Эвакуацией на тот момент руководил один из медиков батальона. Человек в целом неплохой, но излишне эмоциональный, или, говоря по-простому, кипишной. Вот и в тот раз он, не изменяя себе, влетел в помещение и с ходу сообщил мне и еще одному бойцу, что мы вот прямо сейчас, средь бела дня, отправляемся на эвакуацию «трехсотого».

Вообще изначально предполагалось, что мы будем заниматься эвакуацией «двухсотых» (там своя специфика), но, как это часто бывает в армии, все перекосилось.

Спустя короткое время мы уже мчались в «мобикмобиле» (УАЗ-«Фермер») к точке эвакуации.

Выпрыгиваем из машины, забираем стропы, сетчатые носилки, нескладные советские носилки, пару бутылок воды.

Под мат эмоционального старшего группы бросаемся под ближайшие деревья, прочь с дороги. Начинаем путь к «бомбику» (нечто среднее между окопом и блиндажом. По сути, земляная яма с крышей из веток и пленки. Иногда может иметь «лисьи норы»). Двигаемся рывками от одного дерева/кустарника к другому. Вот и пересечение «лесополок». Перебегаем на другую. Метров через двести углубляемся в саму «лесополку» и находим там «бомбик».

В «бомбике» старший принимает решение идти за раненым чуть позднее, по сумеркам. Ждем несколько часов, потом выдвигаемся. Двигаемся по самой лесопосадке, растянувшись на дистанцию. Двигаться по густой лесопосадке с нескладными носилками достаточно тяжело, и мы отстаем от старшего и его напарника. Постепенно подходим к краю лесопосадки. Останавливаемся под деревом, услышав жужжание «птичек». На нас тут же глухо рычат уже сидящие под деревом бойцы. Рычат абсолютно по делу, ибо допускать скопление л/с в одной точке плохо.

Оставляем носилки на опушке, к тому времени уже было известно, что «трехсотый» ранен в ногу, но идти сможет. А вот то, что мы отстали от старшего и теперь знаем только примерное направление движения, начинает напрягать. Собравшись, делаю рывок – перебегаю 250–300 метров «открытки», бросаюсь под какое-то небольшое деревце – других, более подходящих укрытий поблизости не замечаю. Слегка отдышавшись после спринта в броне, с облегчением слышу знакомый матерящийся голос старшего. Вижу – ведут раненого. Тот отталкивает их от себя, аргументируя тем, что он может, хоть и хромая, но идти сам – и нехрен всем собираться в кучу. В этот момент к нам начинает подбегать четвертый боец эвакогруппы. Старший сразу посылает его назад, а меня отправляет в сопровождение раненого. Мы все, стараясь держать дистанцию, двигаемся назад. Добравшись до «лесополки», двигаемся уже вдоль нее, по дороге. С другой стороны несколько «прилетов», что заставляет нас всех двигаться с максимально возможной скоростью.

Преодолев пересечение лесопосадок, выскакиваем на разбитый асфальт. Мимо с грохотом проносится БМП. Бежать нужно в гору, темп замедляется. Подхватив под руку раненого, старший орет нам, чтоб скорее бежали к точке эвакуации. Вот наконец она, родная. И уазик. Закидываем носилки в кузов, сажаем «трехсотого» в машину, потом сами туда забиваемся. Водитель давит на газ, мы едем к штабу батальона.

Такой была первая эвакуация. Был допущен ряд ошибок, отчасти по своей вине, отчасти по недосмотру командования. Предварительно, хотя бы на карте, не был показан план местности. То есть те, кто туда шел впервые, точной дороги и расположения наших позиций не знали. Особенно это было актуально в ситуации, когда два новичка отстали от двух бывалых, знающих дорогу. Был ряд и других, более мелких огрехов.

В этот раз старшим группы должен был пойти менее эмоциональный, но более заторможенный медик Х… Эвакуацию было решено проводить по утренним сумеркам.

Первый этап не задался. Мы высадились с транспорта, прошли одну «лесополку» и уже при заходе во вторую услышали жужжание «птичек» над головой. Посидели, переждали, двинулись дальше. Так порядка трех раз, пока не добрались до опушки, после которой был открытый участок. И тут некоторым приспичило по-маленькому. Группа остановилась. И в этот момент по ней «отработали» «кассетами». Пара выстрелов. К счастью, никого из группы не зацепило. Было принято решение «откатиться» немного назад, переждать какое-то время в «бомбиках» и потом двигаться за раненым.

Четыре человека рассредоточились по трем «бомбикам» в лесопосадке. Через короткое время «кассеты» прилетели по «бомбику», где был наш старший группы. Во время обстрела он сидел в «бомбике», но спиной ко входу. Втиснуться дальше не получалось – в небольшом «бомбике» и так было несколько человек. Плюс старший был мужик габаритный, под метр девяносто ростом и весом больше центнера. Уставной броник смотрелся на нем как топик на девушке.

Осколки «кассет», влетев в «бомбик», «затрехсотили» старшего в левую руку и незащищенный низ спины (по почкам). Помимо него, было ранено еще два человека из числа находящихся там.

В момент обстрела я находился в соседнем «бомбике», слышал разрывы «кассет» и крики. В этом небольшом г-образном «бомбике» с двумя «лисьими норами» находился я и еще два местных бойца из других подразделений.

Тут к нам вваливается старший, крича, что он «триста». В первый раз я оказывал ПМП (первую медицинскую помощь) в боевой обстановке. Достал его специальные ножницы, разрезал рукав. Раны кровоточили. Кровь капала крупными каплями на картонную коробку, лежащую на полу. «Течет, как со свиньи», – говорил он по этому поводу. Пережгутовал ему руку (сразу после ранения он сам себе наложил жгут) хреново, но перебинтовал. Ранения спины трогать не стал. Старший сказал, что самостоятельно пойдет к точке эвакуации, и отдал мне «Киросан» (рацию). После чего ушел.

Мы остались втроем. Спустя некоторое время удалось докричатся по «Киросану» до штаба батальона, сообщить о произошедшем, спросить о дальнейших действиях. Был получен приказ: «Продолжать поиски раненого бойца Л…».

Продолжать поиски в условиях ясного утра, а затем и дня было занятием весьма рискованным, поэтому решили дожидаться вечерних сумерек и только потом идти на поиски. Примерное местонахождение раненого нам было известно, но туда нужно было еще суметь добраться.

Спустя короткое время после радиосвязи со штабом в наш «бомбик» втаскивают раненого с соседнего «бомбика». Втаскивает медик из другого подразделения и еще один боец. Медик срочно ищет носилки и еще людей, чтобы тащить «трехсотого». Проходит буквально несколько минут. Раненому парню ощутимо становится хуже. К этому моменту уже нашлись и носилки, и люди. Тащим его по лесополосе на сетчатых носилках. Они удобны в плане переноски до пострадавшего, но пострадавших нести на них сложнее, чем на классических носилках. Доносим раненого до точки эвакуации их подразделения, и я возвращаюсь назад. По пути захожу в «бомбик», где сидят два наших бойца эвакогруппы. Ждем вечера.

К счастью, погода к вечеру сменилась на благоприятную для нас. Пошел дождь («птичек» в такую погоду гораздо меньше). Мы выдвинулись на поиски. Прошли «лесополку», пробежали «открытку», дошли до окопов «трехсотого». Где и нашли бойца Л… Ему разбило и частично оторвало осколком пятку. Кто-то его перебинтовал, но к моменту нашего прихода он сидел в открытом окопе около трех суток. Весь дрожал, нога его начала желтеть. Втроем, взяв раненого, мы дотащили его до первого более-менее серьезного укрытия. Там дали ему попить. Попытались выйти по «радейке» на штаб, чтобы запросить эвакуацию квадроциклом.

Эвакуация «квадриком» состоялась только со второй попытки по причине плохой связи. В первый раз водитель транспорта нас не дождался и уехал.

Пришлось повторно в условиях плохой связи выходить на диспетчера, вступать в дискуссию, требовать «квадрик» повторно. Как бы то ни было, но со второй попытки удалось отправить раненого.

Сами пошли к точке эвакуации. Идти надо было вечером, а вечера на Донбассе темнее ночей. Очень плохая видимость. Плюс дождь. Чтобы не потерять друг друга на дистанции, приходилось поддерживать голосовую связь.

Я тогда очень сильно устал, промок до нитки, был весь в грязи. Но при этом был счастлив. Ибо помог спасти человека, вытащив его с позиций и отправив в госпиталь.

В этот раз мы отправились на эвакуацию за «тяжелым» «трехсотым».

Мы знали, что после ранения ему оказали ПМП и оттащили на одну достаточно защищенную позицию. С ней было два проблемных момента.

Первый: продолжительная «открытка» перед ней. И особенно участок непосредственно перед входом на позицию. Противник регулярно отрабатывал по нему «кассетами», там регулярно висели его «птицы», иногда со сбросами, иногда «камикадзе». Место было им хорошо пристреляно.

Второй: чтобы попасть на саму позицию, неизбежно приходилось несколько десятков метров брести по пояс в нечистотах. Только потом был выход на относительно сухое место.

Мы без приключений добрались до позиции. Нашли там нашего раненого, начали его готовить к эвакуации, укладывая на носилки.

Но там был не один раненый. Рядом с нами на грязном каремате лежал еще один «тяжелый». Я уже не помню его позывной, но его взгляд и фразу: «Пацаны! Заберите меня отсюда, я уже второй день тут лежу…» я буду помнить до конца своей жизни.

Один из бойцов нашей эвакогруппы склоняется над ним, делает укол нефопама (неопиоидный нестероидный анальгетик), начинает менять ему бинты на перебитых ногах. Другой говорит: «Братан, мы не можем тебя сейчас взять… У нас одни носилки».

Практически в это же время появляется специфический запах. Там и так пахло отнюдь не апельсинами, но этот запах выделялся. Тут же резь в глазах, сопли, кашель, першение в горле, рвота у некоторых. Понимаем, что противник применил какую-то «химию». Скорее всего, с «птички». В голове всплывает информация не просто о «химии», а о смертельно опасной «химии», примененной на одном из направлений.

Ясно, что нужно хватать тяжелораненого и быстро убираться отсюда, но что тогда делать со вторым «тяжелым»? Бросить? Нам пришлось так поступить.

Вытаскивали раненого, стараясь дышать по минимуму. Нормально дышать начали лишь после того, как преодолели «открытку» и прокашлялись. Спустя примерно половину пути нам даже стали помогать нести носилки бойцы, идущие попутно.

К счастью, газ, примененный противником, оказался только слезоточивым. Это выяснилось позднее. Видимо, они пытались таким образом «выкурить» нас с закрытой позиции. А вот моральная дилемма с приказом вынести конкретного бойца, одними носилками и двумя «тяжелыми» лишь отчетливо показала, что на войне выбирать приходится не между «плохо» и «хорошо», а между «плохо» и «очень плохо».

В этот раз эвакуация «двухсотого» стала эвакуацией «трехсотого».

Нам была поставлена задача эвакуировать с тропы тело одного из бойцов батальона.

Первый этап прошел успешно. Зашли по вечерней «серости». Добрались до трупа, упаковали в мешок, понесли назад. Донесли до одной из позиций, зашли передохнуть. Эвакуация – физически тяжелое мероприятие. Вечерние сумерки к этому моменту уже заканчивались, идти по темноте было уже не так безопасно, и поэтому мы решили остаться на этой позиции до сумерек утренних и только потом выдвигаться.

Переждали несколько часов. По утренней «серости» предприняли две попытки выйти. Обе безуспешно. Попытки заканчивались близкими «прилетами» и «откатами» назад, в укрытие.

Снова несколько часов ожидания. В итоге решили, что если сегодня не получается даже по «серости» безопасно вынести, то придется прорываться днем, внаглую.

И примерно с двух часов дня последовала серия бросков на пару сотен метров, длительных пережиданий «птичек» под деревьями и кустарниками и снова бросков. Дотащив до одного из деревьев и рассредоточившись для пережидания «птички», с напряжение понимаем, что раньше здесь был небольшой склад БК (боеприпасов). Вокруг лежала масса выстрелов для РПГ, вскрытых и невскрытых «цинков» патронов, корпуса и запалы гранат. Если «птичка» будет со сбросами или наведет на нас минометы, все это «добро» может сдетонировать. Переждав противный писк «птички», рванули дальше. Однако когда добежали до следующей «остановки», произошла похожая ситуация, только там был склад 82-мм мин. В конце концов мы почти добрались до «лесополки», по которой было около полукилометра до асфальта и возможности добраться до машины эвакуации.

Тут слышим взрыв, крик, повторный взрыв. Спустя короткое время мимо нас с бешеными глазами пробегает какой-то боец, попытки расспросить его о произошедшем успехом не увенчались. Решаем продолжить движение. Повторный крик, явно о помощи. Решаем разделиться, я возвращаюсь назад узнать, что происходит, а пацаны втроем несут «двухсотого» дальше в лесополосу. Перебежками возвращаюсь назад.

Нахожу пострадавших. Точнее, одного пострадавшего. Другой был его товарищем. Раненый был в сознании, лежал на животе, у него разворотило правую ступню, она держалась на лоскуте, был виден сустав. Обе ноги были зажгутованы на уровне паха. Левая нога была сломана. Был сделан укол нефопама. Друг немного оттащил раненого с тропы, под кустарник. Из его короткого рассказа выяснилось, что они шли втроем, один наступил на неразорвавшуюся «кассету» («колокольчик», «лампочку») – и она сработала как мина. Практически одновременно с этим по ним ВОГом отработала «птичка», «затрехсотив» их медика. После чего он бросился бежать. Они остались вдвоем. Докричаться до своих по «Мотороле» (рации) у него не получилось.

Мы решили замотать ему культю. Для этого вскрыли его аптечку, нашли там два бандажа и наложили их. Из эвакуационного снаряжения у меня была только стропа. Кое-как ее применили с остановками, протащив раненого метров 200. До большого кустарника. Тащить надо было быстро, но аккуратно, не задевая разорванной ногой земли. Иначе раненый мог умереть от болевого шока.

Я сказал товарищу раненого бежать в лесопосадку, там искать людей и носилки, потому как вдвоем у нас протащить его через «лесополку» до дороги не получилось бы аккуратно. Сам остался с «трехсотым». Я старался разговаривать с ним, не давая терять сознание. Очень сильно напрягали «птички», часто жужжавшие над нашим кустарником.

Спустя около двадцати долгих минут его товарищ вернулся с подмогой в два человека из нашей эвакогруппы и сетчатыми носилками. Вчетвером дело пошло быстрее. Мы оттащили раненого до первого «бомбика» в лесополосе. Пока несли, видимо, задели культю, отчего началась судорога и пострадавший начал терять сознание.

К счастью, обошлось. Занесли в «бомбик», раненый очень просил пить.

Пошарив вокруг, я нашел полторашку, где было чуть-чуть воды. Тут произошло чудо со связью, с помощью «Моторолы» наконец удалось доораться до своих. Подошло несколько человек из их подразделения. И потом мы ушли, передав им раненого. Несколько позднее мы эвакуировали и нашего «двухсотого».

В наших действиях было сделано несколько ошибок:

Ÿ жгут на переломанной ноге был, скорее всего, лишним. На разорванной ноге также нужно было следить за временем, чтобы не передержать. Чего тоже сделано не было. Это грозит ампутацией обеих ног;

Ÿ была радиостанция «Моторола», но не было ретрансляторов. Либо противник глушил связь. В итоге в критический момент они остались без связи;

Ÿ отсутствие нормальных навыков работы с эвакуационной стропой также сыграло свою роль.

Шестидесятиоднолетний К. в своем солидном возрасте пришел к «гениальной» мысли – подписать контракт с МО РФ. Спустя короткое время он оказался на одном из самых «горячих» направлений СВО.

Физическое состояние бойца оставляло желать лучшего – это был натуральный дед, которому тяжело было подняться по лестнице на высоту одного этажа, тяжело было надеть бронежилет весом восемь кэгэ и так далее. Даже ко всему привычные отцы-командиры были в некотором недоумении относительно того, куда его можно определить.

В конечном итоге К. отправили рыть окопы. Лучший выбор при его состоянии! Тяжелый физический труд под периодическими обстрелами противника. Когда есть необходимость или быстро прыгать в окоп, или, наоборот, вылезать из него и бежать в более надежное укрытие.

Спустя какое-то время деда пожалели и отправили охранять «резиденцию» комбата. Поздно ночью комбат, возвращаясь с совещания, быстрым шагом прошел мимо охраняемого участка. Не услышав от охранника фразы «Стой! Кто идет?» и требования назвать пароль, комбат решил, что часовой уснул, и впал в ярость по этому поводу. Оправдания деда, что он просто не успел встать со стула и крикнуть, его не убедили. В наказание следующим утром деда отправили на позиции уже в качестве штурмовика.

Спустя несколько дней стало известно, что К. оглушен, ранен – и плюсом у него отнялись ноги. Группа эвакуации ходила за ним три раза.

В первый раз эвакогруппа прошла «лесополку», попала под обстрел «кассетами» и вынуждена была отойти назад во избежание потерь.

Во второй раз эвакогруппа дошла до позиций, где должен был находиться К.

Но не нашла его там. Пришлось обойти еще несколько соседних позиций. Там также не удалось его найти. Снова группа попала под обстрел противника. К счастью, никого не зацепило, только медик группы был оглушен на одно ухо.

Уже по возвращении в штаб батальона выяснилось, что оглушенный, с осколочным ранением и отнявшимися ногами К. каким-то образом оказался на несколько километров (!) в стороне, противоположной точке эвакуации, на одной из наших позиций, близких к переднему краю противника.

Как выяснилось еще позднее, находясь на той позиции, дед «ураганил» как мог.

Ходил «по-маленькому» в бутылку, кидал туда обеззараживающие таблетки, пил сам, предлагал попить окружающим. В полный рост вылезал из позиции, по которой работал снайпер противника из крупнокалиберной винтовки, и прочее.

По рации даже пришел приказ комбата: «Держать деда на позиции до прихода эвакогруппы, если попытается куда-нибудь смыться – пристрелить на хрен!!!»

С третьей попытки эвакуационная группа таки изловила неуловимого.

Деда забрали, на носилках унесли к месту, откуда можно было эвакуировать уже квадроциклом, а это не один километр тропы. Там дед встал с носилок и прошел несколько метров до квадрика, вызвав ярость у тащившей его эвакогруппы.

Эвакуация «трехсотого» параллельно с эвакуацией поврежденной техники.

Примерно в 15 часов на связь со штабом батальона вышел раненый боец Р. Он сообщил, что его группа попала под обстрел противника, у них один «двухсотый», а он сам «трехсотый», с ранением обеих ног. Но при этом самостоятельно сможет дойти до точки эвакуации. Потом связь с ним оборвалась.

Эвакогруппа находилась в готовности с этого времени.

Штаб еще несколько раз пытался выйти на связь с Р. Один раз успешно. Раненый боец сообщил, что дошел до «бомбиков» на позиции «П» и вновь пережидает обстрел.

Через несколько часов было решено все-таки послать эвакогруппу за раненым, потому как стало очевидно, что выйти самостоятельно у него не получится.

Параллельно с этим командование батальона решило провести эвакуацию поврежденного багги. Машина минувшей ночью попала под «кассеты» противника и получила повреждения правой стороны и радиатора. На нем завозили штурмовые группы, состоящие в основном из «дедов». А им тяжело пешком добираться до нужных позиций.

Эвакуировать багги предполагалось с помощью БМП. При разработке этой «операции» командование батальона абсолютно не смутили некоторые факторы:

Ÿ то, что багги находится на «открытке», тщательно пристрелянной противником. А в воздухе практически постоянно висят его «птички»;

Ÿ то, что стоимость багги около одного миллиона рублей, а стоимость БМП примерно в 15 раз больше;

Ÿ отправить на эту, мягко говоря, очень рискованную операцию не просто БМП, а БМП с пятью (!) бойцами вместо двух – мехвода и бойца на броне, задачей которого было бы закрепить тросы на багги, и после этого уходить пешком и отдельно. Жизни людей гораздо ценнее и этих денег, и техники.

Один из бойцов нашего взвода вызвался добровольцем на эвакуацию техники.

Мы зашли за «трехсотым» со второй попытки. В первый раз пришлось «откатиться» из-за «птичек» и «кассет» противника, затем пошел дождь, и мы решили попытаться снова. В этот момент мимо нас проехала эвакуационная БМП. Спустя короткое время ночное небо озарила яркая вспышка, мы услышали взрыв, и потом наступила тишина. Мы доложили по рации о том, что «бэха», возможно, уничтожена. В мрачном настроении шли мы за раненым во второй раз. Лично я думал, что БМП уничтожена вместе со всеми, кто был в ней.

К позиции, где находился «трехсотый», шли долгим путем. Добрались. Взяли вдвоем раненого, метров пятьдесят провели вдвоем, затем, когда стало возможным, положили его на носилки и понесли вчетвером.

Дотащили до точки. Вызвали «квадрик» по рации, он подъехал, погрузили раненого, стали выходить к точке эвакуации.

Назад мы возвращались другим путем, проходя ту самую «открытку». На ней мы заметили багги и недалеко от него «бэху». БМП была «разута» (на ней не было гусеницы), и у нее отлетел каток. Люки открыты, внутри никого не было. Это вселяло некоторую надежду, что с людьми все более-менее нормально. Мы без приключений дошли до точки эвакуации.

Той же ночью встретились в штабе батальона с нашим добровольцем, принимавшим участие в попытке эвакуации багги. Он рассказал следующее: «Едем мы „на броне“ вместе с зампотехом батальона. Подъезжаем к багги. Тут яркая вспышка, я зажмуриваю глаза. Толчок.

Проходит пара секунд, и понимаю, что я где-то, где нет точки опоры. Открываю глаза, в этот же момент приземляюсь в грязь. Благо ничего не сломал. Хватаю „радейку“, подбегаю к БМП, на ней зампотех, лежит, упершись всеми конечностями, с вопросом „Мы где?!!“

Слегка привожу в чувство зампотеха, открываю люки „бэхи“, кричу остальным, что надо срочно убираться отсюда. Уходим. Относительно легко отделались несколькими контузиями».

Таким был его рассказ о том, как наша БМП подорвалась на нашей же противотанковой мине.

Неудача с эвакуацией багги не сломила командование батальона, и на следующий вечер они организовали новую, еще более эпичную, с танком и еще одной БМП. Как ни удивительно, но на этот раз удалось забрать всю технику.

Меня разбудили в четвертом часу утра и поставили задачу пойти проводником и привести группу новых «контрабасов» на позицию «З». Попутно нужно было занести аккумуляторы для раций связисту на этой позиции.

В группе, помимо меня, было три человека. Один был средних лет, с опытом службы добровольцем в 2016 году. Два других были классическими представителями «пенсионных войск». Поэтому большую часть пути было решено преодолеть на багги, а последний отрезок длиной около двух с половиной километров – пешком.

Высадившись с багги, мы тут же «втянулись» в укрытие. Там я объяснил маршрут, и мы выдвинулись. Из-за «пенсионеров» двигаться приходилось ускоренным шагом в лучшем случае.

Пока шли деревья и кустарник, это было еще как-то терпимо, но, подойдя к «открытке», уже нет. Ее пересекать нужно было с максимальной скоростью, о чем я и предупредил группу.

Неприятное жужжание «птичек» и последовавшие за ним «прилеты» лишь подтвердили эту необходимость. Перебегая примерно середину «открытки», я ощутил ударную волну и тут же удар по левому локтю и левому бедру. Было чувство, что их обожгло. На секунду аж присел, но тут же вскочил и побежал к позиции.

Перед нашей позицией была еще одна, более крупная. В нее и залезли два «контрабаса», бежавшие за мной. Причем один из них остановился буквально в десяти метрах от входа в условиях обстрела и начал кричать, что больше не может идти. На него начали все орать, и это подействовало. Он залез в укрытие.

Позиция «З» находилась еще примерно в двадцати метрах. До нее добрался я и контрактник, шедший последним.

Мы пролезли внутрь. Я отдал связисту аккумуляторы для раций. Попросил его связаться с соседней позицией и запросить, чтобы двое наших бойцов шли к нам, как только станет потише. Снял броню и верхнюю одежду, осмотрели раны, наложили повязки. Собственно, прилетело мне два осколка: один покрупнее, чуть выше локтя, другой поменьше, в бедро. Третий пропорол ремень автомата. Кровотечений особо не было. Можно сказать, повезло, слегка зацепило.

Переждав в «норе» некоторое время, выдвинулся назад. Добрался до асфальтированной дороги без приключений, там тормознул попутный багги и доехал на нем почти до штаба батальона.

Лечение после первого ранения проходил в медроте по месту службы. Сводилось оно к уколам антибиотиками, перевязкам и зеленке.

На первом приеме врача я задал вопрос: «Когда будут извлекать осколки?» На это врач ответил, что если работает сустав, то извлекать осколок не будут, так как тут нет условий для этого. Я спросил, не даст ли инородное тело в организме воспалений и нагноений. Получил категорический ответ: «Беспокоиться не о чем! Применяются антибиотики! Осколки закапсулируются! Беспокоить не будут! Чтобы тебе его извлечь, надо разрезать полруки! Это нецелесообразно!» – и другие «отмазки».

После этого я понял, что находиться в медроте смысла особого нет, а приходить на процедуры можно и из расположения своего взвода.

Несколько дней ходил на перевязки. Потом попал на повторный прием к врачу. «Рана заживает нормально, формируется уплотнительный валик», – сказал он.

Еще через несколько дней зашел на крайний прием к этому же врачу. «Так у тебя тут нагноение! Иди в перевязочную, будем делать операцию!»

То, что назвали громким словом «операция», заняло пятнадцать минут. Врач сделал два укола, потом небольшой надрез скальпелем, потом извлек пинцетом пятимиллиметровый осколок с куском «нателки» (нательное белье, из-за чего и пошло нагноение) из раны и почистил ее, обработал перекисью. Осколок в бедре так и остался.

Почему такую «операцию» нельзя было сделать сразу, пока рана была свежей, а не ждать ее нагноения – это, конечно, вопрос. Ответ на него, видимо, кроется в методике работы наших эскулапов из медроты, привыкших лечить даже множественные осколочные за три – пять дней, не извлекая осколков.

И да, я понимаю, что иногда реально есть «неизвлекаемые» осколки. Но ведь в большинстве случаев они вполне извлекаемы! Вопрос тут в желании и нежелании военных врачей заморачиваться.

Был период, когда занимались исключительно эвакуацией «двухсотых». Если сравнивать с эвакуацией раненых, то есть как преимущества, так и недостатки.

Преимущества:

Ÿ некритичен вопрос времени эвакуации;

Ÿ если «двухсотый» лежит уже давненько, то усох – и нести его легче;

Ÿ не кричит, не стонет от боли.

Недостатки:

Ÿ созерцание картин разлагающихся трупов не очень хорошо влияет на психику;

Ÿ трупный запах, трупный яд. Особенно в теплое время года;

Ÿ в некоторых случаях командование подвергает бойцов групп эвакуации нецелесообразному риску, посылая на эвакуацию «двухсотых». Не всегда разумно рисковать четырьмя живыми бойцами, чтобы вытащить одно мертвое тело. При всем уважении к погибшим.

К примеру, у нас был случай, когда командование поставило задачу найти тело военнослужащего В., убитого больше месяца назад. Было известно лишь примерное место, где он должен был лежать. На него «птичка» сбросила ВОГ. Как описали, «небольшого роста, должен быть обгоревшим, рядом с ним пулемет».

Мы зашли в пасмурную и очень ветреную погоду, неблагоприятную для «птичек». Место, на которое мы пришли, было очень опасным. Вокруг только рядом было около восьми тел погибших разной степени свежести. И масса неразорвавшихся «лампочек». «Двухсотых» оттуда не эвакуировали по причине крайней опасности таких мероприятий. Ведь эвакогруппа, несущая свой груз, – прекрасная мишень для минометов или «птичек».

Нашли двух «пулеметчиков». Один не подходил по описанию, а второй был накрыт бушлатом. При попытке поднять примерзший бушлат у трупа с противным хрустом оторвалась голова. Тоже оказался не тот.

Необходимого тела в тот день мы так и не смогли найти.

Был другой случай. Командование батальона тогда поставило нам план по количеству «двухсотых» (!), которых мы должны доставать ежедневно, – два тела. Медик, руливший эвакуацией, пошел еще дальше – решил простимулировать нас, сказав, что эвакогруппа соседнего бата вытащила десять тел за сутки. При встрече с «коллегами» на тропе мы поинтересовались у них этим моментом. Выяснилось, что им поставили план вытащить десять «двухсотых» за сутки, а достали они двоих.

На мой взгляд, планы и соревновательные моменты в ситуации, когда нужно искать «двухсотых» по «лесополкам», вряд ли уместны. В этих лесополосах полно неразорвавшихся «лампочек» и противопехотных мин. Помимо уже ставших традиционными опасностей от «птичек» и минометов противника.

В этот раз все получилось сильно серьезнее, чем во время первого ранения.

Ночью была получена задача эвакуировать раненого с тяжелой контузией с позиции «П». Мы шли к ней по достаточно длинному пути – несколько километров по лесополосам в декабрьской грязи. Чем ближе подходили к позиции, тем меньше оставалось вокруг целых деревьев. Возле самих «бомбиков» артиллерией была выкошена вся посадка. Даже сама тропа туда была завалена обгоревшими и расщепленными деревьями и корнями, изрыта многочисленными воронками. Постоянно была слышна работа «птиц».

Сама позиция находилась на небольшой возвышенности, а перед ней была небольшая по протяженности «открытка» – порядка пятидесяти метров. Тропа узкая, чем-то похожая на мост, так как с двух сторон были глубокие воронки.

Как стало понятно позднее, противник, наблюдая с «птички», запустил нас на позицию, дал забрать раненого и на обратном пути грамотно подловил эвакогруппу на середине этой «открытки», отработав по нам «кассетами».

За несколько минут до этого мы забрали раненого. Рельеф местности не позволял двигаться быстро. Вышли на ту самую узкую «открытку». Первым выстрелом противник промахнулся по группе. «Кассеты» рвались позади, не причиняя вреда. Мы в это время пытались с максимально возможной скоростью пересечь «открытку». Но враг внес необходимые поправки и вторым выстрелом попал по группе. «Кассеты» на этот раз рвались сзади и сбоку группы.

Я вместе со старшим группы нес носилки впереди. Пацаны, шедшие сзади, и «трехсотый» приняли на себя большую часть осколков. Один из них упал сразу и без звука. Второй упал, крича от боли. Мне прилетело восемь осколков. В правое колено, четыре штуки в левое плечо, в левую голень, один ушел в верх спины, ягодичную мышцу. Старший группы получил примерно такое же количество осколков по телу, но у него в большей степени пострадала правая рука.

И я, и старший понимали, что в таком состоянии мы уже не сможем быстро вытащить наших «тяжелых» с «открытки». А если мы будем делать это медленно, то противник, даже не внося поправок, вновь отработает по нам. И тогда останутся лежать не три тела, а пять. С другой стороны, бросить «тяжелых» без помощи тоже нельзя. Вновь тяжелый выбор между «плохо» и «очень плохо», который надо делать за секунды.

Мы со старшим с максимально возможной скоростью хромаем с «открытки». Добираемся до первого более-менее раскидистого дерева. Там старший по рации сообщает о произошедшем. Просит еще эвакогруппу, чтоб забрать «тяжелых». Тогда мы работали по принципу эстафеты: часть пути раненого несла одна группа, часть – другая и так далее.

Соседняя эвакогруппа находилась относительно недалеко. Но при этом был вариант, что противник сознательно не стал добивать «тяжелых», чтобы оставить их как приманку.

Хромаем дальше, через несколько сот метров добираемся до «бомбика». Вваливаемся в него. Старший просит сидящего в нем бойца наложить жгут, вколоть нефопам и дать сигарету. Тоже накладываю жгут на ногу. Говорю старшему, что надо идти, пока силы есть и шоковое состояние не прошло, ибо дальше легче не будет. Мимо нас проходит соседняя эвакогруппа.

Назад двигались другим путем. Периодически делали остановки, чтобы наложить либо снять жгуты. И чуть-чуть отдохнуть. На одной из таких остановок жгут, который я накладывал старшему на руку, разорвался. Жгуты у нас еще были, но тут я заметил на земле советский жгут. Его и наложил на руку.

Наконец добрались до точки эвакуации и вызвали «буханку».

Пропуская описание первоначальных этапов медицинской эвакуации, оказался я в госпитале Светлодарска. Через полдня медицинский «Урал» отправился в Луганск.

В будке машины ехали как тяжелораненые, так и бойцы с более легкими ранениями. Для «тяжелых» часть плохой дороги была просто пыткой.

Под вечер приехали в Луганск. Там переночевали в одной из больниц. И на следующий день были распределены для дальнейшего лечения в другую больницу города.

Надо отметить, что луганские медики извлекли один осколок из левой голени. Правда, была еще проблема с остававшимся в теле семью осколками. По поводу ее решения я периодически задавал вопросы лечащему врачу.

Результатом этих вопросов стала отправка на следующий этап медицинской эвакуации в Ростов. Ростовский госпиталь в нашем случае был перевалочной базой, в которой мы провели около трех суток.

Дальнейшее путешествие пришлось продолжить на медицинском поезде.

Это еще порядка трех суток.

В конце концов оказался я в городе Камышине, что относительно недалеко от Волгограда. На четвертый день нахождения в местном госпитале попал я на прием к своему лечащему врачу.

Им оказался врач-окулист. Он спросил, что со мной случилось. Я объяснил ситуацию со своим ранением. Почитав бумаги, врач сообщил мне, что осколки извлекать нецелесообразно. Я поинтересовался: «Что, если осколки беспокоят? К примеру, осколок в колене не дает нормально ходить при более-менее серьезной физнагрузке?» Привел примеры из увиденного мной, когда у пацанов не вытаскивали осколки и это приводило к постоянным болям в колене, горам «обезбола» и сильной хромоте.

Видя, куда идет разговор, врач позвал на подмогу еще двоих. Включая хирурга. Мне сказали, что у меня четырехмиллиметровый осколок в колене и искать его тяжело. Молодой хирург, вообще даже не смотря рентгеновские снимки (!), зачитал список моих осколков, назвал их диаметр (от 2 до 5 мм) и сказал, что они не извлекаются. В ответ я сказал, что настаиваю на их извлечении, по крайней мере – из колена и плеча, чтоб они не мешали нормально нести службу в дальнейшем. На это мне сказали, что я требую отрезать мне ногу!!! И вообще: есть рекомендация от Минобороны – ограничиться в неэкстренных случаях неоперативным лечением, что они с радостью и практикуют, надо полагать. Они пули от ДШК (12,7 мм) не извлекают, а я тут с каким-то мелким осколочком!

В итоге разговор не получился, каждый остался при своем мнении, а меня оперативно выписали из госпиталя на следующий день.

На войне работает старое правило: если что-то может пойти не так, значит, все пойдет не так.

Еще с вечера мы поругались, решая, как лучше выполнить задачу.

– В час выезжаем, – заводился Змей, – в половине второго мы на Каньоне. По темноте выдвигаемся на Туман, пройдем поверху, в два часа мы на Тумане-2. Делимся на группы и работаем одновременно на Тумане-3-1 и Тумане-3-2. С рассветом заканчиваем.

– Поверху мы не пройдем. Либо ноги себе переломаем в темноте, либо на мину наступим. Надо по траншее идти, так безопаснее. – Штурман спокоен, рассудителен, он не любит неоправданный риск.

– В траншее жижи по колено, у нас мины, катушки с проводами. Не ссы, пройдем поверху, там сто метров по дороге пробежать.

– Только дорога простреливается, нас в теплак срисуют – и все, мы как на ладони. Вообще не вижу ни одного плюса работы ночью. Ты ни хера не видишь, зато тебя видят все на пятьсот метров. Не хохлы, так свои задвухсотят.

– Ссышь, когда страшно?

– Да пошел ты.

Штурман был прав, лучше выходить с рассветом и работать в утренних сумерках, но Змей гнул свою линию, с каждым словом заводился сильнее, отвечал жестче, резче. Мы не спали вторую ночь подряд, и это сказывалось. Наваливались усталость и отупение. Короткий дневной сон не давал организму восстановиться в полной мере. Прошлой ночью на рассвете мы снимали на Туманах хохляцкие мины МОН-50, теперь нам надо было поставить свои. По всем правилам и методичкам мина МОН-50, установленная в неуправляемом варианте на растяжку, не подлежит разминированию, но война диктует свои правила. Надо было снять их без шума, и мы это сделали. Свое минное поле мы решили ставить на проводах, в управляемом варианте.

– Свои нас встретят, Багдо сказал, что всех предупредит.

– Багдо сказал, Багдо пообещал… Я вообще не доверяю никому, кроме самих себя.

– Короче, выходим ночью. Это приказ.

– Ах вот как мы заговорили.

Ночь выдалась безлунная. Мы приехали на Каньон злые и невыспавшиеся. Каньон – это полуразрушенное двухэтажное здание рядом с депо. За железнодорожными путями идет дорога на Авдеевку. До «немцев» не больше километра. Справа на единичке дежурно работал ДШК, хохлы отвечали стрелкотней. Шел ночной бой, и в это перекрестье нам предстояло влезть и проскочить незамеченными.

Тропа от Каньона была еле различима, пока мы выбрались на дорогу, несколько раз сбились с пути, я поскользнулся и упал в овраг, чудом ничего не сломав. С каждым шагом становилось понятно, что надо ждать утра, но Змеем овладело тягостное упрямство.

Дорога в ночи таила угрозу. Мы знали, где лежит минный шлагбаум, но обочина и разделительная полоса были засеяны «лепестками», каждый шаг давался с трудом, на преодолении страха.

– Присели.

Привычно упали на одно колено, заняли оборону, вслушиваясь в ночь. Бой шел справа и слева от нас. Необходимо было преодолеть лишь один открытый участок, а потом рывком пробежать сто метров и нырнуть в траншею.

– Достань «Аркон», надо просветить дорогу, – наконец прошептал Змей.

Я снял рюкзак, достал тепловизионный прицел, выбрал оптимальный режим.

– Антоха, выходишь на край и, сильно не высовываясь, осматриваешь дорогу.

Антоха на Туманах первый раз, не знает местности, не знает обстановки. Это и плохо, и хорошо. Плохо то, что он не осознает серьезности ситуации, не понимает, насколько мы рядом с противником. Хорошо – он послушно делает то, что ему говорят и не задает лишних вопросов.

– Там башка чья-то, – произнес Антоха.

– Да ты гонишь.

– Сам посмотри.

Подойти Змей не успел. Автоматная очередь срезала кусты над нашими головами. Мы упали на асфальт и откатились к обочине, наплевав уже на возможные мины. Автоматы под правую руку, патрон в патронник. Вторая очередь пришлась ниже, смерть засвистела над касками.

– Огонь не открывать, – шепотом заорал Смола. – Все лежим, ждем.

Стрелок бил длинными очередями, не прицельно, отрабатывал по периметру. Мы вжались в еще теплый асфальт. Судя по направлению, били по нам с Туманов.

– Свои херачат.

– Что там твой Багдо? Предупредил, говоришь?

– Отползаем, – скомандовал Смола.

Помогли «немцы». Хохляцкий пулеметчик засек точку и открыл огонь по Туману. Мы получили передышку и бегом, пригибаясь, на полусогнутых рванули к тропе короткими перебежками, прикрывая друг друга. Смола по пути споткнулся о противотанковую мину, едва на нее не наступив.

По тропе возвращались на адреналине, матеря Багдо, стрелка с Туманов, собственную глупость.

– А с Каньоном у нас связь есть? – спросил я у Смолы.

– Нет, я не знаю их частоту.

– Ну круто. Сейчас мы и там под раздачу попадем.

Смола остановился. Он был командиром взвода, но на инженерке больший авторитет имел Змей, обычный рядовой. И это двоевластие вносило сейчас сумятицу.

– Короче, парни. Перед Каньоном закуриваем и идем, как по Невскому. У них на крыше пулемет. Если стрелок не полный дятел, то поймет, что идут свои, – предложил Змей.

– Либо ждем рассвета, – сказал Смола.

– Командир, – разозлился Штурман, – прими решение и отдай приказ.

Смола заколебался. Все молчали.

– Закуриваем, – произнес Змей. Он первым достал сигареты, щелкнул зажигалкой и, закинув рюкзак на плечо, вразвалочку зашагал к Каньону. Я, Штурман, Змей и Антон курили и по дороге во весь голос обсуждали неизвестного стрелка, мечтая сломать ему лицо. Смола молча шел замыкающим. К Каньону подошли на кураже. Пулеметчик оказался головастым парнем. Рассказывал потом:

– Смотрю в теплак – ну, дээргэ сто процентов. Я уже на прицел вас взял. А потом вы закуриваете и начинаете трындеть на всю ивановскую. Я даже глаза протер, думал, померещилось. Нет, курят, идут вразвалочку. Что-то не то, думаю. А потом вспомнил, что час назад саперы выходили. Вы, парни, просто безбашенные. У нас ночью здесь никто не ходит.

– Мы еще на машинке вышивать умеем.

На Каньоне Змей прижал к стене старшего:

– Вы там охерели совсем? Кто по нам огонь открыл?

– Это не наши, мы всех предупредили. – Глаза у старшего забегали. Было видно, что он врет нам в лицо.

– Я, мать вашу, так это не оставлю. Завтра будет доклад командиру полка.

– Подожди ты…

Старший подошел к тапику и вызвал Туман-2. Спустя минуту препирательств выяснилось, что ждали нас со стороны траншеи. Никому и в голову не могло прийти, что мы ночью попремся поверху.

– Вы отморозки, парни. У нас ночью там никто не ходит.

Внезапно раздался выстрел в помещении.

– Да что за херня?

Это Змей на нервах разряжал автомат и забыл отстегнуть магазин. Штурман в голос захохотал.

– Хер ли вы ржете? – орал старший смены.

Но нас уже было не остановить. Смеялся Змей с автоматом в руках, смеялся Смола, Антоха, я. Штурман присел и не мог разогнуться от хохота.

– Я таких отмороженных еще не видел. Саперы, бля… – сплюнул старший.

– Без права на ошибку, – в голос ржал Змей.

В помещении растекался едкий запах пороха. Мы смеялись. Мы были живы.

Задача была не выполнена, поэтому следующей ночью мы вновь отправились на Каньон. На место прибыли в 4.30 утра. Было тихо, но минут через пятнадцать заработала наша арта, где-то совсем рядом, метрах в пятидесяти.

– Ну вот, дождались, сейчас ответка полетит, – недовольно пробурчал связист.

Со стороны Дозора № 1 шел стрелковый бой.

– Как ночь прошла? – спросил Смола.

– Да как обычно. А-а-а… У хохлов сегодня снайпер работает.

– Брат, это не та новость, которую мы хотим от тебя услышать.

Боец улыбнулся. Молодой паренек с позывным «Шкет».

– Ты сам откуда? – спросил я у связиста.

– Из Калининграда. Полк 1… Мы с января здесь.

– Большие у вас потери?

Парень помрачнел:

– Пятнадцать процентов.

– Ну, это немного.

– Ты не понял. Пятнадцать процентов осталось в строю. Из всего полка.

– М-да.

Повисла неприятная тишина.

– «Мясные» штурмы?

– Именно.

Бойцы из роты Z заступали на Туманы на сутки. К пяти утра приехала смена караула, мы подогнали рюкзаки, оружие, попрыгали на дорожку и на их плечах двинулись в путь. В этот раз шли по траншее по колено в непросыхающей жиже. В окопах стоял тяжелый запах сырой земли, грязи и мочи. До второго Тумана дошли без приключений. Дальше мы разделились на группы. Змей и Антоха отправились на Туман-3-2, Смола, Штурман и я двинулись на 3–1. Нам надо было пройти двести метров поверху, краем лесопосадки. Слева тянулась «серая зона», переходящая в позиции «немцев». Двигались парами, мелкими перебежками.

На Тумане-3-1 наряд предупредили, что идут гости, поэтому обошлось без фрэндли-фаер.

– А мы вчера вас ждали, но вы так и не пришли.

Боец с усталыми невыспавшимися глазами облокотился о бруствер.

– Мы вчера ночью решили поверху идти, – ответил я. – Не прошли.

– Это была плохая идея, – добавил Штурман.

– Вообще ходить здесь ночью – плохая идея, – подвел итог боец. – Сегодня часа в три «птица» насрала на наши позиции, и снайпер у хохлов щелкает.

«Птица» – это дрон. Насрала – значит, сбросила гранату. А вот снайпер – это плохо. До противника триста метров. Отличная дистанция для любого снайпера, просто подарок. Мы со Штурманом переглянулись.

– Ладно, двинули.

Нам надо было отработать на четвертом Тумане, установить справа и слева от траншеи мины МОН-50, вывести провода в блиндаж. Сам блиндаж был пустой, наши его не занимали. В тридцати метрах от него находился пятый Туман, его держали зэки, и это была крайняя точка. Дальше стояли хохлы.

Как только мы дошли до четвертого Тумана, началась дикая стрелкотня. Даже в траншее приходилось пригибаться.

– Вы передавали на пятерку, что мы будем работать?

– Да, просили их помолчать полчасика. – Боец из роты Z посмотрел на часы.

– Зашибись они молчат.

Со стороны пятого Тумана работал пулемет. Хохлы отвечали стрелкотней. Наконец стало потише.

– Давай, Димон, это шанс.

Провод в правой руке, мина с вкрученным электродетонатором – в левой. Самый опасный момент – это преодоление бруствера окопа. На несколько секунд ты оказываешься на виду у противника. Потом можно упасть в траву и ползком дойти до точки установки мины, но главное, чтобы в эти секунды тебя не заметили. Со Штурманом мы предварительно размотали провода на нужную длину, договорились, что если по мне начинает работать снайпер, то Штурман кидает дым – и под его завесой я отступаю на исходную.

– С Богом!

Короткий выдох. Рывок. Несколько быстрых шагов, и вот я уже скатываюсь в воронку. Замираю. Тишина. Кажется, меня не заметили. Сердце бьется часто-часто. У меня только мина и провод. Даже автомат я оставил в блиндаже. Если меня засекут, то ствол мне не поможет, а будет только мешать при отступлении. На прикрытии Штурман. Сейчас моя жизнь в его руках.

Ползу до точки. Быстро устанавливаю мину, откалибровываю угол и направление взрыва, соединяю провода с электродетонатором, предварительно намотав их на ножку мины. Это защита от дятлов, которые споткнутся, зацепив ногой провод. Ходить здесь никто не должен, но лучше подстраховаться. Изолирую скрутки, маскирую мину. Все. Теперь отход. Также быстро доползаю до края окопа. Вскакиваю и одним броском скатываюсь в траншею. Щелкает одиночный выстрел, но где-то в стороне, справа от нас. Снайпер. Похоже, что стреляет в сторону Тумана-3-2. Там работает вторая группа, и мы сейчас ничем не можем им помочь.

Таким же порядком устанавливаем еще три мины, закрывая периметр на случай прорыва хохлов. Работаем быстро и точно, как будто руки сами все знают – и надо просто им не мешать. Выводим провода на Туман-4.

Выходит на связь вторая группа:

– Работу закончили. Возвращаемся.

Мы тоже заканчиваем, сматываем провода, собираем вещи. Вдоль траншеи идет асфальтовая дорога, упираясь в разрушенный мост, прямо к позициям противника. Сама дорога – декорации из фильма про апокалипсис: стреляные «шмели», гильзы, патроны, каска, пробитая в нескольких местах. Тут и там из асфальта торчат хвостовики неразорвавшихся мин. Сквозь трещины в асфальте пробиваются трава и мелкий кустарник. Все усеяно ржавыми осколками.

– Что за запах? – сморщился Штурман.

С дороги сладко и тошно тянуло гнилой плотью.

– Угадай с трех раз.

– Понятно.

Настроение портится.

– Все, по тапкам, – говорит Смола.

Над головой свистят мины, летящие к «немцам» со стороны Каньона.

Встает солнце. Пробиваются первые лучи над головой. В зеленке щебечут птицы, как будто нет никакой войны.

В полной темноте слышно тяжелое дыхание, прерываемое иногда надсадным кашлем. Раздается лязг открываемой металлической двери, и в темноту врываются мельтешащие блики ручных фонарей. В сполохах видны тени, волокущие безжизненное тело голого окровавленного мужчины. Они распахивают решетчатую дверь, швыряют узника в камеру. Грохот запоров. Тени исчезают. Слышны лишь стоны и хрип. Кромешная тьма.

Следом за последним лязгом запоров слева раздался голос:

– Чувак… ты живой там вообще?

– Не знаю, – просипел в ответ новенький.

– Шевелиться можешь?

– Да… рукой. Как больно…

– Ну, больно. Раз больно – значит, живой. Есть чему болеть… и упираться. А как ты хотел? Как хомячок: пожрать, посрать и сдохнуть? Не… такое тут не прокатит.

– Ы-ы-ы…

– Да ты плачь, если что, не зажимайся. Тут не то что всхлипывают – тут в голосину рыдают. Нормально это здесь…

– Чего замолк? Живой? – опять раздался голос.

– Можешь подойти? – спросил новенький.

– Кто – я?! Ты шутишь, чувак?

– Чего?

– Не знаю… Хребтину таки добили, видать, когда принимали. Руки уж потом отморозил, ничего не чувствую.

Помолчали.

– Тепло здесь…

– Бойлерная под нами. Трубы проходят, – ответил обитатель камеры.

– Повезло, значит.

– Ага… очень! Хотя… можно сказать и так.

– Не понял? В смысле? Где я?!

– Ты точно хочешь это знать?

После минутной паузы новичок ответил:

– Наверное, уже нет…

– Ото ж… Ты сам-то кто?

– Я? Наверное, дебил… А ты?

– Да, собственно, тоже… Коль уж так слился-то по-глупому, – тяжело вздохнул голос.

– Это как?

– Надо было своих дожидаться, а я… вот, очканул култышкиной судьбы да выползать начал.

– Куда?

– С места боя – выползать.

– Ополченец, что ли? – спросил новенький.

– Ага. Хорунжий… Был. В «самсоновской» сотне.

– Хорунжий – это как ротный?

– Угу. Как «кусок»… В смысле – прапорщик. Полувзводом командовал: один пулемет, два гранатомета, семь калек и ни одного кадрового – шахтеры-пекари-токари и я один с дипломом «Обработка металла давлением». Невероятно полезные на войне корочки.

– А что за култышка?

– Култышка? А… Ну, да месяц назад, еще когда за ЦОФ на Горняке бились, случай был такой неприятный. Там нацики поперли как-то в ночную. Скорее так – разведку боем учинить. Ну, их вначале соседи из мехбата встретили – две «бэхи» спалили, а бэтээр ихний зачадил да назад откатиться успел. Нацгадов частью сразу положили, а остатки потом уж мы по утряни, что зайцев в пролесках, гоняли вдумчиво. Да недосмотрели, в аккурат на стыке меж казачками и мехбатом, в посадке один и затихарился. Зимний маскхалат спас, а может, отрубился, раненый, и звука не давал. Ну, наши и протопали мимо, как прочесывали. Он там потом, бедный, двое суток еще доходил на морозе.

– Умер, что ли?

– Да если бы… – ответил голос. – Когда мы решили в обратку нациков за полужопья потискать, вот там разведка мехбата его и нашла. Дотащили до врачей, те на «скорую» да в реанимацию. Откачали, короче. Только обе ступни и кисть руки пришлось-таки ампутировать.

– А… я слышал за этот случай. Его обменяли через несколько дней. Сержант спецназа, кажется.

– Ага, «спецнасер». Ему потом еще и вторую кисть оттяпали. И ногу повторно – уже до колена. Вот такая култышка от человека осталась: до конца жизни кто-то будет мотню тебе расстегивать и зад подтирать каждый раз…

– Ну а тебе чего?

– Мне – ничего. Когда мне прилетело в поясницу и шесть часов в снегу пролежал под чадящей броней, любуясь на полголовы Кизимы и вывернутые кости Лосяры, то как-то решил ползти, чтобы, шо тот сержантик, не поморозиться. Ну и выполз… прямо к нацикам на бруствер.

– Понятно… Долго пытали?

– Меня? А на кой?! Когда приняли, вначале не поняли, шо за нахрен… пока из-за пазухи кубанка не вывалилась. Ну, тут вместо «здрасте» дали пару раз: берцем с носака все зубы справа вынесли да отсушили прикладом по почкам пару раз. Вот, видать, неудачно в поясницу и попали, как раз по ране. Что-то и хрустнуло там. Меня как колом раскаленным прошило от затылка до пят; никогда в жизни такой боли не испытывал – аж дугой выгнуло. Затрясло, в глазах лимонно-оранжевым взорвалось все, а дальше помню, что на полу в бусике трясусь и рук за спиной, в наручи забитых, уже не чую. Соляры надышался и опять провалился. Так, отрубов с десяти, и довезли меня сюда – в «центральный следственный».

– Меня тоже с пакетом, вымоченным в соляре, таскали все время. Блевал прямо себе в рот, пока было чем.

– Прием серьезный устроили?

– Когда задержали или здесь?

– Вообще…

– Да как сказать-то? Взяли нас под Лесогоровкой, водила попер, не зная броду, через посадку, ну и напоролись. Его почти сразу уняли. Меня уронили раз несколько, а потом пинками доволокли к их блокпосту, а уж оттуда – вонючий пакет на голову, скотчем на уровне глаз затянули, и понеслось-поехало, как харей по щебню. Думал – кранты, а как сюда довезли, то понял, что вначале со мной бережно и заботливо цацкались.

– Что с ногами?

– Здесь первые три дня молотили по пяткам каждый раз, пока не отъезжал. Отливали и снова лупили. Я глотку сорвал орать под конец…

– Ну, то еще терпимо. Ходить – да, а так ниче.

– Прикалываешься?

– Послушай, чувак. Я тут неделю мультики снимаю. Лежу пластом и смотрю, как других приходуют.

– Раз бы прошлись по пяткам или выпороли шлангами, как меня только что – до одури, до визга поросячьего, – узнал бы… Твари… оцинкованное ведро на голову надели, подвесили в наручниках за спиной на крюк и лупили по голым ляжкам с двух сторон так, что от ора собственного оглох на фиг…

– Это понятно. Но ты-то живой, разговариваешь… эмоции какие-то – соображаешь, поди. Шоб ясней было, как тут измордовать могут, я тебе расскажу… Дней несколько заволокли в камеру парня. Это левое крыло, если ты в курсе, там даже дознаватели в бушлатах и балаклавах сидят: дубарь такой, что если в камере не вповалку к друг другу всем скопом, то сам к утру околеешь. Ну, его раз раздели, отвели в пыточную, отмолотили и закинули назад. Потом опять, как оклемался. А третьего дня назад привели, как собачку на поводке, только он задом бежал и повизгивал. Пока еще соображал, сказал, что ему трубу стальную, в солидоле мазаную, в жопу засунули, а в трубу – пару раз сложенную колючую проволоку. Потом трубу вытащили, а жгут в заднице так и остался – вот его за эту проволоку и тягали по коридорам так, шо он быстрее поводыря бегал – колени до кости ободрал. Когда в камеру привели, то прямо у нас на глазах пучок тот выдернули… вместе с кусками кишок. За полтора суток отошел, а пока умер – свихнулся… А ты тут со своим ведром и синими ляхами. Он так выл, что в камере решали, кто его ночью душить будет. Сам, правда, отмучился, свезло нам.

– Мрак… – подытожил новоприбывший. – У нас не убивали, не видел. Рассказывал, правда, один пацан, что притащили дядечку какого-то с фиолетовой мошонкой… такой раздутой, что штаны надеть не могли. Уже в годах был, немолодой. И солидный такой, полненький. Его, говорят, как-то распластали, ноги развели и садовым шлангом по яйцам отхлестали. А неделю назад камеру выводили в полном составе в какую-то галерею без окон…

– Это воздушка, переход между правым и левым крылом, над двором…

– Ага. Вот туда всех и вывели, поставили рожами к оконным проемам и велели смотреть во двор, где этого мужчину привязали тросиком за ноги к «девятке» и гоняли по кругу, пока от его фарша на снегу и асфальте двора красный круг не образовался. А когда все закончилось – погнали всех во двор и дали посмотреть на освежеванный труп. Обещали, что, дескать, со всеми так сделают, кто признательные не подпишет. Говорят, это где-то неделю назад было – ты должен был застать.

– Тут такой цирк круглые сутки при полном аншлаге.

– Круто… Но я тут дня два… или три… ну, где-то так.

– А где сидел?

– Не знаю, камера человек на двадцать. Мужики, бабы, все в одно ведро в углу ходят… Сука, позорище.

– Холодно? Лупить куда водят?

– В общем, терпимо – стена правая теплая относительно, под ней ютились. Пыточная этажом ниже была, там догола раздевали – допрашивали и все такое. И следак там со своими бумагами. Я, например, сразу все подписал, чтоб вконец не забили. Но они все равно молотили меня круглые сутки, как в турецкий барабан, – и днем и ночью, твари. Тащатся они с этого, что ли?

– Раз правая теплая, это, значит, и есть правое крыло. И не следак, а дознаватель. Мы-то – по нациковским раскладам – все государственные преступники поголовно. Нам, значит, за госизмену трибунал положен, а не суд. И, соответственно, здесь делопроизводство военное. Ну да ты по-любому гражданский, выходит, коль «правое крыло» да «бабы в камере»?

– Я? Ну конечно! Работал в Минвосстановления, а повязали, когда мы гуманитарку старикам везли да за линию фронта с перепугу выперлись, как два барана.

– Кормили-то хоть?

– Раз в дороге дали банку кильки в томате съесть. Но то шофер, судя по всему, от себя дал – его потом охрана выматерила за это. Здесь же ни разу не кормили, хотя один в камере говорил, что через день дают холодную кашу с землей вперемешку. Воды вообще не давали, но по углам осклизлой стены, где конденсат стекает, собирают в полиэтиленовую пленку и дают пить тем, кто после допросов.

– Ну а сюда каким боком тебя кинули?

– Сюда – это куда?

– Вот сюда. Ко мне, в темную?

– Не знаю…

– Ну как не знаю, что сказали-то? Команду какую санитарам дали?

– Никакой команды. Били-били, потом сняли с крюка и, пока я на полу обтекал, о чем-то говорили – за волонтеров речь шла. Говорят, что, мол, чистый. Тут подхватили и волоком сюда, не одеваясь.

– Не «чистый», а в «чистую», в «чистяк» то бишь. Понятно… Ты как волонтер идешь у них, значит. Ну, поздравляю. Вас, говорят, уже месяц, поди, как не обменивают.

– В смысле?!

– В смысле, чувак, в «чистую», мать его!

– Объясни?!

– Ты ведь все уже понял? Ведь так? Или таки услышать хочешь?!

– Ну, не томи!

– Камера, где чистят. Зачищают где…

– Ох… Расстрельная?

– Ну да. Зато тепло, не бьют, не мучают. Чего завис?!

– Не молчи, слышишь…

– Когда?

– Никто не знает. Может, сейчас, а может, никогда. Здесь нет света, нет времени. Одна надежда. Так что ты не замолкай там, слышь! Не молчи…

– Да…

– Та не дакай! Как звать-то?

– Крам…

– Че?! Шо за имя? Нерусский, что ли?

– Имя у меня Марк, а это позывной.

– Позывной?! Гражданскому-то зачем?

– Ну, мы же ездим… там… на «передок»…

– А! Военная романтика. Ну и как, вдохнул полной жопой приключений?

– Отвали…

– Да ладно. Расскажи, ты кем по жизни был?

– Пиарщиком…

– Мляяя, да шо ж у тебя все такое… Это че, в смысле: выборы-швыборы?

– В смысле – да, но и всякого разного хватало – реклама, продвигающие кампании. Мы до космических технологий доросли уже, а тут – война. И пошло все прахом и посыпалось, как и не было ничего.

– Круто. Умный, наверное?

– Да уж не жаловался.

– Не куксись! Просто я в этом ничего не понимаю, но подвох чую кожей.

– Не поможет, кстати, чуйка…

– Ну как сказать.

– А сам? Чем занимался? – спросил Марк.

– Да разное-всякое. На «Проммаше» работал, потом металлоломом занимались – за малым в большие люди не выбился. Уж перед войной небольшое производство металлоконструкций с друзьями наладили – ворота, теплицы, гаражи, заборы и все такое… ну, тоже все прахом пошло.

– А в казаки как попал? Ты ж не селянин, походу?

– По-твоему, казаки – это сплошь поселковые дебилы, ряженые с нагайками за голенищами и пьяными воплями про Любу?

– Не без этого… Или как?

– До войны не знаю, а как началось, то по-разному. Возможно, всякое встречается, да ща и слухи разные ходят, но за наших – за «самсоновских» – никогда стыдно не было.

– Как попал к ним?

– Случайно, хотя можно сказать, что судьба за руку привела. Век бы так, правда, не водили. Одним словом, куда взяли попервах, вот там и пригодился.

– Расскажи…

– Пока все началось, как все, думал, что само рассосется. Помитинговали, побузили, постреляли чуток, но чтоб вот так, с остервенением, со зверством таким друг на дружку до кровавой пердоты! Чтоб с «Градов», с танков да по городам-поселкам – никто ж не верил в такое.

– Ага, классика: «Верхи не могут, низы не хотят». Прямо драматическое столкновение фригидности с импотенцией – и не верил никто, а оно во как вышло.

– Ото ж. Ну, короче, заказ у нас свалился, на полном безрыбье неплохой, можно сказать, – монтировали эстакаду для приема молочки у хозяина на Коминтерна. Мужик с жинкой за лет несколько поднялись на мелком опте – со всего Краснополья надои собирали, ну и решили развиться чуток. Пока война, курс скачет, банки закрылись да съехали в метрополию, чтобы, значит, наличка не пропала. Ну и нам чего – предоплата, все дела. Мы двутавры, швеллеры, уголок с базы нагребли и варим себе спокойно. Заезд на цокольный – это работы от силы дня на три с раскачкой. Но ведь август, жара невозможная, а тут еще и стычки на границах района пошли.

– Коминтерна… в августе! Это ж как подгадали так?! – хмыкнул Марк.

– И не говори! Ну, ты понял, да?! Значит, гвардейцы с нацбатами сбивают с блокпостов ополчение, сминают казачков и перерезают трассу. Краснополье с самого утра оказывается в полукольце. С городом одна нитка осталась связующая плюс грунтовки, где уже снайперские расчеты нациков шарятся. А фермеры наши-то с ночи молоко собирают… Ну, короч, в четыре с копейками уже трескотня под самым Коминтерна: трассера, крупнокалиберные, болванки летают – войнушка в полный рост. У казачков два танка полыхают – один в селе, другой на въезде. Мы залезли в цокольный и только сусликами выглядываем из-под полуподвала. Вскоре, видим, летит хозяйский бусик, жопой вихляет… Да не долетел. В метрах ста от фермы его насквозь прошивает сноп трассеров, ажно стекла, как пар, брызжут в стороны. А в полукилометре БТР выруливает на трассу. Он еще помолотил из КПВТ чуток для острастки по ферме, по крышам больничных корпусов да по домам окраин и попылил от нас ко въезду. Смотрим, от бусика хозяйка к ферме бежит и руками машет. Живая! Мы к ней. Подлетаем. Она очумелая, что несет – не поймешь, глаза стеклянные, а фартук весь в крови, ошметках волос, костей. Сварной наш бабу за руку и на ферму поволок, а мы со слесарями – к машине. Ну а в бусике уже кому помогать?! Хозяин как был пристегнут ремнем, так и сидит, скособочившись. Только от головы кусок позвоночника торчащего остался и кровавые сопли с мозгами на седой бороде. Парное молочко с пробоин струярит прямо в пыль дорожную – там все баллоны посекло осколками. Как хозяйку не задело – ума не приложу, вообще ни царапины…

– Мрак…

– Тут БТР про нас опять вспомнил, чудом залечь успели да отползти. Короче, пулеметчик ихний хозяина, словно викинга, в машине похоронил – сгорел мужик прямо там. Мы его бабу к себе в легковуху – и деру с Коминтерна. На окраинах «самсоновцы» стояли. Попросили раненого забрать. Ну, мы их прицепом прихватили, хоть и на головах уж сидели. У казачка из сопровождения рация трещала всю дорогу. Пока мы до клинической доперли, уже знали, шо в Коминтерна еще трое «трехсотых», два тяжелые совсем. Сопровождающим был Лось, кстати. От он на меня и посмотрел. Так, просто зыркнул молча, всего раз. Слова не сказал. И понял я, что не могу бросить их теперь или отморозиться. Ну, короче, сам вызвался. Пошли второй ходкой за ранеными. Там еще было всякого, завертелось…

– Ясно.

– Так и зашла ко мне война. К Лосю сразу прибился. Вот же ж судьба – как началось, с тем же и закончилось.

– Та да. У меня все с расстрелов начиналось, причем оба раза в Лесогоровке. Походу, и концовка будет такой.

– С расстрелов?

– Угу… Оба раза, заметь. Вот и говорю, словно вешки по болоту, только успевай обеими ногами в топь вовремя встревать.

– Ну, по жизни, выходит, так и есть: смотреть надо, что судьба с-под тебя хотит.

– В первый раз вышло как бы не со мной, а рядышком черкануло. Меня знакомый к осени подписал гуманитарку таскать для Министерства восстановления. Там же быстро: таскаешь, не крысишь – молодец, работай. Да и мне нормально: надо же чем вменяемым заниматься. Пошло-поехало, таскали по всей области, в основном отвечали за Дивнозерский район и что там рядом.

– Понятно: попали под октябрьскую раздачу в Лесогоровке.

– Почти – уже следующим днем, как ваши нацгадов выбили, поехали мы народ эвакуировать.

– Не, то не наши. Там казачки атамана Волчеярова и мехбат корпуса отжигали.

– Какая разница? – отмахнулся Марк. – Мехбат держал периметр, а мы с казаками грузили народ. Ты представляешь, что там творилось? Бабы, дети, все с оклунками, мужики дубьем коров-свиней гонят в райцентр. Там коза потерялась, тут девка с перепугу истерит – в погреб забилась и не лезет. Там бабку, из ума выжившую, прямо на кроватной сетке несут с образами на груди – ор, слезы, мат в три этажа. Офицеры батальона подгоняют, мол, вот-вот врежут по селу опять с минометов. И казаки ваши свирепеют на глазах. Ну, мрак, одним словом. Дергает тут меня наш водила и говорит, что велели нам семью расстрелянного вчера селянина эвакуировать и тело забрать да в районный морг доставить. Нас двое, вдова с тремя детьми, старшему пацану, кстати, лет так хорошо за двадцать, плюс вещи какие-никакие – и труп в придачу. И все это надо загрузить в «логан», в седан. Говорю: «Свят, как ты себе это мыслишь?!» Святонравов, мужик такой… одним словом, конкретный был дядька, говорит: «Задачу нарезали – выполняем. Мы – спереди. Тетку со старшим и двумя малыми сзади. Рухлядь в руки. Убитого – на полиэтилен и в багажник. Двадцать минут не спеша, и мы в районе». Ну, план. Пока участковый и Свят паковали батю, мамка историю свою рассказала. Дело было так… Утром они готовились выезжать с поселка, там житья уже не было с сентября. Обстрелы через день: то там мину ночью проложат точно в центр рынка, словно прозрачный намек; то в крышу кому прилетит очередь из бээмпэшки; то после принятого для куража стенолаза нацгады пару лент из АГСов небрежно уронят вдоль улиц. Батя, значит, пошел на огород курей рубать, взрослый сын у деда через улицу собирал стариков. Пока женщина со своими девками возилась, тут и нацики заскочили в нейтральное типа село. Один БТР зарулил прямо к ним под окна, и кагалом человек в пять нацики ввалились во двор. Муж только в хату заскочить успел, как во дворе – бах! бах! бабах! – пристрелили двух собак и уже в дом входят. А те собачки, говорит, мелкие совсем, обе на цепи сидели, вторая с визгом в будку кинулась, так они ее прямо там и дострелили. Малая в крик, старшая в угол забилась, батя побелел, но молча стоял. Те зашли, потребовали документы. Родители попытались что-то объяснять, но на них сразу гаркнули: «Заткнули пасть, мрази!» Мамка говорит, что за мужика своего и не думала вначале, за старшую боялась: той шестнадцать всего, но девка уже – все при ней. Нацики посмотрели паспорта, сверили с какой-то цидулькой, что у них была, и говорят мужику: «Выйдем, побазарить надо…» Вышли и свернули за дом на огород. Она попыталась два раза нос на улицу высунуть, но те лишь гаркали и загоняли в дом. Старший сын кинулся было домой, но селяне придержали: «Не ходи туда, паря! Здесь постой…» – там охотники почти все, мужики в большинстве серьезные, тормознули пацана. Спасли, можно сказать. Через несколько минут вдруг нацики сваливают со двора, залазят на БТР и уезжают. Мамка во двор – нет мужа. Она на огород. Смотрит – лежит. Две дырки в голове. И выстрелов, говорит, никто не слышал.

– Да с ПББСА вальнули.

– Похоже. Она говорит, что у одного автомат был необычный. Ее мужа застрелили и еще одну женщину, пенсионерку. Ту прямо в доме убили. Какую-то куртку или пальто на голову накрутили и тоже по-тихому убили.

– Узнали, за что?

– Да вроде. Она – пенсионерка, бывшая работница райсовета, была инициатором проведения референдума об отделении. Мужик – водитель. Много кого возил, плюс жили они небедно, две машины в семье. Может, и настучал кто, как жаба придушила. А может, и обидел кого по жизни.

– Ну, не без этого. Знали, поди, за кем шли, – хмыкнул казак.

– Ясно дело. Но вот так походя, как собаку во дворе, отца троих детей, считай, у них на глазах завалить.

– А че ты хотел, Крам?! Это ж нелюди. У каждого вместо души – батальон бесов. Не убедился еще? Бабке знаешь зачем пальто на голову навертели?

– Да. Знаю. Свята похоже шлепнули, но не помогло.

– Это водила который твой?

– Да не мой, а так получилось, что оба раза с ним в Лесогоровке попали.

– Ты говорил, что заехали не туда?

– Да… не туда. Заехал он, зато я подгонял.

– Торопился, чувак?!

– Ну, хотел, чтобы побыстрее сгрузиться и посветлу вернуться, вот и пошли напрямки, через лесок, а там или свернули не туда, или ДРГ промышляла – напоролись, короче.

– И че?

– Хлопок взрыва, «логан» швырнуло, и пока очухались, нас уже под стволы взяли и наружу вытащили. Святу ногу распанахало, он уперся, отвязался на них. Двое подошли, рывком курку, свитер, исподнее задрали на голову, он руки стал опускать, а один сзади в упор из пистолета и выстрели ему в затылок. Только не рассчитал. Свят дернулся и давай назад заваливаться, прямо на нацика. Руки упали вперед, стянули одежу, и кровь такой тугой пульсирующей струей прямо тому на разгрузку, на штаны, на руки. Тот замешкался, а он прямо на него осел спиной и подмял – завалил в сугроб, перепачкал всего, конечно. Не помог трюк с курточкой.

– Да… По-глупому попали.

– Веришь, прямо перед глазами стоит то побелевшее лицо Свята с серо-зелеными ноздрями и пустыми глазами в прорехе куртки между зависшими руками. Его там прямо голой спиной в сугробе оставили.

– Мне тоже глаза Кизимы снились.

– Кизима?

– Я ж рассказывал тебе: когда наш БТР спалили, он вместе с Лосярой погиб, а меня тогда ранило.

– Расскажи…

– Та то долгая байка…

– Куда-то торопишься?

– Та куда уж.

– Ну, за ЦОФ и Горняк ты наверняка слыхивал?

– Еще бы…

– Ну вот… как отбили, то фронт сдвинулся, и стало у нациков грустно, а у нас весело. ЦОФ под нами, Шламовая гора тоже, короч, все опорные высоты наши. Встал там мехбат, артель, ну и лечат болезных. Нас и пехоту выдвинули к линии соприкосновения, и пока там переговоры, замирения, международные наблюдатели и все такое – мы с нациками бодаемся в полный рост, но на уровне разведгрупп – и не более. Вот. Что за мужик был наш ротный, ты, видать, уже понял?

– Лосяра? Из тех, что БТР на скаку остановит?

– О! Точно! В общем, решил Лось, что нацики из-под арты силы вывели, держат там посты и удара ротной группы – да с броней – не выдюжат. Плюс место нашел, где стык был у них меж гвардией и армейцами. А там же заруба страшная меж ними. Ненависть такая, что они друг с дружкой сами постоянно рубятся.

– Это даже я знаю…

– Вот. Собрал, короч, Лось какой разведматериал, что-то там себе насчитал, перетер с кем мог из корпуса и пошел со всем этим делом к Бате. А надо сказать, что там-то все по уму было посчитано. Сбей мы гвардейцев с посадки, то вклинились бы меж Горняком и степью, и, кроме как посреди пашни, нацикам бы сидеть было негде. Откатились бы они до самой речки, а может, и на тот берег сдрыснули. И все хорошо, да при атаке правый фланг открывается для армейцев, а там уже не гвардия – сам понимаешь. И удумали тогда отцы ударить вначале отвлекающим, причем под самый вечер, в сумерках, как бы разведку боем начать. А основной удар следом нанести уже батальонной группой, чтобы наверняка. Естественно, шо отвлекающий Лось взял на себя: решил послать туда мой полувзвод и подкрепить это дело собственной командой. Самсонов три раза спросил Лосяру – уверен ли тот, сможет ли вывести людей и броню? Но тот сказал: «Да. Сам поведу!» Заявил, дескать: «Беру БТР Левака и своих архаровцев – Манжулу там, Кизиму».

– А что за «левый» бэтээр?

– Не «левый», а мой, «машину Левака», значит.

– В смысле, тебя Лев звать?

– В смысле – Яков. Яков Левитин.

– Это позывной?

– Зачем?! С такой-то фамилией…

– А этот… Манжула?

– Тоже фамилия, а вот Кизима – погремуха.

– Та нет, я за Манжулу – это не физкультурник с Ворошиловского?

– Не знаю, но здоровый был волкодав, смешливый такой охранник у Лося.

– Возможно, и он. Помню, работали в поселке на выборах и в школе сабантуй организовали, а после – столы для педколлектива накрывали. Так их учитель физкультуры после трех рюмах конины рассказал, как на поселке мужики соседке кабана валили. Как рассказывал – рыдала вся школа.

– Угу. Почти как здесь, заметь…

– Да уж… Извини, перебил. Так что там со Манжулой?

– Да че, взял Лосяра своих волкодавов, залез к нам на БТР и под сумерки поскакали мы в свою последнюю кавалеристскую атаку под бодро пукающие в голове марши да с шашками набекрень. Так оно все и началось.

– Отказаться не мог?

– Ты че, чувак?! Это ты себе как представляешь?

– Так ведь вас вроде как в жертву принесли?

– С чего это?! БТР, семь бойцов, пулемет, два граника. Выскочили, спешились, помолотили армейцев и откатили за холм под прикрытием брони. Те бы из-за одного БТРа всерьез выкатываться не стали – не вскрыли бы свои позиции. А когда рядом батальон ударил бы, то ни у армейцев, ни у гвардии тем паче уже времени не было отдупляться по-взрослому.

– А что пошло не так?

– Да я и сам не понял, если честно.

– Это как?

– Судя по звуку боя, мы свою задачу выполнили. Пока нас утюжили, Самсонов таки врезал нацикам, и посадку наши отбили. Точно, отбили. А вот нас казачки не вытащили. Сразу не вытащили, а я уполз.

– Не томи, что с вами приключилось?

– С нами? Нас со старта, как только вылетели ураганить и с курсового огонь открыли, тупо подбили. Лосяра первый заметил старт ПТУРа и заорал. Мы слетели с брони, и ПТУР пришел в противоположный от нас левый борт. БТР встал, экипаж горел внутри машины. Двоих казачков, не успевших спрыгнуть, сразу задвухсотило. И всех оставшихся на той стороне тоже положили. Манжула, походу, погиб сразу, а вот Кизиму Лось таки вытащил под огнем из-под БТРа.

– Живого?

– Ну да… вначале. У того взрывом снесло половину лица и нижнюю челюсть. Он стоял раком, болтал головой и мычал. Из провала, разбрызгивая кровь, извивался распотрошенный язык. Я лишь потом понял, что это такое. Не представлял, какой он длинный на самом деле… А потом он вырубился, встряв головой в снег под колесом. Лось что-то орал в рацию, потом попытался достать Манжулу, подпрыгнул вдруг, разложился шпагатом и затих. Нога в берце пяткой заскочила за затылок, а из таза, прорвав штаны, вывернуло бедренный сустав. Как я понял, то его из крупнокалиберной снайперки гахнули в плечо. Пуля прошла сквозь все тело и вышла через таз. Наповал сразу, не мучаясь, отошел наш командир.

– Тебя тоже снайпер?

– Да откуда ж я знаю?! Минут несколько всего того боя-то было. По нам толком-то и не били, говорю же, весь огонь на Батю сразу сместился. Нас только раз шесть минометом накрыло, ну и со стрелковки чуток, для острастки. Ну, вскорости после Лося меня по пояснице словно доской плашмя огрели, что задохнулся аж. Броник на мне был для защиты печени и прочих органов ливера, в него раз несколько тоже прилетело, а здесь вишь как – поясницу не прикрыл. Потом отошел, стал слышать, соображать. Шевелюсь – в спине боль дикая, но ноги слушаются, цела была хребтина, значит. Кизима уже отошел к тому часу. Там, видать, и помимо лица плохо дело было. Я его перевернул когда, то вижу, что на глаза открытые щепа и глина налипла, значит, умер он сразу, еще когда повалился. И под ним словно нассано, только кровью – лужа огромная меж ногами, что твоего кабанчика кололи. Ну да некроз гангрене не помеха – то, видать, ему еще в бедренную артерию прилетело, вот он и истек, пока мы с Лосярой на челюсть его оторванную смотрели.

– Если в бедренную, то не спасли бы никак.

– То понятно.

– Ну а сам как выбирался?

– Да никак поначалу. Лежал, ждал. Бой то стихал, то разгорался. Уже мехбат подключился – начал упырков утюжить с гаубиц и саушек. Темень упала. Я к тому времени отполз метров на двадцать в канаву меж грунтовкой и отвалом. Минут в десять – двадцать нацики с «подноса» по мине ложили в наш сектор, ну а мне и без еще одного осколка в хребте было хоть волком вой… Так лежал, пару раз проваливался. Потом понял, что замерзаю вконец. Мороз несильный был – градусов пять, не больше, но лежа-то в снегу, сколько выдюжишь? До полуночи держался. Переворачивался с боку на бок и качал мышцами пресса, ног, плечами, руками. А оно больно ведь, аж в испарину кидает. Тоньку свою вспомнил… брошенную… непримиренную. Зайку-Зойку малую. В школу уже пошла, а папка пусть и с обидой на меня, но вот здесь вот подохнет он ща без всякого боя. Не повинится, не обнимет. Вот так, держа баб своих перед глазами, и качал себя до согрева каждый раз. До отруба.

– Силен…

– Ага, неимоверно. Только потом, как выбился из сил, стал проваливаться все глубже, и галюны пошли или сны – не понял, короч. Вот тут и дошло: если не выползу – замерзну. Наши или завязли, или думают, что здесь всех положили, и нет от них помощи. Так и пополз – по метру, по два. Пистолет в кубанку, ту за пазуху – и вперед. Прополз метров двадцать, пока не выбился из сил, – кубанку на голову. Отдышался, замерз – пистолет в папаху, ее за пазуху и дальше пополз…

– Долго?

– До рассвета. Я несколько раз выпадал, причем конкретно так, видать, на несколько часов каждый раз. И тут пришла какая-то ясность. Причем невероятная. Со звездами разговаривал…

– В смысле, галлюцинировал?

– Не знаю… Сейчас не знаю. Тогда казалось, что нет.

– И что они тебе говорили?

– Кто?

– Звезды…

– Я не помню. Слов не помню никаких. Но хотелось разрыдаться и просить прощения…

– А потом?

– Потом – стало светать. В морозном яреве, в чистоте пришла такая легкость, что, казалось, вздохни чуть глубже – и улетишь вслед за инеем, словно оторвавшийся тромб. И так страшно, так яростно захотелось жить, что я молил о каждом миге, каждом мгновении, каждом движении… и полз… Последний раз получилось неслабо так, на пригорок выгреб у самой посадки, дымок почуял и последним рывком выбрался к крайнему окопу. Там меня и приняли – в звезды.

– Крам, ты говоришь, Манжулу по жизни знал?

– Если то был ваш Манжула. И то – не «знал», а видел пару раз, когда в Ворошиловском предвыборку отрабатывали. Я же тебе говорил, он тогда подъел сенца и за кабана байку рассказывал.

– Че там вообще было?

– На выборах?

– Нет, с кабаном…

– А… та два придурка свинью резали. Но травил физрук знатно. Вышло у них так. Одна бабка пригласила соседа с приятелем забить хряка. Мужчины солидно приняли по стакану, поймали свина и без затей дали ему в лоб кувалдометром. Тот закатил глазки, дрыгнул для порядка копытцами, обгадился и затих. Дело сделано – пошли мужики водочки выпить. Только налили, как хряк очнулся и стал звать на помощь, причем громко так звал, до самоизумления. Те, хлопнув по Марусин поясок, хряка поймали, подвесили за задние ноги и сунули Пятачку ножа под ребро. Свин пораженно затих. Решили, значит, что все – состоялась казнь. Послали женщину за водкой. Накатили. Начали щетину палить. Свин ожил – стал материться и снова звать соседей. Изрядно окосевшие забойщики заголили провод переноски и дали в свиной пятак двести двадцать. Кабан, подзарядив батарейки, заверещал еще сильнее. Когда физкультурник заглянул выяснить, что так долго делают со свиньей поселковые придурки, то застал двух синяков, пытающихся утопить его голову в ведре с водой. Оба мокрые до нитки, злые, но решительные.

– Теперь, наверное, оба здесь себя нашли.

– Точно! Старшими, как ты говоришь, дознавателями…

– Расскажи еще что-нибудь…

– Например?

– Ну, про выборы свои – кого-то хоть выбрали? И как ты вообще в это движение попал?

– Да как попал… Из цирка!

– Да ты че?!

– Ага. На самом деле – совсем ничего там поработал… так, поставили несколько утренников, провели с пяток концертов да сняли пару раз бабла с народа на всяких тупых шоу. Правда, посмотрел изнутри на цирковую жизнь.

– И шо – весело живут товарищи артисты?

– Та мрак…

– Чё так, чувак?

– Бухают по-страшному, Яков, круче лишь в армии заливаются. Извращенцев много, и вообще. Еще ужасный быт народу трэша добавляет – затрапезные гостиницы, жизнь на колесах, вонь эта вечная. Нездоровая тема в целом. Но главное, что циркачи, насколько я понял, в большинстве ущербные как творческие люди. Это если, конечно, самых известных не считать и владельцев аттракционов – те с советских времен были узаконенными капиталистами и рабовладельцами. А в массе своей актер цирка – это переросший спортсмен, так и не ставший настоящим артистом. Отсюда такие комплексы, что круче только у актрис уездных театров и прочих опербалетов.

– Ну, то такое: внимание там, слава… сама проблема где? Работа, зарплата, путешествия – все есть, ну не всем же с экранов нимбом отсвечивать?!

– Вот именно, что «такое»! Был один мастер по ремонту и созданию аксессуаров для иллюзиониста. У него с этим фокусником был невинный «голубой» роман, а иллюзионист меж тем имел кордебалет, где кобыл штук двадцать – и все как на подбор: под метр восемьдесят каждая. А мастер его дико ревновал и гонял каждый раз, как нажирался, то есть строго раз в неделю, без прогулов. Тот синяки замажет гримом – и на манеж. Так они и жили большим творческим коллективом. Или попроще случай из той же рапсодии. Решил как-то заезжий инспектор манежа после аншлага угостить униформу – богатым опытом поделиться. Пошли квасить к ним в раздевалку. Один мальчик, похожий на волнистого попугайчика, опоздал, и его заставили выпить штрафной стакан мадеры. Пацаны молодые, слабые на крепленое, одни как-то еще по домам разбрелись, а смазливый опоздун, не осилив забега, так и отъехал прямо там. И пока проспался, коварный шпрехшталмейстер успел воспользоваться его беспомощностью. Но главное, что потом, даже не потрудившись натянуть штаны себе и своему сладкожопому баловню, рухнул спать рядом. Скандал вышел гомерического накала. А еще застал совершенно дикий, силы мексиканских страстей, роман между атлетом живой пирамиды и молоденькой клоунессой из шоу лилипутов. Он – запойный алкоголик, она – осатанелая нимфоманка. Как они там это делали, я не хочу даже себе представлять – у него шея была шире, чем у нее плечи. Однако он от нее реально прятался, в том числе зарываясь в сено на конюшне. Первый и единственный человек в моей жизни, выпивавший флакон «тройного» из горлышка. Оно, если помнишь, узкое. Высасывал, как младенец, бутылочку и расплывался в совершено невероятной блаженной улыбке. Таких баночек он мог насосать штук десять за вечер. Как тебе 750 миллилитров неразбавленного одеколона?

– Ну, атлет, че там, где уж нам, любителям.

– Звери – отдельная тема. Ставили шоу «масок ужасов» на Хэллоуин, а в цирк как раз на гастроли номер со слонами привезли. Днем они деток развлекают, вечером мы взрослых пугаем. В это время я с Аленой сошелся. Распорядок у нас был такой: приезжаю вечером – звоню в квартиру. Она вначале открывает лоджию, потом мне. Я бегу на балкон, Алена за мной все двери закрывает. Я раздеваюсь там догола с трусами-носками и стучусь. Она открывает, и я лечу в ванную. Утром все в обратном порядке.

– Прямо так?

– Да. Все служебная часть цирка, от гримерных до форганга, насквозь прованивается аммиаком даже без заходов в слонятник. Одежда там за два-три часа наберет запах до такой степени, что в автобусе люди шарахаются, а у самого от нашатыря глаза слезятся.

– Зато слоники красивые…

– Очень. Знаешь, почему кошки – ну там львы, тигры – на манеже никогда не гадят?

– Ну кто ж хлыстом по роже хочет!

– Там их еще до шамберьера в чувство приводят. Кошки работают, как правило, во втором акте – после антракта. Вот когда их привозят в передвижных клетках и выстраивают перед форгангом в тоннель, то просовывают каждой под лапы стальные листы и колотят по железу молотками. Кошки в истерике делают все дела сразу плюс выходят работать потом в центральную сетку манежа подавленные. Все! Простая физиология и никакой магии.

– Ниче. Здесь бы их еще и гимн петь научили, стоя на задних лапах. Короч, ты познал в цирке, как с контингентом общаться, – на людях это все испробовал?

– Не все, но, кстати, посыл верный. Ты там кто, говорил, по образованию – инженер-технолог? Кузня, прессы, все такое, правильно?

– Ага…

– Вот тебе надо новую деталь, к примеру, отштамповать – какие вопросы ты будешь задавать заказчику?

– Ну, это целый процесс запуска производства. Что делаем, кому, зачем, какими силами и на каких мощностях? Но главный вопрос, разумеется: «Где здесь деньги, чуваки?!»

– На самом деле вопросы «что?», «где?», «когда?» никакой глубины не несут. Для технолога по-настоящему важны лишь вопросы действия: «почему?» и «как это работает?». Все остальное – зона ответственности менеджеров и финансиста. Поэтому как технолога меня интересует только «как?».

– Ну и как? Объясни!

– Приходит как-то лет сто назад клиент – небольшое полукустарное производство: переработка собираемой макулатуры в туалетную бумагу. Бумага, кстати, конкретное говно. У клиента проблема масштабов потери бизнеса – пара рыночных оптовиков заключила прямые договоры на поставки вагонных партий туалетки от некогда всесоюзного производителя. То есть ты понял: мелкие сыграли в крупный опт. Если клиент раньше как-то мог лавировать демпингом и оперативностью, то теперь он стал стремительно терять свой рынок. Заводик на грани закрытия, склад забит, а остановить закупку равно отдать поставщиков конкурентам.

– Наши натравили бы прокурорских, делов-то.

– Это не работает. Дорога проторенная – другие операторы начнут работать вагонными партиями, а прокуратура стоит дорого, да и ну их на фиг вообще, тех прокурорских.

– Эт точно…

– Мы сделали проще. Генерировали слух и следом дали несколько публикаций плюс один телевизионный ролик, где, не называя цель атаки и без малейшего повода для исков, этот самый слух жестко и в лоб подтвердили.

– И что ты за молву подпустил?

– Утечку информации о нарушениях санитарных норм столичным производителем и десятках зафиксированных случаев заболевания резистентной формой псориаза ануса и генитальной зоны после использования туалетной бумаги оппонента.

– Млять… Как вас не отстрелили после этого?

– За что? За слух?!

– Не, ну это конкретно гнусно – не находишь?

– Кто-то пострадал? У чьих-то деток кусок хлеба отняли? Не?! Завод выжил, люди остались с работой – там, кстати, человек десять простых тружеников, помимо заказчика. Налоги опять же в местный, ха-ха два раза, бюджет. Монополисту вагон туда, вагон сюда – конкретно по фигу. И кому «гнусно»?

– Да я за сам подход…

– Мне за мораль в продажах интеллектуальной собственности втирать, что проститутке про гигиену ротовой полости. На самом деле ничего не подло – это действенно и малозатратно. Заводику, кстати, потом еще помогли: подсказка про две банки хлора и флакон синьки в пульпу дали ослепительно-белый цвет бумаги, а увеличение высоты рулона на полтора сантиметра – прекрасную отстройку от аналогов на витрине.

– Вот честно скажи: ты сам-то ею пользовался?

– Прикалываешься?! Нет, конечно. Ты бы видел, из чего и как они ту бумагу делают…

– Ну, я ж и говорю, Крам, что гнусненько.

– А сама жизнь здесь? Да все эти годы, четверть века, я отсидел в этой стране, а не жил! Откусил, украл, вырвал с глотки – вот и добыл. Нет, перекусят тебя, переступят и поглумятся еще. И чем все это закончилось, посмотри?! А ты завелся за слушок – железа совести воспалилась?! Подумаешь, дали монополисту чуток ниже пояса – и что?! У тебя на заводе, к примеру, все в белом ходили, не иначе, да?

– Да че там, того «Проммаша» – сколько я там проработал?! У меня на металлоломе сама жизнь началась. Вот где кузница кадров была и прикладные институты.

– Та я слышал! За «металлистов» еще с девяностых молва ходила.

– Ну, врать не буду, прозрачностью бизнес не грешит. Прямо скажем, достаточно криминализированная сфера деятельности. Однако, как говорится, безвинно ни одно животное не пострадало.

– Что вообще за бизнес – и где там бабки?

– Там, Крам, зарабатывают все от закупки до переработки и от перевалки до сбыта. Оптовик гонит готовый лом в порт или на завод. Там свои схемы. Вокруг тоже народ кормится. Ну и дольщики, понятно дело, – менты с прокурорскими, котлонадзоры и всякие проверяющие.

– Чем занимался?

– Дорос до начальника перерабатывающего участка.

– Это как?

– Ну, закупщик везет нам все подряд. Мы это дело сортируем, пилим в размер по ГОСТу, грузим в полувагоны и по контрактам хозяина отгружаем получателю.

– Куда грузили?

– Много куда. В основном в Турцию, на Измир, Демир гнали, из него строительную арматуру изготавливали.

– Полноценное производство, выходит, было?

– Конечно! У меня была в аренде автомобильная и железнодорожная весовые, три крана – козловой и РДК на площадке и мостовой в цеху, плазменная установка и шесть постов газорезки со всеми коммуникациями. Плюс одиннадцать километров подъездных путей. Одних работяг – с дюжину. Считай, мини-заводик.

– И долго так работал?

– Да лет десять, считай.

– Так ты миллионером должен быть?!

– Ага… ща! Миллионером был хозяин. И главный принцип у него – чтоб никто под ним не забогател. Ну и крутил-вертел всякого, пока люди окончательно не разбежались. Жаль, поздно поняли. Все надеялись, что мы в армии Чингисхана, а оказалось, что это мелкий барыга разлива «дом, машина, любовница в шубе плюс три раза в год оттянуться в Эмиратах, Европе и Таиланде с женой». На этом, как выяснилось, все амбиции его закончились. Зачем мелкому лавочнику в армии генералы? Ему и приказчик не нужен, сам со всем управится. Кстати, так и вышло – опустился потом. Сейчас живут небедно, но он уже не глава корпорации, а тряпочка на подхвате у жены: та маленькое ателье держит. Водила, грузчик, розетку там починить или кран на бачке, ну и сторож временами… А когда-то три корабля в месяц грузили всеми цехами с двух областей.

– Яков, прости, но у нас тут в провинции девять с половиной из десяти – мандавошки, если каждого вот так, как ты, аршином судьбы мерить. В столице большинство олигархов такие же гондоны, раздутые до размеров дирижабля. Просто сели вовремя на капитальную тему, где и насосались до неподъемных размеров. Посмотри, кто страну обрушил: они самые, – точно такие же, как твой металлист. Тот хоть окружение высасывал, а эти само государство обескровили…

– Работал с ними?

– Со столичными практически нет, а с местными бонзами – в полный рост и на всех уровнях.

– Ну вот и заработал, считай. Миллионы, как я понимаю, тоже не прилипали, как собачье говно к штиблетам?

– Там жлобы знатные, твоего железного дровосека в разы круче, не боись.

– Не сомневаюсь. Но рассказывают за бешеные подъемы на выборах?

– Деньги лежат буквально под ногами, но тут же надо воображение иметь и желание что-то созидать, чего-то добиваться. А дровосеки хотят лишь рубить короткие, простые схемы. Давай расскажу тему. Ты знаешь, что в городе есть несколько подземных улиц?

– В смысле – «улиц»?

– В прямом. Прямо под проезжей частью Октябрьской тянется подземная галерея метров в триста. Поперек еще несколько тоннелей. Меж ними серьезные такие бомбоубежища со всеми делами. У ряда некогда государственных зданий и всех трех музеев есть огромные подвалы. Подземные галереи бывшего Свято-Никольского храма, о которых ректорат нынешней Академии культуры, похоже, не подозревает, раскинулись на три близлежащие улочки. Из ДК железнодорожников до самой реки ведет эвакуационный подземный ход, а в бывшие следственные подвалы теперешней седьмой больницы даже днем персонал не спускается. Знаешь что-нибудь об этом?

– Ну, какие-то слухи слышал, но так, краем уха.

– А я занимался этим профессионально несколько лет. Под центром города есть разветвленная сеть коммуникаций, большинство из которых законсервировано или наглухо заброшено. Однако часть в нормальном рабочем состоянии, так как это все – старый центр города, как ты мог заметить. Там только банков с пяток, и все они под вневедомственной охраной МВД. Менты и контролируют допуск на эти горизонты. Это предыстория. Теперь сама тема: во всем мире, особенно в Европе, такие коммуникации давно стали объектом системной коммерциализации. Несколько подземных объектов соединяют проходами, приводят все это в божеский вид, электрифицируют, делают вентиляцию и так далее. Следом краеведы рисуют городские легенды, историки создают мини-музеи, мастера лепят артефакты, бизнесмены строят рестораны и кофейни, а частные предприниматели – бутики и сувенирные лавки. Туристические агентства создают маршруты, а мы ставим рекламные носители и лепим из скучных чинуш мудрых пионеров нового фронтира. За год интенсивной коллективной работы город вдруг обзаводится интересным туристическим центром, а власть получает в старом центре несколько новых улиц для системного кормления. Вопрос: сколько народных депутатов, мэров и губернаторов заинтересовалось этим проектом, когда все это не слова, а тупо видно со спутника, или проще дать команду ментам принести в кабинет карты подземных коммуникаций?

– Ну, если все на самом деле так, то такой проект, конечно же, лучше не трогать…

– Чего?!

– Да того, Крам! Региональные власти находятся в чутком равновесии. Такой серьезный проект в наших местечковых масштабах просто глобален и нарушает этот паритет. «Бабки» ведь со старта видны сумасшедшие. И первые же реальные подвижки, ну или там аукцион, просто сорвут всех с катушек. Центры сил перекосятся, и все пойдет вразнобой. Одной новой недвижимости сколько появится?! И никто не станет считать, какое количество тонн «зелени» надо еще туда инвестировать. И где гарантия, что ты случайно не вложишься в чужой карман, когда все контровесы посыпались? Не, чувак, тот, кто начнет у нас строить такой Лас-Вегас, неминуемо огребет пол-обоймы своих честно заработанных девятимиллиметровых «маслин».

– Вот об этом я и говорю: мандавошки.

– Ты за «космические технологии» говорил – об этом речь?

– Нет, то другое. Ты «Теплый Тема» знаешь?

– Ну конечно, чувак.

– Вот. Приходит раз их региональный директор и заявляет нам: мол, дайте нам креативный нестандарт, чтоб всех порвать – да на весь Союз, да на всю Европу, чтобы круче всех «вааще в натуре»! Причем не на пальцах пришел загибать: все официально – бриф, мокрая печать, как положено. Заявляет: мол, цена – не вопрос, понравится – купим любой проект. Как скажете… Подготовили предложение, расчетную смету. Предложили следующий порядок шагов. Первое. Оплачиваем в частном порядке у спецов Роскосмоса разработку искусственного спутника Земли, представляющего собой круглый пневматический каркас и парус из полимерной пленки со светоотражающим покрытием радиусом в несколько сот метров. Посреди, на весь диаметр диска, светопоглощающая буква «Т» с точечками на ней – логотип «Темы». Вторым шагом заключаем договор на регистрацию и создание объекта, его упаковки, системы раскрытия и координации спутника, чтобы он висел в одном месте и, как положено, отсвечивал – виден был откуда надо. Третьим шагом – оплата вывода спутника на геосинхронную орбиту. Даже посчитали, во что конфетка обходится: десятка «зелени» за разработку, чуть больше за создание. Вывод на орбиту самый дорогой – три-четыре тысячи за килограмм, то есть весь проект укладывается в пределы нескольких миллионов, даже не долларов, за маленькую искусственную Луну с твоим логотипом над европейским куском Северного полушария.

– Насколько это дорого в порядковом исчислении для их обычной рекламной кампании?

– Понты. Один борд стоит от пятисот до штуки баксов в месяц. Плюс сотка на печать постера. Чтобы накрыть город, нужно минимум тридцать, а лучше пятьдесят плоскостей. Вот перемножь все это на количество городов и число областей. Посчитал? Теперь умножь на три – получишь еще и телевизионный медиабаинг. Остальные позиции бюджета просто не бери в голову – ты же на порядок цен хотел посмотреть.

– И сколько им понадобилось времени, чтобы сказать вам «нет»?

– Смеешься? Да они тупо отморозились.

– Чувак, ты вообще понимаешь, что таких, как ты, реально надо отстреливать?

– Жаждущим придется очередь занимать.

– Не, ну серьезно. Дай вам волю, вы все небо загадите рекламой, как эфир или улицы. Я представляю, что вы на выборах творили. Небось покруче наведенного псориаза будет?

– Тебе правда это интересно?

– А че, давай колись, где удача мимо прошмыгнула?

– Впервые мы грянули в литавры еще на позапрошлых. Наш мальчик пошел в мэры и предсказуемо продул Андреичу, который тогда впервые впрягся в хомут Презика и его камарильи.

– Андреичу тогда продул бы любой.

– Да. Задачи побеждать не стояло – следовало отстирать репутацию нашего мальчика, зашедшего вдруг в песочницу взрослых дядей. За ним ведь шлейф веселых приключений тянулся – мать честная. Вот и вышла у него такая себе политическая инициация. Все забыли про легендарные погромы, стрельбу в кабаках и разбитые тачки, а увидели молодого перспективного политика.

– Стоять! Ты не за Венечку Зализняка, случаем, речь ведешь?

– Ага…

– Млять… лучше б псориаз. Ну лады, давай, не перебиваю…

– К следующим мэрским мы пришли, всерьез подготовившись. Убедили мальчика ангажировать лидера местных социалистов Серафима Епифанова – оппозиция, но не националист и опять же социально близок пенсионерам – нашей отборной пехоте. Следом на корню купили всех мало-мальски заметных ажурнолиздов, даже из числа партийных и коммунальных СМИ. Наши неизбалованные провинциальные телевизионщики, газетчики и интернетчики с приходом кодлы Презика вообще от безнадеги желчью икали. Принципиально важно, что мы договорились с вусмерть разосравшимся с областными элитами хозяином телерадиокомпании «Итэра-ТВ» и даже с ее капризным директоратом. И нациков, кстати, до кучи прикупили в пул. Ту же Яну тупо посадили на зарплату, а как она редакцию ломала, уже не наш головняк.

– Яна?

– Редактор «Красного поля». Прикинь – и они работали на Серафима.

– Боже…

– Та ладно! Нормальная, почти не сумасшедшая баба, такой себе гибрид Красной Шапочки и Трезора. Нам важно было не столько какашками в Андреича кидаться, а чтобы против Серафима, отныне нашего с потрохами, нацики свои грандоедские говнометы не расчехлили. Ведь главная фишка была вовсе не в управляемом медийном поле, а в запуске впервые апробированной в городе технологии праймериз.

– Слышь, Крам, а это слово можно при ментах произносить?

– В смысле?

– Ты не выпендривайся – по-русски говори.

– Предварительные выборы. Мы создали симулятор отбора кандидатов горожанами. Как бы не партии и самовыдвиженцы идут в мэры, а город делегирует своего кандидата. Потом нашего Франкенштейна как победителя общественного волеизъявления выставили против Андреича, успевшего за первую каденцию утомить и город, и элиты.

– Ты хочешь сказать, что это ты придумал кампанию «Народный мэр»?

– Да. Мы – придумали. Наш штаб. И придумали, и реализовали.

– А палатки, урны, волонтеры – тоже ваши, выходит?

– И разводняк в телевизоре, когда Зализняк добровольно уступил лидерство Серафиму и вошел в его команду в прямом эфире, – тоже мы. И все газеты-интернеты, и учителя-врачи, и заводчане твои любимые с «Проммаша», и даже митингующие на рынках тетки – тоже мы. За какие-то несчастные четыре месяца мы полностью переформатировали город – от медиа и лидеров мнений до пенсионеров и мамашек на детских площадках.

– Да, помню, еще «Ледокол Епифанов» был.

– Да. Второй этап, перед заключительным, третьим выстрелом: «Команда Епифанова».

– Но вы же все равно проиграли?!

– Кто тебе сказал?

– Ну как, чувак?! Епифанов проиграл, Андреич – мэр.

– А на каких условиях – знаешь?

– Ну так рассказывай, чего резину тянешь.

– Рассказываю. Наверху расклад был такой. В партии за выборы отвечал Колунов, контролировал выборы глава президентской администрации, а Сам ездил по стране: днем размахивал руками и улыбался на митингах, а по вечерам откусывал головы напортачившим донам. Мы тем временем выходим на финишную прямую. Все соцопросы показывают, что Андреич с партией власти в глубоком пике. Значит, скоро в город приедет Сам и вырвет губеру чего-то лишнего в организме. Наступает момент истины. Зализняк идет к элитам и предлагает им сделку. Губерния посылает заигравшегося мальчика прямо по коридору и налево. Веня ночью вызывает меня к себе и говорит: «Марк, делай что хочешь. Бюджет любой. Весь этот гадючник взорвать в клочья! Мне пофиг, что будет. Что хочешь и как хочешь. Срок исполнения – вчера…» Одним словом, команда «фас!».

– Я весь в предвкушении запредельно радиоактивного псориаза.

– Зря смеешься. Там реально могли приехать ребята, вывезти всем штабом в посадку и выдать на самообслуживание каждому по штыковой лопате.

– Не перебиваю!

– Зашли мы с двух сторон. Вначале выпустили на арену местную богемку: контркультурщики, блогеры, гомосеки.

– Даже так?!

– Да. Написали им сценарий в формате классического акционизма, по которому они провели костюмированное действо под девизом «Геи за Андрея».

– Я помню.

– Провели, надо сказать, бездарно, испортили сценарий и украли часть денег. Но то неважно. Пока наши элитки тупили на голубой карнавал и пытались отдуплиться, что происходит, настал день «Ч». К концу голосования они поняли, что проиграли вчистую, и подсчет голосов по беспределу был остановлен на трое суток. И вот тут в двух центральных СМИ вышла небольшая заметка о том, как наш губер и его команда подставили Презика, забив на его процедурный указ. О нашем кризисе трубили все, однако вовремя подоспевшая интерпретация с жирными точками над «i» вызвала настоящий взрыв – дело вышло как умышленный саботаж и шкурное самоуправство элиток к приезду Самого. Но и это не главное. Вся фишка – в использовании технологий мониторинга, которыми пользуется администрация президента. Им ведь надо как-то тотально отслеживать все интернет-пространство государства и сопредельных стран? Вот для этого существует определенный алгоритм мониторинга и отбора – какие из публикаций в какую очередь выдергиваются из медийного потока, с каким грифом и в каком порядке подаются на стол главы администрации? Я этот алгоритм узнал, нашпиговал текст маяками и врезал со всего размаха – ломом да промеж ушей.

– Выходит, губера тогда снял ты.

– Да. Лично. Почти в одиночку. Никто этого не понял, даже наш мальчик.

– Или сделал вид…

– Это – возможно…

– И дальше?

– Когда Сам уехал и местные смыли кровь с вазелином, временно исполняющему позвонил Колун: мол, что у вас там за шапито? Ему доложили как есть. Он дословно велел: «Задрали, жлобы! Дайте пацанам, что они просят, но мэр – наш. За сутки вопрос закрыть». Господина Зализняка и господина Епифанова вежливо пригласили в Белый дом, и к полуночи компромисс был достигнут. Наш мальчик получил весь рынок наружной рекламы города и ключевые места для своих людей в исполкоме горсовета – реклама, транспорт, бюджетный комитет. В качестве суперприза – письменно заверенную договоренность, что через два года он идет в парламент от партии власти. Епифанов получил для городских социалистов должность секретаря городского Совета, а также заверения в крепкой нерушимой дружбе со стороны нового губера и нашего мальчика.

– Серафима кинули?!

– Да.

– Что получил ты?

– После трехмесячных мытарств мне пообещали поднять зарплату и вручили золотой «паркер» за штуку баксов. Чувств унижения – не передать: ощущение безнадежной обиды, как вкус во рту от поцелуя пожилой шлюхи.

– И?!

– Ушел. Я ж ведь злопамятный, как хорек. Подумал: да ладно, сука, оставь себе на похороны!

– Тебя тоже кинули…

– Да.

– Чувак, я ждал этого с самого начала рассказа. Видишь? Достаточно одной оплеухи, чтобы всякий кураж сдуло, как нежнейшую пыльцу с крылышек бабочки. С мизантропией такой трюк не прокатит. Да… Ты спасибо мальчику-то хоть сказал?

– За что?

– Ну как… Спасибо, что деньгами! Ведь тебя на самом деле не кинули, а пощадили – шанс дали. Ты вообще представляешь, в какое чудовище ты бы вырос там, в том гадючнике?! С твоим-то стартовым капиталом и послужным списком – псориазы, «Геи за Андрея», старики небось и бабушки в расход пошли?

– Пошли, конечно, – через два года.

– Да… Кидалово – наше все.

– Тоже вкусил?

– Ну, Крам, спрашиваешь?! Святое дело.

– Знаешь, долго думал потом, мучился – где я лоханулся?

– Придумал?

– Не-а… Пришел к мирному соглашению с самим собой на тему «С мразями работать нельзя». Самое страшное здесь в том, что я убил годы, сражаясь за будущее тех, кому, как мне кажется, лучше было засохнуть на трусах своих отцов.

– Считаешь, что Зализняк – мразь?

– Как минимум козлина неблагодарная и ничтожество.

– Человек, которому удалось в провинции построить бизнес-империю в таком окружении, как наш бывший губернатор? Стать впоследствии народным депутатом и еще неизвестно до каких высот дорасти уже на государственном уровне, кабы не война, – ничтожество?! Ты себя слышишь, чувак, или все еще расцарапываешь ранку былой обиды?

– Хорошо. Веня – икона стиля и праведник.

– Ты не злись, слышишь. Он не праведник, и не мразь, и даже не мандавошка в твоем понимании. Он человек на своем месте, в своих обстоятельствах и в своем праве. Ты работал? Да. Мог украсть? Мог. Украл? Нет. Почему?

– Что значит «украсть»?!

– Вот! Для тебя это вопрос. Неважно, почему ты не украл, хотя он же тебе прямо сказал: «Фас, чувак! Бюджет любой! Делай дело и заработай сколько сможешь. Мне плевать на затраты – дай мне мое! Дай мне результат!» Так было?!

– Не так…

– Ты сам себе не веришь. Так было, Крам, именно так. Совсем неважно, почему ты не крал: честный, брезгливый, трусливый или нерасторопный. Не суть важно. Золотая ложка с медом проплыла мимо рта, и виновата в этом не какая-то запредельная козлина по имени Веня, а ты сам. Выдохни, сделай выводы и расслабься до следующего раза, которого у тебя уже не будет.

– Спасибо.

– Не за что. Я, кстати, не про нашу с тобой камеру, а про сам принцип.

– На металлоломе познал истину?

– Да, представь себе.

– А как же твой дровосек?

– Дровосек кинул меня один раз. Пообещал любому, кто найдет канал сбыта с приемлемой ценой, платить полтора доллара с тонны. На тех наших объемах – пять штук «зелени» в месяц.

– Это зарплата миллионера…

– Конечно. Поэтому я убил три месяца, нашел поставщика и привез контракт на три с половиной доллара за тонну выше, чем искомая точка отсчета.

– Что тебе дали?

– Ничего. Это ведь исторический круговорот ценностей в нашей природе: снизу наверх идут деньги, а сверху вниз – говно. Хозяин сказал своим ртом: «Ну ты же на зарплате, чувак, а не на сдельщине»… В качестве утешительного приза – выделил тяжелый фронт работ, поставили начальником производства на базовую площадку.

– И дальше?

– За полгода я нашел, где лежит бабло. При переработке металлолома остается много мусора – шлам, лед, земля, ржавчина, некондиция всякая – типа тросов и жести. В полувагон в среднем входит шестьдесят пять тонн. Я стал грузить, грубо, шестьдесят тонн переработанного лома и пять тонн мусора. Пока доедет, вся мачмала осыпается на дно. Дюжину за месяц отправил – лично тебе зашла закупочная стоимость одного вагона.

– Дровосек знал?

– Конечно. И даже ругал, и даже громко. Но на словах. Ведь это и он на один вагон становился каждый месяц богаче.

– А как это все принимали?

– В порту или на заводе каждый поставщик держит своего экспедитора. Ты даешь ему стоимость двух тонн с вагона. Экспедитор сдает вагоны фирмы приемщику и в случае проблем дает тому стоимость тонны. Грубо, как иллюстрация.

– Понятно. И что потом?

– Как что?! Очевидно же… Стал грузить десять тонн мусора на вагон.

– Силен. А лавочка чего прикрылась?

– Я ж тебе рассказывал: хозяину было невмоготу, что люди под ним вырастают. А у него жена, любовница, племянники, друзья детства, сын подрастает. Семейное предприятие по умолчанию не может быть корпорацией, там изначально демонтированы карьерные лифты. Работай хоть двадцать часов в сутки, но племянника тебе не перерасти. Но вот его при первой же возможности поставят на самое хлебное место. Разумеется, на место самого успешного, например на твое. Они убивали предприятие всей семьей, и у них это получилось, как бы мы ни сопротивлялись. Однако это их фирма, их выбор и их право, согласись.

– То есть ты утер губы и ушел, даже не отомстив?

– Зачем? Пусть он живет со своей гарпией до ста лет! Страшнее мести не придумать.

– Но ты не стал драться за свою песочницу.

– Десять лет борьбы. Иногда устаешь, особенно когда пациент изо дня в день настойчиво желает самоубиться. А вот ты, как я понял, таки отомстил?

– Не до конца – война всерьез помешала. Однако крови попил знатно.

– Это на парламентских, когда бабку инсульт хватил?

– Ага… пиарщики всего Союза до сих пор мироточат от того инсульта. Вышло так. К началу выборов, где у него была заготовлена оговоренная контрактом победа, наш мальчик подошел на пике формы и даже чуток расслабил булки – на его округ из своих никто не претендовал, а чужих партия власти тогда уже не боялась, как ты понимаешь, от слова «совсем». Однако вылез джокер в лице зонтичного бренда «Лига справедливости».

– О да, помню! Невероятную пургу несли, болезные.

– Да прямо! Нормальное такое предвыборное красноязычие. Что они несли – неважно, обычная популистика, может, чуть более наглая и циничная, чем у оппонентов. По Вениной песочнице пошел никому не известный отставной козы полковник: на лбу броня – две пачки маргарина, но это тоже без разницы. Важны были следующие моменты. Во-первых, «справедливцы» на каждом из своих избирательных округов задействовали оригинальную систему подкупа избирателей. Они применили стратегию сетевых структур и стилизованные под советский военный билет именные книжки с отрывными талонами. Спустился в собственный двор на митинг, прослушал речуган – получи 10 баксов и жди следующего раза. Каждый подъезд окучивал «десятник», дом – «сотник», потом «квартальные» и так далее. В чем фишка: они на каждом из своих избирательных округов формировали лояльное электоральное ядро размером в гарантированную победу: тридцать – тридцать пять тысяч человек. Люди от сорока пяти и старше – только активная голосующая часть населения. У каждого в кармане книжка с двадцатью талонами, а человек уже по два-три раза деньги получил и свыкся, что в кармане лежит двести баксов – две его пенсии. Второй фишкой было то, что это ядро оказалось неуязвимо для обычной контрпропаганды. Телевизор, газеты, раздатка и агитация на сетевую структуру не действуют – своего рода секта. Пойди баптистов поагитируй! И в-третьих, с командой «справедливцев» поработали профессионалы. На митингах они гнали, как ты говоришь, редкую пургу, в лоб паразитируя на советском прошлом и несправедливости нынешней жизни. Но как они это делали?! Просто загляденье. Открытые позы, жестикуляция, самонакачка харизмой – спектакль! Они каждый раз со сцены душу себе и старикам в клочья рвали.

– И ты пошел к ним работать?

– Нет, конечно! За кого ты меня держишь?!

– Прости! Молчу…

– У нас к тому времени был уже неплохой инструментарий: креативное агентство «Перо летучей мыши», неформальная, так сказать, «Гильдия черных журналистов». Но это параллельно. В основном я писал колонки в «КолонтиCOOL» и кормился от аналитической группы одного столичного олигарха с обширными региональными интересами. Грубо, команда фрилансеров широкого спектра со связями и возможностью быстро и качественно отстреливать вполне серьезные проекты. Про нашего мальчика, как ты понимаешь, я тоже не забывал ни на секунду.

– Это понятно. Как он смотрел на «Лигу»?

– Знаешь, надо отдать должное, реакция оказалась на удивление бодрой, не дрогнул, что называется, ни одним мускулом сфинктера. Выписал толкового политтехнолога, до слез мобилизовал менеджеров своей корпорации – собрал нормальную такую рабочую группу, одним словом. Линейно они использовали админку – все достижения и работа властей в округе подавались как личные достижения Зализняка. На него работали коммунальщики и госсектор, депутаты района и города, мэрия и местные администрации. Плюс Веня параллельно организовал подкуп пенсионеров через собственную сеть магазинов, заблаговременно переименованную в «Гастроном Советский». Раз в месяц-полтора его ядро в те же тридцать тысяч адресов стали получать весьма неплохие проднаборы.

– Гречка-масло-колбаса.

– И водочка, сахар, консервы, чай, вода, печеньки недорогие с конфетами. Нормальный был ответ у нашего мальчика. И все бы хорошо, да за должком пришли.

– Ты?

– Ага. Подробностей не знаю, но через аналитическую группу нашего олигарха наконец-то пришел заказ качественно остудить Веню, но не до смерти. А у меня, как назло, заготовочка в кармане. Веришь в такое совпадение?

– В смысле, готовая самоубиться бабушка?

– Представь себе. Бабушку привезли из соседней области. Просто мы поставили задачу, и через пару дней она приехала. Семьдесят два года, но бодренькая и вся в образе. Театральный стаж около сорока лет, вторые-третьи роли, но школа ведь какая?!

– Стоять! Бабушка была актрисой?!

– Да.

– А «скорая», морг, ролик этот долбаный по всем каналам?

– «Скорая» настоящая, из Дивнозерска. Номера, правда, левые, но их все равно на видео замазали. Сцена с родней у морга настоящая, но орали они не за нашу бабульку, а за своего мужичка, машиной сбитого, и было это за неделю до нас. Проклинали Веню заходящимися голосами за кадром уже потом – на переозвучке в студии. Парень, оказавшийся случайным свидетелем с любительской камерой, – профессиональный оператор, да и камера у него далеко не любительская. Истерящая деваха с айфоном – тоже не просто мимо проходила. Ролик монтировали не мы, а настоящие телевизионщики на студийном оборудовании. От меня были сценарий, режиссура и значимые детали. Помнишь тапочек бабушки с дырочкой на подошве, что возле магазина, в «скорой» и у морга так вовремя в кадр попадал? Собственноручно протер на асфальте, ага. А ладонь?! Ладонь с полузажатой пластиковой карточкой, где Венина фотка четко меж скрюченными пальцами подрагивала?! Драматургия античного размаха, а ты говоришь – «бабушка».

– Пригодился тебе цирк, короч. Млять… я за чистую монету принял.

– Тю… ты принял… Веня поверил! Я его видел на прессухе у губера на следующий день: лицо, отлитое из надгробного мрамора, от него в коридорах даже бюсты героев шарахались. Наш мальчик первые дня два все пытался семью найти и озолотить. Представляю, каких люлей выписали гастрономовцам. Сколько сразу уличных зонтов и скамеек там появилось, а то ведь в очередях до этого по два-три часа люди стояли на солнцепеке. Охрана минералку раздавала, выдачу до девяти вечера продлили, логистику выстроили. А вежливость как зашкаливала?! На пользу урок пошел.

– За деталями я не следил. Однако удивил, признаю. Жестоко. Но таки удержался Зализняк с таким-то залетом. Выиграл.

– Наши, кстати, помогли. Первый же сказал – «полечить», а не «грохнуть». Там как вышло потом: Венин политтехнолог, не моргнув сопливым глазом, начал грамотно бить не столько в «справедливцев», сколько в само лояльное ядро – по старикам. Пошли сплошным потоком черные газеты, где подставные менты и левые прокурорские доходчиво рассказывали, что на пенсионеров заведут дела за неуплату налогов и участие в преступном сговоре. Про полковника все говно раскопали, про «Лигу». Да понятненько так разложили, доходчиво, с инфографиками для читать не умеющих. Пошли байки, что на адреса пенсионеров берут адские кредиты – книжки-то именные, с паспортными данными. Ну, фотоматериал соответствующий хлынул – интернет же большой. Потом подмяли кого-то из «тысячников», выцарапали из горла базу данных электорального ядра. Там уже стали просто бить по площадям, публикуя перетасованные списки, чтобы с лупой всю газету штудировали, а не по алфавиту себя в списке искали. Власть надавила на МВД – начались аресты «сотников» и «квартальных» – все это подсветили в СМИ, перед самыми выборами ядро дрогнуло и посыпалось.

– Вы как-то в этом всем участвовали?

– Да. Аналитическая группа опосредованно что-то делала, конечно.

– Это сколько ж стариков в гроб свели инфарктами.

– Свели, не свели – не знаю, но на валидолах, корвалолах и валерьянках, думаю, аптечная сеть поднялась в ту осень нехило. Без меня, я свою вендетку точил, как ты понимаешь, все старался хоть как-то еще разочек дотянуться.

– Хех… плеваться говнецом – запашок изо рта!

– Кабы не война, поквитался бы сполна – плевками не отделался, – достал бы по-любому.

– Ну так тот созыв же распустили. Он и без тебя вылетел из парламента?

– И что? Распустили потому, что страна с резьбы сошла. Завтра новому парламенту выдадут медаль «За дефлорацию иллюзий» и с улюлюканьем разгонят на следующий день. В любом случае он бы вернулся в большую политику – не лошадей же ему начинать разводить в сорок годков?

– А он и так вернется после войны! Ни на фронт, ни в эту камеру такие не попадают. Отсидится, переобуется в который раз, выпишет еще пару технологов, скупит твоих коллег на корню, войдет во власть и станет править с мудрыми оловянными глазами…

– То понятно. Но я бы хотел поиграть в эти шахматы.

– Знаешь, без обид, но я впервые вижу эксперта, так самозабвенно упивающегося своими гнусными навыками.

– Ты повторяешься.

– Не, ну правда. То, чем ты гордишься, на самом деле искусство манипуляций. Лжи. Наведения морока на народ. Это уже не цирк. Вы устроили страшный аттракцион обмана и массовой паранойи. В технических терминах ты – индуктор психозов!

– Про кровь младенцев забыл.

– И про нее – тоже. Именно такие, как ты, твои близнецы однояйцевые, запустили маховик этой войны, на которой гибнут в том числе и дети. Теми же технологиями, что ты самозабвенно рожаешь, превратили половину страны в нацистов-живодеров. Как говорил, «за три месяца переформатировали город»? Так?!

– За четыре…

– Вот. А твои коллеги за пару лет перезагрузили мозги всему государству и превратили мирных граждан в кровавых душегубов.

– Все рассказал?

– Почти… можешь начинать оправдываться.

– В чем?! Ты пытаешься обвинить молоток в своих отбитых пальцах. Мы – инструмент. По другую сторону фронта такие же медийные снайперы и подрывники. Вопрос здесь в вас, наших дорогих соотечественниках, отдавших четверть века уничтожению своей страны и своего дома.

– Лично я ничего не уничтожал, а свой дом защищаю с оружием в руках.

– Да?! Давай посчитаем, сколько металлолома ты вывез, куда вы там его гнали? Но главное здесь не «сколько», а «что». Представь себе на секундочку список шахт, заводов, пароходов, которые вы срезали под фундамент, «попилили в размер» и, разбавив мусором, отправили в порт! Давай вспоминай!

– Резали старое, отслужившее, недееспособное. Отправляли не только в порт, но и на отечественные заводы. Там лом переплавляли в арматуру и строили новые города-заводы-шахты.

– Напомни мне, за пьянством лет, сколько у нас за четверть века понастроили шахт-заводов-городов?.. Молчишь, потому что знаешь – ничего не построили. Турки, наши исторические и убежденные враги, этой арматурой – из бывшего нашего военно-промышленного комплекса – радостно строили Эмираты и саудитов да Китай с Индией. А здесь, на нашей земле, вы прошлись, как саранча, и от былой советской промышленности оставили лишь несколько швейных фабрик, обшивающих по давальческим схемам ленивый Евросоюз. Все остальное вырезано под корень, как, например, на твоем любимом «Проммаше», где из металла скоро начнут строгие ошейники для сторожевых овчарок производить, колючую проволоку и наручники для садо-мазо. Хотя наручники – навряд ли, это уже высокие технологии. Там, кстати, в дважды краснознаменном механосборочном давно хотят торгово-развлекательный комплекс открыть в рамках туристско-рекреационного проекта: с боулингами и ночными клубами, а главное – с гигантским танцполом, где можно будет малолеткам наркоту двигать промышленными партиями.

– Ну…

– Та не нукай. Если брать конкретно нас с тобой, то мы – веселые дуралеи – на полянке мухоморы и другие заветные грибочки собирали, чтоб всем весело и небольно в страну радужных «аленей» отчалить. А вот вы, железные дровосеки, с сумрачными молитвами и закопченными рожами, тем временем наш наивный розовый лес угрюмо пилили под корешок.

– Съезд засчитан, стрелки переведены – молодец, умный мальчик.

– Нет уж, теперь ты без обид – сюда слушай! Я ведь не про тебя конкретно. И ты со своими дровосеками, и мы со своими шапито, и даже те циркачи неопохмеленные, всем миром мы – граждане, словно долгоносики, точили ствол своей страны. Всем было плевать на общее, каждый жаждал лишь свое – частное. Кому флакона «Тройного» хватало, кто тачку жаждал – и чтоб руль кожей игуаны обтянут, а кому третий рынок подавай, потому что у Вована «Центральный» все равно шире и длиннее, чем его оба-два. Вот так, как крысы в колесе, на ходу покусывая друг друга, и добежали – кто до пули под БТРом, кто до колючей проволоки в жопе, а кто до «чистовой». По заслугам – награда. Каждому отсыплется полные жмени… главное, не обосраться перед тем, как последний раз всхлипнешь.

– Мы, когда за ЦОФ у Горняка бились, тоже как-то с выборами столкнулись. Выбирать пришлось, что делать с одним бараном, решившим в одиночку держать оборону – в собачьей будке путевого обходчика за ЦОФом. Ну, он тоже свой выбор сделал. Правда, мы так и не поняли, во имя чего.

– Расскажи.

– Да там история короткая совсем. Горняк случился на вторую неделю, как крышку Старозаводьевского котла захлопнули. Вызывает Лось к полуночи. Мы приехали, а он уже к Бате ускакал. Нам ждать велел. Слышим, у Чалого движняк – у бункера связистов. Гитара, все дела. Подходим, так и есть – казачки наши дуркуют. Чалый по открытой линии нациков чмырит, а Кизима за хамсу струны рвет.

– За хамсу?

– Ну… песня, не слыхал, что ли?!

– Из зэков, что ли?

– Из шахтеров. Бывший маркшейдер с «Два-бис». Это они с Чалым дурочку лепят: мол, у нас тут бухают. Ну, пока чайку попили, возвращается Манжула. Грит, перед рассветом нацгады пойдут на прорыв. Мехбат сейчас перегруппировывается, чтобы встретить, а мы, «самсоновцы», сидим в засаде. Как наши танкисты нациков охолонят, так мы на плечах бегунцов заходим в поселок ЦОФа. Рота Лося идет правым флангом, отрезая обогатиловку от частного сектора.

– Говорят, там просто бойня была.

– А кто им виноват?! Гвардия погрузилась на свои скотовозы, разбавила колонну броней и, выставив впереди танки, поперла перед рассветом, как на параде. Мехбат от удовольствия радостно крякнул со всех стволов, и от колонны только танковые катки в разные стороны полетели. Колонна врассыпную. Ну, пошло рубилово: пока они зигзагами по пашне, наши их, как в тире, на выбор лупили. Нацики тогда машины побросали и дали деру пешкодралом – полями-то, огородами. Мы шли, как каппелевцы, чуть ли не строем. Без единого выстрела прошли ЦОФ, подходим к поселку, и тут с разъезда – шарах! И следом мать-перемать, мол, не подходите. Один засел, оборону держит круговую в железнодорожной конуре. Ну, мы ему: так, мол, и так, выходи-сдавайся, завтра к мамке отправим. И правда, ведь обменяли бы – их же всех после Старозаводья назад отдали. Но нет, оно уперлось там рогом, орет про «клятых сепаров», рыдает, костерит последними словами, герой-камикадзе, короче. Ну, мы разок врезали с пятка стволов для вразумления мозгов – по окнам. На крышу и в стену пару ВОГов положили, чтоб адреналин, значит, в штанишки хлынул. Слышим – затих. Подошли поближе, увещеваем. Чалый – добрый, метров на тридцать подтянулся, напротив двери встал, басит что-то про «сынок, одумайся». И тут с будки – хрясь!!! Короткая очередь. Мы все на колено, кто залег. Смотрим, а Чалый наш на бок валится, только руки по автомату оскальзывают. И уже понятно, что ранен он смертельно, что все – отойдет прямо сейчас. Знаешь, так бывает: прилетит кому, и – словно воздушный шарик, практически незаметно, но сдулся человек сразу. Ну, все врезали по будочке с подствольников, и пару гранат туда следом. Ухайдокали, короч, на раз, шо и вякнуть не успел. Чалый, понятно, тоже – все. Но к нему вопросов никаких. Казак за дом свой, за веру да за детей-внуков смерть принял достойную. Вот тебе и выбор. А вот этот выпердыш – гвардеец сраный – за что сам скопытился и внуков Чалого без деда оставил? За упырей своих столичных? За вопли «Слава нации! Смерть врагам!», что они, слюной давясь и зенки вылупив, орут друг другу в хари? За что мамка его за пятьсот километров теперь с ума сойдет и даже могилку не обнимет? Ради кого тот выбор он сделал?

– Та понятно, чего там. Могилку, кстати, обнимет. Выходит, Яков, что есть у нас с тобой общий знакомец.

– Ты о чем?

– Так это мы того двухсотого с будочки цофовского разъезда снимали, паковали и на обмен везли. Капрал 132-й мотоманевренной бригады, фамилию не помню. Лет двадцать всего пацану – по накладной помню.

– Понятно…

– Работы тогда много выдалось, хорошо – морозы стояли, а то под конец уже пованивать начали, особо те, что порубанные, как этот.

– Ну так Манжула ж небось тогда «эфку» в окошко ему запулил.

– Не рассматривал, паковали наши эксгуматорщики и представители «миротворческого корпуса» с той стороны. Иришку с бывшего оутдора там встретил, работали вместе. Я ей как-то чуть не вдул, представляешь.

– В обстоятельствах Старозаводья это было бы простительно.

– Ты не понял. Ещё на службе, лет пять назад, роман у нас не случился. У нее сейчас муж на той стороне, дите или двое, не спрашивал.

– Так спросил бы, они ведь могли быть твоими детьми.

– Могли бы, но салат «Огонек» помешал.

– ?

– Стыдно рассказывать.

– Поздно, чувак, колись.

– Новогодний корпоратив в одной из структур Зализняка – рекламном агентстве Стасяна. Сам Стас мужик ничего, но системный пьяница формата «мистер 250».

– Это как?

– Двести пятьдесят – норма. Как стакан вискаря накопится в организме, то бесчувственное тело валится куда придется и лежит одинокой заветренной тушкой, как Ильич в Мавзолее.

– Есть такая порода счастливцев.

– И не говори! Начали чопорно, как положено – поздравительный адрес от Вени, прочувствованные слова местных подхалимов и все такое. Где-то через час-полтора вострубила третья белочка: Стасян стал напоминать очнувшегося от жизни идиота, и лысина, от самого калкана до бровей, налилась пурпуром. Генерального снесли в кабинет, и пошел тут настоящий праздник. А за пару месяцев до того в отдел наружки пришла новенькая. Ну, знаешь, такая стройненькая лисичка-сестричка с персиковыми ушками. Простая, компанейская и ни разу не тургеневская барышня. А у меня как раз с Аленой не ладилось – она хотела узаконить отношения, на пятом-то году совместной жизни, – свадьба, фата, все такое. Мне же казалось, что если она мне девушкой так мозг выносит, то что будет, когда паспорта проштампуют. Одним словом, разбежались мы тогда во второй или в третий раз. Формально – свободен. Иришка мне улыбалась коренными зубами, я ей тоже знаки какие оказывал, а тут корпоратив. Сели рядом, я джентльменю изо всех сил – шампусики там, салатики – и сам коней не гоню. Дальше танцы, кто-то воет, как собака, в караоке. Перекуры, туда-сюда, подхожу к туалету. Занято. А уже так нормальный зов природы – не откажешь. Жду. Открывается дверь и вылетает моя Иришка. Ошарашенно дернулась, глазами не к месту обоссавшейся собаки смазала по моей виноватой улыбке и юркнула мимо. В туалете, сквозь дезик, ощущается запашок свежего говнеца. В напольном чугунном унитазе… не помню, как называется… в трубе слива видно колечко оранжевого катяшка. И тут я вспоминаю, как подкладывал ей на старте банкета морковный салатик. Причем раз несколько передавал. Теперь салатик свернулся уютным калачиком в такой вот конфуз. Где-то на периферии сознания я понимаю, что девочки тоже неспроста в эту комнату ходят, но такая грубая реальность… Не заладились у нас тогда отношения.

– Бывает. Ну а в этот раз как пообщались?

– Никак. О чем мне с ней общаться? Она волонтер на стороне противника. Их армия расстреливает наши города. Она – враг. Топор ей в спину вместе с мужем, детьми и розовыми ушками!

– С Аленой разбежались?

– Да нет, сходились-расходились. Перед войной вроде окончательно расстались, даже наговорили друг дружке всяко-разного. А когда начались обстрелы, позвонила, рыдая: «Приедь, я с ума тут схожу!» Она ведь на Герсталя, это у них тогда летом по автобусной обстановке «Град» ударил – как раз у нее под окнами народ кусками пошматовало. Связь, слава богу, еще была – весь день звонил, до Героев Сталинграда только вечером добрался. На нее даже смотреть было больно. Я сбегал, она что-то приготовила, посидели, то да се. Она: «Останься, прошу…» Мне ее так жалко стало. Через пару месяцев, как во дворах многоэтажек на кострах стали еду готовить и воду через весь город на велосипедах возить, ее вещи к себе домой перевез. Представляю, как ей сейчас, изрыдалась вся, наверное.

– Дети есть?

– Нет. Вначале она аборт сделала. Потом еще один. А когда решилась, то сразу не получилось, надо было курс лечения пройти, а тут война. Без детей пока.

– Прости, обидеть не хочу, но то не у нее два аборта. То у вас – два мертвых ребенка…

– Наверное, ты прав. Да, прав. Мы думали об этом. Она потом хотела, а я… А я – дурак.

– Зато ждет тебя, молится, поди.

– А у тебя – семья?

– У меня? Да бросил я свою Тоньку. И Зайка не удержала.

– Нашел кого-то?

– Ну, не главное. Как бы это объяснить. Твои политологи сказали бы – разошлись у нас с Антониной культурные коды.

– Это как?

– Да как. Мы-то с Фабричного оба. Оно хоть и в городе уже полвека, а все одно поселок. Я с микрорайона, она – с Мертвоносовки.

– Чего?!

– Ну, с Генерала Ватутина – улица, что на кладбище ведет.

– А…

– Познакомились в проммашевском училище. Начали встречаться. Потом женились. Окончил я на «отлично», завод дал направление в машинститут. Уговорились, что я оканчиваю «вышку», а она работает. Потом она пойдет учиться, когда я закончу или приработок найду. Ну, пошла работа-учеба, потом Зойка родилась. Ясли-садики. Каждый раз ревела страшно, когда переводили из группы в группу. Вообще пока малая, такая резкая была. Помню, баба Христя ей под шубку в рукава резинки сделала, чтоб варежки не теряла. Ну, папка как-то раз забирал из садика и недосмотрел, что она одну лишь варежку просунула. Вышли на улицу, и тут Зайка увидела, что за ней что-то волочится. Не поняв, испугалась и как дала деру с таким визгом, что меня самого испугала. Летит-визжит, а за ней варежка на резинке гонится, как собачонка, только что за пятки не прикусывает. Так и жили – я учился, она работала. У меня своя тусовка, свои большие проблемы. У нее коллектив, маленький дом и семья. Тогда уж стали появляться непонятки меж нами. Как-то на новогоднем утреннике в садике вышел неприятный случай. Там был мальчик по прозвищу Ваня-Казюля из неблагополучной семьи. Ну, все родители сдали деньги на новогодний подарок, а его – нет. Вышел Дед Мороз со Снегуркой, все дела, стали раздавать коробки конфетные. Раз – и Зойке не хватило. Воспетка быстро сориентировалась, забрала у Вани и отдала доце. Ну, пришли мои девки домой, рассказывают. Я говорю Тоньке: «Сдурела?! Вот на фига?! Ну, отдали бы мальцу, что – бедно живем?! Я бы Зайке в два раза больше купил». Да и понял бы ребенок, даже тогда. А она вдруг уперлась: «Это чего ради я чужим голодранцам от собственного дитя отрывать должна?!» Разругались в пыль, но она так и не врубилась, из-за чего такая склока вышла…

– А родители что?

– А что родители? Батя у нее умер. Царствие небесное, хороший был мужик дядь Миша. Помню, как ни придет, перед порогом прокашляется, заходит и как ни в чем не бывало: «Ну, как вы тут, ежики?!» Долго умирал от своего силикоза грозовского, но все равно шутил. Как-то пришла медсестра клизму делать, подвесила эту грелку над кроватью, воткнула клистир, ну и ждет, пока стечет. А он загодя набрал воды полон рот из кружки и лежит – струйкой изо рта пускает. Бедную женщину чуть кондратий не хватил, как увидела тот прямоток. Баба Христя тяжело переживала его уход. И когда мы разводились, только головой качала. А была юморная. Раз привела Зойку из садика и спрашивает строго: «Воспитательница говорит, что ты целовалась с Толиком. Это правда?» Малая обреченно кивает. Христя зловещим тоном: «Все! Теперь у тебя будут глисты!»

– А твои?

– Да моим что?! Сын – отрезанный ломоть, своей жизнью живет. Внучку любят безумно. И, похоже, наш развод особо и не обсуждают. Общаются меж собой, в гости друг к дружке ходят. Зойка небось и сейчас уроки учит у одной из бабушек.

– Любишь дочь?

– Ну так зайчонок, как иначе. Все детство дурили малую. Года четыре было, решили санки подарить и спросили – хочет ли? Ребенок завелся. Ну, накидали договорных условий про слушаться и хорошо себя вести. Хотя никто ничего не исполнял, понятное дело, в новогоднюю ночь поставили подарок под елку. Утром слышим топот босых ног до туалета. Бах – встали ноги. Через мгновение назад, в два раза быстрей. Прыг к нам в постель и перепуганным шепотом Тоньку тормошит: «Мама! Санки!!!» На следующий год весной иду, вижу: передвижной зверинец в сквере «Проммаша». Прихожу домой. Тонька: «Поди погуляй с малой». Идем по дороге, я ей сказки рассказываю: мол, куда пойдем, чего бы ты хотела, а хочешь зверинец? Кто ж не хочет?! Ну, говорю, лады, сейчас наволшеблю тебе. Заходим за угол – бах! – ребенок остолбенел. Смотрит на зверинец, на папу – глазам не верит. Вот так наворожил зоопарк пятилетнему ребенку – до сих пор стыдно.

– А разошлись как?

– Как обычно. «Проммаш» уже на ладан дышал, мы со своего ЗПК раз за разом отгружали пресс-формы и другое железо на лом. Я следом сам ушел к металлистам. Она в один из цехов при кладбище: там вся Ватутина либо памятники делала, либо венки плела. Так и жили – Зойка то у одной бабушки, то у другой. Тонька утром бетон и крошку мраморную мешает, днем на полировальной машинке стоит, а вечером, когда уже сил нет меня ждать и любить, сериалы смотрит. А у меня служебный «фольксваген», Любаша из бухгалтерии и вообще совсем другая жизнь.

– Со скандалом ушел?

– Нет практически. Последней каплей была история с Джафаром. Ну, это я его так назвал. Сосед наш Макарыч… сейчас, поди, за Лося ротой командует… так вот он на своей «шестерке» как-то сбил собаку. Огромный волкодав, метис овчарки с носорогом. Сбил, значит, и привез ко мне. Выручай, дескать, Макариха вместе с собакой из дому сраной метлой погонит. Рассказывал, мол, пусть пару дней перележит, а там пристроим. Ну, говорю, заноси. Приходит Тонька. Видит, лежит песик – ровно на половину прихожей хватило. А тот уже отогрелся, очухался, переломанную лапу вдоль тела вытянул и тихонько урчит на входящих. Не рычит, но понятно, что лучше ей к нему не подходить. А у нас и так отношения были уже никуда. Ну, вечер она перетерпела. Утром встает, а там лужа от двери до двери и гора – я такую из себя не выдавлю. Короч, чтобы не утомлять: приехал Макарыч и забрал нас с Джафаром к своей матушке. Так началась моя новая жизнь. А старая… а старая поломалась, как сигарета в трясущихся руках. Через полтора года началась война. Я – здесь, Тонька в ополчении кашеварит, Зайка по очереди у бабушек в Фабричном.

– Понятно. Видитесь?

– С малой да, а с Тоней… ну, о чем нам с ней? Все ж переговорено.

– Она живет с кем-нибудь?

– Не знаю, не интересовался. Мы стали чужими, когда еще в одной постели спали.

– Везучий ты на самом деле. Дочь любит тебя, будет помнить.

– Как папка ее бросил? Мамка, как подрастет, подробностей расскажет про остальное.

– А может, и нет. Возможно, гордиться будет, ведь сама же воюет.

– Чувак! Ты не представляешь той обиды. Это тебе не «паркер» недостаточно золотой. Это, конечно, дар – превратить любимую в мегеру, но кому я нужен такой одаренный?

– Значит, отгорело у тебя к ней.

– Ото ж.

– На фронт бабы пошли. У меня Алена пыталась в Минвосстановлении работать, но не потянула.

– Что так?

– Нервы не выдерживали, срывалась. Раз ума хватило тайком от меня через линию фронта партию наркоты провезти, ну и нарвались. Там чуток и я, конечно, накосорезил: пришел как-то и рассказал ей за бойца Ильина из артбригады. Да спросил, не подумавши, кого из наших старых знакомых можно нагнуть на той стороне – лекарств добыть. Жалко его было, как никого. Попал этот пацан под фосфорную мину – обгорел от берцев до пояса, только что хвостик спереди чудом не пострадал, хотя пропалило ноги местами до костей и сухожилий. Пачка операций, пересадками кожи все руки, спину и живот с него сняли прямоугольниками. Однако вытянули наши врачи. При этом половину медикаментов НЗ на него израсходовали, а лечения там еще на пару месяцев минимум. И нужны обезболивающие. Край нужны, их вообще катастрофически не хватает, и это, как ты понимаешь, не аспиринчик. Они экономят, тянут как могут, колют ему в два раза реже, чем стоило бы, а он на стены лезет. Говорит, что если бы вставал, то уже из окна бы выбросился. Моя это дело услышала, втихаря на ус намотала, сама выяснила в клинике все назначения. Быстро списалась с кем-то по интернету на той стороне, и бывшие коллеги-бизнесюки ей все это дело прикупили. Но главное осталось – как доставить?! Я бы не пустил, понятное дело. Поэтому она типа «поехала к маме»: пристегнулась к евангелической миссии, сделала лицо попроще и рванула вместе с ними на Дивнозерский пропускной.

– Огонь-девка!

– Ага. Туда прошли без затей. Обратно в три, потому что в пять переход закрывается. А ей до места встречи сто километров в один конец. Она успевает, привозит короб лекарств, распихивает ампулы в сумку, по карманам, чуть ли не в трусы. Дом молитвы, машина волонтеров, сумки с вещами для беженцев – и вперед, на родину. На одном из блокпостов в двадцати километрах от перехода их тормозят пьяные гвардейцы: «Лежать-бояться! Кто-чего-куда-какие?! Все вон! Руки на машину! Документы! Вещи к осмотру!» А у нее около ста ампул. И мы ведь знаем, что с трех ударов прикладом по пальцам она расскажет: что это, кому именно и зачем. Она тоже не хуже нас с тобой все понимает. Однако евангелисты не в первый раз тут ездили. Во-первых, никто никуда не вышел. Во-вторых, они велели – велели, Яков! – пригласить к машине старшего. И в-третьих, сами начали петь гимны, или псалмы, что у них там положено в таких случаях петь. Нацики чуть выдохнули от такой резкости. Приходит старший. Как Алена рассказывала, такой себе жирдяй в камуфляже. Очередной неадеквашка с повернутыми вовнутрь глазами. Говорит, ощущала, как внутри его клокотала дикая ненависть и ему без разницы, на кого ее выплеснуть. Навел резкость: что да как? Объяснили, показали документы. Ведь это же протестантская миссия с какими-то международными гарантиями и соответствующими бумагами, как раз для таких вот бабуинов, прикрутивших себе точку на дороге. Тот с пьяных глаз еще попытался быковать, что-то пырхнул напоследок, но пастор с вежливой улыбкой патологоанатома тихо спросил: «Горя ищешь?» Нацик потупил для приличия, вернул документы и отсалютовал им напоследок: «Слава нации!» В бусике молчание. Тот набычился и снова, уже с наездом: «Слава нации!» Молчание. Он начинает звереть. Вновь подошел к машине, положил ствол в оконный проем и цедит: «Отвечать надо – слава героям! Понятно?!» Отошел от машины, гаркает: «Слава нации!» И тут миссия, прекрасно поставленными голосами, слаженным хором в ответ: «Слава Богу!» Тот моргнул полтора раза, посмотрел на подельников на блокпосте и, махнув рукой, обреченно вымолвил: «Ну ладно тогда… Счастливо!» Алена по возвращении всосала залпом полбутылки конины. Потом всю ночь по очереди обнималась с унитазом и колотилась в холодном поту под двумя зимними одеялами.

– Спасли парня?

– Да, но ходит с двумя костылями. И не факт, что когда-нибудь пойдет без них.

– А девка-то твоя – огонь…

– Да кто спорит.

– Она у тебя боговерующая, что ли?

– Кто? Алена?! Да как обычно, пару раз в год на праздники бегает в церковь возле дома.

– Ты и столько не ходишь?

– Да я по работе обычно. Одним словом, верую, конечно, но сам.

– Да… понятно. И я такой. Тоже вот – не верил. Баба Христя – та Зойку с детства учила. Говорит ей: «Если что – ты, внученька, у Бога проси». Заечка ей: «Не знаю, что просить у Бога…» Та в ответ: «Попроси, внученька, чтобы молитва всегда сполнялась». – «Ты че, ба?! Какая молитва?!» – «Ну, „Отче наш“, например…»

– А что бы ты сейчас просил?

– Ну, дать возможность подмыться, трусы свежие, чтобы если что – в морге не краснеть перед санитарами.

– Я серьезно!

– Я тоже. В наших условиях умереть, не обосравшись, – уже достижение.

– Это понятно, а по жизни?

– По жизни… Знаешь, чувак, наверное, чтобы Тонька поняла и простила. Не за баб моих, не за то, что бросил. Поняла – почему. Поняла, как я Зойку люблю. Чтобы зла не держала и душу себе не рвала. Хорошая она баба. Мать преданная и жена была верная. Это я предал – не вытянул я ее вслед за собой. А не вытянув, поменял на свою новую жизнь, где ей уже не было места. И бросил…

– А я бы за Игорька попросил…

– Это кто?

– Мальчик из первого детдома.

– Если не хочешь – не рассказывай.

– Да там нечего рассказывать толком. Оно где-то под небом сидело и вот только сейчас до сердца упало. Работали от министерства новогодние утренники по детдомам. Считай, меньше месяца назад. Подрядился в Дед Морозы. Алену взял Снегуркой. Начали работать утренник – детвора визжит от восторга. Они все лето и осень в подвале просидели, еще не отошли толком, от хлопка дверью падают на пол и, как учили, ручками головы закрывают. Отработали здорово, вдохновенно выступили, раздаем подарки от Минвосстановления. Малышня лезет на руки и обниматься. Одна девочка говорит Алене, что та очень красивая. Моя как-то сдерживается, начинает задирать голову и ловить потекшую тушь. И тут меня как током.

– Ну?! Говори…

– Мальчик. Маленький совсем, лет пять. Обнимает за ногу и вдруг обреченно, не надеясь, говорит: «Забери меня».

– И дальше?..

– И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он – самый добрый и ласковый мальчик в группе – каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки отвернулись в детдоме.

– Марк, я тебе не судья.

– Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…

В полной темноте слышен приглушенный разговор. Голоса прерывает лязг открываемой металлической двери, и в темноту врывается чехарда вспышек ручных фонарей. Видны тени. Сквозь решетку камеры бьют всполохи автоматных очередей, раздается грохот. Лязгает железная дверь. Тени исчезают. Слышен затихающий хрип. Кромешная тьма.

И вдруг откуда-то сверху звучит слабенький голосок: «Папа! Папочка! Слышишь?! Пойдем домой».

– Что?!

– Это я, папочка. Игорек.

– Боже! Что ты тут делаешь?!

– Детдом разбомбили, я за тобой. Пойдем, папочка.

– А мама?!

– Мамочка потом придет, не волнуйся. Идем, нам пора.

– Эй, ребята… а я?!

– Дядь Яша! Подожди. Совсем чуточку осталось.

Сквозь зарешеченное окно из стеклоблоков начало проглядывать сереющее зимнее небо. На полу крошечной камеры лежало обнаженное окровавленное тело…

Декабрь 2015 – январь 2016, светлый день Рождества Христова. Луганск, ЛНР