Карина Шаинян – писатель, автор романа «С ключом на шее» и других книг.
Если мертвые кони как ни в чем не бывало прибиваются к табуну, а живых людей забывают в тайге, – это значит, что по горам Алтая снова ходит саспыга. Нет ничего вкуснее ее мяса. И нет ничего желаннее.
Туристка Ася отбивается от группы – ее нужно вернуть.
Повар Катя находит беглянку, но вынуждена идти вместе с ней. Катю тревожит неестественно послушный конь и преследуют смутные воспоминания об охоте на саспыгу, ей хочется только одного – идти дальше по следу. Сможет ли она побороть себя, справиться с прошлым и спасти Асю от страшной судьбы?
v 1.0
Санька тогда как раз согнал меринов с сивера. Спрыгнул с коня, чтобы открыть пригон, в последний момент вспомнил, поджал правую ногу, но опоздал. Земля ударила по пятке, и от боли в лодыжке потемнело в глазах. Он тихонько взвыл, зажмурился; под веками поплыли пронзительные синие пятна
(взбесившаяся тьма летит в лицо смертельное черное бешенство тьма несется в лицо и вокруг)
– У-у-у, из-за тебя все, пропастины, – просипел он, поднес кулак к носу Бобика, и тот нервно вздернул голову, натягивая повод. Бобик был его собственный – еще короткий телом гнедыш со складочками на собранной шее. Совсем молодой – и четырех нет, но уже набравший силу и шустрый, по-настоящему шустрый. Всяко шустрее Генчикова чалого. И как будто Санька не знал, что́ будет, когда это говорил, – или правда не знал? Мало ли что скажешь, когда бухой. Ну, давай проверим, сказал тогда Генчик. Ну и проверим, ответил Санька, тяжело мотая головой. Вот завтра и проверим. Очень хотелось лечь, но его кровать стояла слишком далеко от заставленного стаканами и закусью стола. Нет, сейчас, сказал Генчик и вскочил. Он вдруг сделался очень веселым. Заразительно веселым
(не надо не хочу)
Санька встал с широкой улыбкой, которая появилась сама по себе. Бросьте, сказал кто-то из пацанов, где вы их сейчас потемну искать будете, и он – успокоенный и самую капельку разочарованный – уже собирался сесть
(не хочу не надо этой дури)
но Генчик сказал: так они на поляне на веревках оба, они с базинскими меринами не ходят.
Кто-то налил. Потом как-то сразу оказалось, что они с Генчиком уже седлаются. Аркадьевна, больше обычного похожая на тощую взъерошенную сову, орала дурниной, размахивая зажатыми в руке очками
(может остановит ну пожалуйста не разреши)
но Генчик сказал: на личном коне в нерабочее время имеем право. Аркадьевна махнула рукой, закурила и принялась молча смотреть, как Генчик тянет подпруги, – очки блестят, глаз не разглядеть. От этого было неуютно, но она ведь всегда орет. На заборе повисли оживленные туристы из полуночников. До конца второй поляны и обратно, сказал Генчик. Да иди ты, хотел ответить Санька, сам скачи, но вместо этого запрыгнул на Бобика, и тот заплясал и задергался, напуганный ночной кутерьмой.
Потом рассказывали, что они проскакали раза три или четыре. Этого Санька не помнил. Зато помнил, как Бобик, ошалевший вконец, принялся лупить задом, и Санька машинально повернул поперек поляны в горку, но Бобик горки будто и не заметил, подхватился и понес. Повод в руках вдруг оказался бесполезен, черная стена леса рванула в лицо, надо было падать, падать прямо сейчас, но он не мог себя заставить, не хотел, ничего больше не хотел, больше никаких забот, никаких напрягов, ничего больше не важно, не решать, не думать, не остановиться
(взбесившаяся тьма хлещущие ветки пропитанный смертной тоской восторг ужас и сила взлететь на черных крыльях
освобождение
удар)
Пришлось скататься вниз, в больничку на рентген, – хорошо, Аркадьевна как раз спускала группу. Всего-то трещина в лодыжке. Тут главное было не думать, что еще могло случиться, но это было легко. Очень просто было ржать с пацанами: а я… а он… да как давай меня трепать, да ты бы тоже не удержал, подумаешь, за неделю заживет, ну нехилый мы кипеж навели, а. Но в поход он пойти не смог, вылетел из графика, Аркадьевне пришлось искать другого конюха, и теперь Санька старался не попадаться ей на глаза. И за меринами-то ехать никто не заставлял: другие конюха есть, с целыми ногами. И недовольство Аркадьевны терпеть нетрудно, а спрятаться от нее еще легче. Просто хотелось побыть одному; разговоры и ржач мешали. Хотелось остаться наедине. Санька не задумывался, с чем именно
(тьма летит в лицо
освобождение вот что это было освобождение)
Утро было серенькое, стертое, ни туда ни сюда: то ли затянет на трое суток, то ли выправится. И дальний, солнопечный склон урочища тоже был серый, плоско нависал над прижатой извилистым Кучындашем дорогой. Пахло мокрой травой, дымом с базы, навозом и бледными грибами из дальних закоулков пригона. Звоны боталушек на конских шеях соединяло шмелиное гудение мотора: припоздавший шестьдесят шестой поднимал туристов к Озерам.
– Хоп, – сказал Санька меринам. Прихрамывая, обошел сзади, и кони, мелко перебирая спутанными передними ногами, толкаясь и теснясь, послушно полезли в нешироко открытые ворота.
Гудение мотора превратилось в нарастающий рык, грузовик появился из-за деревьев и вдруг затормозил у брода напротив базы. Из набитого туристами кузова вылез какой-то мужик. Шестьдесят шестой попер дальше, а мужик принялся слепо тыкаться и мыкаться вдоль Кучындаша, прямо как панночка из кино. Санька аж засмотрелся. Мужик все бродил вдоль берега, тоскливо поглядывая за реку, на турбазу. Зрелище было и увлекательное, и раздражающее, и непонятно было, за что болеть: хотелось, чтобы мужик нашел уже наконец мост, и думалось в то же время, что пусть бы лучше оставался на том берегу.
Совсем, похоже, отчаявшись, мужик сунулся вброд: присел на берегу, разулся, шатко шагнул в ледяную бурливую воду, забоялся, вылез и тут же сунулся снова. Не сделав и трех шагов, качнулся под напором воды. Еще утонет, с беспокойством подумал Санька, менты потом до осени не отстанут. Он свистнул – мерина в пригоне бросили лизать соль и заметались под оглушительный звон. Мужик поднял голову; до него было не докричаться, и Санька просто принялся тыкать рукой вверх по течению, где скрывался в густом черемошнике мост.
Все равно бы он его нашел, правильно?
Мужик скрылся из виду, и Санька спохватился. Прикрикнул на полезших уже обратно на поляну меринов, закрыл пригон. На базе зазвенел колокол – собирали народ на завтрак. Жрать хотелось страшно.
Конечно, ничего, кроме риса на молоке, туристам не приготовили, но была сметана и еще свежий хлеб. Санька, сглатывая слюну, побежал к себе за двумя последними помидорами (и чего не заказал еще, вчера же вниз ездили! Забыл). А когда вернулся, Панночка, одолевший путаницу мостов и тропок между дальними концами урочища, сидел на лавке у входа в дом и плакал.
Вблизи Панночка оказался мужиком лет сорока, высоким, сутулым и белобрысым, с мощными залысинами и наметившимся брюхом. Одет он был совершенно по-городскому, как из тачки вылез. Руки белые и мягкие, словно ничего, кроме телефона, за всю жизнь не держали, а глаза в обрамлении белесых ресниц – красные, как у кролика. Слезы путались в рыжеватой щетине, и Панночка машинально размазывал их запястьем. Он не всхлипывал и вроде бы даже не понимал, что плачет, – как будто по его щекам текла вода.
Аркадьевна сидела рядом, и на ее лице стыла тень вежливой улыбки, улыбки-для-туристов. Аркадьевна курила, затягиваясь так, что кожа вокруг губ собиралась в мелкие складки, и, посмотрев на нее, Санька напрягся. И правда, чего он ревет-то?
(Он сидел на месте Панночки, блаженно лыбясь и покачиваясь, пока туристка-врач щупала и вертела его ступню, и не больно почти. Хорошие у нее таблетки, оставила бы чуток. Аркадьевна, умостившись на корточках напротив, балансировала рукой с дымящей сигаретой, а потом затянулась так, что ее рот превратился в трубочку. Санька ухмыльнулся ей и сказал: да нормально все; но губы не слушались, и получилось: да нырм вссс…)
На крыльце примостилась бочком Наташа, такая же древняя, как Аркадьевна, высушенная солнцем и работой, годами держащая базу в чистоте; рядом мялся надувшийся на что-то Генка. Тут же озабоченно терся Ленчик с пустым пакетом в руках. Морда у Ленчика была нарядная, с глубокой царапиной посреди багрового ожога под глазом – патрон, что ли, спьяну в костер кинул. Из-под навеса доносились голоса и звон посуды: туристы, еще свеженькие, только вчера заехавшие, уже собрались на завтрак. Аркадьевна иногда туда нервно поглядывала – понятно, скоро доедят и потянутся за разговорами. Похоже, показывать им Панночку она не хотела.
Про свой завтрак Санька сразу забыл.
– Чего это он? – тихонько спросил он у Ленчика.
– Говорит, девка у него пропала, – хмыкнул Ленчик. – Я вот за подковами пришел, заказывал, ковать надо, а тут девка пропала, опять всей тайгой искать будем, помнишь, как с теми, ну, москвичами, которые у Ильи…
– На Озерах, что ли, пропала? – оборвал Санька.
– Говорит, у вас. Типа из похода не пришла, потерялась.
– Это как вообще? – опешил он.
– А я не знаю, как вы тут за туристами смотрите, что они у вас разбегаются, у меня вот была одна, я ей на третий раз говорю, я на тебя ботало повешу и спутаю, а она…
– Херня какая-то, – буркнул Санька. – Так не бывает.
– …да точно говорю, она, наверное, внизу задержалась, – тихонько говорила Наташа. – В Чемале многие останавливаются, Катунь же, на Патмос сходить, за сувенирами там, а телефон, наверное, сдох… Точно! – она всплеснула руками. – В походе же телефон угробила. Знаете, сколько их по тайге валяется? В прошлом году у одной девчонки конь на айфон наступил – прямо здесь, на поляне, даже с базы выйти не успела.
Панночка всхлипнул и замотал головой, и Наташа вздохнула.
– Послушайте, – терпеливо сказала она, – такого просто не может быть, вы поймите, чтобы в группе потерялась туристка и никто этого не заметил.
Панночка снова затряс головой.
– Она где-то там, в горах, я знаю, – просипел он, – я просто знаю…
Вразвалку, важно подошел Костя. Его основательная кубическая фигура и загорелая до черноты, непробиваемо серьезная физиономия действовали на туристов безотказно. Панночка оживился и даже, кажется, перестал плакать.
– Чего звали-то? – недовольно спросил Костя, и Аркадьевна раздраженно отшвырнула окурок в стоявшую на крыльце пепельницу.
– Говорят, вы у меня уже туристок в тайге теряете, – сказала она, нервно усмехаясь.
Костя выпучил глаза:
– Каких туристок, ты чё гонишь, Аркадьевна?
– Как там ее… Ксюша? Настя?
– Ася, – сердито подсказал Панночка и с надеждой уставился на Костю мокрыми глазами. – Ну да, Настя. Анастасия Васнецова, ей тридцать шесть, такая невысокая, волосы до плеч прямые, коричневые такие… Да вот же! – он выхватил телефон и принялся в нем копаться.
– Не было у меня никаких Ась, – отрезал Костя.
– Да вы же ни хрена туристов не помните, вас спроси, как кого зовут, вы никого не знаете! – взвилась Аркадьевна.
– Всё мы помним! – обиженно встрял Генка, и Санька чуть не хихикнул. Сам он больше трех-четырех самых заметных туристов запомнить не мог, да и не хотел – больно надо, – а остальных, как и все, различал по доставшимся им коням. Костя как-то хвастался, что помнит по именам не меньше половины группы, но Санька ему не верил.
– Вот! – Панночка выставил перед собой телефон, протянул Косте, потом Аркадьевне, снова Косте. Санька заглянул через его плечо. Лицо на экране показалось знакомым – но ничего живого за этим воспоминанием не нащупывалось, как будто он видел его только на другой фотографии или даже на картинке. На Санькин вкус девка была никакая, бледная и пацанистая, такую и правда не запомнишь. Но, наверное, что-то в ней есть, раз Панночка так убивается.
Аркадьевна вынула из его рук телефон, присмотрелась, покачала головой.
– Нет, не было у нас такой, – сказала она хмурясь. Ее голос вдруг зазвучал неуверенно: – Может… да нет, не было.
Это было странно – неуверенный голос у Аркадьевны. Такого Санька еще не слышал.
– Пожалуйста, – хрипло проговорил Панночка. – Я не буду жаловаться или в суд там подавать, ничего такого. – Ого, подумал Санька, уже ментами грозит, что ли. – Я просто хочу, чтобы она нашлась, чтобы с ней все нормально было. У меня вообще никаких претензий, только помогите… Пожалуйста, поверьте, она с вашей базы в поход пошла, я точно знаю.
– Да мы верим, – сочувственно ответила Наташа, – просто…
– Она на ком ехала? – деловито спросил Костя. – Аркадьевна, ты скажи, на ком она ходила, я тебе все вспомню. И вообще! – Он обмяк от облегчения. – Коней мы всех спустили, правильно?
– А правда, все же на месте, – поддержал Санька. – Оба косяка в походе, плюс Бурушка и Индеец с Татарином, а остальные здесь – я только что собрал, двадцать шесть голов, хочешь, я тебе каждого…
Аркадьевна отмахнулась от него новой сигаретой, завела глаза и беззвучно пошевелила губами. Неохотно кивнула.
– Костя, Гена, давайте вспоминайте, может, она говорила что-то, может, про Чемал спрашивала или на сплав хотела…
– Вы не понимаете, – перебил ее Панночка. – Она не могла не позвонить, не могла взять и загулять! Она очень ответственная, в жизни ни одного звонка не пропустила, не напрягла никого…
Аркадьевна посмотрела сквозь него и отвернулась к Косте. Тот развел руками.
– Давай вспоминай, – повторила Аркадьевна. – Ты инструктором был, бляха-муха, туристку вспомнить не можешь, толку от вас… Кто с вами поваром ходил? Повара у нас всех туристов помнят, – объяснила она Панночке.
Костя открыл рот и вдруг застыл; его челюсть слегка отвисла, между бровями залегла мучительная складка.
– Так кто у вас поваром был? – Костя молча пошевелил губами, и Аркадьевна в раздражении повернулась к Генке: – Ну?
– Не помню, – быстро шепнул тот и в ужасе уставился на напарника: – Слышь, Костян…
– Вы сколько там в походе бухали, что повара забыли?! Наташ, кто сейчас на базе?
– С этой группой новенькая приехала на поход, а больше никого, – ответила Наташа. – К заезду ты сама готовила…
– Ничего не понимаю, – пробормотала Аркадьевна. Тревожно покосилась в сторону навеса: туристы доели и теперь потихоньку перемещались на скамьи вокруг костра. Сейчас кому-нибудь что-то понадобится или от хозяйки, или от инструктора. И точно: на них уже двигался дядька в новеньком, колом стоящем камуфляже.
– А я тут к вам на огонек, – немного смущенно сказал он, не замечая заплаканного Панночку. – Вера Аркадьевна, я вот что хотел спросить…
Аркадьевна с широкой улыбкой встала навстречу:
– Вы чай попили уже? Наливайте чаю себе, у нас там чай с травами, горными, вот Наташа только сегодня собирала, давай покажи им, там печенье на столе… Я сейчас подойду.
Наташа сорвалась с места, невесомо подхватила туриста под локоток, и тот, подталкиваемый и направляемый ею, послушно побрел обратно. Аркадьевна рванула в дом. Костя с Генкой переглянулись.
– Вы тут это… – неловко сказал Генка Панночке, – правда, чаю, что ли, пока попейте. Мы сейчас.
Пацаны бочком улизнули вслед за Аркадьевной. Ленчик ловко подсел к Панночке и, широко улыбаясь, спросил:
– Сигаретки у тебя не найдется? А то я свою пачку на том берегу оставил, я-то на минуту, за подковами пришел, подковы Аркадьевна привезти должна была, я заказывал, у нас только большого размера остались… Да ты не плачь, все нормально будет, вот у меня однажды на группу мишка вышел, так они…
Санька замялся. Ленчик своей болтовней мог доконать и нормального туриста, а оставишь его с Панночкой – вообще неизвестно что выйдет. Но любопытство пересилило.
Аркадьевна грохнула на стол пачку исписанной бумаги и принялась яростно перебирать листы, щурясь и бормоча. Они втроем сгрудились вокруг – Костян и Генчик поближе, Санька за их спинами, заглядывая через плечи. Аркадьевна наконец нашла нужную бумажку и уставилась на нее сквозь очки, держа на вытянутой руке.
– Группа с семнадцатого, на десять дней… погоди, мы их только сегодня спустили, а он уже прибежал? Ладно… У меня здесь всем мерина записаны, так? – спросила она, и Костя закивал. – Тринадцать человек – е-мое, вы тринадцать туристов запомнить не можете? – плюс вас трое… Или двое? Может, вы без повара ходили? Группа небольшая…
– Без повара мы бы запомнили, – с усмешкой ответил Генчик, – такое не забудешь.
– Точно, Катерина поваром ходила, – обрадовался Костя, – вон она в конце записана, теперь вспомнил. Надо же, из головы вылетело.
– Так, две семьи, это подружки три, помню, так… Анастасия Васнецова. Вот же она, вы чего мне голову морочите?!
– Так ты скажи уже, на ком она ехала, мы тебе сразу вспомним.
– Атос, Арамис, Тамерлан… Что?!
Аркадьевна в бешенстве отшвырнула список. Санька прищурился на неразборчивые строчки: имя туриста – кличка коня, фигурные скобки, объединяющие семьи и компании, одна кличка густо зачеркнута и рядом вписана другая, там знак вопроса – а, это Че, он шустрый, сомневалась, что справится. Санька еще не успел понять, что именно прочитал, а пол вдруг плавно ушел из-под ног, как тогда, во время землетрясения, уходила земля, как уходила из-под него конская спина
(бешеная тьма летит в лицо ничего кроме тьмы ничего больше не важно никаких напрягов восторг ужас
освобождение)
– Вы что мне тут понаписали?! – как сквозь вату донесся крик Аркадьевны. Она трясла исписанной ее собственным размашистым почерком бумажкой, очки съехали к кончику носа. – Что вы мне понаписали?! Какой Суйла?! Какой Караш?! Их обоих уже пять лет как съели!
Откуда я все это знаю? Санька рассказал, а детали я додумала. К тому времени я уже могла вникать в детали.
Все из-за Генки и его дурных ночных скачек. Начало я пропустила за мытьем посуды и, только когда выключила кран, услышала глухой топот копыт. Я стояла с мокрыми руками в тусклом пятне электричества под опустевшим навесом и понимала: что-то происходит в ознобной темноте за его пределами. Первым делом подумала: случилась беда.
У забора торчали туристы, и я подошла узнать, в чем дело. Топот затих; люди стыли молчаливыми напряженными тенями. Я почувствовала смутную дрожь земли. Услышала дробный рокот, далекий злой крик. Потом кто-то заорал матом, совсем уже жутким, но знакомым голосом, и тут до меня дошло.
…Генка наслаждался выжатой с четвертого захода победой, может, минуту. Никто не успел понять, что Саньки нет слишком долго, никто и забеспокоиться не успел, как прибежал Бобик – пустой – и встал рядом с Чалком, тяжело отфыркиваясь. Тут, конечно, все засуетились: искать, спасать, – но, пока договаривались и считали фонарики, Генка ускакал наверх поперек поляны и вскоре вернулся с Санькой за спиной. Вид у того был обалделый и какой-то блаженный.
Зря я при всех спросила, как Генка так быстро его нашел. Могла бы догадаться и промолчать. Но и его никто за язык не тянул говорить, что просто увидел, куда Саньку понесло, да понадеялся, что вывернет…
В общем, скачки Генка продул; он в этом не признался, да и не до выигрыша всем было, но Генка знал, и Санька знал, и все урочище, все пять домов знали уже назавтра. Генку заело. Он разочаровался в Чалке и бросился обучать своего серого трехлетку, который до сих пор ходил с молодняком, ни разу не седланный. В поход его взял заводным, чтобы пообмялся и не отвыкал от рук.
И серый неделю возил овощи, а когда доели последние картошины, я уломала Генку повесить на него кухню. Не всю: Генка возмущенно отверг мои мелкие прибамбасы и приспособы, поварешки, посудки, дощечки; сказал: заебет брякать. Но главное, огромные тяжелые котлы, от которых даже сильные кони неуклюже покачивались и оступались, все-таки забрал. Только идея оказалась плохой: раздутые котлами арчимаки пугали серого; он шарахался, норовил то отпрыгнуть в сторону, то понести, совсем задергал Чалка и довел Генку до белого каления.
Так и получилось, что накануне дня, когда Панночка появился в «Кайчи», я спускалась налегке, а Генка был связан по рукам и ногам. Должно было быть наоборот: повар – тяжелый и неповоротливый, конюх – верткий и быстрый. Генка бы, может, справился. Я не смогла.
Сядем на попы и скатимся до самой базы, говорили мы туристам накануне, – но до скачка, основного спуска, остается еще полчаса ходу вдоль подножия Багатажа, через густой вытянутый кедрач пополам с пихтой. Уже пошли первые березы, жимолости стало меньше, цветы почти исчезли – так, россыпь оранжевых лепестков жарков на тропе, багровые коробочки пионов. Зудит от подступающей жары шрам – тонкая белая полоска от локтя до косточки на запястье. Здесь уже душной зеленой подушкой валится на склоны середина лета.
…Часа через три я сдеру с себя раскаленные сапоги, встану босыми ногами на чисто выметенные кедровые спилы под навесом. Вымою руки теплой водой из крана. Скрещу пальцы: «Что там нового снаружи?» – «Все та же херня». – «Понятно». Конюхи списываются со своими в деревне, сбиваются в кучку у дальнего конца стола, склоняют головы над сообщениями в чьем-то ватсапе. Такие зычные недавно, переговариваются глухо и торопливо. «Еще в марте… только сейчас привезли». – «Говорят, с пустыми руками…» – «Ты его знал?» – «Он с моей сеструхой одноклассник». – «Вот сезон доработаю и пойду». – «Да ну…» – «Серьезно, пойду». Они налезают на экран широкими плечами и поворачивают к чужаку настороженные, злые, опустевшие лица. Я тоже чужак, но я свой чужак. Мне могут рассказать – потом, каждый по отдельности. Не уверена, что я этого хочу.
«Под пихтовым конвоем, под кедровой охраной вниз да вниз – на три дня…» А, к черту. Теплая комната, сухая кровать, тяжелые тазики с горячей водой, запахи распаренного пихтового веника и шампуня. Чистые джинсы, свежий хлеб. Свежие лица. Смесь эйфории и тоски. Горы стоят где-то внутри, под сводом затылка…
Мы спускаемся, и, возбужденные, как обычно к дому, кони шагают бодро и сосредоточенно – только хлюпает под ногами размытая недавними дождями земля.
– Стоой! – протяжно кричат сзади.
Я оглядываюсь. Замыкающий группу Генка пытается развернуться, но серый жеребчик, зараженный возбуждением старших коней, совсем ошалел – то лезет вперед, то приседает на задние, натягивая чомбур так, что едва не сдергивает с Чалка седло вместе с Генкой. Да и чалый уже психует и вертится на месте, порываясь идти дальше. Я мелкой трусцой возвращаюсь вдоль группы к конюху. Сзади громко шуршит трава – подъезжает Костя.
– Как ее, на Суйле, пришибленная такая, Ася? Что-то отстала сильно, – говорит Генка. – Трр, стой! – рявкает он на Чалка, озверело затягивая повод.
– Давно? – спрашивает Костя.
– Минут пять уже. Сказала, плащ перевязать надо, на ходу не получается.
– Чего не подождал?
Генка раздраженно поводит плечом. Мы с Костей молча смотрим на нервное кружение коней. Перегнувшись в седле, одной рукой Генка удерживает чалого на месте, другой, ухватившись за чомбур, отводит назад налезающего на кусты серого. Лицо у него красное, потное и злое.
Пять минут, а может, и все десять: вряд ли Генка спохватился быстро. Значит… ну, скорее всего, это значит, что, привязывая плащ к седлу, Ася его уронила и спешилась, чтобы подобрать. Сесть обратно, конечно, Суйла не дал – не заставишь коня стоять на месте, когда остальные уходят. На ходу она залезть не может – никто из туристов не может. Она вставляет ногу в стремя – конь идет вперед, она прыгает за ним на одной ноге, не может оттолкнуться, выдергивает ногу… И так – сколько угодно раз. Да и ладно бы, можно догнать группу пешком, с конем в поводу, но…
Заговорить я не успеваю. Генка с досадой закатывает глаза. Костя, показав в усмешке золотой зуб, говорит:
– На броду стоит.
Мы задумчиво смотрим на серого: тот напряженно застыл и вздрагивает всякий раз, когда кто-нибудь шевелится.
То, что я предлагаю, просто разумно. Я не Генка: подо мной крепкий, идеально послушный мерин без груза и прицепа. Я не Костя: моя отлучка не встревожит группу.
– Я съезжу. Так проще всего будет.
Костя сомневается, но тут серый, вздрогнув всем телом, снова лезет вперед, бьет арчимаком по кусту; котел грохочет, жеребчик шарахается, истерически задирая голову и кося так, что видны полоски белков. Я стараюсь не встречаться с Генкой взглядом. Эти котлы он будет припоминать мне еще несколько сезонов.
– Ладно, давай по-быстрому, – раздраженно говорит Костя. – Перед скачком догоните.
Наконец-то одна. Я даже не помню, когда последний раз ездила так, одна, – может, года три назад, когда один турист просыпал всю соль и пришлось гонять на соседнюю стоянку одалживаться. Мне даже пешком редко удается пробежаться – от готовки до готовки далеко не уйдешь. Наконец-то. Пусть пять минут, десять, но – одна, наедине с горами, без мускулистой конской попы и спутанного хвоста перед глазами, без чужой спины в слишком яркой куртке под носом, без бесконечной болтовни и скверного пения.
Я подпихиваю Караша пятками, машинально взмахиваю чомбуром – ненужные сейчас, въевшиеся рефлексы. Он и так идет безупречным, плавным и стремительным шагом – любой другой сейчас бы упирался и трагически орал от горя, что его разлучили с компанией. Как все местные кони, мухортый Караш – дворняга, но с заметной примесью алтайской крови: коротконогий и мохнатый, с маленькими крепкими копытами, густой, спутанной в длинные жгуты гривой и жесткой бороденкой. Горный конь: не задумывается на камнях и крутых спусках, не замечает подъемов, аккуратно и точно переступает корни. Тропа здесь неприятная, через заросшую древнюю морену, – но Караш идет легко, как по лужайке. Мне бы радоваться, но он настолько хорош, что я не могу понять его и подспудно жду подвоха. Он даже травы на ходу ни разу не ухватил, и это уже ни в какие ворота. Так ведут себя кони, заезженные местными под себя, – но те дерганые, готовые чуть что сорваться в галоп, а этого ничего не колышет. Что-то я слышала про него, что-то нехорошее, – не от туристов, от своих, давно уже, несколько лет назад. И про серого Суйлу, его брата и приятеля, тоже. Что-то тревожащее, что никак не получается выудить из памяти.
Тропа ветвится, разделяется и сливается снова. Посматриваю по сторонам: не разойтись бы, если Ася все-таки сумеет перебраться через ручей. И не пропустить бы в высокой траве серую спину Суйлы, если он удрал и теперь тащится за группой, то и дело останавливаясь пожевать.
Вот и ручей, узкий, но бурный. Перейти через него пешком, не начерпав полные сапоги, невозможно. Я так явно представляю Асю, блуждающую в поисках брода, что, когда ее там не оказывается, долго рассматриваю пустую тропу и только потом начинаю тревожиться. Может, переехало седло? Забыла подтянуть подпруги, а если и вспомнила – могло не хватить сил. А вот вариант похуже: пыталась сесть, упала, ушиблась… Совсем плохой вариант: может, она и не слезала с коня. Может, он оскользнулся на камнях и они завалились вместе…
Караш переходит ручей, грохоча и вздымая брызги. От вида быстрой прозрачной воды хочется пить – наберу на обратном пути, в бутылке осталось на донышке. После ручья тропа резко забирает вверх – здесь тесный лес расступается, кедры раздаются вширь, камни становятся больше, и приходится все круче петлять между валунами с острыми ребрами и…
Я привычно вжимаюсь в седло, подаюсь вперед, приподнимаю руку, готовая подхватить Караша на повод, если тот споткнется. Нехорошее место, огромный камень поперек тропы, плоский, но под большим углом, и вокруг торчат камни поменьше, и между ними щели. Кони тут вечно спотыкаются, скользят, застревают или замирают в задумчивости, в надежде, что, если постоять достаточно долго, камень исчезнет как-нибудь сам собой, – а пока можно и перекусить. Караш камня будто и не замечает – проскрежетав подковами, спокойно сшагивает с другой стороны на мягкое. Вверх легче, вот слезать с туристкой за спиной будет неприятно…
Я резко натягиваю повод. Здесь Костя, как всегда, остановился и ждал, пока пройдут все, и я, стоя рядом, смотрела, как туристы по очереди перелезают через камень – зрелище забавное и нервирующее одновременно. Всего полчаса назад, не больше, я видела, как здесь прошла Ася: испуг на бледном лице, сосредоточенно прикушенная губа, облегчение, когда Суйла перебрался через валун, даже не сбавив шага. Почти изящно, слишком ловко для коня под туристкой – и я запомнила.
Получается, все-таки разошлись. Надо возвращаться, искать следы на развилках. Мысль о следах заставляет меня впервые внимательно посмотреть под ноги. Увиденное так странно, что я не верю своим глазам, – но земля сырая, и следы слишком отчетливые, чтобы ошибиться. Я вижу месиво, оставленное шестнадцатью конями, прошедшими вниз. И поверх – четкие следы одного-единственного коня, прошедшего обратно.
Да что вы знаете о настоящем топографическом кретинизме, говорят эти следы.
– Ну ты, блин, даешь, – бормочу я и аккуратно трогаю Караша пятками.
Кедрач вскоре заканчивается, и передо мной распахивается огромный хрустальный объем воздуха, золотистого от идущего к вечеру солнца, зыбкое светящееся пространство между близким небом и оранжевыми от жарков полянами, черные кубы кедров, серые грани осыпей, блеклая плоскость плато, разбитая бурыми зубьями За́мков. Холодный ветер с перевала дотрагивается до лица, и я – как всегда здесь – сначала забываю дышать, а потом вспоминаю, как дышать на самом деле, по-настоящему. Втягиваю в себя эту ясную прохладу, все это кристальное, холодное, прозрачное.
Меня никто не видит (никто из тех, о ком я готова говорить вслух), но я по привычке каменею лицом. Лучше так: привет, это опять я. Туристку забыли, надо забрать. Тщательно отмеренная доза деловитости, приправленная самоиронией, защищает меня от меня (и от тех, о ком я не готова говорить вслух). Я щурюсь, осматривая поляны. В лабиринте тропок и стоянок под Замками можно кружить долго, хорошо бы сразу понять, куда ехать, а не петлять по следу.
Да ты смеешься…
Я могу различить только силуэт одинокого всадника на сером коне, движущегося к перевалу. Конь вроде бы еле тащится, но на таком расстоянии – толком не поймешь. По неловкой посадке видно: турист, не местный. Подробностей не рассмотреть, но вряд ли сегодня под Замками шатается еще один потерявший группу турист на сером коне.
– Ну что, – говорю я, и Караш разворачивает на голос мохнатое, окаймленное темным ухо. – Ты и правда так хорош, как кажешься? – Теперь оба уха Караша стоят торчком. – Только, пожалуйста, смотри под ноги!
…Тропа превращается в густую смесь глины, воды и щебня, серпантином ползет вверх между кустами ивы. Караш переходит на шаг, и я хлопаю его по влажной шее. После скачки горит лицо, дрожат мышцы и отдельно что-то мелко трясется в животе. Идиотизм, я уже не в той форме, мне не двадцать давно и даже не тридцать, а если бы… Камни. Корни. Арчимаки, между прочим, как только о кусты не оборвала, грохоту было – увидел бы кто, загнулся бы со смеху. Но тело, трясущееся, ослабевшее от сладкого ужаса тело вопит от восторга, и еще что-то – то, что замирает от счастья, когда я поднимаюсь к этим полянам, – вопит тоже.
– Да ты крутой, – говорю я Карашу.
Выше по тропе хлюпает, и я вспоминаю, зачем здесь оказалась. В серебристом ивняке мелькает серый конский круп, блестящий пуховик, похожий на халат. Русые волосы кое-как собраны в косицу, на спине темнеет небольшой рюкзак. (Весь поход твердили: не надо на коня с рюкзаком, так нет же…) Иногда Суйла оскальзывается, и тогда Ася заваливается вперед, хватаясь за переднюю луку.
– Э-э-эй! – ору я. Никакой реакции, и не удивительно: мокрый хруст под конскими копытами заглушает все, да еще и ветрено. – Давай догоняй, – говорю я Карашу.
Я ору свое «эй!» в третий или четвертый раз, когда Ася наконец оглядывается – резко, почти зло. Увидев меня, она слегка удивляется – и тут же кривится, как от кислого.
– Не туда едешь! – ору я. В горле уже саднит. – Не туда! Да стой же!
Ася отворачивается. Суйла ровно поднимается по тропе, и это начинает бесить: как она до сих пор не поняла, что ошиблась? Я сердито толкаю Караша, и тот переходит на рысь. Ася больше не оглядывается, и это уже совсем странно. Не расслышала? Не узнала – может, близорука? Да о чем она думает?!
Мне удается проскочить вперед по параллельной тропке и перегородить путь, так что Асе приходится остановиться.
– Ф-фух, – выдыхаю с сердитым смехом. – Я тебе кричу-кричу, ты же не туда едешь! И как тебя угораздило! – Меня колотит, и слова превращаются в невнятную скороговорку. Все еще посмеиваясь, я вытаскиваю сигареты. В голове звенит. – Ну, поехали. – Сигарета разгорается, и я разворачиваю коня. – Давай езжай пока передом, здесь не разойтись…
Я глубоко затягиваюсь, выдыхаю – ф-фух-х. Нашла. Догнала. Но Ася молчит, и это начинает действовать на нервы.
– Поехали, и так в темноте уже на базу придем, – нетерпеливо повторяю я и впервые сосредотачиваю взгляд на Асе. Та смотрит на меня без всякого выражения. – Ну, давай уже, – подталкиваю я.
– Нет, – говорит Ася.
– Что?! – от неожиданности я перехожу на мышиный писк.
– Нет, – повторяет Ася.
Вот они мы: две крошечные женщины на краю бесконечного плато. Если смотреть сверху – мы неотличимы друг от друга. Для тех, кто сейчас может смотреть сверху, мы пока даже не слишком отличаемся от редких деревьев. Кони под нами терпеливо ждут. Им все равно.
– В каком смысле – «нет»? – переспрашиваю я. Ася молчит. Ее «нет» – щелчок выключателя, прервавший нормальное течение жизни. В ее молчании слышно, как с тихим шелестом рушатся наши роли. Те, кто может сейчас нас видеть, слегка поворачивают головы. Тень их любопытства отзывается во мне азартной дрожью, которую я не хочу, не имею права замечать. Мне нельзя.
Я хватаюсь за единственную здравую мысль:
– На стоянке что-то забыла? Надо было сказать, нельзя же так…
Ася качает головой и замирает, по-совиному моргая. Я в ступоре смотрю на нее сверху вниз. Надо что-то говорить, спрашивать, убеждать, но в голове ни единой мысли, ни одного слова – одна пустота, зыбкое дымчатое пространство. Я бессмысленно рассматриваю Асю. У нее обычное, чуть мальчишеское лицо. Прямой, слегка обгорелый нос, не большой и не маленький; обычный грязноватый походный загар, обычный походный прыщик на подбородке. Обычные печальные тени у бледного рта. Темные глаза под длинными узкими бровями смотрят куда-то за мое плечо – или даже не смотрят никуда. Неподвижное, застывшее лицо – как маска, как окно в заброшенной избушке.
Да она же просто ждет, пока я отстану, вдруг понимаю я. Как на светофоре.
Я цежу:
– Не валяй дурака. Куда ты с голой жопой в горы намылилась? Хватит дурью маяться, поехали уже, время позднее…
Слова сыпятся сами собой, гладкие и гадкие чужие слова. Я снова открываю рот, еще не зная, что из меня вывалится – что-то безликое, чуждое и злое. Но сказать ничего не успеваю: Ася вдруг подбирается в седле, оскаливает мелкие ровные зубы и изо всех сил пихает Суйлу пятками в бока. Тот послушно суется вперед, протискивается между Карашем и ивняком, цепляется арчимаком за мое седло. Коленка Аси – твердая и неожиданно неприятно теплая – больно утыкается в мою голень. Ох, раздавит сейчас нам обеим ноги, думаю я, осаживая Караша. Лицо Аси сжимается в кулак. Оно вдруг делается живым, злым и упрямым, будто в драку, – да что ж это такое, что с ней делать, не в самом же деле драться, уговаривать, бить морду, сдернуть с коня, связать… блин, Костя, наверное, уже психует, на базе потеряют, будут искать, неловко, подстава… Ася сердито вскрикивает. Суйла снова пытается продраться выше по тропе, и тут я, не успев понять, что делаю, цапаю его за повод.
Несколько секунд мы выдираем друг у друга повод – тяжелое сопение, отдающее утренней овсянкой, табаком и молочной шоколадкой, костлявые лапки, влажные и грязноватые, царапучие обломанные ногти. Грубый ремень обдирает красную от холода кожу. Отпускаем разом, будто обжегшись. Ася, морщась, обтирает ладонь об колено. Выпятив челюсть и стараясь выглядеть спокойной, я снимаю повод с шеи Суйлы. Хорошо, чомбур длинный. Я перекручиваюсь в седле, привязывая его к задней луке. Руки трясутся, и вместо нормального узла получается ненадежная путаница. Зашипев, я начинаю заново. От напряжения ноет спина – я чувствую, как Ася буравит меня ненавидящим взглядом, слышу ее короткое редкое дыхание. Узел наконец ложится как надо, и я дергаю веревку, затягивая последнюю петлю. На буксир. Как ребенка, слишком большого, чтобы умоститься в родительском седле, и слишком маленького, чтобы хоть как-то управлять конем.
– Вот так, – буркаю я, все еще глядя на узел. Все нелепо, неправильно, отвратительно. – Слушай, я не знаю, что ты… почему ты… но…
Не сумев найти слова, я поднимаю глаза. Ася, поджав губы, медленно сползает с коня на землю.
– Да ты чего?! – вырывается у меня.
Ася, цепляясь за кусты, протискивается мимо коней, поправляет лямки рюкзака и молча уходит по тропе наверх.
Я выбираюсь из ивняка и притормаживаю, чтобы не наступать Асе на пятки. Передо мной лежит плавный подъем плато. Слева за Озерами небо набухает лиловым, там посверкивает, но далеко: наверное, пронесет. Серо-багровые, зубчатые, в оранжевых пятнах лишайников скалы Замков нависают впереди над тропой, облитые желтеющим светом. Черт знает, сколько уже времени. Когда Костя поймет, что мы так и не догнали группу? Может, только на базе, но, скорее всего, перед скачком вниз. А может, уже понял, что все обернулось не так просто.
Воображение подкидывает разъяренного матерящегося Костю, едущего через поляны. Или вконец озверевшего Генчика. Я оглядываюсь, даже выжидаю какое-то время – но поляны пусты. Ну и хорошо. Не хочу, чтобы меня застали такой растерянной. Я понятия не имею, что делать с этой чокнутой, но, кажется, если в эту историю влезет кто-то еще, станет только хуже.
Ася тем временем быстро приближается к Замкам. Тропа мягкая, ласковая – торфяная канавка, пробитая копытами в поросли карликовой березы, совсем коротенькой, не выше щиколотки, еще не обросшей толком листьями. Здесь еще весна. Синие раструбы горечавок торчат прямо из ягеля. Фиалки теснятся кучками, от бледно-желтых до глубоко пурпурных, и мелькают изредка розовые, вывернутые наизнанку колокольца отцветающего кандыка.
(У меня был шок, когда я увидела это впервые, ступор, паралич. Был зеленый, буреющий потихоньку июль, северный склон на высоком перевале, слишком крутой спуск, на котором пришлось спешиться. Я сползла с коня, уже собралась сделать первый шаг, да так и застыла с поднятой ногой: поставить ее было некуда. Под ногами не было травы, не было земли, только – нежные, хрупкие, крошечные, разные цветы. Они были невыносимо, необъяснимо прекрасны. Они – были.
Я вся взмокла, пока спустилась. Я была тогда – туристка, студентка, потому и июль: сразу после сессии. С тех пор много чего произошло, очень много, – я привыкала, грубела, отучалась удивляться, прятала разъедающий под ребрами восторг под циничной усмешкой, я
(ела саспыгу)
узнавала имена и освобождалась от лишнего. Но с тех пор всегда приезжала в июне, чтобы снова это увидеть. И всегда старалась не наступать на цветы, правда, я никогда не наступала на цветы, если только могла. Изо всех сил старалась не наступать.)
…Поравнявшись с Замками, Ася останавливается, задирает голову, вглядываясь в вершину ближайшей из скал, будто спрашивая. Надо же, сообразила, раздраженно думаю я и тут же эту мысль отбрасываю. Есть вещи, которые не обсуждаются и даже не обдумываются, – например, те, что происходят в голове, когда проезжаешь мимо Замков.
За Замками тропа разветвляется. Ася мнется, то ли не зная, какую сторону выбрать, то ли не умея решить наугад. Ну давай, поверни к Озерам, часа за три слезем. Там цивилизация теперь, там толпы и туристов, и местных, найдется кто-нибудь знакомый. Там, если хочешь, упирайся дальше, садись на жопу и цепляйся за камни, я смогу оставить тебя (и коня, между прочим) под присмотром, а сама рвану на базу, там с Аркадьевной решим, ох и круг выйдет, километров в тридцать, останусь я без поясницы…
Это было бы слишком хорошо, чтобы сбыться. Потоптавшись еще немного, Ася плетется прямо, к Аккаинскому перевалу. Да чтоб тебя. Я закатываю глаза и потихоньку трогаюсь следом. Ладно, давай спустимся в Муехту, не собираешься же ты ночевать в березе…
Она забирается все выше, как-то неправильно, не так, и тропа потихоньку становится замытой, без единого следа, если не считать Асиных сапог. Не то чтобы я не понимаю, что происходит. Просто не могу поверить: привычки слишком сильны. Приметная скалка со скрученным в узел маленьким кедром на макушке вдруг оказывается по правую руку вместо левой, и уже ясно, никуда не денешься от этой ясности: мы вышли на верхнюю, старую, сто лет как заброшенную тропу. Мне не надо вспоминать, как и когда я ходила по ней в последний раз.
(…А Илья годами твердил, что надо пробивать тропу понизу, через траву, там точно будет мягче. Говорил – хватит уже лазать по курумнику, как ни переход – так кто-нибудь захромает, говорил, что уже задолбался собирать отвалившиеся подковы. Когда я начала работать в «Кайчи», это уже стало его пунктиком, но все говорили: невозможно, понизу дороги нет, только ноги коню переломаешь. И ходили по гольцу, и я в тот раз пошла по гольцу, а как еще.
Конь шатался от усталости, совсем молодой еще, невтянувшийся, да еще и кованный из экономии только на передок – денег в «Кайчи» тогда не было. Я еще работала не поваром – поваров в «Кайчи» тоже не было, – а стажером, мальчиком-за-все. Я догоняла группу с запасом хлеба, не получилось закупить сразу, тогда в деревне были проблемы с хлебом. Но это меня не волновало, а волновали только эти камни и эти кедры, силуэт Замков позади, и хищная птица впереди, в небе, и слишком усталый конь.
Белые камни, выбитая в пыль скудная земля, слева – уходящая вверх осыпь Кылая, справа – обрывающиеся в никуда скалы и кривые кедры-лилипуты. Черные большеклювые воро́ны толпятся на склоне, воздух распадается на колючие молекулы, близкое небо отдает фиолетовым. И никого, ни одной человечьей души на многие километры вокруг, а может, и во всей моей вселенной, моем герметичном замкнутом мире, границы которого, очерченные неведомой силой, теряются в белесой дымке.
А потом с осыпи побежал шепчущий ручеек камешков. Кто-то ходил там, наверху. Я оторвала взгляд от тропы, но никого не увидела – только серые тени на серой сыпухе. Это мог быть медведь, и это было страшно. Это мог быть сарлык, хуже – сарлычиха, отбившаяся от стада, чтобы отелиться, и это было еще страшнее. Я подобрала повод покороче – сейчас до коня дойдет, и он понесет не разбирая дороги, черт, только не здесь, убьемся… но конь встал и только трясся всем телом, и я знала, что нет – не медведь и не сарлык. Кто-то суетливо перебегал по осыпи на мягких лапках, замирал и снова перебегал с омерзительным шорохом, тошнотворным шепотком, от которого кружилась голова и находило затмение, и казалось, что лежишь в спальнике в своей палатке и надо проснуться, проснуться, иначе – конец…
Лапки зашуршали совсем рядом. Конь попятился и пошатнулся, и тогда я спешилась и потащила его в поводу, матерясь во весь голос, обзывая пропастиной, дохлятиной, истериком и идиотом, а потом пораженно замолчала, вдруг осознав смысл слов «волчья сыть» из детской – ничего себе! – сказки, и снова принялась ругаться. Придурок, орала я, псих несчастный, симулянт, – а лапки шелестели совсем рядом, краем глаза я видела, как перебегает с места на место пухлая серая тень, надо проснуться, проснуться…
Потом, сидя на ледяных камнях тура на перевале, я курила и прикладывалась к фляжке, пока не перестала трястись, и еще немного – пока не перестал трястись конь и не отщипнул наконец пучок коротенькой, уже пожелтелой и сухой травки, проросшей сквозь красноватую щебенку. Курила и думала: а что, если снова придется идти здесь одной? Что, если, например, следующая группа тоже уйдет без хлеба или, мало ли, коней придется менять…
Но тем летом не пришлось, а следующим Илья, не верящий, что новые тропы невозможны, в первом же походе психанул и пробился от Аккаинского перевала к Замкам понизу. С того лета вообще многое изменилось.)
Тот шелест мягких лапок… но все в порядке: Караш крепко ступает по камням. Под его копытами плавно скользит тень птицы. Я сглатываю шершавый комок в горле и вспоминаю про воду. Где-то здесь должен быть ручеек – перед тем как тропа резко повернет кверху и запетляет по гольцу. Ася тащится еле-еле – можно не спешить.
Я приседаю перед говорливым потоком шириной в ладонь, выходящим из-под камней и под камни уходящим. Кое-как отмываю руки от пыли и черпаю воду горстями. От холода ломит зубы, суставы пальцев, даже запястья, и я мельком, досадливо думаю, что раньше такого не было – раньше, в те времена, когда приходилось мотаться по горам в одиночку, с арчимаками, набитыми хлебом, или с заводным конем и чьей-то забытой палаткой… Вода ускользающей сладостью окутывает язык, унимает задубевшее горло, и я все черпаю сквозь боль. Останавливаюсь усилием воли: впереди на час ходу – только камни и кустарники не выше колена. Прятаться вроде как не от кого, но все равно неуютно снимать штаны на ветру.
Я опускаю в воду бутылку. Караш мягко пихает меня лбом в спину, дышит в ухо. Слышно, как за ним топчется Суйла. «Нельзя, ты потный», – бормочу я, машинально растопыривая локти, но Караш и не пытается протиснуться к воде. Журчит ручей, сопят кони, но какого-то очень обычного, просто обязанного быть звука не хватает. Я делаю глоток из переполненной бутылки, чувствую, как вода проливается в пустой желудок. Есть хочется страшно. А, вот чего не хватает: сочного хруста травы на зубах, скрежета удил, болтающихся во рту, утробного звука неторопливого жевания. Я оглядываюсь. Караш и Суйла дремлют развесив уши. Даже сейчас не пытаются перехватить травы. А времени уже столько, что любой конь давно отдергал бы всаднику руки, упрямо ныряя мордой по сторонам тропы за вкусным.
Я снова пытаюсь вспомнить, что слышала об этих меринах. Не обычное «а он меня трепат-трепат», нет, что-то, что меня тогда не касалось, но теперь зудит и тревожит. Но если и вспомню – что толку? Дано: Караш, Суйла, поехавшая крышей туристка, верхняя тропа вдоль Кылая, с которой в ближайший час не соскочить, и, между прочим, нехорошее, цвета зрелого синяка небо за спиной.
Ася тащится вперед, ломко покачиваясь на камнях, то и дело теряет равновесие, взмахивает руками, оскальзываясь и подворачивая ноги. Крошечная фигурка, нелепая и неуклюжая, потерянная среди скал и осыпей. Короткий приступ злорадства: так-то, а чего ты хотела от конской тропы, это с седла кажется, что все просто, а на своих двоих-то… Как бы и правда ногу не вывернула – страшно смотреть, как ковыляет. Ася особенно отчаянно взмахивает руками, изгибается и рушится вперед, выставив перед собой ладони. Мои потроха ухают вниз вместе с ней. Тошнотворный вакуум в животе – но вот она шевелится, и я наконец могу вдохнуть.
– Цела? – кричу я еще издали, подъезжая. Ася сидит на земле, прижав ладони к лицу, – плачет? Беззвучно орет от боли? Впала в ступор? Услышав мой голос, она отрывает руки от лица и растерянно протягивает их перед собой: смотри.
Я соскакиваю с коня, опускаюсь на корточки рядом. Основания Асиных ладоней ободраны, и меня передергивает от этих мелких ссадин, сочащихся сукровицей, с прилипшими к ним мелкими камешками и чешуйками лишайника. Черт, знакомо. Больно. Не страшно.
– Остальное как? – спрашиваю я, шаря в кармане куртки. Выуживаю пачку влажных салфеток. – Ну? Лодыжки? Колени?
Ася пожимает плечами; пососав ссадину, неохотно берет салфетки.
– Да нормально все, – бормочет она, пряча глаза. – Спасибо, – она возвращает пачку и обтирает ссадины. На меня она по-прежнему не смотрит, только выпячивает чуть подрагивающую нижнюю губу. На коленке белеет пыльное пятно там, где камень стесал плотную ткань брюк. Под ним, скорее всего, тоже ссадина.
Оставив ее разбираться со своими травмами, я иду отвязывать Суйлу. Ну правда – не смотреть же, как она убивается из упрямства.
– Давай садись, – вздыхаю я, подведя коня. Ася смотрит исподлобья.
– Я на базу не поеду, – говорит она.
– Давай садись, пока ноги не переломала, – я едва сдерживаю желание заорать.
Ася неуверенно встает. Она чуть прихрамывает, но, в общем, понятно, что ничего серьезного не произошло. Просто ободрала ладони и испугалась. Трясется теперь – ногой в стремя попасть не может…
Кое-как взгромоздившись на Суйлу, она рассеянно теребит чомбур.
– Слушай, ты можешь за мной больше не ехать?
Было бы неплохо. В конце концов, я просто повар. Все это вообще не мое дело.
– Не могу, – отвечаю я.
Ася дергает краем рта и отворачивается.
(лапки лапки шуршат по осыпи четыре птичьи лапки несут круглое в пушистых перьях тело из дыры в боку толчками выплескивается черная кровь не ходи следом не смотри выше не смотри в лицо не надо проснись ты запуталась в спальнике проснись)
…Верхняя тропа сливается с основной, ненадолго теряется в сухой траве и щебенке на перевале и крутым серпантином ныряет вниз. Нарочитые объемы кучевых облаков, нежная лента чистого неба под ними, снежно-полосатые зубья главного хребта. Плоская долина Аккаи в серебристом меху карликовой ивы упирается в гору одним боком и срывается в ущелье другим. Мертвое озеро в нагромождении камней под горой, неоновая голубизна снежного языка, кончиком заехавшего в воду. Размеренные свистки потревоженного сурка-часового. Скособоченная фигурка неумелого всадника медленно движется по болотистой тропе, виляющей сквозь ивняк.
– Ох, да иди ты, – бормочу я и со стоном сползаю на землю.
Ася идет, но, что бы она себе там ни думала, – дорогу здесь выбирает конь, и, что бы он ни выбрал, видно их со спуска будет долго, как минимум час, а то и полтора. Да и выбор небольшой. Пусть себе идет. Рано или поздно она ослабеет. Должна же она устать, проголодаться, замерзнуть. Хорошо бы еще промокла – но, хотя ветер на плато совершенно ледяной и попахивает снегом, небо остается чистым, а здесь, на спуске, и вовсе почти тепло.
Наверное, это самое дурацкое место, чтобы выпить кофе, но что сегодня не дурацкое? Я оттаскиваю Караша в сторону от тропы. Привязывать его негде – одна трава да камни. Приходится зацепить повод за луку и надеяться, что он никуда не пойдет. Он и не идет – встает где поставили. Чучело коня, удобно, конечно, но… А, ладно, удобно же.
Корявые ивовые сучья горят плохо, но игрушечный, на две маленьких кружки чайник вскипятить хватит. Хорошо, что я не выпила набранную воду. Хорошо, что остался с похода кофе. В пол-литровую бутылку при старании можно забить стандартную пачку; на обычный десятидневный поход хватает и половины, но я, как любой наркоман, боюсь остаться без дозы. Вот и хорошо. Просто – хорошо…
Я выливаю кипяток в термос, с наслаждением принюхиваюсь, завинчиваю крышку. Дожидаясь, пока кофе заварится, лезу в арчимак за новой (последней, между прочим) пачкой сигарет. Под рукой брякает пластиком небольшой пакет. Я привычно отодвигаю его в сторону и останавливаюсь: а когда еще?
– Стой здесь, – строго говорю я Карашу и бегом возвращаюсь к тропе. Это надо делать на тропе, там, где могут увидеть.
Три стойких маркера: черный, белый, рыжий. Плоская поверхность недавно разбитого камня, еще не затянутая лишайником. Надо было подумать, надо было эскизы, да что уж теперь; я годами таскала эти маркеры ради сто лет назад задуманной шутки, но всегда было некогда, не до того, неуместно, не заставлять же группу ждать, я бы и догнала потом, но – с напарником договариваться, туристам объяснять, но – погода дерьмо, но – нет сил… Не включая головы, я приседаю на корточки. Два маркера в зубах, один пляшет в руке, поменять, еще раз поменять… По синевато-серому излому мелкозернистого гнейса бежит рыжий марал с буйно завитыми рогами; за ним, уткнувшись носом в тропу, идет волк. Я окружаю их кривым орнаментом: точки, палочки, зигзаги, как рука ляжет, как (кто-то) на душу положит. Встаю рассмотреть, что вышло.
Вышло неплохо. Рисунок лег на камень так, будто был здесь всегда. Немного запылится, затрется – и можно дурить туристам головы. Или не говорить ничего, не показывать, а если вдруг заметят и спросят – удивляться. Пусть дурят себе головы сами. Так даже лучше.
Тихо хихикая сама с собой, я возвращаюсь к коню, так и дремлющему на месте, к термосу, к прогоревшему уже костерку. Закуриваю, отпиваю наконец кофе. Острое каменное ребро давит на копчик, и я ерзаю, пристраиваясь поудобнее. Заметив движение, снова свистит сурок.
Хорошо бы разрисовать еще несколько камней, но это уж как выйдет… А ведь если бросить сейчас эту дуру и двинуть на базу, можно будет пару-тройку раз притормозить. Время никто не засекает и над душой не стоит. А там – пусть Костя едет уговаривать. Взрослая тетка, ничего с ней за пару дней не сделается. Да какой там дней – часов: ведь нас давно ищут.
Странно, что я об этом забыла. Ищут ведь. Следы, ведущие на верхнюю тропу, не заметили – а если и заметили, то не поверили в такую глупость, – так что шарят под Замками, самое дальнее – в Муехте. По-хорошему, надо идти туда, чтобы не тратили время и нервы зря. Если сейчас развернусь – через час-другой наткнусь на кого-нибудь из своих, и на этом все закончится.
Может, поэтому и забыла…
Я втягиваю носом горечь кофе, дыма, отдаленного дождя, раздавленных копытами корней. Смотрю, как Ася упорным муравьем ползет через долину. Далеко уже ушла – Карашу придется постараться, чтобы догнать. Ах да, нас самих скоро догонят. Опять забыла… Да просто не хочу помнить.
Может, мне все это нравится.
Дозорный сурок свистит еще раз и замолкает – видно, наконец счел меня безопасной частью пейзажа.
Наверное, в Аккае недавно прошел ливень и начисто замыл старые следы: тропа кажется нехоженой, и отпечатки копыт Суйлы бросаются в глаза. Они ведут в сторону ущелья, к ближайшей стоянке, которой почти не пользуются: она всегда или слишком близко, или слишком далеко, смысла нет. Даже странно, что Суйла ее знает. Но хорошо, что он свернул: я уже не чую отдавленной об седло задницы, зато начинаю чувствовать колени. Страшно хочется есть, но об этом я стараюсь пока не думать. Где-то в арчимаках болтаются несколько квадратиков шоколада, немного растительного масла и – насмешкой – два десятка пакетов и пакетиков со специями. Я пересекаю небольшое болотце; Караш давит копытами пучки дикого зеленого лука; лук пахнет. Нет, об этом пока лучше не думать.
Ивняк сменяется березой по колено, синими всплесками горечавок на проплешинах, с которых едва стаял снег. Появляются редкие группы низкорослых кедров, мягкие бугры и между ними – круглые карстовые ямы с черными торфяными лужами на дне, в изумрудной оторочке осоки. Тропа превращается в условный пунктир. Несколько раз я замечаю следы косули, и старые, и совсем свежие. Звери ходят здесь чаще, чем люди.
По правую руку темнеет группа кедров побольше. Я хорошо помню стоянку под ними, но след ведет мимо, и Караш, не повернув головы, проходит мимо, даже не пытается потянуть меня к месту, где его наконец ждет отдых. След Суйлы уводит прочь от знакомой тропы. Впереди рушится с неба дальний склон ущелья, синий в вертикальных полосах: черные линейки кедрачей, белая пена падающих в пропасть ручьев, зеленые полотнища полян, повисших под невозможным углом. Куда ее черти понесли, хмуро думаю я; мы туда не ходим, там всё вниз и вниз, немного красоты, а потом – бездна. Я представляю, как уклон становится все круче; конь цепляется за оползающую осыпь, скользит, задние копыта отрываются от земли… Меня мутит. Я глубоко втягиваю носом воздух – и чувствую запах дыма.
Костерок у Аси жалкий и дымит беспощадно – видно, подбирала с земли всякую трухлявую дрянь. Сама Ася, присев на корточки, возится у ноги расседланного Суйлы – неумелыми пальцами привязывает толстую, плохо гнущуюся веревку.
Ну, догнала, думаю я, и что теперь? А вот что: я должна ее вернуть. Но это – завтра. Ночевать придется рядом и вполглаза: неизвестно, куда и когда ее понесет, да и за Суйлой лучше присмотреть. Чуть дальше маячит еще одна группка кедров, можно встать там. Все равно, конечно, будет противно… ну и ладно. Переживу. Обе переживем, перетерпим. А к утру Ася, может быть, протрезвеет. Лишь бы спустить ее до базы – а там пусть катится к черту.
Ася путается в петлях узла и, ругнувшись сквозь зубы, принимается заново. Я тихонько тяну повод: самое время незаметно уехать. На глаза снова попадается костерок. Закопченные камни вокруг огня, опаленные рогатины, рядом – плоско подрубленное сверху бревно. Надо же, стоянка, хоть и заброшенная. Хорошее место. Два огромных кедра, перепутанные выпирающими из земли корнями, закрывают от ветра и дождя. Где-то совсем рядом журчит ручей, и поляна для коня отличная… и вид…
От зрелища вертикального склона меня снова ведет – всадника, зависшего над пропастью, никак не выкинуть из головы. Хорошая стоянка, но какая-то тревожная. Беспокоящая. И неуловимо знакомая: как будто она мне снилась. Или я на самом деле была здесь, но забыла, забыла напрочь
(лапки с поджатыми пальцами и бурыми скрюченными когтями как неопрятные ногти лапки тычут в темнеющее небо деловитые голоса дай сюда поверни держи кровью пахнет так густо залепляет ноздри залепляет глаза не хочу быть здесь не надо проснуться это спальник перекрутился не дает дышать проснись)
…На углях кое-как пристроились две ржавые консервные банки с водой. Кружка и мятый чайный пакетик ждут на бревне. Рядом вялым завитком свисает плоский пакет майонеза. Точно, невпопад радуюсь я, она у меня майонез возила, а еще повидло и шоколадную пасту. Пасту я у нее забрала вчера, последнее повидло доели три дня назад, а майонез с утра кто-то выдавливал, проглаживая пакет щепочкой. Я тогда подумала, что надо его сжечь, да отвлеклась, а потом он исчез. Теперь понятно куда. Своих запасов у Аси, похоже, вообще нет. Да о чем она думала?!
Да и плевать. Я вдруг разом чувствую, до чего промерзла, устала, проголодалась. Сейчас бы мяса… Невольно представляю здоровенный багрово-черный кусок мякоти на просторной изрезанной доске и как я примериваюсь к нему с острым ножом, аккуратно убираю пару прилипших травинок и пропитанный кровью обрывок ягеля
(куски мяса свалены на траву хватаю стянутыми засохшей кровью руками запихиваю в мусорные пакеты пакеты в арчимаки пакеты не лезут черная от крови рука протягивается сбоку выбрось это нахуй рука выдергивает из арчимака пластиковую бутылку с крупяным грохотом забрасывает в корни рука исчезает чужое присутствие за спиной исчезает наконец-то облизываю испачканные пальцы так вкусно почему так вкусно лижу пальцы почти кусаю проснись не надо проснись)
Теперь я смотрю под кедр – мощные, по пояс высотой корни, толстая перина хвои. Не знаю, хочу ли увидеть то, что ищу, но – в сгустившихся уже тенях, едва-едва – все-таки вижу: косо торчащее из-под хвои помутневшее горлышко с синей крышкой, обычное горлышко обычной бутылки из-под минералки.
Видимо, я дергаюсь: Караш переступает с ноги на ногу. Хрустит под ногой сухая ветка, и запоздало ржет Суйла. Ася, вздрогнув всем телом, вскакивает на ноги и оборачивается.
– Опять ты… – с усталым отвращением выдыхает она.
Слегка пожав плечами, я сползаю с коня. На мгновение наклоняюсь, уперев руки в колени, сквозь сладкую боль вытягиваю поясницу. У меня нет сил ни уговаривать, ни терпеть поток отдающих безумием протестов. От мысли о горячей гречке урчит в желудке.
С земли стоянка оказывается совсем знакомой. Сознание выкинуло ее из памяти – но ноги помнят. Помнят руки
(гречка шелестит по пластику как птичьи лапки по осыпи над ущельем)
(мы ели ее прямо здесь сырую руками прямо здесь)
Ася нервно сжимает кулаки, набычившись. Поводит плечами, будто загораживая костер, и я прихожу в себя.
– Слушай, ну это смешно уже, – раздраженно говорю я. – Давай побудем как нормальные люди. Сейчас…
Асю перекашивает. Она с силой мотает головой, ее подбородок начинает трястись, лицо комкается; брызгают слезы и текут по мгновенно покрасневшим щекам – будто от невидимой пощечины.
– Да отцепись ты от меня! – орет она захлебываясь. – Оставь меня в покое! Почему вы никак не оставите меня в покое?! Заколебали уже… нормальные, блядь…
(…Все эти кони с кошмарными шрамами на задницах, чудом выживший молодняк, те, кого успели найти, отвести на базу, накачать антибиотиками. Такие появляются в «Кайчи» раз в несколько лет. Нормальные, в общем-то, кони, если не делать резких движений. Просто недоеденные.)
– Уйди, пожалуйста, – бормочет Ася. – Уйди, а?
Ее смятое лицо в красных пятнах – как зеркало: страх, отвращение, беспомощность. Все, все идет не так, как представлялось, и так, как представлялось, никогда не будет и быть не могло…
Я с трудом разлепляю пересохшие губы:
– Ладно.
– Что?!
– Ладно…
Я подхожу к кедру, выдергиваю из-под корня бутылку. Сбиваю с нее пласт черной, слежавшейся в плесневелую массу хвои. От шороха крупы меня пробирает озноб. С трудом открутив крышку, принюхиваюсь. Ну, может, самую чуточку затхлая. Почти… ну, нормальная. В любом случае – съедобная.
Жрать хочется страшно.
Я закрываю бутылку и бросаю ее к костру. Ася шарахается, нелепо отмахивается и в недоумении впивается взглядом в мутный пластик. Руки прижаты к груди, как будто она боится даже случайно прикоснуться к бутылке. Я возвращаюсь к терпеливо ждущему Карашу.
Я уже вставляю ногу в стремя, когда Ася громко и раздраженно шмыгает носом и гнусаво спрашивает:
– Что, даже чаю не попьешь?
Как будто бросили спичку в бензин и пламя опалило лицо. На мгновение я глохну и слепну от гнева: как она смеет, сейчас, здесь, в моем… в морду… Я разворачиваюсь, уже открыв рот, готовая вывалить все бешенство, всю усталость, всю безнадежность. Но зареванная Ася выглядит такой растерянной и смущенной, что я торопливо выдергиваю ногу из стремени, чтобы не упасть, – и закатываюсь от смеха.
Здесь сплошной торф и березняк, ягель и сфагнум; я ухожу от стоянки метров на тридцать, пока не нахожу наконец подходящий камень – и тот приходится раскачивать, выколупывать и оттирать, чтобы добраться до чистой, не затянутой лишайником стороны. Орнамент вокруг двух коней – серого и бурого – дорисовываю уже вслепую, в густых сумерках. В рисунке нет смысла: туристы здесь не ходят, а случайный охотник решит, что это валяют дурака туристы (которые здесь не ходят). Никого эта картинка не впечатлит. Но мне ее хочется.
Я выпрямляюсь и неторопливо надеваю колпачок на маркер. Еда в горах варится долго, и успеть можно многое. Караша я поставила на веревку, а Суйлу просто спутала: никуда от своего братана не денется. Теперь они дремлют морда к морде. Дров полно; не отходя от стоянки, я наломала такую кучу отсохших кедровых веток, что хватит просидеть всю ночь. Хорошо, что стоянка охотничья, в стороне от главных троп. На тех, где мы стоим с группами, за дровами приходится ходить за полкилометра, а мертвые ветки на ближайших деревьях обгладывают мгновенно.
Яркий, почти бездымный огонь отбрасывает нервные тени; над ним чернеют чайник и котелок. Две одноместные палатки стоят по разные стороны кедров. Посмотришь издали – нормальный лагерь маленькой группы, а не дурдом на выезде.
Тень побольше заслоняет костер, пульсирует, сокращаясь и вытягиваясь.
– Готово! – доносится слабый крик Аси.
Гречка все-таки отдает затхлостью.
– Подожди. – Я закапываюсь в сумку со специями.
– Да зачем…
Извлекаю пару пакетиков, подсыпаю в котелок. Ася недоверчиво тянет носом. Я отсаживаюсь на дальний конец бревна: там, где сидит Ася, пованивает тухлой кровью. Через столько лет запах остаться не мог, но я все-таки чую его.
Запах тухлой крови и чего-то еще, невыносимо притягательного и утраченного навсегда.
(кровь забивается под ногти волокна мяса застревают в зубах так вкусно почему так вкусно не хочу перестань не могу остановиться)
Может, кто-то уже в этом году разделывал здесь марала или козла. Я поспешно закидываю в рот ложку гречки, и запахи усяньмянь и сушеного чеснока приглушают самый прекрасный на свете привкус в сердцевине вони. Ася сгребает с бревна горстку липких листочков черной смородины, бросает в кипящую чернильно-черную жижу в чайнике. Сдвигает его в сторону от огня. Смородина пахнет оглушительно, и это помогает.
– Я не сумасшедшая, – сердито говорит Ася.
Мигом забыв про запахи, я стираю с лица даже тень сомнения и медленно киваю.
– Я не сумасшедшая, – повторяет Ася чуть спокойнее. – Я просто очень устала.
– От чего?
– От всего, – отрезает Ася и тут же слабо улыбается, извиняясь. – Не хочу возвращаться. Не хочу даже думать о возвращении туда. Вниз…
– Но тебя, наверное, ждут, – осторожно говорю я.
– Нет, – резко отвечает Ася. Слишком резко. С неожиданным любопытством спрашивает: – А тебя?
Я неопределенно машу рукой.
– Это другое дело. На базе сейчас все на ушах стоят, само собой, из-за нас обеих. Но дома… Я же работать уехала. До августа никто искать не будет. Связи нет, в деревню спускаться некогда, все такое.
– На базе же есть вайфай.
– Ага, есть, – усмехаюсь я и тут же думаю: зря. Как будто подзадориваю.
– Тогда ты, может быть, понимаешь. Там – безнадежность. Здесь… – Она поводит рукой, зажав в кулаке забытую ложку. – Здесь надежда и не нужна, это все не про нее. Здесь что-то очень хорошее, самое хорошее в жизни – совсем рядом, вот оно, под носом. Только в руки не дается, все время что-то мешает.
Ясен пень, мешает, спасибо тебе за деликатность, девочка. Костя говорил тебе, когда и куда идти. Генчик говорил тебе, когда и как общаться с конем. Я говорила тебе, что и когда есть…
– Не счастье, нет, – задумчиво говорит Ася уже как будто сама себе. – А главное – можно обо всем забыть, обо всем… волноваться только о погоде… А счастья, наверное, вообще нет, но я надеялась… но не вышло.
– Понятно, – киваю я. – И давно ты замыслила свой побег? – невозможно же удержаться. Но Ася только бросает на меня диковатый взгляд.
– Да какая разница? – раздраженно спрашивает она. – Не знаю. Давно. Недавно. – Ася задумывается, видимо, прокручивая цепочку событий. – Гена мне веревку дал, – с сомнением говорит она. – Когда мы уже собрались сегодня. Дай, говорит, в твой арчимак веревку засуну. Ну, ту, на которую он своего коня привязывает, чтобы остальных по утрам искать. Тут я и подумала…
Я хмыкаю. Представляю, как Генка шагает по охваченному сборами лагерю со смотанной веревкой в руках. Гена, помоги, Гена, подтяни, Гена, проверь, а веревка мешает, а просто дойти до своего коня и привязать ее к седлу не дадут, а бросишь где-нибудь – забудешь. И тут – ошалевшая от суеты туристка с пустыми арчимаками… Пристроил веревку, куда подвернулось, – и сдвинул последний винтик в и так уже разобранной голове.
Но не из-за одной веревки же! Должно быть что-то еще. Надо просто вспомнить. Когда я начала различать лицо Аси среди других лиц? Как и когда разговаривала? Что я вообще о ней знаю?
Генка назвал ее пришибленной. Это в ней тоже было – потерянность, которая проступала, когда Ася выпадала из общих дел и разговоров. Чуть излишние кротость и старательность. Иногда она выглядела даже испуганной – невпопад, в моменты, когда даже самых слабых и робких туристов ничего не напрягало. А Ася ни слабой, ни робкой не была. Быстро поладила с конем, легко управлялась с походной бытовухой… Впрочем, это не бросалось в глаза. Ася вообще не бросалась в глаза.
Я вспоминаю, что весь поход обсчитывалась на порцию, носилась с лишним бутербродом и не могла понять, кого обделила или – почему я вроде бы всем налила по тарелке супа, но всех оказалось – четырнадцать, хотя должно быть – пятнадцать… Этим потерявшимся, забытым едоком всегда была Ася. Как будто ее окружала упругая оболочка, отталкивающая человеческие взгляды. И вроде бы она не пряталась, не молчала, была спокойно-дружелюбна, но постоянно ускользала из зоны человеческого внимания куда-то в небытие, в смутное пространство, недоступное сознанию.
И были в этом неприметном интровертном потоке какие-то сбои, несерьезные, но тревожные нелепости.
Вот, например, дневка в Муехте. Мелкий дождик, такой занудный, что выворачивает челюсти, шелестит по костровому тенту. Туристы расползлись по палаткам: понятно, что до обеда ничего интересного не будет. Я тру свеклу на борщ. Тут же Костя неторопливо чинит путо.
Ася ныряет под тент, сбрасывает наброшенный на плечи дождевик, отряхивает волосы. Подсаживается к Косте. Краем глаза я вижу, как она тычет ему под нос телефон. Свекла грохочет по терке. В белом шуме я различаю только голоса: тонкий – нервный, тревожный, низкий – хмуро-добродушный, с легкой усмешкой. Тонкий голос спрашивает, настаивает, возмущается; низкий – объясняет, возражает, становится сердитым…
– Да кого тебе звонить? – в конце концов рявкает Костя так, что я вздрагиваю и поднимаю голову. В последний момент останавливаю движение руки, едва не стесав об терку палец. – Сказал же – не ловит, – в полный голос говорит Костя. Ася возражает что-то почти шепотом, и он в раздражении отбрасывает путо. – Вообще не ловит! Какой тебе «случайно»?
Ася встает, опустив голову, будто вот-вот заплачет, цепляет куртку и бредет прочь от костра. Она даже не пытается спрятать телефон; черный экран на глазах покрывается каплями. Промокнет же – сдохнет, думаю я. Но Асе, видимо, все равно.
…Или раннее утро в Аярыке. Небо налито ледяной голубизной. Трава поседела и хрустит, покрытая инеем. Я корчусь у костра, меня все еще потряхивает спросонья; в одной руке у меня сигарета, в другой – крышка от термоса, до краев полная кофе. Какое счастье, что Генка встает в несусветную рань и кипятит воду перед тем, как умотать за конями. Какое счастье, что туристы, может, еще немного поспят…
Нет: к костру приближается Ася. У нее деревянная походка сильно замерзшего человека; в руках исходит паром кружка.
– Доброе утро, – сипло говорю я и торопливо делаю первый глоток кофе. Горячий и крепкий, он отдает специями и черносливом. Какое счастье, что я догадалась брать в походы хороший кофе…
– Доброе утро, – отвечает Ася и подсаживается к костру. С минуту ее сотрясает мелкий озноб; потом, согревшись, она слегка расслабляется, но так и остается сгорбленной и печальной. Кружку она держит обеими руками, неловко, будто не знает, что с ней делать. – Спасибо за какао, – тихо говорит она.
– В смысле? – я тяжело моргаю. Хочется потереть слипающиеся глаза, но руки заняты.
– Какао. По утрам у палаток.
Что она несет? Я тру глаз о плечо. Глоток. Затяжка.
– Слушай, я вас, конечно, всех люблю, – говорю я. – Но таскать кружки к палаткам с утра пораньше – это уже перебор…
Я отпиваю кофе, а когда снова смотрю на Асю, та почему-то испугана. Я тяжело ворочаю сонными мозгами. Что за чепуха? Что за…
– Доброе утро, – произносит за спиной кто-то отвратительно бодрый. – А чай уже есть?
Я залпом допиваю кофе и торопливо накручиваю крышку на термос с остатками.
– Пора функционировать, – говорю я Асе и потом через плечо: – Кипяток в правом котле, чай вон там…
Ася со своим какао вылетает из моей головы через пару минут.
…Поздний вечер на Кубе́, общий треп: о работе, без этого не обойтись, каждую группу хоть раз да накрывает. Вспоминают времена изоляции. Хотя бы все перестали думать, что мы, фрилансеры, просто валяем дурака, едко говорит Ася. Кто-то в красках рассказывает, как вышел в зум с начальством без штанов и был вынужден зачем-то встать. Ася хохочет вместе со всеми. В еще более ярких красках расписывает, как пролезала по ночам в запертый парк и из принципа сидела на огороженных цепями лавочках. Все ржут, и она тоже, а потом из ее кармана доносятся вибрирующие звуки, и смех обрывается. Побелев, она прижимает карман рукой, будто пытается раздавить насекомое. Кто-то шутит про будильники и часовые пояса. Ася старательно улыбается в ответ. Потом, наверное, исчезает – не могу вспомнить ее больше в тот вечер, но не могу и вспомнить, как она ушла.
…Теплый, солнечный вечер в Баюке.
– Народ, пауэрбанк у кого-нибудь живой остался? – спрашивает кудлатый и бородатый парень, снимавший все подряд.
Все качают головами: поход идет к концу, батарейки высосаны подчистую, – и только Ася вскидывается:
– У меня есть, могу дать.
– Вот спасибо, – радуется кудлатый, – хотел коней на закате пофотать, а нечем уже.
– Сейчас принесу, – говорит Ася. Когда она возвращается, группа уже договаривается о будущем чатике, в который все скинут фотки. Кудлатый, рассыпаясь в благодарностях, подключает телефон. Банка́ показывает полный заряд.
– Ого, – удивляется он, – да у тебя закрома! Я свой телефон два раза подзаряжал, и опять один процент остался…
– А мой не разряжается, – отвечает Ася со странной досадой. – Да еще и… – Он слушает ее с равнодушно-вежливым интересом, и она не договаривает, дергает плечом. – В общем, пользуйся сколько надо, – говорит она и отворачивается.
Коней на закате в итоге идут снимать всей группой. Когда я поднимаю голову от котла, из-под кострового тента видна шеренга туристов напротив пасущихся коней, и у каждого в поднятых руках – тщательно нацеленный телефон. Я бы сама поснимала: свет чудесный, и конские шкуры отливают в нем медью. Я бы еще легла на пузо вон там, в углу полянки, и пощелкала группы фиалок в мерцающем золотом ореоле. Надо будет подсказать, если кто-нибудь вернется до того, как свет погаснет.
И только Ася сидит, слепо глядя в огонь, обхватив руками кружку, и ее пальцы слегка подрагивают.
Я подкидываю в костер ветку потолще. Вытягиваю ноги, привалившись плечом к кедровому корню. Корень теплый и медленно, едва заметно пульсирует. Грозу унесло вниз, к Катуни, и теперь в той стороне отстраненно и беззвучно вспыхивают зарницы. В холодной темноте за спиной взахлеб болтает ручей. Черную массу ветвей прошивают острые лучи близких звезд.
– Знаешь, – говорит Ася, – я страшно боялась, что все это безлюдье – понарошку, просто видимость, шаг влево, шаг вправо – и окажешься в каком-нибудь райцентре или минимум на турбазе.
– Да нет, здесь все по-настоящему…
Пока еще по-настоящему, думаю я. Может, еще будет по-настоящему какое-то время – но счетчик уже включен. К горлу подкатывает колючий комок; голова наполняется металлическим ревом моторов, перед прикрытыми глазами плывут бледные пятна пней, оставшихся от спиленных кедров, яркие пятна чистеньких туристов, гуляющих по горам вокруг комфортабельного отеля, черные пятна мазута, пролитого на ягель. Меня пронзает привычная, режущая, бессильная боль, и я умело задвигаю ее в самый дальний угол сознания.
Мы снова молчим. Не знаю, о чем думает Ася; я же думаю, что, если бы поход оказался для нее жалкой подделкой, совсем не тем, о чем мечталось, – вышло бы житейское разочарование, с которым легко справиться. Но ведь она не разочаровалась. Она просто получила не совсем то. Самую капельку не то…
Не она первая, не она последняя. Но другие – приезжают во второй, третий, десятый раз. Или зависают на базе. Или собирают компанию и договариваются о длинных маршрутах только для своих. Или
(едят саспыгу)
остаются – ха-ха – работать, например поварами.
Но не бегут в тайгу тайком, в одиночку, голодом…
Допустим, ее бы не нашли – дичь полная, но допустим. Сколько бы она протянула? Если бы обошлась без случайных травм, сообразила, что́ можно съесть и где искать припрятанные инструкторами лишние продукты. Если бы подтекающая в одиночестве крыша не помешала ей действовать разумно и осторожно – а крыша потечет, это проверено: Илье хватает десяти дней, а я уже через сутки в одиночку в горах делаюсь слегка с приветом. Если бы все сошлось… Ну, я бы на ее месте протянула довольно долго. Плохо, но долго. А она? Мне вдруг приходит в голову простая и отвратительная мысль: а вдруг она просто не понимает? Вдруг она все-таки сумасшедшая в самом буквальном, медицинском смысле? Или хуже того – непроходимая дура?
Эта мысль причиняет почти болезненную горечь. Наблюдаешь со стороны за загадочными, но, видимо, полными таинственного смысла поступками. Пытаешься понять их, увлекаешься, становишься почти сообщником. А потом оказывается, что тайны никакой нет, а человек просто безнадежно глуп…
– Здесь все по-настоящему, – повторяю я. – Так зачем ты… – я повожу рукой, будто оглаживая подступающую к костру тайгу. – Зачем все это?
– Потому что я больше не могу, – отвечает Ася. Голос у нее слабый и тихий. Смертельно усталый голос. – Я просто эту жизнь больше не могу, понимаешь?
Наверное, понимаю. Но понимаю и другое.
– Ту жизнь, которая здесь, ты не сможешь еще сильнее. И быстрее.
– Знаю, – тоскливо отвечает она, и я начинаю злиться:
– Нет, не знаешь. Ты, конечно, можешь дать мне по башке и свалить. – Ася поднимает голову, и в ее широко раскрытых глазах дрожит отражение костра. – Может, ты сумеешь не попасться никому на глаза. – Я вздыхаю, остывая. Говорить не хочется. Не хочется все портить. Я могла бы еще долго притворяться, что все нормально. Но ведь все равно придется перестать, все равно придется оборвать это безумие. Я набираю воздуха и продолжаю: – Дней через десять, максимум через пару недель ты будешь лежать в подтекающей палатке и слушать, как на тент валит мокрый снег. Ты будешь лежать в мокром спальнике, потому что льет уже третий день и ты не успеваешь просушиться. Да у тебя и не будет сил поддерживать нормальный костер, голод даст о себе знать. Сначала ты будешь трястись, но потом даже на это твое тело станет неспособно. И это хороший вариант, лежать в палатке, а не, например, в двадцати метрах от нее со сломанной ногой… Ты просто умрешь от истощения и холода, и довольно быстро. Но недостаточно быстро.
– Ну и пусть, – глухо говорит Ася, глядя в огонь. – Мое дело. Только мое…
Понятно. На себя она уже плюнула – или думает, что плюнула.
– Дело твое, – соглашаюсь я. – Труп твой, наверное, найдут. Может быть, даже в этом сезоне. Можешь оставить записку, объяснить, за каким хреном все это устроила. – Я подбрасываю в костер пару сучьев. Думаю: не хочу ведь, противно, ну зачем так. Спрашиваю нарочито деловито: – А Суйлу на ночь на веревку будешь ставить, чтобы не ушел?
– Ну да… – начинает она и осекается. – Блин…
– Генкина веревка длинная, если он не запутается, то пару дней все будет нормально, – монотонно говорю я. – Потом он доест доступную траву и начнет тянуться дальше. Ногу натрет веревкой, рана будет увеличиваться, но это ничего, у лошадей высокий болевой порог…
– Ладно, я поняла, хватит.
Она отодвигается от огня и сжимается в комок с таким видом, словно ее вот-вот стошнит.
– Под конец он будет есть землю – после того как выберет все корешки. – Тут я некстати вспоминаю, что Суйла ни черта не ест и Караш тоже. Я отвлекаюсь, и мой язык уже мелет сам по себе: – Начнутся колики, и тут уже болевой порог…
– Хватит! – визжит Ася. Зажав рот ладонью, она рывком перебрасывает ноги через бревно, пытается бежать и запутывается в упругом кусте жимолости. Ей удается проломиться еще на пару шагов. Споткнувшись, она с утробным стоном рушится на четвереньки и корчится в кустах, кашляя, давясь и всхлипывая. Мои руки покрываются мурашками, и к горлу тоже подкатывает.
– Ты что, кота в пустой квартире оставила?!
– Что?! – сдавленно переспрашивает она через плечо. Тонко взвизгивает: – Нет! Нет же, да за кого ты меня… – Тут ее, видимо, снова скручивает, и она со стоном суется лицом под куст.
Я украдкой смотрю на Асю. Снова умостившись у костра, она дымит тонкой сигареткой – знаю я такие, называются «я вообще-то бросила». Рука чуть подрагивает. Я тоже закуриваю (осталось восемнадцать). Глаза у Аси красные, волосы на висках потемнели и поблескивают от влаги, но, в общем, она пришла в себя и теперь, кажется, что-то напряженно обдумывает. Ее брови то хмурятся, то задираются, лоб собирается в складки и снова разглаживается. Выбросив истлевшую сигарету, она забирает в кулак нос и вытягивает губы в трубочку. Я тихонько скрещиваю пальцы. Почти верю, что сейчас она обернется ко мне и, смущаясь и злясь, попросит отвести на базу.
Надо будет выйти пораньше, тогда я успею разрисовать еще несколько камней. Ася уедет домой. Все снова станет нормальным и понятным, и я снова – наконец-то – каждую минуту буду знать, что делать дальше. Забуду ее лицо, голос и упрямые гримасы. Останется только история о туристке, которой так понравился поход, что пришлось ловить ее по всей тайге и уговаривать вернуться. Это будет очень смешная байка, уж я постараюсь…
Ася все раздумывает, а я уже мысленно рассказываю воображаемым туристам историю о беглянке. Получается забавно. Отлично получается.
И знаете что? Чем дольше мы так протаскаемся, тем интереснее выйдет байка…
Ася тихо отходит от костра. Я вижу, как она стоит посреди поляны: силуэт в волнах светлеющей под звездами травы, мокрый чайник в руке, голова запрокинута. Золотой пуховик поблескивает под звездами и уже не кажется таким уж глупым – он похож на скафандр. Как будто Ася – пришелец. Ушелец. Улыбнувшись, я чуть подвигаюсь так, чтобы ветви меньше загораживали небо. Тоже запрокидываю голову. Чувствую, как, покачнувшись, начинает вращаться под ногами земля.
– Млечный Путь видно, – говорит Ася и прилаживает над огнем чайник. – И весь из отдельных звездочек…
Она затихает, уставившись в огонь. Я потираю затекшую шею. Чайник подрагивает, тихонько постукивая крышкой.
– У меня есть два чайных пакетика, – говорит Ася.
– Да мы счастливицы, – откликаюсь я.
В молчании больше нет ни враждебности, ни отчаяния, только покой. Глаза у меня слипаются; чай крепкий и горячий, костер почти не дымит, и хорошо и уютно сидеть так, в тишине, поглядывая на крупные низкие звезды; и хорошо и уютно будет подставить холоду пылающее от огня лицо, а потом залезть в палатку, снять наконец жесткую, прокопченную, слишком многослойную одежду, и вытянуться в спальнике в полный рост, и совсем не думать о том, как все обернется утром.
– Кипяток кончился…
– Давай еще.
Я запихиваю в чайник большие листья бадана, кожистые, темные и сморщенные, как измученные злым солнцем и глухим молчанием лица. Утаптываю их ложкой. Каких глупостей стоит Млечный Путь? Я не уверена, что хочу знать здравый ответ.
…На поляне ржет конь, второй подхватывает. Ася вскидывает голову; ее глаза широко раскрываются и тускнеют. Звякает железом о камень, быстро шуршит по траве и затихает. Из темноты доносится мощное фырканье. «Да стой же ты, пропастина», – слышится невнятный хриплый тенор, и что-то увесистое мягко ударяется о землю.
Ну вот и все, думаю я. Вот и все.
– А я смотрю – костер горит, дай, думаю, гляну, опа – девчонки какие-то. А это ты… А ты тут чего?
Вопрос, на который у меня нет ответа. Я тут чего – сообщница? Нянька? Провокатор? Конвоир? Беспомощная овца на веревочке обстоятельств? Ленчик ответа не ждет. Привязав коня, он плюхается на бревно, крепко расставляет ноги, утверждаясь на неровной поверхности. Ася торопливо двигается, освобождая место; кажется, сейчас она вцепится в мою руку.
Ленчик маленький, тощенький, с загорелым дочерна залысым лбом, быстрыми глазками и подвижной физиономией, морщинистой и в то же время детской, как будто он и не рос никогда, только старел. Ленчик – чистое явление природы. Нельзя сопротивляться дождю; можно укрыться на время, можно даже спрятаться надолго, но все равно промокнешь. Ася теперь может твердить свое «нет» сколько угодно – он просто не услышит. Смоет прямо на базу.
– Чайку-то нальешь? – просит Ленчик. – С обеда мотаюсь, мне бы…
– У нас бадан. – Я тянусь за своей кружкой. – Но горячий.
– Чего это, Аркадьевна вас голодом, что ли, отправила? – гыкает Ленчик. – Все экономит, да? Помню, я раз с вашей группой пошел, так она нам…
У моего плеча чуть шевелится Ася, и я медленно отставляю кружку.
– Эй, эй, – спохватывается Ленчик, – давай наливай, раз горячий, и бадан попьем, что с вами поделаешь… Я-то вот только с Кучындаша поднялся, махом долетел…
– Быстро ты, – с сомнением говорю я. Аркадьевна, наверное, с ума сходит, раз даже Ленчика погнала, а у нее давление… Я должна была сделать намного больше. Но, видно, нужен кто-то третий, чтобы я хотя бы притворилась, что зла. Я невольно отстраняюсь от Аси – маленькое предательское движение. Ася каменеет, и только тогда я замечаю, что́ сделала. Хочется спрятать лицо, и я принимаюсь поправлять костер. Я чувствую себя шалопутной лайкой, которая из интереса увязалась за чужими, а теперь неистово машет хвостом, зная, что сейчас ее отволокут домой. И веревки не надо: свистнут – побежит сама.
Но рано или поздно мы все равно вернемся, правильно?
– Костя там матерится, наверное, – мрачно говорю я.
– Костя-то? – вскидывается Ленчик. – А кого ему материться, он вот только из похода сегодня. – Ася снова чуть шевелится в темноте. – Зарплату забрал и сразу на своем уазике в деревню рванул. Кого ему материться, группа хорошая, довольные все спустились, вот у меня нынче была группа, так они… – Он с хлюпаньем втягивает в себя чай, морщится. – Вот скажи, что у тебя еще и сахара нет, – возмущается он.
Я кошусь на Асю, и та едва заметно качает головой.
– А Генка? – спрашиваю я, пока Ленчик собирает лицо в сложную гримасу, готовясь снова отхлебнуть.
– А что – Генка? – переспрашивает он. – Генка тогда с нами не ходил…
– Ты его сегодня видел? Говорил с ним? – Я едва сдерживаю раздражение. Ленчик кивает. – Так что, сильно он злится? Он где сейчас, в Муехту поехал?
– Не-е, когда я уезжал, с туристами и Аркадьевной пиво пил. Он же с Костяном ходил, отдыхает теперь, чего ему злиться? А что, у них случилось чего? Они ничего не говорили, вроде все довольные…
Ася вдруг оседает и вцепляется в мой рукав. Да что ж это такое…
– И что, – краем глаза я вижу, как Ася, зажмурившись, отчаянно мотает головой. Дергаю локтем, освобождая руку из костлявой хватки. – И не ищут нас?
– А кого вас искать? – удивляется Ленчик.
– Пойду-ка еще воды притащу, – бормочу я.
Ночь пронзительно-ясная, хрусткая, мерцающая. Потирая замерзающий нос, я машинально смотрю на коней. Суйла в темноте похож на неподвижно зависший клочок пара, будто кто-то выдохнул его в звенящий от предчувствия льда воздух. Рядом едва угадывается темная тень Караша. Кони дремлют.
Помахивая чайником, я неторопливо шагаю к ручью. Хочется подумать в тишине и одиночестве: роль Неуловимого Джо слишком неожиданна, и к ней еще надо примериться. То, что нас не хватились на базе, удивительно; это вызывает огромное облегчение (и крошечную, но едкую обиду), но теперь выходит, что придется самой рассказывать обо всем Ленчику и просить его помощи. Я представляю, как будет дальше. Наверняка сцена выйдет некрасивая. Отвратительная выйдет сцена – даже воображаемая, она заставляет меня корчиться. Я гримасничаю, стоя над говорливым ручьем. Тянусь за сигаретой (семнадцать), оттягивая неизбежное.
Позади хрустит ветка, и от неожиданности я дергаюсь всем телом. Ася стоит прямо за спиной – ручей заглушил ее шаги. Выглядит так, будто все предсказанное мной уже случилось и от нее остался лишь измученный призрак. Каждая жила вытянулась от напряжения.
– Не говори ему.
Ее голос вот-вот сорвется то ли в плач и мольбу, то ли в презрительный гнев. Я пожимаю плечами: что тут ответишь?
– Ты не понимаешь, – сдавленно говорит Ася. – Это все из-за меня.
Звучит странновато – из-за кого же еще? – и я снова пожимаю плечами. Ася стискивает у груди побелевшие от напряжения кулаки.
– Нет, правда, – горячечно бормочет она, – я ведь просила, чтобы все просто про меня забыли, просила, и вот…
– Кого просила? – перебиваю я.
Она мнется. Выдавливает, чуть выпучивая глаза:
– Ну, их…
Только этого не хватало. Вот только этого. На всякий случай все-таки спрашиваю:
– Кого – их?
Ася ковыряет сапогом землю. Я жду. Пусть сама скажет, пусть сама услышит, как это звучит.
– Духов, – быстро шепчет Ася, не поднимая глаз. Ну да.
– А, ну это, конечно, все объясняет…
– Правда? – Ася с недоверчивой надеждой вскидывает глаза. Бледное лицо светится в темноте.
Я вздыхаю. Итак: просто дура или по-настоящему сумасшедшая? Но ведь в «Кайчи» о нас как будто и правда забыли. Как насчет третьего варианта? – шепчет ликующий голосок, и я мысленно посылаю его куда подальше.
– Понимаешь, – терпеливо говорю я, – Ленчик – ненадежный свидетель.
Это вранье. У Ленчика лисье чутье на любые происшествия, на малейшие завихрения в ровном течении жизни. Он бы скорее преувеличил и добавил красок, если бы заметил в «Кайчи» даже слабый намек на необычное. Отделаться от этого знания я не могу, и это бесит.
– Бред отношения, – говорю я.
Мои слова доходят до Аси разом – словно выключают лампочку. Резко развернувшись, она бросается прочь.
(Я люблю все, о чем здесь рассказываю, но все, о чем я рассказываю, причиняет мне боль. Слишком много людей тянут руки. Они лезут, лезут, лезут, взламывают мглистую стену моего мира, называют его своим, переделывают и – хуже того – перерассказывают его. Меня ранят изнутри бессвязные, бессильные, горькие вопли: не тронь! Мое! Без меня не смотри!
О, я очень много знаю про бред отношения.)
Ася останавливается, будто уткнувшись в стену.
– Ты сказала – бред отношения, – говорит она через плечо.
– Угу. Это когда воображаешь, что кто-то…
– Я знаю, что это такое. – Она азартно подается ко мне: – Ты сказала – бред отношения. Не просто бред, не глюки, не воображаемые друзья…
Ох.
– Я имела в виду…
– Я поняла, что́ ты имела в виду, – обрывает меня Ася. Лицо у нее каменное, но глаза – глаза торжествуют. Чуть фыркнув, она разворачивается и шагает к костру.
– Они сейчас шишки грызут, – негромко говорю я ей в спину. – Вместо попкорна.
Вряд ли Ася меня слышит.
Я едва не налетаю на нее в темноте: Ася стоит на полпути между ручьем и костром и наблюдает, как Ленчик копается с фонариком в каком-то свертке.
– Он здесь ночевать останется, да? – мрачным шепотом спрашивает она. Я только хмыкаю. Проще предсказать траекторию бурундука.
Ленчик отрывается от своих шмоток и цепко вглядывается в темноту, прикрывая глаза от света костра ладонью.
– Девчонки, ну вы долго там еще? – окликает он.
Я вздыхаю:
– Пойдем. Что толку мерзнуть.
У костра теперь пахнет крепко и солено – я не сразу понимаю чем, но в желудке тут же урчит. Ленчик перехватывает у меня чайник, мимоходом замечает: «Что, меньше не нашла?» Широким жестом указывает на бревно:
– Давайте, девчонки, угощайтесь.
Пахнет из раскрытого пакета из деревенского супермаркета, большого пакета, на треть наполненного чем-то вроде страшных, скрученных, обгорелых сучьев. Мой рот мгновенно наполняется слюной.
– Ленчик, – я выхватываю из пакета кусок, – ты ж наш спаситель!
– Это что? – настороженно спрашивает Ася.
– Это – энергетик. – Я с блаженной улыбкой впиваюсь зубами в кусок, разрывая жесткие волокна. Рот тут же наполняется вкусом дыма, крови, соли, еще недавно живой плоти – вкусом копченого мяса. – Маралятина, – бормочу я с набитым ртом. – Ты ешь давай. Это самое то, что надо.
– Это из питомника? – с сомнением спрашивает Ася.
Ленчик непонимающе моргает, потом спохватывается:
– Из питомника, конечно, тут этих питомников кругом, вот я давеча в один поехал, а он там в логу ходит, здоровый такой, а у меня, значит, как раз ствол с собой… – он обрывает монолог, видимо, сообразив, что концы с концами не сойдутся. – Да ты кушай, кушай.
– И почему сегодня все пытаются меня накормить? – печально улыбается Ася.
– Худая ты больно, – деловито объясняет Ленчик. – Одни кости.
– А вас это волнует? – огрызается Ася, и Ленчик вскидывается:
– Кого? Меня?! Да меня это вообще не волнует, мне-то какое дело! Вот в том году у меня туристка была, так она вообще ничего не ела, я ей говорю: ты хоть чаю с сахаром выпей, а она такая: да я так пью, а потом, как на перевал подниматься, она такая хлоп с коня – и в обморок, ну, говорю, ты допрыгалась, двоечница, беру ее под мышки, на ноги ставить, а она…
Ася ошеломленно жует мясо. Чайник вскипел, бадан со смородиной заварились, и я наливаю себе полкружки (ох, придется вылезать потом из спальника). Ленчик уже рассказывает, как туристка (непонятно, та же самая или уже другая) звала его жить к себе в Питер и как он почти собрался уже, но…
– А кстати, – спохватываюсь я, – сейчас-то ты куда собирался?
Ленчик озадаченно хмурится.
– Так в Аярык, – наконец вспоминает он. – У меня шурин туда поехал, – он бросает быстрый взгляд на Асю, – отдохнуть, в общем, на природе. Так я к шурину, в общем… ну, ты поняла.
– Угу, – я тоже кошусь на Асю. Пусть будет отдых на природе.
– Так-то я мимо ехал, – продолжает Ленчик, – смотрю – огонек. Ну, думаю, наверное, Андрюха Таежник стоит, покойничек… – У меня дергается рука, горячий чай выливается на штаны. Я с шипением втягиваю воздух, но Ленчик ничего не замечает. – Андрюха-то, покойничек, часто здесь стоял, его стоянка, я и подумал – дай сверну, гляну…
(…Озеро, на котором мы стоим, называют Форелевым, но это вранье. Его зарыбили, спилили старые кедры на доски, изуродовали берег избушкой и баней, ничего не сумели и бросили, но меж делом заманили тех, кому сюда не надо. Ничего этого здесь быть не должно; должно быть – никому, кроме редких проводников и еще более редких охотников, не нужное место, от всего в стороне, чтобы показывать, только если с маршрутом сложилось и повезло, а группа понравилась и заслужила. По имени – «то, над Уулом» или «ну это, за Баюком». Я помню его таким, тайной и таинственной скальной чашей, полной синей воды, тропа к которой идет поверху, над скалами, мимо и прочь, и не догадаешься, как подобраться, если не знаешь. Сейчас-то все знают, ничего хитрого.
Мы стоим на поляне рядом с избушкой – группе здесь больше стоять негде. Он проезжает мимо незадолго до ужина – седоусый алтаец с дубленым морщинистым лицом, насмешливым ртом и длинными печальными глазами. Коротко здоровается. Ясно, что недоволен: хотел стать у избушки, чтобы не возиться с палаткой; другой бы так и сделал – мало ли вокруг туристов таскается, – но ему такое близкое соседство не сдалось, и он уходит дальше вдоль берега, к остаткам бани.
Мишка с ним немного знаком, поэтому после ужина мы идем в гости. У меня есть апельсин и колбаса, у Ильи – все еще съедобные вареные яйца и майонез, у Мишки – сало. Спирт – заранее разведенный сладкой озерной водой, сдобренный лимоном и сахаром, – мы тоже приносим, но у охотника есть и свое, и я сразу начинаю беспокоиться. Я всегда беспокоюсь, когда бухла больше одной бутылки.
Хорошо еще, что я им неинтересна. Я не умею разговаривать за жизнь, но сейчас можно просто молчать, улыбаться, согласно мычать в нужный момент, и будет нормально. Я сижу у костра под бурно цветущим кустом пиона, между звездами в небе и звездами в воде. Пахнет кедровым дымом, недавним дождем, рыбой, нежной цветочной горечью. Если это не подлинная реальность – то ее, наверное, вообще не существует. Но я не могу ощутить ее, эту реальность. Я жру сало и беспокоюсь так, что не слышу толком, о чем идет речь. У меня за спиной тихо вздыхает мощногрудый серый мерин, привязанный к молодой пихте. Странно, что он до сих пор не пасется.
Мишке это тоже странно. Он прохаживается насчет конишки, которому, видно, придется всю ночь у столба газету читать. Охотник вяло отбрехивается. Ты их на фабрике берешь, что ли, говорит Мишка, тот, который у тебя нынче зимой поломался, точно такой же был. Ага, типа клон, острит охотник и берется за пластиковую полторашку, наполненную опаловой жижей. Давайте мое попробуем, говорит он. Пока я тихонько убираю из поля зрения свою кружку, все принимаются обсуждать самогон.
На пятом кругу – я даже не успеваю понять, как так вышло, – он обещает сводить меня в места, куда с туристами не попадешь. В то время мне все обещали сводить туда, куда Макар телят не гонял, где ни один турист не был и не будет, да и охотники нечасто заглядывают. Следующим летом звони – договоримся, коня тебе найду хорошего. Конечно, я соглашаюсь. Сколько таких уговоров уже было – но можно же помечтать. Все эти места, в которые никак не попасть с группой на хвосте. Когда я думаю о них, у меня подрагивают руки и сладко замирает внутри. Секунду-другую я позволяю себе воображать, что, может быть, с ним – именно с ним – все срастется. Потому что он пришел сюда один. Потому что у него такие тоскующие – как будто о чем-то большем – глаза. Я позволяю себе думать, что он хотел бы соскочить с набитой тропы, и, если ему нужен повод, – почему бы мне не стать им?
Телефон у меня всегда с собой – часы, камера, а вдруг красивое? Или вот – записать. Он диктует мне номер. Говорит: запиши меня «Андрей Таежник», – и я послушно записываю. Мы, конечно, оба знаем, что я никогда не позвоню и мы никуда не пойдем. И этот новый контакт в телефоне – не контакт, да и Андрей – не Андрей. Это так, для чужих, чтобы не ломали языки об настоящее имя, зачем эти сложности.
И контакт не контакт, и Андрей не Андрей, и Форелька не Форелька. Я вспоминаю, что никогда не сойду с нахоженных троп, и настроение портится. Меня раздражают развалины бани и Андрей Таежник, который никогда не пришел бы сюда, если бы не рыба. Я вижу, как он посматривает на близкую воду, склоняет голову, прислушиваясь, – там сетка перекрывает вход в маленькую бухту, и, кажется, она уже не пустая. Наверное, он хочет, чтобы мы свалили уже, чтобы проверить.
Илья, наверное, думает примерно о том же: настоящего в том, что происходит, нет. Вялые реплики, полуопущенные веки, затертые ритуальные фразы. Но, пока я бешусь, Илья, который знает много, но хочет знать еще больше, спрашивает. Илья хочет знать настоящее имя озера. И – чудо – Андрей его знает. Больше того – Андрей оживляется впервые с тех пор, как мы подошли к его костру.
Илья благодарит, приняв к сведению. Я же – повторяю, чтобы лучше запомнить; повторяю неверно, и Андрей поправляет нетерпеливо и горячо. Я пробую и пробую, непривычный звук зарождается где-то в самой глубине рта, ближе к горлу, и мне кажется, что получилось, но Андрей все еще недоволен. Почему-то ему очень важно, чтобы я произнесла имя озера правильно. Я не противлюсь: эти слоги приносят мне чудну́ю радость, родственную удовольствию от пения.
Имя озера висит между моим сжатым небом и сдвинутым к горлу языком, но узнанное в одном походе может стереться в следующем. Для надежности я хочу его записать. На второй букве я спотыкаюсь, не зная, что выбрать. Пишу «о» и в скобочках – «ё». Андрей заглядывает в мой экран.
– Что ты маешься, напиши нормально, – говорит он. Я недоуменно поднимаю глаза. – Ну «о» под двумя точками, не знаешь, что ли?
Теперь знаю. Только где я найду «о» под двумя точками?
– У тебя что, алтайских букв в телефоне нет? – спрашивает Андрей. Мне вдруг становится так стыдно, что кровь бросается в лицо и слезятся глаза. – Как же у тебя их нет…
Я молча горю, мое лицо сгорает в темноте.
– Да чего ты до нее докопался, – вмешивается Мишка. – У кого они вообще есть?
Андрей гаснет резко, как огонек зажигалки, и теряет ко мне всякий интерес. Нарочито неторопливо разливает водку. Илья уже клюет носом, так что Андрей заговаривает с Мишкой. Теперь я точно вижу: ждет не дождется, чтобы мы ушли, да и приходу нашему был не рад, просто вежливый. Мы тут в тайге все вежливые.
Могу поспорить, в Мишкином телефоне тоже нет алтайских букв.)
…И вот, значит, Андрей Таежник. Покойничек. Часто здесь стоял… Руки у меня ходят ходуном, так что приходится поставить кружку с остатками чая и зажать взмокшие ладони между коленями. Гул в ушах. Земля уходит из-под ног, и мне хочется, чтобы она ушла, хочется уйти под нее
(кровь толчками бьет из бока пушистые перья слипаются в черном мокро багрово блестят камни смотри как бьет кровь смотри на нее только не на лицо не надо)
Да, он назвал мне истинное имя места, которое я люблю. Но мы даже толком знакомы не были. Один раз выпивали под фантазии о том, как сходим далеко и всерьез. Несколько раз здоровались, пересекаясь на перевалах, – он старел на глазах, будто истирался об тропы, всегда был один, и каждый раз все печальнее. Вот и все. Что ж меня так кроет-то?
– Как Андрей умер? – Мне приходится откашляться, чтобы вернуть голос.
Ленчик округляет глаза:
– А то ты не знаешь!
Вкус мяса оборачивается железом. Не мясо – чистая кровь.
– Откуда? Я о том, что он умер, только что узнала.
Ленчик странно фыркает.
– Ну ты даешь… – тянет он, покачивая головой в веселом недоумении. Поворачивается к Асе: – Ты мясо-то ешь еще. Вот, помнится, я однажды наверх поехал, а продукты забыл, вечером только вспомнил, не возвращаться же, а в кармане вот такой кусман как раз лежал, так я…
Понятно: об Андрее он больше ничего не скажет. Ленчик все говорит и говорит; я слышу его как сквозь вату – монотонный, бессмысленный дребезг. Ася вдруг выпрямляется как палка и застывает с недожеванным мясом во рту. Я не расслышала толком, что именно сказал Ленчик, но понимаю: что-то существенное, нечто, на что надо отреагировать. Наверное, вид у меня ошалелый. Ленчик закатывает глаза.
– Слышь, что говорю? Домой я поехал. Аркадьевне передать что?
Ася перестает дышать.
– Ты же в Аярык собирался. – Я тяну время. Все складывается одно к одному. Решать надо прямо сейчас, говорить – прямо сейчас, разрушить этот ломкий от звездного света вечер – прямо сейчас.
– Да ну его, Аярык этот, мои пацаны, наверное, уже дальше пошли, кого им там стоять, всего зверя туристы распугали, где их теперь искать, хер знат, я лучше завтра в Кушкулу на соль съезжу…
Ася заиндевела на бревне, по-прежнему неестественно прямая. Уголки ее губ ползут вниз, будто прихваченные веревочками. Ленчик подхватывает полупустые арчимаки, легко вешает на плечо. Давай же, говори, ну…
– Мясо забыл, – говорю я. Пакет с маралятиной так и лежит на бревне, полный почти на треть.
– Пусть его, ешьте, у меня полно, а завтра в ночь еще на соль поеду, я в прошлый раз там такого козла видал, с коня… – он забрасывает арчимаки на седло, – а Генка-то, слышь, кабана на прошлой неделе…
Ну, говори же, сейчас уедет. Ленчик хлопает себя по карманам. Издает невнятный возглас.
– Опачки, забыл! – Он вытаскивает черное, плоское, отражающее оранжевые блики костра. Оборачивается к Асе: – Я, прикинь, под Замки поднимаюсь, смотрю – телефон в траве лежит, чистенький, только вот выпал. И не побился даже, удачно упал. Глянь-ка, не ты потеряла?
Ася шевелится впервые с тех пор, как Ленчик заговорил об отъезде. Как автомат, протягивает руку. Встать и подойти к Ленчику сама она то ли не может, то ли не догадывается. Я передаю телефон – почти силой всовываю в холодную закостеневшую руку. Включается экран, мелькает заставка – мультяшная птица киви в летном шлеме. По щекам Аси беззвучно ползут мокрые дорожки.
– Что, твой? – беспокойно спрашивает Ленчик. Такой реакции на возвращение потерянного он, наверное, еще не видел. Я, между прочим, тоже.
Ася собирается что-то сказать – и тут телефон звонит.
Телефоны здесь не звонят. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. От неожиданности я вздрагиваю всем телом. У Ленчика отвисает челюсть. Глаза Аси раскрываются до предела; она сдавленно вякает, будто не сознавая, что происходит, и с паническим воплем отшвыривает телефон, как отвратительное насекомое, прямо в костер.
Телефон издает еще несколько звонков, дико светясь сквозь языки пламени; потом экран гаснет. Раздается громкое шипение, и мой ступор проходит. Я хватаю Асю за шкирку, пригибаю к бревну, сжимаюсь в комок, отворачивая лицо от огня. «Блядь, конишка мой! – орет над головой Ленчик. – Конишку моего сама ловить бу…»
В костре оглушительно пыхает; ослепительно белый свет заливает стоянку, бьет по зажмуренным глазам; я слышу шелест летящих осколков, щелкающие удары. Ленчик вопит. Мощно трещит дерево, глухо бьют о землю копыта – конь Ленчика в панике сорвался с привязи и ударился в бега.
Я медленно выпрямляюсь, на всякий случай загораживая лицо растопыренной ладонью. В костре плавятся в радужном пламени остатки телефона; над ними поднимается жирный, воняющий пластиком дым. Ленчик монотонно матерится, размазывая по лицу кровь; на секунду я пугаюсь, но тут он яростно сверкает на меня глазами, и становится понятно, что все обошлось: просто царапина на щеке, длинная и глубокая, но нестрашная. Пробормотав что-то про порванную узду и «сами зашивать будете», он, подбоченясь, смотрит на Асю как на нашкодившую псину, и она выпрямляется. С вызовом глядит в ответ.
– Ну нехило так в тебе говно вскипело, – врасстановочку произносит Ленчик.
Я отмываю Ленчику морду и заклеиваю царапину пластырем. Вдвоем мы ловим дрожащего коня, с фырканьем и хрустом заедающего стресс на поляне (узда цела, так и висит, привязанная к дереву, – бедолага просто выпрыгнул из нее одним рывком). Все это время Ася сидит пнем, глядя в пустоту и ломая пальцы. Я машу Ленчику вслед. Звякает, вспыхивает галлюцинаторная синяя искра, когда подкова ударяет о камень – наверное, тот самый, разрисованный, – и Ленчик растворяется в темноте.
Только тогда Ася немного расслабляется – но руки у нее по-прежнему подрагивают. Зря она так тряслась. После дикого, с какой стороны ни посмотри, происшествия с телефоном разговаривать с Ленчиком я и не собиралась. С кем-нибудь другим – может быть, но не с главным болтуном в Кучындаше. Хватит и того, что он в красках опишет всем нашим уничтожение телефона – и заодно напомнит «Кайчи», что они каким-то невероятным образом забыли наверху туристку и повара.
Ася успевает заговорить первой.
– Что там, дальше? – она машет рукой в темноту. У нее нарочито бодрый, наивно-любопытный вид, будто взрывать чудесно работающие телефоны в костре – обычное дело, не стоящее обсуждения.
Но обсудить придется. И ответит ли она на мои вопросы, начнет ли снова брыкаться – хорошо после разговора уже не будет, так что я рада поддержать игру, чтобы потянуть время. Я представляю тропы, бегущие от стоянки. Большей частью они знакомы мне до последнего камушка. Еще о двух-трех я только слышала: они вниз, к людям, туда мне ни разу не было нужно. Я люблю тропы и люблю о них рассказывать – тут она меня поймала.
– Дальше – горы, – говорю я. – Тайга. Там, – я тычу в сторону Катуни, – часах в восьми – десяти ходу уже цивилизация. Туда, – кивок в противоположную сторону, – ты уже ходила… помнишь: поход, группа, инструктор тебе красивое показывал, смотрел за тобой, чтоб не убилась? – Она нервно усмехается, недоверчиво качает головой, будто удивляясь. – Дальше, если не сворачивать на круг, начинаются места, в которые туристы заходят редко, и места, в которых они не бывают никогда. Но это в двух, трех днях пути отсюда.
– А что еще?
– Все. Либо назад, либо плюс-минус по маршруту. Больше отсюда никуда не пройти, – говорю я и замолкаю. Мое сердце вдруг начинает биться сильнее, ноздри невольно раздуваются.
– Что? – жадно спрашивает Ася.
…Это было лет сто назад, когда своих коней в «Кайчи» было мало и Аркадьевне приходилось брать их в аренду, в том числе и у совсем дальних соседей. Вот такие чужие мерина, привыкшие пастись на других полянах, и наре́зали у нас к дому от первой же стоянки в Муехте. Да так, что искать пришлось трое суток. Две трети группы вдруг оказались пешими, погода стояла мерзкая, и туристы дурели от безделья и скуки. Илья, матерясь, мотался по тропам, по которым мерина могли уйти домой, а я варила борщи, катала народ на оставшихся конях и выгуливала пешком из полной Муехты в окончательную. После ужина Илья снова уходил вниз, а я на всякий случай обшаривала другую сторону долины и затянутый туманом перевал за ней. И вот та тропа…
Как раз где-то здесь, хорошая такая, набитая тропа, ведущая к ущелью. Не зря меня кроет с тех пор, как приехала, не зря преследует картинка, на которой всадник балансирует на почти вертикальной осыпи, – это где-то здесь, совсем рядом…
Конечно, я тогда по этой тропе пошла, хотя на ней и не было следов. Дошла до самого спуска, но уже темнело, опять собирался дождь, и ежу было понятно, что сюда беглые мерина никогда бы не полезли. Да и спуск был страшенный – я заглянула вниз только краем глаза, но сомневалась, что смогу пройти там даже пешком: от одного вида склона кружилась голова и подкатывало к горлу. Я вернулась. Это было разумно, как еще-то.
Я ни с кем об этой тропе не говорила: почему-то не хотелось трогать ее словами. К тому же – веселило знать о ней втихую. Я примерно представляла, куда она ведет, и мне это нравилось. Очень нравилось.
Вот только, конечно, ни разу не было случая проверить.
– Значит, есть что-то еще, – довольно говорит – не спрашивает – Ася. Она чуть откидывается назад, и ее лицо разглаживается. Неужели думает, что это выход? Я злюсь: мое, куда она лезет? Хочется шлепнуть ее по рукам.
– Что за звонок? – спрашиваю я, и Ася поворачивается ко мне так быстро, что косичка хлещет ее по шее.
– Вы в рекламе писали, что здесь связи нет! – сердито выпаливает она.
Оторопев, я мямлю:
– Это не реклама, а предупреждение…
– Кому как.
– Ни у кого здесь не ловит.
– А вот у меня ловит!
Обвиняющий тон обманутого клиента раздражает.
– Выключила бы, – буркаю я.
– Так я и выключила! – она переходит на крик. В кустах кто-то нервно шуршит – наверное, мышь, напуганная внезапным ором. – Выключила и выбросила, а твой Ленчик обратно притащил! – добавляет Ася тоном ниже.
– И от кого ты так прячешься? – спрашиваю я. Ася резко отодвигается от огня, теряется в темноте, и ее едва освещенное лицо снова становится как окно заброшенной избушки. Меня несет: – Что такого случилось, что ты решила сгинуть в тайге? Сбила кого-нибудь машиной? – Ася в ужасе мотает головой. – Бывший руки распускает? Сталкер завелся? Или, наоборот, несчастная любовь?
Она издает странный смешок и сникает.
– Если расскажешь – я пойму, правда. – Я еще бодрюсь. Еще верю, что, если мы поговорим, все разрешится само собой. – Может, придумаем выход получше.
– Нет, не придумаем, – отвечает Ася с холодным и ломким как лед спокойствием. – И не волнуйся, я знаю, что бежать нет смысла. Во всем этом нет смысла. Я тебя так расспрашивала, из любопытства.
Не дергаться, узду не светить – лучше держать ее за спиной. Руками не размахивать. А-а-ай, мой зайчик недоеденный, не боится… не боится совсем… тихо-тихо…
– Поедем завтра на базу?
Подбородок Аси начинает трястись, и она нервно задирает голову. Тихо, ай, тихо…
– Нет, – глухо говорит она.
– Да чтоб тебя… – вырывается у меня.
Обычно я отключаюсь, едва забравшись в спальник, но этой ночью заснуть означает окончательно потерять контроль. Сторож ли я туристу моему? Я не знаю, но капюшон на голову натянуть не решаюсь. Мне нравится закукливаться в спальнике по макушку, оставив только дырочку, чтобы дышать: одно из редких преимуществ небольшого роста. Но спальник, натянутый на голову, шуршит, шуршит оглушительно, перекрывая любой звук извне. Я бы лежала в неизвестности, с колотящимся сердцем и мокрыми ладонями. Сейчас мне надо знать, что происходит. Всего лишь иллюзия контроля, но без нее я изведусь.
У меня мерзнут уши, мерзнет нос и даже голова под волосами. И все зря: спальник шуршит при малейшем движении. Да если бы только спальник. В тайге не бывает тихо. Тайга напевает ручьем, шепчет ветками, чудно гудит взлетающим вальдшнепом, тайга возится и ворочается, скрипит и стонет, вцепившись корнями в камень. Я вслушиваюсь в ночь, пытаясь уловить звуки шагов, удар копыта, звяканье стремени о пряжку на седле. Не то чтобы я думаю, что Ася сбежит посреди ночи… Хотя именно об этом я и думаю – и слушаю так, что вот-вот взорвется голова, до звона в ушах и галлюцинаций.
В одиночку здесь едет крыша, я уже говорила? Мозг – штука ненадежная. Он сбоит, в нем копятся ошибки, и тогда он правит себя об других. Ему нужна точка отсчета, и она всегда – извне. Но здесь точек отсчета нет, только прозрачное, призрачное пространство. Мозг, которому больше не за кого цепляться, прекращает свою вечную болтовню. Ты повисаешь в психической пустоте. Твоя личность стачивается об эти горы, как кусок сыра о терку, и лучше бы не пытаться понять, в чью тарелку сыпется этот сыр, – а то ведь поймешь. А потом ты перестаешь знать, кто ты.
Я могу показать камень, на котором Илья написал свое имя с орфографической ошибкой. Это случилось через неделю после того, как он ушел прогуляться и отдохнуть от туристов. Пытался, видно, продлить видимость себя – так мы торопливо дотрагиваемся пальцем до гаснущего экрана телефона. Вышло плохо, но не думаю, что он сильно старался.
Дело вот в чем: это кайф, на который подсаживаешься.
…Сегодня мне этот кайф не светит. Казалось бы, трудно опираться на человека, который так решительно пытается избавиться от себя, но в своем побеге Ася настолько
В конце концов Ася засыпает, но легче ей от этого не становится. Я слышу, как она юлой вертится в спальнике. Снова тихо и отчаянно плачет. Потом, видно, чуть успокаивается, засыпает глубже – и тогда к ней приходят сны. Понимаешь, нет смысла, говорит она. Голос у нее во сне совсем тонкий, девчачий, невнятный. Я тоже уже задремываю. Голос у Аси совсем юный и пьяный до синевы, и когда только успела…
…а вот другой, низкий и такой бухой, что ни слова не разобрать, но я узнаю Саньку. Вспоминаю: они спустились сегодня – не моя группа. Девочку эту вспоминаю – совсем маленькая, вряд ли старше двадцати, волосы оранжевыми и розовыми перьями, кольцо в носу, и с тех пор, как слезла с коня, виснет на Саньке, а когда не виснет – кутается в его камуфляжную куртку. Куртка ей велика – два раза обернуться. Санькина лапа снисходительно поглаживает девочкину талию. Рядом болтается подружка, вся в косичках, то и дело закатывает глаза – видно, что романчик этот ее достал, а деваться некуда. Кажется, все трое спустились уже подогретыми и, конечно, продолжали весь вечер, а теперь оказались в комнате туристок. Ничего, в общем, нового. Комната от меня через стенку, а стенка – кусок фанеры, не повезло мне. Голос у рыжей пронзительный, а градус такой, что прикрутить звук ей не приходит в голову.
– Да нет же смысла! – вопит она. Санька сердито ворчит в ответ, и она едва не визжит в ярости: – Да пойми ты, они там бессмысленно… за что? Зачем? Нет смысла!
– Да не ори так, – это подружка. – Саша, ну ты сам подумай, за что ты собрался…
Санька горячо бубнит, девушки отвечают на два голоса, страстно и неразборчиво. Умирать, бормочут они. Убивать. А ты пацанам нашим что. Да пойми ты. Я лежу, вытянувшись в спальнике, как на плацу, мое сердце колотится в горле, кулаки сжаты. Я хочу, чтоб они перестали. Я хочу, чтобы они не переставали, девочки, не переставайте, хотя бы попытайтесь…
– Бессмысленно! – взлетает девчачий голос, звенящий от слез. Она рыдает, отчаянно, взахлеб, как может рыдать только совсем маленький ребенок или совсем пьяный подросток. – Бессмысленно! – выкрикивает она, и я слышу гулкий удар. И еще один. И еще. Тишина.
Мое тело становится холодным и влажным. Санька никогда не ударит девушку, даже бухой до состояния макета. Нет, не так: Санька – и никто из наших – никогда не ударит туристку. Я это знаю. Я в этом не сомневаюсь.
– Ну ты чего… – в ее голосе поровну жалости, страха, слез. Снова удар; я понимаю, что Санька колотит кулаками по дереву, и снова начинаю дышать. Бьет по спинке кровати, может быть. Или по столу.
– Да, бессмысленно! – орет он.
– Вот да, я тебе и говорю…
– Они все там… просто так… Думаешь, я не знаю? Думаешь, мы тут не знаем ничего?! Пацаны же рассказывают… Нет смысла, нет смысла…
Удар. Тихие, успокаивающие, испуганные голоса. Обиженное бормотание Саньки. Я слышу в его голосе слезы. Сердце колотится о ребра, как тяжелый, мокрый, холодный камень. Я рада его слезам. Я тяжело, холодно, злобно ликую.
Булькает льющаяся в стаканы водка. Санька все бормочет – печально и смирно, девочки воркуют в ответ, доносится первый, еще робкий, пришибленный смех. Снова льется водка. Я натягиваю спальник на голову, растрепываю волосы над ухом, вот теперь хорошо – шуршит на вдохе, шуршит на выдохе, за самодовольным шипением нейлона не различить ничего.
Ранним утром, тусклым, сырым и знобким, я ищу этих девушек. Наверное, мне хочется сказать им что-то или просто увидеть их лица. Я высматриваю рыжие с розовым волосы среди туристов, грузящихся в шестьдесят шестой, но не вижу ничего похожего, а лица я не помню. Ищу вторую, с косичками, а потом вспоминаю, как она расплеталась перед баней. Они перелиняли за ночь. Они замолчали и исчезли.
В любом случае – вокруг уже слишком много людей и вообще уже поздно и нет смысла. Невзрачная девушка неловко и коротко обнимает похмельного до паралича Саньку. Ее бесцветные волосы слиплись перышками. Я смотрю на нее, поблекшую и безмолвную, и думаю – да нет, не та. Во рту появляется призрак самого вкусного на свете мяса – какая-то мелкая деталь случайно вызвала неуместное воспоминание, так бывает. Девушка суетливо лезет в кузов, скрывается под брезентовым тентом, и на меня тихо накатывает разочарование, тоскливое, как привкус хлорки в водопроводной воде.
Я медленно вплываю в угольно-серый свет: где-то за хребтом уже карабкается в гору солнце. Нет смысла, нет смысла, все еще бормочет Ася; наверное, я продремала совсем недолго. Зря поставила палатку так близко.
Ася замолкает, зевает и принимается возиться. Вжикает молния на входе. Неуверенные шаги глохнут в перине хвои. Слышно, как проскальзывают на спрятанных в темноте корнях подошвы.
– Катя, ты спишь? – смущенный, робкий шепот. «Угу», – говорю я. Снаружи щелкает зажигалка. Тянет табачным дымом. Понятно, что вылезать из теплого спальника в холодный, мокрый от росы рассвет все равно придется: я весь вечер накачивалась чаем. К тому же теперь хочется курить…
Ася стоит в нескольких шагах от входа – тонкая, тускло поблескивающая в предутреннем свете, почти прозрачная.
– Ты здесь не ходила? – спрашивает она. – Вроде кто-то ходит вокруг палатки. Как будто кто-то за мной пришел…
Я с трудом сглатываю.
– Я не слышала. Да ну, кого бы сюда занесло… – голос сбивается на хрип. Совсем во рту пересохло, надо бы попить. Я облизываю губы, еще раз сглатываю скудную слюну.
– Наверное, приснилось, – говорит Ася с деланым равнодушием. Ее потряхивает – со сна, наверное.
– Подожди минутку…
Когда я возвращаюсь из кустов, Ася так и стоит с сигаретой в скрюченных пальцах. Серая. Вылинявшая. Едва уловимые розовые тени в волосах… Полусон-полувоспоминание еще дотлевает во мне.
(Осталось шестнадцать.)
– Ты чего? – испуганно спрашивает Ася. – Рассматриваешь, как будто что-то ищешь.
Я качаю головой.
– Да нет, извини. – Я с силой выдыхаю дым. Сейчас надо быть осторожной, чтобы не разверзлось. Очень аккуратной – чтобы не вылезло что-нибудь безобразное. Я неохотно заговариваю: – Слушай, даже если ты… если тебя там… ну, караулят. Все равно можно, наверное, найти выход получше. – Она недоумевает; мне хочется провалиться под землю, но я все-таки договариваю: – Если ты прячешься… ну, от властей.
Ася фыркает от неожиданности.
– Я тебе что, уголовница? – возмущается она.
Ну, строго говоря, да. Мне даже становится немного весело. Интересно, сохранилась ли отдельная статья для конокрадства? Вряд ли, это, наверное, давно уже просто воровство. Бедняга даже не осознает, что ее дружочек Суйла – имущество, которое она сперла, но с этим мы разберемся попозже. Не делать резких движений…
– Теперь многие из нас стали уголовницами, – говорю я. Ася удивленно вскидывает брови и вдруг – соображает, сморщивается, будто откусила кислого. Я стискиваю зубы. Сейчас начнется… Она отводит глаза.
– Да нет, ты чего. Куда мне…
– Понятно.
Ася кусает губу.
– Слушай, если хочешь, я все объясню. Только не сейчас, ладно? Я бы еще поспала…
Мне снится Андрей Таежник. Во сне он совсем маленький, со сморщенным личиком, похожим на потерянное в чулане яблоко, и все время почесывается и обирается, что-то выщипывает из кожи, какие-то серые невесомые волоски. Он протягивает когтистую лапку и вырывает у меня из рук телефон. Тот включается сам собой, и Андрей раздраженно шарит пальцем по экрану. Он ищет алтайские буквы. Совсем рассердившись, он швыряет телефон в костер, и тот взрывается медленным фейерверком. Искры, пухлые, как «о» под двумя точками, перышками плывут к небу. Я пригибаюсь, потому что у меня за спиной стоит мерин Андрея; я боюсь, что он сейчас испугается и прыгнет, но тут Санька смеется и говорит: ну у тебя и конишка, глухой, что ли, даже ухом не дернул, и где ты таких клонов берешь, такой же точно, как тот, которого у тебя съели, а Андрей говорит да ну похож просто и все выщипывает серенькое загорелая кожа в больших мурашках да нет говорит Санька вообще такой же мерин за спиной вздыхает по шее скользит холодный сырой туман как облако я понимаю хочу сказать но лицо Андрея молчит сжатое в кулак лапки ловко шуршат по осыпи
…Я просыпаюсь, давясь стоном ужаса, задыхаясь, как от долгого бега. Мочевой пузырь опять переполнен. По груди медленно стекает струйка липкого, отвратительно холодного пота. Снова тяжело бухает о ребра сердце, и страшно хочется пить.
И теперь я точно знаю, что́ не так с нашими конями.
Туман лежит на поляне толстым пластом ваты, и Караш в нем кажется большим камнем, а серого Суйлу и вовсе не видно. Туман поднимается в небо, бледное и чистое, как запотевший от холода хрусталь. Трава под ногами сизая от тесно усаженных капель росы, и через пару шагов по поляне мои штаны промокают на коленях так, что ясно: скоро потечет в сапоги. Трава еще толком не выросла. Был бы июль – я бы уже промокла по подмышки.
Не знаю, что хочу увидеть. Может, шрамы на шкурах, следы лечения, что-то, что покажет: я все перепутала, а кони совершенно в порядке. Я уже в радиусе веревки. Полосы примятой травы – Караш ночью ходил с места на место. Но сама трава не тронута, хотя за ночь он должен был ощипать ее до состояния чахлого газона. И навоза, между прочим, нет, ни старого, ни свежего, ни единой кучки.
Что ж. Мертвые кони не едят и не какают.
В моей голове звучат голоса. Это не глюки, всего лишь воспоминания. Вот Аркадьевна: на ком в прошлом году ходила, на Суйле? Да, жалко, хороший был мерин, но ничего, сейчас подберу тебе не хуже. Вот Костя: а Караша мне самому заколоть пришлось, поломался, когда их волки книзу погнали… Вот еще один голос. Дядька из Четкыра, не помню, как зовут, пьяный в хлам: ты, Аркадьевна, охренела так коней называть. Это ж кто додумался? Аркадьевна улыбается замороженной улыбкой. Она понятия не имеет, чем недоволен гость, но выяснять и спорить не собирается. Дядька ворчит. Аркадьевна: да не помню я, бляха-муха, что ты докопался? Кто-то предложил, мне понравилось. Жалко, хорошие были мерина, коробка-автомат. Дядька: да ну на хер, сгинули – и слава богу, ты так коней больше не называй, Аркадьевна.
Что там еще с именами, думаю я, но тут из тумана резко и близко проступает Караш. Он стоит, натянув веревку до гула, – ноги растопырены, пригнутая шея вытянута, глаза выпучены так, что видны белки. Караш напуган до паралича – сорвался бы в очумелый галоп, но веревка не пустила, и теперь у него что-то вроде короткого замыкания, электрическая дуга ужаса в мозгах. Я тоже пугаюсь – и радуюсь этому простому, житейскому испугу. Думать, что вызвало этот страх, некогда, сейчас главное – привести коня в чувство. В любую секунду Караш может забиться в слепой панике, и тогда я могу и не успеть увернуться от копыт. Я почти вижу, как электрическая дуга в его голове дрожит и наливается светом, готовая вспыхнуть. (Как телефон в костре, подсказывает кто-то внутри меня.) Такой нормальный, разумный страх. Я почти забываю, зачем пришла.
– А-а-ай, зайка, – дрожащим голосом тяну я и слегка отступаю. – Хороший мальчик не боится совсем…
Караш длинно всхрюкивает, косится на меня и выпрямляется. Я смеюсь от облегчения. Караш не дрожит, его ноздри не раздуваются от частого дыхания. Это не страх – это ослиное упрямство. Он что, первый раз на веревке стоит?
– Вот ты дурак, – говорю я. – Дурак упертый, бородатый…
Я треплю его по жесткой мокрой гриве, вдыхаю аптечный запах раздавленной травы. Прижимаясь к влажному плечу, дотягиваюсь до привязанной к ноге веревки, плавно тяну назад. Караш фыркает и резко, недовольно переставляет ногу. Я отступаю. Нормальный конь сейчас отошел бы на несколько быстрых широких шагов и принялся жрать.
Караш просто отходит. Никаких шрамов у него нет – гладкая темная шкура, отливающая карим понизу, на животе – клочки мягкой бежевой шерсти, остатки зимнего подшерстка. С ним вообще все нормально, только не ест. Может, имя переползло? Кто-то не узнал, перепутал, назвал так другого мерина, кто-то тоже не знал, подхватил… Да ну, невозможно. Тем более сразу с двумя – ведь есть еще и Суйла.
Я подхожу к Карашу и подношу ладонь к его широкой ноздре. Что-то слабо щекочет ладонь, то ли дыхание, то ли шерстинки-усы на губе. Наверное, дыхание. Оно холодит ладонь, но рука у меня мокрая и замерзшая, так что как там на самом деле – не разберешь. Я по-прежнему ничего не понимаю, но практического смысла у моего непонимания нет. Я прошла весь поход на призраке и не заметила разницы. Это ошеломляет, но и подсказывает выход. Я смотрю на мертвого коня и, вместо того чтобы завизжать от ужаса, решаю обращаться с ним как с любым другим.
Наверное, это последний момент, когда я еще могу заметить, что со мной что-то не так. Но я не замечаю. Мне кажется, что я все отлично придумала.
– Стой здесь, – говорю я Карашу и иду искать его приятеля. Надо подогнать его поближе, пока не убрел далеко.
Я успеваю дважды обойти поляну и ближайшие кусты, промокнуть по пояс и запыхаться, пока не понимаю, что опоздала. Выжимаю тонкие грязные струйки из рукавов флиски. Первый раз со вчерашнего дня я точно знаю, что делать: выпить кофе, обсохнуть. Заседлать Караша. Ехать искать Суйлу.
– Могу поделиться кофе, – скрипуче говорю я. Мне не хочется делиться. Кофе еще полно, раз на десять-двенадцать, а на базе у меня лежит запас, но мне хочется экономить то, что есть. Растягивать.
Ася перестает драть ногтями предплечья под рукавами – наконец-то, от этого звука я уже готова заорать. Ася – вот зараза – кивает, и я протягиваю ей бутылочку. Сама заправить ее кружку не решаюсь: знаю, что насыплю мало, слабый кофе – дерьмовый кофе, так издеваться над человеком нельзя. Чтобы не следить за тем, сколько кладет себе Ася, я отворачиваюсь и без дела шевелю сучья в костре. Встаю вплотную к огню, широко расставив ноги, двумя пальцами оттягиваю штанины, чтобы не обжечь ляжки. От горячей ткани валит попахивающий лошадьми пар.
– Так-то ты по утрам какао пьешь, да?
Перевод: не сыпь слишком много, ты же не любишь. Ася нервно мотает головой.
– Мне мой парень по утрам делал какао, – говорит она.
– Мило…
– Да я его терпеть не могу! – рявкает она.
– Парня или какао?
Я поворачиваюсь к огню спиной; почти сразу начинает припекать под коленками. Повар-гриль. Ася трясет головой.
– Каждое чертово утро… вот именно, что мило… Кстати, спасибо за кофе. И за гречку. Кстати, я сама могла приготовить. Тебе не надо меня кормить. Ты ведь уже не на работе…
– У меня рефлексы, – машинально отвечаю я. Какая-то часть меня считает, что кормить ее еще как надо. Та же часть, которая хочет экономить кофе.
Ася вздыхает.
– Как ты думаешь, Суйла далеко ушел?
Суйла ушел далеко.
Туман собирается в логах и ползет в небо, но я трачу время, обрезая следы вокруг поляны, – никак не могу поверить, что Суйла мог уйти один, хотя Караш так и рвется куда-то в сторону ущелья. В конце концов я убеждаюсь, что Суйла не стоит в ближайших кустах, и позволяю Карашу пойти куда ему хочется. Он тут же лезет в кедрач. Под копытами – черника и бадан, а под ними – крупные старые камни, вросшие в землю, а под ними и вокруг – щели и провалы. Ехать здесь верхом – плохая идея, но Караш ступает так уверенно, что я решаю рискнуть. Замечаю голый, еще влажный камень там, где что-то содрало с него мох, свежий светлый излом в черном сплетении корневищ бадана. Хочется верить, что это было копыто Суйлы, а не какого-нибудь марала.
Минут через пять справа раздается отчетливый звон – и я ведусь, как маленькая, мгновенно забыв, что ботала на Суйле нет. Караш упирается, когда я пытаюсь повернуть на звук, и его упрямство приводит меня в себя. Это чертова птичка. Никто не знает, как она называется, никто никогда не видел эту сволочь, наверняка маленькую и серо-пестренькую, незаметную в кустах. Сколько крови она попортила нам своим лживым голоском! Потерять время, обшаривая кедрач не в той стороне, влезть в курумник, застрять в буреломе… Конь упирается, но ты, поверив поддельному боталу, заставляешь его идти: вдруг косяк, который ты ищешь, пасется за этой скалой или прячется от дождя под тем кедром. А потом земля под ногами кончается и исхоженная долина распахивается с невиданного угла; или горечавки под копытами розовые вместо синих; рассерженный соболь планирует с кедра в траву, подруливая толстым хвостом; или вдруг на скалке – корявый кустик багульника в розовой пенке запоздалых цветов. Спасибо, птичка. А теперь заткнись и дай услышать реальное ботало, я тут вообще-то коней ищу…
Но сейчас прислушиваться не к чему. Я отдаю Карашу повод, и он тут же сворачивает в прежнюю сторону. Я только надеюсь, что он тащит меня куда надо и смерть лишила его голода, но не страха одиночества. Скоро я понимаю, что права: поляну за кедрачом пересекает полоса смятой травы.
След быстро выводит на тропу, узкую, в две ладони, но хорошо набитую. Она прошивает еще одну полосу кедров (на влажной земле между корнями остался четкий след подковы), выходит на поляну, круто падающую вниз, и поворачивает, уводя наверх по-над краем ущелья. Та самая тропа, о которой мне никогда не хотелось говорить. Заросший березой подъем в редких лиственницах и прижатых к земле кедрушках видно далеко вперед; я различаю несколько белых пятен, но Суйла это или остатки сугробов, разобрать пока не могу. Боковым зрением замечаю движение рыжего; может, просто ветер шевелит засыхающую ветку, но я поворачиваю голову – и вовремя. Подпрыгивает и исчезает в серебре ивняка рыжая косулья попа. Я смеюсь. Торопиться некуда. Я лезу за сигаретами – и натыкаюсь на маркеры, забытые в кармане накануне.
Я рисую ее в прыжке: передние ноги косули уже на земле, а задние, поджатые, еще в воздухе, и смешно задран белый с изнанки хвостик. Точки и спиральки вокруг. Этот камень никто не увидит, он будет лежать здесь сам для себя, и только я буду о нем знать. Я дую на замерзшие руки, втягиваю их в рукава куртки. От тепла пальцы начинает покалывать, и на меня короткой волной накатывает детское, бессмысленное счастье.
Я проезжаю по тропе еще с километр, когда слышу глухой удар камня о камень и шелест длинной струйки потревоженной щебенки. Я вскидываю голову, задержав дыхание, и тут одно из длинных белых пятен впереди по тропе приподнимается с одного конца и снова опускается (опять глухой каменный звук), переместившись чуть дальше. Это все, что я могу различить сквозь помутневший, мокрый воздух, но этого достаточно: так двигаться может только спутанный конь. Я даже не успеваю осознать, кого ожидала увидеть вместо него.
Суйла неторопливо, но целеустремленно плетется по тропе, которая теперь ведет вдоль самого края ущелья. Я стараюсь смотреть только под ноги своему коню или на круп коня беглого. Слева смотреть не на что: там осыпь закругляется и сливается с затянутым небом. Там только голый камень и черные пятна низких пихт, растущих группками, намертво сплетенными в неделимое целое.
Направо я не смотрю. Справа пустота, от которой сознание плывет и почти отключается. Стоит бросить туда взгляд, и начинает казаться, что на самом деле я не еду верхом, а лежу в спальнике и никак не могу проснуться; от этого чувства я теряю равновесие, и меня ведет в сторону пустоты. Я еду, скособочившись влево, едва не сползая с седла, – похоже, всерьез верю, что могу вырубиться, и делаю все, чтобы упасть на пологий склон надо мной, а не обрушиться неизвестно куда
(ты видела это место во снах проснуться не выйдет надо догнать Суйлу до спуска проснись)
Я едва успеваю: когда я приближаюсь, Суйла уже задумчиво обнюхивает тропу там, где она резко ныряет вниз. Он не сопротивляется. Спокойно дает обойти себя поверху, сам берет удила, когда я напяливаю уздечку, не топчется, пока распутываю ему ноги. Путо холодное, мокрое и грязное, и это приводит меня в чувство. Развернуть дурака на узкой тропе. Развернуть Караша. Адреналина в крови столько, что коленки становятся легкими и мягкими, как клочки ваты. Мне страшно до одури, но это нормальный и объяснимый страх высоты, всё в порядке. Когда я привязываю чомбур Суйлы к задней луке, руки почти не трясутся.
Я даже могу позволить себе любопытство. Мне все еще немного не по себе, но я, в общем-то, люблю побояться. А кто не любит? Фильм ужасов без электричества не посмотришь, но мне и не надо: те же ощущения можно словить, выскочив ночью из палатки в кусты. Тут надо чуть преувеличить нормальную настороженность, добавить ей объем, а основу убрать, а потом убедить себя (вспомнить), что ты здесь не одна, даже – особенно – когда совсем одна. Убедить себя (вспомнить), что на тебя смотрят. Почувствовать это отстраненное, холодное внимание. Пространство оживет и задышит неодолимым и неведомым. Вне– и над-человеческим. Ладони станут влажными, дыхание – коротким и поверхностным, а живот – тяжелым и горячим. Сладкий, контролируемый ужас. Держать, сколько захочется. Выдохнуть. Заржать. Тут, главное, – смотреть, чтобы рядом не было чужой палатки, чтобы не объяснять потом туристам, почему хихикаешь сама с собой в ночи. С другой стороны, можно сказать, что это была не ты, и как раз
Оставив коней, я иду туда, где тропа ныряет вниз. Теперь, когда к моему росту не добавляется высота Караша, а ноги чувствуют землю, я могу заглянуть в ущелье. Тропа крутыми зигзагами перечеркивает сыпучий склон и исчезает в мокром мареве. Я думаю: может, ну их всех к черту, базу, Асю эту дурацкую. Можно ведь просто пойти дальше
(ничего больше не говорить не объяснять не уговаривать без меня обойдутся больше никаких забот тишина
освобождение)
…Я отступаю от края.
Этот страх не игрушечный. На меня обрушивается животный ужас, от которого холодеют и слезятся глаза. Я втягиваю воздух короткими всхлипами. Я узнала это место и теперь даже не могу моргнуть, чтобы хотя бы на мгновение скрыть от себя то, что вижу.
Порыв ветра бросает в лицо горсть колючих капель, и они с шорохом осыпаются по плечам куртки.
…Меня бьет озноб.
– Что, забаиваешься? – спрашивает Ленчик.
– Маленько, – бодро отвечаю я. Я так старательно всматриваюсь в уходящий наверх склон, что серое уже мельтешит в глазах. Лето кончается, линяет в охру и кадмий, сиену и кармин, но осыпь вечна, осыпь всегда серая. Остальные пацаны выше – их не видно за подъемом, только изредка слышны удары подков по камням. Мой Имбирь, едва объезженный трехлетка, психует и все куда-то порывается, и приходится натягивать повод так, что его рыжий затылок едва не упирается мне в лицо.
– Слышь, ты, главное, на бо́шку ее не смотри, – говорит Ленчик. – Бо́шки у них страшные, один раз глянешь – не отойдешь потом.
Я криво улыбаюсь ему и снова всматриваюсь в склон. Сначала не вижу ничего, а потом вижу струйку щебня, текущую к тропе; невидимые пацаны начинают орать, и тогда я наконец замечаю ее.
Она скользит по склону, как водомерка, с тошнотворным, противоестественным изяществом. Я вижу только огромный невесомый ком перьев и не хочу видеть больше, но, конечно, смотрю на бо́шку, смотрю, пока не начинаю понимать, что вижу, и тогда тихо говорю:
– Вы чего? – а потом все громче и громче: – Вы чего? Эй, вы чего? Зачем?!
– Прям как настоящий, аж реально страх берет, скажи? – говорит Ленчик.
– Ты чего? – спрашиваю я. Меня заклинило, и никаких других слов я вспомнить не могу. Губы Ленчика растягиваются в ухмылке, но тут кто-то орет из-за гребня:
– Снизу, снизу заходи! – и Ленчик галопом нарезает по тропе к близкому спуску. Имбирь подрывается за ним, и мне приходится повиснуть на поводе всем телом, чтобы затормозить его. «Ты чего? – говорю я пляшущему на краю ущелья коню. – Да чего ты?»
…Едва дыша, я рассматриваю спуск. Вон там, на первом повороте, Ленчик отчаянно рвал повод, но его конь продолжал скользить по камням; он почти осел на круп, но я видела, как его задние ноги неумолимо – как будто кто-то тянет их – отрываются от земли, а голова опускается все ниже. Я хотела закричать, но горло сдавило, будто перетянутое ремнем, Ленчик дико заорал, я подумала: все, это – все, но Ленчик швырнул себя назад и вверх и оказался отдельно, а его конь отдельно, и потом – конь дикими рывками, а Ленчик на четвереньках, задыхаясь и монотонно ругаясь, – они вернулись на тропу. Кто-то снова заорал: снизу заходи, уйдет нахуй; сам заходи, сказал Ленчик, лапки шебуршали по щебню, большое, почти с коня, пухлое тело, мягкие серые перья, не смотреть в лицо выстрел кровь бьет толчками темное сморщенное личико становится расслабленным спокойным покойным незачем теперь спорить ничего не остановить ничего не жаль я сплю просто сплю
Но я не сплю. Я помню все совершенно отчетливо – всю эту суету, и как надо было подобраться поближе, и как обходили, и главное было – не дать ей уйти на спуск, не пустить в ущелье. Как рубили тушу прямо на месте, не ободрав, совали в мешки и навязывали сзади на седла, чтобы увезти на стоянку, и кони дергались и храпели, и перья висели в сыром воздухе клочьями разорванных туч. И единственное, что не складывалось в этой картинке, – то, что я помнила Ленчика теперешнего, а не тогдашнего: он же тогда совсем пацаном был, но это, наверное, потому, что я видела его только вчера, зато все остальные были совсем молодыми, и Мишка, и Сыч, и тот третий, тощий, и где они теперь, а, не важно, не хочу знать.
Туман над невидимым дном ущелья собирается в пухлые тушки; они плавно скользят по дальним осыпям все выше, на ходу серея от влаги и собираясь в плотную бесцветную кашу. Стоит посмотреть на небо, и начинает моросить, как будто взгляд повредил его. Сразу понятно: это всерьез. Пока я возвращаюсь к Карашу, седло успевает покрыться каплями воды. Перед тем как садиться, я ладонью смахиваю их с плотной кожи; часть собирается в струйки и стекает, но остальное просто размазывается, и я опускаюсь в седло, заранее плотно сцепив зубы. К этому ощущению нельзя привыкнуть, с ним невозможно смириться. Передернувшись, я бросаю взгляд на небо – ну вдруг? – и отвязываю химзащиту от передней луки.
Толстая резина тяжело и холодно ложится на плечи. Неожиданно – впервые с тех пор, как взяла эту штуку в руки много лет назад, – я вспоминаю об ее изначальном смысле. Впервые с тех пор, как пришла в эти горы, думаю о бледно-зеленой резине как о чем-то, предназначенном для защиты от невидимой смертельной опасности, а заодно вспоминаю, что, по слухам, ни от чего серьезного она не спасает.
У дождя вкус мела, металла и замерзшей малины, дедовой жареной свинины с тархуном, маминых блинчиков, китайской утки, разделенной с подругой, стейка, съеденного с любовником, соли и меда, зрелого сыра, крови из разбитой губы, пота на чужой коже, разложения; у дождя сводящий с ума вкус саспыжьего мяса.
Я ухожу от ущелья, в которое никогда не спущусь, потому что есть места, в которые люди не должны спускаться. Под копытами Караша скользит тень птицы; откуда тень в дождь, вяло думаю я, надо выглянуть из-под капюшона, но сонная апатия не дает даже поднять руку, не то что высунуться из-под резины. Дождь шуршит по плащу, как лапки. Караш идет хорошо, но все-таки я поторапливаю его, изредка приподнимая чомбур.
Спешить вроде некуда, но Асю пора бы уже покормить.
Когда я подъезжаю к стоянке, дождь льет вовсю, беспощадный, обложной. Под капюшоном я глуха и слепа; жесткая химзащита стоит вокруг меня, как футляр, в ее складках скопились лужи, и я торчу в седле мерзлой деревяшкой, боясь пошевелиться. Но в такую погоду как ни подтыкай плащ – промокнешь. Мне остается проехать совсем немного, когда холодная струйка затекает под левое колено. Я сдираю с головы осточертевший капюшон: все равно сушиться. Сводящий с ума стук капель по резине наконец стихает, и я слышу конское ржание, а потом – зычные мужские голоса и дружный хохот.
Несколько длинных секунд я думаю, что провалилась во времени. Нет никакой Аси. Мне чуть за двадцать, мое место в «Кайчи» зыбко и неопределенно, в моей голове сияющий спиртовой туман, пахнущий кедровым дымом, снежными грозами, лошадьми и раздавленными листьями аконита; я лечу куда пнут, а когда не пинают – подрываюсь куда позовут. У костра сидят Мишка, и Сыч, и Ленчик. Они (мы) приехали на охоту. На особенную охоту.
Потом стоянка показывается из-за деревьев, и я вижу, что Ася все-таки есть. Кедры на стоянке мощные, дождь их не пробивает, и Ася съежилась в корнях, по подбородок уйдя в пуховик. Она как будто не замечает моего появления: глядит насквозь, на скрытый в хмари дальний перевал за моей спиной. В одной руке у нее дымящаяся кружка, в другой – бутерброд, и, кажется, она очень старается не смотреть на двоих, сидящих ближе к костру. Один из них – Санька. Второго я не знаю. Он выпучивает глаза, громко говорит «Здрасте», и тогда Санька тоже замечает меня. Лениво машет рукой.
Расседлав Караша, я подхожу к костру. С Санькой все понятно, но второй здесь не к месту. Рыхлый, белорукий, вызывающе городской. Тесные джинсы, светлые кроссовки – носок правого уже оплавился и почернел. Воротничок полосатой рубашки выступает из-под темного джемпера. Сверху накинут драный ватник – я его помню, этот ватник, он уже год болтается на базе между седлами, ни у кого руки не доходят убрать его к остальной одежде. В «Кайчи» куча курток и пуховиков для недоснаряженных туристов, мог взять что-то нормальное, зачем эта дрянь?
А вообще, они тут отлично проводят время: на расстеленном у бревна пакете нарезаны сало, хлеб, лежат толстые хрусткие стволы зеленого лука. Свежий огурец. От его запаха рот наполняется слюной: последний раз я видела огурцы две недели назад.
– Думал, сейчас искать тебя поеду, – насмешливо говорит Санька. Я пытаюсь выдать остроумный ответ, но лицо у меня мокрое, а из носа течет от холода, так что я просто дергаю плечом и протягиваю покрасневшие руки к костру. – Что, далеко ушел? – негромко спрашивает он.
– Далеко, – отвечаю я.
Санька ждет продолжения: обычно рассказывают, где нашелся потерянный конь, мало ли кому потом пригодится. Но мне почему-то не хочется вдаваться в подробности при этом белобрысом. Наконец Санька понимает, что больше ничего не услышит, и отводит взгляд.
– Кружку давай? – Он приподнимает полторашку, на треть заполненную прозрачным.
Это очень кстати. Я отпиваю глоток разведенного спирта; тело тут же становится теплым и мягким, в носу горячо толкается пульс. Санька тем временем сооружает бутерброд, протягивает Асе:
– На, бери еще…
– Спасибо, – говорит Ася. Обе руки у нее заняты, и Санька, помявшись, пристраивает бутерброд на корень рядом. Тот, который Ася держит в руке, еще даже не надкусан. Я присматриваюсь к ней и вспоминаю выражение «шоковая заморозка», вычитанное на упаковке фарша в супермаркете. Тихонько отставляю кружку с остатками спирта. Не знаю, что́ здесь происходит, но мне это не нравится.
Белобрысый заметно старше Саньки – лет сорока на вид, – но как будто старается соответствовать, пытается показать лихость, которой у него и в помине нет. Ну, это их самцовые игры, такое почти со всеми туристами бывает. А так вроде нормальный человек. Неглупое лицо, вежливый интерес, доброжелательная, слегка ошеломленная улыбка. На Асю посматривает радостно и чуть виновато, но она на его взгляды не реагирует.
– Чего не закусываешь? – спрашивает Санька, подвигая к белобрысому луковый ствол.
– Устал, аппетита нет…
Он вроде бы и правда устал, но подыгрывает лицом, едва не подмигивает, так что понятно: лук и сало с чесноком он не будет, у него планы, которым такие запахи могут помешать. Ася замечает его ужимки; ее плечо ползет вверх, будто она пытается незаметно загородиться, и я невольно морщусь. Показываю Саньке глазами, приподнимаю бровь: что за чудо? Чудо замечает, открывает было рот и зависает. Как будто пытается вспомнить, что надо сказать. Или придумать.
– А это Панночка, – говорит Санька. Мужик смущенно смеется и машет рукой. – Жених ее. Вот, аж сюда искать приехал.
Я смотрю на Асю, но она только стискивает зубы. Ладно, Панночка так Панночка.
– Как вы быстро спохватились, – говорю я. Мне не нравится, что так быстро: она только сегодня должна была спуститься в деревню, а он уже ищет. Как с секундомером стоял.
– Я переживал, – отвечает Панночка. – Слава богу, все обошлось.
Ася движением робота откладывает так и не надкусанный бутерброд и встает. Поднимает себя по негнущимся частям, будто собрана из ломких палочек.
– Чайник прихвати, – тут же реагирует Санька.
Панночка вскидывается:
– Дождь ведь! Давай я схожу!
– Пройтись хочу, – хрипло говорит Ася.
– Подожди, я с тобой. – Панночка неловко отталкивается от слишком низкого бревна, и Ася наконец фокусируется на его обеспокоенном лице.
– Куда ты со мной? – яростно взвизгивает она. – В сортир?!
Санька ржет в голос. Панночка оседает, и Ася мгновенно теряет запал; снова глядя в никуда, она деревянно выходит под дождь, даже не натянув капюшон.
– Только осторожно там, далеко не ходи! – кричит вслед Панночка. Объясняет нам, слегка смущаясь: – Лес все-таки…
Тут начинаю ржать уже я. Санька, все еще посмеиваясь, шевелит ветки в костре. Видимо, он сдвигает остатки телефона: ноздри режет вонь расплавленного пластика. Я перестаю смеяться.
– Что-то долго ее нет, – говорит Панночка, – пойду посмотрю.
– Сидели бы уже, – говорю я, – дайте человеку спокойно в кусты сходить.
Панночка не обращает на мои слова внимания, и это мне тоже не нравится. Он выглядит милым, заботливым и безобидным, но ведь так часто бывает. Скрывая беспокойство, я топчусь у огня, подсушиваясь, и буравлю взглядом сутуловатую спину уходящего Панночки.
– Откуда он взялся? – спрашиваю я, как только он оказывается достаточно далеко.
Санька оживляется:
– Вот только сегодня с утра явился, прикинь? И такой сразу: вынь да положь ему эту Асю. Ну и чё, сидит ревет прямо, говорит: что угодно дам, сам пешком пойду… – Санька стреляет в сторону быстрыми глазами. – Аркадьевна уже не знала, куда деть его. Я ей и говорю: выдыхай, Аркадьевна, слышь, мне все равно в поход не идти. Сейчас все порешаю, второго коня у Ленчика возьму, найдем…
– Погоди, а разве Ленчик… – пытаюсь перебить я, но Санька не останавливается, будто боится сбиться:
– Думал, пару дней его по тайге покатаю и спущу, а там и Ася эта всплывет. Телефон новый купит или что там еще, где она там протерялась. Только бы не ревел…
В Санькиной истории зияют дыры, глубокие, как колодцы.
– Да ты добряк, – говорю я.
– Ага, добряк, – ухмыляется Санька. – Пятнадцать рублей взял, – быстро шепчет он, – он бы больше дал, да я что-то ступил… – Он вдруг смущается: – Ты не думай, я бы не стал… Никто же не знал, что она правда здесь осталась.
В лучшие моменты своей жизни Санька выглядит как молодой индейский вождь. Но сейчас его лицо обмякло от выпитого, глаза бегают, а рот кривится и сжимается: подавить хитрую ухмылку, не брякнуть лишнего. Санька очень доволен собой. Санька врет так, что уши сворачиваются в трубочку. Единственная правда в его рассказе – сумма, которую он содрал с Панночки, да и это не точно. Но я не знаю, как к нему подобраться. Ткнешь носом в неувязки – и он мигом упрется и либо замолчит, либо будет с тупым упрямством повторять одно и то же, все сильнее настаивая на своем и искренне обижаясь.
С другой стороны – зачем спрашивать? Часов через шесть-семь Аркадьевна расскажет, как все было на самом деле, если мне еще будет интересно после того, как она откусит мне голову.
Я грызу огурец, зажевываю салом и вполуха слушаю, сколько зарабатывают на прокате лошадей вдоль трассы. У костра беззвучно возникает Ася – совсем не с той стороны, в которую ушла. Я машинально собираю бутерброд и вкладываю в ее руку.
– А просто уйти от него не вариант был? – тихо спрашиваю я.
– Не вариант, – тусклым голосом отвечает Ася. – Но теперь все равно.
Я выглядываю из-под кедра. Дождь перешел в мелкую морось, и над Багатажем видны пронзительно-синие пятна чистого неба. Через поляну зигзагом пробирается Панночка, опасливо обходя привязанных коней и направляясь то к одной, то к другой группе кедров. Наконец он находит нужное направление и нацеливается на стоянку. Асю начинает трясти.
– Ладно, – говорю я, – пойдем палатки собирать. Как раз перевал проскочим, пока опять не полило.
Наверное, она меня сейчас ненавидит. Но кто-то должен это сказать.
– Да погоди ты. – Санька вдруг суетливо хватает полторашку и мою кружку. Остатки спирта выплескиваются ему на руку. – Ты вон даже не допила еще, куда торопиться?
– В баню, например, – говорю я.
– А, ну да, – тянет Санька. Я снимаю с костра чайник, подбираю спрятанные под бревном котелок и тарелку. – Да погоди ты, куда рвешься? Завтра сходишь. – Он привстает, старательно обтирая об штаны облитую руку; она уже покраснела, а он все трет. Я вытаскиваю из щели в бревне испачканный сажей пакет из-под посуды. – Ну ладно тебе, давай завтра спустимся, зачем спешить?
– Ну да, зачем, пусть Аркадьевна с ума сходит…
– Да Аркадьевна в своих графиках с концами запуталась, – ржет Санька, – она вообще теперь не знает, кто у нее на базе должен быть, а кто в походе.
– Да конечно, – говорю я, и по спине бежит холодок. Аркадьевна, конечно, может запутаться в графиках. Минут на десять. Но Ленчик тоже говорил, что нас не ищут. Глядя на мои колебания, Санька выдает последний, железный довод:
– Панночка сюда-то еле доехал, как его обратно тащить? Ты глянь на него, он же мертвый вообще.
Ася вздрагивает всем телом и бросает на Саньку дикий взгляд. Несколько секунд она как будто ждет, что он скажет что-то еще, ждет со странной, необъяснимой надеждой. Санька ничего не замечает. Надежда уходит с Асиного лица, но вместе с ней, как ни странно, исчезают и следы шока. Ася больше не сжимается в комок. Она расправляет плечи, смотрит с жестким прищуром, и по ее губам блуждает отстраненная полуулыбка. Я понимаю: она приняла какое-то решение, и это решение изменило в ней что-то, сдвинуло нечто очень важное с раз и навсегда определенного места. Я не знаю, о чем Ася думает, но во мне зудит ощущение чего-то знакомого. Как будто я сама недавно решала ту же задачу и нашла тот же отодвигающий от нормальности ответ.
– Курить есть? – спрашиваю я у Саньки.
– Держи.
В моей пачке по-прежнему пятнадцать, если я еще не сбилась со счета.
В конце концов Панночка растягивается между мощными корнями, как в шезлонге, и начинает храпеть – скорее от усталости, чем от опьянения. Я допиваю чай и тут же заново наполняю кружку – только затем, чтобы Санька не подлил чего покрепче. Он уже бегал к ручью разводить новую дозу и побежит еще, если у него останется хоть один собутыльник. Ася в пьянке не участвует – а жаль, может, разговорилась бы, – но и от костра не отходит. Свила себе в корнях гнездо и читает, подолгу зависая на каждой странице и иногда даже возвращаясь назад. Я изнываю от любопытства, но увесистый том с мелким шрифтом обернут в плотную крафтовую бумагу. Остается только гадать, аккуратность это или скрытность.
Услышав храп, Ася чуть расслабляется. Я это замечаю – и Санька тоже.
– Слышь, – негромко говорит он мне, – на пару слов отойдем?
Ася резко поднимает голову.
– Да мы тут рядом, ненадолго, – успокаивает он. Панночка всхрапывает, и Санька бросает на него настороженный взгляд. – Буквально минуточку поговорить надо.
Санька все еще прихрамывает, так что мы кое-как добредаем до ручья и усаживаемся на влажное после дождя бревно у воды.
– Как-то нехорошо вышло, да? – беспокойно говорит Санька. – Я-то думал, просто покатаю его день-другой…
Он замолкает и нервно потирает лодыжку, глядя по сторонам. Теперь, когда зрителей нет и держать марку незачем, Санька выглядит рассеянным, взвинченным и голодным. Алчущим. Часть его – не здесь, часть его тоскует о чем-то недостижимом. И, похоже, он не знает, как подступиться к делу. Поглядывает на меня искоса, будто набираясь храбрости; его смущение так заразительно, что я настораживаюсь в ожидании чего-то несуразного.
– Чего хотел-то? – не выдерживаю я.
– Да так… Ты это… – Санька рассматривает какую-то даль и вдруг отчаянно заглядывает мне в глаза: – На охоту со мной поедешь?
У меня отвисает челюсть. На несколько секунд я теряю дар речи, а потом – ничего не могу поделать – смеюсь.
– Ты головой ударился, что ли? – едва выговариваю я. – Я тебе туристка юная, что ли, на охоту меня катать?!
Санька смотрит с недоумением, а потом вспыхивает так, что на темных от солнца скулах проступает краска.
– Сама головой ударилась! – рявкает он. – Я не про это вообще! Ты чего вообще фигню какую-то думаешь!
Меня словно окатывает кипятком.
– Блин, Саня, так говорил бы нормально! – мычу я, хватаясь за голову. Неловко так, что хоть вой.
– А я как говорю?!
– Да я, блин, палатку подальше ставлю, как только про охоту вашу слышу! Ты… да вы же все к туристкам так подкатываете, этими же словами!
Санька глупо ухмыляется, как пойманный за ухо школьный хулиган.
– А тебе обидно, что ли, что не к тебе? – брякает он, и мне снова становится смешно.
– Бывало и обидно, – говорю я. – Но ты тогда учился в младших классах. – Санька на секунду отключается, шевелит губами: видимо, считает. – Блин, дай сигарету, – прошу я. – Давай решим, что проехали, а то бред какой-то.
Санька тянет из пачки две сигареты. Не хочу даже знать, какие картинки сейчас у него в голове, да и от своих хотела бы избавиться. Дым немного приводит меня в чувство.
– Давай объясняй, – требую я.
– Чего тебе еще объяснять? – тут же ощетинивается Санька.
– Про охоту объясняй, а ты о чем подумал? Я тебе зачем?
– А чего такого? Не хочешь – так и скажи.
– Дурака не валяй, а? Мне здесь и так всякой дичи хватает. Меня на реальную-то охоту и не звали ни разу. Да кому бы это понадобилось?
(камни стекают с осыпи пухлое тело перья кровь на пальцах так вкусно)
Санька мнется. Его лицо заостряется, в глазах снова проступает голод, и я чувствую, как страх обдает холодным дыханием мой затылок. Черт знает что лезет в голову, думаю я, это усталость, слишком долгое напряжение… Санька елозит ногами, рассматривает свои сапоги.
– Так зачем зовешь? – спрашиваю я. Слова заглушают страх. – Я ружье-то два раза в жизни держала, для меня это такая убивающая палка.
– «Ружье»? – насмешливо переспрашивает Санька.
– Ствол? Карабин? Видишь, я даже на этом языке не говорю. – Санька смотрит на меня как на идиотку. – Я как раз об этом – абсолютно ничего не умею, что тебе пригодилось бы. Да ты и не думаешь, что умею, тебе бы и в голову не пришло. Так зачем? Вы же вообще обычно поодиночке ездите!
– Тут одному никак. – Санька внимательно рассматривает черничный кустик у моей правой ноги. – Это же не на соль на ночь сгонять.
– А куда?.. Да пофиг. Мужики в Кучындаше закончились?
– Да не захотел никто, – с досадой бросает Санька. – Ну не то чтобы не захотел… – Он резко поворачивается ко мне, нервно сжимает кулаки. Глаза у него нехорошие – лихорадочные, больные. – Слушай, вот по всем приметам она сейчас здесь ходит! А дядька мой рассказывал, что такое раз в жизни бывает, и то не у каждого. Я нашим говорю: вот, погнали с Панночкой этим, типа его девку искать, и отмазку лепить не надо, Аркадьевна лишний день туристов на базе подержит, ничего страшного. Пойдем скажем, пока она опять не забыла, – она, слышь, правда забыла, не вру, говорю же, все приметы… А они мне – ты дебил, что ли, на такое вестись. А главное, сами-то все ели, может, еще пацанятами, хоть по кусочку маленькому, а я нет, не повезло, меня мамка в Горный возила, когда… А они-то все пробовали, просто не говорят, ну такое и не спрашивает никто. Может, и не знают даже, что ели, а я знаю, мне дядька… Он мне все приметы… ну приметы я и раньше знал, это все знают, а он как-то по пьяни рассказал, что сам… и про тебя сказал, что ты с ними тогда была, что, скажешь, врет?
Страх похож на дыхание мертвого коня. Страх – холодные птичьи лапки, невесомо скользящие по коже.
– Дядька твой – это кто?
Мишка, Ленчик, Сыч. И еще один, длинный, имени которого я не помню. Жаль, что помню все остальное.
– Сыч, – говорит Санька. – Скажи, что не знаешь.
– Знаю. – Мне не хочется произносить это слово вслух, но одно недоразумение у нас уже было. Я должна убедиться, что все поняла правильно. – Значит, на… – Я чуть откашливаюсь: горло саднит. – На саспыгу хочешь пойти?
– Ну, – говорит Санька. По его челюстям прокатываются желваки.
Я поднимаюсь с бревна, переминаюсь с ноги на ногу, отлепляя от тела отсыревшую ткань.
– Зря ты, Саня, пацанов не послушал. Они тебе дело говорили.
Несколько секунд Санька не реагирует. Как будто не хочет – или не может – поверить. Потом выплевывает:
– Да пошла ты…
Так хочется есть, и никакая еда тут не поможет. Голод мучает меня не меньше, чем Саньку, но я не собираюсь говорить об этом.
Спать расходимся рано, под серым, тусклым, бесконечным дождиком, серые, тусклые и молчаливые. Планы на завтра никто не обсуждает – как будто завтра не существует. Проснувшегося было Панночку Санька забирает к себе, под натянутый под кедром маленький тент. К счастью, воссоединиться с Асей Панночка не пытается: то ли слишком умаялся, то ли не хочет выяснять отношения при чужих.
Под шатким светом подвешенного к потолку палатки фонарика я кое-как, с шипением и руганью обтираюсь влажными салфетками. Хорошо, что брала большую пачку, хорошо, что я запасливый хомяк, что бы об этом ни думали мои кони. Вздрагивая и подвывая от ледяных прикосновений, я вдруг понимаю, что могла плюнуть на эту несчастливую парочку, бросить обоих на Саньку. Сейчас бы как раз подъезжала к базе.
Мне просто (не захотелось) не пришло в голову уйти.
Моя досада такая же глухая и тусклая, как ночь снаружи. Наверное, я только думаю, что должна ее чувствовать. Для настоящих эмоций не хватает сосредоточенности. Ее не хватает даже на то, чтобы прочитать пару страниц и по-настоящему отключиться.
Я засыпаю в полной звуков ночи. Сквозь шорох мороси слышно, как переступают с ноги на ногу привязанные кони – Караш и Суйла. Увесисто перепрыгивают передними ногами спутанные кони – Бобик и второй, незнакомый, с той стороны Кучындаша. Эти двое жуют вовсю, смачно и сочно, изредка прерываясь на длинный фырчащий вздох. Слышно так, будто траву дерут прямо из-под палатки. Потрескивает умирающий костер. Кто-то бродит вокруг него, спотыкаясь, бормоча, побрякивая кружками и копаясь в пакетах. Кто-то шуршит тканью и бумагой, вжикает молниями, перебрасывается сонными репликами, снова бродит и кряхтит. Мощный храп сменяется недовольным ворчанием. По палатке пробегает луч фонарика. Когда же вы угомонитесь, давайте спите уже…
Мне снится всадник на вертикальном склоне, копыта, скользящие по осыпи, дрожащие от напряжения жилистые ноги в лоснящейся рыжей шерсти, бессильные вытолкнуть придавленное человеком тело наверх. Стоя на краю ущелья, я вижу, как передние ноги коня неумолимо отрываются от земли. Я хочу крикнуть, но страх сжимает горло, зато дико вскрикивает всадник и исступленно хлещет чомбуром по конскому крупу. Подстегнутый конь панически рвется вперед, но склон слишком крутой, он перевернется, они сейчас перевернутся; всадник запрокидывает лицо; я жду, что оно будет изуродовано ужасом, но оно равнодушно и неподвижно, как посмертная маска, и за миг до падения я понимаю, что это лицо – мое. Всадник и конь падают, падают, бесконечно летят к застеленному туманом дну ущелья. Заскулив от страха, я закрываю глаза и слышу отвратительный влажный хруст, как будто раскололся арбуз.
Я выбираюсь из палатки на рассвете и, кутаясь в куртку, бегу в кусты. Дождь перестал, но от промозглого холода стучат зубы. Хочется скорее нырнуть обратно в спальник, но меня мучает жажда. Чертов Санькин спирт. В оставленной у костра бутылке воды, конечно, нет. Снова волнами наплывает вонь подтухшей крови: может, размыло дождем хвою там, где разделывали тушу. Мне не до запахов. Судорожно поджимая ноги, чтобы не намокнуть, я устремляюсь к ручью.
Панночка лежит ничком на полпути между огнем и водой, вывернув голову и неловко поджав под себя руки. Идиоты, думаю я, придурок Санька, все-таки развели еще дозу, когда мы с Асей ушли. Вылакали, наверное, прямо под тентом. Рядом с головой Панночки земля особенно мокрая, темная и блестящая, и от нее несет пропастиной. Я уже все понимаю, но не хочу пускать это понимание в себя и продолжаю мысленно ругаться: взрослые же люди, а меры не знают, зачем Санька вообще столько взял (и догадываюсь тут же: затем, что страшно было). Ладно Санька, но этот-то – пьяный дурак, просто пьяный дурак, тащи его теперь досыпать… В луже вокруг Панночкиной головы как остров возвышается замшелый камень в два кулака величиной, и лишайники на нем черные и багровые.
Я впервые вижу мертвого человека так близко, так неприкрашенно. Он ужасающе материален и ужасающе очевиден. В нем столько же смысла, сколько в убившем его камне. Он похож на забытую вещь. Так иногда бывает: приходишь на стоянку, а там у костра лежит, например, шарфик или толстый яркий свитер, и ты вспоминаешь девушку из прошлой группы, которая этот свитер носила, любила его, наверное, но вот – держала в руках перед выходом, положила на минутку на бревно, да так и оставила. И не знаешь теперь, что с этим свитером делать: и на стоянке ему не место, и тащить его на базу просто так – только место в арчимаках занимать. По-хорошему надо бы вернуть, но вернуть-то уже некому, никак их не соединишь – этот чертов свитер и ту, которая его с такой радостью носила, и злишься на эту глупую тряпку и перекладываешь ее все дальше, чтобы не мозолила глаза.
Только вот человеческое тело – не свитер и не шарфик.
Стараясь ступать бесшумно, я подхожу к теперь совсем уже мертвому Панночке, аккуратно прихватываю камень рукавом куртки и приподнимаю, заглядывая на изнанку. Сквозь темный налет торфяной грязи на меня смотрят два коня, серый и мухортый, в окружении узора из палочек и спиралек. Я осторожно кладу камень на место. Уговариваю себя прикоснуться к шее Панночки, чтобы проверить пульс, но не могу себя заставить.
Наверное, надо разбудить Саньку, но сначала хочется спокойно подумать.
(Осталось четырнадцать сигарет. Хватит ли? Хватит – на что?)
Снова начинается дождь, и на этот раз всерьез. Я стою над Панночкой, быстро промокая, и смотрю, как крупные холодные капли разбивают очертания следов на тропинке и смывают чешуйки лишайника там, где его раздавил большой палец схватившей камень руки. Дождь на глазах размывает контуры истории о смерти Панночки, делая ее смутной и неопределенной.
Теперь, если захочется, я смогу говорить, что ничего не знаю.
…Со стоянки тянет дымом, и я возвращаюсь. Отдельные капли уже пробивают крону; не разгоревшийся толком костер шипит, и дым до слез разъедает глаза.
– Чего там зависла? – ворчливо спрашивает Санька. – Давай воду вешай.
– Я не за водой ходила. Слушай…
– А где тогда чайник?
Я пожимаю плечами и машинально осматриваю кострище. Хмыкнув, заглядываю за бревно. Поднимаю глаза на кедры и поляну за ними.
– Ну ты даешь, чайник продолбать, – бурчит Санька и закапывается в свой арчимак.
– Слушай… – повторяю я. – Там Панночка того… померла. – Я осознаю, что́ сказала, и в меня иголками впивается идиотский, неконтролируемый смех. – То есть помер. – Чтобы не захихикать истерически, приходится прикладывать такие усилия, что начинает ломить в горле
(не смотреть на лежащую на полу девочку на ней простыня у нее лицо как маска и закрыты глаза лучше на ольку глаза как плошки прядь выбилась из хвостика упала на глаза на нос наверное щекотно олька выпучивает глаза выпячивает губу сдувает волосы нельзя смеяться тяжесть тела девочки на полу давит на указательные пальцы нельзя смеяться перестань тяжесть вдруг исчезает получается правда получается смотри)
Санькины глаза становятся как плошки.
– В смысле – помер? Отрубился, что ли, прямо на ходу?
– В смысле – у него башка разбита и он умер.
Санька отшвыривает выуженный из арчимака армейский котелок и срывается с места.
– А еще Ася свалила, – негромко говорю я ему в спину. Он пока не заметил то, что уже вижу я: пропал не только чайник. Пропал весь мой набор посуды и пакет с Ленчиковым мясом. Исчезли остатки хлеба, истерзанная коробка с чаем в пакетиках, банка тушенки, до которой вчера так и не добрались. Под кедром больше не стоит Асина палатка. И Суйлы на поляне нет.
Лицо у Саньки посерело, рот прыгает и подергивается.
– Мы же бухие спать завалились, – говорит он. – Видать, пошел среди ночи отлить там или попить и поскользнулся.
– Да, наверное, – отвечаю я.
Он слышит недоверие в моем голосе и взвивается:
– Что, думаешь, я?!
– Знаю, что не ты, чушь не неси. – Санька слегка выдыхает, но смотрит на меня с подозрением. – Ты бы подрался, – говорю я. – Было бы слышно и видно.
– Ну да… – с нервной усмешкой кивает Санька. – Я ж под условкой хожу, – застенчиво объясняет он.
– Ну да, как иначе-то, – бормочу я под нос. Драка, травка, нелегальный ствол, браконьерство, стандартное меню, выбирай.
– Во не повезло мужику… – вздыхает Санька. – Надо Аське сказать, – спохватывается он.
– Тут такое дело…
Выслушав меня, Санька хмурится:
– Испугалась, наверное. Люди с перепугу какой только херни не творят.
Я молчу. Мне не хочется обращать его внимание на то, что для панического бегства Ася слишком тщательно собралась.
– Блин, Катюха, что делать-то? – Санька ломает пальцы. – Надо спускать его, ментов звать, я не знаю. Родственников искать как-то… Блин, я ж теперь по-любому сяду. Придумают, что я его гидом был, типа того, и закатают, у меня и корочек-то нет… Может, забинтовать башку ему? типа живого спускали, по дороге загнулся… Да нет, не поможет. Катюха, блин, да скажи что-нибудь!
Я понимаю, что́ должна сказать, но у меня не поворачивается язык. Панночка лежит лицом вниз, но били его спереди. Я представляю, как так могло получиться, и поэтому не могу заставить себя открыть рот.
– Эта дура еще где-то бегает, не дай бог тоже убьется, – вспоминает Санька. – А может…
Он задумывается, что-то вспоминая и прикидывая.
– Слышь, Катюха, а ты только с нами никогда не набухиваешься или в принципе? Ну, с Аркадьевной там или с Ильей можешь?
– Да не очень, – осторожно отвечаю я.
– А эта… Аська. Она, по ходу, вообще ему не рада была?
– Это ты к чему? – Я боюсь вздохнуть, как будто иду по канату.
– Ну, не захочет потом в городе, например, позвонить ему, отношения повыяснять?
– Н-ну-у-у… – я отвожу глаза, натыкаюсь на Панночку и поспешно перевожу взгляд на поляну. Она пуста: кони попрятались от дождя под кедрами и дремлют.
– Слышь, Катюха, – говорит Санька и замолкает. Шумно дышит сквозь раздутые, напряженные ноздри. – Слышь. А ведь никто не знает, что он со мной был.
– Да ну, как такое может быть.
– А вот так. Он же пешком наверх поперся, я его на половине подъема подобрал. Никто и не заметил, как он свалил, думали, в деревню спустился.
– Ты вроде другое рассказывал.
– Ну рассказывал… Слышь, как все было. Я-то, когда пацаны меня послали, ну, с охотой, решил один рвануть. Конишку-то я у Ленчика заводным одолжил, чтобы мясо грузить. Ну а когда догнал этого – слово за слово, я и сказал: давай отвезу, чего уж. – Я не очень верю в такую Санькину доброту. Он видит это и злится. Буркает: – Он ревел, поняла? Шел и ревел, прямо как баба. Ну и бабло все-таки…
– А зачем врал вчера?
– Не хотел при всех про, ну, ты поняла, про нее…
– Про саспыгу.
– Да. – Саньку передергивает.
– И что ты предлагаешь? – спрашиваю я. Чтобы никаких недоразумений. Чтобы мы точно друг друга поняли.
– В Муехте в избушке лопата есть. Подождешь, пока я сгоняю? Не забоишься?
У меня есть примерно час. Я собираю палатку, стараясь не смотреть на лежащего под соседним кедром Панночку. Стоит мне заметить его хотя бы краем глаза, и руки тотчас снова чувствуют сырую, неподвижную, неподъемную тяжесть. («Может, на пальцах надо», – брякаю я, пока мы, пыхтя и оскальзываясь, перетаскиваем тело на стоянку, но, к счастью, Санька не слышит.) Издали Панночка похож на кучу мокрых тряпок. Я ищу в себе хотя бы намек на чувство вины – и, не найдя, иду за Карашем.
Уже заседлав и загрузив его, я вспоминаю, что надо набрать в дорогу воды, и бегу к ручью. Багровой лужи вокруг камня уже не видно, но, когда я приближаюсь, из-за него выскакивает перепуганный бурундук. Его мордочка испачкана темным.
…Мне не надо искать следы, чтобы понять, куда пошла Ася. Я и так знаю – а если бы засомневалась, Караш вытащил бы меня на нужную тропу. Мне надо спешить. Не из-за Саньки, он меня уже не догонит, да и не поймет, где искать: дождь надежно замывает следы. Но я боюсь потерять Асю. Я знаю, что скоро она изменится. Переродится. Сверкающий пуховик слиняет в серое и покроется рыжим налетом, сольется с лишайниками и подсохшей хвоей. Пальцы исхудают и станут цепче. Она станет ловкой и беззвучной, и я больше никогда не найду ее на осыпях. И никто не найдет. Или хуже того – все-таки найдет. Санька или кто-нибудь еще – не я.
Я останавливаюсь перед спуском, и в голове тотчас всплывает сегодняшний сон. По такой круче можно сползти только пешком, ведя коня в поводу, но мне почему-то кажется, что так нельзя. Неправильно. Скорее всего, я убьюсь вместе с Кара́шем на этой тропе, но спускаться должна верхом, иначе ничего не выйдет. «Не выйдет что?» – спрашиваю я себя и не нахожу ответа.
Насыщенный водой воздух пахнет мокрыми перьями.
На дне ущелья бьется и пенится река, а за ней поляны, разделенные полосами кедрача, уходят к лиловому перевалу. Все тот же пейзаж – но немножко иной. Все там, за ущельем, чуть-чуть другое. Нехоженое.
Не для людей.
На берегу реки я ставлю Караша головой вверх по склону, а потом ложусь в седле, прижимаясь щекой к жесткой гриве. Я бы свалилась в траву, но боюсь, что потом не смогу забраться обратно. В ушах бухает, голова кружится, и я чувствую себя такой слабой, будто потеряла половину крови.
…Воспоминания о спуске распадаются на отдельные, болезненно отчетливые кадры. Едва начав, я осознаю, что пройти здесь невозможно; я хочу вернуться и тут же понимаю, что и обратного пути нет. Стоит Карашу сделать первые шаги, и я вижу то, что не замечала сверху: раз ступив сюда, развернуться уже нельзя. Тропа шириной в два копыта пробита через свирепый курумник; с обеих сторон, едва не доставая до стремян, громоздятся камни. Я протискиваюсь сквозь балансирующую вопреки силе тяжести живую многоголовую массу остроребрых, злобноугольных, ощеренных заточенными гранями камней.
Ленчик смог вернуться, вспоминаю я, Ленчик выбрался отсюда – или на самом деле нет?
Если он смог – то я не понимаю как. Я даже не пытаюсь повернуть. Мои ноги – единственное, что удерживает седло, и я до судорог стискиваю колени. Туго затянутые перед спуском подпруги уехали Карашу под мышки и ослабли, подфея натянулась так, что сейчас либо соскочит с хвоста, либо лопнет. Я вижу носки своих сапог рядом с ушами коня; не полагаясь на глаза, он обнюхивает ненадежную щебенку, низко вытянув морду, и шаткое равновесие становится совсем призрачным. Его разъедает горечь растоптанных лишайников, вонь моего ледяного пота, остро-соленый запах Караша. Короткий отрезок мохнатой гривы далеко внизу – остальное закрыто неумолимо сползающим седлом. Еще чуть-чуть, и оно вместе со мной соскользнет через голову коня – но до этого не дойдет, еще раньше мы перевернемся
(я буду лететь
больше ничего не важно никаких забот не решать не думать не бояться больше никакого страха
освобождение)
Под колено больно давит что-то твердое, лезущее из окончательно съехавшего арчимака. Я откидываюсь назад так далеко, что практически стою на стременах, вытянувшись над пустотой под ногами. Я бы хотела отклониться еще дальше, но некуда – в поясницу упирается туго скрученный коврик, привязанный к задней луке, и я мельком думаю, что эта мелочь, тонкий рулон вспененного пластика, двадцать сантиметров мерзко скрипящего комфорта, меня убьет. Караш мелко переступает передними ногами, каждый шажок в ладонь, задние копыта едут по щебенке, скользят с пробирающим до костей каменным скрежетом. А потом из тропы выпирает камень, почти скала, я понимаю, что эту ступень не одолеть, это конец, и тут Караш просто спрыгивает с нее. Меня швыряет вперед; я успеваю мысленно увидеть, как лечу в ущелье, клыки каменного зверя с мокрым хрустом вламываются в тело —
(кто придет лизать мою кровь)
я все еще в седле, как-то смогла выпрямиться и отбросить себя назад, или Караш помог мне, это чудо, меня держит только чудо, и это чудо что-то ломает во мне —
я на дне. Река. Караш с грохотом раздвигает бурлящую воду, доходящую ему до брюха, пузырящиеся волны захлестывают сапоги. Течение кренит коня влево, и я склоняюсь в другую сторону, готовясь падать – так, чтобы выше по течению, чтобы не под него, – но Караш, оскальзываясь, подбирается к берегу —
что-то падающее задевает мою ногу, тяжело и глухо ударяется о камень и с плеском исчезает в воде —
рывок наверх, всего несколько метров, но почти вертикальных. Караш одолевает их в несколько диких прыжков и на последнем бьет меня волосатым затылком в лицо —
ах, вот почему так саднит подбородок и скулу.
Я потихоньку выпрямляюсь, трогаю лицо, и на пальцах остается липкая влага сукровицы. Будут ссадины, буду красивая, смешно. Меня еще мутит, но мушки перед глазами уже не мелькают. Сейчас еще немножко очухаюсь и покурю. Поправлю седло, вылью из сапог воду, наплескавшуюся на броду. И можно ехать дальше.
По поляне скользит плавная тень, и я, заранее улыбаясь, поднимаю голову: коршун? Лунь? Ястреб? Но небо надо мной пустое, чистое и непроницаемое.
И впервые за много лет я не знаю, что там дальше по тропе. Совсем не знаю. Я вдыхаю невесомый воздух – только запах горячей хвои и прочный пласт насыщенной, уходящей в пурпур синевы над головой не дает ему улетучиться. Я чувствую себя пустой и голой, как младенец.
(Осталось тринадцать.)
Никотин отключает тряскую адреналиновую невесомость. Каждая затяжка придавливает меня, как будто выкручивает ручку гравитации. Скоро я настолько прихожу в себя, что могу оглядеться. Вдоль реки строем стоят кедры, но я почти проскочила их линию, и передо мной полого поднимается самая яркая поляна, какую я когда-либо видела. Она неоново-оранжевая от жарков. Затягивающе фиолетовая от водосборов. Дымчато-лиловая от только зацветающего борца. Поляну рассекает ручей; он совсем маленький, так что воды не видно, но ее путь отмечен бурным потоком солнечно-желтой калужницы. Все это пронзительное, психоделическое, кислотное буйство я видела и раньше, но никогда – так насыщенно, так плотно. Так совершенно.
Караш дергает за повод с такой силой, что от неожиданности я ныряю ему на шею, едва снова не ободрав лицо. Выпрямляюсь, отдав повод, и не могу поверить глазам и ушам, хотя происходит самое обычное, самое нормальное из всего, что сейчас вообще могло бы случиться.
Морда Караша по уши зарыта в траву. Караш дергает головой, длинно фыркает и нетерпеливо ударяет копытом. Караш изо всех сил работает челюстями. Он хрустит так звучно, сочно и смачно, что становится завидно.
Караш жрет.
Я только и успеваю, что пересечь поляну. Ася сидит на корне растущего у тропы кедра, обхватив колени и уткнувшись в них подбородком. Она наконец вылезла из пуховика; серая с коричневым флиска должна бы превратить Асю в часть пейзажа, но я замечаю ее сразу, как только она появляется в поле зрения, и ничуть не удивляюсь: не сознавая этого, я высматривала ее с тех пор, как перешла реку.
У Аси отрешенный вид человека, готового, если понадобится, просидеть на одном месте часы. Рядом к кусту жимолости длинно привязан Суйла. Когда я подъезжаю ближе, он вскидывает голову и, увидев Караша, приветственно бухтит. Изо рта у него торчит пучок жарков.
– Долго ты, – говорит Ася, когда я спрыгиваю с коня.
– А ты прямо заждалась. – Я знаю, что так и есть. То, что Ася поджидает меня в самом начале пути, кажется таким же естественным, как обрадованное ворчание коней. Так и должно быть. (Тут, главное, не задумываться – почему и, главное, кому должно.)
– Знала же, что все равно притащишься.
Ася медленно выпрямляется, как будто, чтобы выйти из позы эмбриона, ей требуется внутреннее усилие. Почесывает предплечье, запустив пальцы под рукав. Теперь, когда тень кедра больше не рябит на ее бледном лице, видно: она недавно плакала.
Усевшись на соседний корень, я с наслаждением сдираю промокшие сапоги и отставляю их подальше, на солнышко. Вытягиваю ноги во влажных носках под слабый теплый ветер.
– А чего одна? – в голосе Аси яд, но она прячет покрасневшие глаза. – Будешь сама держать и не пущать или просто последишь, пока Александр за ментами бегает?
– Да какие уж теперь менты…
Ася настороженно щурится, и я отчетливо чувствую, что боса. Правую пятку колет сухая хвоинка. Пространство под кедром усеяно сухими до серебристости веточками, ломкими, но твердыми. Здесь все колючее, острое, жесткое. Готовое воткнуться в беззащитную кожу. Если понадобится, я даже вскочить на ноги быстро не смогу.
– А как… – Ася словно балансирует на живом камне, выбирая, куда ступить. – И что ты собираешься делать?
Она сверлит меня взглядом, но я не могу ей ответить.
– Как его звали? – спрашиваю, чтобы прервать молчание.
– Панночка, – злобно отвечает Ася. – Пусть черти его хоронят.
– Как хочешь, – я пожимаю плечами. – Кстати, он был довольно тяжелый. А хоронит его Санька. Прямо сейчас.
Караш дергает меня за руку, ныряя мордой в траву, и я отпускаю повод подлиннее.
– Вы здесь все с приветом, да? – помолчав, спрашивает Ася.
Илья говорит: нормальные люди в тайге не работают.
– Слушай, ты хоть понимаешь, что пугаешь меня? – раздраженно говорит Ася, и я хмыкаю:
– А тех, кто тебя пугает, ты лупишь булыжником по голове. Это мне надо тебя бояться.
– Ты не знаешь, как все было, – буркает Ася, глядя себе под ноги. Ее плечи лезут вверх, как будто она снова хочет сжаться в комок.
– Нет, знаю, – я вздыхаю. – Ты ударила его спереди, снизу вверх, но он упал лицом вперед. – Ася наконец смотрит на меня, напряженно задрав брови. – Значит, либо он топтался, хватался за рану, все такое… Но руки у него остались чистыми, кровь только на голове и земле. Значит, он не успел даже схватиться за голову, таким сильным был удар. – Ася, прикусив губу, мотает головой. – Такой удар должен был отшвырнуть его назад, на спину, но этого не случилось. Значит, была инерция. Он бросился на тебя, да?
Ася пожимает плечами.
– Конечно, он мог рвануть к тебе в последний момент, когда уже понял, что ты ударишь, чтобы отобрать камень…
– Нет.
– Нет, – киваю я. – Там были отпечатки твоей руки и коленей в земле – ты упала. Тут тебе камень и подвернулся.
– Самозащита, да? – невесело усмехается Ася. – Не осуждаешь меня?
– Могла бы заорать.
– Не могла, – рассеянно бросает она. Похоже, ее не слишком тревожит ни убийство, ни его последствия. Ее волнует что-то совсем другое.
Беда в том, что меня – тоже.
Ася снова сутулится, обхватывает колени. Мрачно спрашивает:
– Что у тебя с лицом?
Я прикасаюсь к горящему подбородку, и на пальцах остается липкая влага.
– Караш неудачно головой мотнул, – небрежно говорю я, но тело вспоминает тот последний рывок, и я вздрагиваю – короткая судорога воспоминания заставляет на мгновение снова напрячь все мышцы.
Ася слабо, почти застенчиво улыбается:
– Там жуткий спуск, правда?
– Спуск дикий, – с готовностью киваю я. – Не представляю, как ты там прошла. Даже пешком…
– Я спускалась верхом, – она тихонько качает головой; она все еще улыбается, но уже сквозь меня, и глаза раскрываются шире. Ее снова захлестывает пережитое. – Не догадалась, что надо слезть, а потом… – Ее улыбка кривится и начинает дрожать.
– Ну и страху ты, наверное, натерпелась.
Ася резко мотает головой и вдруг принимается сбивчиво тараторить, как будто мои слова разрушили какой-то запрет и она боится, что он вернется:
– Натерпелась, да, но – подумаешь, страх, ну да, там высоко, опасно, но дело ведь не в том, правильно? Это бы, наверное, уже прошло? Тут другое… Я не знаю, где я. – Ее губы дрожат. – Я имею в виду – не как раньше, заблудилась, ха-ха, ну и ладно, так и хотела. Я по-другому не знаю, по-настоящему. Перестала после того, как слезла сюда. Со мной что-то случилось. Зачем только… – Она закрывает лицо и отчаянно трет глаза. – Мне здесь не нравится. Я дура, я себя сюда загнала, но я не хочу здесь быть. Здесь красиво, но мне здесь не нравится, понимаешь?
– Наверное, да, – осторожно говорю я. Все еще боюсь спугнуть.
– Обратно там… нельзя, да? – тихо спрашивает Ася. – Да, я сама поняла, что нельзя…
– Наверное, можно найти обход.
Я замолкаю, осознав, что годами любовалась именно этими местами – в те редкие моменты, когда сходились и маршрут, и погода, и напарник соглашался сделать неудобный крюк и заехать на ту единственную точку, с которой все видно особенно хорошо. Где-то впереди, невидимый за подъемом, стоял хребет, собранный из треугольных пиков, абстрактная полосатая цепь, видимая с любой высокой точки. Редко кто рассматривал ближе это нагромождение вершин, крутых логов, скал, поздних снежников, синих капель озер у подножий. Дикое, буйствующее пространство – вряд ли хоть кто-то смотрел на него как на место, в которое можно пойти. Я только любовалась им, совершенно недостижимым. Не то чтобы не мечтала… Конечно, мечтала. Просто даже не допускала, что может сбыться.
Я вспоминаю и прикидываю. Мысленно расчленяю цельное и прекрасное на практичные элементы, годные к употреблению.
– Надо будет как-то выбраться на перевал, – говорю я. – По нему пройти дальше, в сторону Карлыбаша, а там… – Взгляд Аси теряет фокус, и я машу рукой: – Не важно. Дня два уйдет, чтобы выбраться, может, три – как повезет. Считай, мы в лабиринте и вход только что заперли. Чтобы выйти, надо пройти все.
– Я понимаю, – кивает Ася. Неохотно спрашивает: – Ты поможешь мне?
– Ну конечно, – быстро отвечаю я. Хорошо, что она на меня не смотрит.
– Ну что, – Ася подтягивает Суйлу поближе, и тот упирается, торопясь ухватить еще пару пучков. Она издает неловкий смешок: – Сама не верю, что это говорю… Поехали?
Я обуваюсь и неуверенно поднимаюсь на ноги, чувствуя: что-то забыла. Оглядываю подножие кедра, высматривая оставленные вещи, но не вижу ничего, кроме корней и небольшого плоского камня, едва выступающего из хвои.
Маркеры так и лежат в кармане.
– Подожди минут пять, – говорю я.
Рисовать я толком не умею, а то, что хочу сделать, намного сложнее обычного, и пять минут превращаются во все двадцать. Я ползаю вокруг камня на четвереньках, высунув кончик языка, чаще прицеливаясь маркером, чем проводя реальную линию, но в конце концов, кажется, справляюсь. На камне оскаливается многоголовый медведь. Тот, кто видит его, смотрит сверху; тот, кто видит его, понимает, что все эти клыки – для него и все эти раскрытые пасти ждут его падения.
Я торопливо обвожу его скобками и точками и выкладываю камень на тропу.
– Ничего себе, – говорит Ася, когда я убираю маркеры. – Это что-то значит?
– Нет.
– Что вижу, о том пою, да? – без улыбки спрашивает Ася и снова подтаскивает к себе Суйлу.
Караш раздвигает грудью цветочные волны, и Суйла держится носом к его хвосту. Слышен бодрый топот копыт, хруст травы на зубах. Раздавленные копытами корни пахнут душно и сладко. Шкура Караша потемнела, у нагрудника сбилась желтоватая полоска пены, но он не сбавляет шага. В приступе благодарности я шлепаю его по мокрой шее, вытираю руку о штанину. От ладони теперь несет – остро, крепко, вызывающе телесно. Набухшее жаром плоское небо задевает макушку.
Такая жара не может закончиться хорошо.
За моей спиной тихо бормочет Ася. Всякий раз, когда я оглядываюсь, она выглядит все более взъерошенной и озверевшей. Ее внимание полностью поглощено конем. Губа напряженно закушена, глаза скошены к носу от усилий. Глядя на ее раскрасневшееся лицо, я машинально смахиваю со лба пот и прилипшие летучие паутинки.
Орать Ася начинает только через час. В этот момент я как раз оборачиваюсь. Рывок Суйлы за травой такой сильный, что едва не вынимает Асю из седла.
– Да что с тобой, скотина прожорливая! – вопит она, пиная серые бока пятками. Над ее губой блестят мелкие капли.
– Возьми наконец чомбур в руку, покажи ему, – советую я и тут же взмахиваю своим на нырнувшего мордой в траву Караша.
– Как с голодного края сегодня, – жалуется Ася.
– Это как раз нормально, – чтобы было удобнее говорить, я разворачиваюсь к Асе почти всем телом, упираясь рукой в заднюю луку и чуть свешиваясь набок. Тропа хорошая, никуда Караш с нее не денется.
– Ничего себе норма, – возмущается Ася. Она выглядит такой удивленной, что я смеюсь. – Ох, ведь все в группе жаловались, – вспоминает она.
– В каждой группе, – вставляю я.
– Ну да, я видела, как все маются. Думала, я такой молодец и все контролирую… А у него просто аппетит был плохой. А кстати, почему?
– Может, чемерицы перед походом объелся, только сейчас отошел, – ляпаю первое, что пришло в голову. Ася удивленно приподнимает брови, и я думаю: зачем врать, да еще и так неубедительно? Теперь-то зачем врать… – Ладно… – Я снова поднимаю Карашу голову. – Слышала, что у нас кони иногда гибнут зимой?
Ася чуть хмурится:
– Ну да, Гена рассказывал.
– Ну и вот.
Не хочу говорить дальше: как ни подай – прозвучит безумно. Казалось бы, мы уже пересекли черту, за которой нет смысла заботиться, насколько сумасшедшей выглядишь, но почему-то меня это до сих пор волнует. А Ася ждет продолжения.
– В общем, Суйла и Караш как раз из таких, – быстро говорю я, чтобы отделаться. – Их волки зимой съели. Лет пять назад.
Не знаю, какой реакции жду: испуга, недоверия, блуждающей улыбки в попытке понять, в чем соль шутки. Ася не реагирует никак. Она только становится чуть более сосредоточенной.
Может, она не поняла. Или поняла неправильно. На этой горячей и пахучей, как духовка с яблочным пирогом, поляне невозможно поверить в зиму.
А может, она не хочет разговаривать о том, почему теперь они – едят.
– Ветка, – говорит Ася, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться.
Звериная тропа, думаю я, пока мы, то и дело ложась коням на шеи, пересекаем очередную полосу кедров. Мелкий древесный мусор липнет к моей потной шее. Кто бы здесь ни ходил – он ниже самого малорослого всадника. Кто-то высотой с марала. Или медведя.
Саспыга примерно такого же роста, думаю я.
На следующей поляне тропа почти пропадает – остаются только изумрудные проплешины там, где выбитая копытами земля смогла прокормить лишь короткую, как жеребячья шерсть, травку. Здесь мягко, ровно, и в какой-то момент Ася оказывается рядом. Мы едем бок о бок, едва не задевая друг друга коленями. Кое-где видны извилистые проходы и круглые пятна примятой травы – то ли косульи, то ли маральи лежки; раздавленные жарки едва увяли: зверь ходил здесь совсем недавно. На всякий случай я посматриваю по сторонам: здорово было бы увидеть марала. Красиво. Радостно.
И не пришлось бы тревожиться, что кто-нибудь захочет убить его и съесть.
– Хочешь, расскажу про Панночку? – вдруг спрашивает Ася, глядя строго перед собой.
– Хочу, – осторожно отвечаю я.
– Только ты зря думаешь, что это была самозащита. Он хороший человек вообще-то. Был хороший. Никак не могу привыкнуть…
– И суток не прошло, – негромко говорю я, и она бросает на меня растерянный взгляд:
– Что? А, ты про это… В общем, он хороший. Так заботился обо мне…
– Какао по утрам приносил, – подсказываю я, понимая, что лучше бы заткнуться. Лицо Аси искажает болезненная гримаса.
– Да хоть бы и какао! – сердито восклицает она и поникает. – У нас все было хорошо, по-настоящему хорошо. Я не об этом сказать хотела, тут нечего рассказывать, все было обычно и больше не важно… Мы из-за сломанного замка познакомились, – говорит она, помолчав. – У моей подруги замок сломался, мы сидели под дверью, ждали ее брата и пытались открыть вино пилкой для ногтей. Там пахло котлетами, и в соседней квартире кто-то пилил гаммы на скрипочке, и на половине бутылки мы уже ржали, когда смычок скрипел, – ну, знаешь? Ужасный звук. А он приехал отремонтировать комп ее соседу, другу его папы… – Асино лицо разглаживается. Она улыбается. Случайность, совпадение, чудо, судьба… и сломанный замок приводит ее на дно ущелья, где ходят только звери.
А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.
– Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… – она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. – Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, – говорит Ася. – Наверное, какие-то цветы.
– Запросто, – соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.
– Знаешь, я никогда не была заметной, – говорит она. – Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, – она осекается, с подозрением взглядывает на меня. – Наверное, я кажусь тебе чокнутой.
Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой:
– Не больше, чем раньше, – и Ася издает короткий смешок.
– Ладно. В общем, весна все не наступала. Я знала, что это надолго, может, вообще навсегда. А с виду все было как раньше, с виду ничего не менялось, и только слова… Я же корректор, я говорила? Как будто что-то можно исправить! И в какой-то момент я поняла, что слова потеряли смысл. Они просто ничего не стоят и ничего не меняют. Годятся только передавать информацию, и то… Да, нет, не знаю. Дерево – кедр, птица – гамаюн, смерть неизбежна, какая глупость. Я поняла, что с каждым словом либо вру, либо остаюсь непонятой, и все, что я могу сказать, – бессмысленно. И, наверное, я просто устала, но решила, что ускользать не так уж и плохо. Выскользнуть из всего этого вместо того, чтобы цепляться. – Она отвлекается, чтобы оттащить Суйлу от особенно вкусных побегов маральего корня. Изо всех сил тянет повод, лупит пятками, и ноги смешно отлетают от конских боков, как нелепые крылья. Суйла делает пару крошечных шажков, не вынимая морды из травы, пригибая ее к самому плечу в попытке урвать еще.
– Чомбур, чомбур, – рассеянно подсказываю я, но Суйла уже ухватил все, что хотел, и шагает дальше.
– Газонокосилка несчастная, – бормочет Ася и, закусив губу, снова тянет повод, вытаскивая голову Суйлы из-под его копыт.
– Так что там про выскользнуть? – напоминаю я, когда она наконец справляется.
– А, это… – спохватывается Ася. – Знаешь, он – Панночка – долго никак не реагировал, и я думала: хорошо, все исчезает, растворяется в тишине, и скоро я просто выскочу из всего, гладко так, как косточка из черешни, и наконец смогу замолчать совсем. Но оказалось, что он ничего не решал, просто не заметил. А когда понял, его прямо заело. Он как будто хотел вынуть из меня все, что я зажала за это время. Никак не мог успокоиться, все говорил, что я отгораживаюсь, что порчу отношения, в общем, все, что обычно и говорят, и это было так бессмысленно. Он все колупал и колупал меня, говорил, что ради отношений мы должны разговаривать, что беспокоится о моем состоянии… Развеселить меня пытался! – выкрикивает она, как выплевывает. – И в конце концов доколупал. Я сказала, что он идиот, что достал меня, что в гробу я видела его беспокойство вместе с заботой. А он сказал – в гробу так в гробу, после таких слов я для него умерла.
– Да уж, отлично поговорили.
– Я тоже так подумала. И ушла.
– Понятно, – осторожно говорю я. Вот здесь все обычно и начинается. – И тут он резко передумал, да?
– Ага. Сказал, что простит меня, если я вернусь. Что любит меня, не может без меня…
– Знакомая песня. И ты…
– …сказала, что нет уж. Умерла так умерла.
Я фыркаю, и Ася нехорошо улыбается.
– А он сказал, что так меня любит, что готов отправиться на тот свет, лишь бы вернуть.
– Охренеть Орфеюшка, – вырывается у меня. Ася замирает, глядя на меня огромными почерневшими глазами. Она странно подрагивает, и я успеваю встревожиться, но тут она оседает в седле, как смятое тесто, и заходится таким хохотом, что Суйла нервно крутит ушами. Ася трясется и тоненько всхлипывает. Едва одолевая спазмы, сипит:
– У него… слуха… нет…
Тут я тоже закатываюсь.
– Ну, значит, сюда не пролезет… – выдавливаю я.
Ася, завалившись коню на шею, бессильно машет на меня рукой: перестань, ну перестань. Выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В слезящихся глазах еще прыгают смешинки, нижние веки дрожат, подрагивают губы, но она уже успокоилась.
– В общем, после этого я купила путевку сюда, буквально за пять дней до отъезда, впрыгнула в последний вагон. Из принципа искала такое, что точно понравится только мне.
– Ну и правильно сделала, – я все еще улыбаюсь, но мне больше не смешно. Перед глазами стоит мертвый Панночка, приваленный к дереву в Аккае. Я вспоминаю, что жертвой в итоге оказался он, и это злит. Я не хочу сочувствовать ему. – Говоришь, он хороший человек, а сама аж в тайге пыталась спрятаться…
Ася резко натягивает повод, и я удивленно оглядываюсь.
– С чего ты взяла, что я пряталась от него? – холодно спрашивает она. Ее глаза сузились, верхняя губа подергивается, едва не приподнимаясь в оскале. – Думаешь, я не смогла справиться с бывшим и побежала убиваться в лес?
– Но…
– То, что я женщина, еще не значит, что моя жизнь вертится на хую! – рявкает Ася и вдруг яростно визжит: – Да хватит жрать!
Она замахивается чомбуром с такой свирепостью, что Суйла, вздернув морду, выпрыгивает вперед. Асю отбрасывает в седле, на ее искаженное гневом лицо ложится мгновенная тень страха. В эту секунду я вижу ту, которая размозжила камнем голову своего бывшего, и в эту секунду убийство Панночки для меня реальнее, чем когда мы с Санькой тащили под дождем его тело. Такая Ася пугает, но мне нельзя бояться.
Я догоняю ее вихляющей трусцой.
– Все-таки выглядит как побег от навязчивого бывшего, – упираюсь я. – Только решение хуже проблемы.
Ася яростно косит на меня; когда она отвечает, ее внешне спокойный голос подрагивает.
– Можешь думать что хочешь, но я же не договорила, – она замолкает. Ее глаза теперь – как две темные стекляшки, за которыми ничего нет. Я нетерпеливо передергиваю плечами, и это как будто включает ее – как робота с тусклым, невыразительным голосом. – Через три дня он умер, – говорит Ася.
– Как… как?! – Бред какой-то, упрямо думаю я. Мне надо, чтобы это был бред.
– Не знаю, – Ася пожимает плечами почти равнодушно. – Тромб. Ковид. Инфаркт. Самосвал задавил. Да какая разница?! Я его оставила, и он умер – мужик, не кот. Правда не знаю почему, я не спросила, а они не сказали, каждый думал, наверное, что сказал кто-то другой. А я не хотела… вообще не хотела связываться. Ну, его сестра позвонила, плакала, звала прийти…
– А ты? Неужели…
– Я пришла, что ты. Его родители так жалели меня. И мои. И друзья. Оказалось, он никому не сказал. Я была для них почти вдовой… И я молчала – как-то неуместно было бы сказать, что мы разошлись, да? Жестоко. Я молчала, меня жалели, превращали остатки настоящего в словесную труху, выдумывали чего не было и сами верили. И главное, все хотели, чтобы я говорила. Ради меня самой, конечно. Но у слов по-прежнему не было смысла, или они оказывались враньем, или уходили впустую, никем не понятые. И тут я поняла, что он действительно достает меня на том свете – через них. Это от живого я могла уйти, а от мертвого не отбиться, он теперь во всех и во всем. И если я не увернусь, меня ногами затолкают в этот словесный поток. Запихают в него клювами, как насекомое в горло птенца. Меня съедят, понимаешь?
Я коротко, дергано киваю, прижав костяшки пальцев к губам. Боюсь, что, если заговорю, выйдет только сиплое хрипение. Но Ася и не ждет от меня слов. Она вдруг снова ухмыляется:
– Я вышла из их квартиры за хлебушком, забрала из дома собранный рюкзак и поехала сюда.
– Однако… – бормочу я. Нервно откашливаюсь. – И как ты представляла возвращение?
– Никак не представляла. Наверное, пришлось бы прятаться, сгорать от стыда и отмалчиваться. И я поняла, что не могу продолжать. И решила, что раз уж мне в любом случае придется молчать, то я могу хотя бы выбрать причину. Свалить туда, где выбора молчать или нет вообще не существует, а вопрос о смысле слов не имеет смысла.
Бессмысленные – Ася права – слова поднимаются во мне, как пузыри из глубины болота: каждый заполнен ядовитым газом, и я мысленно мечусь, отлавливая их один за другим. «Ну и заумь…» Нет, я не хочу этого яда. «Вот ты дурью маешься», – стоп. «Да ладно выдумывать, все дело в нем», – стоп. «И что, из-за такой фигни…» – стоп, стоп, стоп… Я молча разеваю и закрываю рот, как рыба на берегу.
– Это не только про Панночку, ты же понимаешь? – Ася коротко взглядывает на меня, и я сглатываю еще одну глупую реплику. – Это обо всем, о любых разговорах. Просто, когда он умер, все сошлось окончательно, одно к одному, но дело не в нем. – Ася снова отвлекается на короткую борьбу с Суйлой. Неопределенно шевелит рукой: – Правда, в походе еще… С телефоном всякое, какао это дурацкое по утрам. Но до вчерашнего дня я считала, что это глюки. Стресс, подавленное горе, чувство вины, все такое…
– Чувство вины, – саркастически повторяю я.
– Нда. То есть, видимо, нет. – Она приглаживает влажные от пота волосы. – Ты, конечно, можешь думать, что я все сочинила, чтобы отмазаться от убийства. Я бы так подумала.
– Хотела бы, но нет.
– Почему? – с неожиданным любопытством спрашивает Ася.
Я пожимаю плечами. Потому что мы едем на мертвых конях по не существующему в мире людей ущелью? Потому что она
– Зато теперь ты говоришь, – усмехаюсь я. – И со словами вроде бы все в порядке.
– Да уж, я за полгода столько не наговорила, – хмыкает в ответ Ася и вдруг горячо восклицает: – Но ведь почти получилось! Я не верила, что такое возможно, я почти играла, но ведь получилось! Я ушла. Про меня забыли – ты же знаешь, что забыли. Я знала, что смогла, правда смогла, выскользнула, я была счастлива, когда поднималась к Замкам! Не знала, что будет дальше, но чувствовала… Из-за тебя все пошло наперекос!
– Ну да! А Санька с Панночкой?
– Ты что, не понимаешь? – сердито спрашивает она. – Они бы меня не догнали! Это ты отпустила Суйлу, и я сидела и ждала как дура, пока ты его найдешь и пока меня найдут, а могла уже вчера… – тут она поникает, и я ядовито усмехаюсь:
– А сегодня сидела и ждала, как умная?
Ася закусывает губу. Буркает:
– Ладно, сегодня тоже как дура. – Она вздыхает. – Я как будто стерлась об этот спуск, оболочку какую-то содрала, и теперь меня растворяет, понимаешь? Ух ты, правда понимаешь, – у нее искренне удивленный вид, и это немного обидно. – Но я-то другого хотела. Я как раз хотела остаться целой. Но, наверное, это только так и работает. Дошло бы раньше… Ладно, я ошиблась, довольна? Глупо и нехорошо ошиблась. И не могу исправить это сама, не знаю как. Если бы не ты, я бы, наверное, уже добилась своего и пожалела бы… Если бы то, что от меня осталось, в принципе могло бы жалеть. – Она сухо сглатывает, и уголки ее рта подрагивают. – Только вышло бы не так, как ты меня пугала. Не так… объяснимо. – Помолчав, она скованно добавляет: – Извини, что тебе пришлось меня ловить.
Я неловко дергаю подбородком: ничего, мол, проехали. Думаю: вытащу ее отсюда. Повторяю как заведенная: вытащу целой. Обещаю себе, обещаю ей, но все же понимаю: может, она еще добьется своего. Я вовсе не уверена, что у меня хватит сил исправить ее ошибку.
С раскаленного неба доносится рычание, такое утробное и низкое, что невозможно определить сторону. Оно похоже на горловое пение кайчи – в нем, кажется, есть слова, но оно еще слишком далекое, чтобы разобрать их. Его отголоски катаются по обеим сторонам ущелья, дробясь и умножаясь. Может, еще пронесет, думаю я.
Но такая жара не может закончиться хорошо.
Тропа медленно забирает вверх. Мы давно выбрались со дна ущелья и теперь едем по полкам – широким уступам на середине склона, просторным полянам, разделенным узкими полосами кедрача. Наверное, так мы выберемся на перевал, не мучая коней резким подъемом, но это будет нескоро. Рычание грома доносится все чаще и отчетливее, но откуда и куда идет далекая гроза, пока непонятно. Вдалеке снова раскатисто гремит, и, будто в ответ, громко урчит мой желудок. Спохватываюсь: я-то могу потерпеть, но Асю давно пора кормить.
Тут же я понимаю, почему вспомнила о еде: в воздухе слабо пахнет дымом. Насторожившись, всматриваюсь в дальний конец поляны, ограниченный полосой кедрача. Прислушиваюсь. Кажется, там есть ручей. Отличное место, чтобы передохнуть, – снова гремит, – а может, и переночевать. Но вовсе не такое безлюдное, как я думала.
А конских следов на тропе нет – только тонкий косулий пунктир и старые, замытые медвежьи (вот еще не стоит забывать) плюхи. Значит, выдуманный мной обход и правда существует, и тот, кто развел костер, приехал с той стороны.
– Вдруг так есть захотелось, – говорит Ася.
Я уже вижу невесомую, тревожную струйку дыма. Он дрожит синеватым маревом и вдруг на глазах густеет, темнеет, превращается в черный пушистый хвост, задранный над кронами. По поляне ползет вонь горелой резины.
Ася резко останавливается.
– Там кто-то есть, да? – тонким голосом спрашивает она. Нервно озирается – похоже, высматривает, как ловчее сойти с тропы. Суйла сопротивляется, пытается идти вперед: он тоже чует дым. Он хочет туда, где костер, где с него снимут седло и отправят пастись.
– Охотники, наверное.
Я стараюсь говорить как можно спокойнее. Ася побледнела, вылиняла в прозелень, под цвет лишайников, и, похоже, готова сорваться в панику. Значит, мне нельзя. Я прогоняю из головы озверевшего от моего кидка Саньку. Еще тщательнее выметаю любые мысли о Панночке, Панночке с детскими обиженными глазами и кровавым потеком на виске. Вдалеке – но уже ближе – гремит и вибрирует горло огромного кайчи. Караш громко всхрапывает и встряхивает головой, навострив уши. «Правое ухо до неба поднял, левое к земле приложил, небо и землю стал слушать» – так, кажется, должно быть? Караш не такой, плевать он хотел на то, что творится в чужом стане. Караш уперто тянет меня за руку, как ребенок: пойдем, ну пойдем скорее.
– Расспросим, как лучше идти, – говорю я Асе. – Ты же хотела выбраться.
– Давай не будем. Давай обойдем…
Я быстро оглядываю полку и лес, лезущий за ней вверх по склону. Пожалуй, мы могли бы обогнуть стоянку широкой дугой, не попавшись никому на глаза, пробраться выше между деревьями и…
Суйла резко дергает головой, высвобождая повод из Асиных рук.
– Го-го-го, – басом говорит он и размашистой рысью несется к стоянке, подбрасывая Асю в седле, как мешок с апельсинами.
И правда – ручей в двух шагах от костра, то совсем узкий, то расползающийся по мху и камням болотцем, скрытым под пронзительно-желтым ковром калужницы. Пурпурные кисти холодной примулы поднимаются над заводью размером со стол. А сама стоянка – между пятью огромными кедрами, здесь сплошь корни, рыжий ковер хвои и объеденные шишки. И чуть в стороне – одинокая лиственница: кто-то позаботился и о коновязи. Кони встают у нее, как будто знают эту стоянку всю жизнь.
Из костра валит черный жирный дым. Среди прогоревших сучьев корчится невнятная штуковина размером с две ладони. У нее тревожные очертания и неприятно знакомый розово-бежевый цвет. Вокруг обугливаются какие-то мелкие тряпки, скрючиваются в почти невидимом синем пламени тонкие блестящие волокна.
Кто-то бросил эту дрянь в догорающий костер в последний момент перед тем, как сесть в седло. Не хотел нюхать ядовитый дым. Я бы тоже так сделала. Но мне не нравится эта штука в костре. Я не понимаю, что это, но мне от нее тошно.
– Есть кто живой? – окликаю я на всякий случай. – Эй?
Ася нервно усмехается, и ее плечи лезут к ушам. Она протягивает руку, как будто хочет меня остановить, и тут же бессильно роняет ладонь. Я почти бегом выскакиваю на следующую поляну, щурюсь на ее разноцветные волны. Кажется, вижу взмах конского хвоста у деревьев вдалеке. А может, просто рябит в глазах.
– Ну вот, а ты переживала, – говорю я, вернувшись. – Никого. – Ася молча смотрит в костер, и лицо у нее, раскрасневшееся было от пробежки Суйлы, снова зеленое. – Воняет жутко. – Я оглядываюсь, высматривая какой-нибудь сук поухватистее. – Сейчас эту хрень вытащу, потом перед уходом дожжем.
– Это не хрень, – говорит Ася. – Это кукла. – Она смотрит на меня так, будто сейчас отключится. – Моя кукла.
Ася кулаком размазывает слезы и пыль по лицу, выпрямляется и сжимает подрагивающие губы. Спрашивает:
– Как ты думаешь, чья это стоянка?
Обугленные остатки куклы лежат у нее между ступнями.
– Андрея Таежника, покойничка, – не задумываясь отвечаю я через плечо. Мне кажется, что это черная шутка, но, еще не договорив, я понимаю: так оно и есть. Не сюда ли он хотел отвести меня, думаю я, и кожу на затылке сводит, словно по ней провела невесомая лапка. Я нервно запускаю пальцы в волосы – согнать мурашки. Запереть глупые мысли. Вернуться к делу, ведь я занята делом.
Я в мрачном изумлении осматриваю припасы, вываленные перед костром. Похоже, Санька не рассчитывал найти саспыгу быстро.
– Не смотри так, я не хладнокровная психопатка, чтобы грабить рядом с трупом, – сердито говорит Ася. – Я сначала ограбила, а потом он вылез и попытался меня остановить.
– Так, конечно, лучше, – неуверенно отвечаю я. – Ладно, поняла, убирай.
Над невидимым на солнце огнем закипает котелок, в котором уже плавает мелко порубленный кусок маралятины. Рядом ждут горсть макарон в тарелке и кучка нарезанной зелени. Хватило петли вокруг стоянки: одуряюще пахнущая чесноком колба́ с гладкими красными стеблями нашлась под соседним кедром. Упругие перья лука – на болотце у ручья. Совсем молодые, еще глянцевые листики щавеля – на поляне.
Раскаленное небо трамбует мой затылок. Небо рычит на меня. Я волнуюсь: успею ли доварить суп до того, как начнется? Марфа – мое второе имя.
– А что еще съедобное здесь растет? – спрашивает Ася. Примостившись на комле, она чешется с такой яростью, что хочется схватить ее за руку, чтобы остановить. – Что-нибудь посущественнее травы? Я догадываюсь про грибы-ягоды, но ведь их пока нет… – Наверное, я смотрю на нее с откровенным подозрением. Ася грустно смеется: – Не бойся, я не собираюсь бросать тебя со всеми продуктами и снова сбегать. Просто… мало ли.
– Ну, у саранки луковицы съедобные, – говорю я. – Крахмалистые.
– А на вкус как?
– Понятия не имею.
– Я думала, ты здесь все знаешь, – в ее голосе слышен призвук разочарования. – Неужели самой не интересно?
– Интересно, – сухо говорю я. – Но мое любопытство не стоит того, чтобы убивать куст лилий.
Ася дергает головой, как от злой занесенной руки, и скребет ногтями бедро.
…Позже я буду, корчась от отвращения, мучительно перебирать одно стыдное воспоминание за другим, тщетно пытаясь понять: когда, в какой момент я поняла, что происходит? Тогда? Потом? Или это знание сразу было со мной и я, раз попробовав, получила способность чуять знакомый запах, ловить в воздухе неодолимо манящий вкус? Может, моя тревога с самого начала была всего лишь голодом, сочувствие – лицемерной маской, забота – ловушкой настолько сложной, что я сама попалась в нее?
…Ася чешется, сконфуженно пряча глаза. Чтобы справиться с неловкостью, я говорю:
– Есть еще кандык, тоже луковичный. Может, замечала на перевалах, там, где снег еще толком не сошел, – такие розовые с белым цветы, вывернутые наизнанку.
– Его, наверное, тоже жалко.
– Да нет, его здесь целые поляны. Просто он отцветает уже к концу весны и листья сразу сгнивают, не найдешь. А наверху копнуть ни разу руки не доходили.
Я засыпаю в кипящий суп макароны, забрасываю зелень. Принюхиваюсь, перебирая свои пакетики. Черный перец, толика корицы, чабрец. Кориандр? Пожалуй, нет. На мощный запах копченой дичи хорошо бы легли две-три можжевеловых ягоды, но искать их уже некогда. Я сдвигаю котелок в сторону, накрываю его и выпрямляюсь.
Великанское горловое пение все ближе. Караш быстро идет по поляне сквозь мутный, желтушный свет, волоча за собой веревку. Суйла застыл, высоко подняв голову, с пучком травы во рту. Беспокойно взглянув на небо, Ася запихивает арчимаки под корни, подбирает свою обгорелую куклу и кружится у костра, не зная, куда ее пристроить.
– Выйди посмотреть, – зову я и сама выхожу к краю поляны.
Гроза валится на нас, как цунами, лилово-черная, разбухшая, клубящаяся болезненно желтой опушкой. Гроза волочит пурпурное брюхо по лесистому склону, оставляя на нем призрачные обрывки шкуры. Толстая молния взрезает ее мохнатый бок, и – ожидание не спасает – я приседаю, пригибаясь, от грохота, распоровшего небо. Эхо катается по склонам миллионами валунов; оно не успевает стихнуть, когда новая молния и новый гром взламывают нагрянувшую без предупреждения тьму.
– Вот поэтому мы не пошли дальше, – кричу я, и Ася зачарованно кивает.
Налетевший ветер бьет наотмашь мокрой ледяной ладонью. Гроза поглощает мир – как будто выключили свет. Еще молния – и в ее свете видно, как на нас стремительно надвигается серая стена; за рокотом уже слышно шуршание сотен, тысяч, миллионов лапок, оно оглушает, оно охватывает…
Я дергаю за рукав Асю, застывшую с открытым ртом, и бегу под деревья. Ветер пихает меня в спину. Первая градина размером с лесной орех бьет по затылку, и я пригибаюсь, прикрывая голову локтем. Где-то рядом взвизгивает Ася, и я тоже едва не ору, когда одна из градин попадает прямо за шиворот. Мокрые ледышки лупят по костру, раскаленные камни, окружающие огонь, лопаются с ружейным грохотом, над залитыми дровами поднимается едкий дым. Жмурясь и задыхаясь, я хватаю куртки и бросаюсь в корни, притискиваюсь к самому стволу. Поблизости с шумом валится обломанная ветка – такая могла бы накрыть большую палатку. Крона над головой гудит, и одно жуткое мгновение кажется, что корни медленно приподнимаются, выдираясь из земли.
Рядом жмется, дрожа от холода, Ася; она снова взвизгивает и поджимает ноги, когда потоки воды, смешанной со снегом, градом и хвоей, с сердитым шипением прокладывают путь вокруг костра. Умостившись и закутавшись в куртку, я переглядываюсь с Асей – почти весело, хоть и ошеломленно. Вокруг на глазах растут небольшие мокрые сугробы. Новая молния бьет прямо над нами, и от грома, кажется, взрывается голова. Заполненная водой и льдом грохочущая темнота оглушает и слепит; перегруженный разум цепенеет, не в силах охватить ярость грозы. А потом новая, невыносимо белая вспышка выхватывает из темноты развилку ветвей и то, что зажато между ними; мучительно долгий свет гаснет, но увиденное успевает отпечататься на сетчатке. Я не могу перестать это видеть. Разрывающий уши сердце душу треск это рвется реальность
(не смотри в лицо
черная корка на ладонях теплое мясо сморщенное личико в черных пятнах крови не смотри в глаза не смотри ты падаешь летишь
голову куда мы дели ее голову)
Смятое лицо с черными тоскливыми глазами, пух цвета пепла над продавленным лбом, оно плывет под веками, окруженное мертвенно-синими пятнами; кажется, я ору, но меня не слышно – я сама себя не слышу —
теперь я буду видеть это всегда.
…Но мое сердце цело. Оно бьется в голове, в горле, молотом колотится о ребра – но оно бьется. Я с усилием, по одному разжимаю пальцы – на ткани, обтягивающей колено, остаются белесые следы ногтей. Делаю несколько медленных, осторожных вдохов. Град превратился в ливень, тьма – в сумерки. Я должна посмотреть. Должна понять, что именно увидела, иначе ужас, с которым невозможно жить, останется со мной навсегда.
И я смотрю в развилку ветвей, а потом медленно поворачиваюсь к Асе. Я еще не знаю, что скажу, но вряд ли среди моих слов будет много цензурных. Разве что: кукла, повесила, зачем. Остальное…
Я набираю в грудь воздуха, но не успеваю ничего сказать. Ася вдруг резво ползет вверх по комлю, загребая по коре ногтями, как будто хочет врасти в самый ствол кедра. Глаза ее лезут на лоб; она смотрит за мое плечо, и я злорадно думаю, что кукла дотянулась и до нее, но на всякий случай оглядываюсь.
Замотанный в химзащиту человек деловито шурует у костра; плащ велик ему, капюшон сползает на лоб, в тени резины не разглядеть лица. Уложив на мокрые угли пару толстых сучьев, он оборачивается. Полы химзащиты гулко хлопают на ветру.
– Давайте тент поставим! – он надсаживается, перекрикивая шум грозы. – Слышь чё, у меня-то тентик есть!
– Да чтоб тебя, Ленчик, – говорю я.
– Я-то тут чаю выпил и дальше поехал, ну, бреду себе тихой грустью, только наверх вылезать – а там такое катит, ну, сама видела, я аж присел-закурил. Да ну нафиг, думаю, лучше пережду…
Я отрешенно киваю в такт его брехне.
– Думал, там где-нибудь под подъемом отсижусь, потом плюнул, погоды все равно теперь не видать, чего, думаю, мокнуть, дома дел невпроворот, ну и нарезал назад. Видишь – маленько не успел…
Я киваю, киваю.
Если застать Ленчика врасплох, до того как он сделает лицо, увидишь: у него загнанные глаза. Ленчик мечется и болтает, болтает и мечется, сколько я его знаю. (А знаю я его с той охоты.) Как будто его гонит что-то (или кто-то). Все его действия – бестолковые, суетливые, бессмысленные. Но, может, это для нас так, а не для кого-то. Может, кому-то надо, чтобы Ленчик пульсировал по тайге и говорил, говорил, говорил.
Может, надо ему самому. Я вспоминаю день охоты, вспоминаю, как смотрела сверху на его запрокинутое лицо, смятое ужасом. Думаю: он смог выскочить, но что-то случилось, как будто он выскочил не весь. Частью он до сих пор там, и склон щебенкой высыпается из-под копыт его коня. Думаю: нельзя было разворачиваться на той тропе.
Думаю: неужели я стану такой же, когда вернусь, и мне тоже придется говорить и говорить, лишь бы зацепиться за реальность? (Похоже, Асино вговаривание себя в мир прочно застряло в моей голове.)
Я вдруг замечаю, что здесь Ленчик болтает меньше, как будто больше по привычке, и в воспоминания не ударяется. Наверное, здесь ему не надо подтверждать реальность своего существования.
…Асю появление Ленчика раздражает до зубовного скрежета. Она сидит прямая как палка, на коленях – тарелка с кошачьей порцией супа: на троих моего котелка, конечно, мало. Ленчик привез свежий – очень свежий – хлеб, но, похоже, симпатичнее в глазах Аси от этого не стал.
– Значит, вы пили здесь чай перед грозой? – строго спрашивает она.
Ленчик всплескивает руками:
– Так вот на этом самом месте, вот прям перед грозой, вы, поди, подошли – еще костер не догорел…
– Не догорел. Даже кукла не догорела.
– Вот люди, да? – с готовностью подхватывает Ленчик. – Ну едешь ты, уронил – так остановись, подбери! Валяется потом всякое говно по тропам…
Ася болезненно морщится.
– Валяется? – переспрашивает она.
– Ты бы ела, пока не остыло, – вмешиваюсь я, но Ася только поводит рукой, будто отодвигая меня в сторону.
– Ну! Я вот уже сюда подъезжал, смотрю – что за фигня в траве лежит? Вот, думаю, растеряши, двоечник нынче турист пошел…
– Леня, какие здесь туристы? – не выдерживаю я.
– Да кто знат, ребенок какой, девчонка мелкая, нынче чего только с собой не тащат… Может, и не сказала никому, что уронила, у меня однажды пацаненок сапог потерял и не сказал никому, возвращаться пришлось… А я смотрю – мусор, я и подобрал, не поленился. Пластик ведь, не сожжешь – вечно будет лежать.
– Резина, – говорит Ася.
– А?
– Резина, не пластик, – губы Аси дрожат.
– Твоя, что ли? Ну извини… – Ленчик безмятежно разводит руками.
Ася бросает на него сердитый взгляд и принимается вяло колупать ложкой.
– Ну спасибо, накормили, – удовлетворенно говорит Ленчик через пару минут. – Теперь можно и до дому ехать. Погоды все равно не будет.
Погоды и правда не будет – сразу понятно, стоит только взглянуть на небо. Грозу унесло, и сейчас даже солнечно, но тепла как не бывало: даже около костра у меня подмерзают руки и нос. Клочок чистого неба над нами окружен со всех сторон. Неясно только, прилетит ли оттуда, где снова черным-черно, или с другой стороны, обложенной ровным, тоскливым серым. А может, затянет и так: по складкам склона в небо лезут мохнатые лапы холодного пара.
– Тебе спасибо, что мясо подогнал, – буркаю я. – Ты теперь в Кучындаш, значит? – Я ловлю себя на том, что мне трудно удерживать серьезное лицо.
– А может, и вообще в деревню спущусь, кого мне здесь делать? Переночую здесь и завтра пораньше рвану…
– Мы тебе на хвост упадем, не против? – Краем глаза я вижу, как Ася перестает есть и поднимает голову, прислушиваясь к разговору.
– Да пожалуйста, вместе веселее даже. Только чтобы туристка твоя не тормозила.
– Не буду, – очень серьезно отвечает Ася и снова принимается за еду – теперь с заметно бо́льшим интересом.
Я чуть откидываюсь назад, тоже расслабляясь. Я и не замечала, насколько тревожила меня необходимость выбираться отсюда наугад, не зная дороги. Необыкновенно повезло, что Ленчик оказался рядом. Такая счастливая случайность… ну да, ну да.
– Леня, а что ты вообще здесь делаешь? – спрашиваю я, и он удивленно хлопает на меня глазами. Как будто я спросила, зачем он ест или пьет.
– Так говорю же – гроза такая страшенная, пришлось вернуться…
Допив чай, Ленчик удаляется, откровенно сжав в руке раздавленный рулон туалетной бумаги. Стоит ему скрыться из виду, и Ася рывком пересаживается поближе ко мне. На коленях у нее лежат ошметки куклы, и она нервно перебирает край ее платья, отшелушивая сгоревшие в пепел куски.
– Тебе не кажется, что он все это нарочно? – напряженно спрашивает она. – То телефон притащит, то Асенку… ну, куклу. Мясо это с тентом…
Я пожимаю плечами, оглядывая кое-как натянутый провисший тент – когда-то желтый, а теперь серо-зеленый от копившейся годами копоти. Вдруг приходит в голову: может, для этого Ленчика и отпустили, для мелких поручений.
– Вроде как корзину фруктов подкинуть голодающей актерке, – тихо говорю я сама себе.
– Но он же покажет нам дорогу, правда? – беспокоится Ася.
– Покажет, конечно! – бодро отвечаю я и добавляю вполголоса: – Заберет из театра и женится.
Ася не слышит. Глаза у нее пустые, челюсть отвисла, и даже, кажется, слюнка стекает по уголку рта. Засунув правую руку глубоко в левый рукав, она совершает там какие-то сложные, неприятные движения. То ли сковыривает что-то, то ли выщипывает. Меня мутит.
– Ася? – негромко зову я, и она включается. Выдергивает руку, быстро скребет ногтями по шее и сует ладонь под себя.
– Я вчера супрастин на ночь выпила – так вообще не помогло, – с нервной усмешкой говорит она. – О, смотри!
Я смотрю. Над поляной, через которую мы прошли пару часов назад, висит радуга – полная, насыщенная, толстая радуга, перекинутая через все ущелье, от края до края.
– Как будто мы под ней прошли, чтобы сюда попасть, – говорит Ася.
Она теребит куклу, пристраивает ее на коленях, сгибает пухлые резиновые ноги (на правой голени зияет дыра; на лысой закопченной голове кое-где остались потеки расплавленного оранжевого нейлона).
– Привет, – говорит Ася тонким, деланым голосом, поднимает ручку куклы и машет ее ладонью (пальцы сгорели, и только торчит кусочек оттопыренного мизинца). – Меня зовут Ася, и я в аду.
– Ну приехали, – бормочу я под нос, и Ася отвечает сухим смешком.
– Я делала так в детстве, – объясняет она. – Когда стеснялась или боялась что-то сказать… Она говорила за меня. Я даже в школу ее таскала. Потом перестала. – Она снова безрадостно смеется. – Ну и вообще… перестала. Потом она как-то исчезла из виду, и все. Я пару раз пыталась найти ее, когда… – Она машет рукой. Вдумчиво дерет ногтями лодыжку. – И вот она здесь. Надо же.
– Это не может быть она, – напоминаю я.
– Ну конечно, не может, ведь такого не бывает, – тускло откликается Ася. – Так что насчет Лени? – Она снова хватается за куклу. Тоненько пищит: – Так старается, чтобы мы не погрязли в быту! – Она качает вверх-вниз резиновой головой, и от этого перекошенный огнем рот шевелится, словно кукла и правда говорит.
– Фу, не делай так больше, а? – передергиваюсь я.
Ася недобро улыбается, но тут ее взгляд снова пустеет. Забыв о кукле, она задирает штанину и принимается скрести голень. Выдергивает что-то из кожи. Она больше не замечает меня и вряд ли вообще сознает, что делает. Она катает что-то между пальцами и бросает в костер – какие-то серые ниточки с испачканными кровью концами.
Я торопливо отворачиваюсь и, стараясь не шуметь, отхожу проверить коней.
С конями все в порядке: никто не запутался, все едят, – и я решаю пройтись. Выше поляны между деревьями проступает небольшая, но заманчивая скалка. Такие уступы на склонах всегда пологие со стороны горы, на них даже лезть не надо. Не надо даже выбирать путь между скрытыми баданом камнями: десяток-другой шагов – и меня выносит на едва заметную тропку. Маралы тоже любят вид сверху: на плоской верхушке скалы, поросшей ягелем и брусникой, видны отпечатки крупных раздвоенных копыт и пара кучек навоза. Я приостанавливаюсь, чтобы сорвать горсть сухих сизых ягод с колючего можжевельника, и вскоре уже сижу на краю, прислонившись к стволу молодого кедра и болтая ногами в пустоте.
Долина распахивается передо мной, исчерканная туманно-золотыми полосами тонущего в дальних тучах солнца: еще один бесконечный день идет к концу. Помятая градом поляна, где привязаны кони, резко обрывается к речке далеко внизу, за ней крутой каменистый склон ущелья загораживает небо. По полегшей траве скользит тень птицы. По правую руку, там, где я пока не была, – еще одна длинная полка, прошитая вдоль строчкой тропы, а дальше все теряется за подъемами и спусками. Жаль, я надеялась увидеть больше. Слева в кедраче – стоянка: палатки спрятаны под ветками, видно лишь яркое пятно провисшего тента и две фигуры под ним. Похоже, Ленчик забалтывает Асю; отсюда я не могу видеть, как она закатывает глаза и складывает руки на груди, но могу хорошо представить. Мне нравится смотреть на них отсюда. Я невидимка. Я безмолвный наблюдатель. От меня никто ничего не ждет и ничего не хочет. Никто не знает, что я здесь…
(Осталось двенадцать.)
Я уже докуриваю, когда на ближайшую ветку пикирует кедровка и вперяется в меня сварливым взглядом. Тихонько скрещиваю пальцы: пусть просто отвалит, ну пожалуйста, пусть… Не помогает: кедровка перепрыгивает поближе, склоняет голову набок и разухабисто выкрикивает первую фразу – на пробу. «Кыш», – безнадежно говорю я, и кедровка начинает орать всерьез. На ее яростный скрежет и стрекот тут же прилетают две подруги и с наслаждением присоединяются к скандалу.
Внизу Ленчик выглядывает из-под тента, прикладывает руку к глазам, безошибочно смотрит на мою скалку и – ну конечно – машет рукой. Сделав последнюю затяжку, я тушу бычок об выступающий камень и запихиваю в карман на колене (не забыть бы вытряхнуть, когда доберусь до костра).
– Обломщицы вы, – говорю я кедровкам, отползаю от края и встаю. Испортили мне всё удовольствие. Я спускаюсь к поляне под их неутихающую брань, нащупывая в кармане маркеры. Склочные птицы отстают, только когда я выхожу из-под деревьев.
Подходящий камень находится прямо на середине поляны. Хмурясь и ухмыляясь, я рисую трех злобных кедровок с пестрыми брюшками и вредными выражениями лиц.
Если только у птиц есть лица.
– А Леонид уехал, – звонко сообщает Ася, когда я возвращаюсь к стоянке. Она пытается улыбаться. Она изо всех сил делает вид, что метания Ленчика – это забавно.
– В смысле – уехал? – тупо переспрашиваю я.
– Собрался и уехал, – уголок ее улыбки подергивается. – Я не успела… То есть я видела, как он таскает туда-сюда седло и арчимаки, но подумала, что он их просто от дождя перепрятывает, что-то в этом роде. Он сидел, болтал, чай пил. Говорил, что лень палатку ставить – так у костра переночует. А потом раз – и он уже на коне сидит…
– Что-нибудь сказал? – бессмысленно спрашиваю я.
– Ага, – буркает Ася. – Сказал: «Ну, покедова». Еще сказал: «Передашь Катюхе, чтобы тент мне потом завезла». И ускакал.
– Хозяйственный, – хмыкаю я и спрашиваю из чистого любопытства: – В какую сторону поскакал-то?
– Я не поняла, – озадаченно говорит Ася. – Я разозлилась, не смотрела на него и как-то… упустила.
– Да уж… «Место, где конь стоял, все видели, куда богатырь уехал, никто не знал – следа не было…»
– Он вообще в порядке, этот богатырь? Я имею в виду… – Ася стучит себя пальцем по голове. Я усмехаюсь в ответ, пожимаю плечами, и Ася вздыхает. – Но ты же и без него знаешь, куда идти, да? – тревожно спрашивает она, и я уверенно киваю.
Солнце ушло за гору, золотые полосы давно погасли, шуршит мелкий дождик, подергивая волосы и флиски пеленой мелких капель.
– Давай-ка тент перетянем, – говорю я.
С перекинутой через ветку веревкой в руке я лезу по корням вплотную к стволу, высматривая подходящий сучок. Отвлеченно думаю: сколько здесь обхватов? Четыре, пять? Интересно, сколько сотен лет этому кедру – и сколько он еще проживет… Зря задумываюсь: стоит потерять внимание, и нога соскальзывает с корня; я падаю, обдирая бедро о грубую складчатую кору. Мой сапог взметает пласт лежалой хвои, и вместе с ней из-под подошвы взлетает фонтан чего-то серого, легкого, пушистого.
Я не успеваю понять, что это, но сердце подскакивает к горлу. Запах смолы, плесени и металла разъедает ноздри. Я отпихиваю ногой еще одну кучу иголок и рассматриваю то, что скрывалось под ними. Большей частью это черные гнилые жгутики, но здесь, под корнями, сухо, и многое осталось целым.
Это перья, мелкие мягкие перья.
Их кончики испачканы черным. Их выдергивали с корнем, выдирали из покрытой мурашками кожи, ощипывали… Тетерку, например, говорю я себе, или рябчика – почему нет? Они здесь водятся, я несколько раз видела. Рябчик тоже думал, да в суп попал, вкусно, наверное, что не так?
Только здесь не охотятся на птицу. Когда можно подстрелить косулю, какой охотник станет… Ну, например, Андрей Таежник? Я пытаюсь представить, как он ощипывает рябчика. В груди рябчика дыра величиной с кулак от заряда, рассчитанного на медведя, что там варить теперь? У Андрея грустное морщинистое лицо, исхудавшие руки, узловатые тонкие пальцы, как лапки; я вижу, как он выщипывает перья, как выдергивает их из себя
(ее не ощипывали
ее обдирали, просто сдирали шкуру она отходила легко обнажала черное дымящееся мясо не могу отказаться они не поймут и мне хочется мне очень хочется слизала кровь с пальцев хочу еще
так вкусно так хорошо так правильно огонь тьма стоит за спиной тьма любит меня
все решено больше не надо думать)
– Ты там скоро? – кричит Ася.
Тьма рассеивается, и перышек больше не видно, они смешались с хвоей, их, считай, больше нет, да и были бы – что с того? Наверное, соколок распотрошил какого-нибудь несчастного поползня. Я вспоминаю, что мы перетягиваем тент, что Ася стоит, растопырив поднятые руки, и удерживает ткань, не давая ей рухнуть в огонь, и, наверное, уже еле дышит и плачет от дыма. Я быстро наматываю веревку на кстати подвернувшийся сучок и возвращаюсь.
Последние боковые растяжки мы привязываем уже под дождем.
Ася чешется все сильнее. В общем-то, Ася уже… ну, ощипывается. Я стараюсь не смотреть, как она катает между пальцами серые пушинки. От ее беспокойных, непроизвольных движений уже даже чай не лезет. Кажется, большую часть времени она не понимает, что делает, не замечает, что выдергивает из своей кожи. А когда замечает – ей, наверное, очень страшно. Мне было бы страшно. Это, наверное, как увидеть вдруг в зеркале огромную кривую родинку на спине или обнаружить воспаленную шишку в груди. Я стараюсь не смотреть, как она скребется. Спасибо еще, что бросает ошметки в костер, а не сваливает в кучу, как Андрей. Он, наверное, думал, что сюда никто никогда не придет. А может, боялся это сжигать. Может, знал, что это нельзя сжигать… Я приподнимаюсь, чтобы остановить Асю, на ходу выдумывая причину – ну чайник же греется, такое соседство… неприятное. Но тут Ася встряхивает головой, брезгливо обтирает руку об колено и хватает кружку, а свободную ладонь подсовывает под себя.
– Слушай, я вот подумала: Леонид наверняка обратно поехал, – говорит она. – Ты же рисовала прямо на тропе, да? Значит, не могла его не заметить.
– Я бы и стадо сарлыков не заметила, – отвечаю я. – Ему достаточно было меня не топтать.
– Да ну, – отмахивается Ася. – Я просто думаю: раз он поехал назад, значит, там, наверное, можно подняться…
– Нет! – почти выкрикиваю я. Перед глазами кружат серые перья. Я смаргиваю и говорю уже спокойнее: – Правда нет: верхом мы перевернемся, а в поводу коней не затащить – у нас сил не хватит.
На самом деле я хочу сказать: ты сама понимаешь, что здесь нельзя развернуться, нам надо пройти эту тропу до конца, иначе… Я не знаю что. Или наоборот – знаю. Пока мы не оглядываемся, у нас есть хоть какой-то шанс.
Андрей Таежник вернулся, думаю я. Может, сдался и решил, что все равно. А может, его просто замучил зуд.
– Да я так спросила, – грустно говорит Ася.
Она подбирает котелок, тарелки и уходит к ручью. На ходу сдирает с низкой ветки длинную бороду зеленовато-серого лишайника, и мое сердце на мгновение замирает, а глаза становятся горячими. В каждой группе я учу туристов мыть посуду, не пачкая воду, и в каждой группе мне не верят, предпочитая все более гадкие с каждым днем губки и мыло, которое ничего не смывает и не смывается само. Наверное, я совсем устала, раз даже мимолетная тень доверия выбивает из колеи. Страшно от мысли, что точно так же Ася верит, что я смогу ее вывести. Она не догадывается о том, что вижу я: тропа, по которой мы так хорошо шли до сих пор, – звериная. Она может ветвиться. Она может теряться, уходить в курумник или бурелом. Она может вывести на отвесные скалы – все звери любят постоять на скалах…
Я прикрываю глаза, пытаясь вообразить вид сверху, подробности крутых склонов, которыми привыкла бездумно любоваться. Вспоминаю последний раз: в позапрошлом году. Мы шли из Аярыка на Кубу́. Накануне нас накрыло бураном, но в тот день погода встала прекрасная, группа была маленькая и бодрая, и Илья решился сделать крюк. В тот день хребет был особенно красивым – весь в искрящихся полосах свежего снега, как в сахарной глазури. Я вспоминаю, как сорвала несколько веточек чабреца на вечерний чай, – чабрец редко встречается так высоко, но там почему-то несколько камней затканы ползучим ковром. Вспоминаю, как прыгала по камням над обрывом в поисках нужного ракурса – чтобы все ущелье до дна, и остатки снежного пуха на камне, и розовая кисть маленького упрямого бадана с багровыми листьями, впившегося толстыми корнями в щели между каменным крошевом. Вспоминаю, как лежала почти вниз головой, прицеливаясь объективом…
Едва не хлопнув себя по лбу, я вытаскиваю замотанный в два пакета телефон. Позапрошлый год. Фотографии должны быть в галерее. Я притопываю от нетерпения, пока телефон включается – неторопливо, будто отвык от работы и теперь никак не может проснуться. Заряда осталось – кот наплакал.
Первым делом на всякий случай заглядываю в карту. Это прекрасная офлайновая карта, и спутники ловятся без проблем; указатель появляется почти сразу, и я машинально ставлю метку. Несколько минут гоняю карту туда и обратно, пытаясь выудить хоть какую-то информацию из отметок высот, и, мрачно усмехнувшись, выхожу из приложения. Здесь оно совершенно бесполезно. Я не вру Асе, что знаю, куда идти. Я просто не говорю, что понятия не имею как.
Нужная серия фотографий находится довольно быстро: я редко снимаю между сезонами. Выбираю самую скучную – ничего лишнего на переднем плане. Пегие вершины в синей дымке, сахарные прожилки снега, изумрудные языки полян. Белые столбы скал-останцев в одном из логов – странные, отдельно торчащие посреди травянистого склона. Пожалуй, как раз мимо них можно пройти, хотя кто знает, какой курумник может скрываться под этой яркой травой, какое болото – под короткой шерсткой карликовой березы…
– Что ты делаешь? – громко спрашивает за спиной Ася, и я вздрагиваю от неожиданности.
– Смотрю дорогу, – я поворачиваю экран, чтобы ей было виднее, приглашающе машу рукой. – Смотри, мы сейчас примерно здесь…
– Зачем ты включила телефон? – визгливо спрашивает она, не слушая. – Ты нарочно, что ли? Ты…
– Совсем обалдела?
– Он найдет, он меня по телефону находил, а теперь и тебя…
– Точно свихнулась…
Ася мотает головой и со стоном заламывает руки. Вот только из-за этого реветь не хватало, хочу сказать я, но тут телефон звонит. Я едва не взвизгиваю и почти отбрасываю его, но в последний момент спохватываюсь и останавливаю движение. Ошеломленно смотрю на незнакомый номер. Наверное, здесь случайно достает, может же быть случайная точка, уговариваю я себя, какие-то прямые от далеких вышек как-то пересеклись, не знаю, как это работает, но как-то же так бывает… Сейчас предложат взять кредит или сходить к косметологу. Я нервно смеюсь.
– Не отвечай! – вопит Ася, но я как будто загипнотизирована. Звонящий телефон так странен и страшен, что у меня не хватает духу его игнорировать.
– Алло? – осторожно говорю я. Мне хочется откашляться, но я не решаюсь издавать лишние звуки.
– Здравствуйте, Катерина, – произносит печальный мужской голос. Знакомый голос. Я стискиваю челюсти и сипло мычу в ответ. – Могу я поговорить с Асей? – просит Панночка.
Я бросаю загнанный взгляд на Асю, и ее перекашивает от злости. Отрешенно протягиваю ей телефон; она выхватывает его и жмет отбой так, будто хочет проткнуть экран пальцем. Она стискивает телефон в кулаке с такой силой, что я думаю: сейчас раздавит, будет жалко, я все-таки собираюсь вылезти отсюда и вытащить ее, а в той жизни это нужная штука. Несколько секунд кажется, что Ася сейчас швырнет мой телефон в костер следом за своим, но она лишь принимается судорожно вертеть его в руках.
– Да где он у тебя выключается, – почти стонет она. Брови собираются страдальческим домиком, словно свет экрана приносит ей физическую боль. Наконец она находит кнопку, и телефон вырубается с оптимистичным звуком. Когда Ася протягивает его мне, ее рука ходит ходуном.
– Что ж, – говорит Ася, – зато теперь я не убийца, верно?
Присев на корточки, она яростно и бессмысленно тычет веткой в костер, взметая стайки бледных искр. Я беспокойно смотрю на тент – не прожгут ли? Потом думаю: да какая разница. Потом думаю: да такая, что либо я беспокоюсь за тент, либо забиваюсь в корни и захожусь в истерике от ужаса.
– Ты знала? – спрашиваю я. – Когда ударила его – знала?
Ася пожимает плечами:
– Я знала, что такая толпа народа не ввязалась бы в тупой спектакль, чтобы запудрить мне мозги. – Она еще раз шурудит огонь и бросает ветку поверх горящих дров. Трет лоб, оставляя разводы сажи, и машет рукой: – Да нет, просто мне было так страшно, что, когда он попытался схватить меня за руку, я перестала соображать. Думала, если он ко мне прикоснется, я от ужаса умру. Ну и двинула тем, что подвернулось. – Она поворачивает ко мне перепачканное лицо, по-совиному моргает красными, воспаленными глазами. – Но теперь-то я не убийца, как думаешь?
– Думаю, нет, – говорю я. Она кивает со слабой улыбкой, утыкается лицом в сгиб локтя и шумно, с содроганием зевает.
– Надо, наверное, бояться, а я вообще ничего уже не чувствую, только спать хочу, – говорит она. – Устала, слишком много всего. – Она снова зевает. – Залезу в палатку, почитаю и спать…
– Спокойной ночи, – киваю я. Время еще детское – только-только начало темнеть, но мое тело тоже налито свинцом. И правда – слишком много всего. Отличная идея – почитать немного и отключиться…
Ася озирается, почесывая шею, и подхватывает с бревна куклу. Я представляю, как она запихивает этот огарок в свой спальник, а потом лежит в темноте, выдергивая из себя что-то лишнее, что-то новое, и мертвая кукла, растерявшая слова, молча лежит рядом. Уговариваю себя: ничего не случится за ночь. Выпьет своего супрастина и вырубится. Мало ли от чего люди чешутся. В конце концов, мы уже почти две недели в тайге – может, она от грязи прыщами пошла, вот и колупается. Противно, но совершенно точно не страшно.
Все эти мысли о прыщах и аллергии – как гнилая нитка, которой я грубо сшиваю разрывы в привычной реальности; это отвратительные, уродливые, ненадежные швы, но сейчас они делают свое дело. Мне удается успокоить себя; глаза начинают слипаться. Я знаю, что засну и так, но все-таки хочу книжку – чтобы не доваривать день во сне. Я точно помню, что в палатке ее нет…
И в арчимаках, оказывается, тоже.
Стоя на коленях перед их распахнутым, чуть влажным, пахнущим специями нутром, я вспоминаю скользящее прикосновение к ноге, глухой удар о камень, едва различимый всплеск чего-то канувшего в бешеную реку. Как глупо. Чего я только не роняла и не теряла в этих горах, но утопить книгу…
Кто-то тихо движется у меня за спиной, и я оглядываюсь так резко, что едва не выворачиваю шею. Ася стоит надо мной, печальная и растерянная.
– А я книжку потеряла, – грустно говорит она. – Кажется, на броду из арчимака выпала…
– У меня тоже, – киваю я. Ну надо же, думаю. Не монеты, не еда, не кровь и не огонь – всего лишь слова.
Похоже, Ася думает о том же.
– Кто бы мог подумать, что они книжками берут, – бормочет она и неловко замолкает. Неуверенно посматривает на меня, как будто боится заговорить, и наконец решается: – А ты правда не пьешь?
– Почему же, пью, – усмехаюсь я. – Просто мне удобнее, когда все думают, что нет…
Ася выставляет ладонь, прерывая мои объяснения, и закапывается в свои арчимаки с таким решительным видом, словно собирается с ними драться. Искать приходится недолго – очень скоро она выбрасывает на землю тяжело булькнувшую полторашку. Примерно литр чистого спирта.
– Ударила Саньку в самое сердце, – говорю я. – А пустую взять догадалась, чтобы разводить?
– А то, – улыбается Ася.
Ася выпивает и бессознательно похлопывает по узкой дырявой спине куклу, сидящую на ее колене. Задумчиво хрустит стеблем колбы, распространяя мощный запах чеснока.
– Знаешь, я вас слегка боялась сначала, – улыбается она.
– Кого – вас? – Я выбираю из кучки пару листиков понежнее, макаю в соль и тоже принимаюсь жевать.
– Ну тех, кто на базе работает. Местных, – она смущается. – Ничего, что я так?
– Понятия не имею, – ухмыляюсь я, – я-то не местная. Я-то, – я начинаю хихикать, – приблудная.
Ася неуверенно улыбается.
– А на вид и не скажешь. Я еще поначалу думала – про всех вас, скопом: вот кто свободен… Жизнь идет как идет, а ты ее принимаешь, никаких заморочек, по большому счету – все пофиг, даже спорить не о чем. Потом сообразила, конечно.
– Что сообразила? – спрашиваю я, когда понимаю, что продолжать она не хочет.
– Что это очень злая иллюзия, – вздыхает Ася. – Какая же это свобода, если ничего не важно и, что бы ни случилось, ты просто соглашаешься?
Во рту появляется привкус сырого мяса, и я поспешно отпиваю из кружки. Спирт обжигает горло, смывая все лишнее.
– Сурово, – я неловко усмехаюсь. – Может, куклу приберешь пока?
Слабая улыбка исчезает, будто стертая грязной тряпкой.
– Конечно, – хрипло говорит она, пряча глаза. – Извини.
Ася перекладывает куклу на землю, чешет колено, будто горелая резина оставила ожог, и приподнимается; только тогда я наконец спохватываюсь.
– Ну уж нет, – я тяну ее за рукав, и Ася поворачивается ко мне с таким видом, будто не узнает. – Ну-ка, – я хватаю куклу. – Ну-ка держи. Давай, усаживай обратно.
Я суечусь, пытаясь впихнуть куклу ей на колени, и в конце концов она подхватывает ее и ерзает на бревне, снова усаживаясь поудобней. Я торопливо подливаю в кружки спирт, быстро взглядываю на Асю: все еще выглядит растерянной и огорченной, но убегать вроде передумала и даже скрестись перестала.
– Здесь не все соглашаются и не всегда, – говорю я. Из упрямства, чтобы совсем уж не сдаваться. Потом вспоминаю Саньку, рванувшего через перевал за лопатой, и понимаю, что не так уж и не права. Меня разбирает недобрый смех, и нужно усилие, чтобы подавить его. – Иногда мы просто игнорируем, – говорю я, и мне становится совсем обидно. – Ты же ничего не знаешь, – говорю я.
– Конечно не знаю, вы же по-настоящему даже друг с другом не разговариваете, не то что с туристами. – Бесит эта чертова кукла, думаю я, а Ася вдруг хихикает: – Это ничего, так, наверное, даже лучше. Мы же сюда за романтикой тащимся, правильно? А тут вы таинственные такие. Знаешь, я еще в походе думала: вы когда по-тихому совещаетесь или гоняете туда-сюда по своим делам, на разбойников похожи. – Ее голос уже слегка плывет, и слова звучат чуть невнятно. – Не настоящих, конечно, а таких, картинных. Из «Графа Монте-Кристо». И знаешь что? Панночка тоже так думал, я видела… У него прямо картинки в глазах мелькали.
– Ну да, ну да, – фыркаю я, – романтические оборванцы, кто устоит. – Я тихонько бормочу, похлопывая рукой по колену: – Вы похожи на разбойников, сказала она, падая навзничь и заведя глаза, – оказывается, у меня тоже немного заплетается язык, да и ритм выходит не таким уж четким. – Сними сапоги – мы будем танцевать рок-н-ролл на мокрой траве…
Я замолкаю: не помню, что там дальше. Что-то про бухло с привкусом групповухи. Не дождавшись продолжения, Ася решительно запихивает куклу в карман и хулигански ухмыляется.
– Лучше так, – говорит она и вдруг выдает, глядя прямо перед собой: – Hit the road Jack…
– Да ладно! – ошеломленно ору я, но Ася только трясет головой.
– And don’t you come back no more no more no more no more…
У нее неожиданно низкий, хрипловатый голос.
– And don’t you come back no more…
Она бросает на меня лукавый взгляд, и я точно знаю, чего она от меня хочет. Я тоже хочу, но ведь не получится… Я зажмуриваюсь и набираю полную грудь воздуха.
– What you say?! – верещу я дурниной, срывая горло, и Ася запрокидывает голову и хохочет довольным басом.
– Hit the road Jack…
Черт, черт, не помню, как дальше, одни обрывки, я же все испорчу… Мы уже на ногах и, притопывая и размахивая руками, прищелкивая пальцами, приседая и покручивая бедрами, идем вокруг лиственницы-коновязи. Голова куклы торчит из кармана Асиной куртки, и в мертвых обгорелых глазах плещется безумное веселье.
– Woah woman oh women don’t treat me so mean… – ору я, – па пара пам пара пам парарарам…
Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас. А мы танцуем, и это – важно, ничего на свете нет важнее сейчас, а потом я запутываюсь в ногах и валюсь в мокрую траву – черт, это веревка, на которой стоит Караш, я лечу, лечу кубарем под уклон и, наконец затормозив, встаю на четвереньки.
– Ты как? – тревожно спрашивает Ася, и я неуверенно поднимаюсь. Оттираю руки от земли, пропуская сквозь пальцы мокрые листья травы.
– Надо кофе, – объявляю я.
– Кофе! – с восторгом соглашается Ася. – А как ты думаешь, спирт еще остался?
…Она глотает из горла, шумно запивает кофе.
– А знаешь, что я еще люблю? – говорит она и негромко начинает: – Мне придется отползать…
– Кто ж не любит, – говорю я тихонько. Я не могу ей помочь – не помню, не помню этих слов, помню только ощущение от них. Пытаюсь подхватить: – Мне придется обойтись без синих сумрачных птиц, без разношерстных ресниц… – голос пресекается, и меня скручивает и разрывает на части. От нее меня всегда разрывает на части. – Мне все кричат – берегись… – шепчу я.
…В горле саднит. Я жадно докуриваю до фильтра, отправляю бычок в костер и оглядываюсь в поисках воды. Ася уткнулась лицом в колени; ее спина содрогается, и я пугаюсь.
– Эй! – я трясу ее за плечо. Ася мотает головой и начинает рыдать в голос. – Ну ты чего?
– Музыка, – гнусаво говорит Ася своим коленкам, – я никогда больше не услышу настоящую музыку… и книжка потерялась…
– Да ладно, послезавтра уже вылезем, – бессмысленно повторяю я в десятый раз, как ученая ворона.
– И пицца, так хочется пиццы… – всхлипывает она. – Ты что, правда не понимаешь? Отсюда не вылезают, – она снова вздрагивает от рыданий. Привычно запускает скрюченные пальцы в рукав, дерет ногтями.
– Да с чего бы? Все книги – о тех, кто вылез, – возмущаюсь я.
– Например? – икнув, она поднимает на меня зареванные глаза. Бревно подо мной раскачивается, плавно и мощно; сосредоточиться трудно.
– Озирис, – говорю я. – Фродо с Сэмом. Иисус Христос. Фредди Крюгер…
– Да? – тонким голосом спрашивает Ася и хлюпает носом. – Слушай, а точно… – Ее глаза вдруг испуганно распахиваются. – А нам есть куда? – и я машу на нее рукой, и киваю, и совершаю сложные движения плечами: ну конечно, есть куда, ну конечно.
Последнее, что я помню: на бутылке пляшет отблеск огня. Мы сидим, подперев щеки, и тихонько, со всхлипом тянем: «Вышли хлаи, вышли хлаи, вышли хлаи, лой быканах…»
И Ася совсем, вообще не чешется.
Я просыпаюсь с ощущением легкого ужаса, смешанного с тошнотой и мелкой, похожей на жужжание дрожью во всем теле. Смогла накануне добраться до своей палатки – уже хорошая новость. Я провожу руками по телу, языком по зубам. Еще лучше: ухитрилась переодеться в термобелье и даже почистить зубы. От чесночно-перегарного выхлопа не спасло, но могло быть намного хуже.
Преодолев небольшое головокружение, я высовываюсь в тамбур. Бутылка с водой со стороны головы. Кучка влажных салфеток и серых от пыли и сажи ватных дисков в ногах, рядом с сапогами: перед тем как отключиться, я сумела стереть с себя накопившуюся за день грязь. В приступе умиленной благодарности к вчерашней себе я присасываюсь к бутылке. Молодец. Может, и уползла вчера на четвереньках, но автопилот позаботился, чтобы пробуждение было не слишком мерзким.
Снаружи уже потрескивает костер, и запах дыма мешается с чем-то сладковатым, знакомым, уютным. Этот милый запах мне не мил. Он кажется муторным и неуместным. Я допиваю воду и, мечтая о кофе, принимаюсь одеваться – в крошечной одноместке дело долгое, а когда трясет, еще и сложное.
Что там Ася химичит, недовольно думаю я, натягивая сапоги и принюхиваясь. Тент загораживает пространство вокруг костра, и мне не видно, что там происходит, но пока есть дела поважнее. Интересно, сколько мы выпили кофе; сколько я выдула воды перед тем, как завалиться? Я ускоряю шаг в поисках ближайшего места, которое не просматривается ни от костра, ни с тропы.
Возвращаюсь уже не спеша. Долго умываюсь, присев над ручьем, пью и снова набираю полные ладони, окунаю в них лицо. Когда я встаю, лоб ломит, щеки горят, как от мороза, зато похмельная муть почти прошла – осталась лишь почти неощутимая дрожь где-то глубоко внутри. Короткий взгляд на поляну – с конями все в порядке, каждый пасется на своей стороне. На поваленном стволе, обросшем мхом и черникой, полосатым столбиком замер бурундук: моргнула – и нет его. Присев на валун у заводи, я беспокойно заглядываю в пачку сигарет, пересчитываю – а, нет, ничего страшного, осталось десять. Полпачки; наверное, хватит. Знать бы еще на что.
Нежное небо отдает фиалками – рань, наверное, еще несусветная; низкое солнце мягко подсвечивает ленты тумана. Пролившийся ночью дождь забирается обратно на небо, чтобы снова сорваться и снова ползти наверх… Обычное дело: ранним утром погода почти всегда хорошая; через пару-тройку часов снова затянет. Надо быстро залить в себя кофе, что-нибудь сжевать и гнать дальше. У Аси хватило сил развести костер – значит, и на коня сможет залезть.
Под сигарету перебираю в памяти обрывки вчерашнего вечера. Покашливаю, проверяя горло: да, немного першит, еще бы! Распугали, наверное, все зверье в округе, да ничего страшного. Неужели мы просто выйдем из этих мест – и все? И все, твердо говорю я себе. У этой окончательной рациональности – тончайший привкус разочарования и тайной, постыдной тоски. Я стряхиваю ее брезгливо, как случайную липкую каплю
(кровь вот что это не смола не паутина кровь)
Я нас отсюда вытащу, твержу я как заведенная. Я еще сделаю из этого смешную байку с хорошим концом, которую можно рассказать вечером у костра, и в ней обязательно будут пьяные танцы вокруг одинокой лиственницы. Меня охватывает эйфория. Куда идти, я знаю. А как… ну залезем в дебри – так вернемся и обойдем, большое дело. Ну выйдет крюк. Потратим лишний час, да хоть бы и день – ну и что? Зачем я морочу себе голову? Все просто. В этот момент я верю, что все очень просто, и только уютный привкус, что настырно лезет в горько-сладкий запах дыма, слегка царапает воспаленное горло
(такой неистребимый навязчивый тревожный притягательный
так хочется попробовать зачем отказываться зачем глупое упрямство)
…Я уже почти подхожу к костру, когда слышу короткий вопль. Так взвизгивают кобылы перед тем, как пнуть нежеланного жеребца. Этот вскрик, сухой и безжизненный, сливается с похмельной вибрацией, с навязчивым запахом от костра, и я разом, без раздумий и сомнений, понимаю, что́ происходит. Помогать закапывать не буду, думаю я, срываясь на бег, пусть сама возится, если захочет, какой смысл – все равно он вылезет.
Я вижу ровно то, что вообразила, услышав яростный вскрик Аси. Дикий вчерашний звонок не приснился мне и не почудился. Панночка жив – в том смысле, что не лежит с раскроенным черепом в Аккае. Я ищу на его лице следы удара – но вижу лишь тень вмятины на левой стороне лба, как будто лицо Панночки сделано из опаленной, деформированной жаром резины. Из-за этого он кажется немножко ненастоящим – как будто натянул очень хорошую, но все-таки маску. Я ищу в себе страх или хотя бы удивление – и не нахожу; хозяйничающий у костра Панночка не страннее Караша с Суйлой, просто намного неприятнее. Ася – всклокоченные волосы дыбом – сжимает кулаки. Болезненно блестящие глаза, скрюченные когти, бешеный оскал – она больше похожа на гарпию, чем на человека. Бедный Панночка, думаю я, а потом смотрю на костер.
На огне булькает без крышки чайник – слишком густо, раздражающе неторопливо. Глядя, как чавкают пузыри на мутной поверхности, я наконец понимаю, что за запах не дает мне покоя. Панночка варит какао. Варит прямо в чайнике. Меня окатывает жаркой волной; я прикрываю глаза, чтобы не видеть его самодовольной рожи. Челюсти сводит судорогой.
– А вот и какао для девочек, – радостно говорит Панночка, и мне хочется ему врезать.
– Вот уж спасибо так спасибо, – говорит Ася придушенным голосом. – Вот уж удружил. Вот уж…
Натянув рукав на пальцы, она хватает чайник и на негнущихся ногах вышагивает прочь. Она успевает промаршировать с десяток шагов – потом гнев пересиливает аккуратность, и она в бешенстве выплескивает какао, обдав розовато-коричневой струей куст жимолости. От куста валит пар.
– Врываются на пиры, хватают пищу или испражняются в нее… – задумчиво бормочу я и тут же думаю: а я точно уже протрезвела?
– Довольна? – выкрикивает Ася через плечо, и я не сразу понимаю, что это мне. – Поиграла с телефоном, фоточки посмотрела?
Я теряю дар речи, а Ася уже бежит дальше, к ручью, лишь на секунду притормозив, чтобы содрать основательную бороду лишайника с ветки.
– Очень хочется кофе, а чайник у нас один, – дружелюбно объясняю я онемевшему Панночке.
– Вы не в том положении, чтобы разбрасываться продуктами, – хмуро отвечает он.
Краем сознания отмечаю это «вы»: то ли он все про себя знает, то ли до сих пор не понимает ничего. Слегка развожу руками: я бы тоже предпочла, чтобы Ася выпила какао. Наверное, сейчас это единственный способ впихнуть в нее какие-нибудь калории.
Панночка с недоумением прислушивается к ритмичному металлическому шорканью, что доносится со стороны ручья: Ася отдраивает чайник.
– Оно пригорает, – говорю я. – Какао. Присыхает по краям, не так просто потом отмыть – только замачивать.
– Правда? – удивляется Панночка. – Я не знал.
Вообще-то не очень красиво с Асиной стороны – сбежать и бросить меня вести светскую беседу с мертвецом. Ее, между прочим, мертвецом. Чтобы потянуть время, я подсовываю в огонь пару веток; собравшись с духом, поднимаю глаза на Панночку и тут же быстро отвожу взгляд. Однажды заметив темную вмятину на его лбу, я не могу перестать смотреть на нее, а это неприятно. Даже стыдно. Поглядывая исподтишка, я пытаюсь разобрать, есть ли на Панночке следы земли с Санькиной лопаты. Джинсы обляпаны грязью по колено – он что, шел пешком? А в остальном – просто уже несвежая, подернутая пылью и сажей одежда. Может, и не было на нем земли. А может, отряхнулся. Сидит теперь, посматривает мне за спину – между деревьями видно, как возится у ручья Ася.
– Как там Саня поживает? – принужденно спрашиваю я.
– Александр поступил со мной довольно странно, – чопорно отвечает Панночка, и я не решаюсь расспрашивать, как именно. Я неопределенно, но сочувственно мычу, размышляя, как бы половчее спросить, как он вообще здесь оказался – без Саньки и, кажется, без коня. Но тут Панночка заговаривает сам. – Я даже не знал, куда идти, как ее искать, – обиженно говорит он. – Хорошо вот, до вас дозвонился…
Я опять мычу: просто не понимаю, как реагировать на это будничное «дозвонился» и что я вообще могу сказать дважды мертвецу. От неловкости я смотрю в костер. Огонь. Мобильник, со звоном летящий в огонь. Ася с визгом швыряет мобильник в огонь…
– Зачем вы за ней гоняетесь? – спрашиваю я. Глупый, наверное, вопрос, но брови Панночки вдруг поднимаются в печальном удивлении, а глаза теряют фокус, как будто зрение мешает искать ответ на сложную задачку. Он что, не знает?!
– Наверное, мне надо, чтобы она меня спасла, – наконец медленно говорит Панночка, и я слышу крошечный вопросительный знак.
– Довольно неудачный выбор спасателя, – фыркаю я. – Она же вас… ну… – Кажется, я краснею.
– Ну, это она просто сердится, – добродушно отмахивается Панночка. Я громко хмыкаю, и Панночка сникает. Металлического скрежета у ручья больше не слышно (то ли Ася отдраила чайник, то ли отчаялась), и Панночка бросает тревожный взгляд мне за спину. – Я не могу без нее, – дрожащим голосом выговаривает он, и я понимаю, что это не преувеличение и не метафора: он правда не может, в самом буквальном смысле. – Я должен искать ее, – говорит Панночка, и его заросший белобрысой щетиной подбородок начинает трястись. – Иначе умру, наверное.
Все это – перебор для одного похмельного утра. Я ощупываю шершавую поверхность корня под собой, втягиваю запах дыма, хвои и подступающего дождя. Рассматриваю бледные капли цветов на ближайшем кусте жимолости. Слабый ветер шевелит мои волосы. Потрескивают сучья в костре. Где-то в соседнем кедраче выступает кукушка. Панночка сопит носом, глаза у него красные и мокрые, и от него шибает гелем для душа, конским потом и мокрой землей.
– Вы извините, но вы и так мертвый, – сердито говорю я. Панночка отшатывается, и из его глаз течет. Он не плачет. Слезы сами текут из глаз, и он машинально размазывает их по щетине, как будто смахивает воду.
– Я должен ее искать, – бубнит он, – должен, чтобы…
Ася выныривает к костру с полным чайником в руке. Ладони у нее красные от холода и все в разводах жирной сажи, волосы на висках мокрые, с бровей капает, и мазок сажи на щеке похож на горелое пятно на резиновом лице куклы.
Кофе все делает лучше. С кофе и сигаретой (осталось девять) я становлюсь добрее – а вот Ася, похоже, нет.
– А зефирки? – нагло спрашивает она. Панночка стискивает зубы и прикрывает глаза; крылья его носа нервно подрагивают.
– Кажется, ты отказалась… – холодно говорит он.
– От какао. А зефирки мне нравятся. А какао я ненавижу. Так какого черта ты впихиваешь мне комплект? Почему нельзя взять только то, что нравится? – ее голос забирается все выше и становится все пронзительнее. Бедный Панночка, снова думаю я; у Аси в этом сезоне сложности с комплектами, и он попал под раздачу. Из кармана Асиной куртки ехидно ухмыляется обгорелая кукла.
– Я тебе кто, по-твоему, что ты на меня орешь все время?! – взрывается Панночка.
– Ты – навязчивый мертвец, – глухо отвечает Ася. – Как ты вообще сюда притащился? Если знаешь дорогу – поговорим, а если так, наугад потусить пришел, то проваливай!
Сжав челюсти и не отводя холодных глаз, Панночка вытаскивает из внутреннего кармана ватника пакетик зефирок и с оттяжкой бросает их Асе на колени. Она тут же ловко извлекает из него целую горсть. Протягивает открытый пакет мне. Бред какой-то, думаю я. Зефирка нежно, пудрово касается моего неба и тут же прилипает к зубам. Полный бред, думаю я, поспешно запивая ее кофе и отколупывая остатки языком.
– Так чего приперся? – мерзким голосом спрашивает Ася. Ее рот набит зефирками, и выходит невнятно.
Панночка нервно косится на меня.
– Может, не будем сейчас, – он делает большие глаза, чуть поводит головой в мою сторону, и мне становится неловко и в то же время смешно.
Губы Аси растягивает медленная нехорошая улыбка. Она неторопливо вытаскивает из кармана куклу и прилаживает ее на колене, не сводя глаз с Панночки. Я залпом допиваю кофе и вскакиваю.
– Пойду палатку собирать.
У меня за спиной что-то тихо и напористо говорит Ася, и Панночка в отчаянии восклицает:
– Ты можешь вести себя как нормальный человек?
Сбегая, я слышу, как медленно сопит Ася, а потом снова заговаривает – по-прежнему негромко и почти спокойно. У костра собирается черная-пречерная туча, которая сейчас рванет так, что вчерашняя гроза покажется легким дождиком. Я с разбега падаю на колени перед палаткой и торопливо просовываю голову в ее душноватое, полное шорохов нутро.
Скандалящие голоса лезут в оранжевые нейлоновые сумерки. Я запихиваю спальник в гермомешок, но это недостаточно шумно, и мне хочется упасть на коврик и натянуть спальник на голову. Я снова лежу и притворяюсь спящей, а за стеной, которая сделана больше из согласия считать ее стеной, чем из реального вещества, Санька ругается с туристками, Аркадьевна ругается с Ильей, родители ругаются друг с другом. Как же они все достали. Как я хочу, чтобы стало все равно. Вот было бы здорово: они друг друга мочат, а мне пофиг. И ведь почти получилось, мне было пофиг, когда Ася замочила Панночку, это дно, но я хочу упасть, как же хочется есть, а к костру не подойти, было бы пофиг – могла бы сходить взять мяса пусть хоть выцарапывают друг другу глаза пальцами когтями скрюченными лапками
Я с рычанием скатываю коврик. Коврик тоже шуршит, пальцы скользят по нему омерзительно сухо, как присыпанные зефирной пудрой, и от этого ощущения почти тошнит. Желудок скручивает судорогой. Надо было поесть – и поела бы, если бы Ася не закатила скандал, нашла время для капризов, думает только о себе, и почему я вообразила, что она мне нравится, просто так выпало, известное дело, кому помогаешь, тот и нравится, а посмотришь на трезвую голову – безалаберная эгоцентричная дура, к тому же убийца, сама виновата, никто, кроме нее, не виноват, нормально с людьми разговаривать надо, а не посылать их ни за что, то им зефирок подавай то буквы в телефоне неправильные а ты потом вытаскивай вот не буду не должна вообще
вытаскивай
(но я не хочу не хочу этих забот хочу лететь хочу темноты хочу
освобождения)
…Тяжелые, торопливые шаги – кто-то почти бежит мимо палатки и вдруг останавливается.
– Ей-богу, было лучше, когда ты молчала! – ревет Панночка над моей головой и несется куда-то дальше.
Тугая защелка гермомешка прищемляет кожу на подушечке пальца, как больно, искры из глаз, как от взорванного телефона.
– А где Панночка?
Ася пожимает плечами и затягивает собранный арчимак. У меня холодеют руки. Несколько мгновений я всерьез готова сорваться и бежать на поиски трупа: верю, что убийство вошло у нее в привычку. Ася ловит мой всполошенный взгляд. По ее челюстям прокатываются желваки, на щеках вспыхивают красные пятна.
– Мы поссорились, – сухо говорит она. – Он ушел.
– Куда? – глупо спрашиваю я. Ася снова пожимает плечами. – То есть он гонялся за тобой по всей тайге, дважды воскрес, а теперь вы поссорились и он просто ушел? – я исхожу ядом.
– Да. – Ася на мгновение задумывается. – Он, в общем-то, не обязан быть рациональным, – она нервно усмехается, и я раздраженно закатываю глаза: объяснение глупейшее. – Он плакал, – добавляет Ася. Она отводит глаза, и видно: не то чтобы она врет, но в детали вдаваться не хочет.
– Что ты ему наговорила?
– Давай тент соберем, – отвечает Ася и принимается отвязывать одну из растяжек.
Я отвязываю и сматываю веревочки, а сама все прислушиваюсь и посматриваю: не вернется ли? Но Панночка исчез, как и не было. Никаких звуков, кроме возни кедровок в кроне и шороха Асиных ногтей, дерущих то шею, то бедро, то поясницу. Потом становится не до звуков – все внимание уходит на то, чтобы отвязать центральную веревку с обратной стороны кедра и при этом не соскользнуть с корня. Я не хочу наступать здесь на землю – помню, что́ прячется под хвоей. Даже смотреть не хочу – тех серых пушинок, которые успели мелькнуть на краю поля зрения, хватит с лихвой. Лучше смотреть на кору – на ее рыжую и розовую чешую, чешую цвета кофе и цвета корицы, паприки и куркумы, потеки свежей смолы, яркой и ясной, как птичий глаз… Ах, черт, влезла рукавом.
– Тяни! – ору я и потихоньку вытравливаю веревку.
Надо все-таки распаковать арчимак и сунуть в карман кусок мяса, и Асю заставить – ей, пожалуй, понадобится парочка. А то не дойдем – уж не знаю куда.
…Ася сидит на бревне, в одной руке у нее кукла, в другой – сигарета, а чешется она запястьем. Без тента у костра непривычно светло, и теперь я вижу темные круги вокруг ее глаз, багровые полосы на шее, где она прошлась ногтями, морщинки в уголках губ, печально ползущие вниз.
– Голова так и болит, между прочим, – жалуется Ася. – А ты как? – Я качаю головой, и она слабо улыбается: – Ну да, ты и вчера почти нормальной выглядела… ну, на моем фоне. Кстати, спасибо, что затащила меня в палатку, а то, наверное, было бы еще хуже.
– О чем ты? – удивляюсь я и тут же смутно припоминаю: тяжесть тела, повисшего на плече, густой запах спирта, ноющий, возражающий, невнятный голос.
– Я вроде решила, что завалиться спать у костра очень романтично, – неловко ухмыляется Ася. – На самом деле, конечно, просто уже все равно было где, только бы лечь, вот и придумала причину. Но ты до меня докопалась, не давала покоя, пока я не согласилась. Еще и воды на утро принесла, да?
– Не помню, – честно отвечаю я.
– А еще все время грозила пальцем и бормотала: и чтобы никаких саспыг, никаких саспыг. С напором таким – видно, хотела, чтобы я прониклась. Что это такое – саспыга?
– Животное такое, – неохотно выдавливаю я. Меня снова начинает мучить сушняк, да такой, что язык приклеивается к небу.
– Опасное? – спрашивает Ася, и я пожимаю плечами. – Это те зверюги, которые полуяки?
– Те – сарлыки, – говорю я. Думаю: да отстань уже, пожалуйста, отстань.
– А при чем тут…
– Слушай, я понятия не имею, что имела в виду, – перебиваю я. – Я этого даже не помню.
И не вру, ни капельки не вру.
– …Ладно, пойдем пока за конями сходим, – предлагаю я, и Ася приподнимает бровь:
– Пока?
– Ну, может, он притащится еще, – вздыхаю я. Ася еще выше поднимает брови. – Панночка, забыла? – Вот же ледяная сволочь. Похоже, и правда забыла. – Если, пока седлаемся, не появится, проедусь по тропе быстренько, найду, наверное… – Он, конечно, тоже хорош, но равнодушие Аси выводит из себя намного больше.
– Зачем? – удивляется она, и я устало прикрываю глаза. Дышать. Не срываться.
– Зачем не бросать городского мужика одного в тайге? – переспрашиваю я.
– Ты так и не поняла, – улыбается Ася и поудобнее усаживает куклу на колено. – Это ведь не мужик. В смысле, не человек. Буквально. Он, э-э-э, сущность. Квинтэссенция отвергнутого любовника, наверное. Поэтому и нудный такой.
– Ну знаешь! – Я застываю с открытым ртом. Перед глазами всплывает тело Панночки, похожее на кучу тряпок. Голова в луже крови посреди тропы. Испачканный черным и блестящим камень. Я не понимаю, как с этим спорить, и это злит настолько, что я невольно сжимаю кулаки. – Да если и квинтэссенция, – говорю я. – Все равно – разумное существо. Ты его любила, наверное…
– Любила, – кивает Ася. – Только не его. Я даже не хочу, чтобы его имя досталось… вот этому. – Она вдруг быстро вытирает кулаком глаза, и ее нос краснеет. – Он не стал бы за мной так гоняться, не побежал бы искать еще до того, как я вообще должна была вернуться.
Как будто с секундомером стоял, вспоминаю я и тут же отбрасываю эту мысль: она доказывает, что Ася права, а я не хочу, чтобы она была права. Потому что тогда мы должны бросить в тайге человека… ну или нечто очень похожее на человека. Мне это не нравится. Это напоминает о чем-то, о чем я помнить не хочу
(разбитая голова в луже крови
мордочка бурундука испачкана багровым мои руки испачканы багровым
тяжелый тошнотворный запах черно-багрового хочу перестать его чуять не хочу переставать его чуять хочу чтобы он был со мной во мне всегда этот запах
этот вкус
не смотри в лицо
голову куда мы дели голову)
– …и звонки, – говорит Ася, – он вечно забывал перезвонить, не от пренебрежения, а просто увлекался чем-нибудь интересным, и зефирки – ты думаешь, я такая стерва капризная, прицепилась к нему с зефирками, а я проверяла, он бы – тот, с кем я была и кого – да – любила, – он бы поржал, он бы дразнил меня этими зефирками, а не… А этот – просто мертвяк, поняла?
– И поэтому надо доводить его до слез?
– Да, это я зря, надо было еще раз камнем…
Она не смотрит на меня, и я понимаю: если Панночка не объявится еще пять минут, мне придется идти искать его тело.
Ася подводит Суйлу к высокому пню, осторожно заползает в седло и, закинув ногу на гриву, принимается тянуть подпруги. Пыхтит, краснеет, путается в невидимых сверху ремнях и пряжках. Надо бы помочь, потянуть ремень в три, а не в две руки и направить штырек в отверстие. Но я слишком зла. Сама справится. Справлялась же как-то до сих пор.
(…бледное, еще припухшее от непривычно низкого давления сосредоточенное лицо. «Скажите, пожалуйста, а как подтянуть подпруги, если сил не хватает?» – «Ну как… – ухмыляюсь я. – Берешь конюха…» – «Я имею в виду – самой», – без улыбки уточняет Ася. Я показываю как и через две минуты забываю. Многим нравится автономность. Я не обратила внимания…)
Ася сползает с коня, берется за арчимаки, и я снова нервно оглядываю поляны по обе стороны от стоянки. Да где он шатается? Неужели… Видимо, Ася замечает мои метания.
– Да прогнала я его, прогнала, – сварливо говорит она. – Не высматривай, не придет. – Она вдруг хихикает: – Я пригрозила, что, если он не отстанет, я придумаю, как его развоплотить.
– Развоплотить?!
– Так и сказала, представляешь! – радуется Ася. – Это все она. – Она заставляет торчащую из кармана куклу весело помахать обгорелой культей. – Без нее я бы и слова такого не вспомнила.
Я ей верю. Я представляю Панночку, который плетется прочь, как бродячая собака, которой пригрозили палкой. Это отвратительно. Это было бы гадко везде, но здесь… Я верю Асе, что он не человек, но мне вдруг становится важно – невыносимо, до слез важно – не забывать, что он еще и разумное существо – или хотя бы когда-то был им.
– Ты хоть сознаешь, что ведешь себя как последняя сволочь? – спрашиваю я, и Ася с досадой дергает плечом. – Это жестоко, ты понимаешь? Он к тебе… – Я теряюсь, потом спохватываюсь: – Наверное, про него нельзя говорить, что он тебя любит, но ты дорога ему, он старается для тебя, а ты в ответ… ты не обязана благодарить, нет, конечно, но мы в горах, блин, а ты отправила человека с голой жопой, считай, на смерть… – Ася с застывшей улыбкой тянет из кармана куклу. Ярость застилает мне глаза. – И ты достала уже с этой херней помоечной!
Заткнись, думаю я, заткнись, не говори, не надо, заткнись, твержу я мысленно – и понимаю, что это я не Асе, это я – себе, но не могу остановиться, не могу…
– Ты же хотела завязать со словами? – негромко говорю я. У меня болит голова. У меня болит горло, и я больше не могу орать. Я вообще не могу разговаривать. – Ты же молчать сюда сбежала, разве нет? – хрипло спрашиваю я. Горло ломит, и от этой боли дергается и кривится лицо. – Так какого…
Ася выставляет ладони – как будто хочет загородиться от меня.
– Ты права, – говорит она тонким голосом. – Только реветь-то зачем? Я заткнусь, я уже молчу, видишь? – Она вытягивает руку с зажатой в ней куклой над догорающим костром. – Ты только не плачь, ладно? – шепотом просит она.
Все станет намного проще, если чертова кукла сгорит. Что – проще? Да все, говорю я себе, чего ты привязалась. Думаю: но ведь Панночка и правда не человек. Думаю: да какая разница, пусть наконец спалит этот мусор, чтобы не мешал.
Ася уже разжимает пальцы, когда я хватаю ее за руку.
– Давай-ка без драмы, – ворчливо говорю я. Голос у меня гнусавый. Вот еще не хватало сейчас простыть…
Ася, не спуская с меня глаз, пожимает плечами и неловко запихивает куклу в карман.
– Ты все еще согласна вывести меня отсюда? – тусклым голосом спрашивает она, и кровь бросается мне в лицо.
– Что за идиотский вопрос, – цежу я. Я стараюсь быть спокойной. Нейтральной. К черту эмоции, я просто временный проводник, а кто достался в подопечные – меня не волнует и не должно волновать. Я очень спокойна. – Да как тебе вообще взбрело такое спрашивать! – ору я. – Я не такая, как ты, ясно? Я живых людей за сущности не держу, поняла?!
– Тогда, может, поедем уже? – жалобно просит Ася, и я наконец затыкаюсь.
Караш снова встает как вкопанный, и на этот раз я не пытаюсь его подогнать. Бока Караша ходят ходуном, так что меня качает в седле. Я утешающе треплю его по шее – ладонь становится мокрой, будто я окунула ее в теплую соленую воду. Я оглядываюсь. Ремни подфеи, протянутые к хвосту, взбили две полосы пены. В круп Карашу уперся лбом Суйла; его тоже шатает, и Ася, нагнувшись в седле, тревожно ощупывает его грудь. Показывает растопыренную ладонь, покрытую желтоватыми пенными хлопьями.
– Постоим, пусть отдышатся, – перекрикиваю я вой ветра, и Ася испуганно кивает.
Мне не нравится ее лицо: бледное, влажное от пота, с пересохшими, воспаленными губами. Наверное, я выгляжу так же, и это мне тоже не нравится. На половине подъема я заставила Асю сгрызть кусок мяса и квадратик шоколада и перекусила сама. Наверное, только поэтому нас до сих пор не выдуло из седел.
Ася кажется совсем маленькой. За ней стоит огромное пространство – ущелье и более высокая Аккаинская долина за ним. Видно озеро, перевал, ведущий к Замкам, и два горба округлых вершин над Уулом. Все свое, домашнее, исхоженное и такое отсюда недостижимое… На всякий случай внимательно осматриваю дальнюю сторону ущелья: вдруг ниже по течению есть подъем? Но вся стена – безумное, застывшее в вечном падении каменное крошево. Да и брод, похоже, только один: судя по тому, как резко обрываются поляны, река зажата между осыпями с дальней стороны и скалами – с ближней. Пустая надежда. Отсюда мои места выглядят искаженными и ускользающе странными. Печальными. Подернутыми прозрачной, но непроницаемой дымкой. Чтобы возвратиться в них, придется повернуться к дому спиной и пойти прочь. Я бросаю последний взгляд на Аккаю и снова сосредотачиваюсь на Асе и конях.
Здесь слишком высоко, думаю я. Мы поднимаемся очень давно; в какой-то момент я даже думала, что мы огибаем гору дугой вместо того, чтобы сразу вылезти на плато, но это не так. Просто такой длинный подъем. Просто мы слишком, невозможно высоко.
Ветер пахнет снегом. Ледяной ветер выбивает слезы и режет в носу, но, как ни старайся вдохнуть его, в легкие попадает лишь пустота. Маленькое, белое, злое солнце висит прямо над головой, в густо-фиолетовом, слишком темном для полудня небе. Солнце не греет, но обжигает. Я замораживаюсь и сгораю одновременно.
Высота здесь должна быть плюс-минус две тысячи. Ну две с половиной, выше в этих горах только пара вершин. На такой высоте можно запыхаться на быстром шагу, не больше. Я не понимаю, куда мы залезли. Слишком высоко. Я уже не уверена, что выбрала правильный путь. Тропы нет – на таких плато, покрытых коротким плотным дерном, не остается троп. Палевый, уже выгоревший на солнце фон. Редкие щебеночные проплешины цвета ржавчины. И – пурпурные, ультрамариновые, бледно-желтые пятна мытников и мышиного горошка, змееголовника и чины. Копыта давят цветы, но вмятины, оставленные в траве, расправляются на глазах. Плато, плавно приподнимаясь, уходит к горизонту. Небольшие бесплодные вершины по бокам, укрытые снежниками, закрывают обзор.
Меня подмывает включить телефон и посмотреть на карту. Сориентироваться, да и высоту посмотреть любопытно. Но я боюсь, что, как только экран загорится, раздастся звонок и грустный Панночка спросит, почему мы бросили его одного. Почему мы убили его. Почему Александр поступил так странно и закопал его…
Задыхаясь и моргая от черных мушек, мелькающих в глазах, я впервые думаю: а что, если я ошиблась и нам сюда не то что не надо – а просто нельзя? С каких щей я вообразила, что надо пройти эти места, а не бежать из них – да хотя бы пешком, бросив коней, – пока нас, ну… не застукали?
Я же знала, что эти горы не для людей. Знала, но забыла, захваченная погоней…
Караш замедляет дыхание, наклоняет морду и принимается аккуратно, почти робко пощипывать траву. Суйла, шумно раздувая ноздри, обнюхивает метелки мытника. Очухались, газонокосилки, одной проблемой меньше. Еще бы Ася перестала выглядеть так, будто вот-вот наблюет под копыта. Я сама еле держусь – и отворачиваюсь, чтобы не увидеть лишнего. Рассматриваю плато, прикидывая направление, – вперед и немного левее, огибая вытянутую горку…
Потом я вижу то, что выдвигается из-за лысой вершинки, и начинаю отвязывать химзащиту.
– Одевайся, – кричу я Асе через плечо. Ветер вырывает мои слова изо рта и пинками расшвыривает по склону. – Быстро натягивай все, что есть, и поехали.
– Пусть еще отдохнут, – просит Ася, и я качаю головой. Ору:
– Некогда!
Ветер оглушительно пахнет снегом.
Мы успеваем пересечь, наверное, половину плато; потом туча налетает мгновенно и разом, без лишних угроз. Вот она набухает впереди, как чудовищный взрыв цвета синяка, – и вот мы уже внутри. Это избиение. Флисовые перчатки тут же превращаются в мокрые ледяные тряпки; град такой крупный, что ткань не смягчает удары. Я корчусь в седле, пытаясь спрятать лицо. Втягиваю в рукава пальцы, сжимающие повод, – но тут же спохватываюсь, и вовремя. Караш подгибает голову, прыжком разворачивается на месте и нервно подбрасывает зад. Удар выбивает из меня утробный вскрик. Как же мешает химзащита, связывает руки, не дает толком балансировать, хорошо, что не натянула рукава, хоть какой-то контроль… Град избивает меня по спине и плечам, отвлекает, заставляет дергаться невпопад. Задрать башку придурку. Всем телом откинуться назад, повиснуть на поводе, не дать понести или снова ударить задом. Теперь – мягче, чтобы не психанул уже из-за меня. Еще мягче… Караш все еще вздрагивает всем телом от ударов градин, но больше не пытается убежать от них.
Кое-как угомонив коня, я вспоминаю про Асю – и вовремя: Суйла удирает, встряхивая головой и содрогаясь, и Ася уже кренится набок: крупная дерганая рысь стряхивает ее с коня. Я взмахиваю чомбуром – но Караш и так готов сорваться в галоп, бежать от этого твердого, болючего, ледяного… Догнать Суйлу. Перегородить дорогу. Ася, мертво вцепившаяся в переднюю луку, кое-как вползает обратно в седло и выпрямляется. Ее лицо похоже на тарелку овсянки, в которой плавают черносливины глаз. Разговаривать невозможно, и я показываю: повод коротко на себя. Суйла, смирившись с тем, что убежать не выйдет, прижимает уши, пытаясь уберечь их от града, и замирает.
Ветер налегает на спину ледяными ладонями, как великан на тугую дверь, и кажется, еще немного – и я со скрипом сдвинусь с места. Откроюсь под этим давлением, и холод проникнет в меня навсегда. Град лупит даже через резину и сугробами собирается в складках химзащиты. Грохочет так, что больно ушам, – капюшон усиливает звук, превращая удары ледышек в грохот водопадов, сорвавшихся камней, миллионов гудящих вразнобой бубнов. Но это не страшно. Теперь, когда кони стоят попами к ветру, это не страшно, просто очень неприятно. Теперь мы переждем заряд. Пронесет. Я не могу сказать об этом Асе – не докричусь, – и поэтому только неестественно широко улыбаюсь ей. Она выдавливает в ответ тень улыбки и застывает, отрешенно глядя перед собой и подшмыгивая носом.
Мы стоим так минут пять. Постепенно удары перестают быть болезненными, становятся больше похожи на толчки, прикосновение, шуршание. Ветер больше не пытается выпихнуть меня из седла – теперь это всего лишь равномерный холодный нажим, вполне терпимый. Кажется, даже немного светлеет; похоже, тучу почти пронесло. Если повезет – проскочим перевал до того, как придет следующая. Я машу Асе: поехали, – и разворачиваюсь.
И понимаю, что – не пронесло.
Мы по-прежнему в туче. Ее передний, набитый льдом край прошел через нас и сквозь нас и унесся к ущелью, но нутро распухло от снега. Я больше не вижу ни лысой вершинки, ни края плато, за которым вот-вот должна открыться неведомая долина. В мире не осталось ничего, кроме белого колючего месива, в котором едва видны уши Караша.
Приходится пинать, приходится замахиваться чомбуром, даже огреть пару раз Караша по заснеженной заднице, – и все время контролировать повод, чтобы конь не развернулся незаметно и не побрел назад, в тепло, к знакомым полянам. Что ж, хотя бы не холодно – от постоянных мелких стычек я даже слегка вспотела под курткой. Но я теряю силы. Дышать по-прежнему нечем – кажется, что ветер, попадая в легкие, выбивает из них остатки кислорода. Я слабею, а ни просвета в буране, ни признаков спуска не видно – и может не появиться еще долго. Я уже не чувствую толком ни рук, ни лица.
Как глупо, думаю я. Как глупо. Запугивая Асю два дня – вечность – назад, я забыла рассказать о таком варианте: незнакомый перевал. Ни намека на тропу. Буран.
Я снова думаю: может, сюда было нельзя. Может, пока не поздно, надо перестать бороться. Я прекращаю подгонять Караша, и он тут же разворачивается боком к ветру. Теперь, когда капюшон загораживает мокрое лицо от ветра, оно начинает гореть. Ася, поймав мой взгляд, делает вопросительные глаза.
– Смотрю, может, вернуться… По своим следам! – кричу я. Добавляю мысленно: пока их видно.
Глаза Аси становятся огромными, и она мотает головой – равномерно, как болванчик. «Нет-нет-нет-нет», – шевелятся ее губы. Я дергаю плечом и смотрю ей за спину, на полосу взрытого снега, оставленную конями. Буквально в метре за Суйлой у следов уже плавные, затертые края. Плохо дело.
Ася перестает мотать головой.
– Нельзя назад! – она корчит гримасы, будто мимикой хочет передать мысль, слишком сложную, чтобы ее выкрикивать. Упрямство, страх, отчаяние. Недобрый огонек фанатичного вдохновения. – Испытание! – орет она. – Чтобы выбраться!
– Да и хрен с ним! – надсаживаюсь я. Сейчас Асины проблемы со словами не кажутся мне важными. – Потом разберемся!
– Нельзя! Не пройду – съедят!
Черт знает, о чем это она. Я раздраженно взмахиваю рукой – жест не закончен, но очевиден: постучать по лбу. Лицо Аси захлопывается, теряя всякое выражение.
– Мне нельзя назад! – произносит Ася. Я читаю ее слова по губам, и я колеблюсь. Пытаюсь вспомнить карту и фотографии. Прикидываю, сколько пройдено. Не уверена – но, кажется, слишком много. Не уверена – но, кажется, вперед уже ближе, чем назад… Я вытираю лицо – суше оно не становится, я просто размазываю ледяные капли ровным слоем. Шмыгаю носом – течет, как из шланга, от холода с ветром у меня всегда течет из носа, как у хилого детсадовца… Знать бы точно, сколько мы прошли, – но я давно потеряла чувство времени, а солнца в этом белесом месиве не существует.
Но, кажется, мы и правда уже слишком далеко, и не важно, испытание это или нам просто крупно не повезло с погодой.
– Ладно, поехали, – говорю я вполголоса, но Ася понимает, и ее измученное лицо на миг освещается. Радость. Благодарность. Идиотка. Испытание ей…
…Теперь больше замерзает левая щека. Ветер меняет направление – или Караш отклоняется в сторону, чтобы не дуло прямо в морду? Надо посмотреть, изгибается ли цепочка следов или все-таки идет по прямой. Парализующий холод уже пробрался под одежду, и я едва заставляю себя оглянуться.
Не желая верить глазам, я отодвигаю капюшон, чтобы не закрывал обзор, озираюсь через другое плечо – и наконец увиденное доходит до сознания. Сердце кувырком летит в желудок, а потом скользким комом взлетает в горло и принимается вибрировать в нем, как обезумевшая от ужаса птица.
Аси нет.
На мгновение мелькает дикая мысль: снова сбежала, идиотка, невменько, – и тут же исчезает. Я знаю, что Ася не исчезала нарочно. Здесь и сейчас она ничего не может сделать нарочно. Она просто не заметила, что Суйла повернул. Может, отключилась от холода. Или думала, что конь послушно идет следом, и доверяла ему, даже потеряв меня из виду. Я уже видела такое, ловила таких отставших, но тогда были – знакомые места, группа, напарники… Я понимаю, что сейчас разрыдаюсь, и больно закусываю щеки изнутри.
Рысью пускаю Караша по следам. Ору – и ветер вбивает слова обратно вместе с пригоршней снежного крошева. От холода ломит зубы. От ужаса ломит в животе. Из глаз льет – это ветер, просто ветер; я размазываю по щекам мокрый снег и некстати вспоминаю Панночку, который смахивал слезы, как воду. Должен искать ее, иначе умру – так он, кажется, говорил? Следы заметает на глазах. Где-то здесь должна быть развилка или натоптанное место, где Суйла упрямо выдернул повод из онемевших от холода рук, развернулся и поплелся назад – все равно куда, лишь бы не против ветра. Я снова выкрикиваю ее имя. Кажется, ору от ужаса. И уже не разбираю, где следы, а где – облепленные снегом небольшие камни и вмятины. Сердце разбухает, колотится, разбивает меня изнутри. Ася, – уже еле слышно хриплю я. Бормочу: пожалуйста, пожалуйста, не дайте пропасть ей, мне надо ее найти. Я готова обещать что угодно; не знаю, что могу предложить тем, кто, может, смотрит сейчас на нас, а может, и нет, но я обещаю. Сделаю все что хотите, только дайте ее найти.
Впереди снег темнеет и проседает тонкой линией над руслом ручья. Я больше не вижу следов – а здесь они были бы заметны. Смотрю по сторонам – нет ли чего выше или ниже по течению – и замечаю атласно-блестящий, солнечно-желтый промельк в белизне. Вспышка цвета так притягательна, что я невольно подъезжаю поближе.
Над заснеженными камнями поднимаются горные маки. Ветер пригибает их, почти укладывая на снег, но они все еще живы. Невыносимо нежные, хрупкие, погибающие от холода, но все еще не сломленные. На долю секунды во мне бесстыдно и ярко вспыхивает радость.
Злясь на саму себя – нашла время, – я поспешно отвожу глаза. Ветер дергает одно из снежных полотнищ, и за ним на мгновение сгущается зеленовато-серая тень. Она как будто висит в белой пустоте – серого Суйлу за снегом не видно, но химзащита скользкая, и снег не успел облепить ее… Спасибо, истерически шепчу я, срывая Караша в галоп за ускользающим зеленым, спасибо, спасибо…
…Ася смотрит на меня с вялым удивлением, как человек, только что грубо разбуженный. Или сдавшийся и больше не желающий, чтобы его тормошили. «Ну уж хренушки», – бормочу я.
– Ты как?
Ася хлопает глазами, изумленно озирается. Путаясь в полах химзащиты и матерясь сквозь зубы, я сползаю на землю. Веревка. Добраться до Суйлы. Мокрый снег под ногами сразу превращается в ледяные пласты, и я оскальзываюсь на каждом шагу. Пропустить конец веревки через кольцо удил и обвязать вокруг шеи. Еще один узел – на моей задней луке. Остаток свернуть кольцами и прихватить торокой… Дежавю. Опять перевал, опять я беру Суйлу на буксир, и Ася молчит, сутулясь в седле, неподвижная и неуклюжая, как тряпичная кукла. Но на этот раз я не отбираю у нее повод. Не хочу, чтобы она совсем потеряла контроль.
Я разворачиваюсь в белом месиве. Чувствую мгновенный рывок, когда Суйла пытается упереться, но Ася уже очнулась и подгоняет его – до меня долетает ее сердитый окрик. Из упрямства я проезжаю пару десятков метров и только тогда признаю очевидное: направление потеряно.
Буран и не думает стихать. В белом месиве видимость – метра три, три метра заснеженной плоскости, лишенной примет и уклонов. Я не чувствую лица и не чувствую рук. Я хочу спать. Снег шуршит по капюшону. Снег убаюкивает, снег говорит: зачем спешить, зачем суетиться, больше никаких неприятностей, никаких забот, больше ничего не важно…
Как глупо, снова думаю я. Что бы я теперь сказала туристам: просто неприятно или все-таки уже страшно? Надо сказать что-нибудь Асе, ей же, наверное, жутковато, надо успокоить ее, проснись…
Но говорить не обязательно – она и так думает, что я знаю, что делаю. Об Асе можно не тревожиться. Она заснет раньше, чем поймет, и не успеет испугаться. Вот зачем надо было ее найти – чтобы никакого страха, никаких забот
(чтобы ничего уже не важно
проснись)
– Это саспыга, – громко говорю я.
Ветер швыряет в глаза особенно колючую горсть снега, и я зажмуриваюсь, погружаясь в красноватую темноту. Привкус крови во рту. Дрожь, накатывающая волнами, как вибрация телефона на беззвучке.
Телефон же!
Я почти смеюсь. Ждать, пока система загрузится, мучительно; снег сыпется на экран, превращается в капли, и я заслоняю его ладонью – не хватало еще, чтобы промок. Наконец дико звучит мелодия включения, от которой Караш вздрагивает всем телом, – только в последний момент я соображаю подхватить ослабленный повод, чтобы заранее тормознуть коня и не дать сорваться в галоп.
Запускаю карту. Снова изматывающее, сводящее с ума ожидание: пока загрузится, пока проловится. Туча не должна мешать спутникам, тем более без грозы. А если нет? Что, если положение не определится?
Но тут я замечаю, что волнуюсь не о том: индикатор заряда орет на меня красным. Я ерзаю в седле, и Караш, зараженный моей нервозностью, ускоряет шаг. Наконец появляется точка. Я двигаюсь, и точка движется вместе со мной. Здесь, конечно, нет ни меток, ни троп, сплошное белое пятно, но это белое пятно расписано узором горизонталей. В этом извилистом лабиринте надо найти место, в котором линии высот не налезают одна на другую, а держатся на расстоянии, – место, где плато полого переходит в долину, а не обрывается скалами и осыпями.
И я нахожу такое место – до него не больше километра на юго-восток. Мы идем почти верно, надо только взять немного левее. Я ставлю метку, чтобы не потерять направление. Даже успеваю подумать, что все обошлось и мы слезем с этого проклятого плато.
Потом телефон звонит.
Ася протестующе кричит у меня за спиной. Я знаю, что она права, но не могу сбросить звонок – он гипнотизирует меня. Я отвечаю, и Панночка принимается рыдать в трубку. Панночка визжит на меня, захлебываясь от возмущения и страха: где она, что ты с ней делаешь, как ты могла, спаси ее, я не могу без нее, если с ней что-нибудь… где она? А где ты сам? – вяло думаю я и тут же понимаю: не важно.
– Бросьте истерить, – цежу я и жму на отбой. Телефон звонит снова, но я сбрасываю: чары наконец разрушены. Сбрасываю и сбрасываю снова. Сожрет он своими звонками остатки заряда, тревожно думаю я и быстро взглядываю на метку у спуска, стараясь запомнить как можно больше, впечатать в мозг полупустой кусок карты…
Сбоку просовывается облепленный толстой коркой снега Суйла. Ася орет что-то, но за ревом ветра я не могу разобрать слов – только вижу, как она яростно артикулирует, выпучивая глаза и показывая что-то руками. Я пытаюсь понять – но отвлекаюсь на новый звонок.
– Ты убьешь нас своими звонками, дебил! – ору я в трубку. Из невероятного далека долетает нытье Панночки, а потом раздается мерзкое электронное кваканье, и экран неторопливо гаснет.
Я ошеломленно смотрю на черную, мертвую, усеянную каплями поверхность. Поднимаю глаза. Особенно злой порыв ветра сдирает с меня капюшон. Шапку продувает насквозь; я торопливо хватаюсь за край резины, но успеваю расслышать отчаянный вопль Аси.
– …блокируй его, дура! – выкрикивает она в десятый, наверное, раз и осекается, когда понимает, что́ произошло.
Я медленно оглядываюсь по сторонам, переваривая случившееся. По-прежнему ни просвета. Такой буран может быть долгим – туча цепляется за гору и трамбует плато часами, проливаясь в долину ледяным промозглым дождем. В такую погоду лучше вообще никуда не идти – в походе мы всегда стараемся держать в запасе лишний день, чтобы не подниматься наверх. Но мы уже наверху. Стиснув потрескавшиеся губы – больно, – я мысленно рисую карту. Караш стоит головой в нужном направлении. Если я смогу его удержать… Но в этой белой пустоте, без единого ориентира – я не смогу.
Ася странно поводит плечами, прижимает локти к бокам, почти извивается в седле. По ее лицу волнами пробегают жуткие гримасы. Это зуд, страшный, невыносимый, раздирающий кожу зуд, под химзащитой, пуховиком, флиской, футболкой, что там еще она напялила, – не добраться, не дотронуться до орущей, требующей прикосновения коже.
Ася передергивается особенно судорожно и что-то говорит. Я отодвигаю капюшон, показываю рукой: повтори.
– У меня есть компас, – еле слышно произносит она, и по моему телу разливается огромное, золотистое, восторженное тепло.
– Давай же сюда! – кричу я. – Что ж ты раньше…
– Не хотела лезть с советами!
Я недоверчиво смеюсь, покачивая головой: ну ты даешь…
…Пластиковый компас размером с пуговицу – выдранный с корнем то ли из сувенира, то ли из детской игрушки – подрагивает в кулаке. Травка кончается, начинается береза по колено – на каждом листочке по крошечному сугробику. И без того измученному коню продираться через кусты несладко, но то, что я приняла за спуск, и правда похоже на спуск. Я еще не разбираю, что впереди, но такие березовые заросли обычны для пологих склонов. Караш вдруг взбадривается, чуть меняет направление, продирается наискосок, – и – чудо! – тропа, тропа, мы выходим на тропу. Я нежно стискиваю компас в кулаке и, откинув полу плаща, запихиваю его в карман.
Я обещала что угодно и знаю, что с меня спросят. Не обязательно потому, что им нужно; такие правила – как сила тяжести или то, что чем выше, тем холоднее кипящая вода. Они обязательно спросят, но сейчас мне кажется, что я с этим справлюсь.
И буран уже – просто нудный дождь.
Сладко пахнет талой водой и мокрым торфом. Дождь не то чтобы перестал – скорее растворился в устало замершем воздухе, оставив по себе лишь холодную шелковистую взвесь. Снег сходит на глазах. Здесь, на нижней ступени плато, его не так уж много – так, слегка припорошило кустарник. Перевал оттаивает, и я оттаиваю вместе с ним. Ступни потихоньку отходят – пальцы горят в жару, это больно, но в то же время приятно: захватывающее внимание, ноющее, томное чувство. Ася успокаивающе сопит и шуршит за спиной – то ли чешется, то ли разминает задубевшее тело. Мне почти хорошо.
Куропатка с треском поднимается в паре метров от морды Караша и с гортанным квохтаньем описывает низкую дугу над березой, сверкая ярко-белым подхвостьем. Я провожаю ее взглядом. Снизу доносится суматошный писк, и я резко натягиваю повод. Прямо под копытами суетливо и неловко перебираются через тропу трое цыплят, три пушистых полосатых комка пуха. Добрый знак. Обернувшись, я машу Асе, показываю на тропу; она вытягивает шею, щурится и расплывается в улыбке.
Я жду, пока птенцы одолеют канавку тропы. Наконец цыплята исчезают в зарослях – хотя писк еще слышен. Смотреть больше не на что, можно ехать дальше; но Караш не успевает сделать и трех шагов, когда позади раздается сдавленный полувскрик-полустон. Я останавливаюсь; еще не понимая, что случилось, уже боюсь оглянуться. Короткая вспышка тепла погасла. Уже ясно, что никаких добрых знаков не было – лишь мимолетная выдумка; но шея отказывается поворачиваться, а глаза – фокусироваться, как будто то, что я не вижу, еще можно отменить, как будто если не смотреть, то можно забиться в безопасную щель между мгновениями. Мне приходится бороться с собственным телом, чтобы переместиться в настоящее.
Самое страшное то, что он еще жив. Вмятый копытом в торфяную грязь, почти передавленный пополам, как кусок пластилина под детскими пальцами, он продолжает дергать лапами. Он пищит, разевая клюв, и его вылезший из орбиты, налитый кровью глаз смотрит прямо на меня. К горлу подкатывает разъедающая кислота со вкусом мяса и шоколада. Я хочу хотя бы зажмуриться, но не могу отвести глаз. Проходит несколько бесконечных секунд, равных часам; невозможно, но птенец все еще жив. Я мечтаю отвернуться, пытаюсь изо всех сил, но не могу, а он все еще жив, все еще дергает непомерно крупными лапками крови почти не видно вся осталась внутри
(кровь хлещет из черной дыры в боку перья слиплись стали черными лапки дергаются шуршат сбивают струйки щебенки
проснись)
он все еще жив. Боковым зрением ловлю полный ужаса взгляд Аси – счастливица, она может отвести глаза. Ася открывает рот, и я наконец моргаю и отворачиваюсь. Заранее чувствуя пальцами горячее хрупкое горло под невесомым пухом, начинаю слезать с Караша.
Я повисаю на конском боку, когда Ася говорит:
– Все, не слезай. – Она прерывисто выдыхает. – Все…
Так и не коснувшись земли, я забираюсь обратно в седло. Замахиваюсь на Караша чомбуром; два шага, сильный рывок, когда веревка дергает за шею застывшего на месте Суйлу. Частое дыхание за спиной – Ася дышит раскрытым ртом, как испуганная собака. Я вспоминаю, что давно пора отцепить ее от буксира, но не хочу здесь останавливаться. Хочу уехать подальше отсюда. Такое бывает, никто не виноват, просто шел себе конь, вслепую ставил копыта на тропу, так получилось. Я должна это сказать, чтобы хоть немного успокоить Асю. Но если я заговорю, меня стошнит.
Край последнего уступа – уже не плато, еще не долина. Пышная береза выше колена, низенькие кедрушки и плотные группки пихт высотой с человека – полутундровое редколесье, почти уютное вопреки холоду и ветрам, не дающим деревьям расти.
– Слезай, – говорю я Асе. – Разомнемся, подпруги подтянем…
Хмарь потихоньку расходится, и под ней проступает просторный лог: полоса кедрача, пологая поляна и посреди нее – белые каменные столбы, невозможные и неуместные в своей отдельности. От вида этих скал перехватывает горло. Когда мы с Ильей мечтали и выдумывали, как пробьемся в эти места, каждый раз сходились: здорово бы сделать стоянку рядом с этими скалами, чтобы можно было хорошенько полазать вокруг них, а то и вскарабкаться наверх…
Привстав на цыпочки, я все еще непослушной от холода рукой шарю в арчимаке, обдираясь об грубые углы и выступы. Она должна быть рядом, я всегда запихиваю ее так, чтобы легко достать… Распухшие от внутреннего жара пальцы смыкаются на холодном металле, и, облегченно выдохнув, я наконец вытаскиваю фляжку.
Глоток коньяка растекается по телу ласковым, расслабляющим теплом, от которого колени тут же становятся мягкими, почти ватными. Начинают гореть щеки, и промокшая одежда уже не кажется такой мерзкой. Я передаю фляжку Асе и закуриваю (осталось восемь). Ася апатично отпивает, тщательно завинчивает крышку; вяло машу рукой – не закрывай пока, – но говорить вслух ленюсь. Снова рассматриваю лог и представляю, как буду рассказывать о нем Илье. Стараюсь запомнить детали: ему будут интересны подробности. Меня охватывает радостное возбуждение; только что я ленилась открыть рот – а теперь хочется болтать.
– Вот там, – говорю я Асе, – не под самыми скалами, а чуть ближе, видишь? Ручей и полоса кедрача, отличное место. Можно любоваться скалами прямо от костра.
Ася слабо кивает; видно, что ей ни капельки не интересно, и это огорчает меня и немного возмущает.
– Эй, ну что ты такая пришибленная? – спрашиваю я. – Умаялась? Ничего, мы уже прорвались, полчаса еще пройдем, ну минут сорок, и встанем. И чем ниже, тем теплее. И дождь кончился, смотри…
«Угу», – говорит Ася, запускает руку за воротник и скребет ключицу. Конвульсивно поводит лопатками. Глоток коньяка – это ненадолго; я чувствую, как он распадается во мне на янтарные молекулы и исчезает. Снова подступает холод; от прикосновения мокрой одежды колотит дрожь.
– Слушай… – Я на мгновение опускаю веки. Под ними бьется раздавленный птенец, и я торопливо открываю глаза. – Это случайность. Просто забудь. Не надо такое помнить. Еще глотнешь?
– Не поможет, наверное, – тихо отвечает Ася. – Да нет, я понимаю, я же видела, как он задней ногой… – Она конвульсивно сглатывает и на пару секунд отворачивается, сосредоточенно глядя куда-то вниз и в сторону. – Отвратная случайность.
Она извлекает из внутреннего кармана пачку своих тоненьких сигарет, тщательно вытирает мокрые руки об вытянутый из-под одежек подол футболки, закуривает.
– Только выглядит как намек, – вздыхает она и глубоко затягивается.
– Да ну, какие намеки, – неубедительно бормочу я.
Ася поводит плечом: не старайся. Ее лицо постарело и даже как будто уменьшилось. Складки там, где с утра были только намеки на морщинки, придают ей обреченный вид. Словно буран вытянул мясо из-под кожи. Как будто съел его.
– В конце концов, мы живы, – почти шепотом говорю я. Не хочу признаваться себе и совершенно точно не хотела бы говорить об этом с туристами, но то, что мы живы, сейчас вовсе не подразумевается само собой.
Ася слабо улыбается в ответ:
– Ты, кстати, зря орала на Панночку, что он дебил. Все он соображает. Просто он этого и хотел.
– Разрядить телефон? – спрашиваю я, но Ася на сарказм не реагирует.
– Нет, – она серьезно качает головой. – Убить нас. Вернее, меня. А ты бы просто за компанию…
– Хорошо же ты о нем думаешь, – поражаюсь я, а потом вспоминаю испачканный кровью камень и думаю: просто судит по себе. Или это я все еще цепляюсь за пределы нормальности, а она вылетела за них давным-давно? – Зачем ему? – устало спрашиваю я. – Из мести? Не доставайся же ты никому?
– Да какая месть, – отмахивается Ася. – Сама подумай: он же хочет быть со мной, а как? Он мертвый, я живая… наверное… – Она затягивается. Закашливается, толчками выпуская дым из ноздрей. – Может, лучше бы и убил, – глухо говорит она, глядя в пустоту перед собой, и я понимаю, что она видит раздавленного птенца.
– У тебя паранойя разыгралась, – говорю я. – Смотри: погода налаживается. Завтра уже выберемся в знакомые места. Вернешься к цивилизации и будешь решать проблемы нормальными человеческими способами… – Ася морщится, но молчит. – А я помоюсь горячей водой. – Стоит только представить, и по телу пробегают мурашки наслаждения. Какой будет кайф… Ася чуть насмешливо фыркает, но ее усмешка тут же увядает.
– Может, у меня и паранойя, – говорит она, – но это не значит… – Она машет рукой. – Мне страшно, – тихо говорит она. – Я тебе верю, но мне очень страшно. – Она тихонько качает головой. – Это было испытание…
– Это был буран, – перебиваю я, и она улыбается почти сочувственно. – Обычный буран, мы, блин, в горах вообще-то…
– Это было испытание. И я его не прошла. Я повернула назад…
– Не ты, а Суйла.
– Брось. Я окоченела, впала в апатию и перестала им управлять. Я сдалась. И спасибо, что ты меня нашла и притащила сюда, но, боюсь, это не засчитывается.
– Кем не засчитывается? – безнадежно спрашиваю я, и она снова улыбается терпеливо, как ребенку, говорящему за свою любимую игрушку. – Завтра выйдем к Ложе, – упираюсь я. – Оттуда, если задниц не жалеть, можно за день до базы дойти.
– Здорово, – вяло говорит Ася. Внимательно рассматривая долину у нас под ногами, копошится пальцами под рукавами, а потом, вынув руки из-под куртки, пускает по ветру серые катышки.
…Пора ехать дальше, но меня что-то держит, какое-то забытое дело. Перебираю в уме: подпруги подтянуты, химзащиты привязаны, в кусты сбегано. Что еще?
– Ты, наверное, хочешь камень разрисовать, – говорит Ася. – Давай, я подожду.
Я с недоумением прислушиваюсь к себе и понимаю: и в самом деле хочу разрисовать камень, так хочу, что готова потерпеть с костром и едой.
Я думаю, что это будет куропатка с птенцами, но вместо этого рисую двух коней, упрямо шагающих против белых завитушек бурана. Внизу остается много места, и, подумав, я пририсовываю согнутые ветром маки.
Никаких намеков.
Тропа спускается через лес – узкая, но удобная и мягкая. Приходится нырять под ветки, приходится продираться через кусты, обходя свежий бурелом, – но для звериной тропы, натоптанной по теневому склону, спуск удивительно прост. Нежный свет пробившегося сквозь тучи солнца, запах смолы и черничных листьев, призрачный блеск паутинок, нависающих над тропой. Добрая, уютная тропа. Я так расслабляюсь, что почти забываю, где мы и почему, возвращаюсь к старым привычкам. У меня туристка. Вокруг – интересное.
– Смотри, медвежьи следы, – говорю я. – Совсем свежие – спустился прямо перед нами, уже после дождя.
Ася склоняется в седле, рассматривая отпечатки.
– Ух ты! – восклицает она. – Ой…
– Вот именно – ой, – киваю я. – Возьми повод покороче – если он окажется рядом, конь может испугаться.
– Но ты не боишься, – удивленно говорит – не спрашивает – Ася.
– Опасаюсь. Но вряд ли он к нам полезет, мы шумим и пахнем дымом.
Я и в самом деле не тревожусь. Может, потому, что медведь один и взрослый, не мамка с торбачка́ми. А может, мои запасы страха закончились.
– А саспыги боишься, – и снова утверждение. Я вздрагиваю, задираю плечи, будто хочу защититься, и Караш спотыкается на корне, сбитый с толку неверным движением повода. Расслабилась – получай. Я начинаю злиться.
– С чего ты взяла?
– Не слепая, – отрезает Ася. – Что это такое вообще – саспыга?
– Животное.
– Это ты уже говорила. Что-то не слышала я о таких животных…
– А ты зоолог? – в вопросе столько яда, что самой тошно. Но Ася не успокаивается.
– Не морочь мне голову! – тонким сердитым голосом восклицает она. – Все время ты уворачиваешься! Я хочу знать, что это за животное такое, если медведя ты просто опасаешься, а саспыгой этой спьяну бредишь и во сне орешь. – Отстань, думаю я, ну пожалуйста, отстань. Но она не успокаивается: – Я уже, извини, пописать боюсь отойти, вдруг из кустов выпрыгнет!
Смешно, но я чувствую себя оскорбленной. Предположение, что саспыга может выпрыгнуть из кустов, как монстр из дешевого триллера, приводит меня в ярость. Я оборачиваюсь к Асе, открываю рот, чтобы врезать – всего лишь словами, но врезать от души, прямо в это недовольно надутое личико (сейчас Асина гримаска как раз такая, какая бывает у съеденных первыми киношных блондинок). Я набираю в грудь воздуха – и с шумом выпускаю, обнаружив, что, как бы я ни хотела наорать на нее, сказать мне нечего. Я даже не смогу объяснить, почему ору, – выйдет или непонятно, или вранье. Не хочу я ничего говорить. Я отворачиваюсь – как раз вовремя, чтобы придержать Караша, пока он переступает через корни, – но Ася так выжидательно смотрит мне в спину, что свербит между лопатками. Деревья расступаются, и черничник под копытами сменяется травой.
– Смотри, стоянка! – почти ликующе выкрикиваю я.
Здесь много лет никого не было. Заросшую стоянку легко пропустить, но место самое подходящее, да и я, наверное, неосознанно высматривала следы – просто чтобы отвлечься, отгородиться от Асиных вопросов. Поэтому я сразу замечаю темное пятно молодого иван-чая в разнотравье. Кипрей растет на горельниках, рядом должны быть обугленные молнией обломки погибшего дерева, откуда еще взяться огню, – но ничего подобного я не вижу. Нависающий рядом кедр жив и даже не поврежден, а куртина иван-чая слишком маленькая и слишком круглая, поэтому я становлюсь внимательнее. Замечаю сухие палки рогатин, скрытое в траве кольцо закопченных камней, небольшую перекладину-туергу, аккуратно прислоненную к стволу. Подтесанное бревно, за которым, как спинка аляповатого дивана, пышно цветут два куста пионов. Похоже, Андрей Таежник любил пионы. Интересно, знал ли он об этом или обустраивал стоянки, не понимая, ка́к их выбрал?
Травянистый склон плавно спускается к большому ручью, почти речке, – совсем близко, шум воды заглушает шелест ветвей, – и уходит вверх на том берегу, раскидывается вольной поляной до самой каменной стены метрах в трехстах от нас. Уверена: если побродить рядом с ручьем, в траве найдется старый кол, вбитый в землю, чтобы поставить на веревку коня. Так, чтобы был на виду и пил вволю, когда захочет, но к самому костру подойти не мог.
И скалы отсюда видно прекрасно, как и хотелось: несколько отдельно стоящих столбов чуть потолще старых кедров. Большей частью – останцы высотой немногим больше человеческого роста, окруженные грудами скрытых кустарником обломков. Но один поднимается метра на четыре – торчит, как палец из кулака. Конечно, не такие уж эти скалы и белые, скорее сероватые, в цветных пятнах лишайников и изумрудной оторочке мха понизу. Но камень отличается от обычных для этих мест серых гнейсов. Скорее всего, кварцит, поэтому скалы и не разрушились, как окружающая их порода. Надо будет сходить к ним после еды, полазать, рассмотреть поближе.
…Гречка почти готова, и я вываливаю в нее банку тушенки. Будет тушенка с гречкой: надо хорошо поесть, надо согреться. Радость от спуска прошла, и меня колотит даже у костра в просохшей уже одежде. Я кидаю в котелок хлопья чеснока. Смотрю на нахохленную Асю и добавляю имбиря. Смотрю еще раз, подсыпаю карри. Думаю: толку от этих пакетиков из супермаркета, они для слабаков, хорошо бы еще бухнуть чили. Но тогда, наверное, придется есть одной.
Без чили, впрочем, тоже получается неплохо. Горячая еда изгоняет сковывающий изнутри холод, а его остатки добивает розовато-золотистый отвар с терпким запахом горькой розы. Золотой корень действует не хуже коньяка: глаза Аси начинают блестеть, голос становится громче, и улыбается она чаще и легче. Холод, слабость и страх всегда держатся вместе; стоит согреться и взбодриться – и зудящие, изводящие тревогой вопросы становятся не такими уж важными; если в них не копаться, то, может быть, все устроится. Нарезая корень пластинками и ссыпая его в чайник, я надеялась, что легкая эйфория заставит Асю забыть о воображаемом провале. Верила: завтра мы выйдем куда-нибудь под Альбаган.
(…Позже я буду думать: может, все обернулось бы по-другому, если бы мы обошлись чаем. Усталость не позволила бы Асе лезть ко мне с расспросами. Избавила бы от лишних разговоров, сковала мягким мутным коконом, не дала навредить себе. Но когда в крови вскипают бронзовые розы, спасительной апатии не остается места. Я бы не вспомнила о золотом корне сама – он попался на глаза, когда я переходила ручей, чтобы привязать коней на том берегу. Отливающие металлом корневища, оплетающие камень, такие чистые, умытые бесконечным потоком воды; они так и просились в чайник. Глядя на них, я тут же решила: вот то, что надо, чтобы прийти в себя после кошмарного перевала, задавить назревающую простуду, разогнать невнятную тоску. Прямо как нарочно.
Может, и нарочно, подумаю я потом.)
Выпив половину, Ася аккуратно утверждает кружку на притоптанной траве; с рассеянной улыбкой лезет в карман распахнутого (лето же) пуховика. Вроде бы собирается закурить, но меня охватывает предчувствие беды, и, когда вместо сигарет Ася вытаскивает обугленную куклу, я не удивляюсь – только чую сосущую пустоту под солнечным сплетением. Мы знакомы – по-настоящему знакомы, поход не в счет – четвертый день. Но я уже знаю, что Ася уперта, как старый мерин: можно одолеть ее глухое сопротивление, можно на время стащить с задуманного пути, но рано или поздно она вывернет на ту тропу, которую считает нужной. Зря я не дала сжечь куклу с утра. Мало ли что мне тогда показалось.
– Так вот, насчет саспыги, – говорит Ася, и я с нервным смехом закатываю глаза.
– Да нет никакой саспыги. Это выдумка. Легенда. Сама подумай: откуда в наших краях взяться животному, о котором никто никогда не слышал?
– Так расскажи, – просит Ася. Она мне не верит, и настроение скормить ей придуманную на ходу историю тут же испаряется.
– Давай еще воду поставлю. – Я тянусь к костру, но Ася загораживает чайник рукой.
– Вы весь поход байки травили, – раздраженно говорит она. – Про бабку Агапку, про девочку с пакетом, про Белого Спелеолога… Ты лично убеждала людей, что бурундуки в голодный год прокусывают туристам яремную вену и высасывают кровь, – под ее суровым взглядом я прикусываю щеки изнутри, едва удерживая глупую ухмылку. – Так в чем проблема? Если это байка – почему ты не хочешь ее рассказывать?
– А зачем? Я тебя развлекать уже не обязана, – огрызаюсь я. – Это не для туристов. Для внутреннего употребления, понятно?
– Понятно. Так и вижу, как вы с Геной и Константином сидите кружком и сказки друг другу рассказываете. И Александр тут же, внимает… Картина достовернее некуда.
Я невольно усмехаюсь: да уж, картина. Горелая кукла уютно устроилась на Асиных коленях и тоже как будто ждет, когда я заговорю. Я думаю: какой смысл пытаться впихнуть саспыгу в слова? В лучшем случае будет непонятно, в худшем – выйдет вранье. Думаю: Ася тоже решила, что слова никуда не годны, и вот мы здесь.
– Ну, зачем утрировать, – неохотно бормочу я. – Там кто-то упомянул, там – пошутил, там – спьяну подробностей добавил… Ну саспыга. Животное такое. Очень редкое, десятками лет может не попадаться. Хитрое, быстрое и почти невидимое – сливается с камнями. Не опасное, не в этом дело… Она морочит, понимаешь? Стоит оказаться рядом – и крыша едет, перестаешь понимать, кто ты, где ты и зачем. Видишь всякое… нехорошее. Очень трудно добыть.
– Что значит «добыть»? – перебивает Ася.
– Убить и съесть, – сухо объясняю я. Ее рот округляется маленькой буквой «о», и ноздри над ним как две точки.
– Зачем?
– А затем, что, во-первых, вкусно, ничего вкуснее не бывает. А во-вторых – ну, она вроде как удачу приносит. Типа кто саспыгу ел – тот от всех печалей освободится, так говорят…
– А это точно хорошо? – с сомнением спрашивает Ася, и я пожимаю плечами. – Извини, но звучит как описание наркоты. И вообще, камень по башке тоже освобождает…
Я снова пожимаю плечами. Отпиваю остывший чай, смачивая пересохшее горло.
– А дальше? – спрашивает Ася.
– Что – дальше? Просто вот такая саспыга. А ты что, сюжета хотела? Драмы?
– Я хотела понять, чего ты так боишься.
Она вздыхает, наклоняется к костру, сдвигает к центру прогоревшие посередине сучья. Поддергивает рукава, чтобы не мешали, и я вижу на ее покрытых гусиной кожей запястьях багровые полосы расчесов. Думаю: она не хотела ничего объяснять, и вот мы здесь.
– Ладно, – говорю я и сглатываю. В горле опять сухо. – Ладно. Есть приметы… ну, чтобы узнать, что она ходит где-то рядом. Приметы… – Я прикрываю глаза. – Людей вдруг в тайге забывают ни с того ни с сего. Мертвые кони к табуну прибиваются как ни в чем не бывало. – Я моргаю, глядя в огонь. Не хочу видеть ее лицо. – Люди всякое странное творят… Знаешь, с твоей группой Санька должен был идти, но он ногу повредил – устроил ночные скачки с Генкой по пьяни. Очень тупо. В общем-то, даже для них странно.
– Страннее, чем наши кони, – с серьезным видом кивает Ася, и у меня вырывается смешок. – Мертвецы воскресают? – почти деловито спрашивает она, и я мотаю головой.
– Нет, такого не слышала. Мертвец, уж извини, на твоей совести… – я осекаюсь, почувствовав короткое головокружение.
(…на кровати в своей комнатушке в «Кайчи», в руке надкусанное яблоко – Аркадьевна вчера привезла снизу целый ящик. От мокрых волос пахнет шампунем. Экран телефона светит в глаза. Надо отправить сообщение, я тороплюсь, пока туристы не доели остатки трафика, но не могу набрать текст, какие-то проблемы с раскладкой, и я, суетясь и все больше раздражаясь, копаюсь в настройках…)
– Что-то вспомнила? – с интересом спрашивает Ася, и я качаю головой.
Осторожно говорю:
– Ты, наверное, очень хотела, чтобы Панночка оказался жив.
– Конечно хотела! – вскидывается она. – Я же говорила: от живого можно было уйти, а теперь… – она безнадежно машет рукой. – Значит, по всем приметам получается, где-то ходит саспыга?
Я хочу сказать: подумаешь, приметы. Ничего это не значит. Но я устала врать, и все, что я собираюсь сказать, заранее написано у меня на лице. Ася морщится:
– Только не начинай опять выкручиваться. Значит, саспыга. Волшебный зверь. Ух ты… – Она на мгновение замолкает, мечтательно улыбаясь сама себе, потом хмурится: – Добыть, значит, да? Ну конечно, что же еще. – Я отвожу глаза и принимаюсь поправлять костер. – И что, в самом деле так вкусно? – спрашивает Ася.
Я думаю: да, это очень, очень вкусно, с ума сойти как вкусно – в буквальном смысле, ум отъесть – слышала? это про саспыгу. И да, я до сих пор тоскую по этому вкусу, все тоскуют, кто хоть раз попробовал, но, но… Это дико и неуместно, но у меня вдруг начинает течь слюна – струйками брызгает под языком, проступает в уголках губ, и я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не выдать себя, вытерев рот.
– Что-то ты не похожа на человека, освобожденного от всех печалей, – пристально щурится Ася.
– Я нарушила правила, поэтому все пошло не так, на меня просто не подействовало. Сломала игру – знаешь, как это бывает? Причем игру, которую сама же и затеяла… – Ася вопросительно приподнимает брови, но я не собираюсь объяснять. – Я думала, будет интересно, а оказалось мерзко. Я бы и не узнала, как это мерзко, но любопытство… Я же здесь приблудная, помнишь? Пялюсь на то, про что всем понятно, что пялиться на это не надо. Оказалось, это было правило – не вникать… в детали.
– А ты… – подталкивает Ася.
– Слушай, если бы я знала, не стала бы. Никто бы не стал.
– Играть или вникать в детали?
Я скусываю кожицу с губы. Это моя кровь, ее вкус, ничего особенного. Все в порядке. Я не обязана отвечать, не обязана продолжать разговор. Я уже жалею, что вообще согласилась разговаривать, и уже не помню зачем… Ася вдруг тихо ахает, и я чувствую, как земля, покачнувшись, начинает медленно и неумолимо расползаться под ногами. Замолчи, думаю я, заткнись, хватит…
– Ты не боишься! – негромко восклицает Ася. – Ты… тебе стыдно!
Я молча смотрю в ее бледное мальчишеское лицо; мои губы мелко дрожат, они кажутся горячими и распухшими, но я знаю, что она не заметит, слишком погружена в свое тихое ликование: решила задачку! Наверное, в начальных классах была отличницей, сидела за первой партой, всегда поднимала руку. Я молча смотрю в ее темные глаза и представляю, как встаю – резко, прямо сейчас встаю – и ухожу прочь. Куда? Проверить коней. Умыться. Рассмотреть скалы. Да мало ли, посмотреть хотя бы, куда дальше идет тропа. Но я представляю и то, как лазаю вокруг скал, и меня видно от костра, и что ни делай – не избавишься от нарочитости; представляю, как каждое движение становится скованным и как это выводит из себя. Я представляю, как ухожу вниз, за деревья, и там рыдаю и рычу от бессильной ненависти. Представляю злобную радость от мысли, что ей тревожно без меня, и застилающую глаза ярость от одной только тени мысли, что, может, вовсе не тревожно, может, даже и хорошо; и зудящее беспокойство – как она там одна, и злость на себя за это беспокойство. Я представляю, как, высморкавшись и умывшись, возвращаюсь – рано или поздно, может, уже в сумерках, но возвращаюсь, и нос у меня распухший, а глаза красные, а если и нет, все равно – отвратительно жалкое возвращение с жалко поджатым хвостом…
Я представляю, как посылаю ее нахуй перед тем, как уйти.
Как мой кулак впечатывается в ее скулу.
И, воображая все это, продолжаю молча смотреть ей в глаза и ждать, и под моим взглядом ее лицо наконец сминается, становится несчастным и испуганным, комкается от смущения и страха.
– Прости, меня занесло, – хрипло говорит Ася. – Не знаю, зачем я к тебе прицепилась. Я не хотела. Я не этого хотела… Прости…
– Ничего, – говорю я. – Проехали.
Она еще пару секунд виновато моргает на меня и понуро отворачивается. Вот теперь – теперь можно уйти. Я встаю и сгребаю грязную посуду. Заодно прихватываю и чайник.
– Я другое имела в виду! – отчаянно выкрикивает Ася, и я киваю. Говорю:
– В костер подбрось, пока не погас…
…Я долго начесываю твердый лоб Караша, так что с него летят мелкие шерстинки. Поправляю веревку Суйлы, нелепо обмотавшуюся вокруг толстого пучка травы. Необычайно тщательно мою посуду, а потом так же старательно оттираю сажу от рук – так долго, что они теряют чувствительность. Набираю чайник – не абы как, а под взбитой, пенистой струей, падающей с маленького порожка.
Все это время я остаюсь очень спокойной. Она меня раскусила? Чушь, нечего раскусывать. И некому. Какая разница, что она обо мне думает? Через год я ее даже не узнаю и, если она вдруг снова объявится в «Кайчи» – почему бы и нет, – буду подслеповато щуриться и выразительно собирать лоб в складки, а потом смущенно попрошу напомнить какие-нибудь детали. (О, ей будет что напомнить… так, сюда я думать не собираюсь.) Чужой человек, случайно свалившийся мне на голову. Глупые обстоятельства, создающие иллюзию – и только иллюзию – близости. Мне надо ее вернуть, и все. Мне не надо нравиться ей и не надо дружить. Это утешает, и я остаюсь спокойной, намывая посуду и себя, погрузившись в звонкую болтовню воды. Я очень спокойна, но все-таки недостаточно спокойна для того, чтобы вернуться и разговаривать с ней и тем более чтобы с ней молчать.
Чайник оставляю на бережке: захочет – найдет.
Скалы совсем близко. Груда камней вокруг поросла мелким колючим кустарником: можжевельник, и барбарис, и курильский чай, усыпанный золотыми цветками (скорее всего, единственное золото, которое здесь есть). Черная смородина с еще блестящими, липкими листочками – отщипываю несколько верхушек в карман. Карабкаюсь по курумнику, приближаясь к кольцу из обломанных столбов. Натыкаюсь на камень, сплошь оплетенный чабрецом. Несколько веточек в карман, к смородине. Чай перед сном будет отличный.
Я перешагиваю на следующий камень, и опора уходит из-под ноги. Раздается гулкий удар, когда камень, качнувшись, ударяется о соседний валун. Взмахнув руками, я торопливо переступаю на следующий, на вид такой надежный, поросший мелким баданом, но он выкручивается из-под меня, наклоняясь чуть ли не под прямым углом. Я заваливаюсь на бедро – медленно, почти задумчиво; нога соскальзывает в щель, и я едва успеваю отдернуть ее до того, как освободившийся от моего веса обломок возвращается на место. Еще один удар раздается прямо подо мной – гулкий, объемный, гуляющий звук.
Несколько секунд я полулежу, опираясь на локоть, поджав ноги, – жду, когда огромный скользкий ком в горле перестанет трястись и толкаться и снова получится дышать. Где-то глубоко внизу журчит вода. Похоже, я залезла на край гигантской ямы, доверху заполненной обломками, – и эти камни, хоть и пролежали здесь, наверное, сотни лет, так и не устоялись, не притерлись, не обрели равновесие. Я осторожно поднимаюсь на четвереньки, и обломок подо мной – то ли еще огромный камень, то ли уже маленькая скала – тихонько уходит из-под ладоней. А может, просто кружится голова. Отсюда уже хорошо видно скалы-столбы – шесть останцев, нестройно окружающих одну скалу повыше. Все пространство между ними должно быть завалено обломками, но вместо этого там дико зеленеет ровная лужайка с короткой травкой – такая вырастает на вытоптанной, выбитой земле, которую наконец оставили в покое. Зелень такая яркая, что режет глаза, и я смаргиваю проступившие слезы. Воздух между скалами дрожит и переливается, как будто на лужайке разложены невидимые костры… или проход между скалами задернут невидимой живой занавесью. Или воздух там заменен на иное вещество, растворяющий тело и душу газ, от которого не спасет никакая химзащита, газ со сладким привкусом тления, навевающий сны, от которых можно проснуться только в другой сон…
Я сглатываю, и сухое, как бумага, горло сводит от боли. Мои глаза становятся большими и холодными, твердыми, как камешки на дне реки. Сердце бухает в ушах. Я думаю: сюда нельзя было приходить. Ясно же было, что сюда нельзя приходить, еще тогда, когда мы с Ильей, два идиота, придумывали, как пройти, сочиняли, кого позовем с собой, – как мы еще тогда не поняли, что сюда нельзя, нельзя…
Я с силой зажмуриваюсь, отворачиваюсь от этого ядовито-заманчивого пятна и медленно, придерживаясь за ближайший кустик, поднимаюсь на ноги. Выпрямляюсь, затаив дыхание. Надо пройти – пропрыгать – метров пять, и я снова окажусь на безопасной поляне. Надо быть очень внимательной, и тогда все обойдется – в конце концов, сюда же я забралась. Надо просто, ну… извиниться за свою непонятливость. Может быть, я еще не сделала ничего по-настоящему запретного. Может, меня выпустят. Я ведь не знала, правда?
(правда?)
Я делаю первый шаг, качаю ступней перед тем, как перенести на нее вес. Вроде бы все в порядке. Еще один. Камень подается под ногой, но тут же замирает в новом равновесии. Внизу, в щелях и лабиринтах завала, с рокочущим шорохом осыпаются потревоженные камешки. Я представляю, как камни подо мной приходят в движение, складываются, как в тетрисе, заполняют пустоты, наконец обретая равновесие; представляю, как становлюсь частью этого равновесия. Сердце бьется во рту, сердце вбивает в рот вкус металла, крови, мяса, самого вкусного на свете мяса. Я опять кусаю губу, чтобы ощутить вкус своей – не чужой – крови, а потом в несколько отчаянных прыжков
(я лечу
смотри я лечу теперь неважно)
одолеваю остаток расстояния.
Под ногами твердая, неподвижная, поросшая травой земля. В последнем прыжке меня разворачивает к скалам. Несколько мгновений я смотрю на них, охваченная тоской, а потом скользящими шагами иду прочь. Я боюсь отрывать от земли ноги, боюсь потерять равновесие, боюсь, что потеряю сознание, – сердце колотится так сильно, что от его ударов темнеет в глазах. Надо торопиться – не знаю зачем, но я страшно боюсь опоздать и в то же время понимаю, что уже опоздала, и ничем не отогнать это возникшее из ниоткуда чувство необратимости.
Я, наверное, все-таки отключаюсь, потому что со следующим шагом обнаруживаю себя уже посреди ручья, балансирующей на выступающем из воды камне. Сознание появляется разом и целиком, на несколько мгновений опередив включение фильтров. Я вижу каждый блик и пузырик в воде, мимолетно наслаждаюсь ее прозрачностью и ощущаю ее прохладную влагу. Слышу звонкое журчание каждой струйки, и как переступает с ноги на ногу Суйла, и как жует Караш. Чую запах примятой травы, навоза в свежей куче, влажного мха, остатков карри, испачкавших лист манжетки, пока я мыла посуду, чую стебель дягиля, сочно хрустнувшего под ногой, и черные клубы едкого дыма, валящего от костра…
Может, пакет какой-нибудь решила сжечь, уговариваю я себя на ходу. Бутылку пластиковую. Может, мокрый носок уронила или сапог – точно, хотела досушить сапоги и подпалила, дура, поэтому воняет резиной, и как она теперь без сапог, кажется, у меня был скотч… Я почти бегу, и вода из переполненного чайника – когда только успела схватить – ледяными шлепками выплескивается мне на штаны. Я знаю, что скотч не нужен – не поможет, теперь ничего не поможет.
Но все-таки бегу.
…Маленькие языки пламени облизывают резину. Черный, непроницаемый дым поднимается к Асе, но она не пытается отодвинуться, даже не морщится – просто смотрит в костер. Лицо куклы плавится, превращается в кипящую черную жидкость. Пламя жадно лакает из луж ее глаз, и остатки одежек взлетают хлопьями пепла, легкими, как перышки.
Я думаю: ну вот, я ведь мечтала, чтобы она заткнулась. Почему же так хочется заплакать?
Жирная сажа забилась в каждую пору, каждую складочку, глаза опухли и сощурились от дыма, голова тоскливо поникла, и теперь Ася выглядит не как Ася, а как древняя алтайская старушка, сморщенная и сгорбленная. Мне хочется, чтобы она умылась. Мне хочется оттащить ее к ручью и самой оттирать ее щеки, плескать ледяной водой, пока Ася не вынырнет из-под этой маски обратно. Трясти ее за плечи, пока не скажет хоть что-нибудь, а потом трясти снова, пока глаза не станут осмысленными, пока не начнет огрызаться и приставать с неприятными вопросами. Схватить за руки и держать, чтобы перестала в кровь раздирать себя ногтями, прекратила колупаться…
Вместо этого я тихо спрашиваю:
– Зачем?
Получается почти жалобно. Бессмысленно жалобно: я знаю, что она не ответит. Она пожимает ссутуленными плечами, и я уверена: это все, что я теперь могу получить. Но Ася все-таки открывает рот:
– А смысл ее с собой таскать? Только мешает в кармане. – У меня, наверное, изумленный вид. Ася смеется: – Ты так смотришь, будто она волшебная. Уж не знаю, что ты вообразила, но это только кусок горелой резины. Ты ведь знаешь, что это даже не моя кукла, а просто похожая? Скажи, что знаешь, а то мне не по себе уже. Тебе еще дорогу искать, для этого здравый ум, наверное, нужен…
Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение. И правда – что я вообразила?
Ася осторожно вынимает из моей руки чайник, принимается пристраивать его над огнем, и ее рука дергается. Вода расплескивается по горящим веткам, с шипением взбивая тучи пара и воняющей резиной золы. Ася кашляет, смахивает с рукавов крупные хлопья пепла. Они похожи на перышки, думаю я. А ведь она меня почти убедила. Так хотелось поверить, что все в порядке.
Она стряхивает пепел с волос, и ее рука снова дрожит, крупно, как шкура нервного коня – коня, который точно знает, что его могут съесть. Не делать резких движений… Но когда Ася заговаривает, ее голос звучит почти светски.
– И как тебе скалы? – спрашивает она, внимательно рассматривая чайник. Я вспоминаю про скалы, и мне становится совсем плохо. Объясняю себе: это потому, что очень хотелось туда залезть, а не вышло. Только поэтому.
– Так себе, – отмахиваюсь я. Ася бросает на меня быстрый взгляд, и я принимаюсь тараторить: – Ничего, завтра выйдем под Альбаган, там такие виды, челюсть падает. Там озера видно сверху, одно прямо на горе, как ступенька, и всегда синее, такого насыщенного индиго, а мимо пойдем – там есть камень, я тебе покажу, весь в кустах багульника, он в тени, позже обычного цветет, как раз сейчас… А потом…
– Тебе болтать об этом нравится даже больше, чем самой смотреть, да? – перебивает Ася. Вот ведь, думаю, сожгла чертову куклу, а не помогло. – Ничего, я понимаю, – говорит Ася и кивает, кивает. – Хочется прикрыться, да? А то в щели сквозит.
Я устало опускаю веки, и под ними дрожит разъедающее разум марево вокруг скал. Наверное, оно и правда поднимается из щелей между неплотно лежащими камнями, просачивается из пропасти. Наверное, когда-то эти столбы поднимались до самого неба, иначе откуда бы взялось столько обломков, чтобы заполнить целую бездну. Ася, бедная, до сих пор воображает, что это всего лишь сквозняк…
– Только словами не выкарабкаешься, – бормочет она. – Слова вообще не помогают, а сейчас вообще… так, прикрыться слегка, как тентиком. Как в детстве одеялом с головой… Ты ведь знаешь, что бесполезно. Все рассказываешь, как мы отсюда выйдем, а на самом деле…
– Ага, лучше сдаться, лапки кверху, – раздражаюсь я. – Что, остаемся здесь?
– Это ведь не от нас зависит, – слабо улыбается Ася. – Но похоже на то. Слушай, я же пыталась…
– …заныкаться в молчании, – сердито договариваю я. – Хочешь поговорить об одеялах на голове? Сбежать в тайгу, потому что жизнь какая-то сложная, – вот уж одеяло так одеяло!
– Да иди ты к черту! – разозлилась наконец, хорошо. – Я сопротивлялась. Я же долго не сдавалась! Но теперь – испытание не пройдено, и все зря…
– Да ты сдалась, когда согласилась пить какао! – рявкаю я, и Ася вздергивает голову, нервно раздувая ноздри. Сейчас сорвется в слепой галоп… Но вместо этого она возвращается к ужасающе светскому тону. Спрашивает:
– Так что там насчет скал?
(…Орали, хлестали чомбуром, а потом Мишка принялся бить его ногами, по плечам, по шее, по морде, и с каждым ударом он рвался и бился, и все бесполезно, вроде не так глубоко увяз – по жопу, а передние ноги всего лишь по колено, но выбраться не мог. Торфяная жижа хлюпала и колебалась, оставляя черные брызги на рыжей шерсти, он бился изо всех сил, а потом вдруг вытянул шею и принялся вяло щипать редкие травинки между кустами березы и лишь дергал шкурой в ответ на удары…)
– Со скалами нехорошо – камни живые, – говорю я небрежно: подумаешь, скалы. – В смысле, шевелятся. В смысле, неустойчивые, к самим скалам даже не подойти – убьешься… В общем, не надо туда лезть.
– Ну надо же, – все тем же светским тоном откликается Ася. – А выглядит так, словно именно к ним мы и шли всю дорогу.
Она рассеянно чешет щеку, оставляя светлые полосы в грязном налете, смотрит на потемневшие кончики пальцев и обтирает их об штаны. Сутулится так, что спина округляется, а руки свисают чуть ли не до земли. Как будто ей не хватает опоры и груз воображаемого молчания настолько велик, что под ним не устоять на двух ногах. Ее лицо – усохшее, потемневшее – так непроницаемо, что кажется почти тупым.
– Пойду-ка умоюсь, – говорит она. – Чешется так, будто эта чертова кукла у меня по лицу размазана, прямо не могу больше.
Мне неловко следить за ней – на мой вкус, наблюдать, как человек умывается, почти неприлично. И что я буду делать, когда ей понадобится в кусты, пойду за компанию? Но и перестать поглядывать я тоже не могу. Только когда Ася вынимает карманное зеркальце и, повернувшись к свету, принимается высматривать какие-то подробности на лице, я наконец успокаиваюсь и отворачиваюсь. Это так нормально – рассматривать себя в зеркало. Огорчительно, наверное, даже после умывания: поры забиты сажей, кожа пересохла от солнца, ветра и холода, мелкие морщинки проступили. Наверное, и несколько прыщей найдется, и лишние волоски над губой – вон выщипывает прямо пальцами… Сплошное расстройство. Такое хорошее, восхитительно нормальное расстройство…
Интересно, кого она видит в зеркале? Что за человек ее отражение? Она там вообще кого-нибудь видит?
(и есть ли у него перья, у этого двуногого)
Я бросаю в закипевший чайник смородину и чабрец, и их запах окутывает успокаивающим, золотисто-зеленым теплом. Скоро стемнеет, а мы до сих пор не поставили палатки, да и костер слабоват. Метафорических дров сегодня наломано достаточно, а вот до настоящих руки так и не дошли. Ася так и рассматривает себя в зеркальце. Низкое солнце играет медью в темных волосах, теплыми ладонями лежит на скулах, подкрашивает спокойный рот. Дальше золотятся скалы, и воздух над ними дрожит, как над невидимым на солнце пламенем. Наверное, ночью это марево тоже будет заметно. А может, будет только чувствоваться – как похмельная вибрация, слабый, но неутолимый зуд в теплой влажной темноте под черепом.
Прихватив чомбуры, чтобы удобнее было тащить ветки, я углубляюсь в лес. Нам нужен будет огонь, много огня. Когда костер горит хорошо, темнота за его пределами освобождается от подробностей и превращается в простую черную пустоту. Костер позволяет не вникать в детали, спасибо ему за это. Вряд ли сегодня получится заснуть, так что лучше запастись целой кучей хвороста.
И, наверное, еще раз поесть – еды, если быть аккуратными, хватит на пару дней, можем себе позволить. Гречка с тушенкой давным-давно провалились в какую-то яму в недрах желудка, и есть хочется страшно. Я мысленно перебираю припасы, соображая на ходу, что и как приготовить, чтобы было проще накормить Асю. Что бы такое сочинить, чтобы впихнуть в нее без сопротивления и возражений.
Из-за мыслей о еде я кругом вижу съедобное: чернику в россыпях мелких темно-розовых цветов со сладкой сердцевиной, колбу́ (мимоходом нарвать пучок – в любом случае пригодится), щавель (ну не знаю, пока не надо). Несколько прямых стеблей саранок в венчиках длинных листьев и с поникшими, еще совершенно зелеными бутонами на макушках. Я замираю над ними, задумавшись. Всего одну взять не страшно. Бросить в суп, чтобы Асе было любопытно. Она не сможет отказаться.
Я руками разгребаю землю у основания ближайшего стебля, и висящие на тонких ножках бутоны качаются и кивают, кивают и качаются, словно мирятся со своей участью, но все же опечалены ею. Смотреть на них неприятно. Наконец я вытаскиваю из земли желтую чешуйчатую луковицу. Отломанный стебель летит в кусты. Вы же понимаете, неловко думаю я, это только чтобы заставить ее поесть, это единственный способ ее накормить, а ведь я должна ее кормить.
…Еще одну ветку, и хватит. Вот хорошая: толстая, длинная и такая сухая, что кора давно отвалилась, а древесина стала серебряной. Я повисаю на ней всем телом, и ветка обламывается со звуком выстрела. От вибрации она разламывается на части, и во все стороны летят аккуратные короткие полешки – вот спасибо, не придется возиться перед тем, как запихнуть ее в костер. Полешки глухо ударяются о соседний ствол и корни, и звук какой-то слишком долгий, слишком дальний и гулкий. Я не сразу понимаю, что ветка уже ни при чем. Может, дальний гром, уговариваю я себя, наверное, снова идет гроза, – а рокот все длится. Я различаю в нем отдельные удары и едва уловимую кошмарную подложку, ужасающий, обессиливающий сухой шорох. Как будто мир ссыпается в бездонную щель. Я слушаю рокот камнепада и понимаю: так и есть.
Я снова бегу. Аси нет на стоянке. Аси нет у речки, и мне хочется заплакать, хотя я и знала, что ее здесь не будет. (Как, наверное, знала в глубине души, что Аси не будет у того, самого первого ручья, у которого я должна была подобрать ее и вернуть к группе.) Я перешагиваю ручей, спрыгиваю на берег; под сапогом что-то подается со стеклянным хрустом. Я отдергиваю ногу. Расколотое на кинжальные полоски зеркальце смотрит в небо. На секунду я наклоняюсь над ним, как будто ищу Асино отражение, но вижу только небо и себя, разбитую на части полосами пустоты, и, пока я смотрю, эти полосы становятся шире, поглощая остатки отражения. Я смаргиваю и снова бегу. Такой сегодня день: бежать, зная, что уже безнадежно опоздала.
Добравшись до курумника, я останавливаюсь, словно наткнулась на стену. В общем-то, так и есть. Самоубийство – снова лезть на эти камни. Ася не пошла бы сюда, она не дура… но она пошла, и лезть придется. Уже слишком поздно и в этом нет смысла, но я не могу не лезть. Я ступаю на первый камень. На второй. Качаясь над бездной, наполненной неведомым ядом, ползу к вырастающим из нее белым столбам, которые раньше были до неба, а теперь стали не больше человека. И центральный тоже. Вот что это был за звук: центральный столб обломился, уменьшился вдвое, и несколько его частей сахарно блестят свежими изломами на дальнем краю изумрудной лужайки, подернутой маревом, а где остальное – я не знаю, и от этого мне страшно, так страшно.
…Скалы и правда сложены из кварцита, гладкого, отполированного непогодой на старых гранях. Я стою между двумя ближайшими столбами. Из трещин в их поверхностях пробивается микропапоротник – каждый лист длиной в палец – и тут же крошечные кустики хризантем – жаль, зацветут нескоро. Я внимательно рассматриваю всю эту мелочь, потому что боюсь видеть большее. Я вспоминаю, как Ася, только что одолевшая кошмарный спуск в ущелье, тряслась и бормотала: здесь красиво, но мне здесь не нравится. И вот я стою между двух скал, как в воротах, и думаю: здесь красиво, но…
Но здесь некрасиво. Здесь грязно. Края лужайки замусорены. Прямо передо мной валяется изодранный тулуп – какая гадость, как можно было бросить его вот так, вот здесь… Дальше, в камнях, окружающих полянку, гниют какие-то тряпки. Камуфляжная куртка, кусок ватника, какое-то серое сукно – шинель? Настоящая помойка. Зачем они так, думаю, зачем…
…Кожаные ножны еще не разложились, но их сильно погрыз какой-то зверек с мелкими острыми зубами. Может, оголодавшая зимой ласка. Я вытаскиваю из-под склизких ошметков нож. Совершенно не разбираюсь в охотничьих ножах, то ли дело кухонные, – но этот, кажется, хорош. Лезвие красиво, как хищная птица или обточенный водой камень. Рукоятка из рога обглодана все теми же зубками, но по остаткам можно угадать сдержанный изгиб, дополняющий и усиливающий красоту лезвия.
Ни один охотник не выбросит такой нож. Я осторожно возвращаю его на место – стараюсь положить как было, поправляю куски кожи, прикрывая металл. Медленно выпрямляюсь. Слишком круглый и пестрый булыжник метрах в трех от меня – не булыжник, а остатки кожаной шапки с когда-то разноцветной кисточкой на макушке. Рядом – словно горсть крупного песка; песчинки слишком крупные и одинаковые, и, когда я моргаю, они складываются в узор. Ткань кисета – наверное, это был кисет – истлела, может, лет сто назад, вышивка бисером побурела и забилась грязью, но, раз увидев, я больше не могу не замечать ее. И не могу избавиться от мысли, что изящно изогнутая сухая ветка, выступающая над можжевеловым кустом, – не часть его, а остатки лука.
Наверное, два-три ружья здесь тоже найдутся, замаскированных колючим кустарником, проржавевших в бурую труху. Еще ножи. Узорные бляшки от поясов, перламутровые кружки́ и яркие бусины, купленные у заезжих китайских купцов для украшения черных девичьих кос. Наконечники стрел… Археологам бы здесь понравилось, думаю я – та часть меня, которую не приходится прятать от людей. Археологам бы здесь понравилось, и мне – той мне, которая осталась в Аккае, той, которая никогда не была на охоте, – тоже.
Мне, существующей здесь-и-сейчас, плохо. Стоя в воротах среди когда-то любимых, а теперь брошенных и сгнивших вещей, я смотрю на лужайку вокруг центральной скалы и на два столба за ней – с обломанными, обглоданными непогодой верхушками. Мой взгляд становится последним толчком – раздается похожий на выстрел треск. От центрального столба откалывается еще один угловатый, снежно сверкающий на изломе кусок, тяжело валится на землю и с гулким рокотом катится вниз. Только теперь я понимаю, что дальние скалы стоят на краю расщелины – вся эта привольная поляна, у которой мы разбили лагерь, упирается не в стену, а обрывается в узкое, как порез, ущелье. В трещину, расколовшую основу мира. Я могу слышать рев воды на дне. Шорох мелких камешков, вытекающих из-под пальцев. Стон, от которого я в отчаянии закусываю кулак.
Я пробираюсь по живым камням, обходя лужайку по кругу. Ладони скользят от пота, дыхание превратилось в короткие всхлипы, но шагнуть на мягкую травку выше моих сил – от одной мысли о том, чтобы погрузиться в этот дрожащий воздух, я едва не теряю сознание. Что-то серо-коричневое мелькает под кустом барбариса – сейчас оттуда шумно взлетит испуганная птица. Застываю в парализующем ужасе, ожидая, что треск крыльев нарушит хлипкое равновесие. Но это всего лишь еще одна тряпка – кажется, флиска. Мох сдвигается под рукой, я чувствую металлический холод. Вытаскиваю из земли узорную пряжку, синего от окислов бронзового марала с дивными узорными рогами, – и аккуратно укладываю обратно, стараясь точно попасть в оставленную вмятину. Краем глаза вижу еще что-то, большое, блестящее, золотистое; камень подо мной качается, и я вцепляюсь в него пальцами, сдираю тонкий слой земли, впиваюсь в белый кварцит под ней, как в тонкую шкуру невиданного громадного коня. Я не собираюсь рассматривать это большое и блестящее, так похожее на замысловатый пуховик. Не хочу больше видеть свалку одежды, которая больше никого не согреет, оружия, которое больше никого не убьет, всех этих вещей, брошенных неведомо кем, надежд, оставленных неведомо кем.
К краю расселины я подползаю на животе, извиваясь, как придавленная ящерица. В горле бьется кровавый ком, мелкие волоски на спине стоят дыбом. Лицо мокрое; горячие капли срываются с щек и улетают в бездну, и я поспешно вытираю глаза. Мне не нравится, как мои слезы исчезают во тьме расщелины. Как будто она сглатывает их. Как будто они привлекают внимание того, что внизу. Темнота трещины наполнена оглушительным, лишающим способности думать гулом. Во тьме белеют пятна свежих камней, и я вижу то, что высовывается из-под них: бледного зверька в багровых пятнах. Зверек шевелится. Он дергается, и я понимаю: это не зверек – лапка. Бледная слабая Асина лапка, изломанно торчащая из-под завала. Я знаю, что не могу ее видеть: слишком глубоко, слишком сумрачно, на таком расстоянии я с трудом разглядела бы очертания человека, но не бледную кисть на фоне белых камней. Но она все подергивается и подергивается в последней судороге, которой нет конца, и я как-то знаю об этом. Я слышу кошмарный тихий звук, с которым ее ногти скребут по камню. Думаю: может, Ася все еще может видеть меня, может видеть мое взорванное ужасом лицо, нависающее над краем, пожалуйста, пусть уже не видит.
Мы все время шли именно сюда, сказала она.
Не могу больше, сказала она.
Выведи меня отсюда, просила она…
Здесь, на этих живых камнях, нельзя кричать, да почему же, что бы ни случилось, никак нельзя закричать, никогда нельзя закричать, нарушишь равновесие – пропал, можно только рваться на части чудовищно набухающим внутри молчанием.
И так тихо.
И в этой раздавливающей тишине проглоченного крика что-то едва уловимо, тошнотворно шуршит —
это лапки лапки шебуршат по щебню пыльный запах серых перышек пухлое легкое тело сухой мурашечный шелест проснись
воображаемая бледная рука сжимается в кулак снова растопыривается ты не можешь это видеть не надо проснись
нерожденный крик душит проснись ты в палатке просто спальник обмотался вокруг шеи просто снится кошмар шелест это шуршит ткань это одеяло на голове
это саспыга ходит по гребню осыпи.
Просыпаться некуда, и я впиваюсь пальцами в камень и кричу, захлебываясь, кричу, и рот наполняется горячим металлом и слюной. Багровая темнота заливает глаза, и я люблю ее, я благодарна ей, я кричу, и камни плавно подаются подо мной, больше ничего не важно, никаких забот, никаких печалей
освобождение
тишина
И в этой мертвой тишине – далекий и гулкий удар случайно потревоженного камня. Невесомая серая тень скользит вверх по дальнему склону, и сухо шелестят камешки, вытекая из-под костлявых птичьих лапок.
…выбираться на четвереньках, обдираясь, сопя и похныкивая от страха.
Сделав пару неверных шагов по поляне, я оседаю в траву. Сую в зубы сигарету (не могу пересчитать оставшиеся, в глазах рябит), долго целюсь в огонь зажигалки. В конце концов приходится обхватить одну руку другой, чтобы остановить тряску. Глаза болят; я тру их основанием ладони, и руки становятся мокрыми. Я плакала? Да, наверное, плакала, конечно, плакала… Я пытаюсь понять, что делать дальше, и не могу. В голове так пусто, что звенит. Кажется, делать ничего не надо. Наверное, у меня не осталось никаких дел.
Левая штанина на колене даже не порвана, а скорее протерта. Ладони ободраны. Глухо, тупо и пугающе болит икра: когда я уже видела выход и попыталась встать, булыжник размером с голову медленно и неостановимо сполз с соседнего камня и ударил меня по ноге, по мягкому, с неторопливой и ужасающей силой вмялся в плоть, и какая же я везучая дура – на двадцать сантиметров ниже, и лежать мне в курумнике со сломанной лодыжкой. Тупо ухмыляясь, я задираю штанину и рассматриваю наливающийся синяк. Шевелю плечами, спиной, тяну руки, с подспудной радостью находя всё новые ссадины и ушибы. Каким-то волшебным образом они дают мне право не думать.
…Сигарета докурена до фильтра и вмята в землю. Я по-прежнему сижу где упала, неудобно придавив полу распахнутой куртки. Что-то давит на бедро; неловкими рывками выдергиваю куртку из-под себя, забираюсь в карман и вытаскиваю луковицу саранки. Я собиралась бросить ее в суп, чтобы Асе было интересно есть, но мне больше некого кормить и не о ком заботиться. Всхлипывая, я по одной отламываю толстые желтые чешуйки, кое-как обтираю их пальцами и запихиваю в рот. Саранка мучнисто-сладкая, земля – чуть затхлая, хвойно-грибная и хрустит на зубах. Вместе получается вполне ничего. Теперь будет что рассказать о вкусе лилий – если еще найдется кто-нибудь, кто захочет спросить.
Я жую саранку и думаю: кормить больше некого, вести больше некого. Я совершенно свободна. Освобождена. Могу делать что захочу, а хочу я
(саспыгу)
ну, пока не знаю, но рано или поздно пойму, куда торопиться, я совершенно свободна, прямо каникулы. В этой мысли есть что-то неверное; она вызывает смутный зуд на краю сознания, как картина с невозможными фигурами. Мельком вспоминаю, что я кому-то должна, кому-то обещала что-то – что угодно, но я отбрасываю это воспоминание: это всего лишь остаточные разряды в тех уголках памяти, которые уже не имеют смысла. Я могу игнорировать этот зуд. Могу – наконец-то – не вникать в детали.
Асю забрала саспыга. Не знаю как: заманила, спихнула, напугала и заставила оступиться. Ася боялась, а я так самоуверенно отмахнулась от ее страхов, но я же ничего не знаю о саспыгах, кроме того, что их мясо вкусно, всепоглощающе вкусно
(освобождает от печалей)
и что люди готовы пойти на многое, лишь бы его добыть. И я знаю, что мясо саспыги – то, что приносят, чтобы разделить на всех; оно должно достаться каждому, потому что так правильно. И вот что я сделаю: я выслежу саспыгу. Я найду Саньку и помогу ему. Я не смогла спасти Асю, не сумела ее вернуть, все, что я делала в последние дни, оказалось бессмысленным, но мясо саспыги все исправит. Если я вернусь с саспыгой – все будет не зря…
Я вдруг ощущаю спиной дрожащее марево над зеленой лужайкой. Густой, как бульон, воздух, пробуждающий голод. Гниющие вещи, брошенные среди камней. Понимаю: надо уходить, я не могу больше быть здесь. Пора валить прочь от этой свалки.
Но одно дело все-таки осталось.
…Я неторопливо бреду по тропе в сторону стоянки, высматривая хороший камень. Только не кварцит, он слишком гладкий, маркеры держаться не будут, и вообще на белом рисовать скучно. Я отбрасываю ногой пару булыжников. Третий подскакивает и глухо ударяется о землю, и Караш с Суйлой, напуганные звуком, разом вздергивают головы. Они смотрят на меня, как на неведомого зверя, словно не знают: то ли им пугаться, то ли любопытствовать. На их мордах явно читается удивление. Они даже жевать перестают.
– Чего пялитесь? – мрачно буркаю я. – Не ждали?
Кони смотрят еще несколько секунд; потом Караш длинно вздыхает, фыркая и встряхивая челкой, и снова принимается за еду. Вслед за ним отворачивается и Суйла.
Наконец я нахожу подходящий камень. Кони больше не обращают на меня внимания, пока я неловко – нога начинает болеть всерьез – ползаю по земле: один маркер в руке, два в зубах. Я рисую куропатку, окруженную кучей птенцов, одинаковых, в черно-рыжую полоску кружочков с клювиками и лапками-палочками. Все такие пухлые, веселые, целые. Я обрамляю их треугольниками и группами точек.
Распрямляюсь, потирая поясницу и кренясь набок: опираться на ногу уже больно. Сейчас бы тех таблеток, которыми накормили после скачек Саньку… Поляна зеленым языком свисает в далекое ущелье. С одной стороны – кедрач и перевал, с которого мы с Асей пришли сто лет назад. С другой – белые скалы и расщелина, в которую, наверное, должны были уйти вместе, да только со мной что-то не заладилось. Вот и все. Рассчитывать чужие силы больше не надо, примеряться к чужой усталости – тоже. Могу уехать прямо сейчас. Выпью кофе, выкурю еще одну сигарету и свалю.
…А тропа, между прочим, упирается в курумник, словно даже звери заканчивают свой путь на отравленной зеленой лужайке. Никаких развилок, никаких следов в обход. Придется выбираться вслепую, и черт знает, чем это может закончиться.
Но меня это не волнует – волноваться мне больше не за кого.
Костер давно должен был прогореть, но над стоянкой поднимается прозрачный дымок, его запах мешается с чем-то вкусным, и кто-то, полускрытый кедровыми ветвями и жимолостью, бродит вокруг огня, позвякивая посудой. Дыхание перехватывает, и внутренности обращаются в трепещущую невесомость.
– Да чтоб тебя! – ору я и пускаюсь бегом. Ушибленная нога подламывается, и я заваливаюсь на задницу. Я сижу в мокрой траве, смеюсь и размазываю по лицу пыль, сажу и слезы. Несколько секунд рыдаю, по-настоящему, не сдерживаясь, а потом снова хохочу и хлюпаю носом. Вот же дура, думаю я. Дура, паникерша, истеричка, мозгов нет – считай, калека, и не пора ли засунуть воображение куда подальше? Я снова смеюсь, всхлипываю и кое-как поднимаюсь на ноги. «Блин, Аська, напугала до усрачки», – бормочу я и торопливо хромаю к костру.
Запах вкусного становится сильнее, а фигура, бродящая вокруг огня, увеличивается, разбухает, огрубляется. Я все еще верю, что это Ася, но какая-то часть меня знает, и внутри уже не счастливый вакуум – ледяной свинец. Разочарование вдавливает меня в землю тяжкими ладонями. Ноги начинают волочиться, а руки, заранее растопыренные для неловких объятий, безвольно повисают. Этот запах. Тошнотворный, приторный запах какао…
Я медленно и беззвучно подхожу к костру, но сидящий спиной ко мне Панночка чует. Панночка оборачивается, и его заранее приготовленная улыбка тает. Наверное, он тоже чувствует себя придавленным, обнаружив вместо Аси – меня, и эта мысль вызывает холодную мстительную радость. Панночка встает, досадливо морщась, как будто распахнул дверь любимой, а обнаружил за ней полузнакомую докучливую соседку. Сейчас спросит, где Ася, и тогда я взорвусь. Я прикрываю глаза; под веками плывет синее пламя, в ушах стучит, будто разлетаются по лесу пластиковые осколки спаленного телефона. Спаленного телефона, разряженного телефона… Я вдруг понимаю, что расспрашивать меня Панночке незачем: если верить Асиной теории, теперь-то он до нее добрался. Я пытаюсь представить, как могут выглядеть отношения двух мертвецов, и бросаю попытку. Потом думаю: ничего у него не выйдет. Не пройдет он через эту зеленую лужайку.
– Здрасте, – осторожно говорит Панночка. – А Ася?..
И я не взрываюсь. Я остаюсь совершенно спокойной. Равнодушной. Никаких эмоций Панночка больше не вызывает, ни плохих, ни хороших. Чем бы ни обернулась эта встреча, никакой роли у него не осталось. Просто раздражающий бессмысленный мертвяк. Бродит тут. Мало ли кто по тайге бродит.
– Ася там, – я мотаю головой в сторону скал. – Аси больше нет. Для меня. А для вас… не знаю, сами разбирайтесь. – Меня вдруг одолевает желание рассмеяться. – Но вряд ли вы ее там достанете.
– Что вы имеете в виду?
– Ася погибла. Разве вы не этого добивались? Ася мертва. Но, кажется, ей все-таки удалось от вас отделаться.
Панночка недовольно поджимает губы.
– Не понимаю, почему вы считаете, что ей надо от меня отделываться. И зачем вообще лезете в чужую личную жизнь. Что касается…
– Да уж больше не полезу, – обрываю я. Слушать Панночку невыносимо: говорит, как протокол пишет, как она его терпела… – Ася умерла, понятно? Ася лежит там под кучей камней… – мой голос плывет, горло сводит судорогой, и подбородок начинает ходить ходуном. Лицо Панночки тает, будто растворяется в воде, и я быстро и сильно провожу кулаком по глазам. Этого он не увидит. Не позволю.
– Нет-нет, – говорит Панночка таким тоном, будто разъясняет мелкое недоразумение. – Ася совершенно точно не мертва. Я бы знал.
– Ну конечно, – устало соглашаюсь я, – я все выдумала.
– Вы что, потеряли ее? – встревоженно спрашивает Панночка. – Или она прячется, а вы морочите мне голову? – Он цепко взглядывает мне в глаза и, видимо, понимает, что морочить сейчас я никого не могу. – Вы ее потеряли, – пораженно говорит он. – Поддержали в ее диких фантазиях, притащили сюда, а теперь потеряли… Завели ее…
– Завела? – ошеломленно повторяю я. – Притащила? Да вы охренели…
Панночка хмурится, и от этого становится заметна очерченная изгибами морщин вмятина на его лбу.
– Мне некогда с вами спорить, я должен ее искать, так что… – Он пожимает плечами. – Я тут какао сварил, – сухо добавляет он через плечо. – Это для Аси, но раз уж ее здесь нет, угощайтесь…
Дико – но он не стал пачкать чайник. Похоже, даже мертвецы могут учиться. Добыл где-то огромную жестяную кружку и примостил на углях. Ну и на том спасибо.
– Какао, – хрипло повторяю я, глядя в его белобрысый затылок. Он уходит, правда уходит. Опять идет ее искать. Даже теперь не хочет оставить ее в покое – теперь, когда загнал ее в такой угол, из которого – только головой вниз в ущелье… Он убил ее. Убил так же верно, как если бы толкнул в спину, когда она стояла на краю. Душил, пока она не сорвалась в попытке освободиться… «Да не в нем же дело», – раздается в голове раздраженный Асин голос, но я не обращаю на него внимания. Может быть – было не в нем, пока он был живой человек. Даже хороший, наверное, – Ася была умная, со сволочью бы не связалась. Но это в прошлом, и теперь он – мертвяк, заражающий мертвечиной все вокруг, и дело совершенно точно в нем – в ком же еще, больше здесь никого нет, – так что Асин голос я слушать не хочу. Не хочу отвлекаться от
(ненависть взбесившаяся тьма летит в лицо вспышка
ничего больше не важно
вцепиться бить грызть
это освобождение)
– Какао, блядь… – каркаю я ему в затылок. Такой выпуклый, хрупкий затылок. Не спуская с него глаз, я чуть приседаю к костру. Камни, заботливо выложенные Андреем Таежником, самого правильного размера, и один из них так хорошо – идеально – ложится в руку. Камень горячий, и это, наверное, больно, но я больше не чувствую никакой боли
(никакой печали
я лечу)
Камень вминается в белобрысые волосы, слипшиеся и посеревшие от грязи, вминается в серые перышки с мокрым хрустом. Панночка разворачивается, вскинув руки, и глаза у него огромные и такие светлые, что похожи на две луны, висящие в дневном небе.
– Вы чего? – изумленно спрашивает Панночка. – Вы…
Я замахиваюсь снова и вижу ужас в его глазах, и рада этому ужасу. Шоковая заморозка – надпись на пакете с фаршем, надпись на Асином лбу. Панночка падает на колени, загораживается ладонями, я ударяю его по рукам и, кажется, ломаю пальцы – под камнем что-то отвратительно, мокро хрустит.
– Не надо, – всхлипывает Панночка, – пожалуйста, не надо, вы чего, зачем…
Его по-прежнему полные ужаса и изумления глаза выглядят почти как человечьи, но я больше на это не ведусь. Он не человек, он мертвяк, упырь, у него нет жизни, которую нельзя отнимать, и разума, который нельзя отнимать, и чувств у него нет, и про боль он врет – все он врет, а жить может, только высасывая жизнь у других, и Асю он…
Я снова обрушиваю камень на его голову – волосы уже не серые, красные, но я словно бью по кукле – ничего ему не делается от моих ударов; не так уж просто оказывается убить человека, даже если он мертвяк. Панночка хныкает и растопыривает перед лицом пальцы. Разрывы на коже – багрово-черные трещины, в них видны кости, белые, как кварцит на свежем изломе, и натянутые жилы, невидимые жилы натянуты между горами и кедрами, заставляют двигаться, приводят туда, куда приводят, под груду камней на дне глубокой раны в земле, но эту – эту жилу я сейчас оборву. Я бью снова, стараясь все-таки попасть по черепу, а не по рукам, и Панночка наконец падает, несколько раз дергает ногой и затихает.
…Рыча от напряжения, я откатываю его поближе к корням – как-то неудобно, когда труп лежит у самого костра. Даже когда живые лежат у костра – неудобно. Ася после пьянки хотела спать у огня, а я ей не дала, отвела в палатку, заставила пить воду, чтобы не мучилась с утра, мы были пьяные, нам было хорошо, и мы могли пройти этот путь, могли выбраться, я бы вывела ее, если бы с утра не объявился он, если бы не сбил ее с толку не лишил сил занудством не погнал в темноту —
дикая усталость наваливается на меня, как сырое ватное одеяло, и я обессиленно опускаюсь на бревно.
Болит нога и ладонь, ладонь уже покрылась волдырями, но боль глухая, словно сквозь подушку. Эту боль легко терпеть. С ней можно соглашаться, ее нетрудно игнорировать. Но я так устала. Страшно хочется пить, но я не могу дойти до ручья, у меня нет сил даже подняться на ноги. Я прихватываю рукавом кружку Панночки и залпом выпиваю сразу половину. Густая жидкость обжигает рот, но не так сильно, чтобы перестать различать вкус. Какао у Панночки точно такое, какое давали в детском саду. Сладко, успокаивающе-округло, почти приторно, но с сигаретой сойдет (осталось шесть). Выпросил, наверное, рецепт у любимой нянечки. Ну точно как в детском саду, я чувствую даже тоскливый запашок хлорки и неуютное ощущение сползающих колготок. Убаюкивающий вкус из тех времен, когда не было никаких забот и никакого контроля. Вкус покорности обстоятельствам, подчинения огромному непонятному неподвластному
У какао вкус почти как у саспыги.
Какао почти усыпляет меня. Я осоловело моргаю, и взгляд падает на привалившегося к корням Панночку. Его разбитое лицо перекошено, словно в ядовитой ухмылке, и меня разбирает глухая злость. Вот что он задумывал: убаюкать, укачать, навсегда оставить Асю в мире мертвых, а когда она ускользнула – решил отыграться на мне. Вот чего хотел: компанию, чтобы не оставаться здесь одному. Хотел, чтобы кто-нибудь с ним говорил, – и, раз уж с Асей не вышло, сгодится и повар, хотя это, конечно, далеко не первый сорт…
Злость дает мне силы и проясняет сознание. Я голодна, по-прежнему хочу пить, у меня все болит, и мне надо валить отсюда. Я двигаюсь на автопилоте: дохромать до ручья, напиться и запить таблетку ибупрофена (остальные в карман), набрать воды в бутылку, отмыть ссадины и порезы. Вернуться, обклеиться пластырями. Одной рукой я скидываю вещи в арчимаки; в другой зажат кусок копченого мяса, от которого я откусываю на ходу. Ненадолго зависаю над Асиными арчимаками; в конце концов завязываю их покрепче и подвешиваю на толстую ветку у самого ствола. Так они не промокнут и звери до них не доберутся. Вряд ли это важно, просто не хочется, чтобы мыши и бурундуки теребили ее вещи.
Привести и заседлать коней. Суйла пойдет заводным – я подумывала, не оставить ли его здесь, отпустив свободно пастись, но потом вспомнила медвежьи следы на тропе. Мертвый ли, живой – второй раз на корм Суйла не пойдет, это уже слишком. Медведь, может, и не нападет – если честно, вряд ли, – но без компании другого коня Суйла сойдет с ума от ужаса и одиночества.
Мои движения суетливы и неловки, почти горячечны, и в какой-то момент я это замечаю. Боль снова напоминает о себе, и я закидываюсь еще одной таблеткой. Ладно, вытерплю как-нибудь. Вроде бы я не теряла времени зря, но в ветвях уже путаются сумерки, тень от горы давно накрыла стоянку, и небо стало темно-синим с оранжевым. Небо горит, и мне надо спешить.
Осматриваю стоянку: мертвый Панночка под кедром, арчимаки его мертвой бывшей над головой, дрова сложены кучкой в корнях, там, где они долго останутся сухими, туерга прислонена к стволу, весь мусор сожжен. Можно ехать. Да, тропа заканчивается у белых скал, у центральной белой скалы – как у последней, окончательной коновязи. Но тропа – это необязательно.
– Ты же Караш, – говорю я своему коню, взгромоздившись в седло. – Вот и веди меня отсюда, Караш.
Я выхожу прямо в пылающую теплым оранжевым полосу, которая вскоре становится тускло-малиновой, желтеет и переходит в зеленоватую голубизну. Надо мной качается черное небо в острых точках звезд – как будто смотришь на солнце сквозь невероятно плотную, но прожженную множеством искорок ткань. Эта ткань разделяет миры, и мне надо протиснуться в одну из этих дырочек, в одну из этих звездных пустот. Потом свет исчезает, словно я поднесла эту ткань к самым глазам. Может быть, я уже протискиваюсь. В темноте я скоро перестаю понимать, где верх, а где низ; кружится голова, и немного мутит. Я зажмуриваюсь, но ничего не меняется – все так же черно; черно настолько, что я перестаю понимать, открыты ли глаза. Караш идет так ровно, что стук его копыт превращается в фон и исчезает из сознания. Изредка я слышу хлюпанье мокрой земли, или плеск ручья, или длинный вздох Суйлы. Ощущаю прикосновение холодного влажного воздуха, когда пересекаю речки. Чуть прихожу в себя, когда конь спотыкается и плавное движение сквозь пустоту сменяется толчком, а рывок повода болезненно отдается в обожженных и порезанных руках.
Но большую часть времени я даже не в трансе – просто сплю, покачиваясь в седле. Я не падаю только стараниями Караша – он подставляет плечо, когда я кренюсь набок, и в сонной одури я смутно удивляюсь тому, что он так заботится обо мне. Караш идет, изредка прихватывая пучок травы; сквозь дрему иногда я слышу, как позади Суйла ударяет подковой о камень. Я сплю и во сне вспоминаю, что дела у меня все-таки еще остались, одно дело, одно обещание, которое я дала, чтобы вернули Асю. Аси больше нет, но это ничего не отменяет, ведь сначала ее все-таки вернули, и теперь я должна, но не знаю что. Не представляю, что́ могу им дать. Я засыпаю все глубже, раскачиваясь в невидимом седле между черным небом и черной землей, двигаюсь в пространстве пространство двигается вокруг меня
просыпаюсь, как от толчка, потому что кто-то, чей голос я не могу узнать, произносит у меня в голове одно-единственное слово, и я радостно думаю: ну конечно.
– Саспыга, – повторяю я за ним и открываю глаза.
Бледный свет медленно разливается по перевалу. В сумраке еще не разглядеть форму гор, окружающих плато, не понять, где я. Стоит пошевелиться, и меня начинает бить озноб. Трясясь и пощелкивая зубами, я оглядываюсь на Суйлу, сгибаюсь и разгибаюсь, пытаясь согреть и оживить ноющее от боли, закаменевшее тело. Несмотря на сон, я едва жива от усталости, а Караш топает себе, даже не путаясь ногами в березе, не сбавляя хода, не теряя бодрости, не пытаясь ухватить на ходу скудную траву. Игнорирует даже несколько побегов маральего корня, подернутых серебром росы.
Курчавый ковер березы, сизой от инея, выгибается плавной дугой, теряется в промозглых сумерках, и по нему скользит призрачная тень птицы. Небо прозрачное, почти бесцветное, но в его бледности кроется тень самой нежной синевы. Все пространство перевала – один голубовато-дымчатый, прозрачный кристалл, и сквозь этот кристалл наперерез мне движется всадник. Я различаю только силуэт, но всадник мне знаком. Темный – наверное, гнедой – конь идет легко и нервно, чуть приплясывая. Видно, что конь молодой, – еще невысокий, с широкой собранной шеей и короткий телом. Всадник чуть откидывает назад прямую спину. У него вольный разворот широких плеч и та посадка, влитая и расслабленная одновременно, по которой сразу видно: как его закинули в седло маленьким, еще толком не умеющим ходить, так он с него и не слезал.
Мой путь вдруг пересекает хоженая, разбитая множеством копыт тропа, и Караш уверенно сворачивает на нее. Всадник плавно взмахивает чомбуром, чуть поворачивается в седле, и я узнаю Саньку.
Вот и хорошо, думаю я. Вот и чудно.
У меня есть еще минут десять, может, чуть меньше: Бобик чешет как ракета. Я торопливо слезаю с Караша. Хорошо, искать ничего не надо: по этой тропе слишком много ходили, и она вся завалена выбитыми из земли, плоско отколотыми камнями.
Белый маркер на темной синеватой поверхности будет казаться серым, и я выбираю его. Дугой из коротких штрихов-перышек набрасываю сгорбленную спину и округлый пушистый круп, но на камне остается только несколько черточек. Я повторяю линию, черкаю по соседним камешкам на пробу, дышу на отдающий спиртом стержень – и понимаю, что краска в маркере закончилась.
Ладно, пусть будет рыжей. Рыжий на синем – выйдет коричневато-пурпурный, цвета не крови даже – скорее, мясного сока. Так даже честнее. Наверное, лучше начать с головы, я не хотела, я ни разу не видела ее (ведь правда?) и не знаю, как рисовать, но надеюсь, что рука сама как-нибудь ляжет, лишь бы…
…Ладно, пусть будет черной. Черным пятном на теле гор, черной дырой в ткани мира, отверстием, за которым плещется взбесившаяся тьма пусть будет черной пожалуйста пусть только будет…
Я отбрасываю последний маркер, поняв наконец, что саспыгу невозможно нарисовать. В груди ворочается камень с острыми гранями, раскачивается, взламывая решетку ребер изнутри, и боль сгибает меня пополам. Я утыкаюсь лицом в ладони, и они окунаются в горячую воду. Я плачу над своими маркерами, содрогаясь всем телом, не сдерживаясь больше, плачу так, что разрывается сердце.
Что-то большое, горячее, тяжелое наваливается на меня; нечто с кислым запахом зверя вминает меня в мягкое и сухо шуршащее, сдавливает со всех сторон. Я отбиваюсь, но оно сильнее, оно колючее и мохнатое, а я на самом деле – не я, я вон там лежу в стороне такой же мохнатой кучей, сухой и горячей, а та я, которая здесь, обливается потом от усилий, колючие перья лезут в лицо забивают рот это саспыга я – саспыга
бьюсь, выгребая из горячей темноты
темнота пахнет мертвечиной темнота густая как суп
Я выплываю на свет, мокрая и обессиленная. Мое тело втиснуто между двумя толстыми корнями. Подо мной согнувшийся лодочкой коврик; задубелые от грязи штаны перекручены вокруг ног. Что-то колет поясницу – ага, сухая хвоя, набилась, наверное, когда я сражалась с наброшенным на меня овчинным полушубком. Что-то давит на ребра – косточки лифчика. Насколько же мне было плохо, если я свалилась спать в одежде? И откуда взялся этот тулуп?
Все болит. Болит спина, колени, лицо, отдельно болит тяжелая, ставшая огромной икра, и страшно ноет при каждом движении правая ладонь. Я шевелю ею и едва не вскрикиваю, зато чувствую, что она обклеена пластырями.
Осторожно выглядываю из-под овчины.
– Ну наконец-то, – говорит Санька, – а то я уже не знал, то ли спускать тебя, то ли добить уже, чтобы не возиться.
– Шуточки у тебя… – ворчу я, убирая с лица влажные волосы. Голова еще не включилась, да и ракурс непривычный. – Мы вообще где?
– В Аккае.
– Опять…
Неподалеку притягательно журчит ручей. Можно представить, как он впадает в ручей побольше, а тот – в речку. А речка Аккая падает в ущелье и несется не в Катунь и не в Бию, несется она к невиданным белым скалам и исчезает в дыре в земле. Не грохочет веселым пенистым водопадом, а словно бы всасывается и разом, безмолвно исчезает… Кажется, я еще не проснулась.
Я с кряхтением сажусь, приваливаюсь спиной к стволу. Обнаруживаю рядом свою куртку, со стоном дотягиваюсь до нее – каждое движение вызывает боль. Не зря мучилась – сигареты и зажигалка так и лежат в кармане (осталось пять).
– Ничего не помню примерно с перевала, – жалуюсь я после нескольких затяжек, и Санька ухмыляется.
– Да ты спала на ходу. Как пришли, так и вырубилась прямо сидя, я тебя кое-как уложил.
Понятно. Куртку и сапоги решился с меня стянуть, и на том спасибо.
– Хорошо, что ты там оказался, а то я бы… – я пожимаю плечами. – А руку тоже ты мне заклеил? Спасибо.
– Что, у тебя кофе-то еще осталось? – спрашивает Санька, сдвигая вскипевший котелок.
Вода, много вкусной, прозрачной воды. Кофе. Сигарета (осталось четыре). Деревянное, перенапряженное накануне тело слегка расшевелилось, и теперь болят только синяки и ожоги. Я почти человек, только очень голодный.
– Ты-то что там делал? – спрашиваю я, и Санька закатывает глаза и прикрывает лицо ладонью.
– Не поверишь, – говорит он со смущенным смешком, – заблудился.
– Да ну!
– Да как-то замотался, там посмотреть, сям заглянуть, ну, ты поняла, – он отводит глаза и быстро проводит языком по губам. – Потом думаю: а чего, светло еще, дай-ка на голец поднимусь, она вроде как любит по гольцам шариться… Ну, влез в курумник, пока обходил – темно стало, как в жопе. А у меня же Бобик молодой еще, дороги не понимает. Ну и – тыкался, мыкался, плюнул и стал рассвета ждать, а то вообще непонятно было, куда идти. Покемарил там в камнях, замерз как собака – три дровины нашел, и те не горят. Как светать начало – поехал, глядь – ты откуда-то сверху вылезаешь… а кстати, откуда?
– А что б я знала. Значит, все ищешь?
– Ищу, – Санька с вызовом вскидывает голову. – Сама-то где шаталась? Спускалась, что ли? – Я, не успев подумать, качаю головой. – И на перевал вылезла – я вообще не понял откуда, там и тропы-то нет… Ты куда вообще делась давеча? И заводной у тебя… – Он бросает быстрый взгляд на поляну и, глотая звуки от смущения, торопливо выговаривает вполголоса: – Это же Суйла вроде.
– Сейчас очухаюсь маленько и расскажу, – бормочу я и нарочито отпиваю кофе. Рассказывать пока не хочется, надо еще решить, о чем говорить, а о чем лучше промолчать. Чтобы не смотреть на настороженного Саньку, окидываю взглядом стоянку. Как будто пытаюсь увидеть тень Аси; словно ищу ее отпечаток – в конце концов, мы провели здесь две ночи. Здесь должны остаться призраки…
Я резко выпрямляюсь и морщусь от боли в спине.
– А ты здесь так и стоишь, – говорю я и замолкаю, не зная, как спросить. Но спрашивать и не приходится: случившееся бродило в Саньке эти два дня, тронула – и полилось.
– Я, блин, приезжаю с лопатой, – говорит он, делано посмеиваясь, – тебя нет, жмурика, прикинь, тоже нет. Ну, думаю, зашибись: воскрес, значит, мужик, не так уж и приложился, как показалось. Решил, ты его вниз потащила, в больничку. Ну, думаю, надо догонять, он, может, вообще никакой, как ты одна управишься. Только обратно к конишке сунулся, слышу – в кустах щебурчит. – Санька передергивается. – Я туда глянь – и тут он выходит…
Санька на секунду замолкает, остекленевшими глазами глядя прямо перед собой, потом встряхивается и принимается поправлять костер.
– В общем, выходит такой, весь в кровище. Ну и дела, думаю, чуть живого туриста не закопали. Ну я его на заводного – и ходу вниз, не стал уже смотреть, куда ты там протерялась. Аркадьевна его в больничку…
– Ну Саня, – устало перебиваю я.
– Что – Саня? – он сердито поворачивается ко мне, выкатывает глаза, сверля меня бараньим взглядом. – Что Саня-то?
– Ты сразу понял, что он мертвый?
Санька оседает, как пена на размешанном супе.
– Ты от него свалила, да? – спрашивает он, подрагивая побледневшим ртом. – Когда он встал?
– Не совсем…
– А я свалил, – Санька пожимает плечами и натужно усмехается. – Лопатой ему по черепушке двинул и свалил, а черепушка-то у него – слышь – целая уже, типа заросшая, а я своими глазами дырку в ней видел, помнишь, аж мозги из нее лезли…
«Александр поступил со мной довольно странно» – так, кажется, сказал Панночка. Но я не вижу ничего странного.
– Как же ты вернуться решился?
– Да как-то… – Санька мнется. – Я-то сразу галопиной махнул, чуть коня не запалил, только у Замков оклемался. А тут же ладно – шмотки, а конишка заводной остался, одолженный ведь, я бы год расплачивался. Я еще подумал, мало ли, вдруг почудилось, бывает же, что чудится. Перекурил и поехал потихоньку обратно…
Я киваю. Мертвецы мертвецами, а чужой конь – это серьезно, да и седло стоит немало.
– Я бы выпил, да у меня кто-то спирт подрезал, прикинь? Панночка этот дожрал, наверное, пока я спал, поэтому башкой на камень и грохнулся. Что творится вообще – туристы у конюхов водку воруют, я бы понял – наоборот… – он растерянно качает головой. – В общем, приезжаю, а здесь, конечно, никого. Я уж собираться начал, а потом думаю: а хули уезжать? Стоянка удобная, а этот… ну ушел, наверное, да и хер бы с ним, тем более темнеет уже, чего потемну шататься…
Я снова киваю. Он бы побоялся ночевать на стоянке, где только что видел мертвяка, – любой нормальный человек побоялся бы. И от Замков сюда на самом усталом коне – пара часов, когда бы стемнеть успело? Только если он не поехал через Озера. Если через Озера – тогда все сходится.
– То есть выпить у тебя есть? – спрашиваю я, и Санька оживляется:
– Ну да, осталось маленько, одному-то скучно… А ты-то где была? Я думал, ты в Кучындаше давно, ты же все в баню рвалась.
Ничего, кроме ленивого любопытства, в его вопросе нет, и это странно, но я не сразу понимаю почему.
– Так я за Асей поехала, – после секундной паузы неохотно говорю я. Снова замолкаю, чтобы сообразить, что и как рассказывать дальше, но подумать не успеваю.
– Какой Асей? – переспрашивает Санька и тут же едва не вскакивает. – Забыл, – потрясенно говорит он. – Блин, Панночка же подружку искал, она же… а я забыл! Во даю! Не-е-е, бухать надо завязывать…
– Это не бухло, – говорю я. – Это саспыга.
Санька сереет на глазах, ну и плевать. Мои глаза становятся горячими. Мои глаза – два раскаленных, обжигающих шарика. От них расходится мокрый жар. Он растворяет лицо, и оно тоже становится горячим, начинает плавиться и дрожать.
– Эй, эй, – говорит Санька. – Эй, ну ты чего? Найдется она, хули ей сделается… – Он тянется к арчимаку. – Ну-ка давай, а то ты истеришь уже. Да не смотри так, помаленьку же. Как там ее, Ася? Найдем мы ее…
…Спиртовой жар в глотке – сухой, и мое лицо перестает растворяться, покрывается коркой, шевельни – и растрескается. Не буду шевелить. Не буду делать резких движений…
– У меня там мясо в арчимаке, – сипло говорю я. Черт бы подрал Саню с его спиртом. Есть хочется дико, до бешенства.
– …Так что, поедем твою туристку искать? – через силу выдавливает Санька. Ему не хочется искать мою туристку. Он готов потерпеть, но на самом деле ему хочется одного: выслеживать саспыгу. Беда в том, что мне тоже. – …Или уже спуститься, людей собрать, – задумывается он, заедая спирт кусочком маралятины. Я не отвечаю, занята: жую. – Фиг знает, куда она учесать успела, им сколько ни талдычь, чтобы на месте сидели, если потерялись, все равно прутся сами дорогу искать… Ты откуда Суйлу-то притащила? – спохватывается Санька. – Я бы сразу туда махнул, следы обрезал, может, недалеко ушла. А ты… Ты сама-то спуститься можешь? – он окидывает меня полным сомнения взглядом. Мои синяки и ссадины скрыты одеждой, но, наверное, по движениям все понятно. Да еще и лицо ободрано – я только сейчас вспоминаю о ссадине на подбородке, стесанном об гриву Караша. Выгляжу, наверное, калекой.
– Могу, – буркаю я с набитым ртом. – Но не хочу.
– Да ладно, что, вдвоем за ней бегать? Задолбаемся, тайга большая.
Я с усилием проглатываю недожеванные мясные волокна.
– Не надо за ней бегать, – тихо говорю я. – Всё уже, отбегались.
– Ты серьезно, что ли? – брови Саньки взлетают двумя испуганными запятыми. – Как?!
– Камни обвалились.
– Ни хрена себе, не повезло девке… Я про такое и не слышал ни разу, а ты? – Я коротко мотаю головой, и Саня озадаченно морщит лоб. – Ноги вывихивали на курумнике, было дело, но чтобы так…
У него должен быть шок. Люди не умирают в тайге, люди умирают в больничке от инфаркта, или инсульта, или цирроза, на худой конец – выкашляв прокуренные легкие, добитые пневмонией. Но не в тайге. Не так. И уже тем более – не туристы. Он должен быть в ужасе, но я вижу только вялую грусть, да и та наиграна – просто знает, что так положено. Печально качая головой, Санька тянется к бутылке.
– Помянем… А тело? Надо же сообщить, – говорит он, проглотив спирт. – Родственники, все такое… – Он затихает, отрешенно глядя в огонь.
Санька прав, но я почти уверена, что сообщить о гибели Аси не получится. Пока по этим горам ходит саспыга, никто не сможет услышать и запомнить сообщение, и процесс, который запускает случайная смерть современного человека, остановится не начавшись. Будь это не так – меня бы здесь не было. И Ася была бы жива, а не лежала в камнях под страшными белыми скалами, отравленная проглоченными словами и испарениями с изнанки мира. Да она бы даже сюда не добралась – отловили бы еще под Замками.
Я исподтишка рассматриваю Саньку, прикрываясь кружкой. Его брови все еще приподняты печальным домиком, но он уже расслаблен, почти безмятежен. Уверена: если оставить его в покое хотя бы на полчаса… Но я хочу убедиться.
– Как ее зовут? – спрашиваю я.
– Кого? – удивляется Санька.
– Туристку, про которую ты сообщать собрался.
– А, ну да! Сейчас. Ксюха… Нет, Настя… А что за туристка-то?
Это все саспыга. У меня темнеет в глазах, и кажется, что я стою у подножия кварцитового ствола, белого и смутного, как ледяное месиво бурана. Я чую сладковатый запах снега сквозь дым. Вижу шелковые лепестки несломленных маков, бледные призраки солнца на белом. Мне помогли, я все равно не смогла ее вывести, но мне помогли, и теперь я должна. Чтобы больше никого не забывали в горах. Чтобы мертвые кони не пугали табунщиков. Чтобы не было больше никаких печалей.
Порывом налетает запах тухлятины – мы разделывали ее здесь, распихивали мясо по арчимакам, слизывали с пальцев черную кровь, и это было
(куда мы дели голову)
грубо, дико, отвратительно настолько, что я предпочла забыть эту охоту на много лет и хотела, чтобы ее вообще никогда не случалось. Но ради Аси я ее повторю; и чтобы расплатиться за помощь – я повторю.
И это будет не так трудно, ведь я так сильно хочу снова ощутить этот вкус. Я хочу есть, и ни тушенка, ни маралятина не погасят мой голод.
…Санька выпрямляется, потягивается, похрустывая застывшим телом.
– Так ты что, в Кучындаш спускаешься? – спрашивает он, и я качаю головой:
– Ты же вроде хотел, чтобы я тебе с саспыгой помогла. Что, передумал уже?
– Не-е-ет, – тянет Санька, просияв. – Ничего себе! Другое дело! А то вся такая – «да я не умею, да меня на охоту и не звали никогда»…
– Так и не звали, – бледно улыбаюсь я.
…Навес в «Кайчи», не поздний еще вечер – так, глубокие сумерки. И редкая тишина: слышно, как боталят кони в сиверу́, как шумит Кучындаш – неумолчный, ровный говор потока, бьющегося о камни. Сегодня мне неприятен этот голос, и каждый раз, когда ветер с реки делает его громче, я невольно напрягаюсь всем телом и прикасаюсь к забинтованной руке.
В «Кайчи» безлюдно. Если бы не гости, нас бы тут было человека четыре, но на базу занесло Мишку и Сыча, которые болтаются между деревней и Озерами по каким-то своим загадочным делам. Я им даже и рада (мне, кажется, нравится Мишка), но я не хочу быть здесь. Я хочу быть наверху, но группа не набралась. Так бывает, но из-за этого я уже третий день торчу на базе. А хуже всего то, что наверх в этом сезоне я больше не попаду: через неделю мне уезжать. Я увижу горы снова в лучшем случае через год. Только и остается, что мрачно бухать с Мишкой и Сычом. (И кто-то там был третий, кто-то длинный, тощий, кажется, из наших, базинских, – не помню, никак не могу вспомнить.)
Единственное мое дело – обкатывать на ближайших полянах рыжего трехлетку, всего месяц как охолощенного, заседланного впервые меньше недели назад. Я зову его Имбирь, Имочка. Имочка меня сегодня умотал, и глаза уже слипаются. Но спать я не иду: во-первых, из-за Мишки. А во-вторых, стоит задремать, и я тут же вздрагиваю всем телом, готовая вырываться и выгребать, а сердце, подстегнутое новым всплеском адреналина, ломится из груди: днем Имочка, придурок малолетний, напугался брода, устроил родео прямо посреди Кучындаша и таки вывалил меня в воду. Под бинтом у меня длинная, от локтя до косточки на запястье, царапина – распорола руку об холодный мокрый камень. В голове – стеклянная, прозрачная, вскипающая белыми массами пузырей мощь воды. Стоит закрыть глаза, и вода бьется под веками, и я снова чувствую, как меня неумолимо тащит ледяной поток.
Это пугает, но еще страшнее то, что я почувствовала, когда начала слабеть. Когда мне стало все равно, куда убежал Имочка. Когда в глазах потемнело и я поняла, что теперь ничего не важно и забот у меня больше никаких.
Освобождение, вот что я почувствовала.
Мне это не нравится.
…Сыч хлопает меня по плечу, и я снова вздрагиваю.
– Чего скучаешь? Кружку давай, – говорит он. – Что-то ты нынче совсем тихая.
– Не хочу уезжать, хочу наверх, – говорю я (не в первый за вечер раз). – Еще пару дней здесь поторчу, и Вера точно додумается в повара меня загнать. Буду с поварешкой над котлом стоять вместо того, чтобы… – Я машу рукой, едва не всхлипывая. – А наверху все желтеть-краснеть начало, я пофотать хотела… – Я вздыхаю. – Да ладно, просто устала сегодня.
– Накупалась, – понимающе кивает Сыч, и Мишка ржет. – А ты оставайся, – говорит Сыч, – кого тебе в городе делать?
– Учиться, например, – бормочу я с кривой улыбкой и чувствую, как дрожат губы.
– Что-то ты, студентка, совсем скуксилась, – усмехается Мишка. – Тебе бы саспыги поесть.
Сыч перестает ухмыляться и бросает на него быстрый предупреждающий взгляд, но поздно: я уже проснулась.
– Что за саспыга?
– Во даешь, – удивляется Мишка, не обращая внимания на Сыча, – почти местная уже, а саспыги не знаешь.
– Так расскажите…
И они вдруг начинают мяться, мямлить и отводить глаза.
– Да сказки всё, – сердито говорит Сыч.
– Да просто зверь такой, ничего интересного, – одновременно с ним говорит Мишка.
– Хочу сказок, – заявляю я и допиваю наконец водку, налитую в мою кружку час назад. А потом сижу, впившись в холодный металл так, что немеют пальцы, и слушаю про зверя, живущего на самых бесплодных осыпях, зверя, покрытого серыми перышками, с башкой такой страшной, что лучше на нее вообще не смотреть. Про мясо, вкуснее которого нет ничего на свете, про мертвых коней и забытых людей, и про освобождение от всех печалей, и морок, морок, от которого едет крыша и невозможно прицелиться в пухлое, неуклюжее на вид тело, и все время кажется, что спишь и видишь самый плохой сон. Я слушаю, вылавливая все это из нарочито безразличных, отстраненных слов, пересыпанных машинальной руганью и напоминаниями, что все это – болтовня, болтовня и болтовня. Сказки, не забывай. Я обещаю не забывать и все крепче сжимаю кружку, и лавка подо мной уплывает, а толстые кедровые спилы под ногами становятся зыбкими и ненадежными, как холодец.
А потом Сыч ухмыляется и говорит:
– Смотри, что-то совсем мы Катюху запугали. – И я улыбаюсь и усилием воли расслабляю руки. Просто сказка, мало ли что почудилось на верхней тропе… Но мне не нравится, как хмурится Мишка. У Мишки вид человека, который никак не может поймать слово, вертящееся на кончике языка. Я тихонько отставляю кружку, и этот жест как будто подстегивает его память.
– А одна примета точно есть, – говорит Мишка. – Андрюху Таежника знаете? У него конь позапрошлой зимой пал, а нынче смотрю – он опять на нем.
– Ну давай теперь загоняться! Похож просто, – отмахивается Сыч, и Мишка обижается.
– Да я табунщиком в совхозе по пятьдесят голов в одного пас! – заводится он. – Я любого коня узна́ю. А у Андрюхиного еще гречка на лбу такая характерная и шрам на морде типа Африкой. – Он вдруг смущается и принимается аккуратно составлять кружки в кучку. В тишине разливает водку так тщательно, будто это волшебный эликсир. Старательно завинчивает пробку. – Вообще, я слыхал, это нехорошо как-то…
– И ведь, главное, сам первый начал, – говорит мне Сыч.
– Ну, не то чтобы, – совсем мрачнеет Мишка. – Просто дед один был, от нас через дом жил, так он, когда кто-нибудь про саспыгу говорил, прямо трясся.
– Да ладно, мы же так, языками чешем, вон Катька как уши развесила. Конишка, говоришь, у Андрюхи воскрес? Поди, попутал… да не заводись ты. Крыша-то ни у кого не ехала вроде?
– Ну этого добра у нас каждый день полно, – брякаю я, и Мишка заливается хохотом. – А насчет забытых в тайге как узнать, если они забытые?
– Ну, пошла придираться, – усмехается Сыч. – Как-то, значит, можно узнать.
– Если два условия есть, можно предположить, что и третье… – бормочу я. Поднимаю голову. Мое тело легкое, как воздушный шарик. У шарика нет рук и ног, шарик летит туда, куда дунет ветер. Шарик дергают за веревочку. – А погнали завтра посмотрим, вдруг она по Кылаю прямо сейчас ходит?
– Ага, прям ждет нас, – бросает Сыч, но я слышу задумчивость в его голосе. Его и без того небольшие светлые глаза щурятся, превращаются в две точки, испускающие холодные злые лучи. Эти лучи шарят у меня под черепом, в воспоминаниях о том, как стекали под чьими-то лапками камешки на верхней тропе и каким ломким был воздух, как трудно было протискиваться сквозь него и как мне было страшно и хотелось проснуться, проснуться, не видеть серую тень на серых камнях…
– Поехали, – говорю я, – неужели вам не интересно? – Мишка невольно кивает, а Сыч как-то тоскливо усмехается. – Поехали посмотрим, Аркадьевна меня отпустит, я ее уговорю, типа чтобы Имбиря обучить нормально, он же на полянах толком не обкатается. Ну пожалуйста, а то все только обещают куда-нибудь интересно сводить, и хоть бы раз дальше разговоров пошло…
– И далеко ты уедешь на своем Имбире-дебиле? – спрашивает Сыч, и я понимаю, что он почти сдался. Я знаю, и Сыч не может не знать, что рядом с другими конями, да под арчимаками, да после подъема Имбирь успокоится. Может, и попсихует, но не настолько, чтобы я не справилась…
– Да нормально все будет. Ну поехали! – Я едва не подпрыгиваю на лавке, складываю ладони у груди, делаю умильные глаза. Девушка просит покататься, неужели откажете? Я улыбаюсь самой милой улыбкой. Я не хочу, чтобы они заметили: это не только жгучее, зудящее любопытство. И даже не желание потом об этом рассказывать – как упоительно потом будет об этом рассказывать! Меня гонит воспоминание о шелесте на осыпи. Что бы ни ходило там – я должна встретиться с этим лицом к лицу. Иначе я никогда не смогу проехать одна по верхней тропе. Может быть, вообще больше не смогу никуда поехать одна…
Не то чтобы мои просьбы всерьез трогают Сыча и Мишку. Но они думают о коне Андрея Таежника. Я знаю, они думают о нем.
– А что, сказки сказками, – наконец медленно заговаривает Сыч, – а я знаю одного человечка из… а, неважно. В общем, был один, намекал, что купит за любое бабло. Мясо-то. Саспыжье. Псих, конечно, сами знаете, к нам такие все время едут, эзотерики-хренотерики, только этот другой… – Сыч слегка передергивается. – Ну я послал его, конечно, а телефончик-то записал…
И наутро мы погнали.
…А Ленчика там не было, вспоминаю я. Ленчик как-то по дороге сам собой прицепился. Он всегда так.
И я никак не могу вспомнить, кто же был третий – тощий такой, молчаливый, со скрытым тенью длинным лицом.
– Что-то мне даже обидно, что ты тогда сумела дядьку моего уболтать, а меня пацаны даже слушать не стали, – говорит Санька, и по нему видно: и правда расстроен. – А у меня вообще все четко было, не наугад звал…
Наверное, это еще одна примета, что в горах появилась саспыга: дурак, который верит в сказки и заражает своей верой остальных. Санька говорит, что у него ничего не вышло, но меня-то он уговорил… Может, три дня назад, когда он подбивал на охоту Генку с Костей, саспыги еще не было. В воздухе еще не витал морочащий, затягивающий запах ее мяса, на который надо просто указать, чтобы остальные осознали его и согласились. Но если три дня назад саспыги не было, с чего бы она теперь появилась? Так или иначе – тот, кто поверит в нее и расскажет остальным, что именно они чуют, нужен всегда.
– Ты, наверное, не умеешь глазки строить, – утешаю я, и Санька смущенно ржет. Я улыбаюсь – получается бледно, но все-таки получается. Спрашиваю: – Помнишь, у нас в позапрошлом году в группе пацан плакал?
– Такое забудешь, – ухмыляется Санька, – я ему как только зубы не заговаривал, думал, крыша съедет от его нытья.
– Да, я тоже…
…слишком большой, чтобы уместиться в мамином седле, слишком маленький, чтобы управлять конем самому, – лет семи. Никто и не ждал, что он управится, – на такой случай есть детские кони, не обязательно даже старые, но всё повидавшие, непрошибаемо спокойные, абсолютно надежные мерина. Тому мальчику достался уже старенький Имбирь. К тому времени он превратился в нежную и хитрую рыжую морду, самого детского из детских коней. На Имбире можно было только сидеть и ждать, когда он, сожрав по дороге всю траву, до которой дотянется, довезет до стоянки и припаркуется ровно у того дерева, к которому привык.
Через полчаса после выхода мальчик начал плакать.
Мы расспрашивали его как могли: трудно? Страшно? Болит где-нибудь? Конь не слушается – сердишься? Не получается, не нравится? Мальчик мотал головой, отворачивался и бормотал, что все нормально, но, как только мы трогались с места, снова принимался беззвучно, тайком рыдать.
На следующий день он сказал, что больше не поедет верхом. Не только на Имбире, вообще ни на ком; сказал, что пойдет пешком, а Имочку поведет в поводу. Нет, Имбирь ему нравится, очень нравится… тут он снова залился слезами.
В конце концов он, конечно, признался – это было именно признание, сделанное в крайнем отчаянии; причину своих рыданий он считал постыдной тайной и, похоже, собирался жить с ней вечно. А дело оказалось в неверно понятых объяснениях: мы много чего объясняли перед походом, и в голове мальчишки царил хаос, разделенный областями вакуума. Чего еще ждать от ребенка, впервые в жизни окруженного лошадьми, горами, собаками, курами, костром…
Мы говорили: старайтесь не давать коням есть на ходу, это вредно и неудобно; вы не сможете, но хотя бы попытайтесь.
Мы говорили: ни в коем случае не давайте пить коням потными, по жаре – это может их убить.
И мальчик запомнил крепко-накрепко: если конь будет есть на ходу, он умрет.
И он старался, старался изо всех своих детских сил, стер поводом пальцы до кровавых волдырей и прятал их от мамы, но, конечно, никак не мог помешать Имбирю жрать. И думал, что своим бессилием, своим неумением каждую секунду убивает такого милого, ласкового Имочку, рыжую морду с умными лукавыми глазами и симпатичной белой проточиной на носу…
– А это ты к чему? – спрашивает Санька.
– Да так, – я передергиваю плечами. – Кажется, я последние несколько дней как тот пацан. Мучаюсь, реву, без рук уже осталась, а на самом деле сделать ничего не могу, а главное – и не надо…
Санька пожимает плечами. К аналогиям он равнодушен.
– Ну, ты как? – жадно спрашивает он. – Оклемалась?
Вместо ответа я встаю, потягиваюсь, сгибаю и разгибаю спину. Ушибленная нога болит, и ладони тоже, и я бы, конечно, еще поспала. Но я оклемалась. И, главное, знаю, что делать. Больше никаких сомнений, никаких размышлений, как поступить, никакого ощущения, что я овца на веревочке обстоятельств, и попыток сопротивляться этой неумолимой веревочке.
– Погнали, – говорю я Саньке, и он радостно подскакивает.
– Ты пока отдыхай еще, только по паре бутеров нам скидай, ладно? Я тебе коня поседлаю.
Конские копыта с хрустом вбивают в белый мех ягеля пурпур и синь фиалок. Под обжигающим солнцем, против холодного ветра мы едем поперек Аккаи, к гольцу на дальнем краю долины. Двигаемся сквозь горько-сладкий запах горячих камней, можжевельника и смородины. Санька говорит, что вроде бы заметил там что-то накануне – то ли услышал шорохи, то ли увидел скатившиеся камни. Он не вдается в подробности. Так охотятся на саспыгу: избегая подробностей.
Думаю, ничего он не видел и не слышал на гольце. Думаю, он там что-то почувствовал. Может быть, ощутил, как плавно выскальзывает из-под него седло. Или воздух вдруг сделался сплетенным из стеклянных нитей. Или показалось Саньке, что он не едет на коне по горам, а лежит в кровати, натянув на голову одеяло, потный, испуганный и потерянный, одеяло шуршит в ухо, и он рад: шорох ткани заглушает то, что он не хочет слышать. Например, как любимый дядька, здоровенный, квадратный, грудь колесом, разговаривает во дворе – в дом не зовет – с неприметным городским хреном, и в голосе у дядьки его вечная колкая усмешечка, но под ней – страх…
Еще думаю: наверное, перышки саспыги покажутся Саньке розоватыми, и он поймет, что однажды уже видел их, но не вспомнит, где и когда, только смутится – и тут же отгонит это смущение. Я это знаю, хотя не могу объяснить себе откуда. Или тоже не вникаю в детали: ведь я охочусь на саспыгу, и здесь так положено.
И я уверена, что мы зря едем, – если саспыга и была вчера на гольце, то уже ушла. Я, кажется, знаю, где искать и куда мы в конце концов за ней придем. Но я не спорю. Дело вот в чем: я ни разу не была на той стороне Аккаи, да и никто толком не был: зачем лезть в камни над проходной долиной. И мне любопытно.
Мы давно пересекли основную тропу, продрались сквозь болотистый серебристый ивняк и теперь поднимаемся по замысловатой траектории, обходя небольшие скалки, надежно оплетенные корнями низкорослых кедрушек. С вершины одного из деревьев срывается маленький соколок с голубовато-стальными крыльями и молниеносно лавирует, преследуя пухлую пичугу. Из крупной осыпи по левую руку нас освистывают сурки – они так близко, что можно рассмотреть двух часовых: стоят на камнях жирными рыжими столбиками. А я считала Аккаю скучной…
Еще вчера я думала, что навсегда потеряла интерес к новым местам. Но, наверное, его нельзя потерять. Возможно, желание пролезть новой тропой, а лучше – и вовсе без нее, жажда пробиться в нехоженое и посмотреть, что там дальше, – и есть я. Я – та, кто хочет бродить по этим горам и рассказывать о них, и если я перестану смотреть и замолчу, если мне станет неинтересно…
(мягкая трава под босыми ногами
белая коновязь от преисподней до неба
слишком густой воздух растворяет
освобождает от тугой оболочки)
Саспыга близко, но время у нас еще есть.
…Санька покуривает на ходу, стряхивая пепел мимо конского плеча, и вид у него мечтательный, почти вдохновенный.
– Я, знаешь, не для себя стараюсь, – говорит он, сидя вполоборота и убедительно тыча сигаретой в воздух. – Пусть себе ржут, потом спасибо скажут. Сейчас всем нашим удача нужна, ясно? Ты-то что, приехала, по тайге побегала и уехала, ты не знаешь…
– Ну, я возвращаюсь каждый год, – бормочу я.
Для меня главный источник деревенских новостей – Генка; Генка поговорить о новостях любит – все равно с кем – и говорит складно, но всякий раз, послушав его, хочется удавиться. Как любой человек, из потока направленной в никуда речи я улавливаю только то, что меня задевает. И каждый год слышу от Генки: новая турбаза там, дорогие модные коттеджи сям. Дорога и еще одна дорога. Горнолыжная трасса на Озерах. Камеры на каждом дереве в лесу, внезапно оказавшемся собственностью корпорации, – черт знает что они там строят, вроде еще одну турбазу, никто не знает, потому что местных туда не берут, даже конюхов нанимают в других областях: пусть угробят половину голов, зато чужаки. Все это пока – не на нашем маршруте, пока еще нет; но – все ближе, все теснее. Каждый раз, послушав Генку, я думаю: наверное, это мой последний сезон. Ну, может, предпоследний. И уговариваю себя: в этом году не достроят, может, даже в следующем не справятся. Мне нужно верить в это, иначе я не смогу дышать. Оболочку моего мира грызут, я знаю, что скоро она лопнет, но каждый раз думаю: не сегодня. Я не знаю, как жить, когда этот мир сольется со всем остальным и перестанет существовать, и отбрасываю эти мысли, едва завидев их тень. Я баюкаю свою любовь, как раненую руку, и отдергиваю ее от всего, что может задеть, еще до того, как осознаю опасность. Но боль – боль остается.
Может быть, если я еще раз поем мяса саспыги, мне будет легче.
Может, я даже перестану видеть Асины пальцы, скребущие по камню.
Но, думаю, у Саньки другие заботы. Вот землю вокруг деревни из-за туристического бума скупают – это да, это его волнует: скотину пасти становится негде, да и с дровами все сложнее…
– …и, главное, слышь, она ведь здоровая, кто как говорит, но не меньше козла размером, – говорит тем временем Санька. – Ее же всего по кусочку нужно, на всех хватит. Я слыхал, его вообще много нельзя есть, крыша съедет. А помаленьку – это же… Я знаешь что думаю? – Санька понижает голос, хотя вокруг на десятки километров никого нет. – Я ее закопчу – ну вот как маралятину – и отправлю… у меня два другана там, – ну, ты поняла, – мы с одним за одной партой сидели… Им-то вообще надо… Как ты думаешь, выйдет? Послать-то? Поди, пропустят?
Я деревянно наклоняюсь и треплю шею Караша, чтобы скрыть лицо.
– Не знаю, Сань, – бормочу я. – Не разбираюсь в этом.
Зря прячусь – Санька на меня не смотрит. Санька загорелся.
– Я вот думаю, поди пропустят, – оживленно говорит он. – Продукты ведь можно в посылки класть, мало ли, может, я говядины насолил, кто там разберет, правда?
– Наверное. – Я закусываю губу. – Только вряд ли им это поможет.
– Удача-то не поможет? Шутишь?
– Я слышала, освобождение от печалей. Не удача.
– Разве это не одно и то же? – Я отрицательно мычу. – Да ну, – отмахивается Санька. – Если тебе по жизни везет, то и печалиться не о чем, что, скажешь, не так?
Мне вдруг хочется спросить, сколько Саньке лет, и я прикусываю язык.
– Смотри! – хриплым шепотом орет Санька. – На два часа, рядом со снежником, ну же!
Я смотрю изо всех сил, но так, чтобы вовремя моргнуть: важно не смотреть на бо́шку, а то сплохеет. Но до осыпи, на которую показывает Санька, не меньше километра. Смешно даже надеяться заметить на таком расстоянии серое на сером, но я смотрю. Сумрачное пятно скользит по камням, но оно слишком темное и слишком близкое, и быстро становится понятно, что это всего лишь тень птицы. Я мигаю от света, и на фоне гольца плывут красно-зеленые светящиеся пятна. Это все движение, которое я могу увидеть.
Санька в нетерпении привстает на стременах. Его азарт передается Бобику, и тот дергается и рывками поджимает зад, готовый сорваться галопом неведомо куда. Проблема в том, что напрямую здесь не то что галопом – самым тихим шагом не пройти. Я лихорадочно рассматриваю склон, выискивая среди курумника и можжевеловых зарослей хотя бы намек на проход. Кошусь на Саньку – тот тоже шарит взглядом среди камней, то и дело вскидывая глаза наверх, туда, где движется невидимая для меня тень. Почти беззвучно шевелит губами:
– Если туда… потом вбок двинуть… Ах ты, сука, ушла! – с досадой восклицает он. Дышит часто, как загнанный, на посеревшей коже проступили мелкие капельки пота, черные волосы прилипли ко лбу. Санька оборачивается ко мне, и в его широко раскрытых глазах плещется изумление. – Видала, какая здоровая? – хрипло шепчет он. – Да она с коня! Это прикинь сколько мяса… – Несколько мгновений он смотрит в никуда, потом встряхивается. Становится деловито-оживленным. – Половину спокойно загнать можно, все равно всем хватит. Говорят, за нее бешеное бабло платят те, кто понимает. – Я пытаюсь возразить, и он широко поводит рукой: – Да ты не бойся, я с тобой поделюсь, все по-честному. Дядька мой одного мужика знает, он мне его телефон даст…
Я вспоминаю, как Сыч говорил о каком-то человечке с телефончиком, и подспудная мысль, которую я никак не могу поймать, заставляет меня спросить:
– А кстати, как он поживает, дядька твой? Что-то я его сто лет не видела…
– И не увидишь! – усмехается Санька. – Он нынче большой человек стал, если даже вдруг захочет сюда подняться, его вертушкой забросят, жопу об седло сбивать не придется.
– Как-то не слишком весело звучит, – говорю я, и Санька пожимает плечами: а кто тут говорит о веселье? – И насколько он большой человек? Чем вообще занимается?
– Чем надо, – отрезает Санька и отводит глаза. – Ты только не думай, он с нами всегда – на праздники там заехать или помочь чем. Но о своих делах не болтает, и я не буду.
Ну да. Мы тут охотимся на саспыгу и поэтому не вдаемся в детали. Я начинаю злиться:
– А что так? Боишься собственного дядьки? Или стесняешься?
– Да иди ты… – заводится Санька.
У меня вдруг темнеет в глазах, а седло подо мной плывет, будто Караш потерял равновесие и валится набок. Я рывком перевешиваюсь на другую сторону, и Караш торопливо переступает с ноги на ногу, восстанавливая равновесие.
– Слушай! – хрипло говорит Санька.
– Да слушаю я, ты расскажи толком…
Санька вытягивается в седле, сосредоточенно приопустив веки, погруженный в себя.
– Вот опять, слышишь? – шепотом говорит он. Я слышу, и волоски на моем теле становятся дыбом.
Как нарочно, ветер стихает, и тишина накрывает склон ватным одеялом, тишина такая густая, что я сглатываю, думая, что заложило уши, а потом понимаю: надо проснуться, скорее проснуться, я не могу дышать, надо выбраться отсюда проснись
но просыпаться некуда. Камень снова ударяет о камень. Санька с тихим всхлипом втягивает колючий и сухой, как щебенка, воздух и словно в замедленной съемке тянет с плеча ружье.
– Обходи сверху потихоньку, – одними губами говорит он. – Шуганешь на меня.
Я отхожу медленно, нарочно натянув повод, а потом начинаю подталкивать Караша, заставляя его ускорять шаг. По дуге, через камни – как он только находит, куда поставить ногу, аккуратнее, аккуратнее… Краем глаза я вижу серую тень, пухлую серую тень, суетливо перебегающую между камнями, замирающую на пару секунд и снова перебегающую на новое место. Только краем глаза. Только движение сумрака на краю поля зрения.
А потом я оказываюсь выше по склону, разворачиваю Караша, глядя ему под ноги – только под ноги. Караш переходит на рысь; рысь под горку – это всегда мучительно, а по камням – тем более. Меня бросает и швыряет в седле, как набитый ненужным шмотьем мешок, и я чувствую себя жалкой и отвратительной: все это – ради мяса, ради того, чтобы пихать в рот горячее, слизывать с пальцев дымящуюся кровь это вкусно так вкусно но я никогда. Никому. Не расскажу об этом.
Невозможно рассказать об этом и не провалиться под землю
(под камни
под камни вокруг белой коновязи
и кто будет ждать меня когда я туда вернусь)
от стыда.
Но и остановиться я не могу: что я скажу Саньке, что скажу себе – струсила, слилась, к тому же я должна, нельзя забывать, что я должна за маки и Асю, вынутую из бурана. А саспыга уже так близко, что не видеть ее невозможно, – птичьи лапки, и пушистое брюхо, и взъерошенные порывом ветра перья на боку
(там была дыра черная дыра из нее хлестала кровь
такая вкусная кровь)
Но об этом невозможно рассказать даже себе. Внезапно в моей голове кто-то произносит: «Кто ж знал, что они книжками берут». Голос звучит так отчетливо, что я вздрагиваю. Я вдруг горячо, глупо и неуместно жалею, что никогда не узнаю, что́ читала Ася. Я в отчаянии вскрикиваю и взмахиваю чомбуром над головой, хотя и знаю, что еще слишком рано, так она может уйти. Может быть, я надеюсь на это. Серая тень, на которую я не хочу смотреть, стремительно выскальзывает
ускользает
исчезает
От выстрела Караш дергается всем телом, прыгает вперед и спотыкается. Я почти ложусь на спину, повисаю на поводе, едва удержав коня от падения; Караш выправляется и замирает, подрагивая шкурой. Я прикрываю глаза, и под веками парят серые перышки, сухие зудящие перышки, и на кончике каждого стержня – капелька крови.
– Вообще нереально попасть, – говорит Санька, и голос у него плывет, как у человека, вырванного из глубокого пьяного сна. – Она, сука, мигает типа, только прицелишься, глядь, она уже к другому камню… ну… перебежала…
Скользнула, думаю я. Переместилась – это слово ты искал? Я осторожно спускаюсь обратно. У меня кружится голова, и почему-то хочется плакать.
– Я моргнул – она и ушла, – обиженно говорит Санька, когда я подъезжаю поближе. – Ф-фу-у-у… – Он растирает ладонью щеки, трет кулаком глаза. – Башка гудит, как будто бухал всю ночь. Давай перекурим, что ли, а то прямо ехать не могу.
Он медленно, со стариковским кряхтением сползает с седла, и я тоже спешиваюсь. Удобный плоский камень нагрет солнцем, весь в оранжевых и желтых кругах лишайника, и под задницей сухо похрустывает, когда я сажусь и устало вытягиваю ноги. Синий дым дерет пересохшее горло и ровной струйкой поднимается в небо. У меня осталось три сигареты. У Саньки – вряд ли намного больше.
– Если бы ты чуть быстрее обошла… – тоскливо говорит он.
– Курумник сплошной, – бросаю я, и Санька машет рукой:
– Да я вижу, это я так… Ты нормально все сделала. – Он глубоко затягивается, качает головой. – Тут просто вдвоем не справиться, говорил же Сыч – толпой надо.
Санька печально покусывает кожицу на губе.
– И, главное, пока не вижу ее – все нормально, а как прицелюсь – такая херня в голову лезет… Ну, типа, что я полный мудак, не для еды же, а так, баловство, и вообще, что за бред, что мяса поел – и тебе прямо везет потом. Так кроет, хоть ружье бросай. Придет же такое в голову, а? Мы бы ее сейчас, может, взяли, да я протупил.
– Н-да, – неуверенно говорю я. Хочу сказать: а может, и не надо было? И снова вспоминаю, что должна. Этого хотят от меня: помочь Саньке освободить от печалей тех, кто ходит в этих горах. Ведь это значит, что их – мой – мир останется цел, правильно?
Я чую, что неправильно, но я так устала. Под черепом клубится свинцовый туман, в котором вязнут любые попытки думать. Зато я вдруг понимаю, почему на саспыгу надо охотиться толпой: не для того, чтобы загонять ее. А для того, чтобы подгонять друг друга.
И мне это не нравится. Дело, на которое нужно подбивать друг друга разгоряченной толпой, смущает меня. И впервые появляется мысль: а не ошиблась ли я, решив, что от меня ждут кровь за маки? Но что еще я могу дать?
– Как ты думаешь, если пацанам еще раз сказать, рассказать, что сегодня было, они поверят? Согласятся? – потерянно спрашивает Санька, и я фыркаю от неожиданности.
– Ты меня спрашиваешь? Вот это уж точно тебе лучше знать, я-то что, я их только в походах иногда кормлю.
– Так-то да… – с сомнением тянет Санька.
– Я завтра спущусь, – говорю я, и Санька резко выпрямляется и бросает на меня презрительный взгляд. – Да ты дослушай, – говорю я, не давая ему открыть рот, – я завтра спущусь сразу за Кучындаш, в «Кайчи» заезжать не буду, чтобы Аркадьевне на глаза не попадаться. Уговорю Ленчика – он же был в прошлый раз, он поверит. А уже Ленчик уболтает остальных. Заболтает до потери пульса. – Я хихикаю. – Им просто придется сдаться, чтобы он заткнулся.
Санька расцветает. Я курю, глядя мимо него, машинально соглашаюсь с его болтовней: адреналин еще бурлит в Санькиной крови, возбуждение надо куда-то девать, вот он и сбрасывает его в слова. Слушать его счастливый, предвкушающий треп тошно.
Дремучая тропа идет по склону горки по-над Кучындашем через заросли пихты, черемухи и спиреи. Здесь ходят нечасто: изредка забредают в поисках коня-одиночки или бычка; Наташа собирает здесь на солнечных прогалинах землянику, но ей еще рано – земляника только зацвела. Еще даже кукушкины слезки не отцвели – крошечные ирисы на короткой ножке прячутся в тонкой и длинной, как зеленые волосы, траве, имени которой я не знаю. Этой тропой пользуются, когда не хотят попадаться на глаза. Опасно ныряют под низкие ветки, когда запой уже очевиден, чтобы не встретить кого-нибудь, кто бы мог помешать. Или пробираются, накосячив и поссорившись с Аркадьевной, в ожидании, когда все как-нибудь само рассосется. Зеленый сумрак здесь пропитан сивухой, стыдом и пьяным гонором.
Здесь, внизу, по-настоящему жарко, и воздух здесь настоящий – весомый, ощутимый, слишком давящий с непривычки. Паутина липнет к лицу, и от ее прикосновений хочется отмыться, как от похмелья. Сквозь кусты мелькают за речкой красные крыши «Кайчи» – как флажок, обозначающий границу между дикой тайгой и пусть слабо, но все же населенными местами. Видны даже белые пятна двух сарлычьих черепов на столбах, обрамляющих калитку. Дым валит из отверстия в навесе: туристам готовят обед. Еще один отдельный дымок идет из трубы бани, и я задумываюсь, не повернуть ли. Можно ведь просто прийти в «Кайчи» с повинной головой, выслушать крики Аркадьевны, ничего не объяснять. Все забыть. Зажмуриться и каждый день, каждый час напоминать себе: те, кто вернул Асю на перевале, не попросят вернуть должок, потому что их просто не существует.
Но я слишком долго ходила по этим горам, и моя вера в рациональное стерлась об поросшие лишайником камни, обтрепалась об кусты березы, стала хрупкой под жестким излучением злого солнца. Я со вздохом отворачиваюсь от «Кайчи» и без нужды подгоняю Караша. Осталось меньше километра – обойти горку, спуститься, пересечь ручей, и впереди раскинется широкое урочище и полдесятка домов, разбросанных как попало по просторному лугу, выстриженному скотиной в гигантский газон.
Только бы Ленчик оказался дома. Он нужен мне, этот неумный болтун и трепло, не способный думать о чем-то одном больше пяти секунд, почти деревенский дурачок. Ленчик так старался, чтобы я довела Асю до белой коновязи. Он должен знать, чего от меня хотят.
Больше не торопясь, я еду напрямик через кучындашский газон. Огибаю озадаченно глядящего в пустоту бычка, отставшего от стада; обхожу доски, наваленные рядом с болотистым ручейком, – мостик собрались строить, что ли. Ленчик занимает половину полуразрушенного дома на краю урочища – во второй жил Елкин Свет, сушил на чердаке свои травы и корни, пока не сгинул в тайге лет пять назад: говорят, помер от старости на подъеме. Ни домом, ни огородом никто не занимался уже лет пятнадцать. Дворик у входа вытоптан и ощипан конями, но дальше к самым стенам подступают дикие заросли крапивы и конопли. Наташа говорит, что где-то в их глубине кроются грядки с луком, редиской и кабачками, но верится с трудом: невозможно представить, как Ленчик копается в земле.
Удивительно, но Ленчик дома. Ленчик вертит новые пута – зрелище почти гипнотическое. Я подъезжаю, когда он докручивает туго натянутый между его руками и столбиком моток нейлоновых веревок в плотный жгут. Если его отпустить сейчас – жгут размотается и снова превратится в сложенную в несколько раз длинную веревку. Но Ленчик не отпускает – он, придавливая рукой середину жгута, подходит к столбику, убирает ладонь, и происходит чудо: жгут наматывается сам на себя, складывается в две идеально соединенные ровные спирали. Петля на одном конце уже есть; на втором Ленчик завяжет толстый узел вместо пуговицы – и готово.
…Может, меня тоже кто-то скрутил, а потом, придерживая за середину, поднес к такой же скрученной Асе, и дальше все пошло само собой.
…Я паркую Караша у забора, отвязываю от задней луки желтый тент. Калитка скрипит, когда я толкаю ее, и Ленчик наконец поднимает голову.
– Какие люди! – орет он. – Ну, заходи давай, в дом заходи, не стесняйся… Давай, что ли, по чайку, я вот только с Кандыба, конишку искал, забегался, он еще и распутался где-то по кустам, а у меня запасных-то пут нет, кончились, ну, думаю, дай хоть чаю выпью, только вот путо новое накручу, а тут – опачки! – и ты едешь… Садись, садись…
Я бы лучше осталась во дворе – мне всегда больше нравится во дворе, если только не льет, – но не спорить же. В единственной комнате сумрачно и почти прохладно – видно, стены дома не успели прогреться с ночи. Стол под серой от налета сажи клеенкой с вытертым рисунком, микроволновка, на кровать навалена груда спальников. Густо пахнет табачным и кедровым дымом, кислым потом, вареным мясом. Вряд ли Ленчик здесь живет, жить здесь невозможно. Так, ночует изредка.
Я протягиваю тент, и Ленчик отмахивается:
– На кровать пока брось, потом разберусь…
Он включает захватанный металлический чайник, и тот немедленно начинает шуметь. На секунду я задумываюсь: что он делает, когда в грозу вылетает трансформатор и весь Кучындаш остается без света? Потом вспоминаю, что здесь должна быть печка.
Чай в огромной кружке – на белом фоне оранжевая с позолотой рябина, ультрамариновые листья; когда я была маленькой, из такой же пила моя бабушка. Печенье на потертом оранжевом блюдце с золотой же каемкой – я и не знала, что краска на такой посуде может протираться.
Ленчик нарочито шумно отхлебывает чай и с пристуком опускает на стол толстую красную кружку с рекламой растворимого кофе.
– Ну, говори, с чем пожаловала, – он упирается ладонями в колени, подается вперед. – Или ты просто в гости? Соскучилась типа?
– Ты же знаешь, и дня без тебя прожить не могу, – в тон отвечаю я. Ленчик ждет, и я, плюнув на дипломатию, бухаю, словно прыгаю в холодную воду (ледяную, пенную на камнях, розовую от крови из распоротой руки воду): – Там наверху саспыга ходит.
– О-о-о-о, нет, – Ленчик откидывается назад и машет руками, – ну уж нет, нетушки! Мне одного раза хватило вот докуда. – Он тычет темным пальцем в кадык. – Я дурак, что ли, опять лезть? Мало-мало не убился, забыла?
Я не забыла, я до сих пор вижу в кошмарах всадника, скользящего по крутой осыпи, и его запрокинутое лицо, опустевшее от ужаса. Ленчик улыбается во весь рот, и интонации у него – как будто речь идет о слишком бурной пьянке, но глаза не смеются. Глаза загнанные. Он отводит взгляд. Не то чтобы он боится меня – конечно, нет, – но я его напрягаю. Ему от меня неуютно, как будто он уже знает, что я попрошу объяснений. Заставлю вдаваться в подробности.
– У меня чуть крыша не съехала, пока я оттуда выскребся, – говорит Ленчик. Взгляд у него умоляющий: отстань, заткнись, – и я понимаю, что у меня язык не повернется разговаривать с ним напрямую. Я собиралась пробиться под броню его болтовни, но это все равно что вспороть живот испуганному зверю. Или наступить на него копытом – мимоходом, безразлично шагая по своим делам.
Но я все-таки делаю еще одну попытку – в обход, словно огибая болото.
– Мы с Санькой вчера ее чуть не взяли, – говорю я. – Из-под носа ушла.
Пристально вглядываюсь в его лицо: мелькнет ли одобрение? Досада? Но под маской глуповатого веселья Ленчик непроницаем. Может даже показаться, что он попросту пуст. Его рисунок начисто стерт о тропы, по которым он столько лет мечется без цели и смысла.
– Санька тот еще охотничек, – говорит Ленчик, – ты его байкам не верь, помню, поехали мы как-то с его батей, ну и Саньку прихватили, а ему лет двенадцать было, совсем еще пацанчик… Мишку взяли – лапы там, клык, ну и козла стрельнули… Так Санька потом в школе рассказывал, как пятерых мишек зараз…
Я пожимаю плечами.
– Охотничек или нет, а я от нее метрах в десяти была. А я, знаешь, не охотничек.
– Ты тоже трепаться горазда, – отрезает Ленчик, и меня на мгновение окатывает волной нелепого жара. – Значит, вы с Санькой там вчера бегали? А подружка твоя где?
– Наверху осталась, – с деланой небрежностью отвечаю я и поспешно отпиваю чай. Может быть, это шанс все-таки вывернуть разговор на нужное… – Ты, кстати, как нас находил-то все время?
– Я? Вас? Находил? – Ленчик возмущенно выпучивает глаза. – Да я задолбался от вас – куда ни приду, там вы уже торчите, свободной стоянки не найти!
– Помогал нам… – говорю я почти жалобно.
– А что же, смотреть, как вы голодом-холодом шаритесь?
– Куклу принес!
– Какую куклу? – удивляется Ленчик, и я замолкаю.
Ленчик щурит и без того узкие, непроницаемые глаза, и в доме становится душно. Я вдруг отчетливо ощущаю, что заперта в тесном пространстве с человеком, которому не доверяю ни на грош, и даже кошусь на дверь. Из войлока, покрывающего доски, выступает совершенно обычный квартирный замок, и мне очень хочется, чтобы он был открыт. Но это не страх, это – тоска, как на мелком болоте: один неловкий шаг – и провалишься по колено, начерпаешь полные сапоги, все ненадежно, везде подвох. Ни слова напрямую, все сказанное – совсем не то, что имеется в виду, а ты сиди расшифровывай и не забывай, что, может быть, это вранье, не расслабляйся ни в единой реплике, а ошибешься – выйдешь неловкой, нелепой, бестактной дурой. Тоскливо. Противно.
Я рассматриваю Ленчика – тот снова весело суетится у чайника – и понимаю, что не могла пойти на охоту с Сычом и Мишкой по той же причине, по которой не хочу больше оставаться в избушке Ленчика. Одно дело – пасти вместе туристов, заниматься общим делом, понятным и прозрачным, и совсем другое – пойти наверх в обстоятельствах не таких очевидных. Договариваться с ними я могла, хотеть пойти – могла, но в последний момент увернулась бы аккуратно и незаметно. Чего проще – устроила бы так, чтобы Аркадьевна меня не пустила. Это все она, злая Аркадьевна, я так хотела, а она завалила меня работой, не могу же я ее послать!
Так почему я оказалась на охоте? Неужели саспыга уже тогда отравила меня, неужели достаточно было оказаться рядом, чтобы согласиться на это изматывающее, ноющее, как заноза, напряжение? Нет, было что-то еще. Был
– Лень, тогда на охоте… кто еще был, кроме нас с тобой? – тихо спрашиваю я. – Мишка, Сыч, а третий?..
Ленчик закатывается веселым смехом.
– Склероз одолел? Стареешь, ох, стареешь… Да Илюха это твой был, Илюха! Ты что, правда забыла?!
Табуретка подо мной плывет, и воздух становится темным, кислым и начисто лишенным кислорода. Я не хотела этого помнить, да? Я даже не хотела помнить, сколько лет уже не ходила с Ильей наверх. Сколько лет даже толком не разговаривала с ним.
Избушка Ильи стоит на самом краю Кучындаша – там, где урочище сужается, снова превращаясь в долину, прорезанную разбитой дорогой на Озера. Илья здесь только летом, на зиму он возвращается в город, но его домик намного теплее и крепче, чем развалины, в которых живет (иногда ночует) Ленчик. Коновязь и очаг под навесом, но никакого огорода – только слегка пощипанная конем трава. И никакой крапивы. И – полосатый гамак, натянутый под козырьком крыльца рядом с несколькими разобранными седлами – промазывал, наверное, и отложил обсохнуть. Илья покачивается в гамаке, прикрыв глаза, проводки наушников спускаются по груди. Может быть, слушает музыку, но, скорее всего, книжку.
Я рассматриваю его исподтишка. За это время он постарел. Все тот же красноватый загар и светлые до белесости волосы, но – глубокие складки на лице, но – новый, серебристый оттенок щетины… Да сколько же времени прошло?!
(– Телефончик-то я записал, – говорит Сыч. – Только… Да ладно, и правда, погнали завтра с утра.
Я бы запрыгала от радости, но в голову тут же забредает трусливая мыслишка: несколько дней наверху в компании Мишки и Сыча – это же свихнуться можно. Вот бы с нами был кто-то, с кем можно разговаривать, не выбирая слов и не ожидая подвоха. Кто-то, с кем я привыкла чувствовать себя в горах свободно, весело и безопасно. Кто-то, кто покажет то красивое, что я сама не заметила. Кому я привыкла доверять с самого первого своего похода, с тех пор как я была ошалевшей от гор туристкой, а он – инструктором, учителем, гуру…
– Ты же пойдешь? – спрашиваю я Илью. Я знаю, что ни единому слову о саспыге он не верит – не так у него мозги устроены. У Ильи на лбу написано: какой только дурью не маются.
– Ты же знаешь, я не охотник, – уклончиво отвечает Илья, и Мишка насмешливо фыркает в темноте, тихо, но отчетливо. Тени у рта Ильи становятся чуть глубже, и мне хочется зашипеть на Мишку. Расфыркался тут как дурак.
– Ну и что, – я подаюсь вперед, едва удерживаясь, чтобы не схватить Илью за рукав. – Интересно же! Может, в новые места забредем, ты ведь тоже еще не все облазил! – Илья с сомнением качает головой. Он колеблется, и я, ерзая от нетерпения, умоляюще складываю руки. – Да ладно тебе, поехали!..)
…Моя тень падает на Илью, и он резко садится. Въезжает босой ногой в седельные ремни, сваленные в кучу. Шипит от боли и морщится, наступив на пряжку.
– А, это ты, – наконец говорит он. – Привет!
Он рад. И он удивлен, искренне удивлен. Я копаюсь в памяти – когда последний раз, когда? – и ничего не нахожу. Так, привет, пока, я вечно была занята, когда он заглядывал в «Кайчи». Мы вяло перебрасываемся репликами – как дела да что с погодой… Я хочу рассказать про буран и как дошла до белых скал, но тогда придется выкладывать все, а я не знаю, как об этом говорить. И мне неловко упоминать саспыгу. Вся эта история с саспыгой вдруг видится мне грубой, отвратительной, почти непристойной. Я просто стесняюсь напоминать о ней Илье.
– Что-то мы с тобой вообще вместе ходить перестали, – говорю я.
– Да ну, сколько можно по кругу бегать, – машет рукой Илья. – Я туристов уже видеть не могу, да и маршрут… Как ни изобретай, все равно одно и то же выходит. Надоело. Я уж лучше как-нибудь сам…
– Давно наверху был? – Как же так, думаю, как это так – надоело?
Илья оживляется:
– Да вот на днях спустился. Отлично сходили. Я думал, напряжно будет, там серьезные такие люди, а как поднялись, оказались нормальные мужики. Снаряга у них – я обзавидовался. Ну и – вискарик, еда нормальная, а не гречка с тушенкой, – он усмехается. – Уж извини, но ты как ни старайся… Ну и заплатили, сама понимаешь. У нас даже яйца были – в муке довезли. Яичница с беконом на завтрак посреди Аярыка, нормально? Полный разврат, а? – Он жмурится от удовольствия.
– А говоришь, надоело, – улыбаюсь я в ответ.
– Ну, это другое дело, – качает головой Илья. – Говорю же, я прямо отдохнул. Это же не поход, когда туристам пальцем надо показывать, где красиво, а они потом еще и недовольны, что им плохо объяснили почему. Мы место под турбазу искали…
У меня вырывается странный звук – полустон, полухрюканье.
– Под турбазу?! – хрипло переспрашиваю я. – Прямо там, наверху?
– Ну да, – увлеченно кивает Илья, – только не конную, а…
– Под турбазу, – тупо повторяю я.
– Угу. Я им все подходящие места показал, еле выбрали. Со следующего лета строиться начнут – знаешь, на том озере, как к Альбагану идти.
– Знаю, – замороженно говорю я.
– Ну да, ты там еще все с какой-то странной ягодой носишься.
Я ношусь с шикшей – там целая плантация шикши, самая большая из всех, какие я вообще здесь видела. Единственное место, где ее на самом деле много, а не два-три бесплодных кустика, едва заметных из-под ягеля…
– Погоди, – говорю я, – погоди… И что, мы к Альбагану теперь будем мимо какой-то дурацкой турбазы ходить?!
– Ну, это вряд ли, – пожимает плечами Илья, – они же там огородят… да и зачем вообще туда ходить, все равно никто не врубается, как ни показывай. Зато туда с другой стороны можно на джипах подняться, ну, или на шестьдесят шестом. Отличное место. Они там что-то шикарное строить будут – я проект видел, там коттеджи навороченные, гараж на двадцать квадриков, они там на квадриках будут гонять, прикинь, весь наш маршрут за день, круто, а?
– На квадриках…
Меня тошнит. Перед глазами плывут развороченные тропы, черные пятна мазута на белом ягеле, выброшенная в нежные фиалки канистра из-под бензина. Мне хочется завизжать и вцепиться ногтями в спокойное, довольное лицо Ильи.
– Ты же вроде говорил, что будешь шины им резать на стоянках, чтобы не лезли, – глухо говорю я.
– Да ну, когда я такую чепуху говорил, – отмахивается Илья, и его кирпичный загар становится чуть краснее. Он снова принимается говорить – про чудную снарягу, кое-что надо бы себе завести, заплатили-то о-го-го как, и снова про квадрики – а не купить ли ему квадрик, а то с конем возни все-таки многовато, а уж он-то, Илья, придумает, как проехать куда угодно… Я слушаю его – и не слышу. Стараюсь не слышать. Не хочу его слышать, блин, это же Илья…
– И тебя совсем не напрягает, что там будет база? – спрашиваю я. – Тебе от этого… ну, не грустно?
И он удивляется:
– Грустно? С чего бы?
– Ладно, мне ехать надо, – говорю я.
Караш ждет меня. Неутомимый, надежный, готовый отвезти куда угодно. Мертвый.
– Подожди… – окликает Илья, когда я уже отвязываю коня от забора. – Помнишь нашу фишку – что тень от птицы есть, а птицы нет?
Я киваю. Эта тень залетела в голову Ильи (а из нее – в мою) на следующий год после саспыги, когда он пробил тропу по нижней стороне Багатажа. Его прямо заедало этой тенью, а я кивала, соглашалась и ничего не делала.
– Ты так и не придумала о ней байку, – говорит Илья. В его голосе легкий упрек, но и что-то большее. Может быть, боль.
Я снова киваю: не стала. Побоялась быть непонятой или соврать. К тому же рассказывать страшные байки у костра – это игра, но любую игру могут поломать. Я не хотела, чтобы историю про тень птицы ломали. Я ее припрятала. А Илья… я думала, что он забыл, но, похоже, он просто замолчал. Я виновата? Да, но ведь он тоже. Не захотел сказать прямо, зачем ему эта история, – ведь это заставило бы нас говорить о ней слишком подробно.
Может, история про тень птицы без птицы была нужна ему, чтобы остаться целым. Может, она была противоядием от саспыги. Но теперь я об этом не узнаю.
Я тащусь по выщипанному газону пешком, с Карашем в поводу, – забраться в седло нет сил. Меня скручивает, как моток веревок для пута, но нет никого, вокруг кого я могла бы обернуться. Над Кучындашем дрожит иллюзорная вода, жаркое марево с запахом опилок и навоза – не влезть бы в лепехи. Надрывно мычит корова, подзывая теленка.
Ленчик выбрался из дома и теперь возится с досками у заболоченного ручейка. Хотелось бы его обогнуть, да только он уже меня заметил.
– Что-то ты невеселая, – говорит он, когда я подхожу ближе. – Тебе бы саспыги, а?
– Издеваешься, – буркаю я.
– А что сразу издеваюсь, я от души! – Ленчик загораживает мне дорогу. – Слышь, да ты не куксись, думаешь, я вас с Санькой кину? Ты вперед езжай, а я с пацанами договорюсь, догонят.
– Ты передумал, что ли? – я ничего не понимаю.
– Не-е-е, с меня-то хватит, – Ленчик тяжело мотает головой, как конь, отгоняющий мух. – А пацанов пошлю, чего нет-то?
Чего нет-то. Подкинуть мяса, оставить тентик, прислать пацанов. Скрутить веревки в тугой жгут, чтобы потом соединить его концы, придерживая середину, – а дальше оно само…
– Илья, наверное, откажется, – говорю я. Я не уверена, но надеюсь.
– Илюха уже от всего отказался, – отмахивается Ленчик, и я вспоминаю, о чем еще хотела спросить. Это безопасный вопрос – если безопасные вопросы еще остались.
– А кстати, как у Мишки дела, не знаешь?
– У Мишки-то? – Ленчик приосанивается. – У Мишки все отлично, вот недавно в отпуск приезжал, медаль показывал – блестит прям!
– Понятно… – Я закусываю губу. Вроде бы говорить больше не о чем – если не погружаться в детали. И все-таки осталось еще одно. Это вопрос опасный, но, в конце концов, мы сейчас не заперты в комнате. Любой из нас может уйти от ответа в самом буквальном смысле. – Леня, я не понимаю, – говорю я. – Почему из всех, кто тогда на охоте был, один ты так и бегаешь по тайге и болбочешь?
– А ты почему? – ухмыляется Ленчик.
Жара такая, что стучит в ушах. Наверное, будет гроза, иначе отчего так трудно дышать?
(не смотри на бошку она страшная не смотри в лицо
не спрашивай
лапки скребут по щебенке черная дыра в боку
дыши она дышит через дыру и ты дыши)
– Ладно, чего стоять-то, тебя вон удар скоро от жары хватит, зеленая уже, – говорит Ленчик. – Ты лучше ехай давай, пока Аркадьевна не засекла, – для убедительности Ленчик машет руками, будто сгоняет пасущихся коней. – Ехай, а то она тебя сожрет с потрохами.
Я со вздохом смотрю на склон горки, прикидывая, как половчее выйти на обходную тропу. Заранее чувствую вкрадчивое прикосновение паутины, мелкий мусор с веток, липнущий к грязной шее, потные, покрытые сажей волосы, слипшиеся в перья. В дыхании чудится перегар, и я беспокойно вспоминаю, чистила ли зубы с тех пор, как выпивала с Санькой. Чистила, и не раз, просто не помогло. Помыться хочется так, что хоть кричи. Хочется отдраить себя, как котел, в котором забыли остатки невкусной еды.
А ведь у Ленчика есть баня. Если попросить – он разворчится, но затопит. Будет мне горячая вода и место, где с ней укрыться… Только от отвращения к себе это не поможет – даже отмытая, я останусь человеком, который виновато крадется мимо «Кайчи», стараясь никому не попасться на глаза.
– Что за фигня, не буду я по кустам прятаться, – буркаю я и забираюсь на Караша. – Я ничего плохого не сделала. – Я уже собираюсь стронуть Караша с места и вдруг спрашиваю неожиданно для самой себя: – Как ты думаешь, а Аркадьевна саспыгу ела?
– Ну и вопросики у тебя, – болезненно морщится Ленчик.
В «Кайчи» неладно. Я не могу пока понять, что именно, но, когда работаешь в одном месте два десятка лет, начинаешь чуять неприятности, улавливать их признаки в самых простых вещах. Вот, например, туристы собрались под навесом, и не то чтобы грустные – нормальные, но самую чуточку тихие. А наших никого не видно, ни Аркадьевны, ни Генчика с Костей – вроде по расписанию их группа… Кстати, не должны ли они сегодня выйти на маршрут? Не уверена – запуталась в днях.
Люди под навесом такие чистенькие, не тронутые солнцем, дождями и дымом, все еще слегка не в своей тарелке. Их слишком много, и они кажутся ненастоящими – просто иллюзией, каким-то фокусом, и я спрашиваю себя: да что мы вообще здесь делаем, зачем они здесь? И тут же приходит ответ: мы уводим людей в иной мир, а потом возвращаем, и, если все получилось как надо, возвращаем немного другими.
Но, может быть, некоторые – редко, к счастью, очень редко – меняются настолько, что уже не могут вернуться.
Я привязываю Караша у калитки (сарлычий череп смотрит на меня с негодованием) и принимаюсь отвязывать коврик. Рядом тут же возникает девочка лет восьми – мордочка в саже, русый хвост рассыпается, ноги-палочки в розовых лосинах (на коленях – зеленые пятна) тонут в сапогах не по размеру. Она украдкой гладит Караша по равнодушной морде. Поднимает на меня завистливые глаза.
– А на этой лошадке детям можно? – спрашивает она, и я теряюсь. Караш надежен, как табуретка, но можно ли детям ездить на мертвых конях? Идея какая-то… ну, неприятная.
– Ты покататься хочешь? – спрашиваю я. – Извини, он сегодня много прошел, устал.
– Понятно, – разочарованно тянет девочка. – Я его еще поглажу, можно?
Я киваю, снимая арчимаки. Задумываюсь, стоит ли расседлывать. Из дома выходит Наташа с двумя банками сметаны в руках – хорошо, можно будет расспросить ее, что и как. Вид у Наташи озабоченный, и улыбка, с которой она выставляет сметану перед туристами, выглядит натужной.
Несколько жутких секунд я думаю: может, все уже знают про Асю? Но это невозможно…
Меня отвлекает топот копыт. К забору галопом подлетает Костя, спрыгивает с коня и решительно, вразвалку топает к калитке. Лицо у него черное, глаза затуманены, словно он слишком долго и пристально смотрел вдаль, так долго и пристально, что устал и больше не может.
Я вдруг вспоминаю, как мы познакомились – в походе, на стоянке, к которой он подъехал поздним вечером. Первым, что я услышала от Кости, было описание заката, который он только что увидел с перевала. Вторым – что его прислала Аркадьевна резать захромавшего коня, чтоб не мучился, ведь у него точно мокрец и он совсем зачунял, никакие антибиотики уже не помогут. Довольно тяжелый и слишком уж довольный собой человек, тогда он вызвал во мне почти нежность – за закат и за облегчение на лице, когда оказалось, что резать никого не надо.
Сейчас Костя недоволен не только собой, но и всем миром. Он едва не задевает меня плечом – и только тогда замечает.
– О, привет, – бросает он на ходу, как будто мы виделись вчера. Как будто все нормально и я не исчезла перед самым спуском вместе с туристкой. Костя шагает к костру, без малейшей паузы, не обращая ни на кого внимания, наливает себе борща и принимается хлебать так решительно, словно еда – его враг, с которым надо хладнокровно разделаться.
Да что же такое творится… Я оставляю арчимаки у забора, на секунду забегаю под навес – поставить на зарядку телефон – и иду к лавочке у крыльца. В толпе быть не хочется, в доме – тем более, но мимо скоро пробежит Наташа: у нее слишком много дел внутри, чтобы засиживаться у костра днем. Тут я ее и поймаю. Если Аркадьевна не поймает меня раньше.
– Ой, ты откуда здесь? – спрашивает Наташа. В руках у нее корзина с выстиранными простынями. – Я думала, ты в походе…
Я неопределенно шевелю рукой: ну, примерно так. Спрашиваю:
– Чего это Костя такой? – и Наташа закатывает глаза:
– Ой, да у нас тут вообще дурдом… – Она ставит корзину и бочком садится рядом. – Генчик запил три дня назад. Он как спустился, все с Мишкой переписывался – помнишь Мишку? Он в отпуск приезжал из… ну, командировки. В общем, Генка все в вотсапе сидел, даже с группой попрощаться не вышел. Мы боялись, что он в деревню рванет, там забухает, а он ничего, держался. А как Мишка уехал – вот позавчера, – так и понеслось по трубам… – Наташа вздыхает. – А ты, кстати, где была?
Позавчера? Ревела на краю трещины, расколовшей этот мир.
– Вот только сегодня спустилась, – говорю я, отводя глаза.
– Понятно… – В глазах у Наташи легкое недоумение, но ее голова забита базовским дурдомом. – Так вот, Генка… Главное, ладно бы тихо у себя сидел или за речку свалил, так он же на люди лез. Вчера группа его заехала, мы думали, он угомонится, Вер Аркадьевна вообще пригрозила, что зарплату наполовину срежет, – не помогло. На тренировке разорался. Имбирь от забора отходить не хотел – ну, как всегда, ты знаешь, он же старенький, ему лень… Так Генка сначала бить его сунулся – ну, Костя не дал, – а потом давай вопить, что эту пропастину на мясо сдаст. Орал, что сам сейчас прирежет, представляешь? Прямо при туристах. При детях…
Я морщусь. Запой, видно, грандиозный: выплескивать свое кипящее говно при туристах, да только заехавших, да с детишками… Так не делают, сколько бы ни выпили. Это рефлексы.
Я вдруг вспоминаю, что Ленчик обещал уговорить Генку на охоту. Как он собирался это сделать? Генка, наверное, уже даже шевелиться не может. Неужели не знал? Ленчик – и не знал?
– И где он теперь? – спрашиваю я.
– А кто его разберет. С тренировки его Вер Аркадьевна, конечно, турнула, Костя один справился, да еще Илья подошел. Генчик еще тут побродил, а как стемнело – опять разорался, типа, Вер Аркадьевна не понимает ничего, сказал, что увольняется и вообще прямо сейчас контракт подпишет, заседлался и махнул куда-то. Туристов сегодня наверх отправить собирались, а у них конюха нет. Пришлось говорить, что слишком жарко для подъема, сейчас жара спадет, поедут в радиалку, покатаются…
– А, вот оно что, – бормочу я. – То-то они такие пришибленные.
– Ну так собрались почти, и такой облом… И главное, никто не знает, где Генка столько водки взял. Думали – может, Леня подогнал, но он клянется, что нет, что его вообще здесь не было.
– И не было, – киваю я, – я случайно знаю…
Зря я оставила Ленчика в покое и не стала расстраивать нетактичными расспросами. Позаботилась о его душевном равновесии. А он все это время оставался мелкой и скользкой сущностью на посылках…
– …и теперь нигде не могут найти, – говорит тем временем Наташа, и я выныриваю из своих мыслей: история еще не закончилась. – Ты же знаешь, какой Имочка, он от базы-то почти не отходит. На нем девчонку самую мелкую хотели отправить. Вот, полдня уже ищут, Костя поесть вернулся, сейчас опять поедет. – Наташа вздыхает. – Только… ну, сама понимаешь.
– Блин, и надо ему было именно Имбиря, – бормочу я. Горло сжимают колючие обручи, и, чтобы совсем не расклеиться, я закуриваю последнюю сигарету. Морда рыжая, хитрая, ленивая… В юности он любил прыгать, вспоминаю я. Первые пару сезонов не пропускал ни одного бревна – все перешагивали, а он перепрыгивал, и поэтому такого ласкового коня приходилось давать только туристам, уже умеющим ездить верхом.
– Может, еще найдется, – вздыхает Наташа. – Может, застрял где-нибудь или в кустах дрыхнет так, что не видно ниоткуда.
– Может, найдется, – соглашаюсь я просто для того, чтобы не было так грустно, но в памяти вертится какой-то неприятный червячок. Я хватаю его за хвост. – Помнишь, Мишка у нас один сезон работал? А потом Аркадьевна его вышибла, даже посадить хотела, но плюнула…
– Было такое, – соглашается Наташа. Потом ее глаза округляются, и я киваю. Запой, ссора с Аркадьевной, демонстративный отказ от зарплаты за последние дни; деньги и водка кончаются, но это не повод останавливаться… Мерин, которого увел и продал на мясо Мишка, тоже был очень славный. Я пытаюсь вспомнить, до или после охоты на саспыгу это случилось. Думаю, после: когда Мишка впервые заговорил о саспыге, он еще был мне симпатичен.
С другой стороны, мы здесь здорово умеем забывать подробности. Особенно когда холодный воздух, который спускается с гор в сумерках, несет запахи цветов и крови, мяса и трав, металла и тления. Когда воздух густеет от сладкого дыхания саспыги.
Наташа еще что-то рассказывает, уже неважное, что-то о своих мелких скучных делах – на них стоит весь «Кайчи», но думать об этом неинтересно. Я уже не слушаю. Очень хочется есть. Еще больше хочется помыться. Да где же Аркадьевна…
Наташа наговорилась и ушла, а Аркадьевны все нет. Искать ее самой не хватает духу. В ожидании я под громкое урчание желудка копаюсь в арчимаках, скидываю шмотки для бани в пакет: чистую одежду и белье, причиндалы для мытья. Я оптимист – всегда беру в поход полотенце и шампунь, вдруг погода позволит. Еще добраться бы до своего рюкзака, оставленного на складе: там заначка кофе и, главное, две пачки сигарет. Но чтобы попасть на склад, нужна Аркадьевна с ключом. Потерплю.
Я вожусь с вещами, повернувшись к дому спиной. Вроде бы недолго, но, когда я выпрямляюсь и оборачиваюсь, все уже изменилось. Туристы разбрелись, кто на речку, кто по комнатам, переваривать впечатления. Костя тоже исчез; интересно, действительно ли он пытается найти Имочку или только изображает поиск, лишь бы не признавать, что Генка увел его?
А Аркадьевна сидит под опустевшим навесом с кофе и сигаретой. Я тоскливо думаю: может, подождать, пока она выкурит и выпьет половину? Может, станет добрее (нет, не станет). Прижав к груди пакет с банными шмотками и выпятив челюсть, я марширую к навесу.
Аркадьевна замечает меня на полпути, отводит руку с сигаретой в сторону. «Ну, что еще?» – написано у нее на лице. Загруженная выходками Генки, она, видимо, забыла, что мне тоже есть за что откусывать голову. Но это ненадолго, сейчас вспомнит…
– Вера, я все объясню! – еще издали заговариваю я. – Только дай в баню схожу и съем что-нибудь, ладно? Я помыться уже сколько дней мечтаю…
Я застываю в ожидании взрыва – выгрести из первой волны криков и спрятаться в бане. Вымытой выслушивать все, что Аркадьевна обо мне думает, будет проще. Меньше будет липнуть, ха-ха.
– Ну так иди уже быстрее, баня три часа как натоплена, а простаивает! – кричит Аркадьевна. – Давай бегом!
Я едва не теряю равновесие: как будто подняла гирю, а она оказалась из папье-маше.
Пару минут спустя я уже торопливо ломаю пихтовые веточки на берегу речки. Прикасаться к их мягким иголкам – уже удовольствие. Руки липкие от смолы, но это ничего, еще немного – и я наконец отмоюсь. Раз уж баня простаивает, а Аркадьевна пока не собирается меня сожрать – отмоюсь по-настоящему, с парной и веником.
Я успела отвыкнуть от своего тела – так давно не смотрелась в зеркало и не раздевалась (возня в спальнике с влажными салфетками не в счет). На потемневшем от солнца лице глаза кажутся диковатыми. Руки до плеч в синяках и царапинах. Резче проступила граница загара – ровно по контуру футболки, темнее стали тени между ребрами, и кожа на опавшем животе не то чтобы сморщилась, но как-то недостаточно натянута. Ноги в зеркало не помещаются, но это и к лучшему – я и так вижу, что правая икра у меня синяя. Еще и задница, наверное, стерта. Я провожу рукой по низу попы, там, где тазовые косточки подступают к самой коже, и нащупываю загрубевшие, шершавые пятна. Еще бы: лучше даже не считать, сколько часов я проездила верхом за последние дни. Но, побитое и потертое, это мое, обычное, обжитое за почти сорок лет тело. Просто с непривычки оно кажется странным. Чужим настолько, что я не сразу понимаю, как им двигать, а когда понимаю – торопливо отворачиваюсь от зеркала, словно боюсь увидеть лишнее.
Первое прикосновение горячей воды поднимает дыбом каждый волосок, заставляет содрогнуться и замычать от наслаждения. Первый ковшик, вылитый на голову, рассылает по всему телу стаи мурашек; от намоченных волос отчетливо тянет копченым мясом, но теперь это не беда, это я теперь исправлю…
Сидя в парной, машинально похлопывая себя веником по коленям и сглатывая голодную слюну с металлическим привкусом, я думаю о саспыге и о тех, кто ел ее. Верчу все, что знаю, пытаясь сложить в целое, но какого-то кусочка не хватает, как будто я помню не все и только новая охота может вернуть воспоминания о старой. Я уже не очень хочу помогать Саньке добывать саспыгу: меня тревожит то, что случилось с Сычом, и с Мишкой, и особенно с Ильей. Но они-то всем довольны! И, наверное, считают, что им не о чем печалиться. От печалей они освобождены… Вот что я должна принести из тех мест, куда людям ходить не положено: новое освобождение для тех, кто не застал прошлое.
Но я не хочу.
Но я вспоминаю, как веревочный жгут обматывается вокруг самого себя, и понимаю: это не мне решать.
Ненавижу истории, которые нельзя рассказывать…
Струйки пота стекают по лбу, по груди, по спине; пот облегает меня, как блестящий скользкий кокон. Я опускаю отяжелевшую голову к коленям; в набухающей красным темноте белый снег валит на зеленую траву, плывет белое Асино лицо в ядовито-зеленой кайме химзащиты. Покачиваясь, я торопливо выбираюсь из парной; сидя в предбаннике и дожидаясь, когда голова перестанет кружиться, все думаю: но зачем им это, зачем?
…Тело пахнет пихтовой смолой и малиной, волосы – шампунем: запах с непривычки резкий, отвлекающий. Кожа горит, а мышцы, впервые за много дней расслабленные и прогретые, приятно ноют. Я торопливо доедаю бутерброд с вареньем из ревеня (Наташа две недели назад собирала) и сметаной – тем, что здесь называют сметаной, невероятно жирной, почти твердой массой с едва уловимой кислинкой. Так хорошо… если забыть, зачем я притащилась в «Кайчи». Пора сдаваться: слышно, как Аркадьевна в доме шумит краном и брякает тарелками. Тому, кто отвлечет ее от мытья посуды, она обрадуется, и тогда, может, все пройдет легче. Мелкие хитрости мелких людей.
Я не успеваю войти в дом – Аркадьевна выходит сама; в руках у нее две белоснежных фарфоровых чашки, наполненных черным. Две! В комнате Аркадьевны стоит кофемашина; об этом все знают, но никто этот агрегат даже в глаза не видел и никогда на этот кофе не покушался. Все идет совсем не так, как я предполагала, вообще все, но почему-то больше всего меня поражает, что у Аркадьевны есть вторая кофейная чашка.
Аркадьевна сует ее мне в руки, садится рядом, вытаскивает сигареты. Поймав мой тоскливый взгляд, протягивает пачку. Я прикуриваю, украдкой рассматривая ее лицо.
Когда мы познакомились, Вера – тогда еще просто Вера – была шумной и невыносимо энергичной женщиной под сорок, готовой на любые подвиги и безумства ради выживания ее мечты – собственной конной турбазы. Тогда она казалась мне почти старой. Она по-прежнему шумна, энергична и кажется почти старой. Но что-то изменилось, и дело не только в опыте, усталости и заметном налете выгорания. Внутри Веры словно поселился кто-то еще, невидимый, никак не проявляющий себя, но создающий вокруг неуловимое марево. Что-то вроде гудения трансформатора. Мне вдруг хочется спросить Веру, почему она больше не поднимается наверх. Только ли потому, что не может и на минуту оставить «Кайчи»?
Аркадьевна взмахивает дымящейся сигаретой:
– Ну, что ты там объяснять собиралась?
Я обхватываю обеими ладонями снежно-белый, идеально чистый горячий фарфор. Ожоги начинают ныть и зудеть, и чашка кажется шершавой и тяжелой, как камень из костра. От неожиданности я дергаюсь; немного кофе выплескивается на руки. Я машинально слизываю каплю с пальца
(черный и горячий как кровь
густой и сладкий как кровь
я слизывала кровь с рук)
и вываливаю Аркадьевне все. Вообще все.
…Она слушает молча, без обычной своей застывшей улыбки, поблескивая очками, за которыми не разобрать глаз. Полчаса и три сигареты спустя я замолкаю. Сморкаюсь в невесть откуда взявшуюся салфетку.
– Ну и чего ты ревешь? – спрашивает Аркадьевна, и я в изумлении поднимаю на нее глаза. – Чего теперь реветь-то? – спрашивает Аркадьевна, постепенно переходя на привычный крик. – Давай езжай наверх и исправляй теперь, бляха-муха!
– Как? – от потрясения у меня пропадает голос, и выходит только сиплый писк. Я шмыгаю носом. – Ка-а-ак? – гнусаво мычу я.
Аркадьевна поджимает губы.
– Поднимешься – там разберешься, – говорит она, и я снова не могу разглядеть за очками ее глаз. – Ты поела, помылась? Вот и езжай, не тяни. Продукты я тебе там приготовила, взять не забудь.
Взгляд у меня сейчас, наверное, дикий: как приготовила, почему? – я не решаюсь спросить. Аркадьевна молча курит, затягиваясь так сильно, что губы собираются в морщинистую трубочку.
…И правда – продукты, дня на три, если на двоих и добавить Ленчиково мясо. И сверху – поллитровая бутылка из-под воды, набитая молотым кофе, и пачка сигарет. Шатко улыбаясь, я спихиваю в арчимаки все, кроме сигарет, их – сразу в карман. Как пристроить в картинку этот кусочек? Пойму, когда поднимусь?
…Я уже собираюсь сесть на коня, когда Аркадьевна выходит из дома и машет мне рукой.
– Погоди, вот возьми чомбур хороший, – говорит она, – а то у тебя потрепанный совсем.
Это неправда, чомбур у меня совершенно нормальный, но я ошеломленно беру тот, что протягивает мне Аркадьевна. И правда хороший: идеальной длины отрезок новой веревки, веселенькой расцветки, не тонкой, не толстой – самое то.
– Что-то еще хотела… – говорит Аркадьевна и хлопает по лбу. – А! Тебе тут просили передать.
Я не успеваю заметить, откуда она вытаскивает куклу. Резинового пупса в потрепанном платьице с оборками, с розовато-рыжими нейлоновыми кудрями и персиковым румянцем, заляпанным отпечатками грязных детских пальцев. «Ты же знаешь, что это не может быть та самая кукла», – отчетливо говорит в моей голове Ася, и свет начинает меркнуть, а звуки глохнут.
– Эй, ты чего! – кричит Аркадьевна откуда-то издали. – Еще вырубаться наладилась! А ну завязывай, ты еще у меня в обмороках не лежала!
Я с усилием выплываю из наполненного сумерками колодца. Ощущаю жесткий конский волос под пальцами, понимаю, что цепляюсь за гриву Караша. Чувствую запах конского пота и шампуня. Слышу веселые голоса – туристы собираются к столу.
– Кто просил передать? – спрашиваю я все еще онемелыми губами. – Кто?!
– Я помню, что ли? – пожимает плечами Аркадьевна. – Бери давай и езжай уже, не тяни.
Я спускаюсь в Аккаю уже в сумерках. Плотный, вибрирующий свет заката толкает меня в спину; горная цепь впереди – лиловая и оранжевая. Где-то под этими горами прячутся белые скалы. Наверное, они чудесны и пугающи сейчас – все в багровых бликах. Даже унылый ивняк отливает золотом, но у меня нет сил обрадоваться ему. От усталости и напряжения ноет спина и отваливаются колени. Хорошо хоть с погодой везет, дождь бы меня добил. Но в животе тяжелым комом ворочается тревога: свернуть бы вовремя к стоянке. Караш, скорее всего, по привычке потопает дальше, по обычному маршруту, а я могу не уследить и проскочить развилку, если совсем стемнеет. Не страшно, но от мысли, что придется провести в седле лишние полчаса, хочется плакать – не от досады даже, а так, как плачут, больно прищемив палец.
Надо торопиться, но один камень на спуске выглядит слишком странно, и я притормаживаю, чтобы рассмотреть его получше. Растерянно улыбаюсь: на плоском изломе нарисованный марал убегает от волка. Камень выглядит так, будто лежит здесь уже сто лет. По моим ощущениям – примерно столько и прошло.
А рядом четкий конский след. Кто-то совсем недавно прошел в эту сторону – не группа туристов и даже не компания охотников. Кто-то один. Вряд ли это важно – мало ли кто ходит здесь поодиночке (вот я, например). Но этот след почему-то настораживает, и мне уже не хочется торопиться. Кажется, ничего хорошего на стоянке не ждет.
Из нагромождения камней над озером коротко свистит сурок и замолкает, словно обознавшись.
Караш все-таки умница – сам сворачивает где надо. То ли успел привыкнуть, то ли встал на след – уже почти стемнело, тропа едва различима, но отпечатки кованых копыт слишком четкие, и они ведут туда же, куда иду я. Уже видно, как мечутся в кронах отблески костра; слабо тянет дымом. Береза шуршит под ногами Караша, но сквозь этот шум я различаю оживленные мужские голоса и взрывы хохота. У меня перехватывает дыхание; это всего лишь дежавю, убеждаю я себя, а то и хуже: может, от усталости я путаю с голосами бормотание ветра и воды. Все это сплошная иллюзия – но я почти верю, что в корнях кедра, нависшего над костром, сидит, ссутулившись, Ася с книжкой в руках и морщится, когда Санька и Панночка отвлекают ее своими выкриками.
Но Аси у костра, конечно, нет. На ее месте в позе римлянина возлежит Генчик. Его глаза, обычно светлые и ясные, помутнели и разъехались, рот стал красным и мокрым, растрепанные волосы липнут ко лбу. Генка пьян до синевы, но, к сожалению, не настолько, чтобы отключиться. Даже не настолько, чтобы потерять интерес к происходящему.
– Ка-ки-е лю-ди! – выговаривает он, заметив меня.
Сидящий спиной к тропе Санька оборачивается. Выглядит нормально – но вряд ли намного трезвее. Мимолетное удивление на его лице сменяется приветливой, но безразличной улыбкой: как будто он успел забыть, что я обещала вернуться, и теперь вроде бы и рад, но, в общем-то, считает, что выполнять обещание было совершенно не обязательно. Ну или хочет, чтобы Генка думал, что он так считает.
– Тебе чего надо? – спрашивает Генка. Я возмущенно фыркаю, открываю рот, чтобы огрызнуться, и вдруг теряюсь, сообразив, что уже и не знаю, зачем приехала. Зато знаю, что Генку это не интересует.
– Ты совсем ошалел, что ли? – с усмешкой спрашиваю я и присаживаюсь к костру. – Чай у вас остался? С ног валюсь.
Санька, чуть качнувшись, взгромождается на ноги.
– Вот, только вскипел, – говорит он. – Давай пока в мою кружку налью. – Он суетится, старательно не глядя на недовольного Генку. Сыпет скороговоркой: – А мы тут… Завтра еще Костян обещал подвалить, группу в Муехту поднимет пораньше, а сам сюда. Выпьешь? – Я качаю головой. – Ты это здорово придумала – с Ленчиком поболтать, – смущенно говорит он и косится на Генку. – Вчетвером-то точно загоним.
– И втроем бы загнали, – встревает Генка, и я не выдерживаю:
– Гена, я тебе сделала что-то?
Он свирепо выкатывает глаза:
– Мы тут делом заняты, а ты чисто развлечься притащилась, только под ногами путаться будешь.
Я ничего не могу поделать – смеюсь, и у Саньки хватает совести покраснеть.
– Завтра поговорим, как протрезвеешь, – отмахиваюсь я, и Генка выбирается из корней. Подается вперед, упираясь в колени.
– А я, может, сейчас хочу говорить! Вы задолбали обе, понятно? Что там Аркадьевна орет? Сама коней теряет, а потом на меня сваливает! – Санька хихикает, и Генка заводится еще больше. – Этот ваш Имбирь сдох от старости в кустах где-нибудь, а я отвечай!
Откуда ты знаешь, ты же свалил до того, как пропажу обнаружили, хочу сказать я, но не говорю. Только ругани с пьяным Генкой не хватало. На подробности мы не смотрим – такие правила.
– Гена, ты о чем? Я вообще на базу не заезжала.
Видно, ничего, кроме усталости, на моем лице нет. Генка успокаивается и машет рукой:
– Да так, посрались с Аркадьевной маленько, обычное дело… Кружку давай?
– Не-е-е, спасибо… я бы уже спать пошла, укаталась, – совершенно честно – наконец-то – отвечаю я, и Санька, наклонившись ко мне, негромко спрашивает:
– Тебе коня расседлать?
– О, спасибо! – радуюсь я. – А палатку поставить сможешь? Пожалуйста…
– Тебе на старое место? – кисло спрашивает Санька, и я киваю и прижимаю руки к груди.
Он слегка прихрамывает, и это вызывает короткий приступ чувства вины: я совсем забыла о том, что он повредил ногу. Но как только доходит до дела, хромота пропадает, словно проваливается в забвение, да и пьяную неловкость снимает как рукой: движения становятся ладными и отточенными, как в танце. Мясо он тоже ловко разделывает, с неожиданной неприязнью думаю я. Украдкой поглядывая на Генку, мелкими глотками допиваю горячий чай. Ну и денек завтра будет…
Я кое-как расстилаю спальник, сдираю сапоги и сажусь у входа в палатку скрестив ноги. Я как будто плыву в миллиметре над опорой, но что-то в куртке мешает сесть ровно. Повозившись, из одного кармана вытаскиваю сигареты. Из другого – куклу. Казалось бы, пока я добиралась сюда, было время подумать, и ведь я была в ужасе, когда Аркадьевна дала мне этого пупса, и в ужасе выезжала с базы. Но, как только первый шок прошел, я впала в транс от ровного хода Караша и о кукле забыла. Поднималась с пустой до звона головой и такой же пустой – только ветер свистит – пересекала плато.
У куклы рыжие с розоватым подтоном волосы прядками. Саньке, наверное, показался бы знакомым этот цвет. До сих пор я видела эти локоны только сожженными, сплавленными в черную нашлепку, в которой виднелось лишь несколько оранжевых нитей, а симпатичную мордашку, которую они обрамляют, – деформированной, будто искаженной страданием. Кукла для говорения. Для вговаривания себя в мир, который не хочет тебя ловить. Я усаживаю ее на колено, закуриваю, глядя в распахнутые карие глаза. Говорить мне не с кем, кроме как с самой собой. И что я должна себе сказать?
Я уже совсем не уверена, что должна помочь добыть саспыгу. Да и очевидно, что моей помощи не хотят (и это обидно, но, к счастью, далеко не так обидно, как было бы мне двадцатилетней). Я знаю, что утром, после завтрака и кофе, Генка снова станет вежливым и уклончивым, но думать, что я только мешаю, не перестанет.
Я все еще не понимаю, чего мне здесь надо, но начинаю думать: а что, если именно помешать? Не знаю. Чувствую только, что должна быть рядом с саспыгой и что Аркадьевна с каких-то щей думает, что я могу все исправить. Ася вот считала, что исправить ничего нельзя, а она корректором была…
К черту, надо спать, а то уже ум за разум заходит. Почитать бы, чтобы успокоиться, но я утопила книжку в
(Лете)
Аккае – если подумать, та речка Аккая и есть, мы сейчас в верховьях, а там – ее среднее течение. Аккая – белая скала. Белый кварцитовый столб, межмирная коновязь…
Лезет же в голову всякое. Подрагивая от ночной росы, я сдираю с себя верхний слой одежды и заползаю в спальник. Вход в палатку не закрываю – пока на тенте дрожит отблеск огня, пока у костра бубнят и хохочут, я хочу точно знать, что происходит снаружи. Я слишком взвинчена, и мне нужна хотя бы иллюзия контроля.
Некстати вспоминается байка, которую любит рассказывать туристам Генка: как он на охоте привязал на ночь у палатки свою собаку («маленькая такая собачка, каряя, типа лайки, но беспородная, но на зверя злая»). Как слушал сквозь сон, как у палатки кто-то «щебурчит, щебурчит». И думал, что, может, собака копает себе лежку или мышь поймала, жует, а с утра, выбравшись, обнаружил лишь кровавые ошметки, ошейник с веревкой и медвежьи следы… «И ведь не гавкнула даже».
Я в эту историю не верю, но застегивать вход не хочу. Боюсь услышать, как за тонкой тканью что-то щебурчит, щебурчит – и что я обнаружу у выхода, когда настанет утро?
…В проем палатки виден чернильный кусочек неба, обрамленный черными ветвями, и на нем – еще бледные звезды. Где-то среди них – Полярная; мысль о Полярной звезде – сладкая и тревожная. Почитать бы, отвлечься. Я даже не помню, какую книгу выронила в реку. Что-то хорошее, это точно. Всегда беру в поход по-настоящему хорошее, проверенное, чтобы, если вдруг закончится, открыть на первой странице и начать заново. А что читала Ася, я уже не узнаю, и это не исправить, что бы там ни воображала Аркадьевна…
«Кто же знал, что они книжками берут», – говорит Ася в моей голове. Берут книжками, берут историями. Хорошая история сделала бы сейчас из меня человека, а не мясной пень со звенящими от напряжения нервами. Заплатка непроницаемой тьмы на мгновение беззвучно заслоняет звезды – ух ты, сова, и здоровенная, а Илья остался без своей истории, и теперь он равнодушный старикан, показывает чужакам, какой кусок тайги ловчее сожрать. Интересно, заходит ли туда саспыга; может, и заходит, бегает по осыпям над озерами, шуршит лапками, шуршит спальником
шуршит, осыпаясь, последняя белая скала, потому что охота на саспыгу уже началась.
Я просыпаюсь резко, словно кто-то окликнул, с колотящимся сердцем, будто все на свете проспала и Аркадьевна вломилась в мою комнату с воплями о страдающих без завтрака туристах. Едва рассвело; мир подернут росой, словно золотистым шелком, и хором гомонят мелкие птицы. Проспать я ничего не могла, но в голове настойчиво пульсирует: надо валить отсюда. Попить, в кусты… Сейчас выпью кофе – и поеду.
Когда я подхожу к кострищу, парни еще дрыхнут в глубоком пьяном забытьи, храпят на два голоса: заливистый тенор и основательный, с паузами баритон. Я приседаю на корточки, собираясь развести огонь, но тут Санька начинает ворочаться и бормотать. Потрескивание дров и запах дыма разбудят обоих, а я совершенно не хочу сейчас разговаривать ни с Санькой, ни тем более с Генкой. Хотя я по-прежнему не понимаю, что́ должна делать, за ночь во мне выросло убеждение, что стоит задержаться, влезть в разговор – и все пойдет не так. Я сдамся, уговорю себя и тогда уже точно не смогу ничего исправить.
Я тихонько поднимаю пустую полторашку. Набранная в нее вода, конечно, будет вонять спиртом, но запах выветрится при нагревании. Будет мне кофе – только не здесь и не сейчас; но воду надо взять с собой.
Камень на тропе к ручью, тот самый, на котором я когда-то нарисовала серого и мухортого коней, по-прежнему наполовину выкрашен багровым: дожди не успели смыть кровь. Я машинально огибаю его: вокруг камня уже натоптана дуга, которая отходит от тропинки примерно за метр до камня и вливается в нее метром дальше. Санька торчал здесь несколько дней и каждый раз, когда шел за водой, обходил залитый кровью участок, вряд ли сознавая, что́ делает. Это вызывает во мне чуть насмешливую нежность.
…Палатка собрана, арчимаки уложены. Караш дрыхнет на поляне – как бы ни были пьяны Санька и Генчик, кто-то из них позаботился и поставил его на веревку. Наверное, материли меня, когда привязывали, – они-то не знают, что он здесь не ест. Хорошо еще, что не просто спутали, поленившись возиться, а то перлась бы я сейчас пешком до самого спуска, а то и дальше. Сматывая веревку, я замечаю в зарослях жимолости неподвижного, как камень, Суйлу. В неверном утреннем свете его серая шкура кажется почти прозрачной; ноздри окутывает легкое облачко холодного тумана. Суйла истаивает. Медленно, почти незаметно растворяется. Этот мир разъедает его, как кислота. Суйле не надо быть здесь – и Карашу, наверное, тоже, просто по нему это пока не так заметно. Кони должны есть, пить, упрямиться. Тормозить или, наоборот, прыгать, потому что им нравится, а всадника удалось подловить. Кони не должны быть идеально послушными, лишенными желаний автоматами. Меня словно толкает под руку. Видно, у Суйлы такая судьба в эти дни – ходить на буксире.
…Собрана, загружена, подпруги подтянуты, заседланный Суйла привязан за чомбур к задней луке. Еще не понимаю, куда собралась, но точно не на охоту: в таком виде можно только чинно шагать по тропе. Стоя рядом с Карашем, оглядываю стоянку: все ли сделано? Ничего не забыто? Правильно ли я поступаю? В корнях ворочается и тихонько стонет Генка, размашисто отбрасывает тулуп, приподнимается на локте и вперяется в меня мутным взглядом. Открывает рот, собираясь что-то сказать. В панике я прикладываю палец к губам: молчи, молчи. Если он сейчас отключится, то и не вспомнит, что видел меня. Если повезет – они оба не сразу вспомнят, что я вообще вчера приезжала…
– Ты куда? – сипло спрашивает Генка.
– Да так… – я отвязываю Караша и вывожу его из-под дерева, – ты спи, спи.
– А, ладно. – Генка уже начинает валиться обратно на свое лежбище и вдруг резко садится. – Не, погоди… – Он тяжело моргает. – Я что-то спросить хотел.
– Потом спросишь, – ласково предлагаю я, но Генка упрямо качает головой. Брови мучительно двигаются от попытки сосредоточиться.
– Слышь, ты извини, если я вчера по пьяни… – неуверенно начинает Генка, и я машу рукой: проехали. – Да погоди ты, – тревожится он, увидев, что я уже вставляю ногу в стремя.
– Ты спи, спи, – говорю я и торопливо вскарабкиваюсь на Караша. – Я потом все расскажу, как проснешься.
– А, ну ладно, – соглашается Генка и, о чудо, ложится, нащупывает отброшенный тулуп и зябко натягивает его на плечи.
…Кофе я пью там, где тропа вырывается из леса и узким, чуть вихляющим уступом бежит к спуску. Развожу костерок в курумнике рядом с камнем, на котором прыгает нарисованная косуля. Поднимается ветер, и чистое утреннее небо начинает затягивать. Отсюда видно большую часть затененного еще ущелья, но лог, пронзенный белыми скалами, скрыт за отрогом горы. Похоже, чтобы попасть в него, мы с Асей поднялись почти к самой ее вершине и обошли с другой, невидимой отсюда стороны. От воспоминания о том перевале меня пробирает дрожь, и я снова пытаюсь понять: что́ я должна, что́?
Чтобы узнать, надо найти саспыгу, и я – в отличие от Саньки и Генчика – знаю, где ее искать.
Два потока звуков возникают почти одновременно, просачиваются сквозь фоновый шум ветра: призрачный, продирающий шепот камешков под четырьмя птичьими лапками и намного более громкие, материальные, приводящие в отчаяние хруст и удары подков. Я не надеялась, что меня не найдут, – следы не спрячешь, – но думала, что в запасе больше времени. Не догадалась, что, когда саспыга близко, голод становится сильнее любого похмелья.
Я и сама голодна.
– Вот она! – изумленно орет Генка. – Бля, Санька, вон она, реально!
И правда – реально, хотя в это по-прежнему трудно поверить. Саспыга скользит по осыпи, невесомая и размытая; земля уходит из-под ног от одного взгляда на ее движение. Под языком выстреливает фонтанчик слюны, и я торопливо глотаю ее. Медь, и малина со сливками, и печеная на папин день рождения курица, кровь, и шоколад, и кофейная горечь, сладость горячих от солнца груш прямо с дерева и гниющих цветов
(никаких забот никаких страхов никакой печали
темнота)
– Сверху заходи! – надсаживается Санька. – Катюха, спуск ей перекрой, не тупи!
Меня словно дергают за веревочки: ноги сами ударяют коня в бока, рука сама взмахивает чомбуром. Растревоженный Караш прыгает с места; я чувствую рывок назад – это оставшийся на месте Суйла – и тут же топот. Серая морда просовывается к моему колену. Бешеный галоп по тропе прямо к спуску не дать уйти вниз перекрыть путь только бы не соскользнуть всадник балансирует на вертикальном склоне ноги коня отрываются от земли запрокинутое лицо перепахано ужасом мое лицо
Ветер свистит в ушах, шумно треплет капюшон куртки, дергает за волосы. Ветер пахнет снегом.
Я успеваю затормозить перед самым поворотом на спуск. Генка летит галопом по-над тропой. Его Чалка трясет головой и бросается из стороны в сторону, каждый прыжок по камням на грани, каждый скачок может оказаться последним, а по тропе приближается Санька, рот у него раззявлен, глаза дикие, волосы стоят пыльной черной копной, и он на ходу рвет с плеча ружье торопится успеть пока
она выскальзывает прямо на меня – пухлое тело в серых перышках, костлявые короткие лапки, невесомое движение, противоестественное настолько, что хочется кричать
(не смотри в лицо)
– На бо́шку не смотри! – орет Генка. – Не смотри на бо́шку, дура! – И я усмехаюсь: сама знаю, – а потом поднимаю глаза и заглядываю саспыге в лицо. Не могу обойтись без деталей, истории не могут обойтись без деталей мне нужны подробности чтобы рассказывать чтобы понимать
На лице саспыги нет перышек. У саспыги маленькое, темное, как торф, сморщенное личико
(Андрея Таежника, я уже смотрела саспыге в лицо, но не захотела об этом помнить, но я нарушила правила и лишилась добычи, но я не хочу такой добычи не хочу такого освобождения)
У саспыги лицо столетней старухи, и разве я не знала, что так будет и чьи это будут черты?
(и эти неприятные, тошнотворные движения, когда она выщипывала из себя серенькую, испачканную кровью дрянь)
Санька осаживает коня и сдергивает ружье с плеча, а сзади на саспыгу
(на Асю)
летит Генка, и за спиной у него тоже чернеет ствол.
– Вы чего? – говорю я. – Блядь, да вы чего?! – ору я, перекрикивая ветер.
Саспыга замирает, тенью распластывается по камням, и вдруг становится тихо, так тихо, что я слышу, как дышу, как раздувают ноздри кони, как со свистом проходит воздух сквозь стиснутые зубы Генки. Сухо шуршит лапка саспыги – сжимается и разжимается, сжимается и разжимается, сдвигая тонкий ручеек щебня, и снова сжимается в бледный костлявый кулачок.
Один из коней нервно переступает с ноги на ногу, звонко ударяет подковой по камню, и мир снова начинает двигаться. Ветер, взвыв, дает мне мокрую пощечину, и я прихожу в себя, верчусь в седле, пытаясь углядеть одновременно за Генчиком, Санькой и саспыгой.
– На бо́шку только не смотри, – деловито говорит Генка и снимает с плеча ружье.
…Я стою в центре треугольника. Не загораживаю саспыгу полностью, но маячу достаточно близко, чтобы Санька и Генка не рискнули положиться на свою меткость и побоялись стрелять, – тем более что оба до сих пор пьяны и, скорее всего, это понимают. Они не станут нарушать правила игры и не заглянут саспыге в лицо, но я верю, что они не будут стрелять. Санька так точно. Но Генчик – Генчик увел Имбиря на мясо. Генчик уже ел саспыгу. Ему не о чем печалиться. Я не знаю, как далеко он может зайти.
Генка мотает подбородком: отойди. Он еще ничего не понял и старается не шуметь, чтобы не спугнуть саспыгу. Да убегай уже, думаю я, ускользай, утекай в ущелье, в которое не пойдет ни один охотник, прячься, спасайся! Но саспыга немо застыла у меня за спиной, и я не слышу – чувствую, как дрожит ее сердце, как будто эта вибрация распространяется по воздуху. Она не уйдет. Она не хочет быть саспыгой, ни одна саспыга не хочет быть саспыгой, поэтому они раз за разом пытаются вернуться в этот мир, лезут на гольцы над натоптанными тропами, отравляют воздух и разум своим сладким дыханием, заманивают тех, кто придет и убьет их – убьет за немоту, за то, что они не могут рассказать свои истории.
Я смотрю на Генку, и до него начинает доходить. Его добродушное обычно, раскрасневшееся от скачки лицо становится бледным и озверелым.
– Отойди, – одними губами произносит он, и я, не в силах разжать сведенные от напряжения челюсти, молча мотаю головой. Генку перекашивает от ярости. Он прицеливается, и я скалюсь в ответ. Он не выстрелит, я верю, что не выстрелит, верю, что не может выстрелить, и мне страшно, так страшно, что немеет лицо и внутренности уплывают куда-то вниз, вниз, под камни, в густое ядовитое марево
бешеное ядовитое марево в его глазах но я верю выстрела не будет верю в человека под ним
И Генчик, сплюнув, отводит ружье.
Я с присвистом выпускаю воздух сквозь сжатые губы, чувствуя такую слабость, что, не сиди я верхом, – свалилась бы. Еще ничего не закончилось: Генчик шарит глазами по камням, явно прикидывая, как половчее меня обойти. Может, когда он сдвинется с места, саспыга выйдет из ступора и сбежит. Я хочу оглянуться на нее, может быть, суметь наконец заорать, замахать руками, напугать так, чтобы как ветром сдуло, но тут краем глаза замечаю движение совсем с другой стороны.
Я успеваю повернуть голову как раз вовремя, чтобы увидеть ружье в Санькиных руках. Где-то далеко за ним маячит сам Санька, печальный, ошеломленный и погруженный в себя. Я не успеваю понять, что это значит. Грохочет выстрел, над головой что-то свистит. Эхо раскатывается по ущелью, и в зазорах между рокотом я слышу торопливый шелест лапок. Он промахнулся. Я знаю, что промахнулся, потому что запах саспыжьей крови свел бы меня с ума и я не смогла бы обрадоваться тому, что слышу: саспыга наконец убегает туда, где ее не достанут. Я открываю глаза, заранее ядовито улыбаясь Генчику, но моя ухмылка тут же вянет: он слишком явно изумлен. Я оборачиваюсь к Саньке. Тот опускает задранное к серенькому небу ружье, убирает его за плечо. Вид у него хмурый.
– Все, все, вниз ушла. Не бойся, не достанем уже, – криво улыбается он и укоризненно добавляет: – Говорили же на бо́шку не смотреть, блин, так нет, надо было все испортить.
Расстояние доедает многословные и неискренние оправдания Саньки («Ну промазал, и чё! А ты такой ни разу не лажал, рассказывай!»). Я уже выпала из зоны их внимания – просто скучная тетка, которая так некстати влезла в их дела, по глупости и неумелости растерялась и все испортила. Наверное, спустится теперь в Кучындаш, ее там поварешки заждались. Догадается поди, что хватит уже путаться под ногами.
Мне подходит. Я провожаю парней взглядом, пока они не превращаются в две смутные точки и не скрываются за деревьями. Только тогда я оседаю на ближайший камень и кое-как вытаскиваю сигарету, цепляя неловкими ногтями картон и надрывая бумагу.
Охота остановлена. Саспыга в безопасности – никто не будет искать ее на той стороне, дураков нет. Я защитила ее. Спасла. Это – то, что я должна была сделать?
Кажется, что все кончено, но это только иллюзия. Генка не успокоится, Санька даст себя уговорить, саспыга снова полезет на гольцы. Она не останется в ущелье, не захочет оставаться. Рано или поздно выберется, чтобы скользить по осыпям, все вверх и вверх, подальше от страшной трещины на дне нехоженого ущелья, не зная, что саспыге не дано выбраться с той стороны живой. Даже если Санька не даст убедить себя, что ему просто помстилось, – мало ли что чудится людям с похмелья. Даже если сумеет уговорить Генку. И, кстати, Костю – я вспоминаю, что он собирался подъехать, как только поднимет группу. Даже если они согласятся… Нет, это не сработает. Там кто-то шепнет, здесь – расскажет спьяну как прикол, а кто-то почует и сложит один и один, как почуял и сложил Санька… И не стоит еще забывать о невзрачных городских людях, раздающих охотникам телефончики, готовых отвалить огромные деньги за специальное – ну, вы понимаете – мясо.
Я не смогу сторожить ее вечно, это физически невозможно. Даже если вообразить такое – рано или поздно я не сумею ее загородить.
А главное, я не могу поверить, что все исправлено.
Я вытаскиваю куклу и заглядываю в ее карие, слегка безумные глаза. Глажу пальцем спутанные нейлоновые кудри на макушке. Кукла для говорения. Успокаивающая, защищающая кукла для вговаривания себя в мир, когда самой – никак. Я вспоминаю, как Ася пристраивала ее на колене. И как впервые попыталась ее сжечь – я тогда сорвалась из-за Панночки и кричала что-то про сущности, которые когда-то были разумными, кричала, что так нельзя, что я не такая… Кричала, потому что помнила охоту на саспыгу и знала: я – такая, именно такая, просто не хочу об этом знать.
Кукла с обожженным, почерневшим лицом. Почерневшее, сморщенное в кулачок лицо саспыги, обрамленное перьями, полное тоскливого ужаса лицо Аси. Я кричала, что не такая, а сама думаю о саспыге, которая ушла вниз и которую надо бы сторожить от охотников, но вряд ли получится. Так я и правда ничего не исправлю, потому что думать надо не о саспыге. Это не призрачное существо – это Ася в помрачении мечется по ущелью, Ася с разумом, забитым мягкими серыми перышками, пытается выбраться, но не знает как, это Асю, которая считает, что орфографические ошибки похожи на щенят, загоняют охотники…
Мне вернули ее, извлекли из бурана, не дали ей сгинуть в снегу, чтобы я вытащила ее с той стороны, как и обещала. А я, как идиотка, ломаю голову, пытаясь понять, чего от меня хотят…
Ведя коня в поводу, я осторожно заглядываю вниз, и меня начинает подташнивать. Вот будет глупо, если второй раз я этот спуск не пройду. Я до сих пор не знаю, как именно буду вытаскивать Асю, – но рискую и не узнать. У меня же еще и Суйла на буксире, дернется не вовремя – и привет. Караш подходит поближе и дышит мне в ухо. Дыхание у него (все еще) холодное, а вот чомбур, который дала Аркадьевна, теплый и удивительно гибкий: малейшее движение коня передается по веревке прямо в ладонь.
– Пойдем пешком? – спрашиваю я. Караш фыркает в ответ и слегка пихает меня лбом. Первый намек на ласку за те две с лишним недели, что мы знакомы. Я решаю считать это добрым знаком.
Никогда не слышала о волшебных чомбурах. Я сжимаю пеструю веревку в кулаке, приседаю и осторожно вытягиваю ногу, чтобы утвердить ее ниже по тропе.
…Я сползаю, опираясь на ладони и скатываясь на заднице, и все мышцы дрожат от напряжения. На коней оглядываться некогда; я слышу, как они аккуратно переступают за спиной, и этого достаточно. Изредка раздается резкое шарканье, когда неудачно поставленное копыто съезжает на полметра вниз, и тогда, похолодев, я втягиваю голову в плечи и зажмуриваюсь, ожидая, что сейчас на меня рухнет конская туша. Но каждый раз все обходится. Пестрый чомбур позволяет чувствовать, что происходит сзади, и даже немного помогать, поворачивать морду Караша в нужную сторону, поддерживать равновесие. Я вытягиваю ноги, опираюсь на руки, сползаю на попе, выворачивая плечи. Вытягиваю ноги, опираюсь, сползаю… Рев реки становится громче; в какой-то момент я вижу каменного многоголового медведя, живого, подвижного, оскаленного, но сегодня он не смотрит в мою сторону. Сегодня я невидимка. Не знаю, кого за это благодарить, но я незаметно проскальзываю в приоткрытую дверь. Украдкой пробираюсь туда, откуда сбежала, наломав дров и все бросив, возвращаюсь стыдливо, тайком, чтобы все исправить.
Вытягиваю, опираюсь, сползаю, и густая трава скрывает меня по плечи. Здесь восхитительно мягко. Так бы и осталась, но в спину пихается Караш, и я, отталкиваясь от земли руками, кое-как поднимаюсь на неверные ноги. Узкий лужок между осыпью и рекой синий и пурпурный от цветущего аконита. Я прохожу чуть вперед, освобождая место коням, и они нетерпеливо переступают, рвутся на ту сторону. Им придется потерпеть: на своих двоих эту реку мне не перейти.
Подтянуть ослабевшие подпруги. Затянуть себя в седло, кое-как, из последних сил, кряхтя, повисая на конском боку и дрыгая ослабевшей ногой.
Караш с шумом раздвигает воду, но сквозь поднятый им грохот и рев воды на ближних перекатах я слышу тихий всплеск. Думаю: но у меня больше нет книг, что же я могла отдать? Потом чувствую опустевший карман.
Куклу, они взяли куклу. Они берут словами, но не просто словами: они делают так, чтобы на ту сторону ты выходила голой и беззащитной. Отбирают те слова, в которых можно спрятаться. Это нечестно. Это жестоко, думаю я и едва не смеюсь: я в преддверии царства Эрлика. Здесь не существует жестокости и доброты. Здесь есть только сила.
И, может быть, истории.
…Курю, валяясь на толстой перине из хвои. Стараюсь не смотреть на камень, с которого рычит многоголовый медведь. Думаю: саспыга не может рассказать свою историю, значит, ее должна рассказать я. Мне не хватает подробностей – какая история без подробностей? Но, может быть, я смогу их добыть.
Я чувствую себя довольно глупо, когда включаю телефон, но что терять? Связи, конечно, нет: индикатор сети вверху экрана не просто пуст, а перечеркнут, как и должно быть. Слабо улыбаясь, как человек, подозревающий, что его разыгрывают, я выбираю последний входящий номер.
Невозможные длинные гудки похожи на скрип старого кедра под ветром.
– Слушаю, – отвечает мужской голос, на дне которого плещутся слезы. Я надеялась услышать его, но на секунду теряю дар речи от изумления.
– Это Катя, – говорю я, откашлявшись. – Я по… подруга Аси. – Подруга? Не знаю. Но, в конце концов, мы орали песни и танцевали вокруг лиственницы. Может быть, этого достаточно. – Я бы хотела поговорить…
Тишина на той стороне невыносима. Я отвожу телефон от уха, смотрю на экран: звонок идет. Связи нет, но звонок идет…
– Я подойду, – глухо говорит Панночка, и раздаются короткие гудки.
…А на бесконечных полках жарки уже отцветают, и их вытесняет водосбор. Луга синие, с сияющим оранжевым подбоем, как грозовые тучи на закате. Караш с Суйлой жрут, мне приходится воевать с ними каждую минуту, чтобы просто не стоять на месте, и это раздражает, и это утомительно, но в то же время весело. Караш длинно фыркает, освобождая ноздри от мошки, притормаживает, чуть сгорбив спину, и я слышу, как на землю падает тяжелое и мягкое. В нос бьет запах навоза. Жрите, газонокосилки загробные, думаю я. Жрите, потом решим, что с вами делать…
Я успеваю поставить палатку и вскипятить кофе; кони к тому времени остывают, обсыхают от пота, и я вывожу их на поляну. Привязываю к лиственнице, вокруг которой танцевала с Асей. С камня на меня с ворчливым одобрением смотрят кедровки.
…Панночка по-прежнему выглядит вызывающе, невозможно городским; он должен был – ну, может, не обрасти бородой, кто знает, растут ли у мертвяков бороды, – но обтрепаться, обтереться, потускнеть. Но нет – все такой же чистенький. Контрастный и неуместный, как будто его неумело прифотошопили к стоянке. Кажется, даже тени от него и на нем неправильные, слегка не под тем углом, и от этого хочется проморгаться. На лбу под гладкой кожей темнеют вмятины. Искривленные пальцы почти не гнутся, и от их вида у меня начинают ныть ожоги на ладони. Хочется извиниться, но, наверное, это будет слишком нелепо.
Панночка недоволен.
– Где Ася? – брюзгливо спрашивает он. – Куда вы ее затащили?
– Ася в беде, – отвечаю я. – Асю хотят убить. – Панночка скептически поднимает брови, но я и так знаю, что несу дичь. Жаль только, что эта дичь – правда. – Но вы ее не найдете и не поможете ей, а я могу.
– И зачем тогда вы меня вызвонили?
– Мне нужна помощь. – Панночка морщится, и я торопливо объясняю: – Мне нужно узнать о ней больше. О том, какой она человек. Что ее… – держало, хочу сказать я, но прикусываю язык: кажется, этот вопрос Панночка просто не поймет. – Что она любит, что ей нравится… Какая она?
Панночка смотрит на меня с подозрением. Несколько муторных секунд кажется, что он не захочет разговаривать и уйдет, но в конце концов он пожимает плечами.
– Ну, она молчаливая, – неуверенно говорит Панночка, и я прикусываю губу. – Работу свою любит, знаете – на любую ошибку бросается, в любом слове, иногда это было даже слишком… Ну что еще… Надежная очень, такая, старается никого не напрягать лишний раз, добросовестная.
Какая скукота, думаю я, какая скукота… И как она его выносила? Потом вспоминаю: это не тот человек, которого она любила. Того давно нет, и это не метафора. Но я пытаюсь еще раз.
– Я немножко о другом спрашиваю, – мягко говорю я, постаравшись убрать из голоса даже тень раздражения. – Мне надо знать – какая она настоящая?
Панночка моргает на меня. Он похож на теленка, кричащего на дневную луну.
– Вы что, хотите, чтобы я вам про постель рассказывал? – хмуро спрашивает он, и я машу на него руками:
– Нет-нет-нет, что вы! Только не постель!
Может, и пригодилось бы, но только не в пересказе Панночки. Да и не хочу я столько знать, это уже слишком.
– Ну, она добрая, – он снова пожимает плечами. – Животные ей нравятся, зверюшки всякие. Что еще… Ну, какао по утрам любит пить, с зефирками…
Я начинаю ржать. Я хохочу, скрючившись в три погибели, медленно сползаю с бревна, но остановиться не могу. В конце концов я оказываюсь на земле, и это вызывает новый приступ хохота. Ничего хорошего в моем смехе нет, это истерика, сама себе дала бы по морде, чтобы остановить, но ведь правда смешно…
– Послушайте, – расстроенно говорит Панночка, – я не вижу ничего забавного. Мне надо найти мою девушку, а вы тут… вы же говорите, что можете помочь, а сами чепухой какой-то занимаетесь. А я… я не могу без нее.
Утерев слезы, я заползаю обратно на бревно.
– И правда не можете, я вам верю, – соглашаюсь я. – Только вы не хотите ее найти. Вам надо ее искать. Большая разница… Вы ведь ее находили, дважды. И делали все, чтобы она снова сбежала, потому что существуете, только пока ее ищете. А заставить ее удрать – дело нехитрое, достаточно было сварить какао, – я снова хихикаю.
Но приступ смешливости уже прошел. Я представляю, как он ходит по тайге и ищет Асю; идут годы, а он все такой же чистенький и надутый, все такой же тоскующий по несбыточному, все так же полон веры, что вот-вот найдет ее и тогда все сразу станет хорошо… Печаль охватывает меня, тяжело облегает плечи, как толстая резина химзащиты.
– Я бы хотела помочь и вам, – говорю я, – но не могу. Наверное, никто не может.
– Не переживайте, – небрежно отвечает Панночка и встает. – Это ничего. Я сам ее найду, уже скоро, вот увидите. – Он неловко переминается с ноги на ногу. – Ладно, если вы… В общем, мне пора. Мне надо Асю искать – вы, кстати, ее не видели?
Я тихонько качаю головой, и Панночка убредает – поперек тропы, куда-то в лес на склоне. Я прислушиваюсь, не начнут ли скандалить, обнаружив чужака, кедровки, но они молчат.
…Следующее утро такое же ясное, но, когда я после долгого, невыносимо долгого подъема выбираюсь на перевал, он затянут туманом. Снова становится трудно дышать, и снова я думаю, что это невозможно – здесь не может быть настолько высоко, чтобы это чувствовалось так сильно. Туман пронизан близким солнцем, весь серебряный от света, но совершенно непроницаемый. Вид с этого перевала не предназначен для людей, не предназначен ни для кого вообще. Туман глотает звуки, и даже редкие удары копыт о камни звучат глухо, как сквозь натянутое на голову одеяло. Я двигаюсь на ощупь, положившись на Караша, в надежде, что он унюхает свой недавний след. Передо мной скользит тень птицы, но самой птицы нет, и я снова думаю об историях. До меня уже дошло, что я должна вытащить Асю, но я не понимаю, почему они этого хотят. Разве саспыга – не их рук дело? Разве саспыга – не финал? Если подумать, это неважно – какое мне дело до мотивов тех, кто настолько далек и непостижим, что я в них даже толком не верю? Но мне любопытно. Я хочу подробностей; я так долго отказывалась вникать в детали, что теперь жажду их, как
(мяса саспыги)
Просто жажду. Тень птицы летит впереди, словно указывая путь Карашу; я перемещаюсь сквозь молочную пустоту, и она снова растворяет меня, изменяет, как в прошлый раз растворял и разъедал буран. Я слишком долго болтаюсь в этой пустоте, как наполовину сдутый шарик. В травянистую тундру вторгаются островки березы; по моим расчетам, я давно должна была выйти на тропу, но тропы нет, и ничего не меняется – все то же движение по плоскому плато. Если здесь и были маки, они уже отцвели, вплелись незаметными нитями в пестрый ковер тундры. Я начинаю паниковать. Мне не для кого быть смелой, и страх пробирается за шкирку, как струйки ледяного дождя.
Я все не так поняла. Я догадалась, что кто-то проведет вечность, блуждая по этим горам в поисках Аси, но это должен был быть Панночка, Панночка, не я! Незадачливый влюбленный в поисках той, которая разбила ему сердце. А не обманувшая доверие, гонимая жаждой исправить непоправимое… и голодом. Я больше не хочу слушать этот голод, но он никуда не исчез.
Я останавливаю Караша.
– Так все должно закончиться? Вот так? Вечной погоней за саспыгой?
Те, в кого я не верю, молчат. Карашу надоедает стоять, он делает шаг вперед и принимается щипать побеги мышиного горошка. Мохнатые уши расслабленно развешены в стороны, как у осла. Караш хрустит, фыркает, а потом вдруг растягивается, далеко отставив задние ноги, и пускает мощную, исходящую паром струю мочи. Он не успевает излиться и подобраться – Суйла подходит поближе и тоже принимается пи́сать. Вид у него крайне сосредоточенный и слегка самодовольный.
– Ни совести у вас, ни чувства момента, – упрекаю я, и Караш в ответ длинно, удовлетворенно вздыхает.
…На тропу мы выходим минут через десять. Я не уверена, что это правильная тропа, не уверена, что не потеряла направление в тумане и спускаюсь куда надо, но выбора у меня нет – можно только пойти и узнать. Никаких особых примет здесь нет; если на тропе и были конские следы, то их основательно замыло, и теперь я вижу только отпечатки маленьких раздвоенных копыт – молодая косуля – да синусоиду, обрамленную звездочками, – а это ящерица. Из-под копыт взлетает куропатка, и я резко торможу: больше мой конь никого не раздавит. Птенцы мечутся по тропе и по одному исчезают в кустах: голенастые, нелепые, с неопрятно торчащим из-под редких настоящих перьев пухом. Я жду, пока они спрячутся, и жду еще немного, чтобы убедиться, что опоздавший цыпленок не выскочит на тропу, и еще оглядываюсь, смотрю, чтобы между конями тоже никто не бегал. Только после этого трогаюсь с места. Только после этого начинаю верить, что, может быть, еще смогу что-то сделать.
…На камне, лежащем поперек тропы, два коня, упрямо нагнув головы, идут против бурана.
…А на другом – цыплята бегают вокруг куропатки, и их много, и все они живы. Центральная скала осыпалась, но все еще выше других. Все еще – столб. Белая коновязь, пронзающая миры, которая рухнет, когда убьют последнюю саспыгу. Мне неоткуда это знать; это просто сухие лапки безумия мягко шуршат под сводом моего черепа, пока я перешагиваю с одного живого камня на другой. Мои колени подгибаются от ужаса, в горле застрял ком со вкусом металла и кислятины. Я ползу по живым камням, через тряпки, оставленные теми, кто обратился в саспыг, через их сокровища, через то, что было дорого, украшало жизнь и напоминало о милом, или было получено из любимых рук, или просто было нужным и удобным и делало жизнь сносной. Все это брошено, забыто, сгнило. Все это не нужно саспыге.
Я долго сижу на крайнем камне, за которым начинается такая зеленая, такая мягкая на вид травка. То покрываюсь липким потом, то холодею и перестаю чувствовать обледеневшие руки. Я чувствую, как камни качаются над бездной, как ненадежно и неплотно они уложены, как велики зазоры, в которые может провалиться разум. Я слышу рев воды в трещине, рычащий вопль реки из слез – и знаю, что, если упасть в нее, она обглодает мясо с костей, как ядовитый и хищный зверь. Человеку нечего делать на этой радостной полянке у подножия белой коновязи. Если я шагну на нее, мое сердце остановится от ужаса.
Я медленно спускаю с камня одну ногу. Потом другую. Я ступаю на изумрудную полянку, и мир, качнувшись, замирает в хрупкой неподвижности. Я вдыхаю теплый плотный воздух. Пахнет нагретой на солнце пихтой, пионами, кедровым дымом, и немного конским потом, и самую капельку – горькой аптечной травой. Я сажусь, скрестив ноги, и обессиленно приваливаюсь к гладкому боку белой скалы, к подножию межмирной коновязи. Если об этом думать, может съехать крыша. Но мне нельзя сходить с ума, говорю я себе, им, тому, что просачивается сквозь камни. Мне еще Аську вытаскивать.
– Я там кофе сварила, – говорю я. Мой голос звучит тонко и придушенно, словно что-то не выпускает его изо рта, запирает внутри. Это что-то – я. Это я не хочу говорить, чтобы не чувствовать себя глупо, чтобы не выглядеть сумасшедшей, и какой в этом смысл? Я больно прикусываю губу, одну руку запускаю в волосы, сгребаю их в пучок, тяну. Другой – сжимаю щеку, едва не оставляя на ней царапины. Боль отрезвляет. Я не сошла с ума, разговаривая с пустотой. Просто делаю все, до чего могу додуматься.
– Я его в термос залила, кофе-то, – снова говорю я, и теперь мой голос звучит почти нормально, даже, наверное, обыденно. – На двоих маловато, но, пока пьем, вскипятим еще. Кажется, это Бразилия, я не большой спец, но там нотки чернослива, специй и орехов, очень неплохо, и, главное, ни тени шоколада. Тебе должно понравиться, – я перевожу дыхание. Вдох. Выдох. – А Суйла тебя ждет. И знаешь, я подумала хорошенько, и вот что: нам на обратном пути лучше верхом добраться до подъема и прямо там заночевать – ну, там, где ты меня ждала, там хорошее место. А с утра пораньше через речку без седел перейдем, и я Суйлу с Карашем обратно шугану. Им здесь надо остаться, а то сквозь Суйлу уже пейзаж просвечивает, да и Караш не лучше. Вылезем – там пешком можно вылезти, я теперь знаю, – и пойдем потихоньку. Возьмем только самое-самое, ну и перекусить. Устанем, конечно, как собаки, ноги посбиваем и на бродах в сапоги начерпаем, но к вечеру будем на базе… – снова обещаю, думаю я. Но на этот раз я хотя бы верю в свои обещания. – А суп я сварила из фасоли – Аркадьевна дала банку красной фасоли, я туда еще колбы кинула, зиру, кориандр… Пахнет так, что слюной захлебнуться можно. Я тебе в прошлый раз саранку копнула, хотела в суп бросить, но, знаешь, сгрызла сама, когда ты, ну… А в этот раз не стала – не стоит оно того, я тебе лучше покажу – там один куст уже зацвел. А река забрала у меня куклу для говорения, – я сглатываю. – Но, знаешь, я думаю – можно и без нее, она же все равно в голове… Твои вещи я оставила здесь, когда уезжала, палатку тебе уже поставила, а спальник, наверное, в арчимаке, да? Я не стала искать, это ты уж сама, спальник расстелить недолго… И, знаешь, мне ужасно интересно, что ты все это время читала. Ты, наверное, не любишь, когда спрашивают, раз оборачиваешь книги, но я просто извелась от любопытства. Уверена, что-то хорошее, и я все думала – а вдруг я тоже это люблю, вдруг – за то же самое, было бы здорово…
Я говорю и говорю, что-то глупое, необязательное, несу чушь, сидя над трещиной в теле мира. Мои волосы стоят дыбом, спина онемела от напряжения, а бок, которым я приваливаюсь к коновязи, стал влажным и холодным, почти ледяным. И, как всегда, когда говорить необходимо, я не знаю, что сказать.
– Ну и в историю мы влипли, рассказать кому – не поверят… – Я вздыхаю, замолкаю на секунду, облизываю шершавым языком пересохшие десны. – Та ночь, когда мы орали песни, – говорю я. – Я сто лет так не отрывалась. – Я снова замолкаю. Мне страшно, как же мне страшно. – Я скучаю по этому. Скучаю по тебе. Ты заноза в заднице, коза упертая, скрытная, как росомаха, но я по тебе скучаю.
Слова тяжелеют от налипающего на них отчаяния, и, когда у воздуха появляется привкус крови и тления, я замолкаю. Размазываю по лицу дорожки слез. А потом слышу, как сухо шелестят костлявые лапки. В разрез на животе мира стекает ручеек щебенки, и по неустойчивым камням скользит серая невесомая тень. Саспыга на мгновение замирает, а потом ступает на яркую траву: черно-белый нерезкий снимок, вклеенный в кричащую картинку. Мой рот наполняется слюной, и я вспоминаю, что не ела толком со вчерашнего дня. Мои ноздри забивает сладкое дыхание саспыги, все слова уходят, и я могу смотреть только на костлявые лапки в мягкой оторочке перьев.
Думаю: если обойтись без подробностей, то все будет нормально.
Думаю: не буду поднимать глаз, и тогда темнота скроет все лишнее.
Думаю: я никогда и никому не расскажу эту историю. Я не расскажу ее даже себе.
Я вцепляюсь пальцами в землю, вырывая клочья травы, и мое дыхание превращается в сухой свист. Корни травы пахнут горькой плесенью. Мое поле зрения сжимается до круга размером чуть больше тарелки; в него попадают только трава, лихорадочно подрагивающая саспыжья лапка и камень, отколотый от одной из белых скал. Я вспоминаю, как мы с Ильей рассматривали эти скалы в бинокль, сверху, с его любимой секретной точки, и мечтали, как доберемся до них, посмотрим вблизи сами и покажем другим. Я больше никогда не увижу и не почувствую ничего подобного. В моей жизни больше не будет ничего красивого и интересного, потому что я никогда не смогу поднять глаз.
И мне даже не будет от этого грустно.
– Не хочу, – говорю я
и смотрю в лицо саспыги, почерневшее сморщенное личико в облаке серых перьев, и говорю:
– Привет, Ася.