбора: и бонопартистов, и сочувствующим нам, и даже прямых перебежчиков. Ни одного „шерамижника“ в моем отряде не было. Они все были чужие и лишние на Руси и, к счастью, напали первыми. — Он поежился. — Если и доводилось кого бояться, так это своих же, русских. Коллаборационистов. Но их мы не убивали — вешали за ноги и пороли. Страшный опыт.

— Опыт? — переспросил я.

— Именно опыт — жизненный опыт. Я не могу воспринимать его отстраненно. Я знаю, что Бонапарт не прошел дальше Москвы, что никакие мавры никогда не жгли Березино... И тем не менее, все это было. Со мной. За каких-нибудь полчаса я прожил новую жизнь.

Я покивал, потому что чувствовал то же самое.

— А вернувшись, — продолжал Олег, — я понял, что узнал о себе массу неприятных вещей. Например, что могу убивать с наслаждением. Лучше бы я делал это от страха, как вы.

— Тоже, знаете ли, мало приятного...

— Здесь. А „там?“

— „Там‘‘ я об этом не задумывался. Убивал, и все.

— А здесь задумывались? Раньше?

— Специально — нет. Повода не было.

— Так, может быть, это и есть цель?

— Чья? — усмехнулся я. — И неужто вы всерьез полагаете, что все в этом поезде задумались о причинах убийств?

— Чем мы лучше других? — снова грустно сказала Танечка, не то поддержав, не то, наоборот, возразив.

— Тихо! — рявкнул вдруг Сима, который все это время был непривычно молчалив, и поднял руку.

Оказывается, он прислушивался к стукам, доносящимся снизу: солдатики все еще не угомонились.

— Да и Бог с ними, — сказал я. — Все равно мы ничего...

— Сохни, Петрович!

Я пожал плечами и тоже прислушался. Ну стучат и стучат. Ритмично. „Там, там. Та-та-та. Там". Пауза. И снова.

— Это за мной! — Сима ринулся к двери. — Щас!

Дверь захлопнулась, и он с грохотом поскакал в сторону туалета.

— Вот человек! — сказал я с нарочитым восхищением. — Все, как с гуся вода!

— Сомневаюсь, — Олег покачал головой. — Не так уж он и толстокож, как хочет казаться. Просто умеет прятать переживания.

— И ничего он не прячет! — возразила Танечка. — Разве не видите: у него на языке раньше, чем на уме.

— По-моему, это и называется хамство: когда говорят, не думая, — заметил я.

— A по-моему хамство, — сердито сказала Танечка, — это когда в глаза только думают, а потом за глаза говорят. Извините, Фома Петрович. Кажется, я выпила лишнего и стала хамкой.

— Ну что вы, Танечка, — пробормотал я. — Наоборот...

— То есть раньше была? — уточнил Олег.

Есть люди, на которых невозможно обижаться — например, красивые молодые женщины, которые, к тому же, только что заговорили вам рану. И мы захохотали. Втроем. С большим облегчением, хотя и немножко нервно, потому что сознавали, насколько дико должен звучать этот наш смех для других пассажиров за тонкими перегородками купе — напуганных, как и мы, и, как мы, прячущих страх от самих себя.

— А интересно бы знать, — сказал Олег, отсмеявшись, — что все-таки возникло на уме у нашего Серафима? На языке-то ничего не было!

— Он сказал: „это за мной", — напомнила Танечка.

— И в прошлый раз он тоже в туалете прятался, — добавил я. — Если, конечно, прятался.

— Вот именно: „если", — заметил Олег.

— А давайте у него спросим, когда вернется! — предложила Танечка. — Мне, например, совсем не хочется думать: а что они здесь говорят обо мне, когда я ухожу?

— Сима говорил, что вы хорошая, — вспомнил я. — Он так и сказал: „она хорошая баба".

— А вы обо мне что говорили?

— Ничего не говорил, только думал. То же самое, но другими словами. — А вы обо мне? — расхрабрился я. И немедленно получил отпор:

— А я думала, что вы завидуете Симе: он меня откровенно глазами ел, а вы — украдкой!

— А я, Танечка, — внушительно сказал Олег, — думаю о коварности Серафимова сидра! О том, что после второго стакана знахарь-косметолог начал незаметно выпадать в осадок, и осталась гимназистка, которая кокетничает. Не смущайте Петровича! — последнюю фразу он произнес нарочитым Симиным басом.

Короче говоря, нам было очень весело — до тех пор, пока опять не раздался стук. Точно такой же, но гораздо более настойчивый:

„Так, так! Та-та-та! Так!“

И не по днищу вагона, а в стекло.

Вне всякого сомнения, это был офицер. В нем все было очень кадровое и командное: и лицо, и форма (знаков различия не было видно под плащ-накидкой), и жесты. И голос, как потом выяснилось, тоже. Беззвучно пошевелив губами, он командным жестом показал нам, что следует опустить стекло, и терпеливо ждал, пока мы не выполним требование.

Я хотел сказать, что не надо, и Танечка сказала то же самое, но Олег успокоил ее, объяснив, что через стекло разговаривать трудно, и стал возиться с зажимами. Я понял, что он был прав — это солдатики поотдавали свои автоматы сменщикам, а офицер наверняка был при личном оружии. И лучше поговорить, как нам было предложено, чем молча нарываться на неприятности, от которых стекло не спасет.

Окно опустилось только до половины, а дальше застряло — впрочем, для разговора вполне достаточно. Накидка, которая сквозь пыльное снаружи стекло казалась защитной, была на самом деле ярко-зеленого цвета с неправильными желтыми пятнами (поверх опущенного окна нам был виден ее складчатый ворот). На голове у офицера был такой же пятнистый берет без кокарды. Лицо у него было изможденное, строгое и без возраста.

— Прошу извинить за беспокойство, — сказал офицер и козырнул. (Как-то странно козырнул и вроде бы не совсем правильно, но очень четко). — Кто из вас пассажир Сима Святый?

И обвел глазами всех нас по очереди (Танечку тоже).

Мы переглянулись.

— Он только что... начал я, но Олег меня перебил.

— Допустим, это я, — сказал. — В чем дело?

Пару секунд офицер смотрел на Олега без всякого выражения, а потом дрогнул уголками губ и произнес:

— Давайте допустим. — Снова козырнул (левой рукой! — догадался я наконец, в чем странность) и представился: — Генерал-сержант Хлява.

Мы с Олегом снова переглянулись.

— Слушаю вас, генерал, — сказал Олег.

— Имею сообщить пассажиру Симе Святому, что его знакомый, зауряд-ефрейтор Лозговитый, около часа тому назад был препровожден в арест-кильдым в состоянии острого алкогольного отравления. — Генерал внушительно помолчал. — Зауряд-ефрейтору Лозговитому надлежит пребывать под арестом не менее двадцати трех суток — восемь из них он получил от меня лично, а приказ-майор добавил еще пятнадцать. Имею также донести до сведения пассажира Симы Святого, что впредь подобные просьбы надлежит адресовать лично мне, генерал-сержанту Хляве. Те из них, которые я смогу выполнить, я буду выполнять безвозмездно, или по установленным свыше расценкам, без каких бы то ни было комиссионных.

— А что за про... — начал я, но Олег меня опять перебил:

— Виноват, генерал-сержант, — сказал он. — Право же, я не знал. И ради Бога, передайте мои соболезнования зауряд-ефрейтору... э-э... Лозговитому.

— Храни вас Бог, передам. — Генерал-сержант снова дрогнул уголками губ и коротко кивнул. — И опасаюсь, что не далее как сегодня. Теперь касательно воды...

Но касательно воды он сказать не успел, потому что его тоже перебили. Еще более кадровый и командный, даже какой-то металлический, лязгающий голос рявкнул:

— Генерал-сержант Хлява!

— Й-йя! — рявкнул Хлява и моментально оказался стоящим к нам в профиль. Явно по стойке „смирно", но глядя при этом куда-то под ноги.

„Равнение на низ, — подумал я. — А на чем он, интересно, стоит?" Олег, наверное, подумал о том же, потому что сунулся было выглянуть за окно, но тут же отдернул голову, посмотрел на меня круглыми глазами и что-то пробормотал.

Диалог за окном вагона, между тем, продолжался.

— Чем вы там занимаетесь, Хлява? — брезгливо спросил металлический голос.

— Улаживаю инцидент, господин приказ-майор!

— Какого рода инцидент?

— Был огневой контакт с супостатом, господин приказ-майор! Штатские обеспокоены. Счел своим долгом...

— Шпаки всегда обеспокоены. Тем не менее, хвалю.

— Мысленно целую знамя, господин приказ-майор!

— Продолжайте улаживать. О неразглашении предупреждены?

— Так точно, госпо...

— Без званий.

— Есть без званий! Так точно, предупрежден!

— Тогда почему в таком виде?

— Чтобы не пугать штатских. Они...

— Двое суток ареста.

— Есть двое суток ареста.

— Принять уставной вид!

— Есть принять уставной вид...

Генерал-сержант нехотя задрал подбородок, сунул руки за ворот своей накидки (на руках у него были такие же пятнистые перчатки) и стал что-то там дергать.

— В чем дело, Хлява? — подождав, осведомился голос.

— Заело, господин приказ-майор.

— Пять суток ареста, генерал-ефрейтор.

— Есть пять суток ареста. — Хлява отпустил ворот и вытянулся.

— Принять уставной вид!

Хлява покосился на нас и проговорил негромко:

— Не пугайтесь, господа. Я постепенно... Есть принять уставной вид, — сказал он приказ-майору. Откинул голову назад и, снова сунув руки за ворот накидки, с натугой потянул его от себя и вниз.

Ей-Богу, лучше бы он сделал это не постепенно, а сразу! Жутко было смотреть, как его голова размякла и потекла, выплескивая из себя шевелящиеся желто-зеленые псевдоподии. И, к тому же, все это сопровождалось неприятным пронзительным звуком нарастающей высоты и силы. Я не сразу понял, что это визжит Танечка, запустившая в это видение стакан.

Вместо головы на плечах генерал-сержанта Хлявы уже красовалось гладкое и твердое на вид ярко-зеленое яйцо с неправильными желтыми пятнами. Стакан должен был разбиться о него или, по крайней мере, стукнуться и отлететь. Но не разбился и не отлетел. Он плавно замедлил свое движение (при этом не изменив траектории полета под воздействием силы тяжести!) и в нескольких сантиметрах от лица-яйца, полыхнув ослепительной оранжевой вспышкой, пропал.

Танечка наконец перестала визжать и Олег успокаивающе пробормотал ей что-то про маскировку.

— Вот видите, Хлява, — наставительно пролязгал снизу голос приказ-майора. — А если бы в морду? Лежали бы в лазарете с перебитым шнобелем! Шпаки есть шпаки.

— Вы, как всегда, правы, приказ-майор, — буркнуло яйцо голосом генерал-сержанта Хлявы — правда, уже слегка металлизированным.

— Продолжайте улаживать инцидент, генерал-ефрейтор!

— Есть.

Голос приказ-майора, металлически хрюкая, удалился.

— Лопни мое яйцо... — негромко сказало яйцо. (Оказывается, они ее так называли, эту свою маскировку. Или защиту.)

Хлява опять повернулся к нам — об этом можно было догадаться по движению плеч и желтых пятен на лице-яйце.

— Небольшая поправка, господа, — сказало яйцо. — Все просьбы надлежит адресовать генерал-ефрейтору Хляве. Об остальном не беспокойтесь, на губе я пробуду не больше суток: либо выпустят досрочно, либо сбегу... Теперь касательно воды...

Генерал-сержант Хлява, только что разжалованный в генерал-ефрейторы, нагнулся и через пару секунд выпрямился, с натугой поднимая над полуопущенной рамой окна внушительных размеров канистру (тоже ярко-зеленую, но без пятен). Мы с Олегом подхватили канистру, пронесли ее над столиком и осторожно опустили на пол. В канистре было литров тридцать, не меньше.

— Это аккумуляторный дистиллят, — сообщил Хлява (все-таки жутковато было слышать голос живого человека из неподвижного размалеванного яйца). — Химически чистый аш-два-о. Можно употреблять внутрь.

— Спасибо, генерал-сержант! — сказал Олег. — То есть, храни вас Бог!

— Ефрейтор, чего уж там! — весело сказало яйцо. — Не впервой! А благодарить вам надлежит зауряд-ефрейтора Лозговитого — это от него для пассажира Симы Святого лично. Флягу можете оставить себе. И последнее на сегодня. Через пару часов мои добры молодцы будут готовы наполнить водой те емкости, по которым вы постучите вот так. — Он изобразил тот самый стук. — Но, извиняюсь, не дистиллятом, штука дорогая, а обычной проточной водой из армейской речки. Кипятить обязательно: супостат не дремлет, сами понимаете. Вопросы есть?

Вопросы у меня были.

— Почему светло? Ведь по времени ночь?

— А как иначе? — спросило яйцо озадаченным голосом. — В темноте воевать прикажете? Если мешает — зашторьтесь, да и спите себе.

Я не нашелся, что возразить.

— Подозреваю, что приказ-майор где-то прав! — добродушно хохотнул Хлява. — Шпаки есть шпаки. Шутка, господа.

— Скажите, Хлява, — спросил Олег, — почему ваш приказ-майор так не любит штатских?

— Потому что приказник, а смотрит воем. „Наш“! Да лопни мое яйцо, если он умертвил хоть одного супостата в бою, а не на дыбе в допросной! Поумнее вопросов нет, господа штатские? Тогда всего доброго. Иду арестовываться.

Хлява откозырял (между яйцом-головой и левой перчаткой полыхнуло оранжевым) и провалился вниз.

— На чем он стоял? — спросил я.

— Да есть там такая приступочка, — неопределенно ответил Олег, покосившись на Танечку. — Закроем?

— Подождите...

Я встал ногами на полку и выглянул из окна. Не было там никакой приступочки. Был генерал-ефрейтор Хлява, который на четвереньках спускался с насыпи. Спустился, на четвереньках же обогнул столб № 214, лег на живот и, раздвигая руками колосья, стал по-пластунски удаляться прочь. Колосья, изредка касаясь его пятнистой головы, вспыхивали оранжевым.

Я слез.

Мы с Олегом еще раз молча переглянулись и стали закрывать окно. Это оказалось еще труднее, чем открывать, но мы в конце концов справились.

— Ну вот, Танечка, теперь мы с водой, — сказал Олег, садясь рядом с ней. — Надо будет пройтись по всем вагонам, постучать по титанам... Интересно, как они это сделают? Мысленно снимаю шляпу перед достижениями военной техники и вытираю штатский пот с изумленного лба!

— Военная техника всегда была самой передовой! — поддержал я игру.

— Я просто от неожиданности, — твердеющим голосом произнесла Танечка. — Ничего удивительного, Иисус Навин тоже останавливал солнце. И тоже на время битвы.

„Да, — подумал я. — Это она в точку. Этого земная техника осуществить не в силах, будь она хоть трижды военной. В темноте воевать прикажете?.. А ведь, наверное, и облачность того же происхождения — для защиты от воздушных налетов."

— Что меня сейчас больше всего заботит, — заявил Олег, — так это, поверит ли Серафим нашему рассказу? Полагаю, что не поверит. Скажет, сидру хватанули, вот и мерещится.

— И будет прав, — засмеялась Танечка. — Хватанули!

Впрочем, Симе ничего не пришлось рассказывать — он вернулся обо всем осведомленный и крайне раздосадованный, а наличие в купе фляги с водой принял как должное. Пнул ее, как шоферы пинают баллон, уселся рядом со мной и объявил, что до сего дня он был гораздо лучшего мнения о крепости армейских голов (он называл их „макитрами"), чем они того заслуживают. Оказалось, что арестован не только зауряд-ефрейтор Лозговитый. Вместе с ним „острому алкогольному отравлению" подвергся чуть ли не полувзвод, которым Лозговитый командовал — дюжина зауряд-воев.

— С пяти поллитр! — сокрушенно восклицал Сима. — Там даже на полстакана меньше! И так нажраться!

Насокрушавшись, он ухватил флягу и поволок ее в коридор, буркнув, что сейчас будет чай. Мы остановили его и рассказали, что через пару часов нужно будет просто постучать по титану (об этом Сима знал и не спорил), а дистиллят лучше вылить в питьевой бак — если там, конечно, открыто.

— Откроем, — пообещал Сима. — Лады, половину туда, половину в титан. Хватит, еще и останется, а через два часа опять пустые будут.

Танечка, робея, поведала, что от испуга выбросила стакан за окно, но Сима отмахнулся и захлопнул дверь. Невооруженным глазом было видно, что он все еще очень переживает за полувзвод Лозговитого и, может быть, даже прикидывает, как бы их, сердяг, похмелить.

Пока Симы не было, я предложил действительно зашторить окно: все-таки, уже одиннадцатый час, и как-то непривычно... Олег щелкнул выключателем ночника — свет был. Верхний свет, правда, не загорался, но мы включили все четыре ночника — и, когда опустили штору, стало очень уютно. Потом Олег снял с багажной полки обе постели — мою и Танечкину. Расстилать мы их пока что не стали, отложив это на после чая. Потом Танечка собрала все лишнее со стола, а я отнес в мусорный ящик. Он был переполнен — я еле-еле затолкал туда баночки из-под икры и салфетки. Бутыль пришлось поставить рядом. Среди поллитровых она возвышалась, как самая главная башня маленького кремля. Сухачовская.

Вернувшись, я уселся в свой угол и закрыл глаза.

Делать нам было нечего („зашторьтесь да и спите себе"), а разговаривать мы ни о чем не могли. Потому что единственный вопрос, достойный обсуждения, поднимать не стоило. Где мы? Вернемся ли? Что с нами будет? Ничего, кроме версий, у нас не было’ и быть не могло, а версия — не ответ. Вот вернется Хлява — Хлява нам расскажет...

Версии...

У меня, например, версии возникали по большей части мистические, если не сказать инфернальные. Так, в числе прочего, подумалось, что если бы вчера ночью наш состав столкнулся на полной скорости со встречным, то весьма вероятно, что мы ничего не успели бы ни узнать, ни почувствовать. А где в таком случае оказались бы наши бессмертные души, про то живым людям не ведомо. Очень может быть, что оказались бы мы в таких местах, где останавливают солнце, чтобы довоевать, где ругаются: „Лопни мое яйцо!“ (а имеют в виду голову), где только что прибывших из мира живых называют „шпаками", а потом производят их в странные воинские чины и обучают убивать супостатов в бою или вздергивать их на дыбу — по способностям. Версия, господа!.. Не лучше и не хуже любой другой, столь же бездоказательной. Только вот не при Танечке ее излагать.

Сима пришел минут через пятнадцать. С пустой флягой, но пока еще без кипятка. Зато — с четырьмя новыми стаканами и с четырьмя же пакетиками растворимого кофе „по-аэрофлотовски“. Кофе Сима выменял у „той бабы" из пятого купе на две бутылки воды, а потом, у нее же на глазах, опорожнил флягу в титан и в питьевой бак — и теперь откровенно радовался, рассказывая, какую физию она сквасила... Стаканы были позаимствованы им в купе проводников. Его пришлось взломать: ни Полины, ни Любки на месте не оказалось.

Хозяйственная болтовня Симы заметно разрядила обстановку, а его предложение „добавить" было встречено даже с неким подобием энтузиазма.

Пока титан закипал, мы дважды „сдвинули", съели еще две баночки икры и вяло поговорили на отвлеченные темы, как можно более далекие от обстоятельств. Танечка безуспешно пыталась обучить нас одному из своих простейших заговоров: от насморка, а Сима доказывал (ссылаясь на собственный опыт и почему-то на Есенина), что не надо ни молитв, ни микстур — все выжигает спирт с бараниной. Причем, не только насморк, а любую хворь, включая „сдвиг по фазе" и бытовой сифилис — если, конечно, не перестараться. Олег, по ассоциации с бараниной, вспомнил, как сам избавлялся от простудной напасти, заворачиваясь на ночь в овчинный тулуп, но, видимо, сообразив, ГДЕ это было, осекся. Покашлял, посмотрел на часы и, прихватив стаканы, пошел за кипятком.

Посмотрев на Танечку, я стал говорить какую-то необязательную чепуху о чесноке, а Сима стал азартно мне возражать. Танечка посидела, кутаясь в шаль, послушала наши с Симой алкогольно-чесночные препирания, воскликнула: „Ой, а термос!" — взяла термос и тоже ушла. Сима тотчас умолк.

Я откинулся на стенку купе и закрыл глаза. Спать не хотелось. Разговаривать о спирте с бараниной под чесночно-насморочным соусом — еще меньше. Хотелось домой и, может быть, водки. Где-то был стаканчик для бриться... Нет, водки мне тоже не хотелось. Только домой.

— А ведь мы не в России, старик, — услышал я слева Симин голос (как раз когда Танечкины шаги затихли). — А если в России, то хрен знает в какой.

Я, не открывая глаз, кивнул.

— Танюха тоже знает? — спросил он, помолчав.

— Догадывается, — сказал я. — Слепому ясно.

— Гончие псы... — выговорил Сима, как выругался. — Бредятина! — Встал и побулькал водкой, наливая. — Будешь?

Я отрицательно качнул головой.

— И я не хочу... Ладно, пускай стоит.

Он стукнул бутылкой и стаканчиком о столик и сел напротив.

Мы помолчали.

— Скоро идти стучать, — сказал я, не открывая глаз. — Меньше часа осталось.

— Не к спеху, — возразил Сима. — Обещали до нового развода на стреме лежать. А разводы через восемь часов.

— Странно.

— Чего странного? Армия. Поставили — стой. Хоть сутки.

— Я не о том. Странно: как они будут их наполнять?

— А-а... Хрен его знает — какие-то эфирные шланги. Мне через очко показали, но я так и не врубился. Армия!

— Спирт вы им тоже через очко проталкивали?

— Зачем? Пузырь я лычкастому в переходнике подал — поднял пластину и сунул. Знал бы, с кем связываюсь... А, ладно, чего ему стоять?

Он, видимо, выпил, потому что шумно втянул воздух и закашлялся, а потом с грохотом вскочил, стукнул дверью и харкнул в коридор. Я поморщился. Машинально.

— 3-зараза, — просипел он сдавленным голосом, захлопнул дверь и шумно уселся рядом. — Не пошла.

— Бывает, — сказал я сочувственно.

И открыл глаза.

Почему-то я был уверен, что увижу перед собой, чуть правее, догорающую Березань-крепостцу, а левее, отодвинув рукой пихтовую лапу — нашу вконец уже истоптанную ниву, по которой с гиком носятся кругами татары на своих быстроногих лошадках, волоча за собой привязанных за ноги, искалеченных, да вот, на беду свою, не отдавших Богу души дружинников, — а другие татары гонят куда-то, потыкивая пиками в спину, избитых зареванных девок — в разодранных сарафанах, а то и в чем мать родила... Наверное, это были отголоски еще не дожитой жизни „там“. Еще предстояло мытариться Фоме-Секирнику, жить украдкой, прячась в чужом краю, так и ставшем своим.

Ничего этого я не увидел. Справа горели ночники, а слева сидел, пригорюнясь, Сима. Не Серафим-Язычник (с бородой, в кольчуге и при кладенце в ножнах, изнутри выправляющий большим пальцем гнутый шелом), а Сима Святый. Сидел, уперев локти в колени, и разглядывал пустой пластмассовый стаканчик.

Ну, и слава Богу.

Вскоре вернулись Олег с Танечкой, принесли полный термос кипятка и четыре стакана не очень крепкого чая — видимо, еще не успел завариться. Чай оказался сладким.

Когда все расселись и разобрали свои стаканы, Олег извлек из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку, расправил ее и положил на столик.

— Полюбопытствуйте, — предложил он нам, усмехаясь.

Мы с Симой полюбопытствовали. Это оказался какой-то невероятный список, своим содержанием напомнивший мне легендарный ассортимент райкомовских (а теперь, наверное, депутатских) буфетов. Оказывается, в нашем вагоне уже возник и действует Продовольственный Комитет — и нашему купе поручено передать этот список военным властям, предварительно дополнив его в других вагонах. Кроме того, Комитет реквизировал в пользу пассажиров запасы печенья и сахара из купе проводников, теперь их оценивают и делят. А заварку, после долгих споров, решено было оставить для общего пользования.

Я подумал, что знаю, кто именно возглавляет Продовольственный Комитет...

Я подумал, а Сима сказал:

— Жмотиха составляла? — спросил он.

— Очень деловая дама из пятого купе, — ответил Олег.

— Она, — кивнул Сима. — Во, дура! А что такое „галантин"? Шампунь, что ли?

Танечка засмеялась и поперхнулась чаем, а довольный Сима пихнул меня локтем в бок (так, что я тоже чуть не поперхнулся) — дал понять, что знает, что такое галантин... Список Сима демонстративно скомкал, растер и сунул в карман штанов.

— Сгодится! — заявил он и подмигнул Танечке.

Она снова зашлась. Олег, скупо улыбаясь, похлопал ее по спине.

— Неправильно стучишь, — объявил Сима. — Так не наполнят. Во как надо! — и он изобразил тот самый стук ногтем по пустой бутылке из-под водки.

— Си-ма... — простонала Танечка, прячась за Олега и слабо икая.

Веселье было прервано требовательным стуком в дверь. Та самая женщина с крупными и властными чертами лица („жмотиха“ из пятого купе) лично принесла нам три пачки печенья и кулек сахару. Отдав их Олегу, она уважительно осведомилась у него: когда именно мы намерены возобновить контакт с военными властями и передать им список необходимых пассажирам продуктов? Олег ответил, что не раньше, чем через сутки: раньше генерал Хлява вряд ли освободится, а контактировать с нижними чинами он-де решительно отсоветовал. И особо-де предостерег от контактов с приказ-май-орами, которые все как один нечисты на руку и недалеки умом.

„Жмотиха“ уважительно покивала, сказала: „Ну, что ж ...“ — и удалилась. Олег закрыл дверь.

— Чего ты ей лапшу на уши вешал? — спросил Сима. — Какой генерал? Хлява у них навроде старшины, только покруче.

— Она до дрожи уважает генералов, — улыбнулся Олег. — Ну, и меня — заодно. А если бы я сказал ей, что Хлява всего лишь сержант, разжалованный в ефрейторы, она попыталась бы им командовать. И все бы испортила. К тому же, разве я ей солгал? Хлява не просто ефрейтор, а генерал-ефрейтор. Хлебом он нас, надеюсь, обеспечит, а про список я ей что-нибудь придумаю.

— Не, — с сожалением сказал Сима. — Хлеб они тут не едят. Вместо хлеба у них тут вареная полба... А это, — он кивнул на зашторенное окно, — и вовсе овес растет. Для гужевого скота.

„Кормят ли в преисподней вареной полбой? — подумал я. — А хотя бы и хлебом?" И даже засмеялся от этой мысли. Все-таки, я слишком взвинтил себя своими версиями. Инфернальными.

— Может быть, кто-нибудь хочет кофе? — нерешительно спросила Танечка. — Может, мы зря чай принесли?

Действительно, никто из нас не допил свой чай. Вот ведь весь день воды не было, а появилась — и не хочется.

— Кофе утром пьют! — сообщил нам Сима. — Правильно, Танюха, крепче спать будем. Особенно если спирта в чай капнуть.

— Все о том же? — усмехнулся Олег. — Ну, капни. Себе.

Сима, разумеется, понял его буквально — немедленно извлек из-под столика бутылку спирта, свинтил крышечку и щедро „капнул" в свой стакан.

— А ты, Петрович? — и покачал бутылку над моим.

— Нет, Сима, спасибо, — поспешно сказал я. — Нам ведь еще ходить по вагонам, воду настукивать.

— Нам не придется, — возразил Олег. — Я объяснил, как это делать. Через... — он посмотрел на часы, — пятнадцать минут... даже десять — проверим на нашем титане, а потом группа добровольцев пойдет по всему составу. Так что, если кто хочет спать...

— Проверить мы и на канистре можем, — сказал Сима. — Хоть сейчас. Васек говорит: если Хлява сказал — железно.

— Какой Васек? — спросили мы с Олегом.

— Ну, этот... с эфирными шлангами. Инженер-вой Ивасик. Через два часа — это весь поезд, а они с нашего вагона начали. Стукнем?

— Можно, я? — попросила Танечка.

— А не собьешься?

Танечка отстучала: „тап-тап, па-па-па, тап“, — по свернутому в головах матрасу и посмотрела на Симу:

— Правильно?

— Валяй, Танюха! — Сима выставил флягу на середину купе. — Только без торопливости, с расстановкой!

Честно говоря, я не верил, что что-то получится. Делал вид, что верю, и вместе со всеми напряженно ждал, когда затихло последнее „дум-м-м“ по металлическому боку фляги.

Тем не менее, секунд через десять изнутри раздался несомненный звук льющейся воды. Танечка захлопала в ладоши, а Сима поспешно отвинтил крышку. Из фляги фукнуло сжатым воздухом, звук усилился. Через какую-нибудь минуту или полторы она была полной, и даже немного пролилось на пол.

— Пить нельзя! — предупредил Сима и закрыл флягу. — Только кипяченую. У них тут супостаты лютуют, личный состав травят — а речка армейская, травить можно.

— Да, — покивал Олег. — Хлява что-то такое говорил.

„Не исключено, — подумал я, — что за полчаса беседы через очко Сима узнал очень много. Но сейчас он сказал явную нелепицу: „армейская речка“, которую можно травить! Впрочем, выпил Сима тоже немало. Вторая бутылка пуста, а я помогал лишь с одной."

— А почему они бутылку не наполнили? — вспомнил я. — Ведь по ней вы тоже стучали?

— Так она открыта была! Гляди... — Сима заткнул горлышко бутылки пальцем, пошарил по столу, нашел наконечник стрелы и постучал им по бутылке.

Струйка появилась посередине из ничего, разбилась внутри о стеклянную стенку, и Сима отжал палец... Уровень воды в бутылке повышался, дошел до начала струйки, закрыл ее и стал подниматься дальше, крутясь небольшой воронкой. Вылилось заметно больше, чем из фляги.

— Мелкий объем, — пояснил Сима. — Крупные легче рассчитывать, так что Васек просил по мелочам не отвлекать.

— Учтем, — кивнул Олег. — Объем должен быть большим и закрытым.

— Литров с пяти - почти точно будет, — уточнил Сима.

— Учтем, — повторил Олег. — Думаю, что всем нам ходить не стоит, процедура довольно простая. Ложитесь-ка вы спать, а я сам схожу. Чай твой уже остыл, Серафим. Пропадет спирт.

— Еще чего! — Сима взял стакан и выпил залпом. — Ну и гадость! — пожаловался он, морщась. — Надо было горячим. Ложись, Танюха, мы в коридоре подождем.

Мы с Симой вышли в коридор, а Олег остался, чтобы раскатать Танечкин матрас, и через минуту присоединился к нам. Его тут же позвали (уважительно, Олегом Сергеевичем) из дальнего конца вагона, и он, извинившись и пожелав нам спокойной ночи, ушел. В коридоре было светло и людно, на нас посматривали с нескрываемым любопытством, и Сима тут же принялся объяснять кому-то принцип действия „эфирных шлангов" (наверняка сочинял и врал — откуда ему знать этот принцип?), а я во весь рот зевал и только кивал в подтверждение, когда ко мне за этим подтверждением обращались.

Наконец-то мне захотелось не только домой, но и еще хоть чего-нибудь. Спать...

Потом раздалось первое „дон-дон“ по титану, и все кинулись туда, а нас с Симой позвала Танечка. Ночники были погашены. Сима, задвинув дверь, полез наверх, а я стал на ощупь раскатывать свою постель и думал, что хорошо было бы увидеть во сне Мару. И Тимку. Они там, наверное, ждут и волнуются.

— Што, Фома, жалко девок? — вопросил Серафим-Язычник.

— Жалко, Серафим, — отвечал я, не чая отвести взора от побоища на испоганенной ниве, от лютой доли тех, кого смерть в бою не постигла, кто живьем не сгорел, кого басурмановы кони не пощадили, не затоптали: не знала неразумная скотина, для какой муки людскую плоть бережет.

— И девок жалко, и ребятишек, и прочих людей Князевых, — повторил я. И добавил, подумав: — А князя всех жальче.

— Што тебе князь? — рек Серафим (не в голос, а в полуголое рек, яко своим же словам дивясь) да и хлобыснул по шелому дланью. По своему шелому хлобыснул, на колено вздетому, а оглох я: Перун в небесах тише гремит! — Мне вот девок жальче, а тебе — князя. Пошто?

— Да уж так-то они его, — поежился я, вспоминая, отпустил пихтовую лапу, окрестился, слезу смахнул. — Даже подлому человеку таковые муки терпеть не в мочь, а он — княжьих кровей. Ярич!

— Тело белее, да очи светлее, до мочи помене — все, как у девки, окромя одного. А крест Ладобор, как и ты, целовал, и кровь у него не краснее моей.

— Язычник ты, Серафим. Я князю крест целовал, а князь — Богу да всей Руси святой.

— Гузно ты ему целовать не пробовал допрежь кола татарского? У кого слаще — у девок, али у Ярича?

— Нехорошо: за кровника — и такие слова. Бога не стыдишься — Перуна свово постыдись!

— Мертвые сраму не имут. Про то и Перун знает, и вашему богу ведомо.

— Ладобор-то Ярич спустя три дни одесную Христа воссядет: за муку тяжкую, службу великую, за Слово Божие, в басурмановы земли несомое. Он-то сраму не имет. Да я-то — живой. Ты — язычник, волк, и боги твои — воля да степь, да лес густой. А я — княжий человек, князю крест целовал. Не ладно мне про него охальные слова слушать.

— Ну иди, — сказал Серафим. Снял с колена шелом, оглядел, щурясь. — Иди, сложи голову, ако князь наказал. Клялся! Целовал! А сам в кустах сидишь.

— Так ведь и ты сидишь, Серафим, а ты ему кровник...

— Я уже столько татар положил, сколь за двух кровников не кладут, а свою голову класть не сулился. Я и тестюшку свово, Бирюк-хана, достал, пока ты стрелу обламывал. Был бы живой Ладобор, и еще бы рубился. Да он уже на колу сидел, егда мы еще на коней не сели. Ай, буде убиваться, Фома! Каждому своя доля. Веди меня в Новгород, дорогу знаешь, вместе другому князю послужим. Такого секирника, как ты, поискать — да не скоро найти. Мой кладенец да твоя секира, да станем спина к спине, куда князь поставит, и то-то еще татар положим! А на ляхов нас поведет — ляхов рубить будем. Я еще ляховых девок не пробовал. Тоже, наверное, „больно“ кричат, а потом за шею ухватят — и не стряхнешь, вражью плоть! Русь велика, ворогов много, на наш век достанет. А, Фома? Пошли в Новгород! А то в Муром.

— Нет, Серафим. Двое, да скрозь татар — не дойдем. Ни в Муром не дойдем, ни в Новгород тем паче. За сопки дюжиной ходят, и разными тропами — чтобы один добрался. Али сам-сто, все кольчужники. А мы с тобой дальше Яика не дойдем.

— Дойдем, Фома! — Серафим похлопал по ножнам. — Где схоронимся, где скрадемся. Да тебя ли учить? Ты запрошлым летом ходил. Сам-один ходил.

— Так то запрошлым летом было. Ханы поврозь жили, и каждый свой стан берег. А ныне — орда.

— На месте сидеть — орда скорее достанет.

— Достанет... — согласился я. — А коли живой еще Ладобор Ярич? Не отобьем, так хоть за живого головы сложим. Все мене сраму. А?

— Был бы живой — кричал бы. Да они его второпях насадили, быстро помер. Мы у ворот рубились — а его над нами насаживали, мы до коней добрались — он и кричать перестал. Пошли, Фома, тут поблиз ведунья живет, бок твой залечим. Хорошая ведунья, в три дни одюжишь. И поведешь меня в Новгород.

...Знал я, про каку ведунью Серафим говорит. Ее и татаре боялись, и мы тот лесок стороной обходили, а нужда заставляла — заглядывали. Куда денешься? И не по Христу это — диким богам кланяться, да ведь не всякую хворь святая молитва гонит. Лечила она то срамно, то страшно, зато всегда споро и наверно. А из чего зелья варила — про то христианской душе лучше и вовсе не знать: греха мене. Там и выпий помет, и жабья блевотина, и паучья слюна липкая, все в дело шло. Сказывают, даже свою месячну кровь кипятила ведьма и в козьем черепе отстаивала. Тьфу!

— Неохота мне к ней идти, Серафим. Само зарастет, с молитвою.

— А ты бы слушал помене, что бабы шепчут. Небось, про месячну кровь сказывали? И что сама хрома да горбата и родилась такой? И что всегда долу смотрит, а на кого прямо глянет, тот пойдет да повесится?

— Всякое сказывали. Такого и не придумаешь.

— Э! Баба — чего не соврет про другую бабу. А ведунья та молода и собой красна. Не по-нашему красна, а по басурмански. Бирюк-хановой дщери на три годочка постарше. Власы черней ночи, очи — два угли жаркие, нос прямей моего кладенца, а сложит уста малиночкой-ягодкой да глянет в душу — хоть вправду иди и вешайся! Как-то мне икотку заплясывала, коленкой сверкнула — про все забыл, забыл даже, что икать надо. И веришь, нет, а швырнула она меня из лесочка единым взором. Как я в Березань-крепостцу воротился, какой дорогой шел — до сих пор не упомню. Помню только, что наложила на меня ведьма заклятье: без настоящей хвори дороги мне в тот лесочек нет. На опушку приду, покружусь-покружусь, а все на одном месте — не пускает лесок. Уж я и осины метил, и на Ярилу безотрывно глядел, и очи заплющивал да прямо ломился — не пускает. Где войду, там и выйду: нет хвори. Идем, Фома! Твой-то бок по-настоящему кровит, а я на ведунью еще разок гляну.

— Пождем, Серафим, до вечера! Уйдут татаровья — похороним князя. Псалом спою.

— Опять про то! Кабы ты мне сказал: девок давай отобьем хоть одну, я бы задумался. Да и то — сам-два на тьму, и второй кровью течет. А от Ярича к вечеру одни угли останутся, что хоронить? Если ваш бог незакопанным брезгает — его Перун примет. Со всею гридней — они там с ним, на частоколе, в рядок, отсель видать. Да полно реветь, Фома! Секирник ты или баба? Ай мне князя не жалко? Жалко. Всем хорош был князь — и слова красны, и дела ясны, и рука тверда. А што сдеешь, коли пришла беда? Отжил свое Ладобор. А мы нет.

— Не ладно мне, Серафим.

— Бок болит?

— Да что бок! И в боку не ладно, да бок зарастет. А не ладно мне, что я за тобой поскакал. Надо было мне дале рубиться и смерть принять.

— На колу. Аль волоком по ниве, за щиколоты привязану.

— А хоть бы и так.

— Ну иди, рубись.

Серафим восстал надо мной, шелом нахлобучил, постоял, хмурясь.

— Иди! — повторил. — Много ль нарубишь? Пока стрела в теле была -хоть не так кровило. А теперь мочь с каждой каплей выходит. Пойдем к ведунье, Фома. Взойдешь на опушку, омахнешься накрест, ваш бог и отвернется. А ведьмин поможет. А?

— Нет, Серафим, я полежу. А ты иди. Иди, куда хочешь.

— И пойду. Вот Ярило на пепелище накатится, да краснеть зачнет, и сразу пойду. С тобой, без тебя ли... А до той поры полежи, Фома. Поспи. Я на коней гляну, поблиз буду — кликни, ежели что.

Сказал и ушел Серафим — а боль моя со мною осталась. Не боль в распоротом стрелою боку (к ней-то я притерпелся), а сердечная боль за князя со гридники, люто казненных осатанелою татарвой. Князь быстро помер. Но Бирюк-хан, разваленный надвое Серафимовым кладенцом, помер еще быстрее и не мучался вовсе. И было сие не по-людски — да и не по-Божески тоже.

„Возлюбите врагов своих", — сказывал нам Сын Божий.

Ай, не могу, Господи! Ни возлюбить не могу, ни простить. Ибо еще до Христа заповедовал Ты нам устами пророка Твово Моисея: „Око за око, и зуб за зуб!“ А Сын Твой, Господи, либо сам напутал, либо не понят был.

Легко отошел Бирюк-хан — буз муки, в бою и со славой. Пусть. На то Твоя воля. А прочие — не уйдут, Господи. Муку за муку, и дыбу за кол!

Иди, Серафим, в Новгород, послужи другому князю, коли дойдешь. А Фома-Секирник Яричу не дослужил. Один в поле воин буду, один судья и один палач. Один буду — язык Твой, Господи, вразумляющий, и десница Твоя, мстящая. Один буду... Один да Бог.

Лежал я на спине, зажимал перстами кровящий бок и думал так, в небо глядючи. В голубое, как очи князя мово, Ладобора Ярича, и прозрачное, как они же. И верил я в то, что думал — ой, свято верил! В помыслах казнил я лютой смертью ханов со прислужники, резал ханские семьи, палил огнем вонючие татарские шатры, а табуны в болота загонял. И ни девок татарских, ни татарчат не щадил, как не щадят волчий помет, егда волки, расплодясь и скотом не довольствуясь, человеков резать починают. И в помыслах моих боялись меня татаре окрестные, звали Фомою-Дыбником и ордами на меня, как на дикого зверя, охотились, да я ускользал — и всегда с добычею. Раздыбливал я хана похищенного промеж двух лесин что покрепче, ложился рядышком и, смерти его дожидаючись, в небо глядел. В голубое.

Улыбался мне князь мой Ладобор Ярич, одесную Христа сидючи, — а Христос не улыбался и отворачивался.

И сказал я Христу: „Ей, Сыне Божий! Слабит Тебя доброта Твоя, потому и правда Твоя не сильна. Правому — сила нужна и жестокое сердце. Не князь одесную Тебя сидит, Иисусе Христе, а ты ошую Князя сидишь! Князь мне бог“.

Промолчал Иисус, нечего было ему ответить. Встал и ушел тихонько. А Князь остался.

„Брось в меня камень тот, кто ни разу не гневался!..“ — крикнул я в спину Христа. Споткнулся Христос, постоял — да и пошел себе дальше. Не нагнулся за камнем: вспомнил торговцев во храме.

И смеялись мы с Князем вослед ему.

По-лошадиному, хрипло дышал раздыбленный между лесинами хан и просил скорой смерти. Ветер лесины раскачивал, норовил хана надвое разорвать. Но Фома-Дыбник дело знает. Небось, не сразу помрешь! Не скорее Ярича! Хан то кричал, то в обмороки падал, а я его из забытья возвращал — то угольком, то водичкою. Помни Князя! Бойся Дыбника!

И смеялись мы с Яричем.

— Поскорее, — просил хан.

А нас пуще смех разбирал.

— Не сразу, милок, не сразу.

— А когда?

— Дни три, не мене. Эк ему в боку-то расковыряло. Огнем изнутри горит. Чего ждал? Пошто сразу не вез?

— Боялся он: то ли тебя, то ли своего бога. Не силой же мне его было скручивать? Навредил бы. Не поздно ли привез, а, ведьма?

— Отойди-ка, не засть.

— Плясать будешь?

— Могуч ты, Серафим, да не зело умен. Пляской не хворь, а дурь выгоняют, вроде твоей икотки... Возьми светец. Повыше свети, вот сюда, мне зелье найти надо.

— Ты мне его, ведьма, вылечи, а я тебе за это што хошь. Это ж такой секирник!

— Вылечу. Помашет он еще секирой, доставит мне работушки. Кому лечить, кому калечить — так и живем.

— Слушаю тебя, ведьма, и диву даюсь: говоришь, как старуха. А ведь годочков тебе никак не более.

— Мало я перед тобой плясала, Серафим. Пожалела тебя.

— Молчу, молчу.

— И молчи. Держи своего секирника, да покрепче. Я ему плоть отворять буду, гниль выскребать и нутряной огонь зельем душить. Ай нехорошая рана, ай грязная да глубокая. Держишь?

— Держу.

И не взвидел я света от боли — а когда перестал кричать и открыл наконец глаза, то не обнаружил ни ведьмина логова с неровно заросшими сивым лишайником стенами, ни самой ведьмы. Серафим напряженно сопел перегаром и, ухватив меня за плечи, прижимал к подушке. Танечка, перегнувшись через столик, то и дело убирала падавшие на глаза волосы (черней ночи), смотрела мне в душу и беззвучно шевелила губами. Где-то вдали, возле самой двери купе, томясь бесполезностью, встревоженно маячил невыспавшийся Олег.

А в ногах у меня, за спиной Серафима, сидел Ангел небесный. Был он весь в белом, и даже лица его не было видно под эмалево-белым сиянием — только красный крестик во лбу. Сидел и наматывал на левую руку длинную (и тоже белую) кишку, которая щекотно выползала из моего онемевшего, охваченного ласковой прохладой бока.

— Ну-с, и как мы теперь себя чувствуем? — спросил Ангел, укладывая свернутую белую кишку в раскрытый на столике чемоданчик, такой же эмалево-белый, как его голова. У Ангела был голос пожилого и очень усталого человека, который хочет умереть, а ему опять не дали выспаться...

Я поморгал, пытаясь разглядеть его лицо. Лица у него не было. Над складчатым воротом белых ангельских одеяний эмалево отсверкивало яйцо. Точно такое же, как у Хлявы, но белое, размером чуть побольше головы и с отчетливым красным крестом на лбу. „Доктор, — догадался я. — Военврач. Надоело".

— Все? — спросил Сима и оглянулся на доктора.

— Да, — сказал доктор, защелкивая свой чемоданчик. — Храни вас Бог. — Встал (пыхтя и не сразу — в два или три приема) и церемонно полупоклонился Танечке. — И вас храни Бог, коллега! Вы мне действительно помогли.

Сима наконец отпустил мои плечи и тоже встал.

Танечка перестала шептать, улыбнулась мне и снова откинула упавшие на глаза волосы: Пуговка выскользнула, и блузка опять распахнулась.

— Я... кричал? — проговорил я, с трудом отводя взгляд от Танечки и стараясь не смотреть на Олега, который все еще маячил где-то возле двери. В купе было очень тесно.

— Орал, Петрович, как резаный! — радостно подтвердил Сима. — Я уже думал: все, кончаешься. Побежал двери высаживать, гляжу — а их уже высадили, и доктор к нам лезет.

— Извините... — проговорил я. Голос у меня был сиплый, как у Симы с перепоя, и горло побаливало. Зато в боку не болело уже совершенно — даже как перед сном. Только слегка зачесалось, когда стало проходить онемение.

— Ну а почему бы нам и не покричать? — добродушно возразил доктор. Взял со столика наконечник стрелы и повертел его в пальцах. — Ладоборово клеймо! — изрек он с непонятным уважением в голосе и положил наконечник обратно. — Помню. Больно.

— Простите, — сказал я, обнаружив, что раздет, и натянул на себя простыню. — Снилось... всякое.

Сима хмыкнул.

Танечка вздохнула.

Олег покашлял, криво усмехнулся и стал смотреть в окно.

Они что-то знали. А я нет. Как всегда.

— Перитонит, — покивал доктор, — он и во сне перитонит. И уж коль скоро вы оказались в районе боевых действий, вам надлежало немедленно проснуться. И потребовать медицинской помощи, а не сидеть взаперти, не заниматься самолечением. Ведь вы же, господа штатские, не только своим здоровьем рисковали! Сам генерал дивизии Грабужинский чуть себе пулю в лоб не пустил, когда Хлява бежал из-под ареста и доложил о том, что здесь происходит! Да-с...

Доктор заметно разволновался, но чувствовалось, что это волнение доставляет ему приятность: выполнив долг, поучить.

— Извините, господин воензнахарь, — сухо сказал Олег. Он смотрел не на доктора, а поверх его головы в окно. — А откуда нам было знать? Мы даже из вагона не могли выйти: ни проводников, ни ключей...

— Ни локомотива, — подхватил доктор. — Ни каких бы то ни было опознавательных знаков на вагонах. А все вагоны — ярко-зеленого, армейского цвета. И прибыли без объявления за несколько часов до начала баталии. Плюс ко всему — почти полное отсутствие ожидаемой штатской реакции на психопробу. И что оставалось думать нашим славным штабистам? Разумеется, все эти подозрительные вагоны были немедленно заминированы, как весьма вероятный источник диверсии со стороны супостата. А внезапное алкогольное отравление почти полувзвода воев, производивших минирование, лишь усугубило панику. Если бы не Хлява, который во всей этой неразберихе сумел сохранить ясную голову. Впрочем, сержантский состав гораздо чаще сохраняет ясные головы, чем наше бдительное приказ-офицерство.

— Да ладно, папаша, — примирительно сказал Сима. — Понято и усвоено. Нам бы еще пожрать чего посущественней. Махнемся: банку икры на котелок каши, а? Или пузырь спирта — на три... Не, на три мало — на восемь!

— Я узнаю, — буркнул доктор, охотно умиротворяясь. — Вас, кажется, должны поставить на довольствие по офицерским нормам — или, как минимум, разбить палатки-ресторации. Всенепременно выясню этот вопрос, но сначала закончу обход. Желаю здравствовать, господа.

— И вам того же, — сухо сказал Олег, прижимаясь к полкам, чтобы освободить проход.

— Я тебя тоже люблю, папаша, — сказал Сима.

А Танечка промолчала, сидя у себя в углу и теребя свободолюбивую пуговку.

Доктор вздохнул и взялся за ручку двери.

Я тоже молчал, осторожно всматриваясь в лица попутчиков и пытаясь понять: что же здесь происходило, когда я... спал? Нечто большее, чем просто разногласия и выяснение отношений, происходило здесь.

Доктор подергал ручку. Потом потолкал дверь. Потом спохватился, о чем-то вспомнив, и повернулся, обратив лицо-яйцо красным крестиком к Танечке.

— А вы, сударыня, — нравоучительно Сказал он ей, — все же подумайте о моем предложении. К вашим способностям да наш арсенал... а опыт — дело наживное!

— Я вам уже говорила: это бессмысленно, — Танечка дернула плечиком и отвернулась.

— Зря. Я вам еще не все выгоды перечислил. В Междуармейском Знахарском корпусе вы будете вольны сохранить за собой штатскую гарантию безопасности — а жалованье между тем...

— А вот это уже не только бессмысленно, но и бесчестно! Простите, господин воензнахарь, но это не для меня.

— Жаль, — сказал господин воензнахарь. — Ей-Богу, жаль. Ни одна штатская клиника не даст вам такую богатую практику. Во всех смыслах этого слова богатую.

— И слава Богу, — отрезала Танечка. — И не надо. Я хочу лечить. Людей! А не ремонтировать боевые машины. Одни лечат, другие калечат. На стол, в окоп, на стол, в окоп, на стол, в могилу. Я-не-хо-чу!

— Тогда я не понимаю, зачем вы сюда приехали, — вздохнул доктор и, отвернувшись, опять принялся терзать ручку.

— Не туда дергаешь, папаша, — подсказал Сима. — Вбок!

Доктор дернул, куда надо, и дверь откатилась.

— И правда... — проворчал он. — Где вы их откопали? Пульманы с эфирным локомотивом — черт знает что!

Он вышел из купе и отнюдь не по-строевому зашаркал направо по коридору, на ходу бормоча себе под нос уже известную нам присказку о том, что „шпаки есть шпаки".

Олег задвинул дверь и сел рядом с Танечкой, а Сима уселся у меня в ногах.

— Зря ты с ним так, Танюха, — проговорил Сима. — Нормальный дед. Ну, с закидонами, ну и что? У всех закидоны.

Танечка не ответила.

— Помолчи, Серафим, — попросил Олег, взглянув на нее.

— Сохни, молодой! Танюха сама на себя дуется — что деда обидела. Он не обиделся, Танюха, он просто старый, вот и пыхтит. В этих яйцах знаешь как дышать трудно?

— Ну и не носил бы, — сказал Олег.

— Гордый, — объяснил Сима. — Устав блюдет. Я же говорю: с закидонами.

— Хватит, а? — опять попросил Олег. — Раз не обиделся — о чем говорить?

— Жалко... — Сима пожал плечами, зевнул и полез чесаться под свитер. — У моего кореша такой же батяня был: любил молодых учить и в люди выталкивать. А кого еще, как не сына? Вот и грызлись на этой почве, потому что у кореша свои закидоны. Батя его в инженеры толкает, а он в музыканты прет. Батя его в филармонию — а он в эстраду. Батя его в отдел культуры — а он в шараш-монтаж. Батя его в замзавы — а он за баранку. Батя его на обкомовский членовоз — а он к нам в глухомань. Это уже последняя остановка была, пятый год на пару со мной шурфы бьет. Батя три года как помер, а кореш спивается. Пожалей он старика, поддакни — и жили бы оба. Как люди.

— Вы не понимаете, Сима, — тихо сказала Танечка. — Здесь совсем другое.

— Так, а везде другое — разве я спорю? Я так... про кореша вспомнилось. Интересный мужик... Досыпать будем?

— Половина восьмого, — сообщил Олег. — Стоит ли? Все равно уже не уснем. Разве что Фома Петрович...

— Я лягу, — сказала Танечка и легла, отвернувшись к стенке, а я получил наконец возможность одеться.

Трусы с меня были не сняты, а только приспущены, и, когда Танечка отвернулась, я натянул их под простыней. Все остальное оказалось под Симиным задом — кроме носков, которые я сам вечером положил под матрас. Сима привстал, отдавая мою одежду, и снова сел. Я стал одеваться.

Шрам на животе был чуть выше старого шрама (от вырезанного еще в детстве аппендикса) и побаливал от прикосновений, но внутри никаких болезненных ощущений уже не осталось. Даже мой застарелый гастрит пропал, как и не было. Надо полагать, у господина воензнахаря действительно был замечательный арсенал... „Эфирный локомотив", подумал я, осторожно заправляя рубашку и не менее осторожно застегивая брюки. „Эфирные шланги"... Бредятина.

А эта белая кишка (подумал я, надевая носки), наверное, была эфирным зондом: гниль выскребать и нутряной огонь зельем душить, не отворяя плоти. Я нашарил туфли и посмотрел на Олега. Олег сидел рядом с Танечкой, машинально гладил ее волосы и с невообразимой сосредоточенностью смотрел, как я одеваюсь. У него был такой вид, как будто он, обойдя все блокировки, заставил „Кэннон" извлекать квадратный корень из отрицательного числа и вот теперь не знал, что делать со всеми этими сгоревшими процессорами.

Интересно, подумал я, какие еще „эфирные" штучки здесь применяются? Не вот эти ли самые, с Ладоборовым клеймом? Или с Бонапартовым. Для психопроб.

Наконец я надел пиджак (правая пола была заскорузлой от крови), снял с крючка плащ и сел, положив его на колени. Надо посидеть на дорожку. И надо как -то попрощаться с попутчиками. Дипломат я решил оставить: ничего особо ценного там не было, а в пути — обуза.

— Так значит, двери уже открыты? — спросил я, чтобы как-то начать.

Олег кивнул, а Сима посмотрел на меня с интересом.

— Куда собрался, Петрович?

Я вздохнул и встал.

— В Бирюково. Или в Березино. По шпалам. Все веселее, чем тут сидеть. А вы остаетесь?

— Не ты первый, Петрович, — лениво сообщил Сима. — Ходили уже — аж за три километра от шестого вагона. И вернулись.

— Почему от шестого? — спросил я. — Наверное, ИЗ шестого?

— Из нашего тоже, — возразил Сима. — А от шестого, потому что первых пяти нету. Эфирнулись куда-то вместе с паровозом.

— С тепловозом, — поправил Олег. Он все так же сидел рядом с Танечкой и гладил ее волосы. Она лежала молча, не принимая и не отвергая ласку. (Было у них что-нибудь ночью, или это мне тоже приснилось? Не знаю. Да и не мое это дело.)

— И что там, в трех километрах? —спросил я.

— Рассказывай ты, молодой, у тебя лучше получится. А то Петрович еще не знает.

— Все то же самое, — Олег пожал плечами. — Дорога, хлеба, перелески. ..

— Овсы, — поправил Сима.

— Овсы... — согласился Олег. — Все то же самое. И все не наше.

— То есть? — не понял я.

— Как вам сказать. Рельсы вроде бы те же, а вот шпалы уже в нескольких сотнях метров от нас — пластиковые. Или, может быть, из стекловолокна, потому что прозрачные... И столбы там другие, и нумерация не совпадает. В перелесках — окопы. Окопы, блиндажи, ходы сообщения. Все ухоженное, чистенькое, но видно, что используется. Гильзы аккуратными кучками. И по деревьям заметно, что стреляли не холостыми. Вдоль всей дороги — могилы. Братские. На некоторых еще трава не выросла. Не меньше ста фамилий на каждом камне. Со всего света — русские, латинские, китайские. Даже, кажется, африканские. А славянских меньше половины. Ну, и так далее.

— Вы сами все это видели? — спросил я.

— Нет, я выспрашивал. Это еще вечером, когда мы чай пили, группа смельчаков выбралась через переходник и пошла. За полночь вернулись — как раз когда мы воду настукивали. Взяли штурмом вагон-ресторан и отпраздновали свое поражение...

— Про вертухаев забыл, — сказал Сима.

— Вертухаи... Вдоль всей дороги, по обе стороны — оцепление. Далеко, насколько хватает глаз. Все яйцеголовые. Поближе к дороге — могилы, а подальше — оцепление. В стороны никого не пускают. Оружие не применяют, но и пройти не дают. Некоторые пытались прорваться, их болевыми приемами задержали. Одному — самому несговорчивому - руку сломали, но тут же вкололи транквилизатор, лубки наложили. Очень профессионально, без грубости, даже ласково. Починили, извинились от имени славянского воинства и отпустили. Внутрь оцепления. Такие дела.

— А вдоль дороги можно? — спросил я. — Внутри оцепления?

— Выходит, что можно. Пойдете?

— Уже не знаю, — сказал я сквозь зубы. И, обнаружив, что все еще стою, сел. Напрягая колени — чтобы не стучали друг о дружку. Следующую фразу я тщательно обдумал, решил, что ее тоже можно произнести, не разжимая зубов, и произнес: — Я не знаю, куда здесь можно прийти по шпалам.

— Никуда, — отозвалась Танечка.

Я хотел спросить: „Почему?" — но сумел только втянуть в себя воздух.

— Той ночью была гроза, — сказала Танечка. В стенку сказала, не оборачиваясь. — Некоторые не спали. Они говорят, что мы остановились во время грозы. А когда она кончилась — было уже светло, как днем. Ночью. Как днем.

— Сейчас наговорят, — хмыкнул Сима, — а ты слушай. И про гончих псов наговорят, и про грозу, и про дисковод со щупальцами...

— Дискоид, — поправил Олег.

— А не однохерственно? Извини, Танюха.

— Ничего, Сима, — сказала Танечка в стенку. — Я эти слова знаю.

Я повесил плащ обратно и стал расстегивать пиджак.

— Давайте хряпнем, — предложил Сима без особенной надежды на согласие. — Под икорку. А то когда еще эти палатки поставят. И бабок нет.

— А если бы и были? — сказал Олег. — Здесь, наверное, совсем другие деньги.

— Петрович, ты доперестроечными трешками рассчитывался. Остались? Вдруг подойдет?

— Попробуйте. — Я достал деньга и отдал их Симе.

— Сколько тут? — спросил он.

— Рублей двести, может, чуть больше.

— Годится. Васек двадцать пять с полтиной в месяц получает, а Хлява семьдесят, и каждый год вместе в Австралию летают. На море. Билеты казенные, но в кабаках-то сами платят.

— Не обольщайся, Серафим, — сказал Олег.— Здесь это просто бумага. Вот увидишь.

— Попытка — не пытка. — Сима сунул трешки в карман и нагнулся под столик. — Ну что, будем? — спросил он, выпрямившись и свинчивая крышечку с бутылки.

— Нет, — сказал Олег.

— Будем, — возразила Танечка и, оттолкнув Олега, села. — Наливайте, Сима! Ему побольше. — Она ткнула пальцем в Олега.

Олег пожал плечами и стал открывать икру.

„Сидра" уже не осталось, а от спирта (мы разбавляли его кипяченой водой из термоса) Танечка быстро захмелела и стала вести себя вольно. Ей было на все наплевать. Олегу тоже. Они по очереди кормили друг друга икрой с ложечки, а когда начали целоваться, Сима сунул мне в руку полный стакан и выволок меня в коридор. Коридор был очень большой и одновременно тесный. Вагон качался, потому что мы плыли в Австралию — расплачиваться в тамошних кабаках доперестроечными трешками. При такой качке было совершенно невозможно держать в руке полный стакан и не расплескать — поэтому я отпил половину и сообщил Симе, что в Австралии очень много русских: наши трешки наверняка будут иметь там хождение. А Олег, вообще-то, хам. Разве можно целоваться у всех на виду с такой женщиной? Ее надо носить на руках. Он ничего не понимает. И она, между прочим, тоже. Подумаешь, четыре вида спорта! А душа? Вот когда мы с Марой... Палубу опять качнуло, но я устоял. Однако, попытавшись допить, обнаружил, что стакан пуст. Чертова качка.

— Э, э! Туда нельзя! — сказал Сима.

Забрал стакан и поддержал меня под локоть, потому что я снова чуть не грохнулся на палубу. Я было возразил, что вовсе не завидую Олегу, но оказалось, что Сима разговаривает не со мной. Это была Жмотиха из пятого купе — ей зачем-то понадобился Олег Сергеевич, а Сима ее к нему не пускал.

Я понял, что мне надлежит освежиться.

Лучше всего было бы прыгнуть за борт и поплавать — но я был еще не настолько пьян. Поэтому я просто пошел в туалет и оставил Симу на съедение Жмотихе. А вот пусть попробует растолковать ей, почему нельзя. Танечке, видите ли, можно, а ей нельзя! Жмотиха не поймет...

Туалет был занят. Из тамбура дуло. Бриз, подумал я. Или пассат. Фу, какое нехорошее слово! Я еще раз подергал ручку туалета, ничего не добился и вышел в тамбур.

Здесь дуло еще сильнее, потому что насквозь: дверь слева была высажена, а справа — распахнута. Зато здесь почти не качало. „Пассат", — подумал я, жмурясь и подставляя под ветер лицо.

— Чего? — спросили меня.

— Пассат, — повторил я, усмехаясь. Я ждал, что меня поймут неправильно.

— Тут не положено, — сказали мне, оправдав ожидания.

— Это ветер такой, — хихикнул я. — В Австралию. Пассаты и муссоны.

— А-а, — сказали мне.

— А вы что подумали? — спросил я.

— Известно, что. Все тамбуры запассачены — вот, проветриваю. Куришь?

— Давайте, — согласился я.

— Я думал — ты угостишь. У меня махорка, да и той чуть.

Мы помолчали.

— Вообще-то, я не курю, — сообщил я. — Изредка, за компанию.

Стало неловко. И холодно. Я поежился и открыл глаза.

Мой собеседник сидел на верхней ступеньке в правом проеме (спиной ко мне и к ветру), подложив под себя газету. На голове у него была синяя фуражка, на плечах такой же китель, а в руках еще одна газетка, которую он читал. Какая-то местная малоформатная „правда" (я увидел слово „ПРАВДА" и удивился, что еще существуют, оказывается, газеты с такими названиями).

— Пойду, пожалуй, — сказал я ему в спину.

— Иди, проспись, — согласился он. — Чем вам еще заняться? „Мы ехали, мы пили", — пассажирская песня. Русь, мать вашу. В десятом наблевали, тут напассачили, проветривай после вас.

— А вы, случайно, не проводник? — догадался я.

— Был. На пенсии. Но ключ сохранил! — Он явно гордился тем, что сохранил ключ. Наверное, это было непросто.

— Очень предусмотрительно, — похвалил я.

Экс-проводник с ключом, видимо, дочитал газетку, потому что сложил ее вчетверо и повернулся ко мне. У него было лицо философа: с неосуждающим взглядом.

— Дверь ты высадил? — спросил он.

— Н-нет... — Растерялся я.— А...

— Вижу: где уж тебе. Ну, иди, спи, а потом — по новой.

— Погодите, — заторопился. — Что-то я у вас хотел спросить. Ах, да! Хоть вы и на пенсии, но, может быть, все-таки, в курсе...

— Курс у корабля. У нас маршрут: „Казань—Красноярск".

— Вот-вот, я об этом. Вы не знаете, когда мы приедем?

— Расписание на стенке напротив пятого купе. Грамотный?

— Да, но ведь мы стоим — уже больше суток!

— Значит, прибываем с опозданием на сутки и более. А не нравится — летай самолетом, будешь в порту на газетке спать. Тут хоть постели даем. Получил постель?

— Получил. Но я вас не об этом....

— Вот иди и спи.

Сколько-то секунд я смотрел в мелкие светлые лужицы его глаз. Там, на дне, было то, что часто называют мудростью.

Зря я с ним связался, — подумал я. Ни черта он не знает. И никто здесь ни черта не знает. Ехали, ехали и приехали — с прибытием вас, господа штатские! А товарищи, которым не нравится, пусть делают вид, что едем дальше.

— Чего ждешь? — спросил экс-проводник. — Ключа? Не дам...

Мне захотелось плакать! Но я не стал. Я пожелал экс-проводнику счастливого пути и ушел. Пускай думает что хочет и верит в свое расписание. А я ни во что не могу верить и ни о чем не хочу думать.

„Мара... — подумалось мне. — И Тимка... Господи!"

Туалет был свободен. Я заперся в нем.

Надо же! Человек убежден в незыблемости железнодорожных маршрутов, и ему хорошо. Он мудр. Убежденность — критерий истины. А мне вот, дураку, плохо.

„Мара...“ — снова подумалось мне.

Господи! Ну почему я? Почему со мной? За что, Господи?

Почему-то всегда получается так: все про все знают, а я в стороне. Как на другой планете, ей-Богу!

Оказывается, нас поставили на довольствие. По офицерским нормам. Это было первое, что сообщил мне Сима, выломав дверь туалета. Я там спал. Стоя, уперев локти в раковину, а лицо в ладони. Газета, которую я прижимал к лицу, была мокрой, хотя воды в умывальнике не было. Желая скрыть от Симы позорный факт, я спрятал газету в левый карман пиджака (правый слипся от крови и высох), после чего позволил выволочь себя на воздух.

Вдоль вагонов были накрыты столы под ярко-зелеными тентами. Яйцеголовые пятнистые солдатики в белых передниках разносили пищу. Большими черпаками из больших двуручных котлов наваливали в тарелки кашу, расставляли миски с салатом и мисочки с маслом, дымящиеся жаровни, пузатые широконосые чайники, кружки, солонки, перечницы и привлекательные графинчики, наполненные чем-то прозрачным, янтарно-солнечным.

За столами было тесно, и я подумал, что придется ждать, но Сима сказал:

— Идем, идем — вон там наши! — и поволок меня к дальнему правому концу стола.

— Умыться бы... — пробормотал я, вспомнив, где спал.

Сима, изменив галс, отбуксировал меня к большой цистерне, один торец которой был оплетен сверкающими гнутыми трубками, а из-под другого торчал обыкновенный кран. Я умылся.

Места для нас были зарезервированы рядом с Олегом и Танечкой. Мы сидели спинами к составу (к четырнадцатому вагону) у самого края стола. За торцом восседала и распоряжалась Жмотиха из пятого купе: ответственно хмурясь, резала масло на равные порции. В жаровнях (их было по штуке на пять человек, и Жмотиха была с нами пятой) обнаружилась тушеная козлятина. Танечка положила свою порцию Олегу. Салат делить не стали: его было много. Хлеба совсем не было, но вареная полба — та самая каша из двуручных котлов — оказалась очень даже ничего. А привлекательные графинчики (кто-то поспешил это выяснить и теперь отплевывался, вытирая кружку овсом) содержали в себе растительное масло. Для салата. Сима, не забывший захватить бутылку спирта, утешил экспериментатора.

Многие принесли с собой икру (Олег тоже), но она не пользовалась популярностью — в отличие от жмотихова сервилата. Она порезала его тонкими кружочками в освободившуюся мисочку из-под масла и пустила по столу. (Почему „жмотиха"? Олег называл ее Ядвигой Остаповной и был прав.) Симина бутылка тоже пошла по столу и не вернулась.

А на десерт солдатики приволокли необхватные деревянные блюда с золотистыми дынями, нарезанными толстыми ломтями.

Если обед будет таким же, как и завтрак, то жить можно. Мне даже стало неловко за мою пьяную истерику в туалете. Хорошо, что никто не видел. Вгрызаясь в дыню, я украдкой огляделся, но экс-проводника поблизости не обнаружил. А Симе было не до меня. Сима решил приударить за Ядвигой Остаповной и что-то ей втолковывал. С жестами. Ядвига Остаповна снисходила. Олег тоже был занят дыней, но не вгрызался в нее, как я, а отделял от гигантских ломтей кожуру, резал их на маленькие кусочки и подкладывал Танечке.

Да и все уже были заняты не столько дынями, сколько друг другом. Распадались вагоны, и формировались землячества. Семейные кланы. Профсоюзы. Клубы по интересам. Кажется, даже политические партии. А не поискать ли и мне собеседников с конгениальным менталитетом? Может быть, где-то за этим веселым столом уже сформирован маленький, но гордый профсоюз программистов, эфирнувшихся черт знает куда из привычного мира? Ау, братья по интеллекту!

Глухо...

Ну что ж, не я один одинок. Вон, и лысый папаша в очках не знает, куда себя деть. Затравленно озираясь, держит своего бутуза за лямки и пичкает дыней. Угораздило же их эфирнуться сюда без мамы. Мне-то еще повезло. И Тимке тоже...

Бутуз между тем зашвырнул недоеденный ломоть под стол и стал вырываться. Я посмотрел, куда он рвется.

Пикник, уготованный нам чуть не застрелившимся генералом дивизии Грабужинским и бежавшим из-под ареста генерал-ефрейтором Хлявой, продолжался. Культурной программой.

Между столами и вагонами был сооружен обширный квадратный помост, на котором яйцеголовые солдатики демонстрировали воинские искусства. Что-то вроде восточных единоборств, приправленных английским боксом и молодецкими славянскими замахами. Молодецкие замахи превалировали и даже довлели. Восточный штучки-дрючки оказались для них выгодным фоном, и только. Как раз когда я протолкался поближе, широкоплечий и брюхастый юноша муромец обхватил тощего ниндзю поперек туловища и через головы зрителей кинул в овсы. Так его! Знай наших! Я зааплодировал вместе со всеми.

Окруженный секундантами ниндзя ворочался в овсах, изничтожая их прикосновениями пятнистой головы-яйца, а брюхастый юноша муромец, оглаживая воображаемую бороду, упруго косолапил по помосту, покачивал могутными плечами и зычно выкрикивал оскорбления возможным соперникам:

— А вот, кому еще своей головы не жалко? Всех раскидаю, лопни мое яйцо! Кто на Русь, мать нашу?

На помост выбрался еще один ниндзя. С двумя автоматами, очень похожими на наши „калашники“. Илюша было изготовился — но драться они не стали. Перекинулись двумя-тремя неслышными фразами, после чего юноша закинул один автомат на плечо, легко (слишком легко для своей комплекции!) спрыгнул следом за ниндзей с помоста, и оба побежали прочь от состава сквозь отхлынувшую толпу. Только что поверженный ниндзя и все его секунданты бежали туда же, мимоходом перепрыгивая через столы и скамьи. И солдатики в белых передниках — тоже, побросав чашки-ложки и на бегу срывая с себя передники. Почти у каждого был автомат с примкнутым штыком...

А через пару секунд ожили обе „шилки“.

Толпа, давя сама себя, посунулась к вагонам. Меня и еще нескольких человек, угодивших в некое аномальное завихрение, вынесло на помост. Не везет, так уж по-крупному — мы же тут, как на ладони. Впрочем, в следующий миг я пересмотрел свою точку зрения: лысому папаше не повезло еще больше. Прижатый к помосту у самых моих ног, он держал своего бутуза на вытянутых руках, чтобы не задавили хотя бы его. Я взял бутуза и поставил рядом. Папаша, отчаянно извиваясь, тоже сумел вскарабкаться и сразу стал исследовать чадо на предмет возможных повреждений. Слава Богу, их не было. Бутуз вырвался и жадно смотрел туда, куда побежали дяденьки с автоматами.

Я тоже стал смотреть.

Оцепление как стояло в трехстах метрах от насыпи, так и продолжало стоять, не двигаясь. Им, чуть не на головы, сыпались парашютисты. У них (и у нас) над головами с леденящим конечности гулом пронесся сбитый „шилками" самолет и врезался в землю где-то у горизонта. Сквозь них бежали их вооруженные коллеги и, едва пробежав, немедленно вступали в рукопашную с едва успевшими приземлиться парашютистами... А оцепление продолжало стоять.

— Это показательный бой, — сказал у меня над ухом дрожащий голос. — Ненастоящий, понимаете?

Я оглянулся. Это был папаша в очках. Очки были разбиты. Одной рукой прижимая к бедру бутуза, он другой рукой вытирал обильный пот с лысины. Ему очень хотелось, чтобы я поверил его словам — тогда он, может быть, и сам поверит им.

Но я покачал головой и указал на горизонт, где полыхали в овсах останки сбитого самолета.

— Пустой... — умоляюще сказал папаша. — Радиоуправляемый, понимаете? Для эффекта!

— А могилы? — спросил я, с трудом разлепив губы.

— Могилы? — испугался он.

— Там... — Я махнул рукой влево, в сторону головы состава. — Братские могилы. Свежие.

— Вы их видели?

Я отрицательно покачал головой, будучи не в Силах оторвать взгляд от побоища в трех сотнях метров от нас. И никто, кроме этого бедняги с разбитыми очками и обузой-чадом, не мог оторвать взгляд.

— Театр! — восклицал он, почти уверенно. — Представление, понимаете? Спектакль на открытом воздухе. Так сказать, на пленэре! У них здесь такое гостеприимство: сначала — хлеб, а теперь вот и зрелище.

На него-зашикали, но он уже не мог остановиться. Его понесло.

„Спектакль? — подумал я. — Скорее уж — гладиаторский бой. Массовый “.

— Папа, почему они не стреляют? — спросил бутуз.

— Чтобы не попасть в людей, Борик. Не смотри, не надо.

Он был еще и непоследователен, лысый недоверчивый папаша. „Спектакль", и вдруг: „не смотри"!.. Но он, по-видимому, правильно ответил на вопрос наблюдательного Борика: не стреляют, чтобы не попасть в людей.

Люди — это мы...

Все парашютисты были чернокожие, рослые (каждый на голову выше наших солдатиков), крепкие, в ладно облегающих ярко-зеленых комбинезонах. И без этих дурацких яиц вместо головы. Но именно поэтому они гибли один за другим. У наших солдатиков была изумительно простая тактика: во что бы то ни стало, боднуть! Выстрелов не было. Автоматы использовались только в качестве дубинки и пики. Были кружения, выпады, прыжки, удары руками и ногами. И головой. Каждый удар головой был смертельным — если ударял наш. Парашютисты падали с глубоко выжженными грудными клетками и животами, с отхваченной в беззвучной оранжевой вспышке стопой или локтем, кто-то неосторожно зажал голову нашего солдатика под мышкой — и упал без плеча, истекая кровью. С нашей стороны потери были очень незначительны, но тоже были. Кто-то из наших, выжигая головой овес, корчился, пригвожденный к земле штыком. Двух других чернокожий гигант-парашютист ухватил за шиворот, приподнял и, стукнув лбами, отбросил в стороны обезглавленные тела. Непобедимым оказался еще один гигант, обративший против наших солдат их же оружие (или защиту): он поймал одного из наших за ноги и, вращая им, как всесокрушающей булавой, успешно отмахивался от целого взвода яйцеголовых и сеял смерть. Пытаясь использовать живую булаву как можно эффективнее и дольше, гигант вращал ее на уровне грудей и животов. Его ошибка заключалась в том, что он использовал именно живого, а не убитого противника: „булава" ухватилась руками за ворот и самоотверженно отключила защиту. Уже в следующий момент гигант упал, протараненный с трех сторон.

Он был последним.

Последним сражавшимся — потому что двоих чернокожих гигантов наши, кажется взяли в плен. Одному, навалившись толпой и стараясь не касаться его головами, заломили руку назад и вверх и повели, полусогнутого, куда-то направо вдоль оцепления. А второй сам поднял руки, сцепив пальцы на затылке, и побрел туда же.

Обоих втолкнули в налетевший откуда-то вертолет.

Ярко-зеленый хищник, заглотив добычу и схлопнув челюсти люка, бесшумно взмыл... Все-таки, облачность тут ненормально низкая и плотная. Не бывает такой облачности. Вертолет канул в нее, как в грязную воду, и растворился каплей зеленых чернил. Я все же успел углядеть аляповатый опознавательный знак на борту: белый восьмиконечный крест на разделенном диагональю малиново-синем квадрате. Цвета российские — но крест какой-то странный.

На поле боя посыпались новые вертолеты. Белые, помеченные большими красными крестами на бортах и на брюхе. Это были незатейливые медицинские кресты. Понятные, привычные, почти родные в этом чужом озверевшем мире, где убивают так запросто, много и весело. А вот это, видимо, и есть та самая богатая практика, которую господин воензнахарь предлагал Танечке. Белые фигурки санитаров передвигались внешне беспорядочными короткими перебежками, на миг склонялись над телами и частями тел и бежали дальше. Редко, очень редко они останавливались, чтобы развернуть носилки.

Победители шли следом, подбирали убитых и стаскивали их в одно место, как раз напротив нашего помоста, по эту сторону оцепления. Оцепление продолжало стоять. Трупы (и своих, и чужих, без разбора) укладывали в аккуратный длинный ряд. Ногами к нам, головами к югу — если там все еще был юг. В этом чудилось что-то языческое. И одновременно шекспировское.

Вся санитарно-похоронная суета заняла очень мало времени (я не смотрел на часы, но вряд ли больше двадцати минут). Потом было что-то вроде краткого торжественного построения, и трижды прозвучал залп. Одиночными. В небо. Это были первые выстрелы после начала битвы („шилки“ стреляли до). Вертолеты вспорхнули вспугнутой стаей белых птиц и пропали. Солдатики, побросав автоматы в кучу к ногам оцепления, потянулись обратно к столам, на ходу подбирая свои передники.

Трупы остались лежать.

„Представление окончено?" — подумал я и оглянулся на папашу с бутузом Бориком. Но их не оказалось рядом. Никого уже не было рядом — я один торчал на помоете. Как дурак. Как нецивилизованный дикарь.

Все (все!) сообразили, что это по меньшей мере неприлично: глазеть на трупы. Даже лысый папаша сумел увести своего Борика. Только я продолжал глазеть.

Я подбежал к краю помоста, помешкал, прыгнул, подвернув (ну конечно же!) ногу, и захромал туда, где были все.

Все почему-то были возле нашего, одиннадцатого, вагона, который теперь, после того как исчезли первые пять, оказался центральным. Они там все галдели и толкались, наседая на кого-то в центре, а тот, на кого они наседали, громогласно (в мегафон, что ли?) обещал соблюсти закон, ответить на все вопросы и разрешить возникшие затруднения — но для начала просил помолчать и послушать речь какого-то полковника.

Я заметался.

Мне очень хотелось узнать ответы на все вопросы и чтобы кто-нибудь разрешил мои затруднения. Но сквозь галдящую толпу мне, с моей подвернутой ногой, было не протолкаться. Мало мне было татарской стрелы — так еще и нога! Поэтому я совершил обходной маневр.

То есть, я вознамерился его совершить — пройти по вагонам, благо двери уже открыты, и послушать речь полковника из окна своего купе, но оказалось, что не я один такой умный. В тамбуры тоже было не протолкаться, на подножках висели. Пришлось мне пролезть под вагоном на ту сторону и с той стороны хромать к своему одиннадцатому.

На той стороне оказалось пусто и тихо. Мирно. Овсы подступали к самому полотну — серые и поникшие, но не вытоптанные, не залитые кровью, ни чужой, ни нашей. Редкая цепочка солдат стояла далеко и неподвижно. И даже галдеж толпы сюда почти не доносился, лишь изредка был слышен мегафонный глас. Но на него можно было не обращать внимания. Можно было ни на что не обращать внимания.

Мне вдруг захотелось остаться тут навсегда: лечь в овсы и лежать. Пусть они там, на той стороне, воюют, стреляют и прыгают, пусть хоронят своих мертвецов, отвечают на все вопросы и разрешают затруднения, возникшие у шпаков, пусть произносят речи. Меня все это не касается. Я лягу и буду лежать.

Но я вспомнил о тех, что лежали там. Головами к югу. На той стороне. „Их тоже все это уже не касается", — подумал я и захромал к своему вагону, топча овсы.

Дверь была открыта, а толпившиеся в тамбуре толпились у той стороны — где дверь была не открыта, а высажена. Из туалета, в котором тоже была высажена дверь, несло. Я задержал дыхание, собираясь поскорее проскочить в вагон, — но в первых рядах толпившихся увидел Симу, а Сима увидел меня.

— Петрович! — заорал он, — Давай сюда! Старики, пропустите Петровича! Ты где пропадал? Щас Умориньш говорить будет.

— Кто такой Умориньш? — спросил я, когда „старики", расступившись, пропустили меня к Симе. Похоже, Сима был у них в авторитете.

— Щас увидишь, — пообещал Сима, заботливо отводя от меня чей-то локоть. — Потише, старик, у Петровича бок раненый.

— У меня самого легкое пробито, — огрызнулся тот. — Ассегаем. Я почти сутки кровью харкал.

— Вот ты и не толкайся, старик, побереги легкое, — посоветовал Сима. — Тебе видно, Петрович?

Мне было видно. Прямо перед нами, стиснутая толпой пассажиров, стояла ярко-зеленая с желтыми пятнами бронированная машина непривычных очертаний. Вместо кузова у нее была обширная, ничем не огражденная низкая платформа, и на ней стояли четверо. Один яйцеголовый, в длинной, до пят пятнистой плащ-накидке с золочеными эполетами и такими же витыми аксельбантами поверх нее, — и трое с нормальными лицами. Из этих троих один был рослый, крепкий, чернокожий, в ярко-зеленом облегающем комбинезоне и с непокрытой головой. Ни эполет, ни аксельбантов у него не было, а были яркие многоцветные нашивки и звезды на рукавах комбинезона. Двое других (европеец и не то японец, не то китаец) были одеты в серо-голубые штатские костюмы, но вид имели по-военному подтянутый, подчеркнуто строгий и даже высокомерный. Голубые каски с белыми буквами OUN у них на головах отнюдь не казались лишними. Мегафон был в руках у европейца, и европеец что-то не по-русски говорил, а из толпы его очень по-русски перебивали.

— Которые в касках — наблюдатели, — пояснил Сима. — Чтобы закон не нарушался. А Умориньш самый блискучий, без головы. Щас он нам скажет. С броневичка, как Борис Николаевич.

— Дайте послушать! — оборвал Симу проткнутый ассегаем.

— Так не по-русски же, — удивился Сима. — Или ты сечешь?

— Секу понемножку. Сейчас он говорит на иврите — правда, с ужасным акцентом. Растягивает гласные, как все техасцы, и три звука не выговаривает, но понять можно.

— Тогда переводи.

— Незачем: он уже говорил это по-русски.

— Тогда чего слушать?

Проткнутый ассегаем раздраженно пожал плечами, но логика была на стороне Симы.

— Ничего такого он не сказал, Петрович, — понизив голос, объяснил Сима. — Он сказал, что сначала будет речь полковника Умориньша, потом приветствие этого черномазого, потом отлеты на вопросы. И про законы говорил, что будут выполняться на все сто процентов. А теперь повторяет — специально для тех, кто по-ивритски сечет. Японец то же самое базлал? — спросил Сима у проткнутого.

— Не знаю. По-видимому, да. Кстати, Умориньш — не полковник, а приказ-полковник, а „черномазого" по-русски называли штатс-подмаршалом Н'Гомбо. На селькупском обе приставки прозвучали одинаково: „колдун". Или „шаман". Шаман-полковник и шаман-подмаршал. Это я к тому, что дайте все-таки послушать. Даже из малознакомых языков можно извлечь полезную информацию, если произносится один и тот же текст.

— Старик, я же не знал, что ты такой умный! Ну, прости, а? Давай сюда поближе, тут слышней. Петрович, подвинемся?

— Спасибо, уже незачем. По-моему, он закончил.

Действительно, техасец уже перестал говорить и протянул мегафон яйцеголовому, в аксельбантах, приказ-полковнику Умориньшу. Приказ-полковник коротко, от бедра отрицательно махнул растопыренной ладонью и по-кошачьи мягко выступил на несколько шагов вперед. Остановившись у самого края платформы, он заложил руку за спину и стал качаться с пятки на носок.

Гомон в толпе понемногу стихал — все ждали, что скажет приказ-полковник Умориньш.

Яйцо у него на плечах было такое же ярко-зеленое, как у Хлявы, но не с пятнами, а тремя восьмиконечными крестиками в рядок — как раз на том месте, где должен быть лоб... Может быть, приказ-полковник оглядывал и оценивал аудиторию. Может быть, заглядывал в себя, делая вступительную ораторскую паузу. Лица у него не было, и понять, куда он смотрит, было невозможно. Перестав качаться, он резким движением откинул в стороны полы своей пятнистой плащ-накидки, правую руку положил на пятнистую кобуру, а пальцы левой сунул под ремень. Из яйца на его плечах раздался голос (и сразу стало ясно, почему он отказался от мегафона):

— Солдатами не становятся, господа! Ими — рождаются!

Наверное, в этом месте ему всегда возражали, потому что он привычно замолчал. Но мы возражать не стали, и приказ-полковник, дернув эполетом, продолжил.

(В дальнейшем он обходился без ораторских пауз, делая лишь короткие передышки после долгих периодов. Все его фразы были круглы, обкатаны и не однажды произнесены. Они впечатывались в мозг, оставляя в извилинах вдавленный след смысла, который постигался не сразу — и эта задержка, судя по всему, происходила неспроста, она была заранее умышлена приказ-полковником. Даже во время особенно долгих пауз лишь немногие из пассажиров успевали произнести не вполне осознанные и маловнятные реплики.)

— Я глубоко убежден в том, — говорил нам приказ-полковник Умориньш, — что здесь, среди вас, тоже нашлось бы немало прирожденных солдат! Но общий уклад штатской жизни, увы, не способствует ни проявлению, ни воспитанию в современном человеке высоких воинских качеств. Даже напротив тому: боевой дух, генетически присущий прирожденному воину, педагоги именуют „естественной детской агрессивностью" — и, противореча собственной формулировке, всеми доступными им средствами давят в человеке естество! А повседневная безопасность вкупе с безопасной повседневностью штатской жизни успешно довершают начатое в детстве подавление воина в мужчине. Даже славяне — народ, само имя которого напоминает нам о его былой воинской славе. А?

Последний возглас явно не имел отношения к лекции, да и пауза не была ораторской. Помолчав, приказ-полковник бормотнул что-то вроде „виноват" и „никак нет", сунул руку за ворот накидки и чем-то там громко щелкнул, после чего долго и молча стоял навытяжку. Потом расслабился, еще раз щелкнул и, откашлявшись, продолжил:

— Иногда я удивляюсь тому, что армии все еще существуют. Я с ужасом вглядываюсь в грядущее, обещанное нам так называемыми прогрессивными социологами, и меня прошибает холодный пот, когда я пытаюсь представить себе мир без войны. Но логика и здравый смысл приходят мне на помощь, и я с облегчением стряхиваю с себя беспочвенные кошмары. Воин, солдат, ландскнехт, рейнджер спит или бодрствует в каждом из нас, господа! Он может уснуть надолго, порой — на целые поколения. Но спит он чутко, как посменный часовой. Рано или поздно звучит побудка. Рано или поздно цивилизация начинает задыхаться в атмосфере, перенасыщенной безопасностью. Ведь мир без войны — это воздух без кислорода! И тогда старики вспоминают былые баталии, в которых некогда стяжали славу их прадеды, и, пряча глаза, шепелявят дежурные фразы о „бессмысленности массовых убийств" — а юноши, вежливо слушая их осторожные бредни, вдруг различают за привычной вонью обыденных заклинаний нечто живое и новое. И жадно глотают кислород геройства, воинской чести и доблести. Вскоре они неизбежно осознают, что сами же и являются источником этого кислорода! Тогда возникают и переполняются призывные пункты, растут ополчения, макаронные фабрики снова штампуют патроны, а на тягачи и бульдозеры возвращаются орудийные башни. „Что такое мир? Чуткий сон войны!" — так сказал поэт. Я скажу больше: мир — это сплошной и огромный повод к войне. Мужчине с проснувшимся геном геройства и доблести всегда найдется достойное дело на этой земле!

Умориньш снова сунул руку за ворот и, щелкнув, постоял навытяжку — видимо, с кем-то проконсультировался.

— Не стану далеко ходить за примерами, — сообщил он нам, снова включившись, — но естественным образом перейду к причинам 121-й Междуармейской баталии, свидетелями которой вы пожелали стать.

Характер его речи едва заметно изменился. Говорил он не менее категорично, но уже не вдавливал фразы в наши мозги, а вцарапывал их точными, уверенными штрихами — и вроде бы даже морщился от производимого скрипа.

— Как вам, наверное, известно, экономисты юга Восточной Сибири указали предпринимателям на реальную опасность роста продовольственной экспансии из-за Урала. В частности, акционерам кулинарных и в особенности кондитерских фирм Благовещенска, Хэгана и Цицикара был обещан не менее чем пятипроцентный спад дивидендов в будущем году. Основным же источником предполагаемой экспансии были названы северные княжества Федеративной Республики Русь. Вняв предостережениям экономистов, Объединенная Негоциация Амурских Штатов закупила услуги двух гвардейских воздушно-десантных полков Независимого Царства Сомали и заявила право сильного на Мурманский целлюлозно-кондитерский комбинат. Купеческая Дума княжества Карелия, не захотев за здорово живешь отдать контрольный пакет акций своего самого прибыльного предприятия, усилила моторизированную пехотную дружину княжества дюжиной австралийских вертолетов прикрытия и Дважды Крестоносной Отдельной Королевской ротой ПВО Канады, после чего объявила о своей готовности к обороне. Баталию было решено провести здесь, на территории суперплаца Бербир, примерно равноудаленной и от Благовещенска, и от Мурманска.

Приказ-полковник высвободил руки из-под ремня, запахнул полы накидки и встал по стойке „смирно". Голос его зазвенел:

— Около двенадцати часов тому назад вы были свидетелями первого огневого контакта с супостатом: доблестная Королевская рота ПВО Канады уничтожила транспорт с крупным рекогносцировочным десантом из Сомали. Сегодня бои местного значения идут на всей территории суперплаца — и только что был закончен один из них. В настоящий момент взвод божедомов из полка обслуживания суперплаца Бербир приступил к отданию последних почестей ста семидесяти трем павшим сомалийским десантникам и пяти членам экипажа транспорта, сбитого вчера. Они! Стяжали! Славу!

Приказ-полковник Умориньш умолк и склонил яйцо.

Наблюдатели, поспешно сдернув голубые каски, тоже склонили головы — а „шаман-подмаршал“, наоборот, запрокинул лицо и воздел к небу ручищи с растопыренными розовыми ладонями.

Кто-то позади меня шумно вздохнул.

— И здесь дурдом! — громко сказал Сима. На него шикнули.

Я уже ничему не удивлялся. Никто уже ничему не удивлялся. Все мы слушали и вряд ли даже пытались понять.

Я поискал глазами Олега и Танечку и обнаружил их совсем рядом с вагоном. Танечка мелко-мелко, по-старушечьи, крестилась, а Олег изображал приличествующую скорбь, но при этом о чем-то напряженно думал — и, кажется, был близок к принятию какого-то решения.

Минута молчания кончилась. Шаман-подмаршал уронил руки, наблюдатели надели каски, а приказ-полковник Умориньш гордо вздернул яйцо и продолжил речь:

— Всемерно уважая супостата, я тем не менее позволю себе высказать полную уверенность в том, что и остальных наемников Объединенной Негоциации постигнет подобная участь. И в воздухе, и на земле сомалийский десант стяжает славу — но не победу!

Шаман-подмаршал остался вполне равнодушен к этому заявлению — но, может быть, он просто не понимал по-русски.

Умориньш мягким движением заложил руки за спину, сделал кошачью пробежку влево и вправо по краю платформы и опять повернулся к нам.

— Мне часто задают один и тот же вопрос, — вкрадчиво сообщил он. — А не разумнее ли, мол, сражаться там, на территории непосредственных интересов воюющих сторон? Мол, стоит ли нам погибать на каком-то там суперплацу, и не могут ли сомалийцы просто взять штурмом пресловутый целлюлозно-кондитерский комбинат, расположенный не здесь, а в юго-восточном пригороде Мурманска?

Аудитория зашумела в том смысле, что да, вопрос, действительно, резонный.

— Ну что ж! — Приказ-полковник запахнул накидку и скрестил руки на груди. — Отвечу на ваш сугубо штатский вопрос.

Он вытянул левую руку и стал загибать пальцы.

— Во-первых, даже кратковременная эвакуация столь густонаселенного города, как Мурманск, влетела бы Купеческой Думе в копеечку, превосходящую стоимость того самого контрольного пакета акций, с которым она не желает расстаться. Во-вторых, Объединенная Негоциация, даже овладев комбинатом, понесла бы не меньший урон от неизбежных в ходе военных действий разрушений. И в третьих: кто должен будет восстанавливать личное недвижимое имущество подданных князя Карелии? Имущество, которое не относится к предмету спора между нашими нанимателями, но столь же неизбежно пострадает в ходе баталии? Разумеется, победившая армия. Подчеркиваю: армия, а не сторона! Вряд ли таковое восстановление окупится гонораром. Стоит ли, наконец, упоминать о том, что самая тщательная эвакуация недисциплинированных штатских лиц с места предстоящей баталии не гарантирует их от более чем возможных несчастных случаев? Все вы знаете Международный Закон о войне: пропажа без вести штатского лица в районе боевых действий чревата пожизненным заключением для десяти воинов; установленная гибель штатского лица в районе боевых действий — расстрелом стольких же. В каждой из воюющих армий! Да, для Международного Трибунала, господа штатские, жизнь любого из вас как минимум в двадцать раз дороже моей. Или его! — Умориньш повернулся и, ткнув рукой, указал на чернокожего гиганта подмаршала, который улыбнулся и согласно кивнул (значит, по-русски он все-таки понимал). — И вообще, любого из нас! Более того: я сам — лично я, приказ-полковник Умориньш, обязан буду расстрелять девятерых своих солдат и застрелиться сам. И то же самое обязан будет сделать высший приказный офицер сомалийской части... — (снова жест Умориньша и обаятельная улыбка Н’Гомбы), — если погибнет один из вас!

— Поэтому, господа, — тихо, но очень внушительно произнес он после паузы (на сей раз вполне ораторской), — я убедительно прошу вас не выходить из зоны безопасности — она ясно обозначена цепью воев суперплаца Бербир. Возможные действия воев по удержанию увлекшихся зрителей в границах означенной зоны я убедительно прошу не рассматривать как насилие с их стороны. Уверяю вас, господа: даже из окон ваших вагонов обзор в любое время суток будет не хуже, чем из сенатской ложи в Колизее. Желающие смогут арендовать или приобрести бинокли и подзорные трубы в интендантстве суперплаца Бербир.

В голосе приказ-полковника не было ни горечи, ни гнева, он говорил о биноклях, как о чем-то само собой разумеющемся. Видимо, поэтому, жутковатый смысл сказанного не сразу проник в мое сознание. Первой, кажется, отреагировала Танечка:

— Господи, — тонко проговорила она, — да за кого нас принимают? — и, крикнув: — Олег! — она с неожиданной силой развернула его к себе, ухватила за плечи и стала трясти. А Олег не пытался ее успокоить — он думал о чем-то своем, глядя поверх голов на горизонт, где все еще дымилось.

— За шпаков они нас принимают, — сообщил Сима (мне, а не Танечке) и заворочал задом, протискиваясь обратно в тамбур. — Так мы и есть шпаки, Петрович, и останемся шпаками. Пошли на хрен отсюда! — и поволок меня за собой, расталкивая заинтересованных, ужасающихся, скептиков и тех, кто ничего не понял.

Сима понял все. И гораздо раньше, чем я.

Приказ-полковник Умориньш сказал не всю правду. Но сделал достаточно много тонких намеков, чтобы мы сами могли догадаться о том, что не сказано. Я не хотел догадываться. Мне это было вовсе ни к чему. Я сопротивлялся пониманию изо всех моих слабых сил.

Сима выдернул меня из переполненного тамбура, как полотенце из набитого комода, и ринулся вперед. Я кое-как дохромал следом за ним до купе и повалился на полку. Сима уже сидел напротив и откупоривал лекарство от всех скорбей.

Приказ-полковник Умориньш кричал, перекрывая поднявшийся ропот, голос его был слышен даже здесь.

— И в заключение! — кричал он. — Смею заверить! что авантюра амурских негоциантов! обречена на провал! Наши новейшие средства индивидуальной защиты! Боевой дух! Традиции воинской доблести... со времен Ладобора и Дыбника...

— Давай, Петрович! — рявкнул Сима, перекрывая голос полковника, и сунул мне стакан, держа наготове еще один. — Давай залпом — и сразу запей!

„Незнание не освобождает, — подумал я, садясь и принимая стакан. — Да. Но бывают такие знания, что лучше без них“.

И я дал залпом и сразу запил, а голос приказ-полковника за окном сменился другим голосом — неожиданно певучим, завораживающим баритоном, что-то весело вещавшим не по-русски.

„Имею право не знать, — думал я, чувствуя, что засыпаю, оглушенный спиртом. — Ну какой из меня секирник? — думал я. — Или дыбник? С чего они взяли?.. Это был только сон...“

...Не помню, сколько дней мы с Симой не просыхали, и не знаю, что в эти дни происходило снаружи. Видимо, кто-то действительно взялся разрешить возникшие у нас затруднения —и, видимо, преуспел. Потому что 58

однажды, проснувшись в темном купе, я долго слушал перестук колес, Симин заливистый храп и Танечкины всхлипывания сквозь сон.

Мне казалось, что я знаю, почему она всхлипывает — надо только напрячься как следует, и я сразу вспомню... Вспоминалась почему-то братская могила, на которую Танечка за неимением живых цветов принесла бумажные, скрученные из салфеток, а мы с Симой — бутылку спирта и стаканы. Почти в самом конце списка на полупрозрачном желтоватом могильном камне мы отыскали строчку:

„Хлява О. С., ген.-ефрейтор“.

Перед ним в списке был „Тунг-Томбо, гв. капрал", а после него — „Юрич А. В., инж. -поручик" и „Яа-Нгуги, гв. копейщик".

— Мне страшно, — сказала Танечка, возложив неживые цветы к этим строчкам. — У него инициалы, как у Олега.

(Олега с нами почему-то не было).

— А ты не бойся, Танечка, — прогудел Сима и забрал у меня бутылку. — Его Орфеем звали. Орфей Силович Хлява. Ну, земля ему пухом! — и он разлил спирт по стаканам.

Танечка ушла, и мы опять остались вдвоем, но ненадолго. Кто-то к нам присоединился, и еще кто-то, и еще. Потом Сима с кем-то дрался, а я пытался разнимать, но, кажется, безуспешно, потому что еще какое-то время спустя Сима втаскивал меня в тамбур и говорил, что надо спешить. Куда и зачем надо спешить — этого он мне объяснять не стал. Может быть, сам не знал, а может быть, не хотел.

— Нас, Петрович, эта война не касается, — говорил он мне уже в купе, суя к моему лицу стакан.

— Никаким боком! — соглашался я и все отпихивал надоевший спирт.

Танечка была здесь же и почему-то тоже хотела, чтобы я выпил, но я больше не мог. А Олега все не было, и некому было защитить меня от распоясавшегося алкаша.

— А вот Хлявы коснулась, — наставительно говорил Сима. И снова совал мне стакан. — Крепко коснулась. И вроде как из-за нас. Жалко Хляву, Петрович?

— Жалко, — кивал я и опять отпихивал.

— И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!

И он почти силой влил в меня полстакана спирта.

— А теперь спи, Петрович! — приказал он, когда я, давясь икотой, запил спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного. — Крепко спи, — повторил он. — Надо, Петрович... Да не вздумай выблевать — убью!

Но я еще долго не мог уснуть, икая и пытаясь вникнуть в смысл его беседы с Танечкой — что-то про дурдома, которые не лучше и не хуже один другого, а просто разные, но свой дурдом роднее. А Олега все не было и не предвиделось, и почему-то это было правильно. Танечка плакала и соглашалась: правильно, мол, — но все равно плакала. Так я и уснул под ее плач, а проснулся под всхлипывания.

Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне. Я вытянул руку к окну и ощутил пальцами стекло. Значит, окно было не зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали.

В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял. Через оконное стекло проникали высокое солнце и станционные шумы. В купе кроме меня не было ни души, а на столике громоздился ящик. Солнце насквозь просвечивало его пластмассовые дырчатые бока и оглаживало узкие горлышки пузатых бутылок с янтарно-коричневым содержимым. Меня замутило. Бутылки были знакомые, хотя я таких уже давно не видел — точнее, старался не замечать из-за непомерно возросших цен.

Кое-как я встал и, навалясь на ящик, выглянул в окно. Мы стояли на втором или на третьем пути: какой-то состав загораживал от нас станцию. В просвете между вагонами мне была видна часть вокзального фронтона с буквами: „ИРЮК" — Бирюково, надо полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три часа от Тайги... Надо привести себя в порядок — и побыстрее. Надеюсь, Сима не обидится.

Я взял из ящика бутылку и сел. Это была даже не „Плиска“ — это был „Слынчев Бряг“, вкус которого я уже основательно подзабыл. Помню только, что вкусно. (Крышечка не хотела отвинчиваться, и пришлось опять воспользоваться наконечником стрелы.) Вкусно и безумно дорого: уже, говорят, больше тысячи... Стоп.

Я завинтил отвинченную было крышечку и поставил бутылку на столик. У Симы таких денег нет. Это чужие бутылки.

Икры поесть, что ли?..

Меня опять замутило. Я лег, уткнувшись лицом в подушку, и стал мучаться совестью.

Но если кто-то сел к нам в Бирюково — значит, кто-то из нас в Бирюково выходит. Кто? Танечка едет в Красноярск — это я помню. Олег... Олег, кажется, тоже. Значит, Сима? Насколько я понял, он работает в какой-то глухомани, в сейсмической партии. Бирюково, конечно, глухомань, но что тут делает сейсмическая партия? Нечего ей тут делать, и незачем Симе выходить в Бирюково...

А, ладно — подожду, и выяснится. А за бутылку извинюсь. Ведь не отпил же, только откупорил.

Выяснилось довольно скоро. С треском откатилась дверь, и Сима, пыхтя, втащил в купе еще один ящик бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега с ними не было.

Я сел.

— Проснулся, Петрович? — спросил Сима и осторожно поставил второй ящик под стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки. (Двенадцать, двенадцать и три... С ума сойти. Откуда столько денег?)

Танечка опустила сумку на пол и села в свой угол. Глаза у нее были красные, лицо какое-то усталое, всему покорное, а блузка опять расстегнута; Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но застегивать блузку не стала.

Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное лицо рукавом свитера, потянулся к ящику на столе и обнаружил бутылку, стоявшую радом.

— Уже открыл, Петрович? Молодец! Танюха, давай закусь!

— Может, не надо? — спросила Танечка. — Глупость какая-то.

— Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не слушал — и где теперь молодой? Этот, который по-ивритски сечет, тоже не слушал — и где он теперь со своим ивритским? Где афганец? Где мент? Где лысый с пацаном?

— Мальчик в поезде, — возразила Танечка. — В пятом купе, у Ядвиги Остаповны. Едет, хотя и не пьет.

— Он пацан, ему еще ни один дурдом не родной! Вот вырастет и определится — как папаня его определился. Ты на него, Петрович, не смотри, а наливай и пей. Тебе надо. Для поправки. Мы тоже сначала поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.

Сима встал, заполнил пустую ячейку в ящике бутылкой снизу и, кряхтя, убрал ящик со стола на Олегову полку.

— Поправиться надо... — проговорил я (сипло, как Сима давеча).— Но квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.

— В какой? — спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.

— Станция так называется — Тайга, — пояснил я.

— Это я просек. На какой станции Тайга ты выходишь? Или тебе это похрен? Извини, Танюха.

— Он еще не знает, — сказала Танечка. —И не поверит, пока сам не увидит.

— Что я должен увидеть? — Мне опять стало нехорошо. — Чему поверить? И... где Олег?

Они молчали.

Я снова сунулся к окну. Буквы „ИРЮК“ никуда не делись.

— Это Бирюково, — сказал я не очень уверенно. — Или нет?

— Бирюково, Бирюково, — ответил Сима. — Давай закусь, Танюха. Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.

— Гончие псы... — выговорил я, как выругался, и сел.

— Во-во, — согласился Сима и расплескал на два пальца по стаканам. — Начинаешь сечь, Петрович.

В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что они в меня не полезут, но после бренди — полезли.

А потом я пошел гулять. Ненадолго.

Бирюково было как Бирюково, только памятник Ленину снова стоял на своем месте. И кумачовых лозунгов на фасадах не убавилось, а, наоборот, прибавилось. Тексты были обычные, хотя и забытые, но среди -них такой: „Руки прочь от Советского Афганистана!!". Гм.

Бренди продавался в киоске на перроне, и бутылка стоила семь рублей тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать копеек и хлеб (больше ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди. В обеих очередях было много знакомых лиц: все те, надо полагать, у кого нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки — словом, мелочь) .

Возле киоска „Союзпечати" я задержался подольше, всматриваясь в даты. Год, месяц, число — все совпадало. Правда, несколько дней мы проторчали у столба № 214, значит, сегодня, должно быть не 21 октября, а, как минимум, 25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности... Газеты, как и кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали „Правда", „Советская Сибирь" и „Луч коммунизма" (последняя — орган Бирюковского ГК КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не было. Ни одной. Давно.

Какого черта Сима не купил газет? Хотя бы „Советский спорт", если других не читает.

Журналы тоже были еще те — лишь один незнакомый: „Советский Афганистан", общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30 копеек. Я пошарил по карманам. Ни одной трешки не завалялось, я все отдал Симе. В левом кармане была аккуратно сложенная и уже обтерханная газетка, которую подарил мне экс-проводник, но в ней тоже не завалялось ни единой денежной бумажки.

Тогда я пошел на хитрость и спросил киоскершу: можно ли сначала полистать журнал, а то вдруг скучный? Оказалось, что можно. Из осторожности я сначала попросил „Иностранную литературу". Она-таки была скучная, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один с сербского, другой с хинди) да какой-то казенной литературной ругани. Ругали Рушди и Лема (почему-то в одной статье) и между делом срывали покровы с леди Тетчер. Вернув „Иностранку", я осмелился попросить „Советский Афганистан" и в содержании сразу набрел на известное имя: Евг. Евтушенко. „Полтергейст". Поэма. Стр. 47.

Я открыл сорок седьмую страницу.

Поэма была о том, как из Афганистана изгоняли „духов", но главным образом о трагической (потому что взаимной) любви советского солдата к сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее... Правда, у Вильяма не было концовки с таким двойственным — если вчитаться — смыслом, но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой Англии асфальтовых катков.

Сима прав, — подумал я, закрывая журнал. — Это не наш дурдом. У нас веселее.

Правда, цены!

Я вернул киоскерше „Советский Афганистан" и опять пошарил по карманам, даже разодрал слипшийся и ссохшийся правый. Тщета... Киоскерша понимающе усмехнулась. Я тоже усмехнулся, печально развел руками и пошел прочь.

В здание вокзала я решил не заходить и с прочими аборигенами чужого дурдома не контактировать, ограничившись кратким контактом с понятливой киоскершей. Отчасти — потому, что мне здесь уже надоело, а главным образом — из-за стоявшего и курившего у выхода на перрон милиционера в темно-синей форме с красными петлицами. Он начал задумчиво на меня поглядывать и делать большие затяжки, а вид у меня был не сказать, чтобы очень презентабельный. Да и документы в порядке ли? Не знаю, не знаю. И не хочу узнавать. Это не моя милиция, и бережет она не меня.

К нам в купе, когда я вернулся, было не протолкнуться — там имело место представительское совещание всех эфирнувшихся черт знает куда, но не возжелавших в этом черт знает где оставаться. Председательствовала Жмотиха, а говорил Сима. Ему внимали — вздыхая, но не ропща. Физиономии у всех (включая Жмотиху) были опухшие, унылые, но преисполненные достоинства и суровости. Так могла бы выглядеть персонифицированная Осознанная Необходимость, начинающая мнить себя Свободой.

— Всем ясно, старики? — говорил Сима. — Повторяю главное: час „4“ — двенадцать ноль-ноль по вокзальным. До того осматриваемся, гуляем и запасаем пузыри. В час „4“ все, кто хочет вернуться, сидят по вагонам и начинают квасить. До опупения! Чтобы ни тяти, ни мамы! Кто не хочет — пускай забирает манатки и остается. За трезвость поборемся потом, в своем дурдоме, а пока что надо выбираться из этого. Так. Еще. Тут кто-то вякал за Академию Наук. Она в этом дурдоме, конечно, есть, потому что ни один дурдом без нее не обходится. Но и дурдомы в этом дурдоме тоже есть. И куда вы раньше попадете — в Академию, или в дурдом — я не знаю. Так что, решайте сами. Но в тринадцать ноль-ноль я пройду по вагонам — не один, конечно. И всем несознательным помогу собрать манатки. Тебя, Академия, это особенно касается. Я понимаю, что у тебя печень. Но ты же решайся! Твоя печень — или пятьсот человек! Если печень дороже, оставайся и лечи здесь.

— Серафим Святозарович, — вмешалась Жмотиха, — я полагаю, что товарищ уже понял и сделает нужные выводы из сложившихся обстоятельств.

— Ну понял, так понял, — согласился Сима. — Пускай другим теперь объясняет. За дело, старики! Совки на плечо и вперед. Остаповна, останься.

Удивительно, как они сумели разместиться в нашем купе. Их было десятка полтора, Симиных эмиссаров. И почти никого я не знал, хотя лица, конечно же, примелькались. Когда убрался последний (хватающийся за печень, но с победившим осознанием необходимости на остроносом, несмотря на опухлость, лице), я вошел в купе и сел на свою полку. Возле двери. Потому что за столиком, устало навалясь на него локтями, сидел Сима и слушал Жмотиху. То есть, Ядвигу Остаповну. Она сидела на Танечкином месте и что-то говорила Симе вполголоса, но немедленно замолчала, когда я вошел.

— А, Петрович! — сказал Сима, увидев меня. — Посмотрел?

— Посмотрел, — ответил я. — И послушал. Не понимаю, каким образом вы намерены...

— Потом, Петрович, — оборвал Сима и опять обратил лицо к Жмотихе. — Остаповна, — сказал он ей. — Я тебя старательно слушал и даже кое-что просекал. Теперь послушай ты. Я в политике ни бум-бум. Этот дурдом идет по правильной дороге? Ладно, я тебе верю. Пусть идет. Но — без меня. Это не мой дурдом, и куда он идет, мне до лампочки. А вот тебе этот дурдом понравился. Значит, тебе надо квасить, чтобы вернуться в наш. Или оставаться в этом. Но оставаться тебе нельзя: на тебе пацан, Остаповна! Папаню ты сама выпихнула, и адрес у него взяла, и рядом живешь. Так что, будь добра, квась! Вот вернемся в наш дурдом — и веди его по правильной дороге, и делай похожим на этот. Если получится. Но сначала отведи домой пацана.

— Я понимаю, Серафим Светозарович. — Опухшее от непривычного пьянства лицо Ядвиги Остаповны стало надменным и отрешенным. — Это мой, если так можно выразиться, долг совести. Личный долг. Но ведь есть еще и общественный! Неужели нельзя хоть на несколько дней задержаться — изучить опыт, понять: а в чем же ошиблись мы? Где, когда наша партия допустила роковой, но, может быть, все-таки поправимый...

— Остаповна! — Симин локоть соскользнул со стола, он поморщился и потер локоть ладонью. — Я твои принципы уважаю, но я тебе все сказал. Или ты в двенадцать ноль-ноль начинаешь квасить — или давай мне адрес и вали отсюда. Для агитации ты нам все равно не годишься, хреновый из тебя агитатор. Сядь в купе и сиди до часа „Ч“. Или вали. Решай сейчас. Решила?

— Да. — Ядвига Остаповна встала (держась рукой за голову и стараясь не смотреть на меня). — Я подчиняюсь решению большинства. Даже если не согласна.

— Это я уже просек... — кивнул Сима. — Пузырь есть? А то возьми у нас. У нас много — спасибо Петровичу.

— Есть... — отмахнулась Ядвига Остаповна и ушла.

— Умная баба, — заметил Сима, задвинув дверь, — но с придурью. Она ведь первая просекла, что надо кого-то выпихнуть! И догадалась, как узнать — кого. Всех, у кого ранения — раз, кому закон о войне понравился — два, кто на инородцев косится — три! Молодой на ее агитацию поддался и сам ушел: собой пожертвовал, чтобы Танюха доехала. Дурак... А вот лысого выпихнули. И тебя, Петрович, хотели выпихнуть, еле отмахался. Я уже тогда стал просекать, что в этом, — (он пощелкал ногтем по горлу), — что-то есть... Ну, и подтвердилось.

— Значит, все-таки параллельные пространства, — проговорил я. — Но — как? Что нас туда занесло? То есть, сюда.

— Этого я, Петрович, не знаю. Может, гончие псы, может, дисковод со щупальцами.

— Дискоид, — поправил я.

— Пускай дискоид, — согласился Сима. — Неважно. А только все мы, в душе, хотели бежать из нашего дурдома. Дискоид, или, там, гроза, или гончие псы — это веревка. Нам ее бросили, чтобы через стену перелезть. Желание было, веревка была, перелезли. Но куда попадет человек, убежавший из дурдома? В дурдом! И хорошо, если обратно в свой. Сечешь?

— Аналогия предельно ясна. — Я усмехнулся. — Но при чем тут алкоголь?

— Не знаю, — честно ответил Сима. — Но это вроде как мертвым прикинуться: не дышать и в четверть глаза сечь. Пускай, мол, таскают по всем дурдомам: „ваши трупы? не ваши трупы?". Оживем — скрутят, у себя оставят, не оживем — дальше пошлют. Главное, свой дурдом не прозевать. Так что, будем квасить, Петрович.

— А кто будет сечь?

— Я.

Возразить мне было нечего. Но вдруг подумалось, что и в этом параллельном мире (дурдоме, как их называет Сима) есть, наверное, Мара, есть Тимка. Почти не отличимые от тех, в моем... параллельном мире. Можно позвонить. Можно просто сесть на какой-нибудь другой поезд, доехать зайцем... И что? Выяснить отношения с другим Фомой Петровичем Неверовым, не отличимым от меня, — кто из нас лишний? Бред. Фантастика. Будем квасить.

— Будем квасить, — сказал я и потянулся к бутылке.

— Не сразу, Петрович! — Сима опередил меня и убрал бутылку подальше. — Побереги силы до часа „Ч“. Надо со всеми.

Действительно;..

— А где Танечка? — спросил я (подумав: неужели и она будет „квасить"?).

— Гуляет, — сказал Сима. — Переживает. Обещала быть вовремя, но если что — я знаю, где искать. Знахарь-то она знахарь, а фантазии чуть. Кроме как в сортире прятаться, ничего не придумает. Я молодой такой же был. Простота к простоте.

Мы помолчали.

— Сколько еще до часа „Ч“? — спросил я.

— Не терпится, Петрович? А ты газетку почитай — как раз хватит времени.

Можно и газетку, — подумал я и достал из кармана подарок экс-проводника, хотя Сима, оказывается, предлагал мне „Советский спорт", который все-таки купил. Впрочем, моя газетка и для Симы оказалась интереснее, чем „Советский спорт". („ЦСКА" и „Динамо" всех по всем видам забили — так не бывает. Дурдом!") И мы стали читать мою.

Газета называлась „...енная правда". (Надо полагать, „Военная правда", но первые две буквы остались на клочке, который был оторван экс-проводником для самокрутки.) Газета, как было указано в шапке, являлась „печатным органом воюющих армий суперплаца Бербир", и была в ней всего лишь одна полоса форматом примерно как у обычного еженедельника типа „Аргументов и фактов". На другой стороне, по-видимому, было то же самое, но не по-русски, а на непонятном языке.

На средней из пяти газетных колонок расположился „Уголок изящной словесности". Там были стихи, фотография автора и перечень его боевых заслуг. Фотография изображала лицо не старого, но очень изможденного человека с неровно зарубцевавшимся шрамом от левого уха до подбородка. Длинные белые бакенбарды ничуть не скрывали шрам — скорее даже подчеркивали. Имя и фотография автора были в черных рамочках. Вот что мы о нем узнали из перечня заслуг:

[Агний Францевич Задирко] , зауряд-вой в отставке, Кавалер Осьмиконечного Креста двух степеней, обладатель Оловянного знака „За молчанье на дыбе", инвалид 112-й Междуармейской баталии и доблестный участник пяти предыдущих.

Стихи были такие:

Обе левые колонки „Военной правды" сверху донизу занимал список имен (сплошь нерусские), озаглавленный: „Они стяжали славу". Сима не поленился посчитать и сообщил, что славу стяжали ровно 178 человек. Я вспомнил речь приказ-полковника Умориньша и понял, что это — те самые сто семьдесят три сомалийских десантника и пять членов экипажа транспорта, который был сбит у нас на глазах в первый же вечер...

А справа вверху на двух колонках располагалась статья:

Ядерная война невыгодна и бесславна для воюющих сторон.

Однако воюющим армиям Последняя Атомная Баталия принесла выгоду и открыла путь к славе.

Не всякий предприниматель (и даже не всякий союз предпринимателей) может позволить себе столь расточительную баталию, как Атомная. Целью такой баталии может быть только необратимое финансовое уничтожение конкурента любой ценой.

Ядерная война — это война на взаимоуничтожение.

Как правило, в ней принимают участие не менее, чем два Экстраплаца. Они специально приспособлены для использования ядерного оружия в ходе военных действий. Их на планете всего четыре. До сих пор не располагают Экстраплацами Африканский, Австралийский и Южно-Американский континенты, зато в Антарктиде их уже два.

Последняя Атомная Баталия происходила ровно десять лет тому назад. Она началась 20 октября в 9.14 утра (время Гринвичское) и закончилась за три минуты до полудня того же дня. В Последней Атомной Баталии принимали участие три Экстраплаца: Байконур, Невада и Мирный. Ракетноядерная война автомобильных фирм-супергигантов „Жигули", „Форд" и „Мицубиси" завершилась, как и следовало ожидать, ничейным результатом.

Юридически уничтоженное недвижимое имущество всех трех вышеперечисленных фирм, в полном соответствии с Международным Законом о войне и с условиями аренды военных услуг, перешло в собственность победивших армий. Вот уже десять лет Славянское Воинство (на паритетных началах со Всеамериканскими Вооруженными Силами) владеет автомобильным суперконцерном „Мицубиси", а предприятия „Форда" и „Жигулей" стали собственностью Ядерных Самураев Японии.

В отличие от ЯСЯ, ни славянские, ни американские воины не стремятся к обогащению. Наш единственный долг и наше единственное желание — воевать и стяжать славу на поле брани!

Перепрофилировав поточные линии „Мицубиси", славянские и американские военные инженеры сами производят для нужд своих армий первокласснейшие самоходные орудия, бронетранспортеры, вездеходы связи, автопоезда для мобильной переброски личного состава и боеприпасов, призывные и агитационные передвижные пункты. Унизительная зависимость Воинства от капризов штатских промышленных комплексов отошла в прошлое. В результате и ВВС, и СВ существенно снизили арендную плату за свои военные услуги, и сегодня они доступны гораздо более широкому кругу предпринимателей, чем восемь лет тому назад.

Давать подписку о неразглашении я наотрез отказался. Теперь это можно. Да и Ядвига Остаповна подтвердила: имеем право. Она в таких вещах разбирается: пятнадцать лет юристом при горкоме и почти пять — при городской администрации...

Короче говоря, подписывать мы не стали — и пусть теперь попробуют привлечь!

Было так.

Около трех месяцев тому назад, в ночь с 19 на 20 октября, некий „дискоид со щупальцами" (или гончепсяне на летающей салатнице, или шаровая молния — никто никогда не узнает, что или кто именно) бесшумно и сноровисто, как будто только тем и занимался, отцепил от пассажирского состава „Казань—Красноярск" одиннадцать вагонов и, нагло мерцая, стал висеть рядом, пока вагоны, в конце концов, не остановились.

Проводники остались без своего бригадира и без радиоузла — и, может быть, немножко растерялись. Они тихонько (чтобы попусту не беспокоить нас) покинули вагоны, заперли их (с тою же благою целью) и разошлись по шпалам в обе стороны. За помощью. Оглядываясь на дискоид и спеша.

Две помощи вышли навстречу друг дружке из двух пунктов „Б“ (Березино и Бирюково) и встретились на середине пустого отрезка пути. Рельсы там были как рельсы, а шпалы — какие-то полупрозрачные, и нумерация столбов не совпадала...

Полторы недели после этого МВД и Безопасность России, то вместе, а то поврозь, допрашивали наших проводников. Отметая напрочь мистику с фантастикой, они громоздили многоразличные однообразные версии о террористах и заложниках. В эти же дни весь вагонный парк Министерства Путей Сообщения трясло от небывало крутых ревизий, инвентаризаций и прочих проверок.

Через полторы недели, утром 31 октября, все одиннадцать вагонов прибыли на станцию Тайга своим ходом. МПС облегченно вздохнуло, а МВД и Безопасность, отпустив проводников, с каким-то непонятным остервенением взялись за нас... Хотя, чего уж тут непонятного, понять-то их как раз можно. Гораздо сложнее — простить им наши полтора месяца в следственных камерах и почти месяц в закрытом подмосковном НИИ Неизвестно Чего.

Самое обидное то, что Мара не знала и, как ни пыталась, ничего не могла узнать обо мне до тех пор.

Словом, это оказался действительно „наш дурдом“, и я не вижу никакого резона в том, чтобы его подробно описывать.

Вернувшись домой, я первым делом поцеловал Мару.

Потом я надрал уши Тимке. С наслаждением. Но не за то, что он доломал мой компьютер (он его доломал) и не за двойку по математике (я ведь и сам не ходил в отличниках), а за то, что позавчера у Тимки был день рождения. О котором я чуть не забыл.

Он не протестовал, охотно подставлял уши и, повизгивая, считал до девяти.

Потом, когда Мара убежала на кухню плакать, и мы с Тимкой остались вдвоем, -я подарил ему наконечник стрелы.

— Па! Откуда? — выдохнул Тимка.

Ну, что я мог ему ответить? Соврать?

Я промолчал, загадочно усмехаясь.

(Когда мне было столько же лет, сколько Тимке, или чуть меньше, я вырезал из газет изображения орденов, раскрашивал и наклеивал себе на рубашку конторским клеем. У меня все рубашки были желтые и хрупкие на груди. А наконечники для своих стрел я клепал из жести от .консервных банок и оттачивал на каменной ступеньке крыльца.)

Тимка осторожно потрогал каленое вострие — и восхищенно слизнул с пальца капельку крови.

— Она же настоящая! — придушенно пискнул он (имея в виду стрелу) и посмотрел на меня счастливыми глазами. — Правда настоящая, па?

В нем заговорили солдатские гены.

Я вздохнул, поняв, что отмолчаться не получится. Потом задрал рубашку и показал ему, куда попала стрела. Шрам давно успел зарубцеваться, и короста отпала, но рубец еще немножко лоснился розовым.

Тимка все-таки не удержался и примерил наконечник стрелы к шраму — длина рубца соответствовала самой широкой части кованого плоского жала. Оно проникло в меня глубоко, и если бы не ведьма... То есть, если бы не Танечка...

Когда Тимка убедился, что я не буду врать и сочинять, я рассказал ему о пережитом. Не все.

Я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая. И я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая не все. Ведь я совсем не умею давить в человеке солдатские гены и до сих пор не знаю: стоит ли этим заниматься?

Потом, когда будет написана и прочитана последняя книга, когда будет произнесено и услышано последнее слово, когда будет рождена и забыта последняя мысль — вот тогда и разберемся, так ли все было на самом деле. Потому что времени станет вдосталь. Вернее сказать — времени-то не будет, оно все как есть выйдет, зато уж последнее мгновение растянется так, что по сравнению с этим сроком и вечность покажется кратким перекуром.

...Сначала на севере, из-за Толкучих гор, выглянет краешек светила, называемого Макуххой, подрожит и подергается несколько минут, и потом белый шар, словно получив из-за горизонта хорошего пинка, взлетит вверх, издавая звук лопающейся струны, и замрет как раз в зените, где висеть ему до ночи.

Люди в Листоране знают, что Макухху нарочно придумал из вредности злой бог Эдеот, чтобы допечь доброго мироустроителя Могуту. А тот стережет себе небесный купол, усевшись прямо на него в широких серых шароварах, и не скоро до него дойдет, что снизу-то припекает. И тогда разгневается Могуту, подскочит на месте, и Макухха, убоявшись наказания, быстро свалится назад, за Толкучие горы. Правда, на следующее утро все начнется сызнова, но так уж заведено.

Многие, впрочем, полагают, что Эдеот как раз добрый бог, потому что без светила жизнь была бы совсем никудышная. А Могуту, если он такой хороший, мог бы и потерпеть на благо им же сотворенного народа. Но мало ли кто что полагает. В других странах, например, в том же Аронаксе, вовсе не верят ни в Могуту, ни в Эдеота, а все их немалые заслуги приписывают своему демиургу, некоему Топониму и его боевой супруге Кветанции. Из-за этого листоранцы немало потешаются над жителями Аронакса и складывают про их пантеон скабрезные песни, баллады и целые эпосы. Шельмуемые обижаются, но поделать ничего не могут — на Листоран, славный кузнецами и оружейниками, не больно-то кинешься.

Лето в Листоране, как и во всем Замирье, длится только семь недель, да его и летом не назовешь — все время одна погода. Но в эти семь недель Замирье проходит через радугу — Красная неделя, Оранжевая, Желтая и так далее, где сидит фазан. Люди в эти семь недель своего не упускают, хотя дни и летят быстро — бог Могуту не успевает разноцветные шаровары менять. Семь недель никто ни с кем не воюет, даже кирибеи-кочевники начинают между собой здороваться. В Красную неделю играют свадьбы и добывают икру птицы Шарах, в Оранжевую устраивают ярмарки и катаются на печах, в Желтую гоняют гавриков, на Зеленой земледелец волен дать своему барону традиционного пинка, но бароны ведь в броне, в Голубую проходят потешные бои и рыцарские турниры, в Синюю принято угощать особо отличившихся детей березовой кашей и подмолаживать стариков, а когда наступает последняя, Фиолетовая, терпимость властей доходит до того, что разрешают давать представления бродячим фокусникам из тех, которые занимаются запретными науками и показывают разнообразные чудеса, не пользуясь при этом ни заклинаниями, ни магическими предметами — откуда что и берется.

А потом наступает на много-много недель обычная черно-белая пора года, потому что зимы, весны и осени вовсе не бывает. Но и без этого всякий злак и овощ, дерево и травинка знают, когда цвести, а когда засохнуть, и птицы вьют гнезда в подходящий срок, и скотина плодится в надлежащее время. Для того и летают повсюду крошечные пискливые ванессы, в пестрых платьицах — они всякую тварь вовремя разбудят и спать уложат, и бутон раскроют, и жухлый лист проводят в последний путь. Ванесса побольше комара и поменьше воробья, но ни комара, ни воробья она в глаза не видела. Известно, впрочем, что в Мире тоже водятся ванессы, только другие, простые бабочки, бессловесные и безмозглые — так, червяк с крылышками.

Вообще ванессы производят впечатление существ легкомысленных и вертихвосток: хорошенькие, смешливые, острые на язык. С ними можно посылать различные вести, но недалеко, потому что по дороге они все норовят переврать и перепутать. Если купец из Листорана, к примеру, захочет известить своего компаньона в Аронаксе насчет партии бархата через ванесс, то к тому может прийти послание, что движется орда кирибеев, и получится паника.

Когда по дороге среди полей едет конный рыцарь, ванессы садятся к нему прямо на шлем и сквозь щели забрала начинают расхваливать — какой красивый, да какой мужественный, да были бы они, ванессы, росточком побольше... Впрочем, рыцари к этим славословиям привыкли и отвечают лишь учтивыми комплиментами, причем шепотом — от громкого звука может ванесса упасть в обморок и разбиться о придорожный камень. Но всякий знает, что стоит убить ванессу, хоть и по нечаянности, сразу же выйдет из леса страшный зверь дихотом и перекусит обидчика ровно пополам, даже и в хваленой листоранской броне.

Ученые люди из университетского города Карбонар, что в Бородатии, с разрешения своего короля поймали однажды зверя дихотома в ловчую яму, усыпили и вскрыли в целях познания. Так вот, не было у этого зверя ни желудка, ни кишок — ничего даже такого. И пришли после кровопролитной драки ученые люди к выводу, что единственное предназначение страшного зверя дихотома — перекусывать ровно пополам всякого, кто убьет, хотя бы и по нечаянности, веселенькую ванессу. Потому что больше заступиться за ванесс некому. Их законные мужья, агриколы, такие же маленькие, и даже летать не умеют: возятся неглубоко под землей, обихаживая корни растений.

Но и на дихотома, говорят, есть управа. В Мире, как известно, единороги покоряются лишь девственницам, а в Замирье дихотом подчинится только той женщине, что познала не менее пятисот мужчин. Но не будет же рыцарь с собою в поход этакое сокровище тащить! На срам-то людям!

У нас в республиках, краях и областях первые лица вешаются до смешного редко. Им это ни к чему, потому что у каждого есть личное оружие в лице пистолета Макарова или какой-нибудь заморской штучки. Но они же ведь и стреляются тоже не каждый день, разве что очень уж приспичит.

Так что не только партийная организация, но и несознательные жители города Краснодольска и Краснодольского края крепко удивились, что Виктор Панкратович Востромырдин добровольно и безосновательно ушел из жизни.

Удивились и в самой Москве, где на Востромырдина, конечно, кое-что было, но не до такой же степени!

Сено принято хвалить в стогу, а барина — в гробу. Виктора Панкратовича многие искренне жалели: не был он ни клиническим хамом, ни алкоголиком, ни развратником. От двух последних пороков его надежно оберегала супруга Анжела Титовна. Виктор Панкратович ее любил и во всем слушался, чтобы не потерять расположения тестя, директора секретного заводика. Этот тесть ворота в Кремле пинком распахивал.

О синюшном цвете лица удавленников и странгуляционных бороздах сказано немало добрых и правильных слов в учебниках криминалистики. Так что здесь касаться этой темы ни к чему. Само собой, в тот же вечер из центра прилетела особая следственная бригада и наскоро убедилась, что в данном случае о злом умысле нет и речи, правда, кое-какие вещи в квартире все же пропали — например, партбилет. Следователи даже дошли до того, что предположили в Викторе Панкратовиче чувство глубокого разочарования, выразившееся в уничтожении сперва заветной книжечки, а потом и себя самого.

Потолки в квартире Востромырдиных были высокие, метра три с половиной — так-то что не вешаться! Первый секретарь привязал веревку за крюк, предварительно сняв с него полотно местного художника „Союз Вина и Воды", в аллегорической форме вскрывавшее злоупотребления на ликероводочном заводе и потому снятое с выставки.

Обнаружила ужасный факт домработница. Анжела же Титовна в это время находилась на отдыхе в славном курортном городе Трихополе. Да он при ней и не осмелился бы руки на себя воздвигнуть.

Стали трясти милиционера, дежурившего в подъезде. Потому что был уже несколько лет назад случай, когда квартиру Востромырдиных нахально ограбили двое негодяев в милицейской форме с немалыми звездами на погонах. Тогдашний дежурный сержантик перепугался, что проверка, документов спросить не посмел, и вор-гастролер по кличке Арзамасский Ужас унес все золото и бриллианты Анжелы Титовны. Слез было много, но уже через неделю она утешилась, накупив новых вдвое прежнего. «

Да, в тот раз слез-то было больше. А нового мужа все равно не выплачешь. „Как мужественно держится Анжела-то Титовна!" — восхищались гости на похоронах. Среди приехавших проститься с Виктором Панкратовичем были и несколько его однокашников по детскому дому, в том числе и один известный вор в законе, который с высокопоставленными лицами держался запросто, а некоторых даже похлопывал по плечу.

Детдомовцем был Виктор Панкратович. В далеком сорок втором прибыл в Краснодольск эшелон с ленинградскими детишками, и среди живых и мертвых скелетиков врачи с удивлением обнаружили на редкость упитанного бутуза, не значившегося ни в каких документах, словно его только-только, на последнем перегоне, подбросили. Живучий, везучий был Витя Востромырдин, и всего в жизни добился сам. Если тестя не считать.

Анжела Титовна была красавица за исключением некоторых параметров: одна нога у нее была 33-го, а вторая — 41-го размера, так что обуви ей требовалось вдвое больше, чем самой капризной западной кинозвезде. А несчастный заведующий краснодольским спецскладом не знал, как оприходовать оставшиеся от жены начальства непарные итальянские сапоги, потому что в Краснодольске для этого катастрофически не хватало богатых одноногих женщин. А бедных навалом.

Наш народ еще тошнее любого ЦРУ: все знает. От него не существует никаких государственных, военных и партийных тайн. Если на каждом углу не обсуждают тактико-технические данные последней ракеты, то единственно потому, что скучно и мало кому интересно. Зато про наших руководителей знают такое, чего они сами про себя отродясь не ведали. А узнав, тут же проникаются чувством острой социальной справедливости. Но руководители тоже хороши: с детского сада приучают нас ненавидеть богатых и знатных, а потом сами же обижаются и садят в тюрьму.

На поминках второй секретарь Игорь Петрович Авнюков был грустен вовсе не из-за Виктора Панкратовича, а потому, что ему, Авнюкову, ничего не светило: кончина Востромырдина не открывала перед ним, как обыкновенно водится в таких кругах, никаких перспектив. Два года назад Авнюков крепко проштрафился, проявив личную нескромность: зарезал по причине беспричинной ревности свою любимую секретаршу Лидочку Сученок. Правда, следователям, до конца остававшимся преданным партии, все же удалось доказать, что Лидочка пала жертвой собственной халатности, нанеся себе во время очинки карандаша „Кохинор" тридцать восемь ножевых ранений. Но ходу Игорю Петровичу решили наверх все же не давать — сегодня Лидочка, а завтра, глядишь, и на высшие инстанции с ножиком полезет.

Главы трех соседних областей, товарищи Хренов, Членов и Лопато, также не слишком печалились. „И чего не ложилось дураку?" — думали все трое одновременно, и одновременно же трусили, что Востромырдин повесился не просто так, а по секретному указанию свыше, и что, возможно, нынче всем выйдет такая линия. Супруги же вышеназванных товарищей между собой положили, что во всем виновата Анжелка — известная оторви да брось.

Конечно, чья бы корова мычала, но где-то они были правы. У Анжелы Титовны и Виктора Панкратовича было редкостное несовпадение характеров, и по этой причине мадам Востромырдину постоянно окружали симпатичные молодые люди. Самыми же симпатичными среди них являлись капитан спецвойск Степан Деряба и полковник госбезопасности Альберт Шмурло.

Степан Деряба не раз в жизни за ратные подвиги возвышался до подполковника, но всякий раз низвергался обратно в нижние чины по причине строптивости характера, а однажды даже был расстрелян. Выполняя долг воина-интернационалиста в далекой Анголе, он как-то вечером нечаянно, на спор, большим пальцем левой ноги убил кубинского контрразведчика. Он бы и четверых уложил, да больше не нашлось желающих поспорить. Всего из-за одного-то посланца Острова Свободы подняли такой шум, что командование сочло за благо расстрелять Дерябу на глазах у всех, но стреляли спецпатронами, и Степану ничего не поделалось, только увозился весь в красной краске. „Боевая машина смерти", — ласково отзывались о Степане оставшиеся в живых друзья. Но на вид этого никто бы не сказал, потому что на вид и по фигуре Деряба был как подросток из Бухенвальда. Из-за внешности в нем неоднократно обманывались: мужчины — жестоко, вплоть до непредсказуемых последствий, а женщины — приятно, вплоть до последствий вполне предсказуемых.

Карьера же Альберта Шмурло, напротив, шла стремительно, так как началась еще в восьмом „б" классе, где он обнаружил на последней парте тайную подпольную фашистскую организацию, состоявшую всего из двух одноклассников, потому что больше за парту не посадишь. Один из них притащил на уроки роскошное издание „Майн кампф", доставшееся неосторожному отцу-победителю в качестве трофея в одном из кабинетов лейпцигского гестапо. Альберт Шмурло утверждал, что эти гитлерюгенды с особым цинизмом изучали труды бесноватого фюрера именно на уроке обществоведения, чтобы противопоставить человеконенавистнические тексты единственно верному учению. „Майн кампф", правда, была напечатана готическим шрифтом, который не всякий немец прочтет, даже и штандартенфюрер. Тем не менее оба неофашиста получили по пятерочке, только не от учителя, а от народного судьи с такими же заседателями. В результате одного так там, на зоне, и схоронили, а другой в настоящее время преподает математику в Сорбонне. Хрен бы он эту Сорбонну увидел, если бы не бдительность Альберта.

Другим замечательным подвигом товарища Шмурло на страже безопасности державы была работа с письмами, которые приходили доморощенным правозащитникам из-за бугра. Именно лейтенант Альберт Шмурло придумал, перлюстрируя такие письма, сажать в конверты клопов и тараканов. Это должно было оказать на адресата самое угнетающее действие. Лубянское начальство восхитилось, вызвало наверх, повысило в чине и поцеловало, не снимая очков.

И работать бы Альберту в столице, когда бы не досадный случай. Шмурло был необыкновенно хорош собой, даже несмотря на приятную полноту. Из-за красоты его отправляли в общественные туалеты соблазнять иностранных дипломатов с целью дальнейшего шантажа, причем фотокамера была вмонтирована вы и не догадаетесь где. Несколько раз все обошлось хорошо, пока Шмурло не напоролся на одного, казалось, вполне перспективного военного атташе из негритянской страны. Но это оказался не военный атташе, а водитель троллейбуса „Б" Александр Матангович Кукушкин, жертва фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года. Он был черный, как головешка, и одет во все иностранное: папа-Матанга иногда подкидывал кое-что бывшей русской красавице и своему отпрыску. Кукушкин зверски избил Шмурла (несмотря на физподготовку), сдал в милицию и обозвал последними словами. Кукушкина кисло похвалили, а Шмурла пришлось перевести на периферию, потому что проклятый водила орал на всю Красную площадь и собрал большое скопление народа, в том числе настоящих иностранцев с кинокамерами.

Анжела Титовна любила Степана Дерябу за неутомимость, а полковника Шмурло — за изобретательность, но так и не смогла окончательно разобраться в своих чувствах, отчего и расточала свои ласки обоим служивым одновременно. При этом Деряба неудержимо краснел, а Шмурло становился еще циничнее, именуя отсутствующего мужа „Востриком“ и „Мырдиком“. Капитан был холост, полковник же раз и навсегда заявил своей жене после робкого замечания: „Если Родина прикажет — вот тут, при тебе же буду. Знала же, что выходишь замуж за бойца невидимого фронта. Про супругу товарища Рихарда Зорге читала? То-то же!“

Со смертью мужа Анжела Титовна потеряла в глазах напарников всякую привлекательность. „На кой ты нам теперь, лахудра?" — думали оба, а холостому Дерябе было вдвойне худо. Ведь не отстанет теперь, связи покойного папы-директора подключит, и конец. Но и в джунглях Анголы, и в знойных ущельях Кандагара опасность только обостряла тактический гений капитана.

— Слышь, полкан, — обратился он после похорон к Альберту Шмурло. — А в гробе-то вовсе и не Мырдик лежит!

— А кто? — резонно удивился полковник.

— Дед Пихто! — уверенно отвечал капитан. — Ты на лапы его глядел? У этого жмура такие лапы, словно он всю жизнь в колхозе „Сорок лет без урожая" механизатором пропахал!

...Виктор Панкратович Востромырдин разлепил глаза и сказал:

— Така барата сентукай?

— Люди Макухха гортоп бан Листоран убока! — ответили ему.

„Как они смеют разговаривать со мной в таком тоне?! — закипел возмущенный разум Виктора Панкратовича, но быстро охолонул: „Да что же я сам такие безответственные слова произношу? Ведь эдак и на пленуме ляпнешь „сентукай" какой-нибудь — тогда пиши пропало..."

И тут мало-помалу до него дошел смысл как вопроса, так и ответа:

— Куда я попал?

— Король Листорана в своей столице Макуххе!

Востромырдин приподнялся на локте и обозрел помещение. По сравнению с этим помещением Георгиевский зал в Кремле выглядел бы не лучше сельского клуба. Далеко вверх уходили стены из темно-зеленого гранита, пронизанного золотыми и серебряными прожилками. Вверху над куполом тихо мерцал опалесцирующий шар-светильник. Колонны из черного мрамора были испещрены загадочными знаками и рисунками, причем рисунки несли самое сомнительное содержание. Тут и там по стенам и колоннам вспыхивали драгоценные камни в особо крупных размерах.

Одна из стен была вся завешана разнообразным холодным оружием. Здесь были и мечи всех видов и размеров, и страшные кривые кинжалы, и разукрашенные щиты, и даже нечто вроде хоккейных клюшек с медными лезвиями вместо загребающей части. В стене напротив помещался огромный аквариум с круглым стеклом, за которым в фиолетовой жидкости, искусно подсвеченной снизу, плавала большая рыба вроде щуки, но пестрая и почему-то с ножом в зубах. Точно такая же рыба, только намного побольше и каменная, стояла на хвосте в глубине зала, словно бы охраняя от посторонних посягательств находящийся у ее подножия трон из черного дерева, весьма неудобный на вид.

Сам Виктор Панкратович возлежал среди соболей и чернобурок на высоком ложе. Его нагое тело было заботливо укрыто холодной и колючей парчой. Над изголовьем склонился ласковый-ласковый старец. Половина бороды у него была выкрашена в зеленый цвет, и Востромырдин почему-то вспомнил слух о том, что всеми панками Москвы руководит какая-то старуха девяноста с лишним лет.

— Твое Величество, народ Листорана рад приветствовать своего законного владыку! — произнес по-нерусски старик, но Востромырдин опять, к своему ужасу, все понял.

— Да вы знаете, с кем имеете дело? — возмутился Виктор Панкратович, словно королевского звания ему было мало. — Да я вас тут всех... — его язык и губы складывались сами собой совершенно невероятным образом, издавая звуки, абсолютно чуждые русскому слуху.

Старец продолжал улыбаться.

— Не изволь гневаться, король, — сказал он. — Ты растерян, это ясно, но все будет хорошо. Ты вернулся домой.

Виктор Панкратович решил резко поставить старца на место и хотел потребовать называть его как положено, на „вы“ — но язык не повернулся, видно, не было такой вежливой формы обращения у здешних жителей. В гневе Востромырдин произнес исконную простонародную формулировку из трех частей, и, о чудо, они прозвучали без всякого искажения. Тотчас светильник под куполом померк, пламя факелов заметалось, а со стены с лязгом сорвались несколько мечей и щитов. Старец в испуге замахал руками:

— Не употребляй этих слов всуе! Будь осторожен, о повелитель! Это Митирогнозия Магика — искусство, незнакомое даже нашим древним мудрецам. Пощади свой народ, пощади нашу землю — ведь это и твоя земля!

„И правда, — подумал Востромырдин. — Смотри-ка ты — матюкнешься не по делу, и весь комплекс обрушиться может. Да что же это за старец такой — тыкает, как будто из секретариата ЦК! А, понял! Меня тайно перебросили в слаборазвитую страну, которая решила пойти по некапиталистическому пути развития. Это, наверное, Бразилия".

Почему Бразилия, он и сам не знал, но крепко уважал футболиста Пеле.

— Это у вас что — Бразилия? — спросил он на всякий случай.

— Что ты, государь! Верзилия далеко, за Страстным морем, тамошний народ ходит на одной ноге и добывает птичий жемчуг. Их и за людей-то не считают. Нет, господин мой, ты по праву владеешь благородной землей Листорана, которая искони не знала власти чужеземных владык, никому не платила ни даней, ни податей, а, напротив, сама стяжала в боях и походах несметные сокровища. Пределы наши обширны: от Дикого океана до самых Толкучих гор, а на юге нас от степей отделяют Рыхлые Воды. И вот уже тридцать лет злонравные кирибеи-кочевники не смеют тревожить наши рубежи. Да и западных соседей, тот же Аронакс, мы утихомирили.

— Я так понимаю, Листоран — государство третьего мира? — решил разведать геополитическую обстановку Востромырдин.

— Разве есть еще Миры, кроме того, откуда мы тебя вернули? Нет, есть Мир и есть Замирье, а из всех земель Замирья важнейшей является покорный твоему слову Листоран.

„Ох и дикий народ! — подумал Виктор Панкратович. — До чего их колониальная экспансия США довела! Но наши тоже хороши: не предупредив, безо всяких... Хотя, может быть, так и задумано. Международному отделу виднее. “

— Немедленно свяжи меня с советским посольством, — потребовал Востромырдин.

— Советским? Ты хотел сказать „Савейским", господин? Так Савею уже давным-давно захватили баратины, и она стонет под их ярмом. Но что нам до Савеи? Между нами и договора-то доброго не было, да и сама Савея — за день объедешь, у иного барона земли больше...

„Да, неплохо западная пропаганда тут поработала, — размышлял Востромырдин. — Надо же — мировую державу какие-то буратины позорные захватили?"

— А России тоже, может, скажешь, нету? — ехидно поинтересовался он.

— Россия-то есть, господин, только я уже тебе говорил: Россия в Мире, а Листоран в Замирье...

— Хватит морочить голову! — вскричал Востромырдин. — Кто ты такой?

— Генеральный канцлер Листорана Калидор, восьмой этого имени в роду Калидоров Экзантийских к твоим услугам, повелитель! Наш род служит листоранским королям на протяжении уже трехсот лет! — приосанился старец.

„Генеральный!" — только и понял бедный Востромырдин.

— Товарищ генеральный, — пролепетал он. — Я не знал... Меня не информировали... Ввели в заблуждение.. .Я прошу прощения за необдуманные слова...

— Какой я тебе товарищ? — удивился старец, и Виктор Панкратович похолодел. — Я твой верный подданный, а никакой не товарищ. У королей не бывает товарищей.

И в доказательство своих слов опустился на колени, целуя руку первого секретаря Краснодольского крайкома. Но Востромырдин в страхе вырвал руку и стал хлопать себя по груди, ища партбилет. Грудь была совершенно голая.

— А, государь, ты хватился своего талисмана! — сообразил старец. — Он в целости и сохранности. Сейчас тебе принесут одежду, а талисман зашит в камзол из баратинского бархата. О, мы знаем обычаи Мира!

И действительно, по невидимому знаку пригожие и скупо одетые девицы принесли целый ворох самых разнообразных незнакомых одеяний.

— Вставай, государь, они облекут тебя в королевский наряд! — подбадривал старец.

Виктор Панкратович сперва застесняйся наготы, но потом припомнил-таки одну закрытую баньку у тюменского коллеги (был, был грех! Кто без греха живет!) и насмелился. Девицы быстро и ловко натянули на могучие ляжки короля-коммуниста подштанники из нежнейшего розового полотна, надели такую же рубаху с открытым воротом, обещанный камзол отличного черного бархата (партбилет и вправду был зашит, как положено, слева), широкие шелковые шаровары, расшитые разноцветным бисером, намотали на ноги шелковые портянки и обули своего повелителя в высокие кожаные сапоги со шпорами. Сама Анжела Титовна удавилась бы из-за таких сапогов, и не она одна. Потом девицы усадили Виктора Панкратовича на мягкий пуф и стали приводить в порядок прическу. Внезапно одна из красавиц пронзительно взвизгнула, словно обожглась.

Прибежавший на визг канцлер поглядел на королевскую макушку и понял, в чем дело. Дело в том, что Виктор Панкратович начал лысеть резко и внезапно, и поэтому, не привыкши к лысине, стеснялся ее. Приставленный к нему парикмахер посоветовал отращивать оставшиеся в живых волосы подлиннее и с их помощью скрывать лысину, закрепляя большой заколкой. Заколки Виктор Панкратович тоже стеснялся, и, впервые выступая в таком виде по телевидению, строго предупредил руководство краевой студии, чтобы операторы эту заколку ни в котором разе во внимание своих объективов не брали. Но это же все равно, что не думать про белого медведя! Проклятая заколка то и дело блестела в самых неподходящих местах доклада. Операторы же знали, что их не выгонят (других-то нет!) и хамски отговаривались: если, мол, кому не нравится, пусть выбирают нового секретаря, без заколки. Вот каким распущенным народом приходилось руководить!

— В Замирье не знают железа, — пояснил генеральный канцлер. — В Замирье не любят железа. Любого, кто принесет из Мира железный предмет, ждет казнь. Разумеется, на листоранских королей сей закон не распространяется, но все же, государь, выкинь ЭТО из головы!

Востромырдин, даром что король, подчинился. Канцлер шарахнулся от протянутой заколки, как молодой:

— Государь, брось ЭТО на пол!

Востромырдин снова послушался. Канцлер Калидор Экзантийский хлопнул в ладони, и в зал вошли четверо громил с носилками. „Вот это исполнительская дисциплина!" — восхитился Виктор Панкратович. Один из громил бронзовыми щипцами осторожно поднял нестерпимую заколку и положил на носилки, после чего четверо силачей еле-еле их подняли и, кряхтя да ругаясь, потащили прочь. Правда, от местных выражений никаких разрушений не наблюдалось.

— Так вот почему нашу повозку еле сдвинули с места восемь лошадей! — объяснил канцлер — как видно, сам себе, потому что Виктор Панкратович не понял, о чем речь.

— Впрочем, об этом никто не узнает, — продолжал канцлер. — В Листоране умеют хранить государственные тайны. Стражникам урежут языки и отправят на галеры, а служанку придется продать в гарем какого-нибудь степного князя. Согласись, государь, убивать их — непозволительное расточительство. Нынче каждый человек дорог: на невольничьем рынке в Карбонаре за мужчину дают семьдесят мигриков, а за красивую девушку целых девяносто два!

— Не ценим мы людей, — вздохнул Востромырдин, да вдруг опомнился:

— Эй, у вас что — рабовладельческий строй? Так дело не пойдет! У нас этого не положено! Если надо пресечь утечку информации — пресекайте, но все должно быть в рамках!

— Значит, триста семьдесят два мигрика дихотому под хвост? — с тоской сказал канцлер. — И вовсе мы не рабовладельцы, о король, зря обижаешь. Нет уж, мы ученые, знаем, что от раба толку мало. Рабство нынче только у диких народов, да еще степняков, вот мы им, дуракам, и продаем, кого не надо, а сами не держим — ни-ни!

— Ладно, действуй по обстоятельствам, — сказал Виктор Панкратович, а сам подумал: „Верно, нечего грубо вмешиваться в местные обычаи, не разобравшись... Да они что, всерьез меня собираются королем назначить? Без постановления?"

Мысль его лихорадочно заметалась в голове в поисках подходящих слов. Надо же и вести себя, и говорить по-королевски, если хочешь вовлечь эту отсталую страну в социалистический лагерь! Тщетно пытался он возродить в немалой памяти своей страницы соответствующих исторических романов, но вспоминалось только школьное: „Хорошо тебе, детинушка, что ответ держал ты по совести... Я велю палача одеть-нарядить... Я велю топор наточить-на-вострить.." да еще фраза, из популярного фильма про разведчиков — „Вы болван, Штюбинг!"

— Хорошо тебе, детинушка, — неожиданно сказал он вслух.

Канцлер вздрогнул, словно бы зная, что там дальше произошло с купцом Калашниковым.

— Тебе-то хорошо, — продолжал меж тем первый секретарь. — Ты у себя дома. А у меня, между прочим, кроме партийной организации, еще и семья есть. Жена, сын в Москве учится в международных отношениях...

— Государь, разве тебе нс ведомо, что листоранские короли не обзаводятся семьями? Престол Под Рыбой С Ножом В Зубах не передается по наследству. Впрочем, если желаешь, мы можем, конечно, доставить их сюда, но твои предшественники обычно отказывались...

„Отдохнуть хоть без Анжелки и лоботряса, — подумал Виктор Панкратович. — А потом видно будет."

— Потом видно будет! — объявил он.

Калидор облегченно вздохнул: вероятно, подобное решение было ему не в новость.

— А вот как я объясню свое отсутствие на работе? — хитро прищурился Виктор Панкратович. Сейчас окаянный канцлер наконец расколется и скажет прямо, по-русски: „Потерпи, Витя, это задание партии.“

Но канцлер сказал совсем другое:

— А зачем покойнику на работе присутствовать? Для Мира ты мертв, государь. Обратной дороги нет.

Востромырдин охнул и повалился на пол, где еще недавно лежала знаменитая на весь Краснодольский край заколка.

В Мире, между тем, происходили всяческие события.

Во-первых, из Москвы примчалась новая комиссия: нынешний Генеральный самолично прочитал рапорт Шмурла, потому что вспомнил эту фамилию в связи с диссидентскими тараканами и воспринял сигнал со всей присущей ему серьезностью. Во-вторых, заседание Политбюро насчет кандидатуры первого секретаря Краснодольского крайкома продолжалось непрерывно трое суток! Особенную твердость при этом высказал Мустафа Тарасович Раньше; все остальные время от времени падали в обморок и попадали в реанимацию по старости. В конце концов постановили решить вопрос путем перестрелки личных охранников, и еще с полдня в коридорах ЦК гремели выстрелы, а мелкая сошка с ужасом отсиживалась в кабинетах и туалетах, но и там, случалось, настигала ее нечаянная пуля, так что все ковры и дорожки пришлось сменить и отправить в общежитие для вождей развивающихся стран. Но вот последний из оставшихся в живых телохранитель (а принадлежал он как раз Мустафе Тарасовичу) на карачках вполз в зал заседаний и скончался у ног своего повелителя, так что товарищ Раньше победил в честной борьбе и утвердил своего ставленника.

А комиссия в Краснодольске выкопала мнимого Виктора Панкратовича прямо из могилы, и врачи подтвердили, что у настоящего Востромырдина должен быть шрам от аппендицита и след татуировки „Витя + Наташа“. Был проведен и следственный эксперимент, в ходе которого два крепких чекиста восемь раз вытаскивали полковника Шмурло (он был как раз востромырдинской комплекции) из окна квартиры Виктора Панкратовича и уронили его всего один раз из восьми.

Немедленно в народе народился слух, что Востромырдина подвергли принудительному оживлению путем японского иглоукалывания, чтобы строго спросить, куда подевались полторы тонны платины в дисках, а Виктор Панкратович несколько раз успешно убегал от своих мучителей, и теперь скрывается на далекой таежной заимке под личиной знатного охотника Морковкина. Самое удивительное, что слухам этим отчасти поверила даже комиссия, и был отправлен военный вертолет, чтобы ракетным залпом уничтожить подозрительную заимку, но назад машина не вернулась. Экипаж вертолета был заочно награжден званиями Героев, а живой и невредимый охотник Морковкин — орденом Дружбы Народов за меткую стрельбу влет.

Полковнику Шмурло, в его вящему ужасу, приказали денно и нощно следить за Анжелой Титовной, которая так умело прикидывалась вдовой, что чуть было не ввела органы в преступное заблуждение. Шмурло почувствовал, что один не потянет, и выпросил себе на подмогу капитана Дерябу. Предполагалось, что Виктор Панкратович инсценировал самоубийство, чтобы убежать за границу, а то и прямо в Израиль: ведь национальность у детдомовских определяли на глазок. Анжела же Титовка в силу своих широких материальных запросов, несомненно, подначивала мужа, и теперь он должен выйти с ней на связь.

Но самой Анжеле Титовне до срока ни о чем не говорили, чтобы не спугнуть. „Неудобно ведь, мальчики, что вы сутками у меня торчите!" — говорила мадам Востромырдина побратимам. Побратимы же потребовали у начальства дополнительных денежных средств или два ящика коньяка натурой с целью замаскировать слежку под обычную оргию.

Оргия в самом своем разгаре была неожиданно прервана несчастным случаем в системе водоснабжения и канализации крайкомовского дома: прямо в квартире Востромырдиных взял и лопнул стояк. Тут уж какая оргия, какие афинские ночи.

— И чего ты, полкан, суетишься? — недоумевал Степан Деряба. — Я вот под Джелалабадом трое суток в подземном арыке, кяриз называется, в засаде просидел, и то ничего.

— Я не могу в антисанитарных условиях, — сухо сказал полковник Шмурло, натыкал номер на кнопочном телефоне и потребовал немедленно прислать лучших специалистов на ликвидацию прорыва.

— Мальчики, мальчики, сделайте что-нибудь! — надрывалась Анжела Титовна. По мужу, небось, так не убивалась.

— А ты молчи! — велел Деряба и добавил с плохими словами: — Тоже мне, веселая вдова...

Лучшими специалистами по стоякам, радиаторам и вентилям в Краснодольске считались слесаря-сантехники Сережа Рыло и Саня Гидролизный. На обоих у Шмурла собралось полно материала, так как слесаря были непростые, с высшим образованием, и делом этим занимались исключительно в знак своей социальной невостребованное™ при тоталитарном режиме. Пролетариям было совершенно ни к чему знать подробности личной жизни начальства, поэтому Анжеле Титовне приказали сидеть и не вылазить, когда они заявятся.

Действительно, и часу нс прошло, как на лестничной площадке зазвенели ангельские гласы: толи Иоганн Себастьян Бах, толи Карл Штокхаузен, кантата „Пение отроков" для пяти магнитофонов. Видно, Рылу и Гидролизного выдернули среди ночи из какого-то веселого застолья, Шмурло метнулся в коридор и установил в ванной подслушивающие устройства (а то эти черти покусятся, по своему обыкновению, на востромырдинский одеколон „Тед Лапидус", который полковнику и самому пригодится), и только после этого отворил дверь.

Безмерно хмельные водопроводчики были в строгих темно-серых бельгийских костюмах, в белых сорочках и при галстуках. Просторные адидасовские сумки были набиты битком.

Шмурло в своей скромной южнокорейской трикушке вдруг почувствовал себя бедным родственником, и для вящего самоутверждения ткнул Гидролизному под нос служебное удостоверение.

— Аз же сотворю вы ловцы человеков, — прочитал Гидролизный и неопределенно хмыкнул. Полковник испуганно заглянул в документ: неужто и вправду там такое написано?

— Каковы масштабы аварии? — мягко поинтересовался Рыло.

— Хреначит, как из „града“, — пояснил обстановку капитан Деряба. — Давайте, воины, в темпе.

Шмурло тем временем быстро изготовил пару подписок о неразглашении и предложил их слесарям. Сережа и Саня расписались, но с большим трудом. Деряба шманал сумки и удивленно присвистывал, разглядывая незнакомые роскошные никелированные инструменты.

Расписавшись и передохнув („Давай-давай, на том свете отдохнем!" — торопил Деряба), слесаря сняли свои прекрасные костюмы, рубашки и галстуки, аккуратно повесив все это хозяйство на складные плечики, убрали костюмы в стенной шкаф и только после этого облачились в ярко-оранжевые нейлоновые комбинезоны и высокие ботинки. Мало того: пьяные негодяи нацепили на свои затуманенные головы защитные каски с фонариками и проверили, как работают прикрепленные на рукавах „уоки-токи".

Полковник потряс тоже не больно-то свежей головой:

— Вы чего, на пик Коммунизма собрались?

— Не станете же вы отрицать, что здесь тоже своего рода пик Коммунизма? — спросил Рыло, застегивая последнюю кнопку.

Шмурло обвел взглядом обстановку и в душе согласился.

— Только чтобы это свое... в комнаты не совали! — предупредил он Сережу, поглядел на него и подумал: „Рыло и есть".

Гидролизный демонстративно потянул носом и определил:

— Финский черничный ликер и горилка с перцем.

Посоветовав не забываться, полковник с капитаном вернулись в зало и стали подкрепляться именно этими жидкостями, предоставив слесарей их судьбе. Но ненадолго: передатчик у полковника вскорости заработал, отреагировав на одно из ключевых слов:

— А я настаиваю, уважаемый Александр Ипполитович, что менять следует всю систему!

— Полноте, друг мой, вполне можно ограничиться только вот этим коленом. Воистину, Сергей Теодорович, вы максималист буквально во всем!

Несколько минут слесари молчали и только лязгали своими диковинными приспособлениями. Потом Рыло поинтересовался у Гидролизного какими-то пролегоменами и долго язвил, придравшись к пустячной оговорке в ответе Александра Ипполитовича. Гидролизный же в долгу не остался и покрыл напарника крепенькой цитатой из Витгенштейна. Шмурла эта цитатка тоже повергла в глубокое замешательство, так что пришлось выпить еще горилки. Потом разговор слесарей сделался совсем скучным и непонятным, и охранители устоев чуть не закимарили на диванчике.

— Хм, удивительный оптический эффект, Сергей Теодорович! Нет, вы сюда поглядите.

— И в самом деле... Жуткое зрелище — руку словно отсекли... А если вот так попробовать?

— Э, нет, ошибаетесь, так ничего не выйдет. Именно тут и ни на сантиметр в сторону... О, и плечи проходят! Толкуй теперь о четвертом измерении... Не знаю, как Вы, Сергей Теодорович, а я полон решимости идти до конца, каким бы этот конец ни был. Что мы, в сущности, теряем? Мудрый не ищет приключений, но и не отказывается от них...

— Помилуйте, Александр Ипполитович, нельзя же вот так сразу. Я уже не говорю о том, что мы связаны, если хотите, определенными обязательствами...

— Я, право, не узнаю Вас, Сергей Теодорович. Только что Вы утверждали, что следует сменить систему. Так чего ж Вам боле? К тому же воду мы перекрыли, и авария практически устранена... Не будем же мы сами шпаклевать и красить, посягая тем самым на несвойственные нам прерогативы?

— Вы совершенно правы, любезный Александр Ипполитович, и я — не без некоторого, сознаюсь, колебания — охотно последую за Вами... Но каков феномен! Вы думаете, это сделано сознательно?

— Ну не крысы же начертали эти знаки... Кстати, чертовски похоже на древнеирландское огамическое письмо... Ох, мнится мне, что последний литр был явно лишним, а как Вы полагаете, друг мой?

— Где-то да, но оставлять его на потребу Копченому с Манюней было бы, согласитесь, прямым расточительством.

— Да, пожалуй, мы уже вышли из возраста этаких гусарских жестов. И, ради Бога, не употребляйте этого ужасающего актерского „где-то". Где-то, как-то... Вы бы еще сказали „по большому счету". Кстати, не почтить вниманием этот причудливый флакон было бы не меньшим расточительством...

При этих словах полковник с криком: „До дикалона добрались, волки!" сорвался с дивана и побежал в ванную.

Одеколона, точно, не было. Зато не было и никаких слесарей. Профессиональные причиндалы их также исчезли, только сиротливо валялся в углу гаечный ключ — семнадцать на четырнадцать. Отковырянные плитки французского кафеля были сложены аккуратным столбиком, все трубы бесстыдно обнажены, мраморная-ванна кощунственно осквернена промасленной ветошью.

Полковник вылетел из квартиры, помчался вниз и долго терзал за грудки дежурного милиционера, но тот клялся кавказским здоровьем мамы, что пройти-то слесаря прошли по предварительному звонку, да и кто Рылу с Гидролизным не знает, э? А вот назад они не возвращались, и ни о каком сне на посту не может идти речи, потому что минут пять назад он докладывал на центральный пульт...

Взбешенный Шмурло вернулся в квартиру, поднял Дерябу и Анжелу Титовну, которые только-только прикорнули, и обвинил мнимую вдову в сговоре и пособничестве. Анжела Титовна плакала хмельными слезами и уверяла, что у нее уже два года никого нет, кроме самих полковника и капитана.

— Да чего ты, полкан, суетишься? — снова удивился Степан Деряба. — У меня в Лобиту из-под носа сам Жозе Матанга ушел, и то ничего...

— Ничего, ничего... Ты так в капитанах и помрешь, а у меня представление скоро! Ты знаешь, сколько на этих оглоедах статей висит? Гидролизный к тому же подписант...

— Кто?

— Да ты, ать-два, не поймешь все равно. Обожди, они, может, где в квартире затаились...

Квартира была большая, в ней бы и рота диверсантов запросто могла бы замаскироваться. Шмурло и Деряба бесшумно, с пистолетами в руках на цыпочках произвели тщательный осмотр квартиры, причем Деряба в каждую комнату врывался с криком и прыжком, покалечил немало мебели и безделушек. Когда Деряба брал одну из кладовок, оттуда полетело облако моли, доведшее Анжелу Титовну до натуральной истерики. Наконец в рабочем кабинете Виктора Панкратовича на Дерябу кто-то кинулся, но это оказался всего лишь полковник Шмурло, и отделался полковник, на свое счастье, единственно добрым синяком во всю физиономию.

Делать нечего — военные люди вернулись в исходный пункт, то есть в ванную. Ванная тоже была немалая, в ней можно было устраивать разные интересные развлечения.

— Не под ванной же они сидят, — резонно заметил Альберт Шмурло, смазывая черты своего лица противосинячной мазью „Гепарин".

— Это ты, полкан, верно угадал, — сказал Степан Деряба и стал делать шаги то взад, то вперед, то в сторону, словно фотограф в поисках нужного ракурса. — Верно ты, полкан, сказал... Не под ванной... На кой дьявол им под ванной сидеть, когда вот она — широкая дорога!

...Степан Деряба верил в чудеса с детства, прошедшего в деревне Большая Молябуха Верхнеландеховского района. Видывал он и домового, пившего молочко из черепка, и даже хотел его погладить, на что домовой строго заметил: „Балуй, оголец!“. Видывал и то, как бабка Семеновна оборачивается черной свиньей (не надо, бывает, бывает еще на местах!). А однажды углядел и вовсе непонятное дело. Степан-восьмиклассник сидел на пригорке у дороги с воображулистой председательской дочкой и пытался лазить куда не надо, а у колодца возьми и остановись легковой автомобиль „Москвич-401 в девичестве „опель-кадет“. Из опеля и кадета вылез представительный мужчина, лысый и в теле. Мужчина прикрепил к колодезному тросу собственное резиновое ведро, набрал воды, а потом отвинтил пробку бензобака и зафуговал все ведро туда. Да второе, да третье! После чего сел и поехал себе, и в двигателе ничего не стреляло, даже дым из выхлопной трубы не шел. Юный Степан Деряба бросил свои притязания и задумался так крепко, что подруга обиделась и ушла.

Боевая биография Дерябы тоже изобиловала чудесами, поскольку до сих пор его руки, ноги и голова были на месте вопреки совершенно очевидным обстоятельствам. Так мудрено ли, что именно его наметанный непогрешимый глаз сумел обнаружить то, что прежде. открылось лишь умудренным философией взорам исчезнувших слесарей?

Поняв, в чем дело, полковник государственной безопасности Шмурло аж задохнулся от гнева: какая все-таки природа падла! Она ведь награждает своими ценными подарками кого попало! Не смотрит на чины и воинские звания, игнорирует и надзорные функции!

Правда, удивительные слесаря отправились в путь, экипированные надлежащим образом, а полковник Шмурло и капитан Деряба — как были, в тапочках Виктора Панкратовича. На Шмурле хоть тренировочный костюм, а Степан вообще в исподнем солдатском белье и при пистолете.

— Бежим назад! — завопил полковник Шмурло, да и кто бы на его месте не завопил: оба очутились как бы на балконе без перил, вернее, на бетонной плите, выходящей из скалы или чего-то подобного, и находился этот балкон на страшной, едва ли не космической высоте, и открывалась оттуда картина, какую не со всякого самолета увидишь — чуть ли не целая страна с лесами, реками, квадратами полей, дорогами, городами, морями, степями! Не хватало только красных да синих стрелок, обозначавших действия наших либо вражеских войск.

Шмурло обернулся назад и увидел, что никакого прохода нет — сплошной серый гранит. Он схватил Дерябу за руку. Деряба что-то кричал, но из-за свиста ветра слышно было плохо. Наконец Шмурло разобрал:

— Вернуться, полкан, всегда успеем! А вот слесарей надо задержать: я когда командиром заставы был, двоих урок на территории Ирана два километра преследовал, пристрелил и обратно приволок — и то ничего!

Говоря это, Деряба бесстрашно склонялся с площадки и высматривал хищным глазом что-то внизу. Раздался треск и глухой удар: это оторвалась от ремня кобура с пистолетом, пригревшаяся подмышкой у капитана. Удар был такой сильный, что отколол кусок бетонной плиты. Обломок за компанию с табельным оружием полетел вниз, причем кобура давала бетону сто очков вперед. И там же внизу, полковник Шмурло рассмотрел две крохотные оранжевые пушинки.

— „Макар" чуть плечо не сломал! Там, что ли, магнит внизу? — кричал Деряба. — Но слесаря могут, а мы что — лысые? А ну, делай, как я!

И с этими словами прыгнул в бездну.

Нехорошо стало полковнику, но оставаться одному на такой высоте было еще хуже, поэтому он крепко зажмурился и с криком „Ура!“ шагнул вперед.

Но только в полете сообразил, что кричит вовсе не „Ура!“, а какое-то другое, совсем незнакомое слово.

„Хорошо погуляли!"— пришло в голову Виктору Панкратовичу в самый момент пробуждения. — „Только вот где же и с кем? То ли в охотничьем домике в Заозерке? Или у Долгоногова? И кто же это со мной рядом лежит — неужели баба? Того и гляди, тесть-покойник узнает, вот неприятностей будет.

И окончательно проснулся по причине нелепости последнего рассуждения. Хотя именно здесь, в Замирье, оповестить покойника было в принципе возможно.

Тело, лежавшее рядом с листоранским королем, располагало грудью, в которой величина тягалась с упругостью. Виктор Панкратович потерял нить своих и без того хилых рассуждений и залюбовался соседкой по ложу. Красоту ее не портили ни цвет волос, ни тончайшая татуировка на сомкнутых веках. Охваченный эстетическим интересом, Востромырдин взялся за край одеяла и потянул...

— А-а-а! —- в страшном ужасе закричал первый секретарь.

Не было, правда, под одеялом ни чешуйчатого рыбьего хвоста, ни мохноногости с копытами, но все же анатомия жительницы Замирья отличалась от привычной ему весьма существенно. Да, с этими дамами только добром надо, иначе... Видимо, как раз отсюда брали свое начало страшные австралийские и нганасанские мифы о женщинах, которые в процессе любви губили самых сильных и смелых охотников...

Виктор Панкратович бросил быстрый взгляд на собственный телесный низ. Там, по счастью, было все на месте. Он еще раз заорал на всякий случай, чтобы соседка проснулась. Она и проснулась, разинула глаза, все поняла, прикрылась, обхватила голову государя своего, товарища короля, обеими руками и стала ее ласкать и миловать, приговаривая при этом всякие лестные для мужского достоинства слова, да такие убедительные, что Востромырдин даже ненадолго поверил и еще раз бросил взгляд на предмет восхваления. Но все было по-прежнему, как при Анжеле. Наложница не растерялась и сказала такую малоприличную ксиву:

Виктор Панкратович несколько даже утешился, устыдился своего страха и припомнил всякие потешные прибаутки на данный предмет. И тут же пришел ему на ум зеленый гребень вместо лысины. Он велел снова принести зеркало, и наложница тут же добыла таковое из-под подушки.

Виктор Панкратович с удовольствием отметил, что вчерашний загул не оставил на лице никаких следов. Гребень стал еще гуще и кучерявее. Но что-то все же было не так. Да, что-то не так. Он еще вчера это заметил, но хмель не позволил сообразить. Что-то не так с лицом. Это не его лицо. Точнее, не то лицо, которое он привык видеть в зеркале. В чем же дело? А вот в чем. Это лицо с предвыборного плаката. Лицо с фотографии. Зеркала здесь не дают зеркального отображения, а показывают прямо все как есть.

Только сейчас, впервые за сутки, Виктор Панкратович Востромырдин осознал весь ужас своего положения и ситуации в целом. Он здесь один, он здесь настолько одинок, что последний зэк в штрафном изоляторе старинной краснодольской следственной тюрьмы счастливей его. И все же нет полной уверенности, что это не проверка на лояльность. Говорят, в ЦК иногда устраивают подобные проверки, чтобы возвысить человека или уж погубить его до конца.

— Повелитель позволит мне еще раз превратить ящерку в дракона? — промурлыкала наложница.

— Нет! — решительно сказал Виктор Панкратович и велел подать умыться, одеться и прочее. „Вот так, потверже с ними надо, — подумал он. — Не спрашивать же, где тут у них умывальник. Может, и умывальника никакого нет..."

Умывальника и не было. Вместо умывальника- четверо дюжих слуг в пестрых балахонах унесли его на руках к бассейну, наполненному дымящейся жидкостью. Жидкость была бордового цвета. „Это конец, растворят", — решил Востромырдин и стал вырываться, в результате чего все-таки вырвался и полетел в бассейн. Но там был не кипяток и не кислота. Странная жидкость, прохладная и покалывающая, даже не приняла его целиком, а удержала на поверхности. Утонуть в здешнем бассейне нельзя было и по самому пьяному делу. Разве что мордой вниз. Тут Виктор Панкратович со всей возможной объективностью понял, что спятил. И сидел он вчера не за шикарным банкетным столом, обнимаючи графьев и князьев, а в компании товарищей по несчастью хлобыстал искусно утаенный от санитаров клей БФ в туалете психиатрического дома на улице имени атомного академика Курчатова. То, что он видит, это одно, а на самом деле все совсем не так.

„Нужно нарушить дисциплину, — решил он. — Сотворить что-нибудь такое, чтобы санитары меня побили, связали и поставили укол. Тогда, возможно, я приду в себя."

Как задумал, так и сделал: не успели слуги-санитары по знаку монаршей длани вытащить короля из бассейна, как Гортоп Тридцать Девятый изо всех сил (а силы были, и сноровка детдомовская припомнилась) треснул одного в пестром балахоне промежду глаз. Тот повалился кулем. Трое оставшихся сами пали в ноги Виктору Панкратовичу.

— Пощади, повелитель! Твой раб оказался неловок, он будет наказан!

Тем временем девицы начали вытирать короля махровыми полотенцами. Он вырвался, побежал в угол, где стояла огромная и очень дорогая на вид ваза, с трудом приподнял ее и грохнул об стенку.

— Я всегда говорил, что у короля отменный вкус, — послышался голос канцлера Калидора. — Какая дикость — поставить вазу эпохи Бам в умывальной! Сколько раз я на это указывал, так нет, надо обязательно государя огорчить...

Осколки вазы исчезли в мгновение ока.

„Тебе, что ли, врезать?" — подумал король, обмотался в простыню и подошел к Калидору. Но перед ним все-таки был старик. „Еще профессор какой-нибудь, светило, Анжела из Москвы выписала... А мне прописан щадящий режим... И это не ваза была, а бутыль с хлоркой...“

Неожиданно для себя Виктор Панкратович положил руку на плечо старика.

— Тяжко мне, Калидорыч, — сказал он, — Не могу я так больше, сейчас на стенки начну кидаться.

— Все верно, — согласился канцлер. — Владыке Листорана и положено с утра пораньше выместить дурное настроение на никчемных людях и предметах, чтобы перейти к делам без гнева и пристрастия. Ведал бы ты, что твой предшественник попервости вытворял! — и залился счастливым смехом.

Виктор Панкратович не стал выяснять подробностей — наверняка постыдных, — и велел покормить себя. Заодно и опохмелиться бы неплохо...

Тут Калидор со всей решительностью заявил, что здесь, конечно, знают про обычай обитателей Мира якобы „лечиться" по утрам, но совершенно его не приемлют и считают главной причиной отсталости Мира по сравнению с Замирьем.

— Оно и так, — неожиданно легко согласился Виктор Панкратович, тем более что и потребности особой не было: здешнее спиртное, казалось, не оставляло ни малейших последствий в голове и желудке.

Короля споро нарядили в нежнейшие шелковые одежды, и он впервые подумал о галстуке с отвращением...

Местная обслуга, должно быть, хорошенько запомнила, какие блюда повелитель поглощал с удовольствием, а какие с негодованием отвергал, поэтому прыгающей икры птицы Шарах не было и в помине. Подавали крепкий синий бульон с плававшими в нем аппетитными мясными ягодами, седло летучей мыши под серебристым соусом и пирожные, в которых что-то жужжало. „Устрица тоже вот пищит", — вспомнил Виктор Панкратович. В продолжение всего завтрака старый канцлер стоял за правым плечом, давал рекомендации, делал весьма тактичные замечания и подбадривал королевский аппетит. Даже озвученные пирожные были отменно хороши, их начинка продолжала жужжать и в желудке, чем немало, по словам канцлера, способствовала пищеварению. Запито все это было кисленьким компотом из корешков.

Устройству здешних отхожих мест король также изрядно подивился: таким оно было простым, остроумным и гигиеничным, но описывать его здесь не стоит, потому что какой-нибудь хитрый японец может прочитать, запатентовать и внедрить, а мы с вами, как всегда, останемся на бобах.

„Ишь ты, и бумаги не надо!" — восхитился Виктор Панкратович еще раз, покидая заведение.

На выходе его почтительно дожидался канцлер, не замедливший сказать такую ксиву:

Ксива неожиданно привела короля в игривое настроение и он подумал, что неплохо бы вернуться в койку перекинуться там с давешней невольницей парой добрых слов...

Но канцлер придал своему лицу выражение государственной важности и молвил:

— Настал час, повелитель, посвятить тебя в главные тайны Замирья. Нам следует подняться в Башню Лесного Озера.

С этими словами почтенный муж вытащил из кафтана мелок и непосредственно на узорной стене провел несколько линий, образовавших прямоугольник. Потом толкнул прямоугольник рукой, и часть стены, обозначенная мелом, подалась внутрь, образуя дверь. За дверью было темно. <

— Прости, государь, но мне придется следовать впереди, — сказал канцлер и шагнул в проход. После некоторого колебания Виктор Панкратович двинулся за ним.

— Осторожнее, государь!

В руках Калидора синим огнем загорелся кристалл и осветил уходящие далеко-далеко вниз ступени.

— Ты же говорил — подняться? — только и мог произнести Востромырдин.

— Так мы и поднимемся! — убедил канцлер, и они начали спуск. Лестница была довольно узкой. Справа ступени обрывались в бездонную тьму, не огражденную никакими перилами.

— Порядочки у вас, черти нерусские! — пожаловался Виктор Панкратович. В ответ канцлер посоветовал держаться за стенку, что показалось Востромырдину довольно дерзким. Но вслух он ничего не сказал, словно боясь нарушить царившую здесь тишину. Только время от времени раздавался громкий шлепающий звук, как будто гигантская капля срывалась с огромной сосульки и падала в неохватную лужу. И с каждым шагом тьма становилась все глубже, а воздух все плотнее.

— Далеко еще? — спросил наконец Виктор Панкратович. Канцлер ответил, но король ничего не понял, потому что мера была незнакомая и непонятно к чему относилась — то ли ко времени, то ли к пространству. Востромырдин покорно следовал за тощей фигуркой и действительно придерживался на всякий случай за стену.

„Посадят в подвал на цепь, как Жилина и Костылина, — думал король, — и потребуют от советского правительства выкуп или прекратить помощь слаборазвитым странам. А все из-за меня! Нажрался, дурак, седуксену на ночь, не спалось, видите ли! Нет чтобы пробежку во дворе сделать! Как же они меня вытащили? Куда мильтон смотрел?

В этот момент что-то скользкое мазнуло Востромырдина по лицу. Он взвизгнул и сам же подивился, откуда в таком большом и сильном теле взялся столь позорный звук.

— Государь, это хлюпики летают, они безвредные, — -успокоил канцлер. — Вот когда у них брачный сезон будет, тогда держись, а сейчас ничего.

— А они большие, эти хлюпики? — поинтересовался Виктор Панкратович, чтобы сказать хоть что-нибудь и тем смягчить позор недавнего визга.

— Кому как, — загадочно ответил канцлер.

Спуск был бесконечным, и в зыбком синем свете Виктору Панкратовичу удалось разглядеть и хлюпика (он был такой противный, что даже говорить не хочется), и слабо светящуюся красным, словно бы тлеющую паутину странной и непривычной конфигурации, и даже Каменного Внука, о котором канцлер затеял рассказывать длинную и неинтересную для Востромырдина легенду. „Первым делом оборудую лифт, — подумал первый секретарь и словно бы забыл про Жилина и Костылина. — Пусть эти санитары лебедку крутят, нечего им прохлаждаться..."

—...а как скушал, так тут же и окаменел! — закончил Калидор свое повествование про Каменного Внука. — Теперь же, государь, соблаговоли делать, как я!

Неожиданно справа возникла стена, а между стенами на высоте чуть больше человеческого роста был вмурован круглый металлический стержень наподобие турника. Канцлер прицепил светящийся кристалл на грудь, крепко ухватился за стержень обеими руками, подтянулся, сделал кувырок, обнажив белые тощие ноги и пропал.

— Смелей, государь, смелей! — раздался ниоткуда его голос. — Только глаза закрой, а то ослепнешь...

Кувыркался Виктор Панкратович в последний раз, пожалуй, в солдатах. Но так неловко было оставаться во тьме, что он без всяких возражений нашарил трубу, зажмурился, крякнул, тоже подтянулся, превозмогая вес, и кое-как совершил кувырок.

Ничего вроде бы не изменилось, и Калидор с кристаллом снова шел впереди, только лестница пошла наверх, а пропасть оказалась с левой стороны. И, главное дело, Виктор Панкратович почувствовал в этих переменах некую логику.

Подниматься было не в пример тяжелее. „Уж тут-то могли бы насчет лифта распорядиться, — серчал Востромырдин. — Ладно хоть твари эти не летают, и вообще поуютней..."

А вскоре стало и вовсе хорошо. Виктор Панкратович, ведомый Калидором, оказался в круглой просторной башне. Сверху лился ровный неяркий свет. Король задрал голову. Башня высоко венчалась куполом из прозрачного материала, а над куполом, словно сквозь зеленый светофильтр, сияло солнце, нормальное солнце, а никакая не Макухха.

— Вот она, Башня Лесного Озера! — торжественно произнес канцлер. — Мы на самой границе твоего Мира, государь. Только не думай, что отсюда можно вернуться. От Мира нас отделяют несокрушимый листоранский хрусталь и толща воды. Впрочем, тебе все объяснят гораздо лучше моего...

Востромырдин огляделся. Стены башни были выложены из новенького или же свеже отшлифованного оранжевого кирпича. По кирпичам ползли вверх, по направлению к куполу, небольшие плоские золотистые жучки. Двигались жучки равномерно и даже образовывали при этом некий геометрический узор.

А посреди башни на каменном постаменте возвышалось изображение все той же щуковидной рыбы с ножом в зубах. Каждая чешуйка рыбы представляла собой бриллиант, соответствующим образом ограненный, глаза же были сделаны из большущих изумрудов. Жабры из чистого серебра, на всех зубах золотые коронки. Только нож подкачал. Размером он, правда, был с хороший меч, а рукоятка простая, блатная, набранная из разноцветной пластмассы.

— Сейчас, государь, — приговаривал канцлер, совершая какие-то непонятные приготовления. — Сейчас тебе возьмут и откроются сокровенные тайны. Вот только распишись здесь, они и откроются...

И протянул Виктору Панкратовичу свиток пергамента. Буквы на пергаменте походили скорее на знаки препинания и были разбросаны в беспорядке, но Востромырдин, к своему удивлению, сразу понял, что это стандартная расписка о неразглашении. Поэтому он без разговоров принял от Калидора черную палочку и украсил свиток своим автографом. Канцлер удовлетворенно крякнул, положил пергамент в стенную нишу и вынул из той же ниши два свертка ярко-красного шелка. Шелк он раскатал по полу, расположив полосы материи в виде буквы „Т“. Потом вытащил из кармана горсть не то бобов, не то орехов и рассыпал их на шелке.

Тотчас же из-под купола донеслось хлопанье крыльев, и громадная — Виктор Панкратович даже метнулся в сторону — птица вроде пеликана или баклана грянула вниз. „Цып-цып-цып!“ — соблазнял птицу канцлер своими бобами. Птица послушно поклевала, после чего у нее из перьев пошел бурый удушливый дым. Дым плотно окутал птицу, а когда развеялся, вместо баклана-пеликана оказался человек, и на вид он годился в деды даже старенькому Калидору. Длинный черный балахон патриарха украшали крошечные золотые черепа и косточки. Сплошь зеленая борода достигала колен. А лицо было мудрое и доброе — точь-в-точь как на портретах в крайкоме. Виктор Панкратович сразу же проникся доверием к бывшему пеликану или баклану, но выразил удивление, что столь почтенного человека держат на такой верхотуре и в перьях.

— А как иначе, государь? — возразил Калидор Экзантийский. — Разве в Мире не стерегут людей, владеющих важнейшими государственными тайнами? Даже если случится невероятное и в Башню Лесного Озера ворвутся враги, им достанется только безмозглая птица Шарах, причем самец, не могущий даже метать драгоценную икру... С тобой же поделится своими знаниями слава и гордость листоранской магии Эндустан Умудрившийся!

Эндустан Умудрившийся почтительно, но с достоинством поклонился королю, потом пригласил его проследовать к огромному столу возле стены, указал на большущее кресло, обитое чешуей, и сам сел в такое же — но после Виктора Панкратовича.

— А товарищ канцлер как же? — пожалел Востромырдин Калидора, стоящего поодаль.

— Есть вещи, о которых должно ведать лишь владыке Листорана, — глубоким басом сказал Эндустан. — Кроме того, Калидор склонен предпочитать вечным истинам сиюминутные интересы, как всякий государственный деятель...

— Тогда пусть в приемной посидит, — шепотом предложил Востромырдин. — Все-таки заслуженный человек.

— В этом нет нужды, — улыбнулся мудрец и щелкнул пальцами. Виктор Панкратович уже устал удивляться, но все равно разинул рот, когда уши канцлера отделились от головы, и, соединившись между собой в страшную бабочку, полетели к столу.

Эндустан Умудрившийся аккуратно завернул чужие органы слуха в бархатную тряпочку, а хитрый канцлер живо приставил на место ушей ладони, так что Востромырдину пришлось погрозить кулаком. Калидора мудрец явно не жаловал: видимо, жизнь в птичьем обличье его не устраивала.

Для начала Эндустан задал королю несколько вопросов биографического характера, и Виктор Панкратович убедился, что ситуацией товарищ в общем владеет. Только тогда мудрец перешел к делу.

Честно говоря, примерно половину его речей Востромырдин просто-напросто не понял и пожалел, что заканчивал высшую партийную школу в Новосибирске, а не в Москве — тогда-то наверняка понял бы все. Но переспрашивать и уточнять означало утратить авторитет.

Эндустан с ходу заявил, что никаких богов не существует, а если и существуют, так для простонародья. Нет и никогда не было ни листоранского бога Могуту, меняющего шаровары, как перчатки, ни осмеиваемых Топонима и Кветанции, нету верховного духа кирибеев Калям-Бубу, сотворившего свет из собственной поджелудочной железы; никогда не ходила по земле, орошая ее плодоносным молоком, Ваша — Мать всего сущего из верзильских преданий, а главный бог тетанийского пантеона Анжинер вовсе не побеждал ужасного морского дракона Матюшу, тем более что и сам дракон Матюша не настоящий дракон, а ядерная подводная лодка ВМС США „Си дрэгон“, раздавленная глубинным давлением и выброшенная на побережье Тетании, и напрасно злонравные баратины утверждают, что белый свет помещается на реснице Полторакса, а порабощенные ими савейцы...

Виктор Панкратович слушал и согласно кивал. Он и сам как нельзя лучше развеивал религиозный дурман во вверенном ему крае и особенно люто гонял адвентистов седьмого дня, которых развелось видимо-невидимо. Одна семья даже укрылась от гнева Виктора Панкратовича в американском посольстве. Так что Востромырдин порадовался, что по месту нового назначения его встретило полное и всеобъемлющее торжество научного атеизма, но радость эта была недолгой.

На самом же деле, сказал Эндустан Умудрившийся, у истоков Мира и Замирья стоят не сомнительные вышеперечисленные боги, а подлинные Творцы — Шишел и Мышел. Откуда взялись сами Творцы, никто не знает, да и задумываться не стоит. Каждому из них мечталось сотворить собственный Мир, а материала было маловато. Долго-долго, в течение трех (а по некоторым источникам — и целых пяти) Вечностей собирали они космическую пыль, а собравши, смешали ее со своей кровью и сделали круглую лепешку. Когда лепешка засохла, Шишел и Мышел на двух ее сторонах устроили все сущее по своему разумению и заспорили, чья работа лучше. Чтобы разрешить спор, они поставили бывшую лепешку, а ныне Диск, на ребро и сильно раскрутили на бесконечной поверхности Стола Вселенной. Когда раскрут кончится, Диск упадет на одну из сторон и погибнут Мир либо Замирье. Победитель же даст проигравшему щелбана.

Виктор Панкратович попробовал возразить, что Земля — шар, и это неоднократно подтверждено наблюдениями советских и даже американских космонавтов. Кроме того, существует и веское доказательство в лице глобуса. Да, неожиданно согласился Эндустан, имеется и глобус Замирья, но это всего лишь математическая модель, принятая для удобства странствующих и путешествующих. Но ведь если диск раскрутить как следует, он же будет казаться шаром, не так ли? Поэтому космонавты и видят шар. Правда, в силу некоторых особенностей небесной механики, наблюдать они могут только поверхность своего Мира.

В Замирье же исследованиями космоса не занимаются, потому что и без того дел хватает. Только однажды предшественник Эндустана, Митродонт Сообразивший, сумел уговорить отважного барона Жулания Темофейского отправиться в промежзвездное путешествие внутри хрустального шара, придав ему для связи ванессу в маленьком хрустальном же шарике. С помощью сильных заклинаний волшебник поднял шар с бароном на высоту ста конных переходов, после чего заклинания на таком расстоянии утратили силу, и барон вышел на орбиту. Прежде чем задохнуться, Жуланий успел увидеть очертания всех трех континентов Замирья, причем внезапно обострившееся зрение позволило ему даже разглядеть таможенные посты на листоранской границе и царящие там злоупотребления.

Возмущенный барон немедленно отправил вниз ванессу с докладом, и она благополучно приземлилась в заданном мудрецом районе. Поначалу ванесса докладывала все с толком, а потом, по своему обыкновению, стала привирать и преувеличивать размеры взяток, получаемых таможенниками. Разгневанный Митродонт на полуслове отбросил пишущий стержень и грохнул кулаком по столу, призывая связную к объективности. От страха ванесса упала со стола и убилась. Тотчас же из ближайшего леса вышел страшный зверь дихотом и перекусил нервного мудреца ровно пополам, чем и положил конец здешней космической программе.

Таким образом листоранцы узнали о том, как выглядит их с нами диск из космоса и какие мерзавцы угнездились в таможнях. Мерзавцев сурово покарали, а на конфискованные у них средства поставили памятник первому и единственному космонавту Замирья — из алюминия высокой чистоты. Так что если ванесса и преувеличивала, то не слишком. Существует, впрочем, предположение, что смельчак Жуланий вовсе не задохнулся, а совершил вынужденную посадку на поверхности Мира, где перебил своим смертоносным мечом всех динозавров. Но гипотеза эта возникла не в научных, а в рыцарских кругах, и веры ей мало...

Виктор Панкратович слушал всю эту ахинею с благоговейным ужасом. У него даже не повернулся язык заявить, что на самом деле СССР — родина космонавтики. „А не надо было на лекциях „Плейбой" листать, — терзался он. — Может, это все нам в закрытых материалах давали, а я прослушал". Из всех преподаваемых наук ему больше всего полюбилась политэкономия капитализма за свои четкие формулировки, особенно „деньги — товар — деньги-штрих". Правда, и тут были сомнения. „Откуда же деньги-штрих возьмутся, не пойду же я на барахолку торговать?" — думал он.

Между тем Эндустан перешел к описанию сходств и различий между Миром и Замирьем. В Мире господствовали точные науки, в Замирье они практически повсеместно были запрещены и даже преследовались по закону. „Мракобесы хреновы, — сказал себе Востромырдин, — феодалы долбанные". И точно, на континенте Северная Кабила, где располагался Листоран, царили исключительно феодальные порядки. „Значит, придется, минуя капитализм, одним решительным прыжком в царство свободы", — сообразил Виктор Панкратович.

Что происходило на двух других континентах — Южной Кабиле и Тетании — толком никто не знал. Слухи, легенды, безответственные сплетни. Мореплавание в Замирье было чрезвычайно затруднено из-за каких-то рек с Рыхлой Водой, впадавших в Дикий океан, а также невозможно было ориентироваться по звездам, которых тут сроду не видели. „Кстати, как раз ваш Мир нам звезды и застит!" — не преминул пожаловаться мудрец. В общем, получалось так, что даже Мир здешнему народу был более близок и знаком.

Да, как ни старались древние Творцы, Шишел и Мышел, разделить свои сферы влияния, связь между Миром и Замирьем существовала с незапамятных времен. Толщина Диска, по позднейшим прикидкам Виктора Панкратовича, была километров двадцать, но далеко не везде. Известно, что вода дырочку найдет. Так, океаны обеих сторон соединялись между собой в нескольких местах (вот откуда американская подлодка-то взялась, ложный дракон!), промывала вода и сквозные пещеры. Существовали также несколько точек перехода, нарочито сделанных учеными то ли с той, то ли с этой стороны.

И с незапамятных времен люди из Мира попадали в Замирье и наоборот. Тут-то и возникали мифы о богах и культурных героях. Нередко бывало так, что никчемный бродяга, каковы все жители Аронакса, желая утопиться и тем покончить свое позорное существование, выныривал где-нибудь в реке Тигр или Евфрат и основывал по недомыслию Вавилон или Ниневию.

Известен случай, когда некий певец, возлюбленная которого заблудилась в пещере, пошел ее искать, нашел Замирье и даже пытался вывести, так что пришлось принять меры, зная присущую женщинам болтливость. Певца же уверили, что он сам во всем виноват, и отпустили домой, поскольку хорошие певцы везде редкость и везде малость тронутые.

Да и Листоран, согласно легенде, основал выходец из Мира — то ли Эмиль, то ли Эмелий. Этому Эмелию посчастливилось поймать ученую рыбу, сдуру выплывшую в Мир. Рыбе пришлось исполнять самые нелепые желания удачника. В конце концов рыба сообразила, что это непорядок, и переселила Эмелия с молодой женой знатного рода в Замирье, уверив его при том, что здесь-то как раз и находится искомое им Тридевятое Царство. Эмелий, натворив поначалу немало глупостей, все же сумел подчинить себе крошечную пограничную марку, из которой впоследствии возник могучий Листоран. Жители его по свойственной им природной скромности стесняются такого происхождения и воздвигают памятник именно Рыбе, а не самому Эмелию, так как он прославился фантастической леностью, хотя и научил здешний народ катанию на печах.

Вероятно, в те же времена возник обычай воспитывать будущих владык Листорана в суровых условиях Мира. Подбирают их мудрецы ро особым, лишь им ведомым признакам. Почему же для этой цели годятся только братья-близнецы и зачем надо губить одного из них, толком объяснить никто уже не может, но и нарушать исторически сложившиеся правила тоже никто не желает.

Континент Северная Кабила очертаниями своими частично накладывается на Европу, а частично на Африку. Как раз в точках перехода и возникали древние цивилизации. Но в Замирье знают о Мире гораздо больше, чем в Мире о Замирье, поскольку здешние жители с малых лет окружены магией и чародейством и ничему особенно не удивляются, разве что показать им фокус с магдебургскими полушариями: надо же, фокуснику хоть рот завяжи, хоть руки скрути, чтобы не волховал и волшебных пассов не делал, а кони разорвать эти полушария нипочем не могут! Мирские мудрецы тоже кое-что знают, но помалкивают, чтобы не прослыть безумцами. А в Замирье любой мальчишка может бодро рассказать о том, как при Фермопилах братья-маршалы Тимошенко и Березин наголову разбили непобедимого дотоле султана Саладина, о сокровищах древнего Агропрома и о том, как великий поэт Джамбул поразил в неравном поединке эрцгерцога Франца-Фердинанда, но и сам рухнул на снег, потому что из оврага в него выпустила отравленную стрелу Фанни Керн, которой он отказался посвятить педагогическую поэму Элиота „Мертвые души"...

„Да, неважно у вас разведочка-то работает! — порадовался Виктор Панкратович. — Все до кучи валят, не владеют информацией в полном объеме! “

Эндустан заметил его саркастическую усмешку и вдруг начал дословно цитировать целый абзац из ленинской работы „Как нам реорганизовать Рабкрин“. Виктор Панкратович открыл было рот, но мудрец все испортил.

— Сервантес! — значительно сказал он и поднял палец.

„Хренантес! — мстительно подумал Востромырдин. — На тебя государство деньги тратило, а ты митрофанушка!“

— Ты улыбаешься, государь, — укоризненно сказал Эндустан. — Да, я могу быть неточен, ибо знания мои несовершенны. Но ведь и в Мире сведения о нас весьма недостоверны. Взять хотя бы того носатого поэта из земли, похожей на сапог. Конечно, он выбрал не самую удачную точку перехода и не самого добросовестного проводника. Я понимаю, что тюремные подземелья Аронакса вовсе не приморский курорт, но все эти огненные реки, мороженные предатели... Где он такое видел? Общеизвестно, что предателей в Аронаксе вовсе не морозят, а без суда и следствия отправляют прямо на фарфалыгу... Нельзя же приносить здравый смысл в жертву поэтическому воображению!

— О чем это ты? — спросил Виктор Панкратович.

— О рукописи, которую мне любезно предоставил славнейший и ученейший муж Пико делла Мирандола. Ему иногда удавалось меня вызвать...

„Господи! — похолодел Востромырдин. — Вызвать, вызвать..." И тотчас же перед глазами его нарисовалась сцена из какого-то фильма ужасов: родная пятиконечная звезда, грубо намалеванная на каменному полу, и в центре, в пятиугольнике, появляется...

Взгляд мудреца был ледяным.

— Не вспоминай даже про себя об этом боге, государь, — сказал Эндустан. — Тем более что ты в него не веришь. Именно поэтому твоя бывшая страна — лучшее место для воспитания листоранских владык. Нам только короля-христианина не хватало!

И захохотал чудовищным басом так, что даже безухий канцлер вздрогнул.

— Есть предметы, которых даже нам с тобой лучше не касаться, — предупредил колдун возможные вопросы. — Так вот, мессир Мирандола познакомил меня с этим сочинением, и я убедился, что и самый гениальный выходец из Мира не в состоянии объективно описать Замирье, и наоборот. Или вспомним рассказ про девочку, провалившуюся в нору... Я имею в виду эту детскую книжку...

— Буратино, что ли? — хрипло спросил Виктор Панкратович и тут же догадался: нет, не Буратино.

— Нет, не Буратино. Но там, впрочем, немало верного: и про гусеницу на грибе, и про кадриль... Только в нору она попала, преследуя отнюдь не кролика. Судя по описанию и манерам, это типичная беззубая тарара...

„Беззубой тарарой" дразнили в детдоме и самого Виктора Панкратовича, когда он возрастным порядком лишился молочных зубов, а гляди-ка ты — есть такая, оказывается!

А Эндустан Умудрившийся продолжал перечислять незнакомые Востромырдину имена и названия, и все-то у него выходили фантазеры либо злонамеренные брехуны.

— По слухам, лишь один из ваших сочинителей сумел довольно честно и подробно рассказать о Тетании, но наши собственные сведения об этом материке слишком туманны и противоречивы, чтобы делать какие-то выводы. Самое странное, что человек этот сам в Замирье не бывал и выуживал сведения о нем по крупицам из тысяч и тысяч томов, он даже ослеп... К счастью для обеих сторон, у нас и время-то течет по-разному: то согласно, а то как побежит-побежит! Да вот ты сам удостоверься!

С этими словами Эндустан начал крутить какую-то выходящую из стола рукоятку. По мере ее вращения башня стала как бы втягиваться в пол, а прозрачный купол, соответственно, приближаться. Виктор Панкратович понял, что башня вершиной своей и впрямь выходит в лесное озеро: То ли озеро было небольшое, то ли оптика тут давала такие искажения, но прямо над головой Востромырдина склонились голые ветви обыкновенных берез. „Рукой ведь подать, — подумал он. — Дам старику в лоб, разобью стекло и вынырну..."

Но ничего этого сделать он не успел, потому что во мгновение ока ветви взорвались и окутались зеленым пламенем: это пробились и раскрылись березовые листья. Какое-то время все было без изменений, потом листья начали стремительно желтеть и редеть, потом поверхность воды подернулась рябью, потом пошли белые мухи, потом воду заволокло сплошной зеленоватой пеленой, потом пелена потрескалась и пропала, а ветки вновь оделись зеленью...

„Зима-лето, зима-лето, — считал про себя Виктор Панкратович. — Вот меня уже в секретариат должны забрать... Вот я уже завотделом... Вот уже урна с прахом медленно приближается к Кремлевской стене, добрые люди кресла делят, а я тут торчу, как сыч на колу..."

И король даже застонал от бессильного отчаяния.

Мудрец, видимо, понял его состояние и отпустил рукоятку. Она сама собой закрутилась в обратную сторону, и купол ушел куда положено.

Внизу все оказалось не так, как виделось сверху: скала, с которой отважно прыгнули полковник и капитан, нависала над их головами и находилась по отношению к земле под углом градусов в сорок пять. Можно было разглядеть даже окаянный балкончик без перил.

— Как же мы не разбились? — спросил Шмурло. Деряба пожал плечами.

— Не судьба, — объяснил он. — У вас в конторе что-нибудь про восходящие воздушные потоки слышали?

— А назад-то как? — не унимался Шмурло.

Вместо ответа Деряба подпрыгнул и замахал руками, надеясь взлететь. Потом повторил попытку.

— Система ниппель, — сказал он, так и не полетев. — Я-то думал, как сюда, так и обратно.

— Думал, думал, — проворчал полковник. — Попали неведомо куда, без денег, без документов, без оружия...

— Да, макара-то жалко, — согласился Деряба. — Он, понимаешь, как гиря стал, чуть меня не утянул... Айда поищем, может, не расплющился. Ну, полкан, вернемся мы без слесарей — как объясняться будем? Мне-то все равно, а у тебя представление скоро. Ха, вот они, ихние ботиночки!

— Ты по-какому это говоришь? — тихо и с ужасом спросил полковник.

— Тум-тум? — не понял капитан.

— Зам тум-тум, кан потерянь? — спросил полковник.

Они поглядели друг на друга с недоверием, переходящим в ненависть.

„Вот ты и открылся, гад!“ — подумал Степан Деряба, а вслух сказал:

— Дун кан ортобех, сочара!

— Бим сочара! — парировал полковник и сделал шаг назад.

Деряба подумал и почесал белые кальсоны.

— Кулдык, — надумал он наконец. — Двисти тум — двисти дрюм. Рыло си Гидролизный вав-ва така утартан. Бабака, полкан! Калан десанта неа бултых!

— С тобой-то как раз и пропадешь, — ответил Шмурло на неведомом, но хорошо понятном языке. — Лезет, понимаешь, куда не просят.

— Ты бы спасибо сказал, что здесь не зима, — укорил Деряба. — В общем, решение было оперативное, но не до конца продуманное. Слесаря пьянее нас, и то пошли с полной боевой выкладкой. Кстати, следы-то!

На сером грунте, кое-где поросшем совершенно черной травой, тут и там виднелись рубчатые отпечатки роскошных слесарских ботинок.

— Осматривались, — определил Деряба. — Пора бы и нам сориентироваться на месте, заодно и макара поискать.

Он поглядел в небо. Небо было серое — не затянутое тучами, а просто серое, низкое, какое бывает на Крайнем Севере и в районах, к нему приравненных. Посреди неба помещалось здешнее солнце, белое, как лампа дневного света.

— Макухха! — кивнул полковник на светило. — Стой, откуда мы этих слов нахватались?

— Жить захочешь — любой язык выучишь, — неопределенно отговорился капитан. — Гипноз какой-нибудь.

— Как же гипноз, когда мы никого подозрительного еще не видели? — не поверил Шмурло.

— И хорошо, что не видели, — сказала Деряба. — Мы с тобой, полкан, должно быть, зомби. Ты же всякие спецпроверки проходил? Проходил. Я тоже. Вот они нам этот язык в головы и вложили.

— Кто — они?

— Твое начальство, не мое. Да ты под ноги-то поглядывай, поглядывай!

Поглядывание под ноги дало-таки результат. Сам пистолет, правда, не нашли, зато нашли место, куда он упал. Упала же кобура с такой силой, что от нее осталась только дырка в земле соответствующей конфигурации. Деряба стал разгребать руками податливый грунт, но скоро убедился, что провалилось его личное оружие очень и очень глубоко. Капитан отряхнулся и пошабашил.

— Я и голыми руками управлюсь — мало не покажется. А мы пойдем по следам слесарей. Догонять на всякий случай не будем: мало ли на кого они напорются здесь, а мы остережемся. Они у нас будут и преследуемые, и боевое охранение разом.

— Степан, — жалобно простонал Шмурло. — Ты хоть отдаешь себе отчет, куда мы попали?

— А куда надо, туда и попали! — уверенно сказал Деряба. — Ты, полкан, белого света нс видел. Много на земле странных мест, оглянешься — батюшки, не на Марс ли . меня занесло, из самолета-то не видно, куда сбрасывают.

— Самолеты на Марс не летают, — с глубочайшей убежденностью заявил полковник.

— Так тебе и сказали, что летают! Летают, наверное, втихушку, базы там есть, опорные пункты... Вот попал я однажды — случайно, заметь — на одну точку. Завязывают мне глаза медицинским бинтом...

Полковник Шмурло на всякий случай заткнул уши, чтобы не узнать лишней секретной информации, а когда разоткнул, Деряба уже закончил преступный свой рассказ:

—...и рожа вся зеленая, и вместо рук прутики. Вот так-то, а ты — Марс, Марс...

— Кулдык, — сказал Шмурло. — Ладно. Куда идти-то?

— Да они вроде вон в тот лесок направились. Не нравится мне этот лесок, мы в него сторожко пойдем: ты впереди, а я сбоку. Нехороший какой лесок, стволы белые, листья черные... И птицы не поют...

— Сейчас тебе соловьи с воробьями прилетят, — ядовито заметил Шмурло.

— А ты ножа не взял? — с надеждой спросил Деряба.

— Взял! — неожиданно согласился Шмурло, но показал вовсе не на нож, а на часть себя самого.

Деряба только развел руками.

На подходе к лесу Шмурло заартачился идти вперед, хотя под ногами была хорошо протоптанная дорожка.

— Чего боишься? Я же сбоку прикрывать буду, — уговаривал Деряба. — Слесаря тут спокойно прошли, а вот и колея! Да, тут телега ехала запряженная, копыта какие-то странные только... Что-то они тяжелое везли...

— Кто везли, слесаря, что ли?

— Нет, еще раньше. Ихние-то следы сверху, по копытам. Рыло с Гидролизным прошли, а ты...

Правда, назвать Шмурла боевым офицером у капитана язык не повернулся. Деряба наклонился и ребром ладони перебил ствол небольшого деревца.

— Смотри ты, теплое какое, почти горячее, — говорил он, очищая ствол от веток с черными листьями. Не темные были листья, а натурально черные, как будто вырезанные из черной бумаги для фотоматериалов. — Вот и стяжок готов! — Деряба помахал дубинкой в воздухе, разгоняя вероятного противника.

Полковник Шмурло тоже захотел вооружиться стяжком и сам затеялся рубить рукой деревце. Деряба похохатывал, потом ему это зрелище надоело, он отстранил полковника, сам все сделал и посоветовал спутнику во время боевых действий держаться от него, Дерябы, как можно подальше.

— Вот у нас в училище преподавал бывший японец, — рассказывал капитан. Но Шмурло снова заткнул уши: он не хотел слушать о тяжких телесных повреждениях, самым скромным из которых Деряба полагал перелом основания черепа.

Подпираясь стяжками, они двинулись по лесной дороге, причем капитан, как и обещал, двигался позади, в кустах вдоль обочины. Шагать в тапочках без задников было тяжело.

— Ничего, — утешал Деряба. — Кого встретим, того и разуем. Ты когда-нибудь в ичигах ходил? Курева ты, конечно, тоже не взял...

— Ты зато много взял, — резонно огрызнулся Шмурло. — И курево, и аптечку первой помощи... У слесарей-то в сумках, должно быть, все есть, они-то шли с заранее обдуманными намерениями...

— Поделятся, — бодро сказал Деряба. — Все же и они советские люди, хоть и с заскоками.

Впереди раздался треск. Деряба нагнал полковника и утянул его к себе в кусты. Оба замерли в ожидании.

На дорожке показалась какая-то темная масса, передвигающаяся довольно шустро. Вскорости она поравнялась с героями. В сущности, это была обыкновенная полулитровая бутылка, только очень большая, живая и на шести ногах. Тварюга тихо подвывала, словно и вправду ветер гудел в бутылочном горлышке. Сквозь крутые бока просвечивали внутренности, так что зрелище было что надо. Пройдя чуть вперед по дорожке, чудовище замерло и стало разворачивать горлышко вправо — туда, где таились Шмурло и Деряба.

— Вон там у него глаза, — шептал капитан. — Бей по левому, а я по правому...

— А вон там у него зубы, — шепотом же отвечал Шмурло и как бы в доказательство застучал своими.

То ли оно их вынюхало, то ли услышало стук, только развернулось и потрюхало не спеша прямиком в кусты. Капитан и полковник отпрыгнули друг от друга, и кошмарная голова-горлышко оказалась как раз между ними. По бокам головы болтались на тоненьких стебельках глаза вроде коровьих.

Тощий Деряба не привлекал, и хищник попробовал вцепиться в живот полковнику. Но полковнику стало жаль живота своего, он закричал и обрушился всей тяжестью на голову, пригнув ее к самой земле. Хвост у чудовища, на горе ему, был поросячий, хорошим хвостом оно бы их поубивало, так что Дерябе хватило и времени на раздумье, и места на размах. Никогда и никого в жизни капитан не бил так сильно. Стяжок разломился пополам, но и шея тварюги была перебита: дрожь пробежала по огромному телу, лапы беспомощно разъехались, сгребая дерн, брюхо глухо стукнулось о землю.

Шмурло на всякий случай подержал еще голову, потом поднялся, отряхивая пыль и мусор с трико. Белая исподняя рубаха Дерябы насквозь промокла.

— Молодец, Алик, — хрипло сказал капитан. — Хорошо сработал. Не ожидал.

И тут Шмурло разрыдался. Всю жизнь, такую любимую и ценимую им, он проборолся с врагом воображаемым, им же самим и выдуманным, со всеми этими вежливыми болтунами, каменными баптистами, мнимыми подпольщиками и явными анекдотчиками, любой из которых мог противопоставить ему в лучшем случае презрительное молчание, всю жизнь он чувствовал, что за его, Шмурла, спиной стоит неодолимая сила, а теперь он ощутил себя совершенно беспомощным в этом черно-белом мире, полном, как оказалось, враждебной мощи, такой же страшной, как и та, которой он прослужил столько лет и дослужился аж до полковника.

Капитан устало опустился на бочковидную лапу тварюги.

— Закурить бы, — пожаловался он и почувствовал, как чудовищные мышцы мертвого зверя начинают обмякать. Деряба от греха подальше вскочил: не оживет ли?

Но бутылочное чудовище не ожило. В прозрачном брюхе у него громко заурчало и стало видно, как ходят ходуном, переплетаясь и лопаясь, кишки, подобные пожарным рукавам, как растворяется на глазах все еще пульсирующее сердце, как рассыпаются в прах толстые кости. Наконец тварь в последний раз дернулась, извергая из пасти мощный поток буро-зеленой жидкости, и стала хиреть и съеживаться, будто проколотый баллон.

— Это нам, полкан, повезло, — сказал капитан. — Другой раз не повезет. Без оружия нам хана. Отойдем-ка на всякий случай, вдруг эта дрянь ядовитая.

Они постояли в сторонке, и плечи полковника все еще содрогались от рыданий.

— Вот такая она жизнь и есть! — подвел итог всему капитан Деряба.

— Товарищ заведующий Международным отделом ЦК КПСС! Первый секретарь Листоранского краевого комитета партии Востромырдин Виктор Панкратович приступил к исполнению своих обязанностей!

Виктор Панкратович стоял навытяжку перед мнимым самоцветом и подробно, обстоятельно рассказывал заведующему Международным отделом о том,' как устроился на новом месте, какие многочисленные трудности встретил и как намеревается данные трудности преодолеть. „Плевать, — думал он. — Язык не отсохнет, шея не переломится, а блюсти себя никогда не помешает". Наконец-то на Гортопе Тридцать Девятом был более или менее нормальный костюм.

Проводя большую часть жизни на фоне черно-белой природы, жители Замирья одевались подчеркнуто пестро, даже самые бедные, поэтому найти подходящий материал было нелегко. Попадалось, правда, что-то вроде черного коверкота, но канцлер уперся: „Государь, у нас в черное рядится только тот, кто на Синей Неделе с тещей посчитаться решил, люди еще чего подумают..." Все остальные ткани был такие яркие, словно красили их не в феодальном Листоране, а в самой что ни на есть постиндустриальной Японии. В некрашеной же холстине щеголяли одни рабы да разбойники с больших дорог — так легче прятаться. Пришлось вызвать ткачей и красильщиков и долго-долго им объяснять, что нужен строгий темно-серый цвет. Красильщики с ткачами постарались, но задачу поняли не до конца: ихний темно-серый все равно получился вызывающе ярким, да еще с золотой нитью, образующей всякие легкомысленные узоры. Виктор Панкратович вздохнул и согласился: в конце концов и национальным традициям дань, и приличие соблюдено.

Лацканы у пиджака вышли широченные, по моде пятидесятых годов, и по той же моде портной напихал в плечи такое количество ваты, что и без того монументальная фигура Востромырдина стала совсем квадратной. Брюки по своей ширине стремились к привычным здесь шароварам; к тому же испортили не одну их пару, пытаясь загладить складки: никаких утюгов в Листоране не знали и знать не хотели („Мыслимое ли дело, государь, такую тяжесть — да жене в руки? Лучше сразу в омут головой!"). Впрочем, жилет не вызывал никаких нареканий и затруднений — просто короткий камзол без рукавов, и все дела. Рубашка и галстук напоминали о курортном сезоне, но выглядели все-таки неплохо. Тяжело было с обувью: здешние сапожники еще не дошли до идеи левого и правого ботинка, тачали на некую абстрактную ногу вообще, а дальше сам разнашивай.

Решил тряхнуть стариной и лично король: проходя действительную службу в армии он, как и многие, навострился мастерить всякие дембельские штучки из латуни. Конфисковав у одной из придворных дам брошь с эмалью подходящей расцветки, Виктор Панкратович, высунув язык от усердия, выпилил из нее некое подобие депутатского значка, коим украсил пиджак.

Некоторое время король сомневался, поймут ли в Международном отделе его рапорт на чужом языке, но потом решил, что иначе его бы и не послали, и должны еще теперь приплачивать за знание языка, так положено.

От костюма перешли к интерьеру. Задано уж было работы и краснодеревщикам, чтобы соорудили стол просторный, со множеством ящиков и без финтифлюшек, а то они сначала приволокли такое раззолоченное чудовище, за которым в Кремле договоры о дружбе и добрососедстве подписывают, а это попахивает личной нескромностью. Кресло сгодилось местное, только чехлом задрапировали, чтобы скрыть фаллистическую символику. Краснодеревщики были ребята дошлые и сообразительные. Они даже выточили по эскизу Виктора Панкратовича несколько телефонов, да так умело, что у них и трубки поднимались, и диски вращались, а в некоторых так даже и голоса раздавались — правда, это было, увы, не московское руководство, а какая-то местная нечисть.

Над столом положено было висеть непременному портрету, и вот тут-то король принял муки мученические. Он приказал искать повсюду живописца со справкой, что имеет право изображать вождей. Искали крепко, троих даже замучили совсем, домогаясь неведомой справки, так что пришлось вмешаться самому Виктору Панкратовичу, и, не пожалев денег, выписать из-за границы гениального, судя по расценкам, мастера. Гениальный-то он был гениальный, но, подобно великому Эль Греко, страдал каким-то дефектом зрения, и Владимир Ильич, срисованный с партбилета, получился у него еще страшнее того, что красуется на Доме культуры шахтеров Ирша-Бородинского разреза. „Ладно, — махнул рукой Востромырдин. — В Улан-Баторе тоже стоит — чистый монгол. Может, они по телевизору и не разглядят, что глаза-то фиолетовые и без зрачков “.

Со вторым портретом было тошнее того, потому что на словах и в Мире-то зарубежному человеку невозможно толком объяснить, как выглядит Юрий Владимирович Андропов, если нет под рукой фотографии.

Виктор Панкратович призвал на подмогу канцлера и начальника стражи: разговаривать с представителями творческой интеллигенции ему всегда было нелегко, если под рукой не оказывалось Авнюкова или идеологини Чучеловой. Художник был худой, с безумными глазами, он то и дело доставал из-за пазухи золотой гребешок, расчесывая надвое синюю бороду, а потом прокладывал в голове прямой пробор, после чего извлекал из гребешка зазевавшихся насекомых и отпускал по-хорошему. Начальник стражи выразительно показывал мастеру кисти кинжал с кастетом, канцлеру же приходилось удерживать вояку, напоминая ему о затраченных на художника суммах.

— Ну вот ты представь, — говорил живописцу Востромырдин. — Он с четырнадцатого года. В партии с двадцати пяти лет. Окончил техникум водного транспорта...

— О-о-о! — завыл художник и со страшной быстротой стал изображать на картоне бушующее море.

— Он в очках, — продолжал между тем Виктор Панкратович. — В 38— 40 годах — первый секретарь Ярославского обкома ВЛКСМ. Представляешь теперь?

Художник действительно был великолепный, с буйным воображением, как у Босха, но и он не мог себе представить, что в городе Ярославле существует обком комсомола.

— Экая же ты бестолочь, — огорчился Виктор Панкратович. — Вы, что ли, все, художники, такие? Или ты абстракцию рисуешь? Я вам сколько раз говорил — смелее изображайте трудовой подвиг нефтяников и гидростроителей, а вы что малюете? Баб опять голых?

Художник заискивающе улыбнулся, сделал несколько росчерков и протянул королю лист бумаги, на котором и вправду было ню.

— Потом он был вторым секретарем Петрозаводского горкома партии, потом в Карело-Финской ССР, а после его взяли в аппарат ЦК, соображаешь?

Художник быстро-быстро закивал, еще быстрее того заработал и представил Виктору Панкратовичу довольно странный рисунок: двуглавая змея с рогами изо всех сил давит человек пять, причем у каждого вместо пальцев ножи.

— Разве так выглядит аппарат? — укоризненно сказал король, а рисунок-то на всякий случай разорвал на мелкие клочки. Художник заплакал.

— Обидчивые какие! — воскликнул Востромырдин. — Но слушай дальше: взгляд у него строгий, да и понятно: сколько лет органы возглавлял...

Тубарет кашлянул.

— Мы тут все мужчины, государь, — пробасил он. — Да только слово это нехорошее, не при женщинах будь сказано. Ты не обижайся, так этикет требует: не нами заведено, не нами и кончится... Да чего там возглавлять? Бывает, конечно, что человек вместо головы этим местом думает, но это по молодости, а потом проходит...

— Ты на что намекаешь? — нахмурился король и объяснил, что представляют из себя органы государственной безопасности.

— A-а, так бы и сказал! — захохотал Тубарет и на радостях отвесил художнику добрую затрещину. — Ты про тайную стражу толкуешь! Точно, кличут их у нас этим словом, только они крепко обижаются: простолюдинам язык вырезают, да и приличному человеку напакостить могут... Мы ихнего начальника, графа Ливорверта, тебе еще не представили, он сейчас в Альбумине с ересью борется: там какие-то дураки до паровой машины додумались. Вот когда приедет...

— А когда приедет, — строго сказал король, — передайте ему, чтобы не смел подниматься над партией... Ну да я вам потом объясню.

— Так, так, повелитель, — закивал канцлер Калидор. — Я тебя все равно понял. Нет, мы ему много воли не даем — так, зарезать кого-нибудь...

— Так он, может, у вас и ленинские нормы нарушает? — забеспокоился Виктор Панкратович.

Канцлер и Тубарет удивились таким странным ограничениям, и король с тоской подумал, что дел тут — неподнятая целина, что придется начинать с самого начала, с самого детства на Волге или даже с дружбы великой и трогательной, плодом которой стал известный призрак, или еще раньше, с восстания Спартака (при этом Востромырдину припомнился фильм „Клеопатра"), с происхождения семьи, религии и частной собственности, а под рукой ни литературы, ни пособий, ни квалифицированных лекторов...

Канцлер, как бы устыдясь незнания ленинских норм, перевел разговор на предыдущую тему:

— Ты бы не мучился с ним, пожалел себя, государь. На то есть особое средство, его как раз художники употребляют, оттого и странные такие. Это растение, закадычный корешок называется. Он его заложит за кадык и уснет, а во сне увидит Мир, и, проснувшись, все в точности воспроизведет. Может, и этого твоего желанного узрит — не знаю, кто уж он тебе, что так переживаешь...

— Да? Переживаешь? Семидесятилетие его скоро, а у меня тут еще конь не валялся! Ни наглядности, ни отчетности... Ладно, пусть идет, корешок свой употребляет, но чтобы к...

А к какому сроку? Виктор Панкратович впервые задумался над вопросом летоисчисления. Совпадает, не совпадает... У мусульман вроде вообще пятнадцатый век... Да что же я тут творю? До сих пор из дворца носу не казал, на местах не бываю, оперативных сводок не получаю...

— Как это понимать? — напустился Виктор Панкратович на канцлера. Тот забоялся, затряс полузеленой бородой, потом, когда король разъяснил причину своего недовольства, облегченно вздохнул:

— Так ты же, государь, и не требовал. На то у нас Неписаный Закон имеется.

И трижды хлопнул в ладоши. Не мешкая, два силача принесли очень солидных размеров книгу в кожаном переплете с металлическими накладками. На переплете золотом вытиснен герб — все та же рыба с ножом в зубах. Плотные страницы были чисты. Король вопросительно взглянул на канцлера.

Калидор кивнул.

— По страничке-то пальчиком, пальчиком води, твое Величество. Сперва справа налево, потов слева направо. Потом опять справа налево, потом опять слева направо. Пока не начитаешься вдоволь.

Виктор Панкратович хмыкнул, но послушался и стал водить по пергаменту пальцем, вроде как малограмотный. Под пальцем, точно, стали возникать значки, косые, кривые, но понятные. Король не без интереса прочитал о том, что барон Поромон Скетальский велел с утра пораньше выпороть старшего сына, осмелившегося прилюдно примерить отцовский студер, что в полдень у озера Тардык хуторянин Бодя наблюдал схватку двух гавриков за сферы влияния (причем победил, как обычно, синенький, а розовенький околел да изошел дымом), что в городке Темофея странствующие актеры сманили уйти с собой жену, дочь и тещу местного мясника, что на Базаре в Фелорете жвирцы шли по пять, а батули, наоборот, по десять, что...

В конце концов король замучился читать.

— Вы что мне подсунули? Не знаете, что материал надо систематизировать, выделить наиболее существенное? Что, самому некогда было заняться, Калидорыч? Или штатов не хватает? Я что, все это один читать должен?

— Именно, государь! Именно! Это же Неписаный Закон, в нем все написано, что за день в державе произошло и случилось, а держава наша немалая! Ежели этот Закон кто другой вместо короля возьмет, то, хоть весь палец исшоркай, ничего не прочтет... А как же? Тут и секретные сведения среди прочих попасться могут, чужой глаз ни к чему. Только законный владыка Листорана вправе знать, что делал намедни любой из его подданных, где что растет, кто помер или родился, откуда что взялось...

Виктор Панкратович глядел на канцлера тяжелым взглядом.

— Если кто из баронов умыслит худое, — торопливо расписывал достоинства книги канцлер, — то государь может преступный замысел упредить, злоумышленника же покарать... Все они тут, у тебя под рукой!

— А сколько времени понадобится, чтобы прочитать дневной отчет? — спросил король.

Калидор прикинул, загибая пальцы.

— Дней за десять, пожалуй, управишься. Если, конечно, отвар травы-неспалихи употреблять...

— А время-то тем временем дальше уйдет! Нельзя ли, чтобы только самое главное писалось, да покороче?

— А кто может наверняка сказать, что самое главное? — печально спросил Калидор. — Нет, Неписаный Закон листоранские короли завели давным-давно,- как бы не сам Эмелий и завел, то есть у Рыбы выпросил по своему хотению...

— Дурак ваш Эмелий, — сказал король, подумал, потом добавил: — И не лечится.

— Не тревожься, государь! Ты и без Закона свой мыслью все просквозишь! Сколько веков уж прошло, а ты с ходу догадался про Эмелия-то. А это ведь тайна!

— Тайна! — рассерчал Виктор Панкратович. — Тогда почему книга не прошнурована, не опечатана, выдается не под расписку? Знаешь, что за это полагается?

Канцлер задрожал.

Король крепко хлопнул рукой по книге.

— В общем, за халатное отношение к секретной документации ставлю тебе на вид.

Канцлер лихорадочно принялся ощупывать себя, явно ожидая каких-то зловещих перемен в организме после неслыханного королевского наказания. Внезапно его худые плечи сгорбились, словно бы под неподъемным грузом, фиолетовые глаза налились кровью, он застонал, закряхтел, из ушей заструился дым. Бедный старик опустился на четвереньки.

„Вот-те нате, — подумал Виктор Панкратович. — Сейчас превратится, чего доброго, в какого-нибудь гаврика, а мне нынче кадрами разбрасываться ни к чему — только-только начали, вроде, срабатываться... Да, тут со словами-то надо поосторожнее.."

— Но, принимая во внимание преклонный возраст и отличные производственные характеристики, — поспешно сказал король, — ранее наложенное взыскание снимается...

Калидор очень резво привстал и выпрямился.

— Благодарю тебя, милосердный владыка!

— А ты, Тубаретыч, — обратился король к начальнику стражи, — обеспечь надлежащее хранение, разработай систему допусков, а то ведь ты меня знаешь!

Начальник стражи согнулся в поклоне, соображая, как бы ему половчее устроить систему допусков.

— Первый отдел организовать надо, — подсказал Виктор Панкратович. — Посади туда ветерана понадежнее, из старой гвардии — есть, поди, такие?

— Даже один участник битвы при Шершавой Заводи имеется! — похвастал Тубарет Асрамический.

— Вот видишь, а ты говоришь...

— Только знаешь ли, государь, — сказал начальник стражи, — ветерану этому и доселе чудится, что славная битва не кончилась: рубит мебель, посуду бьет, слуг кусает. Мы его в особом помещении держим на цепи.

Виктор Панкратович задумался.

— A-а, тогда отставить. Беречь старика надо, мало у нас таких. Вы ему вот что, пенсию увеличьте...

Прямодушный Тубарет хотел было сказать, что упомянутый ветеран, даром что больной, после той битвы приволок в родовой замок полсотни возов добычи, и ни в чем, кроме здравого рассудка, не нуждается, но Калидор подмигнул ему так, что начальник стражи все понял: пенсию эту делить им напополам.

— Мы, старые солдаты, не забудем твоей щедрости, государь! — провозгласил канцлер от чистого сердца.

— И вообще, товарищи, мы чем-то не тем занимаемся, — сказал Виктор Панкратович, обращаясь непосредственно к следящему кристаллу. — Какая-то шумиха, какая-то политическая трескотня... Поменьше слов, побольше настоящего дела. Вот нас тут трое — можем первичную организацию учредить. Разве вы не хотите стоять у ее истоков?

— Хотим, хотим! — обрадовались неизвестно чему Калидор и Тубарет. Оба подозревали, что истоки эти должны уходить непосредственно в королевскую казну.

— У нас особый случай, — продолжал наращивать темпы Востромырдин. — Придется мне самому вам рекомендации давать. Потом .уж начнем к людям присматриваться, выбирать достойных, крепить свои ряды.

Виктор Панкратович увлекся, напряг все мышцы памяти и, как пописанному, начал излагать статью „Авторитет коммуниста" из соответствующего словаря-справочника.

— Человек вступил в партию. Что в этот день изменилось в его жизни? Вроде бы ничего особенного не произошло. Завтра, как всегда, включит он свой станок, сядет за руль автомашины или спустится в забой. Займется своим привычным...

— Погоди, государь, — дерзнул Тубарет. — Прости своего верного слугу, но чтобы я, великий герцог, спускался в забой, где одни презренные преступники искупают тяжким трудом свои грехи? За что, государь?

— Да это так, для порядка, — шепотом пояснил Виктор Панкратович. — Какой такой забой, сам понимаешь. Лучше, конечно, когда из самой гущи, но ведь у нас особый случай. И Владимир Ильич из дворян, и Феликс Эдмундович — так что ты не смущайся и не сомневайся. Ну так вот: существуют истины, не требующие доказательств. Одна из таких истин в том, что авторитет коммуниста в коллективе — это хоть никем и не писанная, но тем не менее самая надежная характеристика его деловых и политических качеств, идейной убежденности моральных принципов. И, конечно же, такой авторитет достигается не высотой занимаемого поста и не красивыми речами. На страницах нашего календаря рассказывается...

Фиолетовые глаза канцлера и Тубарета затуманились и посоловели. Королевские речи обволакивали их сознание незримой плотной пеленой. А Виктор Панкратович разошелся не на шутку:

— Последовательность и целеустремленность в мыслях и поступках, высокая идейная убежденность, внимание к людям, обостренное чувство нового, единство слова и дела — по этим качествам узнавали и узнают партийца в народе. И смело идут за ним на подвиг в труде, как шли на ратный подвиг в годы суровых испытаний!

Канцлер потряс головой.

— Так ты новый рыцарский орден желаешь учредить, государь? Их у нас, правду сказать, хватает: орден Желтого Ромба, орден Любителей, орден Боевой Клюшки... Но они себе много воли берут, от налогов бегают, устраивают самочинные походы, и в правилах у них тоже так записано: вина помногу не пить, мирные дома не зорить, рыцарское слово твердо, что меч листоранский, и всякое такое. Но сам понимаешь — и пьют, и жителей обижают, и с врагом запросто могут стакнуться... Хм, а ты верно придумал. Такой орден собрать, чтобы все прочие поприжал!

— Это у вас неправильные ордена, незаконные, — сказал Виктор Панкратович. — С феодальным уклоном. Придется их распустить. А пока суть да дело, соберем-ка мы пленум по сельскому хозяйству. Продовольственную-то программу надо выполнять или нет?

Канцлер и начальник стражи вздохнули, переглянулись и сказали, что, конечно, надо.

— Пойдем, пойдем отсюда, — тянул капитана за рукав Шмурло. — А то другие появятся.

— Обожди, дело есть, — сказал Деряба. Он вернулся к порожней шкуре, задрал бутылочную голову зверя и обломком дубинки, который все еще оставался у него в руках, стал выковыривать из пасти огромные клиновидные зубы. Одним из зубов он чиркнул по деревяшке.

— Да ими бриться можно! — восхитился капитан. — Надо же, чего в природе не бывает: воздушный шарик с зубами!

Не переставая восторгаться достоинствами покойного чудовища, Деряба закончил выемку зубов, аккуратно сложил их в кучку, и, выбрав самый большой, склонился над шкурой, как бы прикидывая.

— Ты что, жрать это будешь? — испугался Шмурло, вытиравший рукавом зареванное лицо.

— Да нет, плащ-палатки выкраиваю. Кто знает, сколько придется здесь куковать, пока наши прилетят.

— Так ведь воняет!

— Ты, полкан, вони настоящей не слышал...

— Болван! — заорал Шмурло. — Какие тебе тут наши прилетят, откуда они возьмутся? Откуда они знают, где мы находимся? Никто нам не поможет! Это из-за тебя, идиота, мы сюда вляпались! Это же не наша страна! Это вообще никакая не страна! Так не бывает! Ты слышал — Гидролизный про четвертое измерение говорил?

— Гидролизный много чего наговорит.

— А ты знаешь, что и у нас, и в Штатах ведутся секретные работы по четвертому... — и полковник государственной безопасности заткнул сам себе рот кулаком.

— Да знаю, — неожиданно сказал Деряба и продолжал орудовать острым зубом. — Мне Булумба про это рассказывал.

— Что за Булумба?

— Колдун ангольский, на реке Кванга живет, десять жен у него. Хороший мужик, жаль только, не по нашу сторону баррикад работает, Матанге помогает. Как его орлики в рейд пойдут — кругом сушь. Как мы бандитов начнем гонять — так ливень. Вот такой Булумба. Мы его дважды в хижине сжигали, а он уходил. Должно быть, здесь как раз и отсиживался. Я ведь почему тогда, в ванной, сюда ломанулся? Думаешь, из-за слесарей твоих? Нет, я подумал: а не сюда ли Булумба от меня уходил? Бог даст, прищучу я его здесь, возьму за цугундер... Ну-ка примерь!

И кинул в полковника кусок шкуры с прорезями. Шмурло, содрогаясь от омерзения, примерил. Было как раз. Полковник скоренько снял шкуру и перекинул через руку.

— Вот видишь — даже капюшончик вышел, — укоризненно сказал Деряба. — И вообще, полкан, мало ли куда Родина человека послать может?

Полковник забылся и вслух сказал, куда она может. Тотчас будто вихрь прошумел в кронах деревьев, затрещали ветки, Деряба вскочил, держа зуб острием к себе.

Но ничего больше не произошло.

— Ну-ка еще раз! — попросил Деряба.

Шмурло повторил. И снова зашумело, загудело в вершинах, дрогнула земля, посыпались сверху какие-то шишки, твердые и тяжелые.

Деряба попробовал шишку на вкус и скривился.

— Так что с язычком тут надо поосторожнее, — постановил он. — И про это Булумба намекал.

Шмурло фыркнул.

— Чудно, — сказал он. — Все остальные слова у нас по-нерусски выходят, а это — пожалуйста...

— Так, а из этого кусочка еще и сидор добрый выйдет: не в руках же эти бритвы таскать.

И действительно, вскоре были уже готовы и вторая плащпалатка, и заплечный мешок. Потом Деряба выломил новую лесинку, а на конец ее примотал кожаным ремнем самый большой клык. Закончив работу, капитан взмахнул копьем, завыл и заулюлюкал.

— Сам ты Булумба и есть! — сказал Шмурло.

— Да, кое-что можем, — согласился Деряба. — Эй, давай-ка двигаться поскорее. Я только сейчас подумал: вдруг эта зверюга наших ребят порвала?

— Каких это наших? - возмутился Шмурло.

— А Рылу с Гидролизным.

— Да что ты про них знаешь? Ты знаешь, что Рыло в американское посольство хотел пролезть? А Гидролизный „Хронику текущих событий" распространял, только не попался, гадюка, ни разу?

— Я, конечно, понимаю, что своя для тебя как раз эта пропастина, потому что она слопает и косточек не оставит, — сказал Деряба. — Одно ведомство.

— Ну ты!

— Вот и ну. Пошли.

И они пошли. Шмурло зачем-то шарил своей дубинкой впереди, словно слепой. Лес делался гуще, деревья выше, а дорога словно бы уже. Ни одной живой души больше не попадалось, только вдалеке кто-то орал дурным голосом — но вроде бы не человек. Деряба у себя в кустах двигался совершенно бесшумно. Говорить было не о чем, возвращаться некуда.

— Жрать охота, — подал голос Деряба.

Полковник горестно вздохнул и достал из кармана тренировочной куртки швейцарскую шоколадку — стащил у Анжелы, чтобы порадовать жену. Деряба отломил два квадратика, один дал полковнику, а остальной шоколад завернул и спрятал в мешок.

— А то ты горазд, — пояснил он.

Через некоторое время на дороге снова что-то затемнело, но никаких звуков не было. Капитан вылез из кустов и прошел вперед.

Перед ними лежала такая же самая шкура недавно побежденного зверя.

— Заблудились, по кругу ходим! — ахнул Шмурло.

— Ну да? — сказал Деряба. — Ту-то я всю испластовал, а эта целехонька. Гляди, да тут наши орудовали!

Он поднял с травы флакон из-под розового одеколона „Тед Лапидус", потом внимательно осмотрел все вокруг.

— Они, они это, Рыло с Гидролизным. Она, бедненькая, на них выскочила, а они ей в шары одеколоном фурыкнули. Тварь нежная — много ли ей надо. А остатний одеколон, надо полагать, употребили — выпьем, други, на крови! Вот и бычки, и шкурки от колбасы — подкреплялись, закусывали.

Все поименованные предметы капитан подобрал и отправил туда же, в мешок.

— Неужели одеколоном? — спросил Шмурло.

— А сам не видишь? Сумки ихние вот тут стояли, инструмент схватить бы не успели, а одеколон как раз об это время решили уговорить... Жаль, огоньку у нас нет, покурили бы... Ладно, не пропадать же добру.

С этими словами Деряба начал мудровать и над новой шкурой. Теперь дело пошло быстрее, он выкроил четыре куска в размер банного полотенца и несколько ремней.

— В тапочках-то не находишься, — сказал он и обернул свои два куска вокруг ног наподобие портянок, да еще стянул ремнями. С такой работой и Шмурло справился.

— Как все равно хиппари какие, — жаловался он при этом.

Тронулись дальше. Один раз через просеку с шумом перелетела какая-то яркая красно-желтая птица. Потом перекатилось что-то вроде футбольного мяча. Потом Шмурло метнулся в сторону от обыкновенного куста: ему померещилось, что ветки как-то хищно скрючены.

— Вот же гадина, — рассуждал про чудовище капитан. — Не хочет себя на мясо сдавать. Зато шкура крепкая, если такую кислоту выдержала...

Деряба еще долго предрекал убиенным зверям большое народно-хозяйственное значение, но тут обнаружилось, что дорога резко уходит вниз, а сами они остановились на высоком берегу реки. Следы телеги и слесарей тянулись к воде. Река была не очень широкая, метров двести. Спускаться было круто, и Шмурло, хотел не хотел, побежал. Деряба за ним.

— С ходу форсировать будем? — спросил Шмурло, отдышавшись внизу.

— А вдруг эти наши бутылочки как раз в воде и водятся? — сказал капитан.

— Дай-ка я напьюсь, — решил Шмурло.

— Стой! — закричал Деряба. — Кто знает, что это за река. Вдруг пронесет или что похуже...

Берег был покрыт серым песком пополам с серой же галькой. Деряба выбрал камешек поплоще, размахнулся и пустил по воде, желая испечь несколько блинов. Камень ударился об воду и без звука ушел вниз.

— Рука отвыкла, — оправдался капитан, взял еще камешек и повторил попытку с тем же результатом. Потом разозлился и спровадил таким манером в реку с полкубометра гальки, но ни один из камней так ни разу и не отскочил от поверхности. Шмурло наблюдал за Дерябиными занятиями с тупым равнодушием. Утомленный капитан вернулся на берег и уселся рядом.

— Нехорошая вода и цвет неприятный, — сказал он. — Мне в нее даже палец неохота совать, не говоря о прочем. Придется делать плот.

— А как же слесаря? Следы-то туда ведут!

— Ты лучше спроси, а как же телега? Она, что ли, по дну прокатилась? Должно быть, ее плот ждал или понтон какой. Пошли хворост собирать. Обернем сушняк плащ-палатками и форсируем...

Той же дорогой они поднялись на береговую кручу. В стороне от дороги на открытой площадке было разложено кострище. Угли еще дымились.

— Вот, — сказал Деряба. — Точно, тут они переправу ждали. Странно только, что не внизу костер жгли — тут место открытое, неуютное... Погоди-ка, что это такое?

Шмурло поглядел в указанном направлении. На противоположном берегу был такой же самый лес, а за лесом, кажется, виднелись и поля. А в точности напротив кострища стояло могучее одинокое дерево, и на вершине его было что-то вроде огромного гнезда.

— А, так это сигнальные костры, — догадался Степан. — Как у запорожцев. Можем местный народ всполошить... Ох, что же это я? Огонь же!

Капитан быстро набрал под ногами сухих веточек, встал на четвереньки над углями и раздул крохотный костерок.

— Следи за огнем, полкан, а я стану плоты ладить. Потом покурим слесарские бычки.

Нигде бы не пропал капитан Деряба.

Светило почему-то упорно продолжало стоять в зените. Деряба в лесу трещал сучьями и давал незнакомым растениям краткие, но выразительные характеристики. Шмурло апатично подбрасывал в огонь всякую горючую мелочь и с ужасом думал, что они сдуру и спьяну попали на какой-то сверхсекретный полигон или в зараженную радиацией местность, и теперь первый же патруль может запросто ликвидировать их на месте в целях неразглашения. А зверюга эта — мутант, какая-нибудь гигантская помесь мышки с лягушкой. Он тоже кое-что повидал, полковник-то, а больше того слыхал, и слухи эти были совсем неутешительные. И есть хотелось. Сразу же пошли на ум всякие хорошие вещи, которые обламывались охране: в частности, молочный поросенок. Пребывавший несколько лет назад в Краснодольске Мустафа Тарасович, изволили от этого поросенка отъесть одну только заднюю ножку, а остальное списал и смолотил в одиночку сам Шмурло. Он даже косточки съел, потому что они были мягкие-мягкие.

От умозрительной гастрономии его отвлек зов Дерябы. Капитан был уже внизу, у реки, и звал его, наверное, покурить. Полковник подбросил в костер побольше топлива и живой ногой сбежал вниз.

На Дерябе не было лица.

— Где же твой плот? — спросил Шмурло.

— Там, — показал на реку Деряба. — Шкуру еле-еле успел вытащить. Вот, гляди.

Он поднял с песка толстый травяной стебель, высохший добела, и бросил в воду. Стебель мгновенно пошел на дно, даже круги не разбежались.

— Я сперва подумал, что это шкура много воды впитывает, — сказал Деряба. — Вытащил ее, а она сухая. Вся вода с нее мигом скатилась. Это не простая вода.

— Тяжелая? — предположил полковник.

— Да нет, скорее, легкая. Ну-ка, доставай этот... Ну, смазанный, проверенный электроникой. Давай, давай, я знаю, ты вечно с собой таскаешь...

Это было правдой. В кармашке плавок у Альберта Шмурло всегда имелись средства индивидуальной бактериологической защиты — неизвестно ведь, где казака ночь застанет. Он залез в недра трико и вытащил пестрый пакетик. На пакетике был изображен яростный тигр.

— Ишь ты, усатый! — полюбовался картинкой Деряба. Он разорвал пакетик, достал из него резиновое изделие, надул до упора и перевязал вытащенной из рубахи ниткой.

— Ты чего — плыть на нем собрался?

— А вот увидим, — и Деряба осторожно положил резиновую колбасу недалеко от берега. Изделие даже малой секундочки не покачалось на волнах — взяло и провалилось в воду, будто его не воздухом надули, а залили свинцом.

— Гондон истратил, — укоризненно сказал полковник, и тут до него дошел смысл произошедшего. Ладно, в прошлый раз можно было все свалить на воздушные потоки, но вода — она и на Марсе вода, когда надо кипит, когда положено замерзает...

— Вот это укрепрайон! — сказал Деряба. — Только с воздуха взять можно. Тут и танк по дну не пройдет: эта водичка в самую малую щель просочится. Только почему она вся в землю не уходит, вот вопрос.

Он достал из мешка вычурный флакон из-под „Лапидуса“ и бережно, стараясь не слишком мочить пальцы, погрузил в реку. Флакон моментально наполнился. Капитан самым тщательным образом закрутил пробку.

— На анализ, — объяснил он. — Если, конечно, живы будем.

Он перевернул флакон, и вода с такой же легкостью вылетела из него и бесследно впиталась в песок.

— Подождут, значит, с анализом, — решил Деряба. — Не в руках же его всю дорогу нести.

Они вернулись на крутояр, покурили бычки и съели еще по квадратику шоколада.

— Говорили дураку: учи химию, учи химию, — казнился капитан. — Нет, одно только знаю — зарин-зоман, иприт-люизит, кожно-венерического воздействия. Но ведь как-то они через реку переправились — и слесаря наши, и эти, на телеге. Можно, конечно, при известной тренировке ее пронырнуть — я до шести минут терпеть могу. Но ведь эта зараза моментом в легкие пройдет...

Не думать вслух Деряба мог только в бою.

— А зачем нам на тот берег? — подал наконец голос и полковник.

— Да затем, что там люди живут, — сказал Деряба. — Значит, прокормимся. Во-первых, здесь перевоз, и дорога-то — вон она, дальше пошла. Можно, конечно, пойти вверх или вниз по реке, но тут уж больно нехорошо. Да и не река это, а канал какой-то. Вот так же моего шурина свояк в одной закрытие жил, пошел рыбачить. А от завода вот такой же канал идет. Утром возвращается мимо канала. Дай, думает, умоюсь. Умылся. Домой пришел, глянул в зеркало — с лица всю рожу как корова языком слизнула. Химия потому что!

И на минуту замолк в знак уважения к этой науке. Воспользовавшись паузой, полковник заявил:

— Есть охота. Пить охота.

— Нельзя пить: вода насквозь пройдет.

Полковник вздохнул и откинулся на спину. Дерябе хорошо: он терплю-чий.- Солнце стояло на том же самом месте. И тихо-тихо было.

Шмурло решил, что спит, а во сне видит, как на плечо Дерябы опустилась красно-зеленая бабочка больших размеров. И капитан с ней разговаривает, как с доброй. Шмурло засмеялся и вдруг заткнулся, поняв, что это не сон.

— Степа, а Степа, — сказал он. — Вот ты и до чертей уже допился...

— Ну, спасибо, красавица, — сказал Деряба, поднялся и пошел в лес. Бабочка продолжала сидеть на плече. Полковник пытался сообразить, кто же из них на самом деле допился. Соображалось разморенным мозгам плохо. Деряба вернулся без бабочки, держа за ботву крупный корнеплод, похожий на репу.

— Горячая, как чугунок с углями, — объяснил он и, прихватив корнеплод краями плаща, треснул его об колено. Корнеплод распался на две дымящиеся половинки.

— Иди жрать, полкан.

Шмурло подполз к нему, принял свою половинку. Перед ним была как бы миска с густым горячим борщом. Полковник незаметно для себя уничтожил борщ и закусил корочками, а только потом спросил:

— Это что за насекомое было?

— Не насекомое, а женщина маленькая, — отвечал Деряба с набитым ртом. — Называется ванесса. Она специально через Рыхлую Воду перелетела, когда нас увидела. Подходящее название — Рыхлая Вода...

— Она лилипутка, что ли?

— Сам ты лилипут. Сказано тебе — ванесса. Маленькая. А которого мы убили, то зубастый голяк. Такого она мне про эту тварь порассказала... В общем, одобрила наши действия. Только, говорит, они ночью стаей придут...

— А как через реку перебраться, она не говорила? — понадеялся Шмурло.

— Я, конечно, спросил. А она отвечает: если судьба вам, то перейдете, а если не перейдете, то, значит, не судьба была, схавают вас зубастые голяки...

Полковник содрогнулся, представив, как он будет перевариваться внутри этой ходячей бутылки.

— Утопиться дешевле, — решил он. — Хоть воды похлебать перед смертью... Нет, нет! Капитан Деряба! Приказываю вам... — и тут на полковника снова нашла истерика. Деряба плюнул и пошел наломать сушняка для костра, да побольше. Он решил так просто не съедаться.

„Они хотят меня съесть, — думал про зубастых голяков полковник и рыдал. — Меня, которого так любит целый ряд женщин! Меня, который продолжает дело Феликса Эдмундовича, Рихарда Зорге, а также неуловимого товарища Ваупшасова! О, какую страшную, внесудебную ответственность должна понести природа, допустившая появление подобного существа, посягающего на самое святое..."

Все вокруг как-то неуловимо изменилось.

— Солнце заходит, — объяснил неутомимый Деряба, притащив очередную охапку хвороста.

Только вот заходило оно еще быстрее, чем даже в славном городе-курорте Трихополе, и скоро стало совсем темно, и на небе не наблюдалось ни одной даже самой паршивой звездочки. Костер разгорелся как следует, но он вырывал из тьмы лишь небольшую площадку, за пределами которой творилось неведомо -что. В лесу раздавались треск, чмоканье и хлюпанье. Шмурло уже пережег в себе страх и только крепче сжимал в руках свою дубинку, надеясь перед смертью убить хотя бы одного голяка.

— Я вот что надумал, — сказал Деряба. — Если мы в огонь бросим кусок шкуры, она завоняет и отпугнет этих друзей.

— Ну да, — сказал Шмурло. — Или как раз приманит.

— Это уж как повезет, — и Деряба острым зубом отрезал добрый шмат от своего плаща.

Завоняло действительно нестерпимо, только движение в лесу стало еще сильнее, послышались знакомые уже завывания. Полковник и капитан встали на узкой полоске между огнем и обрывом, держа оружие наготове.

Раздался нежный звон, и по ту сторону костра прямо из земли стал подниматься сверкающий зеркальный диск. Деряба и Шмурло отскочили в стороны, потому что жар стал совсем уже нестерпимым.

— Это что еще такое? — крикнул Шмурло.

— Это сигнал, сигнальный огонь! — ответил Деряба. — Только поздновато. Надо было раньше костер как следует раскочегарить... Будем ждать. Может, они успеют.

„Кто успеет?" — подумал Шмурло, повернулся к реке и зажмурился: как раз напротив здешнего зеркала на том берегу появилось точно такое же, оно отбило свет костра, и над рекой повисла световая огненная дорожка, отразившаяся на поверхности. Вытье в лесу прекратилось и сменилось лязганьем страшных зубов.

Деряба метнулся к полковнику (по реке пробежала его гигантская тень) и схватил того за рукав.

— Гляди! Там, где свет, вода не рябит, а ровная, как стекло! Побежали!

— Куда? — опешил Шмурло.

— Перебежим по этой дорожке!

— Ты что, больной?

— Оставайся воевать, я не держу. Если вода ненормальная, то и мост должен быть ненормальный, понял? Кидаем весь какой есть хворост!

Шмурло подчинился. Пламя загудело. Воины дружно спрыгнули с обрыва и побежали к реке, где сверкала красная полоса. Шмурло ничего не соображал, он видел только, что Деряба уже на дорожке и бежит, не проваливаясь. Шмурло остановился, занес ногу и попробовал. Под ногой было твердо и слегка прогибалось, словно доска.

Сзади послышался удар: это первый голяк сорвался с обрыва. Полковник отбросил сомнения и побежал за капитаном.

Наконец под ногами оказался надежный песок.

— Смотри! — крикнул Деряба и показал на покинутый берег. — Они тоже за нами мылятся!

Действительно, там толклись расплывчатые силуэты, горели глаза, сверкали зубы. Наконец первый из голяков попробовал встать на огненную дорожку. Она сильно прогнулась, но выдержала.

— Сделай что-нибудь, Степа! — простонал Шмурло.

Деряба подбежал к здешнему зеркалу и попытался повалить его на землю. Не тут-то было. Капитан качнул его в сторону — тоже без результата. Тогда Деряба встал перед диском и широко распахнул полы своего плаща, закрыв почти всю отражающую поверхность. Дорожка побледнела, порвалась, голяк завыл и провалился на дно. Остальные толкались на берегу, не рискуя повторить подвиг своего товарища. Шмурло догадался снять плащ и завесить им зеркало.

— Вот так и держи! — обрадовался Деряба. — А я с собой уголек не забыл, сейчас и тут костерок разведу, только в стороне.

Шмурло стоически держал оборону перед зеркалом до тех пор, пока хворост на том берегу не прогорел совсем.

— Придумано ловко, — хвалил Деряба устроителей огненного моста. — Вот почему костровище такое большое — они же тут и на транспорте переезжают. Зеркало, должно быть, поднимается при соответствующей температуре, а на этой стороне — автоматически.

— Нет, — сказал Шмурло. — Костер мы долго жгли, и оно что-то не поднималось.

— Значит, когда солнце зашло, фотоэлемент сработал. Переправа ведь только ночью может действовать.

— Нет, — сказал Шмурло. — Зеркало поднялось, когда ты шкуру в огонь бросил.

— И такое, тут может быть... Эге, полкан, а ведь слесаря-то до нас переправились, значит — прошлой ночью! Значит, мы от них на сутки когда-то успели отстать!

— Ну и черт с ними, догоним.

— Верно, — сказал Деряба и добавил:

— Это еще что такое? — спросил Шмурло.

— Как что? — удивился Деряба. — Ксива, конечно.

Дорога все шла лесом, но уже стали попадаться явные признаки человеческого жилья: огороженные жердями поляны, на которых произрастали всякие вкусные вещи, тележное колесо — треснувшее, но искусно вырезанное из цельного куска, а потом дорогу пересекла, позванивая колокольчиком, какая-то скотина, по своим тактико-техническим данным вплотную приближавшаяся к корове. И, наконец, навстречу полковнику с капитаном вышла древняя старушка, проводящая поиск недавней скотины. Старушка похвалила военнослужащих за бравый вид, горячо поздравила со славной победой над зубастым голяком и сказала, что всего три дня тому назад встретила на этой же дороге двух весьма прекрасных принцев, отягощенных, по всей видимости, военной добычей. Принцы говорили с ней, как с благородной дамой, и даже угостили конфетой, после чего двинулись дальше, распевая песню, да такую душевную, что деревья ходили ходуном и выворачивались с корнями.

Деряба и Шмурло не менее вежливо попрощались со старушкой и только потом сообразили, что она ведь была первым встретившимся здесь человеком, и ее по такому случаю следовало допросить с пристрастием и, может быть, даже с нарушением ленинских норм.

Победители голяка положили себе, что уж следующего-то языка они не упустят, не пальцем деланные! Но следующим, к сожалению, оказался совершенно пьяный детина, почивавший на обочине. Детину трясли, били по щекам, становили на ноги, но он упорно возвращался в прежнее покойное положение. Зато там же, на обочине, удалось обрести десятка полтора окурков от сигарет „Мальборо" и три пластмассовых стаканчика одноразового пользования. Из этого неопровержимо следовало, что набирался детина не один, а под компетентным руководством Рыла и Гидролизного. „Сколько же он здесь валяется?" — удивился Деряба и подумал, что со временем тут нечисто.

Шмурло и Деряба присели рядом с пьяным телом и задымили, прикурив от выдернутой травинки. Внезапно Деряба встрепенулся и потащил полковника с обочины в кусты. Через минуту и Шмурло услышал конский топот. Из-за поворота выехал всадник в черных с золотом доспехах. На верхушке причудливого шлема трепетал небольшой флажок. Длинным копьем всадник пошевелил детину, но быстро убедился в тщете своих усилий.

— Мир, дружба! Мир, дружба! — вышел из кустов, повинуясь тонкому дерябинскому плану, полковник Шмурло.

— А, очень хорошо! — обрадовался полковнику госбезопасности рыцарь. — Ну-ка, хамская морда, ступай впереди коня и возглашай поминутно: „Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!"

— Товарищ военнослужащий, мы здесь с дружественными намерениями... — начал было Шмурло.

— Ну какой я тебе, псу, товарищ? — весело спросил рыцарь. Голос был молодой, слегка приглушенный металлом шлема. — Я ведь тебя, бродягу безродного, на службу к себе принимаю.

— А какой оклад денежного содержания положишь? — поинтересовался Деряба, неведомо когда и как очутившийся на другой стороне дороги.

— Прекрасно! — вскричал рыцарь. — Вас двое! Значит, сможете возглашать непрерывно, как и указано... Что же касается жалования, то не довольно ли и той награды, что я сохраню презренные ваши жизни?

— Вот козел! — обиделся Деряба и прыгнул. Бывший японец мог гордиться своим учеником, потому что удар дерябинской пятки, именуемый „чугуна-гиря“, пришелся всаднику в голову. Тот покачнулся, но в седле усидел, молниеносно отбросил в сторону длинное и неудобное копье и выхватил из-за спины зазубренный меч. Лезвие разрезало воздух над головой капитана, который немедленно прыгнул вторично, нанеся в грудь рыцаря смертельный удар „ваши-мамаши“. Так повторилось несколько раз. Плащ Дерябы покрылся многочисленными порезами, а доспехи всадника — вмятинами. Стратегическое равновесие попытался нарушить полковник Шмурло, коварно подкравшийся к рыцарю сзади, чтобы огреть его поперек спины своим посохом. Но рыцарский конь так наподдал полковнику копытом, что тот отлетел в сторону и улегся рядышком с детиной.

Наконец Деряба устал прыгать и пинать рыцаря, а тот замучился махать мечом. Несколько мгновений оба не двигались, потом всадник махнул свободной рукой и отправил меч обратно за спину. Деряба отступил на несколько шагов назад, показывая, что прыгать более не собирается. Тогда всадник снял шлем и обнажил прекрасную кудрявую голову..

— Твое счастье, что не напоролся ты на старого барона Литягу, — сказал красавец. — Я же, увы, лишь соитиями славен, а не бравыми искусствами.

— Чем славен? — не понял Деряба, повторив вопрос далекого Виктора Панкратовича.

Рыцарь сделал жест, не оставляющий сомнений. Капитан расхохотался и немедленно поведал гусарский анекдот на эту тему. Маркграф Миканор не остался в долгу.

К тому времени, как очнуться полковнику Шмурло от удара копытом, оба противника уже казались давними друзьями. Маркграф рассказал, что королевский указ обязывает его, Миканора, держать слуг, провозглашающих его появление во всех населенных пунктах страны Листоран, чтобы добрые люди, знатные и простые, успели запереть и попрятать своих жен, дочерей и других родственниц от греха подальше. Королевские указы здесь не больно-то уважают, а этот почти все бароны восприняли с удовольствием и требуют неукоснительного его исполнения. Миканор с воодушевлением повествовал о том, как женщины своими слабыми кулачками вышибают толстенные двери и рвут цепи, стремясь в маркграфовы объятия. В доказательство он протянул Дерябе шлем, чтобы тот смог как следует рассмотреть изображение на флажке, и Деряба убедился: все точно как у Петра Великого. „На меня даже латы обыкновенные не налазят!" — хвастал Миканор. Деряба между делом осторожно выспрашивал нового знакомца о здешнем общественном устройстве и вооруженных силах. Миканор отвечал охотно, но все время сбивался на свои немалые достоинства. Потом он по-хорошему попросил капитана с полковником все-таки поработать на него, покричать в деревнях и поселках во исполнение королевского указа, потому что его собственные слуги давным-давно разбежались: нормальная семейная жизнь вблизи маркграфа была невозможна.

Наконец сговорились о жалованье и ударили по рукам. Маркграф добавил, кстати, что неделю назад вот так же предложил поступить к нему на службу двум странным безлошадным рыцарям, но те наотрез отказались и в утешение починили Миканору старые латы, отчего те стали лучше новых. „Неделю?" — изумился Деряба, но уточнять не стал. Шмурло стонал и кряхтел, хотя дешево отделался. „У нас давно отучились в спину-то бить“, — простодушно говорил маркграф.

Нужно было двигаться дальше. Деряба спросил, можно ли бросить вот так спящего детину, не случится ли тому какого худа, не съедят ли его голяки. Рыцарь ответствовал, что по эту сторону Рыхлой Воды голяки не водятся. Что же касается детины, то он лежит вот так, при дороге, с самого маркграфова детства, и просыпается только в том случае, когда по дороге проходят или проезжают люди с выпивкой; обычай велит непременно остановиться и чуток попировать с детиной, а то пути не будет.

— A-а, значит, у тебя ничего нет? — разочарованно сказал Деряба.

— Ну как же нет? — обиделся рыцарь и достал из седельной сумки добрую флягу.

— Отчего же он не проснулся?

— Так на фляге-то „вода" написано, он и не чует. — Миканор отвинтил крышку. Детина немедленно встрепенулся, вскочил и подбежал с пластмассовым стаканчиком. Маркграф, не говоря ни слова, налил ему. Детина выпил и вернулся на свое постоянное место. Отхлебнули как следует из фляги и Деряба с полковником.

— Хороший у него стаканчик: маленький, — похвалил детину маркграф и отер уста. — А то он одно время ведерко к руке цепью приковал — вот разоренье-то было.

Несмотря на красоту и успехи по женской части, Миканор, Соитьями Славный, был явно скуп. Да и откуда взяться широте души, когда бабы сами бросаются.

Вино оказалось веселое, и шлось веселее. Деряба и Шмурло даже стали тренироваться, кричать маркграфский лозунг, добавляя к нему элементы народного словотворчества, отчего конь Миканора то и дело становился на дыбы, сам же польщенный всадник заходился счастливым смехом. Деряба заметил, что королевский указ — самая настоящая реклама, и за нее следовало бы приплачивать королю. За доброй беседой время шло быстрее, а никакого населенного пункта до сих пор не попадалось. Поэтому стали подыскивать поляну для ночлега.

Спешиться для маркграфа было целой проблемой. Он выбрал дерево с крепкой ветвью на подходящей высоте, ухватился за нее руками и подтянулся. Конь по инерции сделал пару шагов и остановился. Маркграф спрыгнул. Из конского седла торчал тонкий металлический стержень, соединявшийся, как видно, с латами. Миканор осмотрел конские копыта и нашел, что левая задняя подкова держится на честном слове. На речь же Дерябы, что коня следует напоить и накормить, только махнул рукой.

Наскоро поужинали съедобными корешками, причем маркграф привередничал и говорил, что надергали, мол, разной дряни, словно малые дети, и что добрые люди этого вовсе не едят. Явилась заветная фляжка, спутники еще посмеялись, поболтали и пожелали друг другу доброй ночи.

Ночью, правда, случилось незначительное происшествие.

Деряба подождал, пека маркграф захрапит как следует, вылез из-под плаща, укрыл им присмотренное еще дотемна бревно, и тихонько пополз к рыцарю, сжимая в кулаке острый зуб голяка. Миканор лежал неподвижно, только отблески догорающего костра играли на полированном металле панциря.

Деряба метнулся вперед, откинул левой рукой забрало и погрузил смертоносную кость внутрь шлема. Зуб голяка хрустнул и сломался. Головы в шлеме не было. В латах вообще никого не было: маркграф Миканор, Соитьями Славный, с проклятиями пытался освободить меч, застрявший в бревне, которое подменяло собой Дерябу.

Коварные хитрецы посмотрели друг на друга с нескрываемым уважением : только руками развели. На Миканоре тоже было что-то вроде солдатского исподнего, и они походили сейчас на двух казарменных шутников, подложивших друг дружке под простыню металлическую щетку для зачистки контактов.

А в целом ночь прошла спокойно.

Утром Миканор навязал своим спутникам в качестве завтрака уж какой-то совсем особый корешок, коему он был, якобы, обязан своими достоинствами. Корешок и вправду был хорош, вроде горячей сардельки. Маркграф еще раз поцокал сокрушенно языком, осмотрев подкову, потом загремел латами, водружая их на седло. Шмурло и Деряба, отойдя в сторону, наблюдали за его действиями. Когда в седле образовался пустой всадник без головы, Миканор, нахлобучив шлем, проворно вскарабкался на дерево, примерился, и, словно бы складываясь в воздухе, рухнул вниз. Ноги его непостижимым образом проскользнули в кирасу через отверстие для шеи, да что ноги! И место их произрастания, и хваленое хозяйство, и крепкая грудь, : широкие плечи — словом, все тело маркграфа моментально заполнило латы, только защитные пластины шлема лязгнули о наплечники.

— Да уж, сорок пять секунд — подъем! — восхищенно сказал Деряба, лотом поинтересовался: — А если в степи придется, тогда как?

— В степи — другой разговор, — важно ответил рыцарь. — В степи как раз все наоборот делаешь, и слово совсем другое говоришь... В степи, знаешь, степнячки... — и сладко зажмурился.

Деряба, не желая чувствовать себя посрамленным, с места выполнил тройное сальто через голову, и они тронулись в дальнейший путь.

Вскоре им встретилось стадо голов на сорок, руководствуемое малолетним пастушком. Пастушок был пацан и пацан, он вежливо склонился в поясном поклоне перед конным, зато коровы... Уж такие это были коровы, что полковник Шмурло еще долго все оглядывался.

— Деревня близко, — определил маркграф. — Так что вы, друзья, начинайте.

Деряба набрал побольше воздуху.

— Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!

Потом тот же текст провозгласил полковник, и дело пошло попеременно.

Труды их не пропали даром: едва лишь за поворотом показалась первая изба, как послышался сдержанный, суровый мужской плач и басовитые причитания. Навстречу конно-пешей группе поспешал пожилой крестьянин в полосатых оранжево-зеленых штанах и высокой меховой шапке, на которой болталась какая-то медаль.

— Здравствуй, твое сиятельство, а вот не изволишь ли откушать и выпить с дороги, а жены и девы наши все, как одна, ушли на ярмарку...

— Вот незадача, — сказал маркграф и подмигнул Дерябе. Потом ухватился за крышу ближайшей хижины и покинул седло.

— Врет староста, — сказал он спутникам. — Какая нынче ярмарка, когда птица Шарах еще не выла?

Тут он вспомнил насчет подковы и потребовал кузнеца.

Староста смущенно потупился и почесал ручищей щетинистый лоб.

— Не изволь гневаться, только наш кузнец, в столице по королевскому указу побывав, как бы умом решился: закрылся в кузне с подмастерьями и кует там счастия ключи.

— Чего кует? — удивился Миканор.

— Счастия ключи. Для воров, должно быть. Король им там какую-то волшебную песню пропел, вон он и кует. И вообще, теперь в деревне он главный, а не я...

— Вздор какой, — сказал маркграф. — Разве мало кузнецам почета и без того?

Староста только руками развел шестипалыми. Миканор велел подать себе бочку горячей воды для мытья, причем желал мыться непременно на улице, а староста дерзко доказывал, что в помещении куда удобнее, и ветерком не ознобит. Но маркграф настаивал, пришлось сделать по его.

Покуда рыцарь омывал усталые члены свои, староста по-свойски объяснил Шмурлу и Дерябе, что живут здесь люди беззащитные, так как барон ихний, по слухам, сгинул в Макуххе наряду с другими, иначе он ни за что не позволил бы порочному маркграфу полоскаться на глазах всей деревни.

— Мне-то что, — говорил староста. — Я своих троих дочек запихал в погреб, а двери еще телегой подпер. Я за людей сердцем болею, хотя от маркграфа этого дети, надо сказать, бывают крепкие и удачливые, но нельзя же так-то... Вон, гляди, гляди, как глаза-то сверкают!

И верно, за окнами, за дверными щелями то и дело вспыхивали любопытствующие огоньки.

Вернулся из бочки маркграф и немедленно стал допытываться у старосты, нет ли поблизости странствующих торговцев рабами. Староста отвечал, что нет и давно не было, а есть зато трактир, где сиятельного гостя и спутников его угостят как полагается и предоставят удобный ночлег в отдельном помещении. Миканор все никак не торопился завернуться в принесенную махровую простыню, повергая мужчин в бессильную зависть. Староста под видом почтительной заботы помог ему, отчего глаза, горящие по щелям, изрядно потускнели.

Трактир был чистый и просторный, в него набилось много деревенского люда, поскольку маркграф прибыл без войска и можно было не опасаться, что погонят в шею. Женщин в трактир, разумеется, не допустили, хотя визгу было много. Крестьяне восхищались плащами из шкуры голяка; потом один из них, бритоголовый крепыш, покопался в бороде и поднес к глазам Дерябы палец с небольшим насекомым — точной копией побежденного чудовища.

— У нас-то они вон какие, — объяснил он. — А там, за Рыхлой Водой, конечно, ему лучше не попадаться, — и казнил букашку между ногтями.

Наиболее бдительные стали требовать от Дерябы и Шмурла сведений о том, кто они такие и откуда. Маркграф горячо уверял, что оба ходят у него в пажах с раннего детства, но назвать имена затруднился и заорал, что негоже простолюдинам лезть в господские дела. Пришлось представиться самим, а Шмурло присовокупил, что оба они — советские специалисты, прибывшие работать по контракту с дружественным правительством Листорана, и всякому, кто их обидит, придется очень плохо на международном уровне.

— Тогда ясно, — сказал бритоголовый. — Вы вроде тех, что в прошлом году через деревню проходили, брагу скоропостижную научили нас делать... Точно, вашей они породы, вот и ноздри такие же...

— Стоп! — встрепенулся Шмурло. — Это государственные преступники! Только почему же в прошлом году? Мы же от них едва на полдня отстали!

— Вы, может, и на полдня,— сказал бритоголовый, — а у нас они были в прошлом году. Но люди они не простые. Вот Итап их провожал самолично...

Человек, назвавшийся Итапом, охотно рассказал, как сердечно попрощался с Рылом и Гидролизным за околицей, и было вот что: чем дальше уходили крамольные слесаря, тем выше ростом они казались, и, кабы не пошла дорога под уклон, то доросли бы и до самого неба. Деряба и Шмурло переглянулись. Мозги их отупели от постоянного удивления.

— А какого характера разговоры они тут вели? — спросил Шмурло.

— Характеры у них хорошие, всем бы такие, — ответил бритоголовый. Он был мужик как мужик, только' посередине черепа у него находилось застекленное отверстие, в глубине которого мигал в такт словам лиловый огонек. — Наш барон хотел было их повесить, но они сами кого хочешь повесят. Барон видит, что деваться некуда, и открыл винные погреба... Ну, тут вы нам не поверите, сколько выпито было... Старики говорят, что и не люди это вовсе, а...

— Отчего же? — перебил Шмурло. — Этому-то как раз поверим, человеку доверять надо, таков наш девиз. Так о чем они говорили с бароном, к чему последнего склоняли?

Но тут подали еду. Деряба подумал: „Если простой народ так питается, что же у начальства на столах?"

Маркграф ел жадно, да так много, словно с голодного острова приехал. И запивал все ведрами воды. Деряба забеспокоился, не станет ли худо новоявленному другу, и шепнул об этом бритоголовому.

— Вы люди пришлые, не знаете, — сказал тот. — Он же за себя и за коня ест. У баронов наших, видишь ли, кони особые, они даже и не кони совсем, они для баронов все равно что лишние ноги...

— Понятно, — сказал Деряба и схватился за голову.

— Только нынче остались кони без всадников, — продолжал бритоголовый. — Их в хозяйство не употребишь, и на мясо не пустишь — это же все равно что человечину есть... Говорят, в Макуххе все баронские кони так и стояли в королевских конюшнях, покуда не околели. Они же такие, что без хозяина двинуться не могут...

— Где же хозяева? — спросил Деряба.

Бритоголовый хотел было ответить, но тут все посетители трактира, словно истосковавшись по свежему слушателю, наперебой принялись рассказывать о страшных событиях в столице, начавшихся при новом короле.

Люди в Макуххе по-разному оценивали резню, организованную во дворце. Многие говорили, что дать окорот баронам надо было давно, но не до такой же степени! Купцы и лавочники откровенно радовались, что не придется больше платить пошлину на баронских землях и славили решительность Виктора Панкратовича.

Из уст в уста передавался стух о том, как известный Раман из Саратора успел-таки, пользуясь своей знаменитой ксивой, расстроить желудки бросившихся на него убийц и уйти с конем безвредно, чтобы и дальше сочинять клеветнические песни и баллады.

Сам король долго пребывал в угнетенных чувствах, но потом решил, что мертвых все равно не воротишь, а с феодальной раздробленностью надо кончать.

„Правда, могут сказать, что я пошел на поводу у местнических настроений, — рассуждал Виктор Панкратович. — Зато в нерешительности и оппортунизме не обвинят. Верно, не надо было мне в зал выходить... Бр-р! Но храпеть на пленарном заседании — это, знаете ли, прямой вызов. Кстати, Ливорверта этого надо бы бросить куда-нибудь на низовку, с глаз подальше: мужик опасный и самостоятельный".

Виктор Панкратович посоветовался с герцогом Тубаретом насчет графа, и Тубарет заверил, что никаких проблем с графом не предвидится вовсе. И верно, вечером того же дня герцог торжествующе швырнул голову Ливорверта прямо на королевский письменный стол:

И Виктор Панкратович, к удивлению своему, обнаружил, что вид отрубленной головы вовсе не вызывает у него отрицательных эмоций и стрессового состояния. Востромырдин распорядился издать указ, согласно которому граф объявлялся главой баронского заговора, инспирированного западными спецслужбами. Страшась неизбежного в таких случаях разоблачения, негодяй уничтожил своих сообщников, как опасных свидетелей, но король без труда разгадал его коварство и подверг высшей мере социальной защиты. Канцлер Калидор окончательно уверился, что новый повелитель — воистину государственный муж, и Листорану неслыханно повезло. Правда, со смертью графа оборвались и все связи с листоранскими разведчиками в сопредельных государствах, но тогда король об этом вовсе не думал.

К тому же стали приходить тревожные сообщения с мест. Оставшиеся без баронов крестьяне кое-где стали подниматься с оружием. Одни желали отомстить узурпатору' за доброго хозяина, другие — расправиться с родней хозяина злого, чтобы и духу баронского не осталось.

— Необходимо поддержать товарищей повстанцев, — сказал король. — Деньгами, оружием, военными советниками.

— Но, государь, — попробовал возразить Калидор, это же наши крестьяне! Их усмирить надобно.

— Узко мыслишь, товарищ Калидоров! — рассмеялся король. — Помнишь, что я тебе про Остров Свободы рассказывал на последнем едином политдне? Мы должны повсеместно поддерживать национально-освободительное движение, проявлять поистине братскую солидарность со всеми борющимися массами. В этом и только в этом наша сила. Возьмем, к примеру, товарища Луиса Эмилио Рекабаррена, деятеля коммунистического и рабочего движения Латинской Америки...

До сих пор все поступки и решения короля вели к лучшему, и Калидор, поборов сомнения, отдал соответствующие распоряжения.

Канцлер вообще выказал себя, несмотря на преклонный возраст, чрезвычайно гибким государственным деятелем, лишенным не только совести, но и других предрассудков и предубеждений. Программные задачи партии схватывал он, казалось, на лету, текущий мимо него момент понимал неизменно правильно, а главное — быстро овладел основами партийного строительства, начав возводить разорительный для казны собственный дворец за городом. Специально для своего повелителя он предложил ввести в число общенародных праздников и День работника престола, чем вызвал у Виктора Панкратовича самые теплые чувства. Да и то сказать, старик Калидор канцлерствовал уже при третьем короле и всегда был незаменим.

Предшественником Востромырдина на троне был тренер но хоккею с шайбой из города Кушки, чрезвычайно страдавший из-за отсутствия льда в Замирье. От него остались только упоминавшиеся уже боевые клюшки и боевой же клич „Шайбу! Шайбу!", приводивший в ужас агрессивных соседей. А до тренера Листораном правил тишайский рязанский краевед, которого вытащили из столыпинского вагона, следовавшего на Колыму — тот вообще всего боялся и ничему не перечил, но внес, правда, огромный вклад в здешнюю географическую науку.

Несколько смутило абсолютиста Калидора королевское заигрывание с кузнецами. Зачем было отрывать их от дела, организовывать всякие слеты, форумы, школы передового опыта? Что это за Счастия Ключи и Щит Родины? Кузнецы и без того слишком много о себе понимают, а тут еще король внушает им, что они эти... гегемоны...

„Мне бы таких старичков в аппарат побольше — я бы наделал делов!“ — думал про соратника Виктор Панкратович.

Удивительное дело, но Востромырдин совершенно не испытывал ностальгии, свойственной, как известно, даже распоследней белоэмигрантской сволочи. „Видно, я и впрямь здешний кадр, — решил король. — Может, я и ЦК теперь неподотчетен и пользуюсь правом экстерриториальности?" Но испытывать судьбу не хотелось: вдруг да этот Калидор никакой не Калидор, а крупный советский разведчик Судоплатов? Сделаешь неверный шаг — тебя и ткнут ядовитым зонтиком куда следует...

Поэтому перед предполагаемыми телекамерами был Виктор Панкратович необыкновенно лоялен, да и звонков по деревянным телефонам можно было ожидать в любую минуту. Пришлось посадить в приемную секретаршу.

— Да пострашнее найдите, — распорядился Виктор Панкратович. — Чтобы аморалку не приписали.

Приказ был выполнен столь буквально, что, войдя в собственную приемную, король потом трое суток заикался, а зеленый гребень на голове поседел.

— Ты чего, государь? — искренне изумлялся Калидор. — Это же обыкновенная степная хопуга. Она поумнее иного человека бывает! А что зубы шевелятся — так ведь и она жить хочет.

В большое замешательство пришел великий герцог Тубарет, на радостях назначенный главнокомандующим. Войско в Листоране состояло в основном из баронских дружин и собиралось в случае войны, а теперь пойди собери! Слабо его утешали и рассказы короля про Чапаева и маршала Жукова.

— Где же мы столько народу на убой наберем? — сокрушался полководец. — Мы же не кирибеи какие-нибудь — по сотне детей в шалаше у каждого! Листоранцы никогда числом не брали, а только выучкой...

— Учиться военному делу настоящим образом! — напомнил король известный завет.

— У кого — у Литяги покойного? — горевал Тубарет. — Конницы теперь нет, пехоты нет...

— Хочешь мира — проводи политику мира, борись за эту политику! — сказал король другой завет.

— Легко сказать — борись! Разве не знаешь ты, что после смерти рыцаря не только что конь никуда не годится, но и оружие его, и доспехи в прах рассыпаются?

— Оружием нам помогут, — уверенно сказал Виктор Панкратович. — Палестинцам помогают, а нам тем более помогут.

— Железным оружием?

Виктор Панкратович прикусил язык. В самом деле, поди докажи в международном отделе, что оружие здесь нужно специальное, из дюраля или титана! А титановый меч, поди, дороже „Калашникова" обойдется...

По образованию Виктор Панкратович считался металлург, и очень его смущало, что кузнецы в Замирье вовсе не машут молотами и даже не разводят огня, а приговаривают только секретные заклинания да строят пальцами разные хитрые фигуры, в результате чего из куска руды мало-помалу возникает добрый клинок. Но ведь сколько времени на это уйдет!

— Так, — сказал король. — Кто у нас враг номер один?

— Ты же знаешь, государь, что Аронакс.

— Хорошо, — сказал Виктор Панкратович. — А кто там у них королем?

— Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга!

— Ладно, — сказал Виктор Панкратович. — А нет ли за этим королем каких-нибудь странностей?

Не прост, не прост был Востромырдин! Разве мыслимо, чтобы его одного сюда забросили?

— Странностей у него, государь, — отвечал герцог Тубарет, — что икринок у птицы Шарах. Ливорверт-покойник все про него доподлинно знал. Во-первых, поперек себя шире, хотя и не ест почти ничего — боится, что отравят. Пьет, правда, за семерых, но с умом. На охоте требует, чтобы дичь ему загодя к деревьям привязывали, вот до чего ленив. Стреляет худо, меча поднять вовсе не может. На совете двух слов связать не умеет — на бумажке ему особый холуй пишет, ты не поверишь! Ксивы простой путем не сложит! А еще он, государь, стыдно сказать...

И Тубарет поведал своему королю о наиболее странной, на взгляд листоранцев, привычке вражеского владыки.

— Весь народ в Аронаксе дивится, откуда такой выродок только и взялся! — закончил доклад герцог.

„Я зато знаю, откуда взялся! — возликовал про себя Виктор Панкратович. — Откуда надо, оттуда и взялся! Это же натуральный Семен Пантелеевич! То-то его в крематории сожгли, чтобы тела никто не видел! Вот он, значит, где, Семен-то Пантелеевич... Да, и медведей ему к деревцу привязывали, и остальное сходится... Вот оно как у них... Аронакс ведь тут самая большая страна — как раз его уровень. И связь с Москвой у него непременно есть. И оружие есть. И он для меня здесь — наивысшая инстанция со всеми вытекающими...“

Виктор Панкратович приказал вызвать канцлера.

— Вот что, товарищи дорогие, — сказал он. — Интересы внешней политики государства настоятельно требуют заключения с Аронаксом договора о дружбе, сотрудничестве и взаимном добрососедстве...

Соратники ахнули.

— Такого сроду не было! Какой такой договор — в Аронаксе мать родную из-за пирога со жвирцами зарезали, отца родного кочевникам на мясо продали! Они сапоги-то, и те на голову натянуть норовят...

— Это все предрассудки, — сказал король. — Вы что, простой вещи понять не можете? В Аронаксе-то вышестоящая партийная организация!

Канцлер укоризненно покачал головой.

— Народ нас не поймет, государь.

— Да? Формулировок нахватался? А Варшавский договор с кем заключать будем? С баратинами?

Канцлер все понял и подмигнул Тубарету.

— Ну, если Варшавский — другое дело. Давно этот Аронакс пора прибрать к рукам...

— Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич — и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать...

— Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, — грустно сказал Калидор. — Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу...

— В каком состоянии королевская казна? — впервые поинтересовался Виктор Панкратович.

Канцлер покраснел и назвал цифру — с поправкой на собственное строительство.

— Сколько же это в рублях будет? — мучительно размышлял вслух король. — Все равно придется по максимуму платить, я все-таки не уборщица...

Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и, наконец, подал ее канцлеру.

— Данную сумму, — торжественно сказал он, — следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому...

— Грызи его хопуга, — машинально добавил Тубарет.

— Данную сумму? — не поверил канцлер. — То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали...

— Товарищи, товарищи, — сказал король. — Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.

— Срам какой, позор! — выкрикнул герцог.

„А вдруг это не Семен Пантелеевич? — подумал король. — Здесь ведь тоже сволочей хватает... Да нет, конечно, Семен Пантелеевич, больше некому..."

— Срам — партвзносы утаивать! — рявкнул он. Тут кстати пришлось волей-неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.

— Знал бы — сроду заявления не подавал, — ворчал герцог вполголоса. — Да еще на парткомиссии стыда хватил — что да что делал до семнадцатого года... Что делал, что делал... Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что...

— Больно много воли берешь, товарищ герцог, — назидательно сказал Востромырдин. — Вот сам взносы и повезешь.

Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:

— Государь! К телефону!

В приемной страхолюдная секретарша-хопуга уже басила в трубку:

— А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?

Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:

— Востромырдин слушает!

— Дяденька! — раздался детский голос. — А где Баба-Яга? Ты ее убил?

— Убил, убил, — успокоил ребенка король. — Папа дома?

— Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетом звоню... А это не Центр? Тогда извините...

— Стой! Не вешай трубку! — взмолился Востромырдин. — Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?

— Дедушка у меня губернатор, — похвастался далекий Сережа.

...Есть пила „Дружба", а есть и пила „Любовь", и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же — самое сердце человеческое.

Наевшись, напившись, и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по-простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.

— Погреб — это пустяки, — сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. — Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.

С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.

— О! — оживился Деряба. — „Нейтральную полосу" знаешь?

Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько-тоненько затянул:

Ноты из инструмента вылетали тоже довольно противные.

— Нормальный голос, — похвалил Деряба. — Типа Валерия Леонтьева.

Маркграф спел еще несколько ксив такого же любострастного содержания, и Деряба почувствовал, как что-то шевелится. Шевелилось непосредственно под ним, под соломой, под землей. Капитан вскочил и в слабом сиянии зеленой свечи увидел, что из соломы торчит чья-то рука.

— Я же говорил, — пожал плечами маркграф и еще сильнее ударил по струнам.

К руке присоединилась другая; солома полетела в стороны и над земляным полом показалась чумазая, но симпатичная рожица, а потом и ее хозяйка в целом.

— Подруги есть? — по привычке спросил проснувшийся от шума Шмур-ло. Первая из дочерей старосты уже обнимала перепачканными в земле

руками поющего маркграфа, а две другие выбирались из подкопа. Сестрица отпихивала их от Миканора ногами, и бедные девушки были вынуждены удовольствоваться капитаном и полковником, найдя, что они тоже ничего себе на крайний случай.

— И вот так всю жизнь, — объявил маркграф, увлекаемый своей избранницей за дощатую перегородку. Но и там сиятельный повеса не оставил своих музыкальных упражнений. Голос его, равно как и содержание песен, оказали на военнослужащих и их подруг необыкновенное и желаемое воздействие.

Подобно Виктору Панкратовичу, Шмурло и Деряба смогли лично убедиться, что женщину в Замирье можно уговорить только добром, что и было сделано, и, по мере сил, повторено.

Песня не кончалась.

— До сих пор голосит, идол, — пожаловался утомленный Шмурло, но как раз тут песня и смолкла. Подруга Дерябы стала щипать капитана и уговаривать его хотя бы посмотреть одним глазком на прославленные действия маркграфа. Деряба долго ворчал, потом сдался, пробил мизинцем дырку в доске и посмотрел.

— Струна лопнула, новую натягивает, — объяснил он своей старостиной дочке и щелкнул ее по носику.

Темнело. Анжела Титовна, измученная таинственными событиями и странными допросами, допила остатний фужер экспортного полтавского шампанского „Хома Брют“ и взяла с полки первую попавшуюся книгу. На наше с вами счастье это оказался увенчанный лауреатством роман главного писателя страны Егора Марковича Мокеичева „Идущему кверху“. Через несколько минут она обо всем забыла, всецело захваченная волшебным вымыслом...

Одна женщина по радио все время поет: „О, если б никогда я вновь не просыпалась!", и она совершенно права. Зачем и просыпаться, коли тебя связали по рукам и ногам совершенно незаметным и предательским способом, да так ловко, что даже Деряба не проснулся. А когда проснулся да дернулся, было уже поздно. Он попробовал порвать путы напряжением мышц и чуть не заорал: так сделалось больно.

— Да, — сказал маркграф, охорашиваясь. Зеркальце он пристроил на сучке дерева. — Не повезло вам, уважаемые. Я в башне полазил и, на свое счастье, паука-термидона словил, он вас во сне и запутал. Так что лучше не дергайтесь, паутина у него такая — без рук, без ног останетесь и товарный вид потеряете...

Деряба хотел было высказать маркграфу все, что у него по этому поводу быстренько накипело на сердце, но не смог: Миканор и рты им со Шмурлом позаклеивал какой-то липучкой. А паутина и впрямь была особенной: при малейшем растяжении она раскалялась докрасна, словно нихромовая проволока под напряжением.

— Я так подумал, — продолжал не спеша злонравный красавец. — Жалованье мне из ваших органов еще когда-то будет, а есть, пить и прочее сейчас надо: конь от бескормицы уже с ног валится. Тут мне баронет как раз подсказал, что поблизости странствующий работорговец странствует, я за ним баронета и послал всего за пять процентов. Да еще и паучок-термидон подвернулся — одно к одному. Служили вы мне хорошо и верно, только сам посуди, как же мне вас в рабство не продать, когда у вас никаких документов нет? С документами, понятное дело, вас никто не купит, а так — с дорогой душой. Из тебя, Степан, добрый телохранитель получится, а полковника, скорее всего, охолостят...

Тут и Шмурло замычал, задергался. Вокруг головы маркграфа летала возмущенная ванесса, тоненько орала, а Миканор только отмахивался, памятуя о страшном заступнике и мстителе. Шмурло яростно подмигивал капитану до тех пор, пока Деряба не догадался, что это азбука имени Морзе.

„Товарищ капитан! — сигнализировал полковник. — Приказываю вам немедленно принять меры к нашему освобождению!"

„Ты этого козла вербовал, тебе и отвечать", — отмигался Деряба.

— А за козла отвечать будешь, — заметил, не оборачиваясь маркграф.

Некоторое время Шмурло беспорядочно хлопал веками, потом решился:

„Убей меня, Степа. Это приказ. Я знаю не так уж много, но под пытками могу рассказать практически все."

„Больно здесь нужны ваши тайны."

„Ах, уже и „ваши"?"

Чтобы утешить и развеселить полковника, Деряба стал то левым, то правым глазом рассказывать о том, как в Анголе попал в руки повстанцев. Его тогда посадили в термитник, решив, что советскому человеку самое место там, где безраздельно господствует принцип коллективного труда. Но термитник был такой большой, а самих термитов такая пропасть, что вскоре мышцы век у Дерябы устали и заболели, и осталось неясно, как отважный капитан сумел выкрутиться из такой сложной ситуации.

Воспользовавшись этим, Шмурло начал промигивать свое политическое завещание. Сейчас, в этом совершенно чуждом окружении, даже распоследний диссидент — да что диссидент, даже агент ЦРУ казался ему самым близким и родным человеком по сравнению с жестокими существами, населявшими Замирье. Поэтому Шмурло велел капитану, буде тот останется в живых и вернется домой, тайно извиниться от его имени перед поднадзорным академиком за тараканов и прочие пакости, явно покаяться перед супругой за Анжелу Титовну и другие сотворенные прелюбы и сообщить через враждебные радиостанции всем людям доброй воли, что... Но тут и полковник замучился и смежил усталые веки, так и не устроившись окончательно в перебежчики.

Зверина-маркграф морил их голодом и жаждой, но его ведь тоже можно понять, попробуй-ка разлепи рты этим гаврикам! Тотчас же в воздухе повиснет такая густая Митирогнозия Магика, что не только самого маркграфа придавит рухнувшей башней, но и моря выйдут из берегов, а с гор спустятся дикие племена...

Ванесса залезла Дерябе в ухо и нашептывала слова напрасного утешения, а он даже тряхнуть головой не мог, чтобы избавиться от щекотки.

Между тем маркграф закончил ухаживать за лицом и выслушивал доклад запыхавшегося баронета, который вернулся неведомо откуда. Едва лишь баронет доложился, Миканор, Соитьями Славный, собрал пальцы правой руки в заурядную оскорбительную фигуру и представил эту фигуру под нос баронету. Это ему вместо пяти процентов, мстительно догадался Деряба. Оборванцы сидели кружком и довольно скалились, что в рабство продадут не их, показывали Дерябе зеленые языки.

Вдали послышались глухие удары. Оборванцы посерьезнели. Миканор приказал им взгромоздить себя на коня. Затрещали заросли, удары приближались. Деряба-то полагал, что сейчас к подножию башни из леска выедет какой-нибудь караван, но все было гораздо хуже...

Дети у нас хорошо знают, что, если не будешь спать и вообще нарушать дисциплину, то придет бабай с большим мешком и заберет, хотя самого бабая никто не видел. А вот он тебе и бабай! Метра четыре ростом, в клетчатом балахоне до пят и с клетчатым же мешком. На голове бабая рогатый шлем, нос длинный и острый, глаза круглые и без зрачков. Волосы на бороде в палец толщиной, их всего-то десятка три. Лапы сплошные, словно бы он в варежках. В мешке что-то шевелится. Именно так выглядит странствующий работорговец в Замирье, отсюда-то и пошли легенды про бабая.

Деряба задрожал, напрягся, но вовремя вспомнил о проклятой паутине. Шмурло, кажется, потерял сознание. Бабай поставил мешок на землю, подошел к связанным и стал их измерять вдоль и поперек. Обмерами он, как видно, остался недоволен, потому что принялся выговаривать маркграфу за преувеличения и приписки. Голос у него был такой низкий, что временами проваливался в инфразвук.

— А ты думал, тебе за двести монет Шишела с Мышелом продадут? — ехидно парировал маркграф.

Великан возражал, говорил, что за карликов нынче много не выручишь. Они долго и бесстыдно торговались, маркграф рассказывал о многочисленных победах Дерябы над зубастыми голяками и о том, что Шмурло до тысячи не скажу, но до трехсот считать умеет. От обиды полковник даже пришел в себя.

Наконец приступили к расчету. Каждую монету Миканор пробовал на зуб, безжалостно отвергая фальшивые. Рядом с конем подпрыгивал баронет, надеясь все же получить хоть часть комиссионных за посредничество. Благородный рыцарь в порыве великодушия заявил, что фальшивые он может забрать себе, если бабай позволит. Ванесса активно вмешивалась в торг, убеждала в чем-то бабая, а тот дул на нее, отгоняя.

Работорговец с сожалением опустил потощавший кошелек за пазуху, взял мешок и направился к пленникам. Каждый его шаг болью отзывался в кишках Дерябы.

...К ванессе, сопровождавшей капитана, полковник Шмурло относился с иронией и даже какой-то брезгливостью — баба не баба, муха не муха, и чего это Степан не пошлет ее куда подальше. И вот эта не баба и не муха улучила момент, примерилась и спланировала к земле — как раз под тяжелый, шипами подкованный сапог великана.

Оборванцы в ужасе закричали. Маркграф, не считая, смахнул монеты в переметную суму, дал коню шпоры и помчался по дороге. Бабай поднял провинившуюся ногу и застыл, бессмысленно разглядывая раздавленное существо, а потом тоскливо завыл, не в силах двинуться в места. Мешок он бросил, и мешок тоже поспешно пополз по земле в сторону.

Без всякого шума и треска из зарослей вышел страшный зверь дихотом. Больше всего зверь напоминал ручные ножницы по металлу, положенные плашмя. Передние лапы у него были коротенькие и близко поставленные, а длиннющие задние он расставлял и сближал, отчего страшные лезвия плоской морды постоянно находились в движении. Глаз у дихотома не было вовсе, но и без этого чудовище прекрасно знало, где находится нечаянный погубитель ванессы. Похоже, что у зверюги было одно-единственное чувство — чувство справедливости: дихотом между делом поддал как следует хвостом подлецу-баронету, так что маркграф вовремя ретировался.

Странствующий работорговец даже не пытался бежать или защищаться. Круглые глаза его затянулись матовой пленкой, толстые пупырчатые губы шевелились, шепча напрасные заклинания, безжалостные руки умоляюще сложились перед могучей грудью. Дихотом остановился, прикинул, где у бабая середина, плоская морда метнулась вперед, клацнули половинки челюстей.

Какое-то время перекушенный ровно пополам странствующий работорговец был жив, он еще разевал рот и даже пытался взмахнуть руками, но попытка эта привела лишь к тому, что верхняя половина тела соскользнула с нижней и шумно ударилась о землю.

Нижняя же часть постояла-подумала, а потом ноги подогнулись...

„Сейчас нас заест за компанию", — совершенно спокойно подумал Деряба, когда чудовище приблизилось к нему. Но дихотом повернул голову на девяносто градусов, наклонил шею и очень аккуратно разрезал пленившую капитана паутину. Из пасти зверя ничем страшным не пахло: ножницы и ножницы. Шмурлом зверь заниматься не стал, повернулся и прежним бесшумным манером скрылся в лесу, наподдав напоследок хвостом очнувшемуся от первой затрещины баронету.

Забыв разлепить рот, Деряба кинулся к погибшей ванессе. Славненькая фея была расплющена в лепешку. Капитан держал ее на ладони и не слышал ни яростного мычания полковника? ни столь же яростных оправданий баронета. Бедняга, стремясь загладить свое преступное посредничество, освободил полковника и тут же получил от него в лоб.

— Бежим Миканора -догонять! — закричал Шмурло, освободив губы от липучки. Деряба не обращал на него никакого внимания, он подошел к ближайшему деревцу, выгреб из-под корней несколько горстей земли и опустил ванессу в ямку. Он хотел соорудить над могилкой крестик, но веточки упорно не желали складываться.

Деряба сорвал с губ липкий листок и сказал:

— Одна эта пигалица тут и была человек.

...Маркграфа они догнали к вечеру, догадавшись срезать добрый кусок пути напрямик, через холмы. Проклятый баболюб сидел на бережку ручья и пересчитывал монеты. Грузный Шмурло держал маркграфа за ноги, а Деряба размеренно и не слишком сильно колотил камнем по шлему. Разумеется, Миканор искренне каялся и обещал, что при первой же оказии проведет своих верных слуг и друзей в Мир, как и было договорено. Шмурло поэтому внимательно следил, чтобы Деряба не замучил маркграфа до смерти.

Мало-помалу Миканор, Соитьями Славный, из блестящего рыцаря и кавалера превратился в обыкновенного недобитка. Недобиток-маркграф внутри своих сильно помятых доспехов искренне полагал, что бьют его вовсе не за предательство, а за прошлую связь с Анжелой Титовной — других причин обижаться он в жизни не знал и знать не хотел. Собственно же факт продажи спутников и почти друзей в рабство он считал вполне законным и добавил, что и в дальнейшем намерен поступать таким же образом.

Так оно и получилось. Шли они по разоренной и сильно обезлюдевшей земле, провиант можно было достать только за большие деньги или насилием, но крестьяне были настроены столь воинственно, что даже Деряба не решался применять свои японские штучки. Жизнь человеческая здесь ничего не стоила, чем и пользовались странствующие работорговцы.

Правда, таких амбалов, как недавно перекушенный, больше не попадалось, и связывал маркграф Дерябу и полковника только для виду, так что через несколько минут они успешно освобождались из рабского мешка: Миканор же от покупателя никаких претензий не принимал — сам виноват, не углядел. Деньги тратили по-братски, хотя выручали немного. Шмурло пытался набить цену, выдавая себя с капитаном за крупных советских геологов-академиков, но на работорговцев это не производило ни малейшего впечатления. Поэтому акты купли-продажи совершали при каждом удобном случае и с кем попало, жестоко обманывая не только клетчатых негодяев, но и доверчивых тружеников села. Можно даже сказать, что на какое-то время Шмурло и Деряба сделались в этой местности разменной монетой.

На много километров вокруг леса стояли обугленные. Во время войны всякую живность поистребили, выкапывать горячие корешки стало некому, температура плодородного слоя почвы повышалась, и в конце концов наружу вылетали языки пламени.

Ночевали в заброшенных домах, терзаемых одичавшей домашней нечистью, а то и прямо у дороги — чем дальше, тем сильнее она зарастала.

Маркграф, даром что на коне, даже и не пытался больше убегать: одном} здесь было не выжить. Как-то ночью в лесном распадке их едва не приковал навсегда Твердый Туман; а на следующее утро на дорогу из засады внезапно выскочили трое верховых кочевников. Тут штрафник-маркграф отличился и даже частично реабилитировал себя. Третий кочевник, истекая кровью, все же ушел, но видимо, до своих не доехал, потому что погони не было — или кочевники просто боялись леса. Зато вражеские лошади — почти нормальные, не как у Миканора — капитану с полковником очень даже пригодились, так как путь до Ущелья Быкадоров был неблизкий и много чего еще приключилось по дороге. Шмурло значительно похудел, возмужал и окреп. Он даже подумывал по возвращении уйти с идеологической работы на оперативную — после схватки один на один с беззубой тарарой вражеские диверсанты были ему нипочем.

Капитан же Деряба, напротив, чувствовал себя бесконечно усталым после бесконечных войн, и сильно жалел, что не накопил как следует денег на свой домик в теплом краю.

— Это не беда, — шепотом утешал его Шмурло. — Если мы и вправду выберемся в Новом Афоне, мы этого хлыща самого пастухам за хорошие деньги продадим, как бича — документов-то у него нет. Там такие дела в порядке вещей, национальный обычай. Будет овец пасти да про нас помалкивать: овчарки у них знаешь какие?

На привале у печально знаменитого в Листоране озера Сомовар полковник подхватил где-то неизвестную науке болезнь и начал отходить под наблюдением взявшего на себя медицинские функции Миканора. Незадолго перед кончиной он приподнялся на локте, простер руку вперед и сказал:

— Какой великий артист умирает! Не забудь, Пифагор, что мы должны Асклепию черного петуха. Больше света! Их штербе. Отстаивайте же Севастополь! Направление атаки — высота „Огурец“ и отдельно стоящее дерево...

Эти бессвязные речи до такой степени запутали самое Смерть, что она плюнула и в беспорядке отступила на заранее приготовленные позиции, оставив Шмурла в покое. Правда, маркграф утверждал, что спасли полкана примененные им, Миканором, целебные розги из копченого дерева — старинное народное средство.

Сразу же за озером начались кошмарные Толкучие Горы. Образующие их светло-серые скалы постоянно находились в движении, с пронзительным скрежетом терлись друг о друга, крошась в легкую пыль, забивавшую глотки. То тут, то там начинали бить родники с бурой горячей водой, но воду эту нельзя было пить ни людям, ни лошадям. Лошадей вели в поводу, удачно проскальзывая между зубцами гигантских каменных шестеренок, да одну из трофейных лошадей все-таки не уберегли, пришлось прирезать, на каковое зрелище маркграф, составлявший со своим конем почти единое целое, глядел с нескрываемым ужасом.

Деряба шел молчком, даже не пытался подбадривать спутников рассказами об Анголе и Афгане, где было еще хуже — и ничего, потому что на самом деле там было все-таки лучше. В какой-то момент несокрушимый капитан даже опустился на ходящий ходуном камень и заявил, что надо помирать, а померев, немедля очутишься в своем родном Мире, поскольку Мир и Замирье являются друг для друга Тем Светом.

Маркграф взвалил Дерябу на спину своего коня и повез дальше. Да, говорил маркграф, когда-то, в старые времена, люди действительно так и думали, но думали исключительно в силу своей глупости и неразвитости, и довольно странно ему, Миканору, Соитьями Славному, слышать от доблестного воина Дерябы такие детские рассуждения. В конце концов капитан устыдился своей слабости и пошел ногами, потому что нужно было успеть до темноты: в Толкучих Горах не ночуют. Да это, собственно, и не горы, а челюсти громадного окаменевшего древнего чудовища. Двигаться же' они продолжают исключительно по привычке.

Шмурло, обманувший Смерть, держался орлом и соколом. Он решительно запретил Дерябе именовать себя „полканом" и велел обращаться по всей форме. Капитан до такого позора не опустился, но „полкана" попридерживал.

Зато маркграф чистосердечно считал, что именно так Шмурла и зовут; имя же „Альберт" отказывался употреблять совершенно: разве можно такого хорошего человека навеличивать Альбертом, ведь Альбертами-то у нас знаешь, кого кличут? То-то же!

Все-таки удалось миновать опасное место до того, как Макухха упала за горизонт.

— Дальше-то пустяки остались! — ликовал маркграф у ночного костра. — Пройдем сначала Колючую Тундру, потом Благовонные Топи — там придется с гавриками повоевать, но они сейчас маленькие. Потом деревни пойдут, одна за одной, продадим кое-что, потом опять начнутся горы, но уже простые, а нам туда как раз и надо...

Капитан и полковник так никогда и не узнали, сколько им довелось странствовать и по каким именно местам. Деряба, например, готов был поклясться, что через Толкучие Горы пришлось пройти еще разок („Сусанин хренов!“) Снова чьи-то разинутые пасти, липкие щупальца, мешки работорговцев, проедание и пропивание выручки; какие-то женщины слетались на маркграфа, ставшего, оказывается, легендой и даже персонажем здешних кукольных театров (Миканор был страшно возмущен грубым натурализмом куклы); черный заброшенный колодец, из которого Деряба пытался добыть воды, ко вместо этого оставил половину уха („Ты зачем туда сунулся, там же одни ухоеды живут!“)...

Кончилось все как-то неожиданно: вся троица смывала у ручья с одежды и доспехов бурую кровь очередного хищника, когда из кустов вышел прямой, как палка, старец с музыкальным инструментом. (Свою арфу, маркграф, кстати, бросил у оборванцев.) Старец представился благородным Раманом из Саратора и высказал предположение, что маркграф, очевидно, является одним из многочисленных потомков славного соитьями маркграфа Миканора. Миканор ответил, что сам собой он и является, а Раман из Саратора — его ровесник и, можно сказать, друг, поскольку не женат, а не та развалина, которая надоедает здесь порядочным людям. Старец мерзко прищурился и сказал ксиву, которую полковник с капитаном, на свое счастье, не расслышали, а Миканор расслышал очень хорошо и едва успел юркнуть в кусты. Из кустов он долго извинялся перед старцем и говорил, что теперь-то в достоверности его слов не сомневается.

Когда действие ксивы кончилось, маркграф покинул свое убежище и представил старцу спутников.

— Все как по книгам полагается, — кивнул старец. — Говорили Шишел и Мышел, что пойдут следом за ними другие, но не догонят. Значит, вам дорога в Ущелье Быкадоров. Я же смиренно направляюсь в другую сторону, к Рыхлой Воде — молодеть. Говорят, там у одного крестьянина исправная ветровая молодилка сохранилась. Только как же вы через пещеру-то пройдете — там уже много лет лежит король Гортоп Тридцать Девятый, превращенный в чудовищного огригата, и никому хода не дает.

— Сказки говоришь, дедушка Раман, — рассмеялся Миканор. — Ведь всем известно, что огригатов еще сам Эмелий при помощи Рыбы С Ножом В Зубах истребил...

— Какой я тебе дедушка? — рассвирепел старец.

— Ладно, ладно, младой наследник Саратора, — поспешно поправился маркграф, но на всякий случай отошел поближе к кустам.

— Да я, если хотите, вам песню про это спою, — предложил старик. — Только деньги вперед, и еще там слов много незнакомых будет, но из песни слова не выкинешь...

И наладил свой инструмент, гонорар же запросил вполне скромный и доступный.

— Нормальная песня, — похвалил Деряба, когда эхо старческого козлетона затерялось в скалах. — Типа Розенбаум.

— С чужого голоса старичок поет, — заметил Шмурло. — И содержание типично аполитичное. Ты, дед, с такими песнями, видно, давно нары не давил. А у нас ведь строго на спецзонах: в больничке не прокантуешься...

Стало слышно, как старичок закипает.

— Кончай, полкан, — строго сказал Деряба. — Не цепляйся к ветерану. Ты же, отец, обещал спеть, как наш товарищ Востромырдин в чудовище перекинулся — я так понял...

— А я разве не спел? — искренне изумился старый молодой барон Сараторский.

— И близко не было.

— Странно, — сказал старичок. — А! Я, должно быть, еще полтораста куплетов пропустил, это бывает. А король наш, точно, решением Магического Пятиугольника был превращен в гигантского огригата и охраняет в этом ущелье один из проходов в Мир. Так что вам туда ходить не советую.

После чего бард и менестрель самым сердечным образом распрощался с новыми приятелями и со старым знакомым, споро собрал дорожный мешок, пересчитал выручку за концерт и бодро потопал в гору, напевая нечто лирическое.

Деряба обвел взглядом спутников.

— Ну что, рискнем?

Маркграф пожал плечами.

— Огригат славен тем, что уничтожает все живое...

— Вот ты первым и пойдешь, — постановил капитан.

...Ущелью, казалось, конца не будет, и тропа все время уходила вниз. Всякая растительность пропала, лошадям было негде травинки перехватить. Камешки из-под копыт беззвучно падали в бездну. Маркграф то и дело озирался с запоздалым намерением дезертировать. Деряба подбадривал его цитатами из боевых и дисциплинарных уставов. Над головами то и дело пролетали скверные существа. Полоска неба над головами становилась все уже.

— Вот он... — прошептал наконец Миканор.

Бывший секретарь Краснодольского крайкома и бывший король плавал в обширном водоеме на дне ущелья. Длиной он был метров сорок. Шмурло попробовал пересчитать щупальца и сбился. Та же история повторилась и с глазами. Глаза были повсюду, даже на хвосте.

Кони заржали. Шмурло сложил ладони рупором.

— Виктор Панкратович! — полковник перекричал ржанье. — Ты нас узнаешь? Мы тебе привет от Анжелы Титовны привезли!

Упоминание о законной супруге привело монстра в бешенство: он жутко заколотил хвостом по воде и выбросил в сторону кричавшего все ближайшие щупальца. Но не достал.

Странники поспешно отступили на солидное расстояние.

— По хорошему не понимает — будем кончать, — сурово решил судьбу крупного руководителя Деряба!

— Ему бы, по совести, девушку в жертву принести, — сказал маркграф и вздохнул: девушка самому бы сгодилась.

— Поднимемся наверх и камнями забьем, — продолжал развивать военную науку Деряба.

— Правильно, устроим обвал и проход сами себе засыплем — ну ты додумался! — сказал полковник, а маркграф согласно кивнул.

Потом обмозговали идею отравить чудовище чем-нибудь, но никакого яда, кроме сволочной сущности маркграфа, под рукой не оказалось, а маркграф дорогу знает... Да и привыкли уже к нему как-то...

Деряба то и дело выглядывал из-за утеса, проверяя политико-моральное состояние гада. Гад хватал совершенно несъедобные камни и бревна щупальцами и отправлял в пасть. Странники тоже от нечего делать доели последний припас. Миканор и Шмурло прикорнули спина к спине, капитан же продолжал наблюдения. В конце концов монстр прекратил всякую активную деятельность и стал колода колодой.

И вот, когда Деряба потерял уже всякую надежду и твердо решил вернуться назад, чтобы поднять какое-нибудь национально-освободительное движение, с головой гада что-то произошло. Самый здоровенный глаз на темечке с булькающим звуком поднялся вверх, как танковый люк. Из люка показался сильно обросший человек в каком-то тряпье. Человек подошел к самому краю туши и справил малую нужду.

Деряба бесшумно, таясь в глубокой тени, проскользнул вдоль берега поближе. Косматый спрыгнул в воду — там ему было по колено — и выбрел на сушу, после чего стал выполнять целый комплекс физических упражнений, считая самому себе вслух.

Выпрямиться после очередного приседания он не успел: капитан прыгнул ему на спину и поверг.

— Ты-то нам, гад, и нужен! — воскликнул Деряба, отвыкший от субординации до последней степени, поскольку поверженный, несмотря на бороду, оказался Виктором Панкратовичем Востромырдиным. На шум прибежали остальные. Виктор Панкратович узнал земляков и пришел в неописуемый ужас, восторг и замешательство, отчего и закричал по-болгарски:

— Добре дошли, братушки!

Но, вглядевшись в суровые лица, чисто выбритые зубом голяка, добавил шепотом:

— Нихт шиссен! Их бин дойче...

Тут он сообразил, что это не просто земляки, а как раз люди, отвечавшие в свое время за его охрану, и прибыли они не просто так.

— Здравствуйте, Степан Егорович и Альберт Петрович. Я всегда знал, что Родина меня не оставит. Я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам очередных воинских званий... Да что званий! По Герою схлопочете!

Будущие Герои хранили жестокое молчание.

— В древних исторических хрониках зафиксировано мое безупречное поведение на высоком посту, доверенном мне партией и правительством... Вот, поглядите!

С этими словами бывший легендарный король вытащил из лохмотьев партийный билет. Шмурло резко выхватил документ из рук бывшего подопечного и подошел к его изучению самым внимательным образом.

— Нехорошо получается, Виктор Панкратович, — сказал он, последовательно изучив каждую страницу. — Уплата членских взносов в особо крупных размерах — за это у нас по головке не погладят...

— Не пойду! — заголосил вдруг Востромырдин. — Вот тут, на месте, расстреливайте, убивайте — не пойду!

— И в самом деле, — встрял маркграф. — Зачем это мы его с собой потащим? Чтобы от нас девушки шарахались?

— Хватит звенеть, — распорядился Деряба. — Виктор Панкратович, чем же ты в этой глуши, кормишься?

Востромырдин смутился, хотя глаза его вспыхнули хищным блеском и тотчас же погасли.

— Да так... Питаемся помаленьку...

— Вот и накормил бы земляков.

...Внутри огригата было и темновато, и сыровато, но вполне уютно. Некоторые внутренние органы чудовища Виктор Панкратович приспособил в качестве мебели — неприятно, конечно, да зато мягко. А какой стол он накрыл нежданным гостям! („Дураку.понятно — взятки берет, — определил Шмурло. — Потому что место удобное")..

Деряба не понял и спросил:

— Тебе что, и сюда пайку привозят?

Вместо ответа Востромырдин махнул неопределенно рукой. Он уже сообразил, что полковник и капитан здесь не при исполнении. А когда ему представили маркграфа, даже обрадовался:

— Так вот ты какой! Орел! Правильно я тогда на пленуме за тебя заступился — ведь эти сволочи-бароны исключения требовали! А я им внушил: нельзя так с человеком, с ходу, не разобравшись...

Маркграф смущался, благодарил незнамо за что.

Наконец наелись и напились, и Шмурло, скверно улыбаясь, обратился к королю:

— Я весь внимание, гражданин Востромырдин...

Виктор Панкратович побагровел, и в тот же миг прямо из сводчатой стены помещения свистнула струйка жидкости, ожегшей щеку полковника госбезопасности. Тот взвизгнул.

— Желудочный сок, — пояснил Востромырдин. — Растворю к чертовой матери и переварю. Я огригат или нет?

Было слышно, как оскорбленное чудовище в гневе колотит хвостом. После неловкой паузы сообразительный маркграф предложил выпить мировую. Хвост успокоился.

— И чего вы за мной увязались? — демократично спросил Виктор Панкратович.

Деряба рассказал про слесарей, которые в здешних условиях постепенно переродились в мифологические фигуры.

— Что бы вам пораньше прийти, — огорчился король. — Я бы вас на антирелигиозную пропаганду задействовал. Вы бы этих так называемых богов разоблачили, как пьянь и рвань!

Посмеялись над Незадачливыми слесарями, рассказали о победах над зубастым голяком и другими противниками, о том, как вели непримиримую борьбу с рабовладельцами и о прочем. Виктор Панкратович слушал с нескрываемым интересом, поскольку весь отпущенный ему судьбой срок правления просидел во дворце и представления не имел о том, чем живут простые люди. Мало-помалу он и сам развязал язычок.

Период первоначальных успехов и достижений на листоранском престоле он освещал, может быть, даже слишком подробно. Истребление баронов было представлено как вспышка справедливого народного гнева. Перейдя же к разделу самокритики, Востромырдин приуныл и сделался косноязычен.

Продовольственный кризис в Листоране, по его словам, был вызван неблагоприятными погодными условиями, хотя полковник и капитан за время своих странствий убедились, что погода в Замирье все время одна и та же. Немалую роль в провалах отвел Виктор Панкратович своему генеральному канцлеру, впавшему на старости лет в детскую болезнь левизны и от нее же скончавшемуся на плахе. А потом...

Потом королевской гвардии пришлось жечь на дворцовой площади партийные архивы. Скопидар Пятнадцатый все-таки оказался не Семеном Пантелеевичем, как мнилось, а заурядным коварным феодалом. Его войска вторглись в пределы Листорана, грабя и разоряя. Тогда Востромырдин после безуспешных попыток связаться с Москвой (в искаженном виде эти попытки нашли отражение в известной балладе, а на самом деле возле Кремля действительно задержали несколько сумасшедших, пытавшихся пробраться внутрь) решил прибегнуть к союзнической помощи кирибеев-кочевников: он подозревал, что во главе их стоит отошедший от дел в Мире товарищ Юмжагийн Цеденбал. Но и кочевники оказались подлецами, они стакнулись с Аронаксом и поделили промежду собой земли.

О приговоре листоранских магов Востромырдин говорил совсем уже темно и вяло: „Возникло мнение... с целью сохранения руководящих кадров от избиения... для усиления и укрепления авторитета..." В общем, по его выходило, что превращение короля в зверя-огригата вовсе и не наказание, а то ли повышение, то ли почетная загранкомандировка. Поначалу Виктор Панкратович в шкуре дракона чувствовал себя неловко, но понемногу его клетки, рассеянные по гигантскому телу, сумели консолидироваться и снова сложиться в прежнем порядке. Востромырдин сумел задействовать на себя руководящие и направляющие функции организма, и теперь без него огригат — всего лишь несколько тонн мяса...

Тут король расцвел и стал живописать, как хорошо живется огригату под новым руководством, насколько повысились хватательные свойства щупалец и острота зубов, скольких рыцарей, витязей и богатырей он сумел поставить на место. „Броню только так перевариваем!" — хвастался он. Виктор Панкратович, по его словам, добровольно взвалил на себя серьезную общественную нагрузку — охранять проход в Мир, а то развелось много желающих не разделять с родным Листораном временные трудности. Всякие попытки всучить взятку огригат-Востромырдин строго пресекает, взяткодателей же отправляет в желудок на спецобработку...

Шмурло заметил, что проход, насколько известно, ведет в Новоафонскую пещеру; следовательно, фактически Виктор Панкратович несет службу по охране государственных границ СССР, пограничные же войска подчиняются Комитету государственной безопасности, полковником которого как раз Шмурло и является, следовательно...

— Ничего не следовательно, не наглей, полкан! — закричал Деряба. — И так на морде белое пятно на всю жизнь останется. Не вяжись к человеку...

Тогда Шмурло предложил считать Востромырдина представителем местного населения, помогающего пограничникам, и по этому поводу выпили и спели старинную песню про коричневую пуговку, которая валялась на дороге.

Потом к застолью присоединилась какая-то непонятная, но жутковатая личность.

— Это секретарша моя, степная хопуга, — пояснил Виктор Панкратова. — Не побоялась злых языков, пошла за мной, как жены декабристов. Понятно, не Софи Лорен, но все-таки живая душа...

Хопуга сразу же стала оказывать самые выразительные знаки внимания красавцу Миканору, и на этой почве даже вспыхнула было драка, и пришлось снова пить мировую.

—... А то шел бы с нами, Виктор Панкратович, — уговаривал Деряба наутро, когда проспались и опохмелились.

— Нет, ребята, — сказал Виктор Панкратович. — Вы уж там от меня поклонитесь родной земле. Ведь в этом огригате жить можно практически вечно. Он, знаете, какой старый? Должно быть, еще Ивана Грозного помнит.

На самом деле чудовище было гораздо старше, просто Иван Грозный был древнейший из государственных деятелей, ведомых Востромырдину.

— Да и потом, как еще в ЦК на мою работу посмотрят, — продолжал Востромырдин. — Вдруг там новая линия вышла... Так что вы, ребята, помалкивайте, а то в дурдом угодите...

Маркграфу Миканору тяжело было расставаться с любимым конем, но король-огригат обещал за животиной присмотреть.

Шмурло вздыхал и охал: он, оказывается, устроился на ночлег в печень, а там было полно камней.

— Забирайтесь на хребет, я вас маленько подвезу, — предложил Виктор Панкратович и полез обратно в организм.

И в самом деле, сберегли километра два. Потом стало совсем темно, пришлось зажечь факелы — Востромырдин любезно предоставил для освещения собственный нутряной жир.

Огригат тяжело развернулся и пополз назад, помахав на прощание хвостом.

— Не сожрал, — облегченно выдохнул Шмурло.

— Да все люди, в общем-то, нормальные, — сказал Деряба. — Это жизнь у нас сволочная.

Дальше шли без приключений, только зябко было. Мало-помалу в разговорах перешли на русский. При этом выяснилось, что у маркграфа чудовищный кавказский акцент и весьма ограниченный запас слов, более всего подходящий для обольщения курортниц.

Наконец Деряба обернулся и погрозил оставшемуся позади Замирью кулаком.

— Мы еще вернемся! — устрашающе пообещал он, а потом подумал и добавил: — Хотя зачем?

Потом маркграф налетел в темноте на кабель и заорал, что здесь полно змей. Они уже были в освоенной части пещеры. Но светильники не горели, и экскурсантов, к счастью, не оказалось. По мосткам шлось веселее. Потом, чертыхаясь, побрели по шпалам железной дороги, ведущей на поверхность.

Наверху света тоже не было, не было даже сторожа, а то Шмурло на всякий случай разработал легенду о заблудившихся пьяных туристах, благо перегар был натуральный.

Входные двери пришлось взломать. Они оказались на невысокой каменной площадке. Стояла густая южная ночь — хорошо, что факелы не бросили. Света в поселке Новый Афон не было, внизу стоял обгоревший остов „Икаруса". Внизу, у моря, поднималось зарево, что-то горело. Где-то невдалеке тарахтели автоматные очереди.

— Куда-то мы не туда пришли, — сказал Деряба.

— Туда, туда, — уверил Миканор. — Вот влево немножко подвинемся — там хорошая женщина живет. Библиотекарь. Наташа зовут...

— Подруги есть? — с надеждой спросил Шмурло.