Жизнь – цепочка причинно-следственных невероятностей. Если ты вышел из дому за вином, это вовсе не значит, что вскоре вернешься с бутылочкой. Ты можешь вообще не вернуться, или твое изнемогающее тело принесут добрые люди – не дай бог, тебя собьет невесть откуда выскочивший потомок азиатских кочевников. Он пересел с лошадки Пржевальского на самокат или мопед, чтобы моментально доставлять горячую пиццу к дверям ленивых москвичей, а заодно регулировать численность пенсионеров, отягощающих государственный бюджет.

В тот день басмач с оранжевым коробом за плечами просвистел в смертельной близости от меня, обдав запахом свежайшей «Маргариты», и я, оторопев, долго стоял, думая о том, как обидно и унизительно закончить творческий путь под колесами развозчика жратвы. Мне ярко представлялись отклики в Сети моих литературных недругов, какой-нибудь Юзы Галифович, мол, настоящих русских писателей убивали на дуэлях, уничтожали в ГУЛАГе, в крайнем случае они гибли от водки или накладывали на себя руки, а этот обмылок соцреализма, разучившийся оглядываться по сторонам, угодил под велосипед с мотором. Ха-ха-ха!

Вот уж, знал бы, где упасть, соломки подстелил…

И тут я вспомнил давний случай из моей начальной жизненной поры, по необратимым последствиям можно было бы сравнить с наездом самосвала, а не с наскоком какого-то там мопеда. Остается добавить, что в магазин, на станцию «Мичуринец», я пошел за выпивкой, так как ко мне в гости ехал Виктор Головачев, последний из могикан моего детства, такого далекого, что иногда кажется, оно затерялось где-то между каменным и бронзовым веками.

«Надо будет рассказать Вите эту историю, – подумал я. – Вот удивится-то!»

Но сначала следует в деталях восстановить все то, что случилось со мной тогда, в четверг, 31 октября 1968 года.

Что ж, мои верные читатели, давайте вспоминать вместе!

В тот гиблый день я возвращался из Дома пионеров почти налегке. В дерматиновой сумке с надписью «Спорт» лежали: набор карандашей разной мягкости, коробка медовых красок «Ленинград» (24 цвета!), двухцветный ластик, альбом с набросками и завернутые в тряпочку три беличьи косточки – большая, напоминающая помазок для бритья, средняя и совсем маленькая с кончиком тонким, как шильце. Еще там была книжка про художника Делакруа из серии «Жизнь замечательных людей». Когда я брал ее в юношеском абонементе, очкастая библиотекарша Инна Борисовна предупредила: мол, ничего не поймешь, рановато для семиклассника. Но я все-таки взял и читал через силу, продираясь сквозь трудные слова, зато, придя в студию и раскладывая принадлежности, первым делом доставал как бы невзначай эту взрослую книжку, чтобы все видели, с кем имеют дело. А вот папку с листами ватмана – она размером с развернутую «Правду» – в тот день я оставил дома: мы рисовали гипсовое ухо, а это тягомотина на две недели, и наш руководитель Олег Иванович Озин разрешил нам оставлять листы, прикрепленные кнопками к мольбертам.

– Не украдут… – пошутил он. – Хотя знаете, недавно карандашный набросок Делакруа, – мастер с насмешкой кивнул на меня, – продали за двадцать пять тысяч фунтов стерлингов! На эти деньги можно купить дом и машину.

– Не хило! – шепнул мне Витька Фертман, наш местный абстракционист.

Кроме нас, школьников, в помещении занимались еще бородатые парни в джинсах, а также девицы в замшевых юбках и жилетках с бахромой. Озин по вечерам, когда мы уходили домой, готовил их к поступлению в полиграфический институт и называл странным словом «абитуриэнты», нарочно произнося вместо «е» «э». Иногда они приходили в студию до того, как заканчивалось наше время, сидели в уголке, разговаривая о каких-то не очень понятных мне вещах:

– Поллак? Не смеши! Вперед к Сезанну!

– Ты достал Перрюшо?

– Нет, но мне обещали принести – на одну ночь.

– А как вам Адель Пологова?

– Ничего нового: пермская деревянная скульптура…

– Илюшка Глазунов делал это раньше нее.

– Не произносите при мне эту фамилию!

Сам Олег Иванович тоже часто зависал в студии и писал маслом какую-нибудь композицию, ему больше негде работать, так как враги передового искусства из вредной организации с паучьим названием «МОСХ» не давали Озину мастерскую даже в подвале на выселках!

– Ну как тебе? – мог он спросить кого-то из учеников.

Понятно, ответом ему было восторженное мычание, хотя лично я не понимаю, зачем человек, великолепно умеющий рисовать, густо лепит на загрунтованном картоне разноцветные кубики и кружочки, отдаленно напоминающие ночную улицу. Когда мы в прошлом году ходили в Манеж на выставку, посвященную 50-летию Великого Октября, Озин небрежно указал на свою картину, висевшую в глухом закутке: на холсте была вполне достоверно изображена мрачная военная Москва с заклеенными крест-накрест окнами и аэростатами в темном небе, иссеченном прожекторами.

– Суровый реализм, – шепнул мне девятиклассник Витька Фертман, лучше всех из студийцев разбиравшийся в искусстве. – У Попкова идеи тырит!

– Угу, – важно кивнул я, хотя про Попкова услышал впервые.

Так вот, однажды мне пришла в голову идея зайти вечерком в изостудию после кружка струнных инструментов (я тогда пытался освоить балалайку-секунду). Дернул дверь – заперта, хотя изнутри доносились голоса. Я повернулся, чтобы уйти восвояси, но тут в замочной скважине лязгнул ключ и вышла девушка, на ней было длинное платье из мешковины и красное ожерелье, каждая бусина с грецкий орех. Судя по целеустремленно-независимой походке, она отправилась вниз – в туалет. Воспользовавшись случаем, я все-таки заглянул в комнату и увидел потрясное зрелище: на стуле, задрапированном лиловым покрывалом, сидела совершенно голая женщина, раздвинув ноги и закинув за голову руки. Вокруг нее полукругом стояли мольберты, а будущие полиграфисты увлеченно рисовали обнаженную натуру: один вытянул руку и ногтем на карандаше сверял пропорции, другой, сложив из пальцев рамку, внимательно разглядывал натурщицу, третий самозабвенно шуршал грифелем по ватману. Я успел мельком заметить вздернутые розовые соски, темный курчавый пах и волосатые подмышки. Но тут она засекла меня, ойкнула и задернулась драпировкой, что, конечно, странно: сидеть в чем мать родила перед оравой бородатых парней ей не совестно, а от взгляда любознательного подростка прямо-таки вся зарделась.

Озин вскинулся, нахмурился и приказал: «Иди-ка сюда, дружок!» Я покорно подошел, он отвел меня за выгородку, где стояли его письменный стол и этажерка с альбомами. Там, внимательно глядя в глаза, Олег Иванович тихо объяснил:

– Юра, ты ничего не видел, понял?

– Понял.

– Тут, Юра, нет ничего незаконного. Просто в Доме пионеров нельзя ставить обнаженную натуру, а ребятам надо готовиться. Без этого никак нельзя. Теперь иди и никому ни слова!

– Да, конечно, – кивнул я и побрел к двери, стараясь не смотреть на прикрывшуюся девушку.

Само собой, я никому ничего не сказал, а Олег Иванович стал с тех пор ко мне относиться внимательнее, чаще задерживался у моего мольберта и давал советы. Вот и сегодня он остановился, обдав меня запахом пряного трубочного табака, посопел, покряхтел, вынул из нагрудного кармана автоматический карандаш с толстым выдвигающимся грифелем и поправил рисунок:

– Юра, противокозелок у тебя слишком велик, а завиток, наоборот, тонковат. Уточни пропорции! Повнимательнее, а так недурственно…

«Хорошо» и «отлично» он мне не говорит никогда, зато часто одаривает такими похвалами Севку Иванова, моего ровесника из 345-й школы. Не пойму почему, но у этого простоватого пацана, не отличающего Мане от Моне, на ватмане акварельные фрукты как настоящие, хотя скопированы с восковых муляжей, а нарисованная розетка – чистый гипс, не чугун, как у меня. Пока я корплю над подлым противокозелком, он уже заканчивает голову Гомера, а там от одних кудрей – с ума сойдешь. Конечно, я не самый отсталый, есть у нас пацаны и девчонки похуже меня, например Витька Фертман, он говорит, что будет абстракционистом или поп-артовцем, поэтому правильно рисовать ему совсем не обязательно.

Собственно, книжку про Делакруа и коробку «Ленинграда» я притащил сегодня на занятия, чтобы похвастаться перед Севкой. Тетя Валя по случаю купила мне в художественном салоне на Кузнецком Мосту эти замечательные краски к дню рождения, но проболталась до срока и, поддавшись моим уговорам, отдала подарок заранее. О, это чудо! Двадцать четыре цвета! Брикеты завернуты в фантики, как конфеты-суфле, на каждом ласкающие слух названия: ультрамарин, сепия, кобальт синий, краплак, кадмий лимонный… Севка Иванов даже названий таких не знает, зато от его акварельного лимона, желтеющего на листе, во рту кисло становится. Но сегодня на занятиях он, как нарочно, не появился, заболел, наверное. В Москве лютует гонконгский грипп. Башашкин шутит: «Это единственный импорт, который можно заполучить бесплатно!» Нынче вообще пришли два с половиной калеки, да и те отпросились: по телику показывают новую серию фильма «Ставка больше, чем жизнь». Я это польское кино тоже сначала смотрел, но потом надоело: уж очень все просто и легко у этого лейтенанта Клосса получается, а немцы все какие-то суетливые, бестолковые, трусоватые. Другое дело – наш «Щит и меч»!

Из студии я ушел последним, так и не справившись с противокозелком. Видимо, усидчивость в искусстве не главное. Интересно, можно ли развить в себе талант так же, как, к примеру, накачать пресс? Не знаю, не знаю… Надо бы спросить у Ирины Анатольевны…

Снаружи было темно и холодно. Сырой ветер обрывал последние листья с деревьев на сквере, разделяющем Спартаковскую площадь пополам. Желтый оплывающий свет фонарей наводил тоску, как рыбий жир ранним утром в детском саду. Нас, несчастных, полупроснувшихся детей, встречала на пороге медсестра с бутылью, наливала в большую ложку густую дрянь и впихивала в рот. Попробуй не проглоти – сразу родителям нажалуются. Если кто-то наотрез отказывался, она вызывала строгую заведующую Людмилу Ивановну.

Людей на улице было мало. Одинокое такси с шашечками на боку выехало из Гаврикова переулка, где еще виднелись силуэты граждан в кепках-аэродромах, хотя магазин «Автомобили» уже закрылся, он работал, как и книжный, до семи. Из кинотеатра «Новатор» выходили зрители. Закончился сеанс. Одни двинулись налево, к Бакунинской, другие направо, к высокому пешеходному мосту, перекинутому через железную дорогу. Когда я был маленьким, мы часто ходили в гости к тете Любе, Лидиной подруге, жившей у метро «Красносельская». Она после долгого одиночества вышла замуж за носатого старичка лет сорока, маман ее жалела и часто навещала, но та цвела, улыбалась, шептала однокашнице на ухо какие-то женские секреты, Лида округляла глаза, вспыхивала и восклицала: «Врешь, не может быть, в его-то возрасте!» – «Да, да, сама поверить не могу!» Одолеть бесконечную лестницу с высокими ступенями ребенку непросто, но я старался изо всех сил, лез, не переводя дух, потому что сверху открывался вид на островерхое высотное здание, которое я некоторое время почему-то считал Кремлем, и меня не разубеждали, даже нарочно вводили с заблуждение:

– Вот сейчас отдохнем, посмотрим на Кремль и дальше пойдем.

Но однажды я сам прозрел:

– А где же звезда?

– Какая? – не поняла Лида.

– Рубиновая.

– Так это же не Кремль, сыночек, а высотка…

– Не может быть… – И слезы потекли из моих глаз. – Вы меня обманывали!

…Пока я безнадежно корпел над гипсовым ухом, снаружи произошли важные перемены. Над старинными дверями Дома пионеров появился новый транспарант:

Обидно! Проворонил. За тем, как украшают к празднику город, наблюдать очень интересно. Приезжает специальный грузовик со стремянками, и два работяги прилаживают над карнизом лозунг, натянутый на деревянную раму, а третий, водитель, стоит поодаль и руководит, чтобы, не дай бог, какой-нибудь край не задрался, ведь неровно прикрепленный лозунг – это вредительство, так считает одноногий ветеран Бареев со второго этажа нашего общежития, он накануне красных дней календаря ковыляет по округе, берет на заметку все перекосы и сигналит куда следует. На нашем доме к торжествам обязательно вывешивают красные флаги. «Хочешь помочь?» – свысока спросил однажды работяга, заметив, с каким интересом я наблюдаю за ним. Еще бы! Я взобрался к нему по широкой деревянной лестнице, и он, придерживая меня за бока, разрешил вставить древко в специальный железный держатель, прикрученный большими шурупами к стене.

– Ну, вот, теперь порядок, – сказал труженик. – А когда я был мальцом, как ты, за красный флаг можно было и в тюрьму угодить!

– Почему?

– Потому что власть принадлежала царю и фабрикантам.

– А теперь?

– Леший его знает, вроде народу.

Я полюбовался на новый кумач, растянутый над входом в Дом пионеров, и заметил, что цифра 1 выглядит белее остальных, так как ее нарисовали недавно, закрасив прежний ноль. В прошлом году отмечали 50-летие Великого Октября. На Красной площади был грандиозный парад (я видел по телику), особенно мне запомнилась межконтинентальная баллистическая ракета, ее на прицепе тащил огромный тягач, и была она такая длинная, что, наверное, заняла бы половину нашего Балакиревского переулка, а чтобы эта махина могла повернуть на Бакунинскую улицу, пришлось бы снести торговый техникум.

За парадом всегда следует демонстрация трудящихся. Но начинается она гораздо раньше: с самого утра из ворот предприятий выходят посланники трудовых коллективов с красными флагами, транспарантами, портретами вождей, букетами бумажных цветов и движутся в направлении Кремля. На окраинах праздничный поток еще небольшой, но в него, как притоки в Волгу, постоянно вливаются все новые и новые делегации, и по нашей Бакунинской улице идет уже плотная колонна, едва вмещающаяся в проезжую часть, по краям держат строй дежурные с повязками – «правофланговый» и «левофланговый». За Разгуляем выставлены железные барьеры, чтобы толпа не выплеснулась на тротуары. Из репродукторов несутся торжественные песни:

Но посланники разных предприятий под гармошки, аккордеоны и гитары горланят что-то свое, не очень подходящее к моменту, кто-то – «Катюшу», кто-то – «Огней так много золотых на улицах Саратова», кто-то – «Подмосковные вечера», кто-то – «Летку-енку»… Все это сливается в праздничный гул, нарушаемый командами громкоговорителя:

«”Физприбор”, не растягиваться!»

«Бауманцы, прибавить шаг!»

«Пищевики, выше наглядную агитацию!»

На тротуарах с обеих сторон стоят длинные столы, накрытые белыми скатертями, там продают лимонад, бутерброды, выпечку, пирожные. Кое-где сияют на солнце глянцевыми боками огромные самовары: горячий чай особенно полезен в ноябре, когда уже холодно, а порой кружатся в воздухе снежинки, которые индейцы называют белыми мухами. Из колонны к лоткам выбегают проголодавшиеся демонстранты, а потом торопливо догоняют своих, схватив в охапку пакеты и бутылки для всего коллектива. Но Тимофеичу (он регулярно участвует в шествиях от своего завода «Старт», за это полагается отгул) экономная Лида заранее режет бутерброды, а согревается он прихлебывая из своей манерки казенный спирт.

Раньше отец часто брал меня, маленького, с собой в колонну и всю дорогу нес на плечах, изредка, чтобы отдохнуть, пересаживая на своего друга наладчика Пошехонова. Я ехал, свесив ноги, и размахивал красным флажком. Временами из динамика вырывались разные оглушительные призывы:

– Да здравствует Советская армия – верный страж завоеваний социализма, оплот мира во всем мире! Ура!

– Ура-а-а! – отвечала тысячеголосая колонна.

И я тоже в восторге кричал «ура», а так как по малолетству не выговаривал букву «р», у меня получалось: «Ув-а-а-а!»

Потом я подрос, научился произносить «р», зато отцу стало трудно везти на себе сына до самого Кремля, и однажды он подсадил меня к Ленину. Огромная голова Ильича, сделанная, видно, из папье-маше и покрашенная серебрянкой, ехала на колесной платформе, а толкали ее четыре крепких парня в динамовской форме. Так я прокатился до Красной площади и проследовал мимо Мавзолея, а там на трибуне стояли в ряд руководители страны. Вожди были все с красными бантами на лацканах, в одинаковых плащах и шляпах, они приветливо махали нам руками, а маршалы с золотыми погонами отдавали народу честь. Мы снова кричали «ура» от радостной близости начальства, и я испытывал такое же чувство восторга, как на елке в Колонном зале, когда оказался рядом с бородатым Дедом Морозом, тот погладил меня по голове и угостил конфетой «Ну-ка отними!».

Потом стройная колонна, обтекая с двух сторон пряничного Василия Блаженного, превратилась сначала в толпу, а потом в отдельных людей, устремившихся в метро «Новокузнецкая», к круглому зданию выстроилась длиннющая очередь, как к Мавзолею. В переулках демонстрантов дожидались автобусы и грузовики, в них складывали флаги, транспаранты, портреты основоположников, а телегу с головой Ленина прицепили к полуторке и увезли куда-то на хранение до следующего шествия.

Но мы с Тимофеичем не стали стоять в очереди к метро, а пошли в гости к бабушке Мане на Овчинниковскую набережную, где нас ждал свежий кекс, меня – бутылка вишневого крюшона, а Тимофеича – маленькая бутылочка водки, именуемая мерзавчиком.

– Почему «мерзавчик»? – спросил я, меня в ту любопытную пору называли «почемучкой с ручкой».

– Потому что с нее, мерзавки, все и начинается… – загадочно ответил дядя Юра, ему незадолго до того вшили «торпеду», и он теперь оценивал свое буйное прошлое с тоскующим осуждением.

В минувшем году юбилейная демонстрация была чем-то грандиозным. Я очень хотел пойти с отцом, просил, канючил, но Лида, хмурясь, объяснила: на совещании в райкоме довели, что предполагается такой взрыв народного энтузиазма и наплыв трудящихся, что предприятиям резко снизили квоты и уменьшили скандирующие группы, а детей и подростков брать с собой строго не рекомендовали, иначе будет как на похоронах Сталина.

– А что было на похоронах Сталина? – вскинулся я.

– Ходынка.

– А-а-а…

Про давку на Ходынском поле рассказывала мне наша бывшая соседка Алексевна, видевшая царя с дочками и сохранившая чашку, изготовленную к 300-летию Дома Романовых. Блюдце она, правда, раскокала, когда гонялась по комнате за своим котом Цыганом, прыгавшим по занавескам, словно мартышка. Питался он в основном голубями, карауля их на карнизе.

– И манерку с собой не бери! – строго предупредила маман. – Будут проверять. Из партии вылетишь!

– Обыскивать, что ли, додумались? – насупился батя. – Не тридцать седьмой!

– Миш, ну прошу тебя, не надо!

– Ладно уж…

В общем, на прошлогоднюю ноябрьскую демонстрацию я не попал, зато Тимофеич принес мне красный шелковый бант, он прикалывался к одежде большим круглым значком с надписью «50 лет Великого Октября». У моего младшего братца Сашки есть юбилейный металлический рубль, подаренный ему на день рождения тетей Валей. Большая монета даже не влезает в прорезь свиньи-копилки, поэтому маленький жмот, вернувшись из детского сада, перепрятывает свое сокровище, но я-то всегда знаю, куда он на сей раз засунул денежку. Это мой неприкосновенный запас на крайний случай. Знал бы я тогда, выходя в холод и мрак из Дома пионеров, до чего доведет меня памятная монета с воздевшим руку Ильичом…

…Когда я три часа назад входил в Дом пионеров, над дверями был растянут совсем другой транспарант, провисевший две недели:

У нас, в СССР, все устроено мудро, и время можно проверять не только по часам и календарям, но и по наглядной агитации. Очень удобно! К примеру, мои неграмотные бабушки до сих пор ориентируются по старорежимным праздникам, а там сам черт ногу сломит. Путаница невероятная, понадобилась революция, чтобы порядок навести.

– Мам, – спрашивает Лида, – когда Санятка из санатория возвращается?

– Сначала на Николу обещался, а теперь вот на Троицу посулился…

– Мама, не морочь мне голову! Так и скажи: хотел 22 мая, а выпишут 29-го. Ну, что ты как в прошлом веке живешь!

– Где родилась, дочка, там и живу.

Но это еще легкий случай. Бывает и потрудней. Допустим, я деликатно напоминаю бабушки Ане, что она обещала мне к Новому году подбросить рубчик на марки.

– Ить помню! На Николу угодника нас с Клавкой в конторе рассчитают, и я тебе пособлю, внучок!

Они с тетей Клавой – надомницы, клеят и вяжут на квартире бумажные цветы для похоронных венков. Я иногда им помогаю: листья к проволочным стеблям прикручиваю.

– Как так – на Николу? – вскипаю я, вспомнив разговор Лиды с Марьей Гурьевной. – Это же в мае!

– Господь с тобой, Юрочка, это скоро уж будет, через пять дён.

– Не обманывай ребенка!

Я подхожу к отрывному календарю, отслюниваю пять листков: 19 декабря. Понятно, в советском численнике никакого Николы в помине нет, религиозные предрассудки мы оставили в далеком мрачном прошлом, хотя нашего завуча Элеонору Павловну я однажды видел в Елоховской церкви, куда заглянул из любопытства по пути в Пушкинскую библиотеку.

– Так это ж зимний Никола, а не весенний! – восклицает бабушка. – Чему вас только в школе-то учат?

– Чему надо – тому и учат… – весело отвечаю я.

А есть еще один странный праздник – Пасха. Наша «сумашечая» соседка Алексевна объясняла, что каждый год православные отмечают воскресение Иисуса, которого коварные евреи распяли на кресте, а он ожил, встал из гроба и вознесся на небо, смертью смерть поправ и искупив наши грехи. История непонятная, Спартака римляне тоже распяли, но он никуда не вознесся, хотя был вожаком восставших народных масс. Сказки все это для темного населения. Но я Пасху люблю, потому что на нее обе бабушки пекут куличи, такие вкусные в магазине ни за какие деньги не купишь. По форме они напоминают круглый украинский хлеб по 18 копеек, но делаются из сдобного теста с изюмом, а сверху посыпаются сахарной пудрой и орехами. Пальчики оближешь! Не хуже кекса. Потом бабушки бегут в церковь – освящать выпечку. Анна Павловна мчится в Елоховскую, а Марья Гурьевна в храм на Новокузнецкой, где меня беспомощным младенцем они, сговорясь, тайком от родителей окрестили. Лида боялась, что ее за это в партию не возьмут, но все обошлось. Хотя… Вот будут меня скоро принимать в комсомол и спросят в лоб на совете дружины: «А ты, Полуяков, случайно не крещеный?» Врать-то нельзя… Сказать правду тоже – сразу завернут салазки. Как быть?

Так вот, с Пасхой постоянная нестабильность. Приезжаю я в гости к Марье Гурьевне, в комнате пахнет ванилью, в кастрюле подходит тесто, в мисочке набухает изюм, а бабушка, завернув в тряпицу несколько кусочков рафинада, бьет по ним деревянной толкушкой, превращая в сахарную пудру.

– Кекс будет?

– Кулич, внучек, кулич!

– А что ж так рано? В прошлом году ты в конце апреля пекла.

– А в этом Пасха десятого, пораньше!

– Как это?

– А вот так. Накось лучше постучи по сахарку. Я тесто умну!

Вы можете себе представить, чтобы рождение Ленина каждый год отмечали в разные дни, то в марте, то в апреле, то в мае… Невозможно! А с Пасхой – очень даже возможно. Странные были порядки при царе, которого обе бабушки вспоминают с почтением, хотя росли в бедных крестьянских семьях.

Слава богу, церковные праздники после революции отменили, и теперь все стало просто и понятно. Ты можешь впасть в летаргический сон, как герой книжки «Когда спящий проснется», потом очнуться в комнате, где нет ни календарей, ни газет, ни радио, ни телевизора, но, едва выйдя на улицу, сразу поймешь, что к чему, сориентировавшись по лозунгам и плакатам, они висят на каждом шагу.

Если на транспарантах написано про День армии и флота, значит, конец зимы, 23 февраля. Если везде поздравляют советских женщин, следовательно, на дворе начало весны, 8 марта. Если празднуют Великую Победу над фашизмом, значит, за окном май, 9-е число. Если повсюду читаешь: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!», к гадалке не ходи – осень, 7 ноября, и до моего дня рождения осталось меньше недели. Ну а если везде наряженные елки и плакаты с пожеланиями счастья в новом году, значит, на подходе 31 декабря. Скоро долгожданные двухнедельные зимние каникулы. Все просто и понятно…

Но, допустим, человек пробыл в летаргии слишком долго и, очнувшись, не может понять, в каком году очутился. И тут дело поправимо, так как кругом полно растяжек, где белым по кумачу написано, например:

1966-й – стартовый год седьмой пятилетки.

За работу, товарищи!

С такими красными датами никогда не заблудишься во времени! Это вам не двоящиеся Николы и дрейфующая Пасха…

Слава богу, дни рождения пионерии и комсомола всегда в одно и то же время – 19 мая и 29 октября. В этом году главному помощнику партии исполнилось 50 лет. Полвека – почтенный возраст. Тимофеичу, например, всего сорок один, а Лиде – 37. На нее мужчины на улице до сих пор заглядываются. Жоржику, когда он умер от сердца, было 54. Мы прощались с ним на кладбище, мимо шли печальные граждане, направляясь к родственным могилам, некоторые останавливались и тихо спрашивали, кого хоронят, отчего усоп, сколько лет, и качали головами: «Совсем молодой! Жить бы и жить!» Хорошо, что комсомол – не человек и умереть он не может. Если я проживу еще пятьдесят лет, то буду праздновать столетие ВЛКСМ… Невероятно!

У нас в школе по поводу юбилея ВЛКСМ был торжественный сбор в актовом зале. Председатель совета дружины Лена Филимонова (она из 7 «А») читала «Гренаду» Михаила Светлова:

Мы ехали шагом, Мы мчались в боях И «Яблочко»-песню Держали в зубах…

Хорошие стихи, но странные. Как это: «…отряд не заметил потери бойца»? Человека убили, а они дальше поскакали, даже не обернулись? Не понимаю… Потом мы хором пели:

Комсомольцы-добровольцы! Мы сильны нашей верною дружбой, Сквозь огонь мы пройдем, если нужно Открывать молодые пути!

Хорошо, от души говорил бывший наш директор Павел Назарович Ипатов. Он хотя и перешел в позапрошлом году на работу в ДОСААФ, все еще живет в школе, в служебной квартире, выходящей окнами на спортдвор. От ворот к их высокому крыльцу протоптана по краю сада дорожка. Иногда, торопясь утром на занятия, я встречал на ней Ипатова: серое двубортное пальто, черная шляпа на голове, кожаная папка в одной руке и свернутая трубкой газета в другой. Обычно он шел не торопясь, останавливался, спрашивал что-то у ребятни, вертящейся под ногами, гладил подрастающее поколение по головкам, угощал леденцами. Порой Павел Назарович выходил на службу под руку с женой, серьезной седой дамой, она вместо ридикюля тащила с собой обычно толстый мужской портфель. А после группы продленного дня можно было встретить на тропинке их дочь-студентку, которая возвращалась с занятий, неся под мышкой черную тубу с чертежами. Обычно ее провожал чернявый лохматый очкарик, он суетился и старался рассмешить подружку, как Шурик хорошую девочку Лиду в «Операции “Ы”». Она розовела, улыбалась, благосклонно кивала, а когда очкарик, выхватив тубу, поставил ее себе на лоб и так дошел до самого крыльца, девушка громко и счастливо засмеялась. Но осенью веселый студент куда-то исчез, и теперь дочь возвращалась одна, бледная и грустная.

Павел Назарович на трибуне вспоминал, как комсомольцы в его родной деревне боролись с кулаками, норовившими сжечь амбар с семенным зерном и потравить общественных коров, а секретаря ячейки избача Кешу Гаврилова подстерегли ночью и зарубили топором. Бывший директор был тучен, имел нездоровый цвет лица, мешки под глазами, а когда волновался, кривил рот набок, как Муслим Магомаев. Он рассказал, что сам вступил в комсомол в 1938 году, когда уже работал на строительстве метро, там ему дали общественную нагрузку, он стал пионерским вожатым, нашел свое призвание и поступил в Потемкинский пединститут…

Но гвоздем мероприятия был не Ипатов, а другой древний комсомолец. Анна Марковна, светясь от гордости, объявила, что сегодня к нам пришел Николай Васильевич – родной брат легендарного Александра Косарева, того самого, что до войны был генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ. Маленький, худой, изможденный, гость волновался, тряс трибуну, рубил рукой воздух, сбивчиво рассказывая, как, не щадя сил, боролись они с неграмотностью, строили гиганты первой пятилетки, создавали спартаковское движение, возводили Магнитку, как были гнусно оклеветаны врагами народа, гибли или страдали, но не потеряли веры в дело Ленина! Пару раз он закашливался, клокоча мокротой, а потом никак не мог отдышаться, ему наливали воды из графина, и было слышно на весь актовый зал, как он пил, стуча железными зубами о край граненого стакана.

– На Магнитке простудился, – посочувствовал Воропай, сидевший рядом со мной.

– Скорее, в тюряге… – буркнул Калгаш, он знал много тайн, так как его мамаша служила цензором в издательстве.

– В какой еще тюряге? – изумился я.

– В обычной… для врагов народа. А брата вообще расстреляли…

– Обалдел! За что?

– Откуда я знаю.

– Врешь ты все!

Измученный гость под конец, собрав последние силы, крикнул в зал, как и положено:

– Пионеры, к борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!

– Всегда готовы! – Мы вскочили, вскинув руки в приветствии юных ленинцев, и ответили так стройно, что старший вожатый Витя Головачев зажмурился от восторга.

Когда я потом спросил у него насчет Косаревых, он нахмурился и, понизив голос, подтвердил: да, были такие перегибы культа личности, но о них лучше лишний раз не вспоминать, а смело глядеть в будущее, готовясь к вступлению в ВЛКСМ. Вообще-то у нас в СССР, если не считать перегибов, все устроено правильно и разумно: октябрята – это будущие пионеры, а те в свою очередь – подрастающая смена комсомола, который есть младший соратник и верный помощник партии, руководящей и направляющей силы советского общества, она, вроде паровоза, тащит за собой в светлое будущее целый состав – СССР.

После сбора Ирина Анатольевна спросила меня, как председателя совета отряда, кого из нашего класса можно рекомендовать для вступления в комсомол после новогодних каникул. Она положила передо мной список тех, кому скоро исполнится четырнадцать лет, из них по успеваемости и поведению подходили: Козлова, Гапоненко, Короткова, Родионова и я. А вот рядом с фамилией Калгашникова классная руководительница поставила знак вопроса, так как Андрюха накануне подрался с восьмиклассником Зениным и разбил ему в кровь нос.

– Время еще есть, посмотрим на его поведение… – задумчиво сказала она. – А ты, дитя мое, уймись! Не раздражай Марину Владимировну, она как-никак секретарь партбюро…

– А что я такого сделал?

– Не помнишь?

– Нет.

– А про луддитов?

– А-а-а…

– Ценю твое остроумие, но лучше держать его при себе. Понял?

– Угу…

– Иди уж, остряк-самоучка! – На лице Ирины Анатольевны мелькнуло то особое выражение, которое я называю «доброхмурым»: моя любимая учительница сдвигает брови, но при этом чуть заметно улыбается, а в темно-карих глазах вспыхивают золотые искорки. Это значит, в душе она со мной согласна, но поступка не одобряет, так как в жизни надо быть осмотрительным. Вот, например, ее отец, Анатолий Сергеевич Осотин, был комбригом (это такое звание), служил в Главном штабе Красной армии, но стал как-то доказывать на совещании, что мы не готовы к большой войне, и тут же вылетел в отставку. В тюрьму не посадили только потому, что его от обиды разбил паралич, он не мог говорить и двигаться, кормили с ложечки. Когда Гитлер напал на СССР, мать Ирины Анатольевны, повесив перед ним карту, наклеивала на нее красные и черные стрелки, чтобы больной был в курсе боевых действий. Видя, как линия фронта неумолимо движется к Москве, комбриг от бессилия плакал и шевелил губами, пытаясь сказать: «Я же предупреждал товарища Сталина…» Умер он за месяц до Победы.

Если же Ирине Анатольевне явно что-то явно не нравится в моем поведении, глаза ее темнеют, искорки гаснут, она нервно поправляет свои короткие каштановые волосы и хмыкает, морща нос, точно от свербящего насморка. Чаще всего так бывает, если я, ее любимый ученик, отвечаю на уроке литературы или русского языка ниже своих возможностей. Да и другие преподаватели, зная, как она ко мне относится, не отказывают себе в удовольствии нажаловаться на меня, чаще всего это делал математик Ананий Моисеевич Карамельник: «Голубушка, Ириночка Анатольевна, снова у вашего хваленого Полуякова икс предпочел остаться неизвестным!»

– Ну вот что, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, еще раз схалтуришь, еще раз услышу про твое лентяйство, между нами – чемодан и рваная шляпа! Понял?

– Понял.

А с луддитами вышла вот такая история: Истеричка на уроке рассказывала про то, как они зверски ломали ткацкие станки, ведь из-за этих машин трудовой народ увольняли за ненадобностью, и люди гибли от голода или становились бродягами, их ловили и сразу вешали, как собак. Потом Марина Владимировна сказала, что только социализм решил проблему всеобщей занятости, потому-то в СССР трудящиеся всячески приветствуют научно-технический прогресс, берегут оборудование, а школьники должны содержать учебники и наглядные пособия в чистоте, чтобы передать их новым поколениям пытливой советской детворы. Вопросы есть? Я поднял руку и спросил, почему же в таком случае каждый второй телефон-автомат в будках раскурочен? Историчка помолчала, потом нехотя объяснила:

– Это обычное хулиганство.

– А ломать станки – разве не хулиганство?

– Нет, Юра, это классовая борьба! Странно, что ты не понимаешь таких простых вещей.

– Понимаю, – кивнул я и тут же привел другой пример.

…В Центросоюзный переулок, чтобы заехать на Пищевой комбинат, постоянно заворачивают фургоны, грузовики с прицепами, серебристые рефрижераторы. Мостовая там никудышная: трещины, выбоины, ямы, весной в них, как в полыньях, стоит вода, и, ухнув туда задним мостом, машина может обдать прохожего грязью с ног до головы. Сигналили-сигналили куда положено, и вот наконец взялись за дело ремонтники. Мы со всех дворов сбежались смотреть, как самосвалы привозили и высыпали дымящийся асфальт, маслянистый, пупырчатый, похожий на черную икру. Потом рабочие разбрасывали лопатами курящуюся, точно вулкан, гору, ровняли специальными граблями, а затем тяжелый каток тремя могучими стальными колесами-валами уминал и сглаживал поверхность. Водитель Серега, веселый парень в засаленном кепаре, не отпуская «баранки», все время высовывался из своей крытой брезентом кабины, оглядывался, проверяя, ровно ли кладет полосы, они напоминали те, что остаются на выстиранной простыне от раскаленного утюга. Иногда он покрикивал, гоня любопытных пацанов, слишком близко подходивших к медленно вращающимся задним колесам, огромным, диаметром в человеческий рост. А потом во время перекура Серега рассказал нам анекдот:

– Тетя Катя, тетя Катя, ваш Мишка под асфальтовую машину попал!

– Ой, ребятки, ой, горе-то какое! Погодите, сейчас отопру!

– Не надо, мы Мишку под дверь подсунем!

Оч-чень смешно!

Пока свежее покрытие твердело, его берегли, огораживали, натягивая веревки с красными флажками, но четвероногим закон не писан, утром на черном глянце появились цепочки кошачьих и собачьих следов. Не смогли удержаться и дети, оставив оттиски подошв на память потомкам. Приятно прийти через год и убедиться, что отпечаток на месте, а твоя нога за это время увеличилась на целый размер!

Понятно, каток своим тихим и тяжелым ходом не может добраться до места укладки асфальта, туда его привозит мощный «КрАЗ» на низком прицепе с опускающейся наклонной платформой. Так вот, когда работы закончились, дорожники с лопатами уехали, а Серега свою стальную махину припарковал возле дома Кобельковых, откуда ее вскоре должны были забрать, чтобы доставить в новое место, но то ли забыли, то ли отпала надобность… Так агрегат и простоял две зимы, заржавел, порыжев, как старое кровельное железо, брезентовый тент над водительским местом прохудился, а все, что можно отвинтить, окрестные пацаны открутили и растащили, включая руль. На третий год «КрАЗ» с прицепом все-таки приехал, но увез от нас фактически металлолом. Мы бы и сами сдали его на переплавку, завоевав сразу первое место по городу, но как такую тяжесть дотащишь до школьного двора, хотя до него и рукой подать! Обидно…

– Ну, и при чем тут луддиты? При чем тут классовая борьба! – возмутилась, выслушав мой долгий рассказ, Истеричка. – Это обыкновенное головотяпство и разгильдяйство. Странный ты, Полуяков! Откуда такое критиканство?

И, конечно, она тут же нажаловалась Ирине Анатольевне, но Осотина ответила ей, что надо бороться с бесхозяйственностью, а не с детской наблюдательностью. В общем, они даже поссорились… Из-за меня.

…Но вернемся в тот страшный день. Подняв воротник пальто, я стоял у дверей Дома пионеров, размышляя, в какую сторону повернуть. Осенний ветер метался по Спартаковской площади, разбрасывая палую листву, сметенную дворниками в кучи, чтобы потом сжечь. Мимо прошли, подозрительно озираясь, три дружинника с красными повязками на рукавах: два парня и девушка в желтом берете. Ишь, какие смелые – по освещенной площади разгуливают, а в темные закоулки их, небось, никакими коврижками не заманишь. Главная опасность таится именно там. Вот недавно, возвращаясь вечером из библиотеки имени Усиевича, что рядом с Электрозаводским мостом, я догадался срезать путь через проходные дворы и лишился в результате восьмидесяти семи копеек, сэкономленных от завтраков. Меня остановили двое и проверили карманы. Я даже знаю этих пацанов. А толку? Один из них – Костя, старший брат моей одноклассницы Верки Коровиной, он учится в ремесленном, так раньше ПТУ называли. Второй Вован Булкин по прозвищу Батон из 359-й школы, это такой учебный заповедник для буйных и недоразвитых. Как говорит Морковка, оттуда прямая дорога в колонию. Я пытался договориться с пацанами, намекая, что знаю, кто они такие, и ссылаясь на дружбу со Сталенковым. Однако налетчики ответили мне, что бесплатно через их территорию никто не ходит, а сами они никого не боятся, даже Сталин им не указ. Если надо, и ему рыло начистят. Ну что тут возразишь? Хорошо еще библиотечные книги не порвали, просто брезгливо полистали, фыркнули, мол, без картинок, и отдали, сообщив, что у них от чтения пухнут мозги… Мне бы промолчать, а я буркнул: было бы чему пухнуть, и хмыкнул, сморщив нос, совсем как Ирина Анатольевна. И тут же получил от крепкого Батона такой удар в челюсть, что в голове у меня вспыхнула ослепительная лампочка, дворовые окна слились в сияющую карусель, в ушах что-то запиликало, и я очнулся, лежа на холодной земле.

– Запомни, шмакодявка, я бью два раза. Второй раз по крышке гроба! – пригрозил Булкин, удовлетворенно оглаживая свой кулак.

– А если скажешь кому-нибудь, падла, прирежем! – пообещал Коровин, вынул из кармана складной нож, нажал кнопку, но лезвие не выскочило.

– Опять заело? – спросил Батон.

– Опять.

– Говорил тебе, ничего не бери у Жучилы. Вечно какую-нибудь муйню впарит. Барахло!

Голова у меня потом болела два дня, челюсть вспухла, но Лиде я сказал, что ударился, когда на уроке физкультуры соскакивал с брусьев. Денег было жалко: все-таки без малого рубль – поди накопи! А надо ехать на «Птичку» за живым кормом для рыбок. Опять придется к Сашке-вредителю в копилку залезать. Но отделался я по сути легким испугом, не то что бедный Лева Плешанов.

…И вот теперь, выйдя из Дома пионеров, я задумался: домой вели два пути. Первый такой: сворачиваешь направо, огибаешь большой новый дом с кинотеатром «Новатор» на первом этаже, а потом чешешь по Ново-Переведеновскому переулку вдоль складов и кирпичной стены Казанки. А лучше срезать, нырнув под арку, пройти наискосок через двор и помотаться на качелях, вспомнив детство: в темное время суток они обычно пустуют. Место безопасное, там всегда тихо, так как над Калгашниковыми живет начальник отделения милиции. Однажды внизу была драка, он высунулся в окно и засвистел – хулиганы сразу разбежались. Шпана помнит тот случай и обходит двор стороной.

По пути можно заглянуть к Петьке Кузину, он живет в деревяной халупе, примыкающей к автохозяйству. Домик одноэтажный, топится дровами, сложенными в поленницу у боковой стены, а вместо водопровода у них на кухне большой бак с краником, в него носят воду ведрами с улицы, колонка метрах в ста, но Кузиных три брата, да еще отец Николай Иванович, здоровенный, как борец Бамбулло. Когда я захожу к ним, он обычно пьет мутный рассол, сплевывая укроп, и мучительно улыбается в ответ на упреки жены, маленькой, измученной, но очень строгой. За чаем я его ни разу не заставал. Петька говорит, батя работает на вредном производстве, ему нужно выводить из организма тяжелые металлы, лучше, конечно, помогает красное вино, но от него у Николая Ивановича лютая изжога. Перепалки с женой заканчивается обычно тем, что она протягивает мужу два оцинкованных ведра, и тот покорно идет к колонке. Когда в семье четыре мужика, водопровод не нужен.

Кузя, наверное, уже вернулся со стадиона имени Братьев Знаменских, где мы занимаемся легкой атлетикой. Но по четвергам у меня изостудия совпадает с секцией, и я всегда выбираю искусство в ущерб спорту, видимо, напрасно, если не могу нормально нарисовать какой-то дурацкий противокозелок!

…Я никак не мог решить, в какую сторону направиться. Внутренний голос шептал: если заглянуть к Кузиным в это время, можно, попав к ужину, поесть жареной картошки с салом и узнать новости про нашего чудаковатого тренера Тачанкина. А потом уж – домой: кормить рыбок, делать уроки (нам задали выучить наизусть начало «Мцыри»), смотреть телевизор, читать и спать. Хотя сегодня можно не торопиться: родители вернутся только к футболу, а вредитель Сашка сослан на пятидневку в детский сад. Я свободен, как Африка! Живи и радуйся!

Но в тот вечер я, как Ленин, пошел другим путем, совершив роковую ошибку.

Кузя – самый сильный парень в классе. Когда он по просьбам учащихся напрягает бицепс, кажется, будто под кожей у него чугунное ядро, а живот у моего друга рельефный и твердый, как стиральная доска. Однажды он на спор во время физкультуры, так, чтобы видели девчонки, предложил ребятам пробить ему пресс: каждый мог подойти и врезать кулаком со всей силы. Бесполезно: Петька принимал удары с равнодушием спящего бегемота и только слегка поморщился, когда ему засандалил Калгаш, тоже не слабый пацан. На Петьку даже старшеклассники не тянут, впрочем, он и сам зря не нарывается, не задирает свой нос картошкой, на его лице почти всегда играет добродушная улыбка. Учится Кузя неважно, особенно по русскому языку, зато у него, как говорит наш физрук Иван Дмитриевич, есть спортивный талант. И это чистая правда, хотя раньше я думал, талант бывает только у писателей, композиторов, художников и, конечно, у артистов.

– Какой талант! – восклицает Лида, когда Аркадий Райкин, побыв лысым занудой-лектором, на секунду скрывается за кулисами и появляется уже в виде лохматого пьяницы-хулигана.

– Подумаешь, парик сменил, – пожимает плечами Тимофеич. – Знаем мы эти еврейские хитрости! Будут тебе рожи строить и кривляться, лишь бы у станка не стоять.

– А Любезнов?

– Любезнов – другое дело.

В прошлом году мы с Петькой записались в секцию легкой атлетики, он меня уговорил. Я пошел с ним за компанию, чтобы скоротать время, пока смогу записаться в секцию бокса, туда берут с четырнадцати лет, а до этого можно только ходить мимо церкви в Гавриковом переулке, смотреть на плакат, изображающий пацана в пухлых перчатках, и мечтательно вздыхать. После встречи с Коровиным и Булкиным мое желание заняться боксом только окрепло. Я живо вообразил, как через годик намеренно пойду тем же сквозным двором и эти два идиота меня опять остановят, требуя денег. Сделав вид, будто лезу в карман, я внезапно двумя молниеносными ударами уложу мерзавцев на землю, гады будут корчиться от боли и униженно просить пощады. Но не дождутся! Возможно, как раз приедет из Измайлова Шура Казакова – проведать родные места, и я возьму ее с собой на опасную вечернюю прогулку, пусть полюбуется, на что теперь способен ее бывший одноклассник.

Когда мы с Петькой впервые приехали на стадион имени братьев Знаменских (туда от нас идет трамвай), тренер Григорий Маркович Рудерман, двухметровый силач, с интересом посмотрел на нас и строго спросил:

– Песню про «Тачанку» знаете?

– Знаем…

– А ну!

Кузя улыбнулся и покачал головой, он вообще слова плохо запоминает, а я затянул вполголоса, так как знал наизусть почти все песни про революцию и Гражданскую войну:

– Неплохо. Но со слухом у тебя, дружок, не очень-то, – заметил тренер. – Посмотрим теперь, что с остальным.

Он повел нас к длинной яме с песком и, подбросив на ладони, как большое яблоко, четырехкилограммовое ядро, протянул его нам.

– Как толкать, знаете?

– Примерно… – кивнул я: по телеку недавно передавали соревнования по легкой атлетике.

А Кузя снова улыбнулся и покачал головой.

– Ну тогда толкайте как получится! – разрешил Рудерман.

Я вспомнил, как могучая Тамара Пресс, похожая на грузчика из мебельного магазина, уперев ядро в шею, откидывалась назад и, резко распрямившись, посылала снаряд вдаль под аплодисменты стадиона.

– Мужик она переодетый! – бурчал Тимофеич, он всегда подозревал окружающую жизнь в каверзах и подлогах.

Я попытался повторить движение знаменитой спортсменки, но лучше бы плюнул – дальше вышло бы.

– Суду все ясно, – поморщился тренер, посмотрев на меня с сожалением, потом повернулся к моему другу. – Теперь ты!

Петька сходил за ядром, вернулся, примерился и легко швырнул чугунный шар так, словно это был комок снега. Описав высокую дугу, снаряд глубоко зарылся в песок у дальнего края ямы. Григорий Маркович посмотрел на Кузю с радостным недоумением, словно выиграл в лотерею пылесос «Вихрь», но не может еще поверить в это чудо.

– Беру! – Он хлопнул моего одноклассника по плечу, а мне бросил небрежно: – Тебе, братец кролик, лучше в шахматы или в настольный теннис попробовать.

– Я буду только с Полуяком ходить, – твердо проговорил Кузя.

– Друг, что ли?

– Друг.

– Тогда у матросов нет вопросов. В спорте важен не результат, а участие. «Тачанку», между прочим, сочинил мой дядя Михаил Исаакович Рудерман. Слышали про такого?

– Ну да… Он друг Безыменского, – равнодушно сообщил я.

– Что? Точно! Откуда знаешь? – Тренер глянул с удивлением теперь уже на меня.

– Да так, интересуюсь…

– А ты не простой паренек!

Я не стал объяснять, откуда у меня такие сведения. Как учит Ирина Анатольевна: кто мало думает, тот много говорит. Чтобы людям, особенно девочкам, с тобой было интересно, никогда не выбалтывай все, что тебе известно, оставь на потом. Любопытство – это поводок, на нем можно водить женщину за собой, как болонку.

– И вас тоже? – осторожно уточнил я.

– Увы, увы, увы… – погрустнела она. – Я тоже женщина.

Что же касается друзей-поэтов, дело было так: однажды в нашу изостудию влетела библиотекарша Нинель Антоновна и закричала, волнуясь:

– Олег Иванович, у нас… у нас в гостях… Безыменский и Рудерман, а в зале три с половиной калеки. Это скандал! Он видел Ленина!

– Кто?

– Не важно. Кто-то из них. Ольга Петровна велела согнать на встречу все кружки и студии. Это приказ!

– И фотокружок? – ревниво уточнил Озин.

– Уже там! Мягкая игрушка тоже.

– Тогда ничего не поделаешь. Пошли, ребята!

Так я увидел знаменитых комсомольских поэтов. Рудерман был вялый, лысый и тощий, как мультяшный Кощей, да еще в очках со стеклами, похожими на лупы. Безыменский, наоборот, оказался бодрым, упитанным, лохматым. У него изо рта торчали в разные стороны прокуренные зубы. А на пиджаке было тесно от значков и медалей. Когда он размахивал руками, награды звенели. Поэты вспоминали юность, читали нам стихи, рассказывали про свою вечную дружбу и постоянно обнимались, как победители на Эльбе. Безыменский декламировал громко, завывая, гримасничая, но меня его строчки как-то не тронули, они напоминали отрядные речевки:

А вот стихи Рудермана, хотя читал он монотонно, без выражения, из последних сил, – запали в память:

Это, наверное, потому что я и сам нередко летаю во сне. Сначала приходит уверенность в том, что это в принципе возможно, надо только работать руками, как птица крыльями. Сказано – сделано: машу, машу, машу и никак не могу оторваться от земли. Пацаны, глядя на мои старания, хохочут и обзываются, но я не оставляю усилий, и вот, наконец, мои кеды, к всеобщему удивлению, отрываются от земли на несколько сантиметров, потом на метр, я, набирая скорость, поднимаюсь все выше и выше, ловко уворачиваясь сперва от птиц, а потом от самолетов. Встречный ветер свистит в ушах, ерошит волосы, бьет в лицо, как на американских горках, а в паху нарастает холодящая тяжесть, и вот дома внизу становятся маленькими, словно спичечные коробки, а люди кажутся точками.

Теперь предстоит самое трудное – вернуться, сбросить скорость, чтобы плавно приземлиться, но это не так-то просто, и несколько раз я метеором проношусь над головами друзей, приседающих от неожиданности. Шура Казакова смотрит на меня в восхищении, как на покорителя Вселенной. Однажды, во втором классе, она созналась, что когда вырастет, выйдет замуж за космонавта, так как после возвращения из полета им выдают новенькую «Волгу» и сто тысяч рублей. Я сразу приуныл, вспомнив слова участковой врачихи: «Да-а, мамаша, с таким гемоглобином в отряд космонавтов вашего сына не возьмут!» Наконец, искусно затормозив, я впечатываюсь подошвами в асфальт. Лида говорит: такие сны бывают, когда ребенок растет, каждый полет прибавляет по сантиметру. Но у меня другое мнение. Учительница биологии Олимпиада Владимировна, ссылаясь на Дарвина, уверяет, что люди произошли от обезьян. Конечно, с наукой не поспоришь, но мне кажется, мы произошли от птиц. Именно поэтому смог летать и совершать воздушные подвиги гвардеец Иван Силин из повести «Ночной сокол», которую печатали с продолжениями в «Пионерской правде», а там выдумки не публикуют.

Но вернемся на стадион имени братьев Знаменских. Тренер в тот первый день сказал нам так:

– Ну, ребята, порадовали – каждый по-своему! Жду в понедельник к 15.00. Форма как на урок физкультуры.

Потом мы узнали, у Григория Марковича прозвище Тачанкин, он у всех новичков спрашивает про песню, сочиненную его дядей.

…И все-таки, выйдя из Дома пионеров, я пошел налево. Почему? Были две причины. Первая: в Налесном переулке, не доходя Жидовского двора, в угловом доме, на втором этаже живет второй мой друг Серега Воропаев. Он пришел к нам, кажется, в третьем классе, мы долго сидели за одной партой, тайком играя в морской бой и делясь бутербродами. Родители считали, что школьный завтрак растущему организму как слону дробинка и необходимо дополнительное питание. Однако Лида часто не успевала подготовить мне то, что дядя Сеня Рудько со второго этажа, бывший шахтер, называет «тормозок». Почему не успевала? Да потому что кофточки, блузки и чулки имеют свойство от нее прятаться, она нервничает, торопится, боясь опоздать на работу, ищет исчезнувшую босоножку, а я смотрю и размышляю: наверное, единственный трудящийся, кто не боится опоздать на работу, – это Брежнев, самый главный человек в СССР, остальные вынуждены поспешать. Не успевая наделать бутербродов, маман обычно сует мне гривенник на прокорм, а если не находит в кошельке подходящую мелочь, может выдать и целых пятнадцать копеек! Тогда в большую перемену я съедаю законный завтрак, полагающийся всем советским школьникам: кусок хлеба, сосиску, запиваю это чаем, который наливают в коричневые пластмассовые кружки, придающие напитку привкус синтетики. А потом, после четвертого урока, я снова спускаюсь в буфет, и тут уже начинаются настоящие муки выбора. Можно купить два жареных пирожка по пять копеек: один с капустой, второй с повидлом. А можно взять обычный слоеный язычок, посыпанный сахаром, за семь копеек или за восемь копеек другой язычок, припорошенный сладкой пудрой, с вареньем внутри. Верх роскоши (но для этого надо подкопить деньжат) – кекс с изюмом за 16 копеек или ромовая баба с глазурью за 17… Смешное название! Сосед Батуриных, рыжий Алик, директор вагона-ресторана, как-то в застолье объяснил гостям, откуда взялось такое странное наименование:

– Есть «бой-бабы», от них, если что, и в глаз можно получить. Есть «стой-бабы». Мимо не пройдешь. Есть «шиш-бабы». К таким лучше не подкатывать – бесполезняк. А есть «ром-бабы», сладкие и пьянящие. Отсюда и повелось…

– Не говори чепухи! – возмутился, тряся сединами, Сергей Дмитриевич, бывший инженер-мостостроитель и филателист.

– И вовсе не чепуха! – насупился Алик, исподлобья глядя на отца: они много лет в ссоре и почти не разговаривают, хотя живут в соседних комнатах.

– Абсолютная чушь! «Баба» по-польски то же самое, что у нас – кулич. А в 18 веке король Станислав Лещинский, редкий обжора, предложил пропитывать «бабу» ромом и покрывать помадкой. Отсюда название. Болтун!

– Находка для шпиона… – добавил Башашкин, и все рассмеялись.

Иногда для широты охвата ассортимента мы договаривались с Серегой так: он берет, скажем, обычный язычок, а я с повидлом, потом делимся. С Виноградом, например, подобное джентельменское соглашение не работает, всякий раз вроде бы по ошибке он отъедает больше, чем положено, и сразу начинает жадно жевать, чтобы нельзя было вернуть излишек. Воропай – другое дело, он сначала долго примеривается и деликатно откусывает ровно столько, сколько следует при честной дележке. Надежный друг, веселый, честный, покладистый, я не помню, чтобы он с кем-нибудь дрался или просто ссорился.

За последний год Серега, как и я, вымахал, но взросление принесло ему обидную неприятность: на щеках вспухли розовые прыщи, напоминающие цветную плесень во влажных углах общей кухни. Когда он волнуется, скажем, у доски, забыв, чем пестики отличаются от тычинок, его прыщи становятся лиловыми, как цветы недотрог – это такие растения в человеческий рост, прикоснешься к коробочке, по форме напоминающей куколку мотылька, и она взрывается, выстреливая семенами. В журнале «Здоровье» написано, что прыщи – это явление возрастное, вызвано нарушением обмена веществ в растущем организме, и со временем они сами собой проходят. Нарушение обмена – это понятно. Договоришься, скажем, с Расходенковым махнуть Венгрию на Румынию и уже заранее радуешься удачной сделке, готовишь местечко в кляссере, а этот гад в последний момент возьми и передумай, мол, не хочу, предки меняться запретили. От такого огорчения и заболеть можно! Врач-кожник, осмотрев Воропая, успокоил его мамашу:

– Ничего страшного. Женится – пройдет.

Но в том-то и дело, что жениться он не собирается, насмотрелся на родителей, они постоянно ссорятся, неделями не разговаривают, а промеж собой общаются с помощью записок, пересылая их друг другу через сына и дочь Веру, да еще говорят вдогонку: «Отнеси этому подлецу!» или «Отдай этой стерве!» По сравнению с такими нравами редкие попытки Тимофеича собрать чемодан и отъехать на Чешиху к бабушке Ане – пустяки, а Лидины подозрения насчет Тамары Саидовны из планового отдела – просто детский лепет на лужайке. Серега с его легким характером вообще не обращал бы внимания на кожные вздутия, если бы не Ленка Соболева из 7 «А». Он много лет провожал ее из школы до дому, так как живут они рядом, и вот в последнее время она стала его избегать. Дура! Волдыри совсем не заразные, хотя на вид, конечно, малопривлекательные. Но какой девчонке понравится, если про нее шепчутся, мол, ненормальная, с прыщавым ходит?

Однажды Анна Павловна сидела с Сашкой-вредителем, подцепившим в детском саду коклюш, Серега зашел за мной, приглашая прошвырнуться по окрестностям. Бабушка на него пристально посмотрела, а потом мне поведала: у них в деревне Деменшино Скопинского уезда Рязанской губернии мордовка-травница лечила такую же напасть свежим коровьим пометом, смешанным с мелко порубленной куриной слепотой и подогретым на иконной лампадке. Но я даже говорить про этот рецепт другу не стал, сознательный пионер должен бороться с малограмотными суевериями. Впрочем, саму Анну Павловну эта мордовка от антонова огня вылечила.

От Сереги через дырку в заборе можно попасть во двор, где стоит дореволюционный дом с каменным низом и деревянным верхом, там в полуподвале с мамашей обитает Виноград. Можно стукнуть в окно ботинком и, нагнувшись, пожать руку, высунувшуюся в форточку, а потом попросить попить, и он даст стакан шипучего, кисло-сладкого гриба. Это такое растительное существо вроде медузы, оно плавает в трехлитровой банке, его подкармливают сахаром и спитым чаем, а оно в благодарность превращает обычную кипяченую воду в настоящее ситро! У бабушки Мани тоже есть гриб, но она экономит сахар и заварку, поэтому ее напиток чуть кисленький и почти без газа.

Виноград – индеец. В переносном смысле: помешан на краснокожих, прочитал все книжки про них, какие есть в библиотеке: «Ошибку Одинокого Бизона», «Страну соленых скал»», «Оцеолу – вождя семинолов», «Ральфа в лесах», «Последнего из могикан», «Охотников за черепами»… Все черновые тетрадки он разрисовал, изображая индейских воинов с луками, копьями и томагавками. Одно время Колян собирал на пустырях вороньи перья, чтобы сделать себе головной убор вождя. Как-то я зашел к нему во двор: он, разрисовав лицо белилами, бросал в толстый липовый ствол туристический топорик, и тот без промашки впивался глубоко в кору в том месте, где мокрой известкой изображен крест. Колька выучился двигаться особой, бесшумной индейской походкой, ставя ступни мысками внутрь, он может набросить петлю из бельевой веревки на бутылку с десяти шагов, а ловкость тренирует лазая, как кошка, по деревьям. В четвертом классе Виноград попросил, чтобы звали его впредь Ястребиным Когтем, мы так и делали. Но как-то раз Истеричка вызвала индейца к доске и пыталась добиться от него, чем рабы в Древнем Риме отличались от колонов. Он невозмутимо ответил, что и тех и других нещадно эксплуатировали колонизаторы.

– Разница-то в чем?

– Хау, я все сказал! – ответил Колян и скрестил руки на груди.

– Ну что ж, Ястребиный Коготь, Старая Злая Волчица ставит тебе единицу! – ехидно сообщила Марина Владимировна. – Возвращайся в свой вигвам!

Он страшно обиделся и пытался выяснить, откуда она узнала его племенное имя. Мы пожимали плечами, хотя мне-то было понятно откуда: я как-то, смеясь, рассказал об этом Ирине Анатольевне, и та, вероятно, не удержалась, сболтнув кому-то из подружек – немке Нонне Вильгельмовне или секретарю директора Елене Васильевне, а от них уже пошло дальше, достигнув ушей исторички.

Но обитает наш Ястребиный Коготь, как я уже сказал, не в вигваме, а в подвале. До революции так прозябали все трудящиеся, теперь лишь отдельные могикане, стоящие в очереди на улучшение условий. Живет Колька с матерью, его отец работает где-то на Севере. Сначала мы думали, он полярник и дрейфует, как Папанин, на льдине. Позже выяснилось, он там не по своей воле, срок отбывает. Проболталась Козлова – ее мать работает в суде, что на улице Энгельса, напротив универмага. Когда это всплыло, Колька жутко переживал, долго ни с кем не разговаривал, а потом попросил звать его впредь Одиноким Бизоном, наверное, из-за того, что Верке Коротковой родители запретили с ним дружить. После этого случая в характере Винограда появилась какая-то ехидная мстительность. Насмешником он был всегда, но теперь стал невыносим, при каждой возможности старается поставить людей в неловкое положение, особенно девочек.

От Винограда уже рукой подать до общежития Маргаринового завода. Наша просторная комната на втором этаже, первая направо по коридору. Сейчас там никого: предки отъехали, а брат-вредитель на пятидневке и вернется он только завтра к вечеру. Как ни странно, я по нему уже соскучился, хотя он редкий пакостник. В последний раз Сашка тайком вытащил из моего портфеля дневник и поставил в графе «оценки» красным карандашом корявую двойку. Лиде пришлось объясняться с Ириной Анатольевной, та усмехнулась, зачеркнула подлую закорюку и написала: «Исправленному верить». А негодяя Тимофеич выпорол, выдернул ремень из брючных лямок, как Олеко Дундич шашку из ножен.

Вторую причину, по которой я пошел домой опасным путем, даже стыдно вспоминать! В начале Переведеновского переулка на углу дома, где в отдельной квартире живет Юлька Марков из 7 «А» (у него дед – бывший генерал), есть телефонная будка, и я решил проверить, добрались ли до нее советские луддиты. Оказалось, еще как добрались: трубки нет, вместо нее из алюминиевого тулова торчал, как свиной хвостик, обрывок провода, а диск с круглыми отверстиями для набора номера выломан. Надо будет в пятницу на уроке истории рассказать Марине Владимировне про это варварство!

Лично я всегда обращаюсь с социалистическим имуществом бережно, а по отношению к уличным телефонам позволял себе только одну вольность: звонил, бросая в прорезь не двухкопеечные монеты (жуткий дефицит!), а «пистоли» – это такие алюминиевые кружочки, отходы от штамповки. Мы обнаружили ящик с ними на задах цеха, откуда постоянно доносились мощные ухающие удары пресса, отчего вздрагивали даже фонарные столбы в округе: «Бух-бух-бух…» Почему-то в заборах всех фабрик и заводов, за исключением «ящиков» (так называют оборонные предприятия), есть дырки и лазы, мы ими с удовольствием пользуемся, ведь на территории любого производства можно найти массу удивительных вещей. Но когда Лида узнала, что я звоню из уличных автоматов с помощью «пистолей», она пришла в ужас и запричитала, мол, мою выходку можно приравнять к преступлению фальшивомонетчика, а за это у нас в стране дают высшую меру, короче, расстреливают.

– В СССР детей не расстреливают, – попытался возразить я.

– Молчи уж, валютчик несчастный! Значит, если у нас гуманные законы, можно обманывать государство? Таких умных, как ты, отправляют в колонию для малолеток!

– Я больше не буду!

– Смотри у меня!

В общем, «пистоли» конфисковали…

Итак, убедившись: в Советском Союзе луддиты цветут и пахнут (кабину автомата они, гады, используют как сортир), я пошел домой, размышляя о том, что нашему народу, особенно молодежи, явно не хватает культуры справления малой нужды, но и государство еще в долгу перед населением по части введения в строй современных туалетов, в том числе уличных – ближайший возле станции «Бауманская».

И тут мне вспомнился недавний случай. В глубине Налесного переулка стоит длинный двухэтажный барак, сложенный из шпал, там раньше было общежитие железнодорожников, а теперь обычные коммуналки. Вода из колонки, туалет на улице, во дворе торчит крытая толем будка с двумя дверями – М и Ж. Летом еще туда-сюда, А зимой? Не зря же у нас в хозяйственных магазинах такой выбор ночных горшков. У меня в детстве был красный в белый горошек. Народу в доме из шпал живет немало, и ассенизационная машина к ним наведывается часто. Водитель откидывает деревянную крышку люка позади нужника, сует в смрадные недра толстую гофрированную кишку, тянет на себя железный рычаг агрегата, и гофра, содрогаясь, как огромная пиявка, высасывает из выгребной ямы гадкое содержимое. По стеклянной колбе, вмонтированной в цистерну, можно наблюдать за тем, как бочка постепенно заполняется. Увлекательный процесс опорожнения отхожего места всегда привлекает внимание не только детей, любопытных в силу своего малолетства, но и взрослых людей, видавших виды. Некоторые прохожие останавливаются и присоединяются к толпе интересующихся. Водитель-оператор, одетый в засаленную спецовку, – мужик общительный, он постоянно подшучивает над своей профессией и зеваками.

– Ну что уставились? Ничего особенного. Вот на прошлой неделе в гофру Дерьмовочку засосало. То-то было дело!

– Какую Дерьмовочку? – открывает рот малец, шуток еще не понимающий.

– Русалочки такие, но только они не в море, а в нужниках живут…

– И что вы с ней сделали? – готов заплакать любознательный наивняк.

– Отпустил домой – в яму. Мы ж не звери какие-нибудь, советские люди…

Однажды родители улеглись, погасили свет и, думая, что я сплю, немного поскрипели кроватью, потом Лида поведала Тимофеичу удивительную историю, которую слышала своими ушами в райкоме, когда сдавала взносы. Случилось небывалое: все обитатели дома из шпал наотрез отказались голосовать на выборах. Когда явились агитаторы, двери им не открыли, но вышел безрукий ветеран Панюшкин в исподнем и объявил, что напрасно они стараются, шиш им, мол, а не 99 процентов явки, пусть проваливают в свой агитпункт. Хоть оклейте все стены и окна листовками с портретом кандидата в депутаты, никто к урнам близко не пойдет, пока нам тут не соорудят нормальный, человеческий клозет. Посланцы побежали докладывать в райком о ЧП. Там всполошились. Срыв выборов! Политическая диверсия! Паника…

– А чего паниковать-то? – сытым голосом спросил отец. – Один кандидат. Голосуй не голосуй, все равно выберут, никуда не денутся. Даже если десять домов откажутся.

– Как ты не понимаешь? Убери руку! Это же нарушение Конституции.

– Не понял…

– Там написано: каждый гражданин имеет право избирать и быть избранным.

– Вот-вот… Право, а не обязанность. Эх ты, кулёма!

– А отчетность? Если люди отказываются голосовать, значит, они не доверяют советской власти… – Лида на всякий слушай перешла на шепот.

– Значит, плохо работает советская власть, устала, а люди нервничают… Пусть делает выводы!

– Дурак, что ли? Смотри на заводе такое не ляпни!

– Не учи ученого. Дальше-то что?

А дальше вот что: из райкома прибежал инструктор Короедов, ему тоже никто не открыл, снова вышел инвалид Панюшкин в исподнем и все повторил в точности, как было сказано агитаторам. Мол, даешь теплый клозет – и никаких выкрутасов.

– Вы понимаете, что творите? – вскипел Короедов. – Если это дойдет до горкома, от вас мокрое место останется.

– Не от нас, а от вас. Десять лет обещаете, а воз и ныне там. Сколько можно зимой задницы морозить?

– А райком-то здесь при чем? Обращайтесь в исполком. Выделят ЖЭКу лимиты…

– Ладно очки нам тут втирать, ваш исполком у райкома на побегушках.

– Так и сказал? – удивился отец.

– Так и сказал.

– Силен мужик!

– Не то слово! – согласилась маман. – Короедов завелся, стал угрожать: «Ты коммунист, партбилет на стол выложишь!» А Панюшкин в ответ: «Я в партию в 42-м под Сталинградом вступил, не тебе, пустобол хренов, меня исключать!» Инструктор растерялся:

– Чего вы хотите?

– Нормальный клозет.

– Это не моя компетенция.

– А чья?

– Сами знаете. – Он показал пальцем вверх.

– Вот с ним-то и будем разговаривать.

– Спятил?

– Вам решать.

И что вы думаете, через два часа приехала черная «Волга» с серебряным оленем на капоте, из нее вышел усталый человек в шляпе, а с ним два суетливых помощника. Они брезгливо осмотрели будку, даже заглянули в смрадные отверстия, покачали головами, постучали в дверь. На крыльцо не спеша явился ветеран, на этот раз в пиджаке, при параде, звеня медалями. Отошли в сторону, потолковали. О чем говорили, никто не знает, а только в день голосования все жильцы дома из шпал во главе с фронтовиком под гармошку отправились на избирательный участок, а он, промежду прочим, расположен в нашей школе. Благодаря этому в субботу, накануне выборов, мы не учимся: там устанавливают кабинки и урны с прорезями для бюллетеней и завозят продукты в буфет, чтобы, проголосовав, люди могли выпить пива, съесть бутерброд с севрюжкой или сырокопченой колбаской. А через неделю после скандала нагнали рабочих, завезли стройматериалы, и вскоре у бузотеров был не только теплый клозет в новой кирпичной пристройке, но и душевые кабины, им заодно воду в барак провели, так как унитаз на сухую не фурычит. Я как-то потом невзначай предложил Лиде: может, нашему общежитию тоже отказаться от голосования, тогда и у нас своя помывочная появится.

– Значит, не спал, подслушивал! Ай-ай-ай… – смутилась она. – Что ты еще слышал?

– Как отец тебя кулёмой обозвал. Я проснулся, когда вы ругаться начали.

– Точно? – Маман посветлела лицом.

– Точно.

– У нас рядом заводской душ. Тебе трудно сто метров пройти?

– Нет.

– Вот и нечего государственные деньги разбазаривать.

Иногда я думаю: кого Лида любит больше – меня, Тимофеича или государство?

…Дойдя до взрослой поликлиники, я свернул в Налесный переулок и поравнялся с «борделем», так местные пенсионеры, родившиеся до залпа «Авроры», называют пятиэтажку из красного кирпича с белеными наличниками. Когда я спросил дядю Колю Черугина, откуда у дома такое странное прозвище, он удивленно вскинул косматые брови и туманно объяснил, что при царе там было неприличное заведение, где занимались тем, о чем детям лучше не знать, да и взрослым тоже нежелательно.

– Дом терпимости, что ли? – деловито уточнил я.

– Откуда ты слова-то такие знаешь? – остолбенел сосед.

– Кино по телевизору показывали.

– Какое?

– «Воскресение».

– Ах вот оно как!

Странные люди! Сначала крутят в детское время по телику фильм про девушку Катюшу Маслову, соблазненную молодым князем Нехлюдовым и угодившую в результате в дом терпимости, где ее нещадно эксплуатировали богатые клиенты, но бедняжка была вынуждена терпеть (отсюда и название) приставания разных там пьяных купцов, одного из них она по ошибке отравила. Когда приговоренную к каторге несчастную Маслову уводили из зала суда, она истошным голосом закричала: «Не виноватая я! Не виноватая я!» Лида в этом месте даже всплакнула, а Тимофеич, пряча влажные глаза, буркнул, мол, нечего с барчуками вожжаться – целей будешь. После революции необходимость в таких заведениях отпала, так как девушки и женщины, став полноценными членами общества, могли зарабатывать себе на жизнь вполне приличным трудом, даже содержать престарелых родителей и пьющих мужей вроде дяди Вити Петрыкина. Теперь в этом доме общежитие, где поселилась моя одноклассница Надька Каргалина. Она прибыла к нам из Кустаная, ее мамаша пишет кандидатскую, поэтому им дали там комнату. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало скорее кем-нибудь заполнить, я стал поглядывать на новенькую. А что – симпотная! Как-то вечером Воропай, Калгаш, Виноград и я пошли прогуляться по окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с черной вывеской «Общежитие Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской», Виноград показал на окно под самой крышей и сообщил, хитренько глянув на меня, мол, там твоя Надька живет, и предложил слазить по пожарной лестнице – посмотреть, чем она там занимается.

– Почему это Каргалина моя?

– Ну не моя же.

– И не моя… – ухмыльнулся Калгаш.

– Интересно, а что она сейчас делает? – закатил глаза Воропай.

– Можно посмотреть, – усмехнулся Колька.

– Туда не долезешь, – засомневался я.

– Ха-ха! Хиляк! А ну, подсадите меня! – потребовал он.

Виноград легко подтянулся, как на турнике, быстро, точно моряк по веревочной лестнице, вскарабкался вверх, затем, держась за металлическую боковину, рискованно отклонился влево, заглянул в окно и сразу же отпрянул, вскрикнув:

– Мать моя женщина!

– Ну что там, что? – взволнованно допрашивали мы верхолаза, когда он ловко спустился вниз.

– Звездец! Сами посмотрите!

– Голая, что ли?

– Не то слово!

– Надька или мамаша?

– О-о! Лезьте – увидите!

Вслед за ним поочередно вверх вскарабкались Серега и Андрюха. Оба, вернувшись, закатывали глаза, мотали головами, хватались за сердце.

– Я балдею… Я рожаю… Я охреневаю…

– Ну, расскажите, пацаны, расскажите! Жалко вам, что ли! – изнывал я от жгучего неведения.

– А самому-то слабо?

– Высоты боюсь… – пробормотал я, заранее чувствуя в теле дрожащую слабость.

– Все боятся. А как ты в армии с парашютом будешь прыгать, чмо болотное? – презрительно сплюнул Виноград. – Надо тренироваться!

– Надо…

Они втроем схватили меня под коленки, подняли так высоко, что мне даже подтягиваться не пришлось, я просто сел за первую перекладину, переборол первый испуг, а потом, борясь с нарастающим ужасом и стараясь не смотреть вниз, медленно пополз вверх, намертво хватаясь пальцами за ледяные железные прутки. Неимоверным усилием воли добравшись до пятого этажа, я перевел дух, а потом, судорожно вцепившись в ребристую боковину, стал, превозмогая страх высоты, медленно отклоняться влево, чтобы заглянуть в окно. Сначала мои глаза оказались на уровне карниза, усеянного белесым голубиным пометом – ничего не видно. Тогда я, изнывая от смертельного безрассудства, поднялся еще на одну ступеньку…

В небольшой комнате с бежевыми крашеными стенами, скудной казенной мебелью и облезлой этажеркой, забитой книгами, под низким оранжевым абажуром за круглым обеденным столом сидели Надька и ее очкастая муттер в бигуди. Перед ними на толстой книге стоял алюминиевый чайник, а на клеенке две красивые синие чашки в горошек и вазочка с маковыми сушками. Они занимались! Дочь склонилась над тонкой ученической тетрадкой за две копейки, а мать над толстой общей в ледериновом переплете – за 44 копейки. Обе были одеты в пегие байковые халатики. Вот и вся невидаль!

«Обманули, гады! Сговорились, понтярщики!» – слишком поздно догадался я, с укоризной глянул вниз на вероломных друзей и обомлел, поняв, как высоко забрался.

От страха закружилась голова и накатил парализующий ужас, я вцепился в лестницу с такой силой, что, казалось, сросся с ней, а мое тело словно очугунело. На землю я больше не смотрел.

– Спускайся! – крикнули снизу.

Где-то в переулках затарахтел мотоцикл с коляской, на таком по вечерам милиция объезжала наш микрорайон. Ребята сперва махали мне руками, потом стали орать, наконец свистеть, заложив в рот пальцы. Но меня как приварили к металлической лестнице. Это был непреодолимый столбняк. Вдруг окно Каргалиных с треском распахнулось, чуть не задев меня рамой. Сначала, вывалив на подоконник обильную грудь, выглянула мамаша, привлеченная непонятным уличным шумом. Она долго озиралась по сторонам, пока заметила меня, а когда увидела, завизжала:

– Ой, там кто-то к нам лезет! – и исчезла.

Немного погодя осторожно высунулась моя одноклассница со скалкой в руке. Чтобы разобрать в темноте, кто же висит на пожарной лестнице, Надька легла на карниз, рискованно свесившись наружу, и мы оказались почти лицом к лицу.

– Полуяков? – изумилась она и отпрянула, опуская орудие убийства. – Ты что тут делаешь, негодяй? Подглядываешь?

– М-м-а… – промычал я, так как очугунение достигло уже языка.

– Надь, не психуй! Это он на спор! Просто так! Тренировка! – закричали снизу мои вероломные друзья, сообразив, в какую историю меня втравили. – Не пугай Юрку, он высоты боится. Сорвется – будешь отвечать!

– Ой! Дураки ненормальные! – взвыла Каргалина и скрылась, а в окне снова появилась мамаша, успевшая снять бигуди, она впилась безумными глазами в мое лицо:

– Вот ты какой, значит, Полуяков! Запомню теперь! Уберите его немедленно! Я милицию вызову! Мы все про вас узнаем! Считаю до трех!

Виноград одним духом вскарабкался наверх, а потом долго возвращал меня на землю. Крутясь, точно паук вокруг парализованной мухи, он буквально отрывал мои руки от поперечин, переставлял мои ноги со ступеньки на ступеньку, шаг за шагом приближая меня к спасению. Все это время Каргалина-старшая сверху обещала нам суд общественности и колонию для малолетних преступников. Голос у нее оказался громкий и визгливый. Прохожие, услышав вопли, останавливались, вертели головами, интересуясь странным происшествием.

Отцепившись от последней перекладины, я рухнул на руки жестоких друзей, они ловко подхватили мое измученное тело и понесли прочь. Все-таки на физкультуре нас научили страховать товарища, если тот вдруг сорвется с турника или с колец. До дома им пришлось волочить меня на себе, мои ноги стали ватными и подгибались.

На следующий день во время перемены Каргалина решительно подошла ко мне и, сверля своими дотошными серыми глазами, спросила:

– Полуяков, зачем ты к нам лез?

– На спор.

– Врешь! Ты лез подглядывать!

– У вас там ничего интересного.

– Ага, сознался! Теперь я тебя буду презирать!

Удивительно: услышав это нелепое словосочетание «буду презирать», я понял, что Надька – просто дура, и потерял к ней всякий интерес, да и про случай вскоре подзабыл. Но сегодня после занятий я в вестибюле нос к носу столкнулся с Каргалиной-старшей, ее вызвали в школу, так как дочь надерзила учительнице домоводства Марии Николаевне, заявив, что не собирается тратить время на разные бабские глупости вроде штопки грязных мужских носков, так как готовит себя к большой науке. Мамаша была в старомодном пальто с мерлушковым воротником и шляпке с вуалью… Она погрозила мне длинным пальцем, прошипев:

– Не приближайся к моей дочери! Я этого так не оставлю!

Да и черт с ней! Очень нужно… Надька мне почти не нравилась, просто после того, как Шура Казакова переехала в Измайлово, я стал одинок и неприкаян. Правда, у меня осталась Ирма Комолова, с ней я познакомился этим летом в пионерском лагере, проканителился целую смену, но так и не решился подойти, стеснялся, а после прощального костра она написала на моем галстуке: «Будь смелее!» Ну почему я не наглый, как Вовка Соловьев! Впредь буду смелее. Я всё понял! Но до лета, до новой встречи с Ирмой еще целых шесть месяцев. А если не ждать? У меня есть ее адрес. Можно поехать к ней и караулить у подъезда. То-то она обрадуется! А если нет? Если посмотрит с холодным недоумением:

– Ты что здесь делаешь?

– Тебя жду.

– Зачем?

– Н ты же сама просила меня быть смелее! Вот я и…

– Юра, это была шутка. Ты разве не понял?

…Я прошел мимо «борделя», старясь не смотреть на каргалинское окно. Если живы старушки, работавшие при царе в этом заведении (им теперь семьдесят), они, наверное, тоже, когда бредут в булочную или за пенсией, стараются не смотреть на дом, где им приходилось терпеть разные ужасы, о которых можно приблизительно догадаться, разглядывая рисунки в городских туалетах.

На улице было немноголюдно, основной поток трудящихся схлынул примерно в половине седьмого. Попадались одинокие хозяйки. Зайдя после работы в магазины, они теперь спешили домой с тяжелыми сумками, набитыми провизией. Все советские женщины носят с собой в ридикюлях пару авосек на случай, если по дороге встретятся дефициты, а это непредсказуемо. С Лидой в этом смысле ходить по улице – сплошное мучение: завидев любое скопление народа у магазина, она делает охотничью стойку, определяет меня в конец очереди и бежит выяснять, что дают и сколько в одни руки.

– Мальчик, ты крайний? – уже через секунду спрашивает запыхавшаяся тетка с огромным туристическим рюкзаком, из которого торчит непочатый батон любительской колбасы.

– Да, – важно отвечаю я.

– Я буду за тобой.

– Хорошо.

– Ничего не говорили? Очередь занимать можно?

– Можно.

– А что дают?

– Не знаю.

– Как это – не знаешь? Зачем же тогда ты стоишь?

– А вы?

Тут появляется огорченная Лида:

– Сказали: товар закончился, последнюю коробку вскрыли. Пошли, сынок!

– А что хоть давали-то? – вдогонку спрашивает тетка с рюкзаком.

– Понятия не имею, – величаво пожимает плечами маман.

Из двора, где живет Баринов, появилась парочка, они шли тесно прижавшись друг к другу и сблизив головы. Тут гадать нечего: двинулись в «Новатор» или в «Радугу», такие туда ходят не кино смотреть, а целоваться и обжиматься в теплой темноте большого зала. Интересно, следующим летом мы поцелуемся с Ирмой? Все зависит, конечно, от нее. Ирина Анатольевна говорит: желание женщины – закон для мужчины.

Справа по ходу стояла еще одна телефонная будка – дверь настежь. И я загадал: если советские луддиты до нее не добрались, то в июне я снова встречусь в пионерском лагере с Ирмой и буду смелее, как она советовала. У меня екнуло сердце, когда я увидел, что и трубка, и диск на месте, а провод целехонек, но в холодном наушнике пищали частые гудки вместо непрерывного. Я подергал боковой рычажок, бесполезно – те же пикающие звуки, и значит, автомат неисправен, хотя вроде цел невредим. Как это понимать, что это предвещает? Ладно, я-то неопределенность как-нибудь переживу. А вот если человеку нужно милицию позвонить или неотложку вызвать? Ближайший автомат на Бакунинской, и то не факт, что работает…

Наша историчка твердит, что в СССР – всеобщее равенство. Тогда почему домашние телефоны имеют лишь отдельные граждане, а большинство вынуждены, с трудом найдя двухкопеечную монету, мыкаться по уличным будкам? Какое тут равенство? У нас в общежитии есть только один аппарат, служебный, стоит он в комнате коменданта Колова. Если надо вызвать врача, он, конечно, разрешает без звука, но если хочется брякнуть по личным делам, к нему идут вроде как угостить домашними пирогами, жареной рыбкой, разносолами, а заодно и звоночек сделать. Отставной военный, Колов очень уважает Башашкина, так как дяде Юре лично жал руку сам маршал Малиновский, и если кто-то из Батуриных звонит на комендантский телефон, он бежит звать «к трубочке» маман или меня, если она куда-то удалилась.

Вы не поверите, но у нас тоже был личный телефон! Недолго. Когда до рождения Сашки-вредителя оставался месяц-другой и на Лидином животе не сходился ни один халат, соседи начали мне подмигивать и спрашивать, кого я хочу – братца или сестричку. Дурацкий вопрос. Как я могу хотеть того, чего у меня никогда не было?

– Парень на выходе! – утверждали опытные хозяйки. – Пузо-то углом торчит, девочки, они кругленькие.

– Кроватку ставить негде! – сетовала бабушка Аня и строго приказывала снохе: – Иди к начальству!

– Сыном своим командуйте! Схожу…

Дело в том, что нам обещали, как только кто-то съедет, выделить вместо маленькой комнаты, выходившей единственным окном на проезжую часть, площадь побольше. И вот Коровяковым дали квартиру в новом доме возле метро «Бауманская». Переехали они мгновенно, так как Петькин отец, Павел Петрович, – директор Хладокомбината, он прислал бригаду своих грузчиков и два фургона с надписью «Продукты». Утром, когда я шел в школу, выносили пианино, а вернувшись с занятий, видел, как Коровяков-старший со всем уважением усаживал тещу в служебную «Победу». Она прижимала к груди портрет покойного мужа и бранила зятя из-за поцарапанной полировки.

– Ерунда это, Глафира Семеновна, по сравнению с мировой революцией!

Комната Коровяковых досталась нам.

– Лидка в парткоме сидит и под себя гребет! Но мы просигналим куда следует! – злословила самогонщица Комкова, ее шалопутная Светка нашла себе нового мужа и снова без жилплощади.

Огорченная сплетнями, Лида, держась за живот, в очередной раз собиралась в женскую консультацию, где измучила врачей мнительностью по поводу внутриутробных шевелений.

– Скажи спасибо, что ворочается! Хуже, если бы вообще признаков жизни не подавал, – буркнул Тимофеич, доведенный до белого каления.

– А он и не подает… Уже три часа! – помертвевшими губами прошептала Лида и устремилась к специалистам, сунув мне связку ключей: – Иди, сынок, к Коровяковым, мусор вымети! Завтра бабушка Маня приедет и полную уборку сделает.

Разбираясь с незнакомой дверью, я недоумевал, зачем людям целых три замка? Вон дядя Гриша, уходя в магазин, свою каморку вовсе не запирает, а деревяшкой подклинивает, чтобы сквозняком не распахнуло. Отомкнув, наконец, последний запор, я вошел, вдохнул запах чужой жизни и замер от восторга, аж сердце подпрыгнуло: какой простор! Выгороженная прихожая со своим собственным умывальником! Два широченных окна. Встроенный старинный шкаф с полками до потолка. На салатовых обоях большие и маленькие зеленые прямоугольники, оставшиеся от мебели и картин. На рыжем паркете, навощенном до блеска, обрывки газет, шпагата, старые тряпки, коробки, одинокая тапка с дырявым мыском, осколки тарелки, разбитой впопыхах. На широком подоконнике стоял треснувший горшок с квелой геранью, а рядом… Нет, не может быть: телефон, словно вытесанный из черного мрамора, посредине – никелированный диск с отверстиями, в них виднелись цифры, а по внутренней окружности располагались белые буквы от «А» до «Л». Неужели работает? Я осторожно снял трубку, тяжелую, как гантель, прижал к уху и услышал долгий отчетливый гудок. Фантастика! Кому бы набрать? Для начала – тете Вале…

– Аллё, Смольный на проводе! – ответил, но не сразу толстый Мотя. – Кто говорит?

– Слон.

– Ты, что ли, черт? Чего надо?

– Шоколада!

– Весь доели – в жопе зуд. Скоро снова завезут!

– Сам сочинил?

– Нет, Маршак.

– Тетю Валю позови!

– С работы еще не пришла.

– Тогда дядю Юру.

– На угол побежал. Чего передать?

– Привет!

– Откуда звонишь?

– Из дому.

– Ладно врать-то! У вас телефона нет – не положено.

– Теперь есть.

– Заливаешь!

– Честное слово.

– Врать готово! Диктуй номер, я на стенке запишу.

– Сейчас…

На цоколе аппарата в пластмассовую рамку была вставлена бумажка, а на ней лиловыми чернилами выведено: Б-24-17-93. Я продиктовал и положил трубку. Буквально через минуту раздался пронзительный звонок.

– Алло, – ответил я.

– Думал, ты свистишь, Полуяк, – с уважением сказал Мотя. – Поздравляю! Вот Батурины-то удивятся! Ну, пока, цыпленок табака!

«Кому бы еще брякнуть? – размышлял я, и меня осенило: я сбегал к нам в комнату, показавшуюся мне после хором Коровяковых курятником, нашел абонемент «Детской энциклопедии», который Лида добыла случайно, когда шла после совещания в райкоме по Бакунинской улице, а из книжного магазина, где до войны директором был Илья Васильевич, мой пропавший без вести дедушка, хвост высовывается, она заняла по обыкновению очередь, а потом выяснила, что идет подписка на «Детскую энциклопедию». «Не хватит, сейчас кончится…» – вздохнула маман, зная свою невезучесть, но продолжала стоять. И это был тот редкий случай, когда дефицит не кончился перед ее носом. Так я стал обладателем огромного иллюстрированного первого тома изумительного болотного цвета, где рассказывалось все о нашей старушке Земле. Я вернулся на нашу новую жилплощадь с заветной картонкой, на ней был написан телефон магазина, а главное – напечатаны квадратики с номерами томов, выстригавшиеся ножницами при получении книги. Когда я вошел, черное глянцевое чудо оглушительно трезвонило, я снял трубку:

– Павел Петрович, ты куда пропал? Что у нас с говядиной? Ты мне тонну обещал! – пророкотал прокуренный бас. – Я рефрижератор высылаю? Не слышу ответа…

Я нажал на металлические рычажки и набрал нужный номер:

– Книжный магазин, – ответили почти сразу.

– Скажите, пожалуйста, когда поступит второй том «Детской энциклопедии»?

– Вчера пришел. Заходите!

Куда бы еще позвонить? Ага… Номер я помнил наизусть.

– Референт директора 348-й школы слушает! – гордо отозвалась Елена Васильевна.

Оно понятно, ей, вдове профессора, неловко слыть простой секретаршей. В ответ я хрюкнул и бросил трубку. Ирина Анатольевна как-то обмолвилась, что после смерти мужа, выдающегося специалиста по каменному веку, к Свекольской, еще вполне привлекательной старушке, сватались разные женихи, всё какие-то завалящие доценты, и получали от ворот поворот. Лишь однажды подкатил член-корреспондент, но был настолько стар, что его надо было возить на коляске.

Пока я соображал, куда бы еще позвонить, аппарат верещал не умолкая… Из любопытства я снимал трубку и отвечал низким голосом, подражая стражникам из «Королевства кривых зеркал», которые рокотали: «Казнь зеркальщика Гурда откладывается…» Услышав мой отзыв, на том конце провода начинали молоть кто во что горазд. Из ГУМа доверительно прогундели про дивную австрийскую тройку 52-го размера, третьего роста, ее отложили, но надо срочно оплатить и пробить, а это сто семьдесят рубликов плюс благодарность. Секретный голос из Пищеторга сообщил, что в понедельник приедет комиссия главка, нужно срочно подрубать хвосты и накрывать поляну. Из станицы Старомышатской напоминали: утром надо встретить на Курском вокзале две канистры домашнего вина, поезд «Краснодар – Москва», пятый вагон, проводник – Антон. Капризный женский голос назвал Петькиного папашу противным врунишкой и предупредил: если тот не заедет сегодня вечером в гости, то зажжется красный свет и нужно будет ждать потом целую неделю… Наконец прорвалась Батурина:

– Юрка, у вас теперь телефон?

– Угу!

– Общественный?

– Нет, свой в новой комнате.

– Потрясающе! Ну, теперь с Лидкой всласть потреплемся…

В этот момент в комнату без стука вошел незнакомый мужичок в синем халате с чемоданчиком в руках. Он дотерпел, пока я торопливо попрощаюсь с тетей Валей, вынул отвертку, присел на корточки, ослабил два винта в круглой пластмассовой коробке, утопленной в стене, и выдернул раздвоенный на конце проводок, взял телефон под мышку и удалился со словами:

– Пишите письма! Хорошенького понемножку…

…Я шел домой. На улице тем временем появились собачники. Они с благосклонным пониманием дожидались, пока питомцы, задрав ногу, пометят фонарный столб или угол дома. Сегодня собачников больше, чем обычно, и вышли они как-то все сразу. Почему? Включаем дедуктивный метод. Ага! Все ясно: только что закончилась очередная серия польской тягомотины «Ставка больше, чем жизнь». Вот они и высыпали на улицу. Навстречу мне попались такса с кривыми ножками, лисьей мордочкой и ушами, волочащимися чуть ли не по земле, голенастый, не меньше теленка, дог с глазами, налитыми кровью, и курносый сопливый боксер, постоянно облизывающий свою черную приплюснутую рожу. Хозяева смотрели на меня с высокомерием, словно догадываясь: на мою очередную просьбу взять щеночка Тимофеич ответил, мол, ему только псарни в семье после заводского дурдома не хватает. Лида с укором взглянула на мужа и прочитала лекцию о том, что четвероногий друг не баловство, а ежедневная забота и большая ответственность, к чему я пока еще не готов, но она подумает над моей просьбой, когда я принесу дневник с отметками за год. Не зря все-таки в общежитии маман зовут за спиной «парторгшей». Что же получается: на производстве перевыполняют план, чтобы побыстрей построить коммунизм, а я, выходит, должен учиться на пятерки, чтобы мне разрешили завести собаку! Коммунизм-то они когда-нибудь построят, а вот четвероногого друга мне не видать, даже если стану круглым отличником. Предки еще какую-нибудь причину изобретут, чтобы ребенка обездолить. К тому же Лида прекрасно знает, что на одни пятерки учатся только зубрилы! Вот Мишкин старший брат Вовка высидел-таки себе золотую медаль, от усердия один нос остался, а в институт с треском провалился, устроился лаборантом, в мае пойдет в армию, где, как уверяет Тимофеич, из него за два года все знания вытрясут – таблицу умножения забудет.

Я дошел до середины Налесного переулка. Тут живет немало моих одноклассников. В кирпичной пристройке к старинному дому с облупившейся штукатуркой обитает Сашка Гукамулин, он сидит на первой парте со Славкой Чукмасовым. Они друзья не разлей вода, их даже прозвали – Чук и Гук, хотя трудно вообразить более разных пацанов. Чук – верста коломенская, выше меня, и на физкультуре стоит первым, хотя горбится, и наш физрук Иван Дмитриевич все время обещает повесить ему на спину орден Сутулова первой степени. Гук, наоборот, – коротышка, замыкает шеренгу, учится он плохо, перебивается с двойки на тройку, и задача педагогического коллектива – дотянуть его до восьмого класса, а там двери ПТУ широко открыты для всех желающих получить специальность. Стране нужны рабочие руки. Чук же, наоборот, учится на четверки и пятерки, особенно по математике, физике, химии. Стать отличником ему мешает, как заметил Ананий Моисеевич, излишняя вдумчивость, граничащая с идиотизмом, ведь есть вещи, которые не следует анализировать, надо просто запомнить.

– Например? – удивилась Марина Владимировна.

– Например, что «партия – наш рулевой».

– Ананий! – Истеричка кивнула на меня – я как раз всовывал в ячейку классный журнал.

– А что я такого сказал? Или ты, Мариночка, не согласна?

– Пошел к черту, старый провокатор! Девок своих порть, а не детей!

В самом конце Налесного живет Витька Баринов, помешанный на Битлах. Все минувшее лето он разносил срочные телеграммы, хотя, конечно, на работу оформилась его бабка, не покидающая лавочку у подъезда. В итоге Витька заработал себе на магнитофонную приставку «Нота», подключил ее к радиоле «Ригонда» и теперь по вечерам ловит в эфире песенки ливерпульской четверки (особенно часто их передают на Би-би-си), записывает на пленку, а потом разучивает, записав текст на бумажке русскими буквами, так как английского не знает. У нас – немецкий, его сначала преподавала Нонна Вильгельмовна, лучшая подруга Ирины Анатольевны, а теперь ведет Людмила Борисовна. Она любит, отвлекаясь от темы урока, вспоминать, как познакомилась со своим мужем на целине, куда отправилась по комсомольской путевке, и долго со счастливым лицом рассказывает про веселый труд в степях Казахстана.

Одну из своих бумажек с песней «Гёрл», что означает «Девушка», Баринов мне отдал в обмен на пол-язычка с повидлом. Там было написано:

Волосы Баринов тоже отрастил под Битлов, так, чтобы закрывали уши, хотя советский школьник должен быть опрятен и аккуратно пострижен. Но въедливый папаша Вовки Соловьева заметил на родительском собрании, что длина ученических волос в сантиметрах ни в каких нормативных документах не прописана. Тогда Морковка распорядилась: до середины уха кудри отпускать можно, а потом срочно к парикмахеру. Однако Баринов нарушил указание директора, потому что мечтал походить на Джона Леннона, смахивающего, между нами говоря, на патлатого очкастого крысенка. Ирина Анатольевна как классная руководительница смотрела на эти вольности сквозь пальцы, она вообще считает, что школа не армия, всех под одну гребенку стричь не нужно. А вот каверзная Истеричка была начеку, «битланутые» попадались ей и в других классах, потому у нее на столе лежали большие портняжные ножницы. Заметив, что кто-то вышел за рамки допустимого, она незаметно во время самостоятельной работы подкрадывалась к нарушителю – чик-чик, и тому не оставалось ничего другого, как бежать в парикмахерскую, чтобы подровнять обкромсанную прическу. Витьку она обкорнала так, что страшно смотреть…

Прежде чем свернуть с Налесного в Центросоюзный переулок, я остановился у знакомых ворот Мосгорсвета. По верху забора тянулась новая колючая проволока взамен ржавой и рваной, она опасно сверкала тройными шипами в свете тусклых фонарей. М-да, теперь не пролезешь. Я пошел вдоль бетонной ограды, чтобы убедиться в этом. Так и есть: мощный сук старой березы, нависавший над запретной территорией, отпилен заподлицо. А как было удобно: вскарабкался по стволу, повис на толстой ветке, спрыгнул на землю, схватил из штабеля под навесом несколько конденсаторов размером с пачку соли, перебросил через забор, чтобы потом подобрать, подтянулся на суку, как на турнике, и был таков. Сторож там, конечно, есть, но он постоянно пьет в дежурке чай или что покрепче. Однажды, услыхав подозрительный шум на складе, вышел, пообещал в темноту «оборвать уши» и, как ежик, грохнулся с крыльца.

Зачем нам конденсаторы? Глупый вопрос. Там, внутри серого железного ящичка, спрятано сокровище – многометровая лента фольги, в такую же на «Рот Фронте» заворачивают шоколад. Но добраться до этого богатства нелегко. Надо взять молоток и стамеску, вскрыть металлический корпус, как банку со шпротами, отогнуть плоскость, и там в густом коричневом масле таится тугой драгоценный рулон. Но сначала следует отделить серебряную роскошь от бумажной прокладки, похожей на пергамент, в который продавцы заворачивают масло. Она, кстати, замечательно горит, вспыхивает, как солома. Если бы у меня в этом году в пионерском лагере была такая же, пропитанная жиром, бумага, я бы точно победил в соревновании по скоростному разведению костра. Ирма за меня болела, а я всех подвел…

Разделив эти две полоски, ты становишься обладателем двадцати с лишним метров фольги. Зачем она нужна? О, да у нее тысяча полезных свойств! Если, например, привязать ее к палке и разогнаться на велике, то за тобой будет лететь, извиваясь на ветру, серебряный змей. Можно порезать фольгу на узкие ленточки и нарядить новогоднюю елку или же покромсать на мелкие кусочки и внезапно осыпать ими какую-нибудь девчонку. Чем не конфетти? «Ах! – воскликнет она, млея от счастья. – Откуда такая красота?» – «Места надо знать!» – со значением ответишь ты.

А можно слепить наподобие снежка серебряный шар размером с яблоко и на уроках перебрасываться, как мячом, когда учитель отвернется к доске. Однажды нам с Воропаем удалось перекинуть через забор конденсатор величиной с обувную коробку, и мы сляпали из фольги что-то вроде серебряного ядра размером с голову, сначала показывали всем, как диковину, а потом стали играть ею в футбол, но только отбили ноги и ободрали мыски ботинок…

Как-то Тимофеич, рано вернувшись с завода, застал меня за потрошением очередного железного корпуса с клеммами, вроде рожек. Как электрик отец пришел в бешенство, дал мне увесистый подзатыльник, попутно объяснив, что им на цех выделяют конденсаторы по строгому лимиту, и то еще ждать приходится. А тут такое вредительство в домашних условиях! Мол, если он еще раз увидит меня за таким идиотским занятием, то просто-напросто оторвет башку. Ну, это вряд ли – можно и родительских прав лишиться, а вот выпорет за милую душу. Я решил выждать, месяц не наведывался на склад Мосгорсвета, и вот нате-нуте: теперь туда не залезешь, к тому же, судя по рычанию и звону цепи, там завели еще и сторожевого пса, а это уже серьезно: Пархай раздразнил прохожую собаку, был покусан и получил пятьдесят уколов в живот от бешенства. Может, и к лучшему, что теперь туда не залезть, а то еще поймают, привлекут за вредительство, тогда прощай комсомол! Да и Лиду пропесочат в райкоме за то, что вырастила дрянного сына. Образцовым ребенком быть приятно, но скучно.

С легким сердцем я направился по Центросоюзному переулку домой, мечтая, как посижу в одиночестве и, может быть, взобью себе гоголь-моголь. Брат на пятидневке, родители после работы уехали проведать в больнице бабушку Аню, у нее что-то с легкими, а положили ее у черта на рогах – в Лефортово. Меня однажды в детстве туда возили, чтобы показать роддом, где я появился на свет. Больница выходит окнами на красивые, с башенками, кирпичные ворота Немецкого кладбища, где похоронены близкие Елизаветы Михайловны, да и сама она теперь тоже там лежит. Башашкин предложил проведать их родовую могилу и там помянуть усопших. Мы двинулись по бесконечной аллее, от нее, как от Бакунинской улицы, ответвлялись переулки, только по сторонам теснились не здания, а надгробия, жилища мертвых. Среди памятников было немало старинных, с потускневшими иностранными надписями, в основном немецкими, где часто повторялось слово «Gott» – бог…

– Mein Gott! – восклицала Нонна Вильгельмовна, увидев на пороге класса прогульщика Ванзевея. – Кто к нам пришел! Bitte herein!

Но прочесть на черных плитах я почти ничего не мог, так как готический шрифт в школе не проходят. Мы шли, задерживаясь у склепов, это такие красивые домики для мертвых, там внутри скрыты гробы, но они не зарыты в землю, как обычно, а опущены в подвал, куда просто так не зайдешь. По пути попадались красивые изваяния из белого мрамора, в основном скорбящие ангелы. В одном месте мы задержались, любуясь удивительным памятником: между колоннами перед высокой закрытой дверью стоит бронзовая женщина и держит в руках розу, как бы прощаясь со всеми и собираясь уйти…

– Сколько же деньжищ это стоило! – воскликнула бережливая тетя Валя.

– С жиру бесились, – пробурчал Тимофеич.

– При чем тут деньги! – вздохнула мечтательная Лида. – Это же так красиво!

– Не ссорьтесь! – призвал дядя Юра. – Посмотрите год – 1916-й. В революцию все отобрали бы. А так хоть память осталась.

Но родовую могилу Батуриных мы так и не нашли, потому что дядя Юра и отец, устав скитаться по кладбищу, постелили газетку на цоколе одного из склепов, разложили закуску и раздавили четвертинку. Сестры Бурминовы, осуждая мужей, тоже выпили по чуть-чуть, чтобы им поменьше досталось. В результате Башашкин забыл номер участка, помнил он лишь, что напротив искомой могилы стоит за оградой мраморный ангел, схватившись от горя за голову. Но там этих безутешных херувимов как голубей на помойке…

…Я дошел до середины Центросоюзного переулка, за перекрестком уже маячил наш скверик с темными кронами тополей, еще не до конца облетевших, и тут меня окликнул знакомый хриплый голос:

– Полуяк! Какая встреча! Хиляй к нам!

Я оглянулся: в подворотне стоял Сталин, а с ним еще двое пацанов. Так и есть, мои старые знакомые – Корень и Серый с Чешихи. Этого еще мне только не хватало!

Сашка Сталенков, по прозвищу Сталин, – самый опасный пацан в нашей школе, да что там в школе – во всей округе, и при этом он мой друг. Как и почему главный хулиган Переведеновки и я, хорошист, любимец педагогов, председатель совета пионерского отряда имени Аркадия Гайдара, стали корешами? Сразу не объяснишь… Не зря же дядя Юра любит говаривать: в жизни случается даже то, чего никогда не бывает.

За примером далеко ходить не надо. Сколько себя помню, отец твердил, что Батурины никогда не распишутся, так и будут жить «по-граждански». И что же вы думаете? Зарегистрировались. Гуляла вся большая коммунальная квартира в Малом Комсомольском переулке, крики «горько!» из открытых окон разносились по всей округе до самой Маросейки. Нетто привез из рейса «Владивосток – Москва» огромного копченого лосося, и его прожорливый сын Мотя объелся до одури, ему даже касторки давали. На угол, в магазин за добавкой бегали три раза, а потом еще покупали водку у таксистов. Сергей Дмитриевич на радостях подарил мне конверт с маркой сразу трех стран – Кении, Танганьики, Уганды. Невероятная редкость!

Сам дядя Юра, изнывая от трезвости, вызванной «торпедой», вшитой в организм, объяснял свое решение расписаться с тетей Валей так: ему вдруг приснился Ленин, погрозил пальцем и сказал, прищурившись:

– Нехорошо, Юрий Михайлович!

– Вы о чем, Владимир Ильич?

– О здоровой советской семье!

– А чем же вам наша с Валентиной Ильиничной семья не нравится?

– Сожительство без штампа в паспорте – это форменное мелкобуржуазное разложение, батенька!

– Ах, бросьте, – возразил Сергей Дмитриевич, родившийся еще до революции. – Помним, помним, как голые комсомолки с одной лентой «Долой стыд!» через плечо в трамвай захаживали!

– Как это голые? – Я чуть не поперхнулся холодцом из хвостов.

– Здесь дети! – вспыхнула Лида. – И при чем тут комсомол? Это болезни роста. Юр, рассказывай дальше…

– Ну я у Ильича и спрашиваю, – продолжил Батурин, – что же нам теперь делать, отец родной?

– В загс, батенька, решительным шагом в загс!

– Это правильно! – хмуро кивнул Капустинский и подлил себе крепчайшего, почти черного чая.

Сосед был одинок и сурово печален. Куда вместе с младенцем делась его молодая жена Даша, еще месяц назад хлопотавшая на кухне, никто не знал, да и он сам, кажется, тоже не догадывался. Смылась с вещами и дитятей как не было, даже записку не оставила. Загадочные слова взрослых о том, что двадцать пять лет разницы не фунт изюма, лично мне тайну исчезновения молодой матери не объяснили. Но осведомленный Мотя, ожив после касторки, шепнул:

– Хахаля себе нашла помоложе!

Когда Башашкин снова и снова по просьбам трудящихся пересказывал свой сон, удивительно точно подражая знаменитой ленинской картавинке, застолье покатывалось со смеху. Но тетя Валя потом все-таки проговорилась: они расписались, так как после смерти Елизаветы Михайловны дядя Юра остался, по документам, в комнате один, и чтобы его не вычеркнули из очереди на улучшение жилищных условий, надо было прописать на метраж еще кого-нибудь, лучше – жену, а это без штампа в паспорте невозможно. Оказывается, все эти годы тетя Валя была зарегистрирована в квартире на Овчинниковской набережной, но обитала на Малом Комсомольском с дядей Юрой, а с бабушкой Маней жил Жоржик, оформленный совсем в другом месте у свой бывшей жены. Вопрос: зачем взрослые сами себе создают трудности и потом их героически преодолевают? Непонятно. Короче, пришлось расписаться. Больше всех радовалась бабушка Маня, она всегда грустила, оттого что ее старшая дочь после развода с первым, ненормальным мужем, много лет живет в смертном грехе.

– Почему в смертном? – недоумевал я. – От этого умирают?

– Да нет же… Просто прелюбодейство – это грех.

– Ты ж, теща, с Жоржиком тоже нерасписанной жила! – поддел дядя Юра.

– Так он женатый был…

– А что такое прелюбодейство? – встрял я, вспомнив законную супругу Жоржика Анну Кирилловну, изможденную старуху, посетившую поминки в бабушкиной комнате.

– Мал еще! Вырастешь – узнаешь, – окоротила мою пытливость бдительная Лида.

– Горько! – поднял рюмку Тимофеич.

– Горько! – подхватил Нетто.

– Горько! – высунулся Мотя из туалета, где поселился после приема касторки.

И молодожены привычно чмокнулись губами, жирными от лосося.

Так что чудеса иногда случаются.

Сталенков появился у нас в классе внезапно: перевели из другой школы, где от него рыдали все без исключения преподаватели, а завуча как-то на скорой увезли в больницу. Но у директоров, оказывается, есть такая договоренность: если какой-нибудь шалопай переутомил педагогический коллектив, его (не коллектив, конечно, а шалопая) переводят в другую школу, когда же и там от него устанут, – в третью… Потом, через пару лет, он может вернуться назад в знакомые коридоры, к отдохнувшим учителям и продолжить путь к знаниям. Главное – дотянуть до тех пор, когда «горе педсовета» загремит в колонию или поступит, окончив восемь классов, в ПТУ, а там уже рукой подать до армии, где из любого раздолбая сделают человека, как из Ивана Бровкина в исполнении актера Харитонова, которого обожает Лида.

Итак, однажды посреди второго урока открылась дверь и вошла директор школы Анна Марковна по прозвищу Морковка. Ростом она с некрупную пионерку, но очень строгая, а голос как у диктора Левитана, если бы тот родился женщиной. Волосы полуседые, коротко стриженные и стоят на голове бобриком, видимо, от нервной работы. В правой руке она всегда держит длинную линейку, чтобы, патрулируя этажи, ловко щелкать по лбу особенно расшалившихся детей. Если во время урока Морковка входит в класс, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее: разбили стекло, подожгли корзину с бумагой в туалете или, как недавно, сперли горн из пионерской комнаты. На следующий день его нашли на школьном чердаке в куче хлама. Никто не признавался. Тогда Анна Марковна объявила, что передаст духовой инструмент как вещественное доказательство в милицию, там в специальной лаборатории быстренько выяснят, кто злоумышленник, ведь он просто не мог удержаться, чтобы не дунуть хоть разок в горн, и в мундштуке осталась преступная слюна, а она, как и отпечатки пальцев, у каждого гражданина неповторима.

– Всей школой будете в пробирки плевать, охломоны! – рокотала вслед за начальницей завуч Иерихонская. – А мерзавца обязательно поймаем! Только чистосердечное признание облегчит его несмываемую вину!

И что вы думаете? Злоумышленник сам пришел с повинной, как Бернес по прозвищу Огонек в фильме «Ночной патруль». Вором оказался какой-то задохлик Крок из четвертого «В». А как все вышло? Очень просто: старший вожатый Витя Головачев вышел на минуту из пионерской комнаты, не заперев дверь, а завхоз Бокалдин забыл повесить замок на люк, ведущий на чердак. В результате Крок отделался вызовом родителей, и директриса была приятно удивлена, узнав, что его отец заведует секцией верхней одежды в универмаге на улице Энгельса. Зато Бокалдин и Головачев получили по выговору.

…И вот Морковка вошла в наш класс. Дело было на уроке алгебры, где всегда полная тишина и мертвая дисциплина. Наша математичка Галина Ахметовна никогда ни на кого не кричит, не ругается, не грозит выгнать за дверь или вызвать родителей, нет, она только прицеливается в нарушителя спокойствия своими узкими глазами и жестоко улыбается, хмуря сросшиеся черные брови, похожие на лук кочевника из книжки Яна «К последнему морю». От этого взгляда робеет, сникая, даже самый отъявленный разгильдяй, вроде Ванзевея. Почему? Понятия не имею, но когда мы проходили татаро-монгольское иго, Воропай увидел в учебнике портрет Чингисхана и аж подпрыгнул: ну просто одно лицо! С тех пор мы зовем математичку Чингисханшей.

Завидя директора, мы встали, хлопнув крышками парт сильнее, чем нужно, от радости, что хоть на пять минут вырвемся из-под алгебраического ига. Анна Марковна внимательно обвела нас своими выпуклыми черными глазами и поморщилась:

– Духота – хоть топор вешай! – Она брезгливо шмыгнула носом, маленьким и вздернутым, как у пекинеса. – Почему не проветриваете? Кто дежурный?

– Я! – ответил Расходенков, незаметно смахивая с сиденья канцелярскую кнопку, которую ему успел подсунуть Соловьев.

– На перемене проветрить!

– Так и сделаем, – кивнула Чингисханша, особой интонацией намекая, что прерывать урок из-за такой ерунды, как духота, непедагогично.

– Но я к вам по другому поводу, – повеселела Норкина. – Подарочек у меня вам, Галина Ахметовна!

– Неужели? – удивилась та, и ее кочевые брови напряглись.

– Заходи, горе роно! – приказала директриса.

В проеме показался невысокий лохматый парень с узким нездоровым лицом. На нем была старая школьная форма, такую носили старшеклассники в те давние времена, когда меня с букетом сентябрьских гладиолусов Лида привела за руку на первый урок. Тимофеич в скверике щелкнул нас трофейной «лейкой», одолженной у фронтовика Бареева (свой ФЭД появился у отца попозже), и умотал на завод, где без него электричество совсем не фурычит. Зато маман отстояла всю церемонию, выслушала все речи и всхлипывала так, словно отдавала меня чужим людям в эксплуатацию, как несчастного Ваньку Жукова. Особенно ее тронула речь тогдашнего директора Павла Назаровича, вспомнившего, как он ходил в первый класс сельской школы в лаптях, так как кулак-мироед, взыскивая с бедняков должок за семенной хлеб, отобрал у них единственные справные ботинки!

Старая форма напоминала темно-синюю гимнастерку с тремя железными пуговицами на груди и подпоясывалась ремнем с латунной пряжкой, на ней была отчеканена буква «Ш» на фоне семи палочек, напоминающих спицы, а по бокам красовались две лавровые веточки. Но главное: учащемуся полагалась фуражка с золотой кокардой. Было в старой форме что-то военное, даже командирское. Я, честно говоря, жутко завидовал старшеклассникам. Комплект нового образца, купленный мне в «Детском мире» к 1 сентября 62-го, был совсем «штатский»: серенькие пиджачок с пластмассовыми пуговицами и мешковатые брючки. Разумеется, никакого ремня и никакой фуражки. Ходили слухи, что кожаные пояса запретили, так как пряжки школьники часто использовали в жестоких драках, и когда министр узнал, сколько таким образом проломлено детских голов и выбито глаз, его долго потом отпаивали валерьянкой. А вместо замечательной фуражки с кокардой Лида напялила на мою голову синий берет с позорной пипкой на макушке.

Когда меня приняли в пионеры, среди старшеклассников еще попадались второгодники в замызганной, протершейся до дыр старой форме, видимо, доставшейся от братьев. Учителя качали головами, делали на родительских собраниях замечание, мол, что ж вы, матери-ехидны, хоть подлатайте! Но купить новую не требовали.

– Что вы хотите, война, безотцовщина и, как следствие, безденежье! – вздыхала Ольга Владимировна, наша учительница в младших классах.

– А пьющий папаша лучше? – трубным голосом возмущалась Клавдия Ксаверьевна, по прозвищу Иерихонская. – Последнее вынесет из дому, чтобы нажраться!

Потом и эти жертвы безотцовщины исчезли, окончив школу. И вдруг!

– Знакомьтесь, Саша Сталенков, наш новый ученик и ваш товарищ! – Морковка сообщила это таким голосом, каким в мультфильмах говорят злодеи, временно прикинувшиеся добрыми друзьями главных героев.

– Вот уж спасибо, – прошептала Чингисханша и закрыла глаза так, словно решила заранее умереть.

Сталенков многообещающе улыбнулся, показав редкие, прокуренные, местами почерневшие зубы. Он, видно, никогда не слышал визга бормашины и обманных слов врача Зильберштейна: «Сейчас будет чуть-чуть больно…» Выглядел наш новый товарищ как-то неряшливо и элегантно одновременно. Прежде золотые, а теперь алюминиевые пуговицы на груди были расстегнуты, и виднелась настоящая тельняшка. Вместо портфеля или ранца у него висела на плече офицерская полевая сумка. Видавшие виды китайские кеды он обул на босую ногу.

– Надеюсь, вы подружитесь! – ухмыльнулась коварная Норкина. – И возьмете Александра на буксир!

Девчонки фыркнули, а мальчишки опасливо переглянулись, понимая, что расстановка сил в классе серьезно меняется. Но особенно почему-то загрустил, даже сник мой друг Петька Кузин, самый сильный парень в классе.

– Садись, Саша, – ласково приказала Анна Марковна, пошарив глазами по партам. – Вон туда, рядом с Полуяковым и садись!

Еще чего! Всю жизнь мечтал! После того как Шура Казакова переехала в Измайлово, я сидел один, грустил и уже привык к вольному бессоседству, а тут, извините-подвиньтесь, к вам хулигана подселяют. Но с директором школы не поспоришь.

– Юра, я на тебя очень надеюсь как на председателя совета отряда! – со значением проговорила Морковка, довольная своим смелым педагогическим экспериментом.

– Я могу продолжать урок? – сладким, как рахат-лукум, голосом спросила Чингисханша.

– Конечно, конечно! Удаляюсь… Но запомните, гайдаровцы, вы теперь в ответе за вашего нового товарища!

Мы снова встали, откинув крышки парт, и проводили директора со всем показательным уважением. Тем временем Сталенков вразвалочку двинулся к указанному месту, подошел, небрежно кивнул мне, сел рядом и сунул в нишу под крышкой свою полевую сумку. На меня пахнуло кислым табачным духом, таким шибает в нос, едва заходишь в мальчишеский тубзик на третьем этаже.

Однажды во время каникул я забежал в школу, чтобы поменять в библиотеке прочитанную книгу, и когда поднялся на второй этаж, у меня мелькнула безумная мысль заглянуть в девчачью уборную. Зачем? Не знаю… Из любопытства. Мне мерещилось, там скрыта какая-то тайна, ведь все, что связано с женским полом, окутано стыдливыми недомолвками и непонятными словами. Вот, к примеру:

– Ну и что? – с интересом спрашивает тетя Валя.

– Пришли! – с облегчением сообщает Лида.

– А что так задержались?

– Перенервничала с отчетом, наверное, – объясняет моя ответственная маман.

Вы чего-нибудь поняли из этого разговора сестер? Я – ни бельмеса!

И что же? Там у девчонок все оказалось как у нас: те же пять журчащих унитазов с ржавыми промоинами внутри, те же умывальники с латунными кранами, из которых мерно капала вода. Но имелись и отличия. На стенах не было срамных рисунков, неприличных слов, ругани в адрес учителей-мучителей, а главное, воздух в девчачьем санузле был чистый, без прогорклого табачного марева. Пахло только свежей хлоркой и непонятными духами, неизвестно откуда сюда навеянными. Пока я размышлял, откуда тянет ароматом, в туалет зашла Марфа Гавриловна, увидела меня и закричала, грозя шваброй:

– У-у, охальник, ты что тут забыл?

Я объяснил, что задумался и ошибся.

– Еще раз ошибешься – за ухо к Марковне отведу!

Что за дурацкая манера у взрослых хватать детей за ухо и тащить на расправу? Уши – самая трепетная и чуткая часть головы, недолго и оторвать. Кто будет отвечать? У Лемешева после того, как нас застукали на просеках во время незаконного поедания дачной клубники и отвели к Анаконде, ухо потом неделю было похоже на лиловый пельмень, хотели уж в Домодедово везти, но потом опухоль спала, возможно, после слов медсестры о том, что понадобится хирургическое вмешательство.

Сталенков тем временем быстро обживался за партой, изучая следы, оставленные на деревянной поверхности прежними поколениями жертв школьной программы. Поскольку крышку после окончания учебного года регулярно заново красили, старые надписи заплыли и едва читались, от них остались лишь малопонятные углубления. Я искоса разглядывал нежданного-негаданного соседа: расплющенный нос, над толстыми губами темный пушок, под глазами мешки, как у взрослого. На руке, между большим и указательным пальцами, синела пороховая наколка «Саша». На шее виднелся лиловый след, похожий на засос. Из-за такого же пятна на том же примерно месте в этом году Вальку Малахову из первого отряда посреди смены отправили домой. Когда за нее пришла просить вожатая, мол, дети просто баловались, Анаконда пришла в ярость:

– Знаем, чем такое баловство заканчивается! Вон отсюда!

…Мой новый сосед, чтобы не бездельничать на уроке, вынул из сумки финский нож и собрался было освежить «наскальную живопись», как выражается остроумная Ирина Анатольевна, но тут, точно гром, раздался насмешливый голос Чингисханши:

– А вот мы сейчас у Сталенкова и спросим!

– Что? – вскинулся он, пряча нож под парту.

– Встань, когда к тебе учитель обращается!

– Ну… – Он нехотя поднялся.

– Нукать на конюшне будешь. Следующее действие!

– Чего?

– На доску посмотри внимательно!

На доске белела формула, а под ней стоял, вжав голову в плечи, бедный Расходенков. Его лицо, скукоженное в неимоверном умственном напряжении, выражало плаксивое бессилие перед алгеброй. От безысходности бедняга грыз мел.

– Ну-с? Я жду!

– Следующее действие… Действие следующее… – Как опытный двоечник, наш новый товарищ тянул время, ведь школьный звонок иногда внезапно спасает безуспешных учеников, как воин-освободитель узников фашистского застенка.

– Не знаешь?

– Знаю.

– Говори!

– Сейчас… – Сталенков покосился на меня, в его глазах была требовательная мольба о помощи.

– Надо вынести икс, – как чревовещатель, не разжимая губ, подсказал я.

– Вынести икс… – повторил он.

– Куда?

– За скобки… – прочревовещал я.

– За скобки. Куда ж еще?

– А ты небезнадежен… – Математичка удивленно вскинула степные брови. – Садись, неплохо!

Опускаясь на свое место, сосед благодарно мне подмигнул. Так началась наша дружба. Если бы я только знал, чем она закончится!

– Ну, чего встал! – Сталенков поманил меня в подворотню. – Иди сюда! Дело есть…

Я медленно направился к ним, соображая, чего они от меня хотят. Сталин – парень странный, мало ли что могло взбрести ему в голову.

– Быстрее, не телись! Что ты как обделанный!

И я прибавил шаг…

Опасные странности в поведении Сталенкова начались очень скоро. Он избил могучего Кузю!

Как-то я задержался в школе после уроков. Ирина Анатольевна, бдительно следившая за моей речью, посадила меня перед собой и строго объясняла, почему слово «ихний» – признак полного бескультурья. На уроке, рассуждая о добрых помещиках Дубровских, я ляпнул, что, мол, ихние крепостные крестьяне своих хозяев любили и уважали, в отличие от лукавой челяди Троекурова. Щека моей любимой учительницы дрогнула, как от тика, а нос сморщился, точно в окно из Пищекомбината донесся запах горелой гречки. Она метнула в меня взгляд, полный сурового недоумения, и пожала плечами. Когда прозвенел звонок и ребята, хлопая крышками парт, принялись собирать портфели, Осотина поманила меня пальцем, как нашкодившего щенка, мол, задержись, голубчик! Калгаш, выходя из кабинета литературы, ревниво зыркнул в мою сторону, он завидовал, что Ирина Анатольевна предпочла ему меня. И я его понимаю…

Три года назад окончил школу Иван Пригарин – прежний любимец Осотиной, она его не забыла, часто вспоминает и ставит мне в пример:

– Ваня так бы не сделал… Ваня так бы не сказал… – При этих словах ее лицо светится нежной гордостью, а у меня сразу портится настроение.

От мысли, что до меня у нее уже был любимый ученик, мое сердце наполняется такой же плаксивой обидой, как от известия, что выпендрежника Соловьева видели в «Новаторе» с Шурой Казаковой. При чем тут Пригарин? А всё при том же!

– Юра, – сказала Ирина Анатольевна, едва вышел последний ученик. – Не позорь мои седины! Ты же не Васька с Пресни!

Никаких седин у нее, разумеется, нет, наоборот, густые, темно-каштановые волнистые волосы, довольно коротко остриженные. Правда, осведомленная Галушкина считает, что «русичка красится». Год назад, после смерти матери, Ирина Анатольевна, не в силах преподавать, взяла отпуск за свой счет и однажды заехала в школу по делам. Я случайно заглянул в канцелярию и увидел любимую учительницу, она стояла у окна, сникшая, опухшая от слез, с белыми ниточками в сбившейся прическе. Свекольская, причитая, капала ей в рюмочку валерьянку.

– Лена, а покрепче ничего нет? – спросила Осотина.

– В школе? Ира, ты с ума сошла! Это же не выход.

Целый месяц ее заменяла на уроках Морковка, она ходила по классу с раскрытой тетрадкой и диктовала протокольным голосом: «Тарас Бульба – типичный представитель вольнолюбивых казачьих масс, боровшихся за независимость от польских угнетателей…» Я, привыкнув спорить с Ириной Анатольевной по всяким каверзным вопросам, что ей очень нравилось, поднял руку.

– Что еще? – удивилась Норкина.

– Анна Марковна, какой же он типичный, если сына застрелил? Если бы все казаки сыновей убивали, то некому было бы бороться против польских угнетателей!

– Полуяков, не пори чушь! Ты умнее Белинского? Может, еще к доске выйдешь и урок поведешь? Садись! Записали и подчеркнули двумя линиями: ти-пич-ный!

Примерно через месяц Ирина Анатольевна вернулась в класс, свежая, подтянутая, без седин, но в глазах у нее с тех пор появилась какая-то повседневная печаль. Даже когда она хохотала над дурашливым ответом Расходенкова, ее взгляд оставался грустным.

– Ответь мне, дитя подворотен, где ты слышал слово «ихний»?

– Так все говорят.

– Где?

– В общежитии.

– И Лидия Ильинична?

– Конечно.

– Надо говорить: «их». «Их крестьяне».

– Почему?

– Это литературная норма. Надо запомнить. Ты же не говоришь «ейные тапки»?!

– Не говорю.

– А в общежитии?

– Тоже не говорят.

– Неплохо. Почему?

– Потому что это колхоз «Красный лапоть».

– «Ихние» – тоже колхоз, в лучшем случае – совхоз. И я тебя умоляю, мой юный питомец, подстриги ногти. У тебя же там чернозем. Скоро травка вырастет. Как не стыдно! Запомни, женщина, знакомясь с мужчиной, смотрит сначала ему в лицо, потом на ногти и, наконец, на обувь – начищена ли. Вполне достаточно, чтобы понять, с кем имеешь дело.

– А ботинки тут при чем?

– Еще как при чем! Если обувь старая, стоптанная и нечищенная, он беден и неряшлив. Если не новая, но ухоженная, значит, аккуратен, хотя и плохо обеспечен, возможно, временно – черная полоса. Если же он в дорогих вечерних туфлях вышел за хлебом, значит, любит пускать пыль в глаза. И так далее… Понял?

– Угу.

– Не «угу», а «да».

Ирина Анатольевна обратила на меня внимание, когда я учился еще в третьем классе, а ее сердце всецело принадлежало Ивану Пригарину. У нее тогда уже серьезно болела мама, нужны были деньги на лекарства, и она по совместительству работала в нашей школьной библиотеке, где я пасся – постоянно брал и вскоре возвращал прочитанные книги.

– Когда ты только успеваешь? – удивлялась она.

– Не знаю.

– А зачем ты столько читаешь?

– Чтобы убить время… – ответил я, повторив любимое выражение тети Клавы, говорившей так, беря в руки второй том «Войны и мира» (первый куда-то пропал) и усаживаясь у окна. Минут через пять она уже мирно дремала с раскрытой книгой на коленях.

– Время нельзя убить, Юра, оно в отличие от людей вечно. Возьми-ка про Маугли Киплинга.

– Я кино видел. «Джунгли» называется.

– Кино – это одно, а книга – совсем другое. Не пожалеешь!

Когда буквально через пару дней я принес сдавать прочитанную книгу, Ирина Анатольевна насмешливо спросила:

– Ну что, убил время?

– Вроде бы… – ответил я, чувствуя неловкость.

– Тогда скажи мне: Маугли вернется к людям насовсем?

– Нет.

– Почему?

– Они всегда будут видеть в нем звереныша и прогонять от греха подальше. – Я зачем-то ввернул любимое выражение бабушки Ани.

– Ты так думаешь? – Она с интересом посмотрела на меня. – А звери кого в нем видят?

– Лягушонка, человеческого детеныша.

– Но ведь не гонят же?

– Нет, что вы, даже защищают и воспитывают, все, кроме злобного Шер-Хана, но он людоед. Что с него взять?

– А почему звери так себя ведут?

– Потому что они добрей людей, да? – неуверенно предположил я.

– А разве такое возможно? Ведь синоним к слову «доброта» – «человечность».

– Не знаю, я об этом еще не думал…

– Вот видишь, Юра, сколько интересных выводов можно сделать из одной книжки! А ты – «убить время», ай-ай-ай!

С тех пор я читал то, что рекомендовала Ирина Анатольевна, а потом мы долго обсуждали книжку, она, слушая мои сбивчивые ответы на свои загадочные вопросы, смотрела на меня с задумчивой улыбкой, кивала, качала головой, наверное, сравнивая со своим Пригариным…

Школьная библиотека состоит из двух помещений. В маленьком – стол, за которым сидит сотрудник, каталог с выдвижными ящичками, где по алфавиту теснятся формуляры, а вдоль стены – стеллажи с журналами, подшивками газет, книжками из школьной программы и дополнительным чтением, вроде «Занимательной математики» Перельмана. В большой комнате с тремя окнами (ее называют «фонд») высятся, уходя под потолок, полки, до отказа забитые разноцветными корешками, есть даже с золотым тиснением и царскими ятями.

Ученикам в фонд заходить нельзя, они называют нужную книгу, библиотекарь скрывается за дверью и через минуту-две приносит «требуемое издание» или, если нет в наличии, отправляет тебя в другую библиотеку. Нет, никто, конечно, не требует, а просят, иногда жалобно, боясь получить ответ: «на руках», но почему-то так принято выражаться.

– Заполни требование, – советуют мне в Пушкинке. – Попробуем заказать в межрайонке…

Рыться в фонде Ирина Анатольевна разрешала только мне да еще своему любимчику Пригарину, плечистому светловолосому парню с мужественной и доброй улыбкой. Он ходил уже не в форме, а в темном, идеально выглаженном костюме и белой нейлоновой рубашке с элегантно расстегнутой верхней пуговкой. Видавшие виды черные ботинки были начищены до зеркального блеска. От него пахло обычным «Шипром», но совсем чуть-чуть, и аромат казался тонким. Другое дело Тимофеич, он после бритья наливал одеколон в горсть и размазывал по щекам, приговаривая: «Дезинфекция», в результате в нашей комнате потом стоял одуряющий запах парикмахерской.

Как-то раз, увидев меня в фонде, Пригарин удивился, даже присвистнул, но я его не заметил, так как увлеченно разглядывал иллюстрации огромной книги под названием «Ад», где меня поразило скопление на картинках голых людей, в том числе женщин.

– А ты как сюда попал, шкет? – Ваня удивленно поднял пшеничные брови. – Тут посторонним нельзя!

– Мне разрешили.

– Кто?

– Ирина Анатольевна.

– Тогда другое дело. Давай знакомиться: Иван Пригарин.

– Юра Полуяков.

– А-а, мне она про тебя рассказывала. Кем хочешь быть?

– Не знаю…

– Пора определяться!

– А ты?

– Военным моряком. Смотрел «Тайну двух океанов»?

– Смотрел.

– А «Приключения капитана Врунгеля» читал?

– Нет.

– Как это так? Прочти обязательно! – говоря это, он снял с полки толстую книгу под названием «Капитальный ремонт» и, перехватив мой взгляд, улыбнулся: – Тебе еще, шкет, рановато! – подмигнул мне и ушел.

Иногда дверь в маленькую комнату забывали плотно прикрыть, и, роясь в фонде, я слышал разговоры Ирины Анатольевны по телефону, в основном с мамой, которую она постоянно спрашивала про здоровье и просила соблюдать постельный режим. Реже Осотина говорила с мужем, коротко, на повышенных тонах:

– Николай Федорович, нельзя ли сегодня обойтись без Бахуса? Каждый божий день до положения риз – это уже ни в какие ворота не лезет, мой друг! Я понимаю, «ин вино веритас», но ведь «ин вино мортис» тоже! Ах, ты на фронте смерти не боялся! Горжусь. Но война закончилась двадцать лет назад, твои наркомовские сто грамм давно в цистерну не помещаются. Я тебя прошу, Коля…

Многое в словах учительницы мне было непонятно, но ясно, что у ее мужа тот же недуг, из-за которого Башашкин вшил себе «торпеду», а наладчик Чижов со второго этажа нашего общежития удавился на витом электрическом проводе. Но в голове у меня все-таки не укладывалось: избранник Ирины Анатольевны – пьяница.

Невероятно…

Однажды про меня совсем забыли, и я услышал бурное объяснение Осотиной с Еленой Васильевной, молодящейся старушкой с кукольным лицом и прической, напоминающей крендель.

– Ирочка, откуда у него пистолет? – нечеловеческим голосом кричала Свекольская.

– Наградное оружие. С фронта.

– Чего он хотел? Домогался?

– Что за чушь! Ему приспичило сбегать в магазин за добавкой, а я заперла дверь и спрятала ключ. Сколько можно! Это уже за гранью добра и зла.

– Отдала?

– А что делать? Не погибать же во цвете лет… У меня мама на руках, и Ваню Пригарина до медали надо довести.

– Разводиться тебе надо. Немедленно, пока не пролилась кровь!

– Мама давно это говорит. Она еще про пистолет ничего не знает. Надо!

– Так в чем же дело?

– Пойми, Лена, как представлю себе, что все прочтут объявление в «Вечерке» и начнут трезвонить: «Ирочка, а что случилось? Вы с Колей всегда были как ниточка с иголочкой! Такой мужчина! Майор! Неужели он тебе изменил? С кем?» Уж лучше бы изменял…

В самом деле, в газете «Вечерняя Москва» на последней странице внизу печатались объявления о разводах, напоминали они сообщения о чьей-то незначительной смерти и были обведены рамками потоньше, чем некрологи. Наш сосед дядя Коля Черугин после ужина, надев на нос очки и развернув газету, любил, как он выражался, поковыряться «в чужом постельном белье», приговаривая:

– Так-с, так-с, а теперь посмотрим, кто там у нас разбегается? Александра Ивановна, ты не поверишь, Колтуновы разводятся!

– Может это не наши Колтуновы, другие какие-то? – спрашивала лежачая супруга со своего пухового постамента.

– Наши! Слушай: «Колтунова Агния Сергеевна, проживающая по адресу: Ново-Басманная, дом 12, квартира 7, возбуждает дело о разводе с Колтуновым Терентием Львовичем, проживающим там же. Дело подлежит рассмотрению в Бауманском районном нарсуде…» Наши, к бабке не ходи!

– А я, когда они еще только расписывались, сразу поняла: не сживутся. Накапай мне ландышевой настойки, голубчик!

Елена Васильевна тогда в сердцах крикнула: «Осотина, если не разведешься, будешь последней дурой!» – и ушла, хлопнув дверью, а я выждал и выскользнул из фонда с «Серой Шейкой».

– А ты что там делал? – подозрительно спросила Ирина Анатольевна.

– Книжку выбирал, – ответил я, придав лицу выражение бездумной радости, какое появлялось у моего полугодовалого брата, если над ним потрясти погремушкой.

– Ах, ну да… Иди!

Вскоре в поведении Осотиной появилось что-то новое, какое-то рассеянное недоумение, растерянное смущение, но коллеги, особенно Нонна Вильгельмовна, подбадривали ее, хвалили, убеждали, что поступает она правильно. Однажды в школу ввалился высокий военный с красным набрякшим лицом, он пошатывался, источал винное марево и нетвердым голосом спрашивал, где тут у нас кабинет литературы. Срочно вызвали с уроков физрука Ивана Дмитриевича и учителя труда Марата Яковлевича, они, взяв под руки, силой вывели неположенного гостя за ворота. Вскоре я заметил, что в библиотеку стал часто захаживать лысый учитель математики Карамельник, напоминавший кота, который бродит, сужая круги, вокруг розетки со сметаной. Однажды, снова забытый в фонде, я услышал их странный разговор:

– Ирочка, в математике минус на минус дает плюс. Почему бы нам с вами не сложить наши одиночества?

– Ананий Моисеевич, если вы застоялись, как боевой конь, могу вас утешить: скоро придут практикантки, и вы сможете размяться не хуже, чем в прошлом году.

– Ирочка, то было глупое увлечение. А к вам у меня серьезные чувства!

– И давно?

– С того момента, как вас увидел!

– О, и восемь лет вы хранили свои чувства, как военную тайну?

– Вы мне не верите?!

– Ананий Моисеевич, не заставляйте меня повторять ответ Татьяны Онегину.

– Но вы же никому не отданы! Наоборот…

– Как знать…

И тут появился я с «Королевством кривых зеркал» в руках.

– А почему у вас, Ирина Анатольевна, дети в фонде хозяйничают? Непорядок! – скрипучим голосом удивился Карамельник.

– А это не ваше дело, коллега! – ответила она, обворожительно улыбнувшись.

…После летних каникул, первого сентября, отбыв торжественные речи и выслушав напутствия, мы впервые отправились не в свой привычный класс на последнем, малышовом, этаже, а в кабинет литературы на третьем. Но сначала ждали, пока уведут первоклашек. Они таращили испуганные глаза, дичились, сбивались в кучу, так как не умели еще ходить парами. Ольга Владимировна, наша первая учительница, хлопотала вокруг своей новой мелюзги. У меня даже мелькнуло какое-то ревнивое чувство: вот так четыре года каждый день, за исключением воскресений, праздников и каникул, она объясняла нам новый материал, вызывала к доске, знала про каждого все что только можно, радовалась нашим успехам, огорчалась из-за неудач, и вот, пожалуйста, у нее теперь другая ребятня, совсем желторотая, даже еще без звездочек на форме, их примут в октябрята только к 7 ноября. А мы вроде как теперь чужие, отрезанные ломти. Видимо, заметив на наших лицах эту укоризну, она улыбнулась, приветливо помахала нам рукой и повела наверх в бывший наш класс робких первоклашек с астрами и гладиолусами в руках.

«Куда учителя каждый год девают такую прорву цветов?» – подумал я.

Мы приуныли в ожидании перемен: осведомленный Вовка Соловьев нашептал, что русский и литературу у нас будет вести теперь Морковка. Она стала повелительницей школы летом, и на митинге ее представлял родителям наш прежний директор Павел Назарович, и делал он это как-то без восторга. А маленькая шустрая Норкина, еще в мае работавшая обычной учительницей, за лето словно подросла и приосанилась, став неспешно-величавой. Все, кроме примерных зубрил, вроде Козловой, затосковали: одно дело, когда предков в школу вызывает простой преподаватель, и совсем другое – директриса, да еще такая дотошная.

– Ну что встали, как бараны?! – трубным голосом прикрикнула на нас Иерихонская. – Марш в кабинет литературы, сидите там тихо и ждите!

Мы поднялись на третий этаж, зашли в класс, где стояли новенькие столы с горизонтальной пластиковой поверхностью, а не до слез знакомые парты с наклонными зелеными крышками и ненужными отверстиями для чернильниц. Мы все давно уже писали перьевыми авторучками, а некоторые везунчики (в нашем классе только Соловьев и Ванзевей) перешли на импортные «шарики». Чем они удобны? Во-первых, не надо заправлять чернилами каждый день, стержня хватало надолго, а во-вторых, и это главное – они оставляли на бумаге след одинаковой толщины, как ни дави. И в прошлое ушли учительские упреки: «Почему пишешь без нажима в нужных местах? А где волосяные линии? Чистописание забыл? Могу напомнить после уроков!» Я, конечно, завидовал счастливчикам, но вскоре мы поехали в гости к Люсе Шилдиной, маминой подружке по пищевому техникуму. Они жили в новом доме возле Сокольников, а ее муж часто ездил в командировки за границу и пил только ирландскую водку, напоминающую по цвету нашу старку Тимофеич, пока жены вспоминали молодость, помог ему уговорить литровую бутылку, но потом страшно ругался, называя заграничное пойло сивухой. Уходили мы с подарками: Лиде досталась розовая шапочка для душа, Тимофеичу – зажигалка с прозрачным резервуаром для газа, а мне (о чудо!) – шариковая ручка с кнопкой: нажал – пишущий кончик высунулся наружу, еще раз надавил – спрятался. Шура, увидев ее у меня, вздохнула и зачем-то вспомнила вслух слова своей мамаши: «Настоящий мужчина тот, кто умеет делать подарки!» Но я сделал вид, что не понял намека…

Тем временем в Москве в металлоремонтах появились особые кабинки, там пронзительно пахло химией и за стеклом сидели специалисты, в основном нерусские дядьки, и заправляли опустевшие стержни. Сначала они тонкой спицей выдавливали крошечный шарик, размером с маковое зернышко, потом через наконечник, потянув на себя рычаг, закачивали свежую пасту, но та в отличие от «родной», заграничной, была пожиже, так как изготавливалась, по выражению Башашкина, на Малой Арнаутской. И если, не дай бог, в кармане ручка переворачивалась, она протекала, пропитывая подкладку синей жижей, отстирать которую до конца было невозможно. Стоило это удовольствие десять копеек.

…Мы вошли в класс, расселись, как на прежнем месте, и стали ждать, озираясь и разглядывая новое помещение. Над учебными стендами на белой штукатурке лазурью была нарисована голова усатого Горького, вокруг нее, словно спутник по очерченной орбите, неподвижно летел гордый Сокол с крыльями коротенькими, как у шмеля, а снизу на них, свернувшись кренделем, взирал посрамленный Уж. А еще выше красовалась алая надпись:

Безумству храбрых поем мы песню…

Слева от входа висел наш стенд «Гайдаровцы», заботливо принесенный с четвертого этажа и прикрепленный к стене… Ожидание затягивалось, Витька Расходенков уже начал от безделья плеваться жеваной промокашкой через стеклянную трубочку, а Галушкина успела настучать учебником по голове Калгашникову: Андрюха ей нравился. Ванзевей подсел за стол третьим к Обиход и Коротковой, а выпендрежник Соловьев развлекался с надувной жвачкой, сначала в его толстых губах появлялся розовый пузырь размером со сливу, потом он постепенно увеличивался, а достигнув величины дыньки «колхозницы», оглушительно лопался. Вот тут-то и вошла Осотина.

Она, как сейчас помню, была одета в серую твидовую юбку чуть ниже колен, голубенькую трикотажную кофточку с выработкой по вороту, из выреза выглядывал кружевной воротник белой блузки, а из рукава – краешек носового платка. С тех пор чередовались только цвета юбок, кофточек и вязь кружев, но стиль не менялся. Лишь однажды, ненадолго, у нее появились розовый мохеровый свитер с большим воротником, вельветовый жакет с удивленными плечами, клетчатая «шотландка», а главное – новая прическа, примерно такую же делает себе Лида, когда до нее снова доходят слухи о неугомонной Тамаре Саидовне из планового отдела, охмуряющей Тимофеича. Отец каждый раз дает честное партийное, что все это наветы, а маман кивает и не верит.

В ту пору в глазах нашей учительницы замелькало веселое отчаяние. Отправленный в гастроном после уроков, я видел, как на Бакунинской, в скверике под набухшими тополями, ее встречал усатый гражданин в импортной шляпе с узкими полями и длинном светлом плаще, перетянутом поясом. Ухажер протянул Ирине Анатольевне букетик ландышей, она понюхала, улыбнулась, сделала какой-то совсем девчоночий книксен, а потом двумя пальцами сняла с его плеча липкую лузгу от лопнувшей почки, и они пошли в сторону Гаврикова переулка. Не под ручку, как ходят супруги, не обнявшись, как гуляют влюбленные, а просто касаясь друг друга плечами и никуда не торопясь.

Вскоре, затаившись в фонде, я услышал разговор, многое мне объяснивший.

– Нет, нет, нет… – говорила Осотина, – у него жена, у него ребенок. Это невозможно. Я не могу разрушать семью…

– Ирочка, ты совершаешь огромную ошибку! – возражала Свекольская. – Он же тебя любит! Без памяти!!

– С чего ты взяла?

– Я видела его глаза. Мне достаточно.

– Ну и что? Чепуха! Мерехлюндия! Реникса! Нет, все это надо заканчивать, немедленно, пока я не сошла с ума и не натворила глупостей.

Вскоре она появилась на уроке одетая как прежде, а в покрасневших глазах залегла тоска.

…Итак, Ирина Анатольевна вошла в кабинет, мы встали, по привычке ища руками откидывающиеся крышки парт, но их теперь не было и в помине. Она безнадежно махнула рукой, разрешая нам сесть, потом долго смотрела на нас, узнала меня, чуть улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте, ребята, я ваш классный руководитель, буду также вести у вас русский язык и литературу. Зовут меня Ирина Анатольевна Осотина. Впрочем, вы знаете, многие ходили ко мне в библиотеку. Надеюсь, мы подружимся. А теперь давайте знакомиться!

Русичка раскрыла журнал на странице со списком класса и начала перекличку. Отчетливо, не ошибаясь, произносила имя и фамилию, названный вставал, и она смотрела на него с дружелюбным интересом. Когда подошла моя очередь, Ирина Анатольевна кивнула и незаметно мне подмигнула, как старому знакомому, – у меня на душе расцвели гладиолусы.

Потом всезнающий Соловьев сказал, что классной руководительницей и словесницей у нас должна была стать Морковка, но ее назначили директором, и она решила поделиться нагрузкой с Осотиной. Та сопротивлялась, объясняла, что у нее болеет мама, она еще не оправилась после развода и только что выпустила десятый класс, где были не только отличники, вроде ее любимого Вани Пригарина, но и оболтусы, требовавшие индивидуальных занятий. Возражения отмели, тогда она подала заявление об уходе по собственному желанию. Урезонивали ее всем коллективом, уговорить удалось только в последний момент не без помощи Павла Назаровича, он когда-то брал ее на работу после института, и с его мнением она считалась…

Как-то в одном из откровенных разговоров Ирина Анатольевна призналась:

– А знаешь, мой юный друг, когда хотелось все бросить и уйти, я задумалась: чего мне будет не хватать? Нонны, Лены, старого ловеласа Карамельника, школьного сада с тропинкой к Павлу Назаровичу, этого дурацкого Горького с Соколом на макушке и… тебя, Юра…

– Меня?!

– Да, твоего взгляда, когда ты выходишь из фонда с новой книгой.

– А какой у меня взгляд?

– Как бы тебе объяснить… Он полон счастливого предчувствия новизны… Ах, как это быстро заканчивается! Поверь мне…

– Полуяк, канай к нам! – поманил рукой Сталин. – Не бойся, тут все свои.

– Мы не кусаемся! – осклабился Серый.

– Ни-ни… Он знает! – гоготнул Корень.

Я подошел. От пацанов пахло вином и куревом. На Сашке были старенькое пегое пальто с поднятым воротником и серый в рубчик кепарь, заломленный так, как умеет заламывать только шпана. Одноклассник хлопнул меня по плечу.

– Привет от старых штиблет, ёпт… – Он даже в школе разговаривал почти через слово вставляя матюги. – Это – Серый и Корень, мои друганы. Понял, ёпт?

Я осторожно посмотрел на чешихинских разбойников, соображая, хотят они, чтобы Сталин узнал о нашей летней встрече или нет. Кажется, им было по барабану.

– А мы знакомы! – кивнул я.

– Когда ж успели?

– В августе.

– И где же?

– На Чешихе, – хихикнув, ощерил прокуренные зубы Серый и протянул мне свою цепкую лапку.

– Он шел к бабушке с гостинцем, а мы, волчары, пирожок попросили! – пробасил здоровяк Корень и стиснул мою руку, его огромная ладонь была твердой и шершавой, как пемза.

– Не обижали? – нахмурился Сталин.

– По согласию, – хихикнул морячок.

– Смотрите, ёпт! За Юрана кадык вырву… – Он внимательно посмотрел на меня. – Не врут?

– Нет, просто побазарили, – ответил я, ввернув для убедительности блатное словечко. – Тебя вспомнили…

(Зачем рассказывать, как они подловили меня, когда я по заданию Лиды нес бабушке Ане желатин, как хотели отобрать деньги, темные шпионские очки и новую куртку, но вдруг притарахтел на мотоцикле участковый Антонов, и гады смылись, а потом снова подкараулили на выходе из подъезда и сожрали мои любимые молочные ситники, но бить не стали, оценили, что я ничего не сказал про них мильтону. А зачем? Себе же дороже… В общем, расстались мы почти друзьями.)

– Надежный пацан, не сдал нас ментяре! – Корень положил мне на плечо свою тяжелую руку.

– А что за легавый? – спросил Сталин.

– Антонов.

– Въедливый мужик, ёпт.

– Как банный лист! – кивнул Серый.

– Он братана моего и закрыл, – тяжело вздохнул Санёк. – Еще поквитаемся.

– Редкий гад! – поддержал здоровяк.

Налетчики с той памятной встречи мало изменились. На матером Корне была та же ученическая фуражка без кокарды, едва налезшая на него старая школьная форма, похожая на синюю гимнастерку, подпоясанную ремнем с облезлой пряжкой. Сверху, учитывая осеннюю погоду, он надел охотничью брезентовую куртку с капюшоном. На ногах – туристические ботинки с толстой рифленой подошвой. Удобная вещь: не промокают, не скользят, но не дай бог, если тебя повалили и бьют ногами пацаны в таких вот лютых бутсах, ухайдокают до полусмерти, и будешь потом лежать в реанимации еле живой, как бедный Лева Плешанов.

Верткий Серый был всё в той же тельняшке и моряцких брюках-клеш, а утеплился он длинным серым шарфом, обмотанным вокруг шеи, и черным бушлатом с двумя рядами золотых пуговиц. (Наверное, у него кто-то в семье на флоте служил.) Странно, что на голове у пацана не бескозырка, а дурацкая лыжная шапка с помпоном. Обувь у Серого не такая опасная, как у дружка, – черные уставные ботинки, такие же время от времени выдают Башашкину, как военному музыканту, вместе с отрезом сукна на пошив кителя и галифе.

– Холодно сегодня, ёпт, – задумчиво сказал Сталин. – На ноябрьские снег обещали.

– Что-то стала мерзнуть спинка… – передернул плечами морячок.

– Не купить ли четвертинку? – подхватил здоровяк.

– Надо выпить. Юран, у тебя монета есть?

– Десять копеек.

– А что так хило? Надо хотя бы еще рубль – на огнетушитель.

– Обчистили…

– Где? Когда? – в один голос вскричали Серый и Корень.

– На днях. В проходном дворе.

– В каком?

– Напротив дорожного техникума.

– Не наша территория.

– Моя! Кто, ёпт?! – возмутился Сталин, и его лицо задергалось.

– Какая теперь разница…

– Кто – тебя спросили. Ты их знаешь? Нет? Едальники срисовал? Опиши!

– Знаю. Булкин и Коровин.

– Падлы! Били?

– Не без того. – Я скорбно потрогал желвак на челюсти.

– Почему раньше молчал?

– Стучать не приучен. Хотел сам разобраться.

– Не свисти! Сам… А почему ты им про меня не сказал? Враз отвяли бы.

– Я сказал.

– И что же?

– Тебе лучше не знать…

– Договаривай, если начал!

– Сказали, что никого не боятся, а ты им не указ!

– Ты ничего не попутал? – насупился Сталин.

– Нет.

– Оборзели! – возмутился Корень. – Надо мозги вправить.

– Кто про меня сказал, ёпт?

– Булкин.

– Похоже на Батона. А Коровин?

– Он сказал, что бьет два раза. Второй раз по крышке гроба.

– Кто – Корова?! – изумился Серый и задрыгал ногами. – Ой, умру от смеху!

– Подожди, – поморщился Сталин. – Он же знает, что его Верка с нами учится.

– А толку?

– Пошли! – рванулся морячок. – Я знаю, где Батон живет.

– Да ладно, пусть себе живет, мне домой надо… – промямлил я, понимая, к чему идет дело.

– Что-о? Может, ты всё наврал?

– Нет, зуб даю! – Для убедительности я снова ввернул блатное словечко.

– На хрен мне твой зуб нужен? Домой успеешь! Сначала проучим урода! – повеселел Сталин. – Серый, показывай дорогу!

И я понял, что влип, дело шло к мордобою. С тех пор, как Санёк появился в нашей школе, редкий день обходился без стычек: то какой-нибудь пацан по неведению не уступил ему очередь в буфете, то кто-то жестко отобрал мяч в игре на пустыре, где раньше стояла хибара Равиля, то третий несчастный не посторонился на перемене, когда Сталин мчался на улицу перекурить… В общем, причина не имела значения, а результат один и тот же: удар в челюсть, в глаз или короткий тычок в живот, попробуй потом отдышись. Никто на Сталина не жаловался, по этажам быстро разнеслось, что его старший брат сидит за мокруху, и с этим насквозь прокуренным второгодником в застиранной старой форме лучше не связываться.

Два месяца ему все сходило с рук, пока он не столкнулся на лестнице с десятиклассником Левой Плешановым, тоже переведенным к нам, причем из спецшколы. Сам Сталин его пальцем не тронул, но через пару дней пижона встретили возле «Новатора» неизвестные пацаны и отходили так, что скорую вызывали. Сначала все хотели спустить на тормозах: ну, подрались подростки, обычное дело. Но во-первых, Плешанов попал в реанимацию, во-вторых, его мамаша оказалась дальней родственницей нашей директрисы, а в-третьих, Левин отец – журналистом-международником. Такой гвалт поднялся!

Однако эра мордобития в нашей школе началась с моего друга Кузи. В тот памятный день, усвоив, что слово «ихние» недостойно интеллигентного подростка, я пошел было к двери, а Ирина Анатольевна бросила вдогонку:

– Погоди! Я тебя прошу, если Сталенков начнет свинячить и обижать кого-нибудь, ты от меня уж не скрывай!

– Ябедничать нехорошо… – уклончиво ответил я.

– Разумеется. Я сама терпеть не могу доносчиков. Из-за них погиб мой папа. Но иногда… иногда это необходимо. Вот скажи мне, цветок жизни, если ты на улице встретишь человека и поймешь, что уже видел это лицо на стенде «Их разыскивает милиция», сообщишь?

– Не знаю…

– А если он, пока ты будешь колебаться, еще кого-нибудь убьет? Кто тогда виноват?

– Но Сталина никто не разыскивает.

– Это пока… Из прежней школы он за драку с последствиями вылетел. И зачем только Норкина его к нам взяла! Иди и подумай!

Переобувшись в раздевалке и сложив сменную обувь в мешок, я вышел на волю. Погода подарочная! Сентябрь, но днем еще по-августовски тепло, в голубом небе птичьи стаи, похожие на прописи в тетрадке первоклассника, а под ногами желтая шуршащая листва – все это шепчет, что наступила осень, неблагодарная наследница лета. Я ступил на асфальт школьного двора, густо расчерченный мелом для игры в классики, но никто не прыгал, толкая мыском круглую баночку из-под гуталина, набитую для увесистости землей. Что-то спугнуло малышню, обычно гомонившую у ступенек, вроде воробьев. Среди этих сосунков я чувствовал себя большим, степенным голубем, без дела не воркующим.

В глубине школьного сада что-то происходило, но толком не разглядеть: кусты красной и черной смородины, посаженные у самого края, пожелтели, пожухли, но еще не осыпались, а яблони и груши стояли стеной – зеленые, листик к листику, в верхушках крон кое-где спрятались спелые антоновки, но недолго им осталось: среди советских школьников не перевелись еще мастера сбивать плоды прицельным выстрелом из рогатки.

Решив, что в зарослях сцепились какие-нибудь третьеклашки, я шагнул в чащу, чтобы разнять драчунов, как положено будущему комсомольцу, и обомлел: у забора, где обычно справляют нужду, курят и выясняют отношения, щуплый Сталин бил могучего Кузю. Да-да! Расставив ноги на ширине плеч, он сухими костяшками снизу вверх всаживал Кузину в челюсть с обеих рук, Петькина голова нелепо откидывалась, взметая битловатую прическу. Мой здоровенный друг не закрывался, не уклонялся, не сопротивлялся, а лишь судорожно сжимал кулачищи, видимо, с трудом удерживаясь от желания одним ударом покончить с нахрапистым мозгляком. Я было рванулся к ним. Сталин стоял спиной и не заметил моего появления, зато Кузя глянул на меня страдающими глазами, в них была мольба скорее уйти, ни в коем случае не ввязываясь в драку. Не знаю почему, но я так и сделал, осторожно попятившись, а Ирине Анатольевне я, конечно, ничего не сказал: сначала надо понять, из-за чего случился конфликт и почему многоборец оказался бессилен перед щуплым второгодником? Про брата-мокрушника я тогда толком ничего не знал, а потом выяснил: никакого повода не было, просто Сталин так устанавливал свои порядки в нашем классе, начав с самого сильного – Петьки. Значит, следующий Калгаш…

Андрюха – второй по мощи парень в нашем седьмом «Б». Он умеет делать стойку на руках, кувыркаться с разбега, прочно вставая на ноги после нескольких кульбитов, может подтягиваться, отжиматься без счета, но все-таки он пониже и пожиже Кузи. С Калгашом мы учимся вместе с первого класса. Он всегда был бедовым, однажды хотел на качелях, встав ногами на сиденье, раскрутиться, как космонавт Быковский, чьи подготовительные тренировки показали по телику, но сорвался, грохнулся и пробил себе голову. Мы с Виноградом (именно Колька подбил его «на слабо» крутануть «солнышко») дотащили окровавленного друга до травмопункта, что на задах взрослой поликлиники. Там, как обычно, была очередь, даже длиннее, чем лет семь назад, когда я засунул себе в ноздрю янтарную бусину и Лида повлекла меня к врачу, чтобы ее извлечь. Мы прождали часа полтора, потом я чихнул, и бусина сама выскочила, как пуля, укатившись под ноги пациентам. Оглядывая очередь, я, умудренный годами, подивился, сколько же глупых и опасных бед постоянно приключается с людьми. В коридоре сидели граждане с подозрением на переломы, баюкая пострадавшие руки, как младенцев. Один пацан держал напоказ палец, прокушенный собакой, ему пообещали сто уколов от бешенства, и он тут же смылся. Был дядька, умудрившийся вогнать ударом молотка в руку кровельный гвоздь, и теперь он боялся выдернуть его: шляпка так и торчала из ладони. Выглянула медсестра, чтобы вызвать в кабинет нового пациента, увидела окровавленные кудри Андрюхи, не уронившего, кстати, ни слезинки, и приказала:

– С травмой головы заходим!

– Моя очередь! – взревел мужик с гвоздем.

– А ты, христосик, потерпи чуток, не маленький! – осадила она.

Калгаш вышел от врача улыбаясь, голова забинтована, как у Щорса. Нам с Колькой потом объявили благодарность на сборе дружины, что не бросили товарища в беде, спасли от сотрясения мозга и заражения крови. Я, скосив глаза, искал в лице Винограда, подбившего Андрюху на безрассудство, хотя бы тень раскаяния, но он был невозмутим.

Колька, после того как всплыла правда про его отца-полярника, сильно изменился и стал всем пакостить.

К слову сказать, с малых лет у Калгаша чисто девчачья внешность: голубые глаза, губки бантиком, румяные щеки, вздернутый нос и золотистые кудри. Бабушка Аня таких зовет «анделами».

– Ну чистый андел!

– Не андел – ангел! – с укором поправляет свою неграмотную мать тетя Клава, окончившая целую семилетку.

– Не учи! Сама знаю. Ангелы с крылышками, а это детки такие – анделы…

Калгаш от своей недостойной пацана красивости всегда страдал и смалу дрался в основном из-за того, что кто-то дразнил его девчонкой, он с удовлетворением принимал все отметины мальчишеской судьбы, а их щедро оставляла на его лице и теле суровая дворовая жизнь. Особенно он гордился великолепным шрамом в том месте, где ему зашивали бровь, рассеченную об угол скамейки. Сначала Андрюха, повинуясь желанию своей строгой мамаши, безропотно носил золотые кудри почти до плеч, и учителя, всегда строгие к вихрам и прядям, которые они называли обидным словом «патлы», на шевелюру Калгаша откровенно любовались и разрешали не стричь. Даже придирчивая Истеричка смотрела на него с плохо скрываемой завистью.

– Нет, Ир, – говорила она нашей классной руководительнице, – как все-таки несправедлива природа! Ну зачем Калгашникову такие кудри? Ни к чему. А мне все время завиваться приходится. Три бигудёвины – и волосы кончились! Ты же знаешь, сколько стоит шестимесячная завивка!

– Не знаю, – пожимала плечами Осотина, предпочитая стрижки.

И вдруг в этом году первого сентября Андрюха явился оболваненный почти под ноль, так, что отчетливо виднелся шрам от падения с качелей, напоминавший белесую многоножку, вросшую в кожу. После летних каникул я заметил у него на верхней губе темный пушок, предвестник будущих усов, чем сам пока похвастаться не мог. С девчонкой теперь его никак не перепутаешь, он раздался в плечах, стал шире в кости, заматерел. На первом же уроке физкультуры Калгаш сделал такое сальто-мортале, что пацаны ахнули, девчонки взвизгнули, а Иван Дмитриевич на него наорал, пообещав надавать в следующий раз по шее, которую так и сломать недолго, а ему, физруку, осталось до пенсии два года, и он не хочет вместо заслуженного отдыха с удочкой на берегу Пахры уехать на Колыму, ведь педагоги несут полную ответственность за здоровье учащихся детей.

Андрюха жутко начитан. Чук тоже глотает книги, но единственное, что он может сделать на физкультуре выдающегося, так это подойти к корзине, привстать на цыпочках и благодаря росту засунуть баскетбольный мяч в кольцо. Зато Калгаш спортивен до неприличия, хотя отец у него явно с физкультурой не дружит и отрастил такой «амортизатор», что не в состоянии посмотреть себе под ноги. А вот Андрюхина мать худая, как вязальная спица, наверное, из-за того, что беспрерывно курит. Она работает в издательстве «Художественная литература», что на Новой Басманной, напротив входа в Сад имени Баумана. Дома у них столько книг, что дух захватывает, библиотека имени Усиевича отдыхает. Даже Осотина иногда спрашивает, нет ли у них, например, переписки Достоевского. И что вы думаете: есть! Живут они на Спартаковской площади в большом доме, где на первом этаже кинотеатр «Новатор» и магазин «Продукты». Везет же некоторым: посылают тебя родители, скажем, за хлебом, ты спускаешься на лифте и заодно покупаешь билет на дневной сеанс за 25 копеек. А есть еще утренние показы – по гривеннику, но там крутят обычно разную детскую муру про пионеров, помогающих пограничникам ловить шпионов. Одна беда, жалуется Андрюха, когда показывают фильмы про войну, к ним на третий этаж доносятся глухие залпы и крики «ура». Ему-то самому и отцу, майору-артиллеристу, хоть бы хны, а вот мать, пережившая в молодости бомбежки Москвы, не может сосредоточиться над рукописью, даже иногда плачет: от их дома на Моховой осталась огромная глубокая воронка, и все, кто хорохорился, не спустился в метро, погибли.

Кстати, в «Новаторе» сейчас идет новый фильм «Доживем до понедельника», про школу. Надо обязательно сходить. Ритка Обиход уже видела и, пылая щеками, рассказывала, что там молодая учительница втюрилась в своего бывшего педагога, а тот старше ее вдвое и устал от жизни. Учителя играет тот самый актер, что изображал хулиганистого тракториста в комедии «Дело было в Пеньково». Эту картину Лида просто обожает и всякий раз восклицает:

– Ах, Тихонов и Менглет – такая пара!

– Нет, – возражает Тимофеич. – Вот Нифонтова – то что надо!

– Кому?

– Вообще…

– Вот и женился бы на татарке! – восклицает маман, явно намекая на Тамару Саидовну из планового отдела.

– А разве Нифонтова – татарка?

– Нет, эскимоска!

Кстати, похожая история случилась в прошлом году в нашей школе: Ананий Моисеевич закрутил с молодой практиканткой, мы видели их в кафе на Бауманской, когда ходили пить молочный коктейль в угловой гастроном. Потом студентка, по слухам, не пришла домой ночевать, а только позвонила, плача от счастья. Наутро к Истеричке как к парторгу, примчалась мамаша пропавшей практикантки и потребовала призвать «старого ловеласа» к ответу за утрату морального облика, в результате чего ее дочь потеряла самое дорогое, что есть у девушки. Что это такое, мы, конечно, уже знали. Ванзевей любит, зайдя в пионерскую комнату, взять в руки горн и хлопнуть ладонью по мундштуку, в результате раздается странный звук – что-то среднее между кваканьем лягушки и треском разрываемой простыни.

– Вот так и лопались целки в 17-м году! – восклицает Лешка, наслаждаясь тем, как краснеют при этих словах девчонки.

Состоялось совместное заседание педсовета и партбюро, и хотя дверь в учительскую была плотно закрыта, оттуда все равно доносились возмущенные женские голоса и глухой ответный бубнёж проштрафившегося математика. В итоге ему поставили на вид и присудили жениться, чтобы прикрыть грех, иначе этой историей займется райком. Карамельник сказал, что партбилет ему дороже призрачной мужской свободы, и согласился.

Свадьбу играли через два месяца в нашей заводской столовой, она обычно по воскресеньям закрыта, но для важных мероприятий, таких как женитьба, поминки, юбилей, делают исключения, даже разрешают привозить свои напитки. Общежитие изо всех окон смотрело, как в такси с куклой на капоте подъехали молодые: юная невеста в белом платье, похожем на тюлевую занавеску, обернутую вокруг тела, и лысый жених в двубортном полосатом костюме с бабочкой. Наш математик явно не светился счастьем и выглядел старше своего тестя, угрюмого мужика, шарившего глазами по сторонам, видимо, в поисках чем бы огреть непрошеного зятя. А вот свежеиспеченная теща излучала радость, наверное, потому что (так предположила тетя Шура Черугина) сбыла наконец с рук дочку, невзрачную, как некормленая моль. Первыми уехали с торжества молодые: невесту уже тошнило, шепнула по секрету Тимофеичу маман. Последним вынесли отца новобрачной студентки. Он с горя напился в соплю.

…И вот вскоре после случая в школьном саду Сталин отозвал в сторону Андрюху и замахнулся, но Калгаш успел перехватить кулак нападающего, они постояли так, дрожа от напряжения, глядя друг другу в глаза, потом Санёк засмеялся, хлопнул Андрюху по плечу, и больше никаких стычек между ними не было.

Мы шли бить моего врага. Осенний ветер холодил лицо, горький запах тлеющей листвы тревожил ноздри, угрюмо брехали бездомные собаки, они лают иначе, чем домашние, а иногда еще и воют, видимо, от бескормицы превращаясь в волков – своих предков. Бездомные люди тоже, наверное, с голода могут снова стать неандертальцами…

– Давненько не чесал кулаки, ёпт! – на ходу бросил Сталин.

– Г-г-э-э! – подхалимским дуэтом поддержали Корень и Серый.

Я человек не мстительный, но обиду помню. Не так уж сильно меня отделали Батон с Коровой, по сравнению с тем, как досталось бедняге Плешанову, сущие пустяки. Но в душе занозой засело унизительное чувство рабского страха, пронизывающего все тело, лишающего воли, превращающего тебя в ничтожное существо, на которое Шура Казакова даже смотреть бы не стала. Ирма, кстати, тоже…

Я вспомнил, как Петька покорно принимал в школьном саду наглые тычки Сталина, и вдруг почувствовав себя беспощадным мстителем, спешащим на правое дело. Эх, Кузя, Кузя… Добро бил бы тебя Чебатура, перворазрядник с бицепсами, как дыни. Нет, лупцевал тебя дохляк, которого можно соплей перешибить. Вот они, мрачные чудеса жизни! И я прибавил шагу, не подозревая, что стремлюсь навстречу страшной беде…

…На следующий день после мордобития Кузя в школу не пришел, но мы встретились с ним на тренировке. Пока бегали и разминались, я спросил:

– Ты чего прогулял? Ананий про тебя спрашивал.

– Лютует?

– Угу.

– Не надо хрен знает на ком жениться. Проспал я… – буркнул он, отворачивая от меня лицо с лиловыми фингалами под глазами. – Еще вопросы есть?

– Есть. Почему ты его не отоварил?

– Не твое дело.

– Кишка тонка?

– При чем тут кишка? Ты хоть знаешь, кто у него брат?

– Так он вроде сидит.

– А толку? Скажет, и здесь любого прирежут.

– Как это?

– Очень просто: финкой под ребра, и концов не найдешь.

– За что?

– Просто так… Не мешай! Хочешь языком трепать, иди к Тачанкину! – И он сердито кивнул на трибуну, где сидел и курил Григорий Маркович в своей знаменитой тюбетейке.

Заметив меня, Рудерман призывно похлопал ладонью по лавке рядом с собой.

– Хочешь, помирю вас? – предложил я.

– А ты что, с ним задружился уже? – с обидой поинтересовался Петька.

– Нет… Немного… Он у меня списывает.

– Это ничего не значит. Держись от него подальше – целее будешь!

– Как это – подальше, если мы сидим за одной партой?

– Не знаю. Я предупредил. Вали! Мне надо тренироваться…

Через полгода после нашего появления в секции Кузя начал делать такие успехи, что студенты-разрядники приходили посмотреть, как, раскрутившись в секторе, огороженном с трех сторон высокой сеткой, он зафигачивает диск на отметки, удивительные для новичка. Тачанкин потирал руки, мол, вот он, наш будущий призер, рекордсмен и чемпион, по нему просто плачет высшая ступень почета!

– Эх, – вздыхал тренер, – будь ты, парень, постарше и приди ко мне пораньше, мы бы с тобой в Мехико полетели, на Олимпиаду! А там водка из кактусов, текилой называется. Перед употреблением рекомендуется посолить и закусить лимончиком.

– Как коньяк? – со знанием дела уточнил я.

– Откуда такие познания, отрок? – удивился Григорий Маркович. – Не рановато ли?

Рыжий Нетто, директор вагона-ресторана, иногда по-соседски заходил в комнату Батуриных, держа в одной руке бутылку с пятью звездочками, а в другой – блюдце с тонко порезанным лимоном, и заявлял:

– Кто в обед не пьет коньяк, тот скотина и дурак!

– Кто с утра пивка не пьет, тот свинья и идиот! – подхватывал дядя Юра.

На этикетке принесенной бутылки всегда имелся прямоугольный синий штамп с плохо пропечатавшимися буквами. Алька из каждого рейса привозил домой бутерброды с икрой, семгой, окороком, копченой колбасой, сыром, подсохшим и слегка изогнувшимся. Угощал он соседей чуть подкисшим салатом оливье и лиловым, слежавшимся винегретом, вареными яйцами, располовиненными и политыми заветрившимся майонезом. Само собой – откупоренные бутылки вина, водки, даже коньяка…

– Посадят тебя, Алька! – предупреждала тетя Валя, уминая бутерброд с языком и запивая выдохшимся шампанским.

– Эх, Валентина Ильинична, в нашем деле главное – не наглеть. Недолив должен быть на грани математической погрешности. Ой, рука дрогнула. Тогда все будет тип-топ. А это… – он сверкнул золотым перстнем, указывая на яства, – отходы производства. Я же не виноват, что народ зажрался, закажет полменю и нос воротит – аппетит плохой…

– А мы в эвакуации из картофельных очисток и лебеды запеканку делали, – вздыхала Батурина, примериваясь к большому ломтю чуть позеленевшей буженины. – Очень вкусно!

– Ешь, мыслитель! – Нетто совал мне сардельку, сморщенную, как личико лилипута.

– Не хочу-у…

– Зря, мозг надо питать, а мышцы без усиленного кормления не накачаешь. Знаешь, как нашу сборную кормят? На убой! Покажи мускулатуру!

– Вот! – Я напрягал бицепс.

– Манная каша! – брезгливо констатировал директор вагона-ресторана.

И был прав: пока Кузя уверенно пёр к пьедесталу, мои спортивные дела шли неважнецки. Могучие разрядники за глаза звали меня «чудо в перьях». Обидно, конечно, но справедливо… Стараясь не отстать от друга, я по личной инициативе решил освоить толкание ядра с разворота и сразу же уронил его себе на ступню, сначала долго прыгал на одной ноге, рыча от боли, а потом неделю прихрамывал. Медсестра Галина Борисовна удивлялась, что обошлось без перелома. Тачанкин, отругав за самодеятельность, велел мне сосредоточиться на метании копья: оно не такое тяжелое – алюминий. Секрет в том, что главное усилие должно идти не от руки, а от плеча и грудной клетки, тогда дальность полета обеспечена. В теории я все понял, но когда попробовал на практике, копье почему-то усвистало вверх, ударилось о провода, натянутые над стадионом, и, как спичка, переломилось посередке и повисло на обмотке. Так оно и болталось с неделю, пока не приехал электрик. Он страшно ругался, мол, чудом не произошло чудовищное замыкание, а оно могло обесточить полрайона.

– Вот, значит, ты как? – прищурился, глядя на меня, Григорий Маркович. – А ты знаешь, что стоимость испорченного спортинвентаря у тренера из зарплаты вычитают?

– Я не виноват. Так получилось. А копье, наверное, ударилось о провод… тем местом, где у него критическая точка.

– Что-о?! А про критическую точку ты откуда знаешь, умник?

– В кино видел… – сознался я: в одном американском фильме гангстеры пытаются кувалдой разбить бронированное стекло и добраться до бриллиантов, но у них ничего не выходит, тщательно подготовленный налет на грани провала. Главарь нервно закуривает сигарету, в ярости швыряет зажигалку, случайно попадает в критическую точку, и неодолимая преграда рассыпается на тысячу осколков…

– Ишь ты! Ладно, мыслитель, теперь работаешь только с диском – его хрен сломаешь! – приказал после раздумий тренер.

Это он точно заметил: круглая, плоская деревяшка (скорее всего – дуб) окантована металлом. Штука неубиваемая! И пока я метал по старинке, как дискобол из учебника по истории Древнего мира, все шло нормально, если не считать скромных результатов. Но потом я, опять же самостоятельно, решил освоить бросок с разворота, беря пример с Кузи, у него это получалось легко и непринужденно: взяв диск и встав спиной к размеченному полю, Петька раскручивался вокруг своей оси, ускоряя обороты, и наконец выбрасывал вперед правую руку, буквально выстреливая снарядом. Когда я попытался сделать то же самое, железный обод сорвался с моих пальцев, ударился о сетку, спружинил и вынесся со свистом на гаревую дорожку, а по ней как раз возвращался от финиша, понурив голову, спринтер, недовольный результатом забега. Увидев, что диск летит прямо в него, я крикнул: «Ложись!» Он упал на руки, и вовремя: смерть просвистела над его головой, задев вихры, а то бы звездец котенку.

– Ты опасен! – нервно куря, констатировал Тачанкин. – А тебе известно, что за увечье, полученное кем-то на тренировке, меня могут посадить?

– Нет.

– Теперь будешь знать.

– Можно вопрос?

– Валяй!

– А зачем метать диск с разворота? Лучше по-простому, как в Древней Греции.

– С разворота дальше выходит. А каждый хочет показать результат, вырваться вперед, заработать медаль…

– Но ведь если все будут метать, как раньше, и в этом случае победит сильнейший.

– Не понял… Ты о чем?

– Ну, смотрите, если в биатлоне будут стрелять не из ружья, а из лука или арбалета, все равно ведь победит самый меткий. Так?

– Так. Но ружье удобнее и дальше бьет.

– И что? Можно мишень поближе поставить. Меткость тут при чем?

– Ах вот оно в чем дело! Ты против прогресса?

– Нет, но лучше воевать с помощью копий, мечей и луков, чем с помощью атомной бомбы. Меньше жертв и разрушений, а побеждает опять-таки сильнейший.

– Интересный ты парень, Полуяков! Как папу-то зовут?

– Михаил Тимофеевич.

– Занятно. А маму?

– Лидия Ильинична.

– Странно. А мамину маму?

– Марья Гурьевна.

– Ничего не понимаю. Ладно, тренируйся, но к снарядам близко не подходи! Бег с препятствиями – это все, что могу тебе предложить.

– Отлично!

Когда я в одном забеге сшиб пять барьеров из шести и вернулся из медпункта с коленками зелеными, как у кузнечика, Тачанкин задумчиво выругался и повелел:

– Только общая физическая подготовка. Подкачайся: шея у тебя – как у быка хвост. И чтобы постоянно у меня на глазах. Понял?!

Сказано – сделано. На следующей тренировке, пробежав положенное число кругов по гаревой дорожке, поприседав, сделав упражнения на гибкость и на пресс, поковыляв вприсядку изнурительным гусиным шагом, я отправился в крытый зал. Стояла хорошая погода, и там было пусто. Из углов, как из подмышек, разило прогорклым потом многих поколений легкоатлетов. На облезших перекладинах шведской стенки висела чья-то забытая майка. Пол покрывали маты, похожие на черные кожаные матрасы. Я поднял рыжий баскетбольный мяч, обвел, стуча об пол, сам себя, прицелился, бросил в корзину, разумеется, промазал и оглянулся: никто не видел. Поработав с гантелями, я вразвалочку направился к штанге, она покоилась на двух железных стойках.

В начале каждого КВН на телеэкране под веселую песенку смешной мультяшный студент выжимает, как тяжелоатлет, толстые книги, нанизанные с двух сторон на больший карандаш. Но у нас в секции на гриф надевают и закрепляют замками не книги, а железные «блины» – по двадцать, десять и пять килограммов… Тэк-с, что мы имеем? Двадцатка, десятка и пятерка плюс гриф и замки – а это еще десять кило с гаком. Выходит – сорок пять с лишком. Многовато, не стоит рисковать, я благоразумно снял пятикилограммовые диски. Теперь нормалёк: в самый раз. Я улегся на специальный топчан, стоявший под снарядом, уперся лопатками, поерзал ладонями по мелкой насечке, сделанной на металле, чтобы руки не скользили во время жима, вздохнул, напружился, поднял штангу из стальных рогаток и сразу ощутил неимоверную тяжесть. И лишь тогда с отчетливым ужасом понял, что с самого начала забыл умножить вес «блинов» на два. А это с грифом и замками – страшно подумать! Ну, не идиот ли! Понимая, что через несколько мгновений просто уроню жуткий вес и расплющу себе грудь, я стал из последних сил сопротивляться, чтобы тяжесть по возможности легла, а не обрушилась на меня. Отчасти это удалось, но все равно неимоверный груз навалился на грудную клетку, вжимая меня в топчан. Не успев обрадоваться, я понял, что погиб: гриф все сильнее давил на меня, дышалось с трудом, а мускулы слабели, едва сдерживая нарастающую тяжесть. Вывернуться из-под штанги или сбросить ее с себя я не мог, сил не хватало. На ум пришел несчастный Портос, что погиб, заваленный глыбами после взрыва пещеры. Я захрипел, пытаясь добыть воздух из сплющенных легких, но ничего не получилось: лампу под потолком начал заволакивать серый туман, сердце стучало в висках, как пишущая машинка в школьной приемной. От нелепой мысли, что меня вот сейчас не станет, я запищал, словно раненая мышь.

«Так вот она какая, смерть!» – мелькнуло в исчезающем сознании.

И тут я услышал над собой отборную матерщину, с груди словно упал огромный камень, поток живительного воздуха ворвался в угасающий организм. Надо мной стоял могучий Чебатура и держал штангу на весу одной рукой. Его огромный бицепс, оплетенный набухшими венами, невероятно вздулся.

– Ты жив? Встать можешь?

Я попробовал и тут же без сил опустился на топчан, голова кружилась, а в глазах прыгали синие белки.

– Лежи уж, чудо в перьях!

Вскоре прибежала медсестра Галина Борисовна, потом примчался в облаке табачного дыма испуганный Тачанкин:

– Да что же это за наказание такое!

Меня ощупывали, теребили, спрашивали, где больно, и, убедившись, что я все-таки буду жить, потащили на рентген. Идти я мог, хотя грудь болела, а дышать было еще трудновато. В ближайшей поликлинике, через дорогу, на первом этаже пахло бабушкиными сердечными каплями, а люди стояли в регистратуру с такими лицами, точно вместо чая хлебнули каустика. Галина Борисовна вела меня за руку по коридору, бросая направо и налево волшебную фразу:

– Спортивная травма. Не исключен перелом мечевидного отростка!

С этим паролем нас без очереди пропустили в рентгеновский кабинет, открыв толстенную железную дверь. Врачиха, выслушав взволнованную скороговорку нашей медсестры, покачала головой, приказала снять майку, ощупала мои ребра и поставила меня к щиту с разметкой, потом уперла в грудь аппарат, который движется по штанге вверх и вниз, как перископ на подводной лодке «Пионер» в фильме «Тайна двух океанов». Еще она велела вдавить подбородок в специальную выемку, руки положить на бедра, а плечи прижать к агрегату. Потом ушла в соседнюю комнату с окошечком и крикнула оттуда:

– Вздохнуть! И не дышать, не дышать…

Аппарат застрекотал и защелкал.

– Можно одеваться! Ждите в коридоре.

Через полчаса врачиха вынесла, держа на деревянных бельевых прищепках, влажный еще снимок, белевший мутными полосками моих несчастных костей. Кстати, каким-то непонятным образом на таких снимках, обрезав их по кругу, записывают зарубежных певцов, и называется это «музыка на ребрах», можно поставить такую «пластинку» на проигрыватель и слушать, скажем, Битлов или блатные песенки:

Галина Борисовна с докторшей подошли к окну и стали на просвет внимательно разглядывать фотографию моего пострадавшего скелета, обмениваясь непонятными словами: медработники специально говорят по-латыни, чтобы заранее не пугать диагнозом мнительных пациентов. Например, от Санятки до последнего скрывали, что у него рак, хотя он весь уже высох и пожелтел, как канифоль.

– Иди погуляй! – махнула мне рукой медсестра.

Я вышел в больничный двор и сел на лавочку, размышляя о том, что современный человек имеет множество преимуществ перед своими предками, например, может еще при жизни увидеть свои кости и даже череп, о чем не могли даже мечтать, скажем, в 19 веке. По соседству две дамы средних лет курили, шумно рассуждая о природе головной боли.

– Когда у меня мигрень, – говорила одна, округляя губы и выпуская струйку дыма себе в декольте, – я становлюсь мегерой.

– А я фурией, – добавила вторая, затягиваясь.

– Это все от нервов.

– И от гормонов.

По неизвестным науке причинам у меня с детства при виде курящих женщин происходит непроизвольное отвердение той части тела, которая принципиально отличает мальчика от девочки. Я даже хотел об этом написать в журнал «Здоровье», но постеснялся. Так же случилось и на сей раз, я закрыл глаза, чтобы успокоиться, но вскоре услышал над собой голос Галины Борисовны:

– Юра, поздравляю! Перелома нет. Трещин, как ни странно, тоже не нашли. Госпитализация не нужна. Но две недели никаких физических нагрузок. Справку взяла, отдашь в школе. Вставай, чудо в перьях, пошли!

Я вскочил, совершенно забыв, что одет в обтягивающие треники.

– Жить будешь! – сказала она, отводя глаза и краснея.

Когда через полмесяца я появился на стадионе имени братьев Знаменских, Тачанкин, осведомившись о моем здоровье, сказал:

– Из-за тебя, охломона, я чуть не поседел! Дальше жить будем так: размялся и ко мне на трибуну. К снарядам на пушечный выстрел не подходить! Понял?

– Понял.

– А может, тебе настольным теннисом заняться? У меня друг как раз группу набирает. Шариком ты точно не убьешься.

– Нет. Я с Кузей.

– С Кузей так с Кузей. От меня ни на шаг, Жаботинский хренов!

Петька тем временем сдал на первый юношеский. И его летом отправили на сборы в Крым, в Алушту. В сентябре, вернувшись, он рассказал мне, что взасос ночью на берегу моря целовался там с одной метательницей копья и даже трогал под майкой ее грудь, твердую, как неспелая хурма. Могло дойти до большего, но она порвала связку и уехала к себе в Омск, оставила адрес, пообещав прислать фотку. Вдохновленный крымскими подвигами, Кузя на внутренних соревнованиях так толкнул ядро, что Рудерман его расцеловал. А я теперь после разминки сидел рядом с тренером на трибуне, и мы беседовали на разные интересные темы.

– Как ты думаешь, найдут они динозавра? – однажды спросил Григорий Маркович, наблюдая, как могучий Чебатура, раскрутив за сетчатым забором молот, посылает снаряд вдаль.

– Неплохо! Но корпусом не дорабатываешь, черт здоровый!

Речь шла о новой передаче в «Мире животных», ее вел лысый носатый мужик со странной фамилией Згуриди. Собравшись на майские праздники у бабушки Мани, заспорили за столом, кто он по национальности – грузин или еврей, и уже склонялись к тому, что, конечно, еврей, так как работает на телевидении. Но тут осведомленный Башашкин сообщил, что ведущий – грек. Все очень удивились, а Тимофеич остался при своем мнении: греческий еврей. Так вот, в передаче раз в неделю с продолжением крутили фильм о поисках в дебрях Амазонки доисторического водоплавающего ящера. Дело пока ограничивалось рассказами испуганных индейцев, видевших монстра, фотографиями следов на песке и кучами навоза, мало чем отличающегося от коровьих лепешек. За поисками живого динозавра, затаив дыхание, следил весь Советский Союз.

– Думаешь, найдут? – повторил Тачанкин, глядя, как Кузя толкает ядро.

– Нет, не найдут, – уверенно ответил я.

– Почему?

– Фильм снимали в прошлом году, так Згуриди сказал. Если бы зверя уже нашли, то в газетах давно бы напечатали снимок. Сенсация! Вон, зимой лось забрел в Сокольники, и сразу в «Вечерке» тиснули фотографию.

– Логично. Головастый ты парень! Как, говоришь, бабушкина фамилия?

– Чивикова.

– Просто удивительно! Ай, Кузин, ай, богатырь! Молодец!

Кто ж знал, что вскоре богатырь Кузя будет стоять в школьном саду и безропотно сносить подскульники от дохляка Сталина. Как однажды сказал Башашкин, выпивая коньяк с рыжим Нетто:

– Жизнь, Алик, – это тебе не голая женщина. Жизнь может удивить!

…Мы шли на дело молча и сосредоточенно. Через гулкую подворотню попали в большой заросший двор. Слева, под огромной, почти облетевшей липой, было обустроено место общественного отдыха: усыпанный желтыми листьями длинный стол и две скамьи по сторонам, все это сколочено из досок, прибитых к деревянным столбам, врытым в землю. В хорошую погоду тут по-свойски собираются соседи, выпивают, закусывают, танцуют под музыку радиолы, выставленной в открытом окне, горланят песни:

Посредине двора виднелись качели и детская песочница, устроенная в старом кузове грузовика. На веревках, натянутых между стволами, сушилось тряпье, похожее в полутьме на больших летучих мышей, спящих вниз головой. В углу ржавела раскуроченная «инвалидка» – маленький автомобиль с ручным управлением и мотоциклетным мотором, на такой ездят Балбес, Трус и Бывалый в комедии «Операция “Ы”». На самом же деле инвалидки государство выделяло самым доблестным ветеранам, потерявшим на войне ноги. Менее заслуженным фронтовикам выдавали фабричные протезы на шарнирах с запорными рычажками Остальные ковыляли на самодельных деревяшках с резиновой нахлобучкой на конце или ездили на самодельных тележках, отталкиваясь от земли специальными чурками. В последние год-два на помойках стали часто попадаться выброшенные за ненадобностью деревянные конечности, а по дворам появились бесхозные «инвалидки». Я рассказал о своих наблюдениях Лиде. Она, как государственный человек, нахмурилась:

– Странно! Ну, с протезами все понятно: их делают под индивидуальные культи, и кому-то еще они вряд ли могут подойти. А вот машины…

– Их надо передавать следующему инвалиду по очереди! – предложил я.

– Совершенно верно! Я подниму этот вопрос в райкоме!

…За неряшливыми осенними кустами виднелся высокий сплошной забор, в него-то мы и уперлись.

– Куда завел, мудозвон, ёпт? – выругался Сталин.

– Не бзди! – ответил Серый.

Он отодвинул две доски, висевшие каждая на одном гвозде, и мы очутились в соседнем дворе, где кренился двухэтажный деревянный дом с покосившимся крыльцом. Из кирпичной трубы стелился едкий дым с искорками огня. Мы пошли вдоль поленницы, еще не до конца уложенной, и уткнулись в высокую кучу, напоминающую в полутьме муравейник, выстроенный гигантскими насекомыми не из хвойных иголок, а из березовых дровишек. Я огляделся: через железные ворота, склепанные при царе Горохе, можно было выйти в тот же самый Центросоюзный переулок. Но наш Дерсу Узала знал, куда вел неуловимых мстителей. Между железными гаражами имелся узкий проход, и мы, протырившись через него, очутились в густых зарослях. Эти высокие растения с крапчатыми стеблями и большими, как у мать-и-мачехи, листьями обычно стоят невредимыми до настоящих зимних морозов. В детстве мы лакомились кисленькими молодыми побегами, а потом из полых стеблей делали боевые трубки, из них можно прицельно плевать во врагов даже мелкими камешками, не говоря уже о жеваной промокашке или ягодах бузины.

Сквозь чащу была протоптана тропинка, и мы ею воспользовались.

– Откуда ты все здесь знаешь? – удивился Сталин.

– Моя тетка в этой халупе живет.

– Может, у нее призанять?

– Ага, скалкой по кумполу!

Мы тем временем оказались в следующем дворе. Там стоял обычный для наших мест дореволюционный дом – кирпичный первый этаж и деревянный второй. Из форточек гроздьями свисали авоськи с продуктами, на осеннем холодке оно сохраннее. У крыльца с коваными перилами виднелась собачья будка, крытая листом шифера, из нее, гремя цепью, высунулась здоровенная лохматая морда и раскатисто зарычала.

– У, сволочь! – Корень погрозил псу кулачищем, и тот от греха спрятался.

Тоже мне сторож! Бывалый Нетто, как специалист по здоровому питанию, уверял, что корейцы едят собак. Если это правда, то речь, видимо, идет о таких вот нерадивых четвероногих охранниках.

Через гулкую подворотню, продутую сырым сквозняком, мы вышли в Переведеновский переулок точно напротив поликлиники, полукруглого здания, словно распахнувшего объятия пациентам. Там еще горел свет, за белыми занавесками двигались, как в театре теней, силуэты врачей и больных: доктора принимали до 8 часов вечера. Стекла большого углового окна были изнутри закрашены белилами, чтобы никто не подглядывал, так как там помещался женский кабинет. Лида туда часто наведывается, и раньше, когда я был бессознательно мал, брала меня с собой, чтобы не оставлять дома одного. Как-то раз с безмятежным детским любопытством я спросил, почему она так часто ходит к «женскому доктору». Честно моргая, маман поведала, как в молодости поскользнулась в цеху и упала на кучу стеклянного боя, сильно всюду порезалась, кровь до сих пор регулярно сочится из раны, и надо для профилактики регулярно ходить на медосмотры. И чего только взрослые не придумывают, чтобы скрыть от нас то, что мы рано или поздно узнаем. Особенно смешно вспоминать мою доверчивость теперь, когда чуть ли не половина девчонок нашего класса раз в месяц на неделю получают освобождение от физкультуры без всяких справок…

Сбоку от поликлиники, в глубине, спрятался двухэтажный кирпичный дом. Летом его почти не видно за густой старой сиренью. В мае, направляясь в изостудию, я специально делаю крюк, чтобы полюбоваться цветущими кустами. Кажется, в огромную лужу бросили кусок карбида размером с торт, а потом добавили еще кило марганцовки, и на пол-улицы вспухла роскошная бело-лиловая пена. Однажды я решил запечатлеть эту красоту, пришел с альбомом и акварельными красками, налил в майонезную банку воды, устроился на пне от древней липы и принялся за работу. И что вы думаете? Ни черта не вышло. Постоянно кто-то останавливался за спиной, сопел, цыкал через зуб, а то и бурчал: «Мазня какая-то!» Я разозлился, вырвал из альбома испачканный лист и пошел домой.

К концу октября прекрасная сирень превратилась в корявые ревматические стволы с последними мерзлыми листьями и неряшливыми ржавыми охвостьями, оставшимися от роскошных султанов. Дом с горящими окнами виден теперь как на ладони, в просвете между шторами можно даже различить голубой трепет телеэкранов. Нынче ящики почти в каждой квартире, а семь лет назад мы бегали смотреть мультики к богатым Коровяковым, они первыми в общежитии обзавелись «Рекордом», и нас, как маленьких идиотов, заставляли хлопать, мол, без аплодисментов передача не начнется. И ведь били в ладоши, да еще как! Тогда Коровяков-старший, большой шутник, глянув в газету с программой передач, снимал трубку черного домашнего телефона и говорил:

– Это Шаболовка? Дети готовы. Начинайте!

И начиналось: «Выста-Бура, выста-Бура, Бура-Буратино!»

Морячок указал крайнее окно справа на втором этаже:

– Там!

– Может, шландрается где-нибудь? – засомневался я: мне затея не нравилась с самого начала.

– Дома отсиживается. Его на футболе подковали, – покачал головой верзила.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Сталин.

– Так я на воротах стоял, – ухмыльнулся здоровяк.

– Зовите гада, ёпт!

Серый нашел под ногами камешек и метко кинул в стекло, звякнувшее в ответ. Взметнулась голубая занавеска, между геранью и столетником возникла рожа Батона, он с тревогой вглядывался в наружную темноту, но ему из освещенной комнаты почти ничего не было видно. Сталин вышел из тени, шагнул к деревянному столбу с фонарем под жестяной шляпой. К изоляторам, напоминающим гирьки, сделанные из белого фаянса, тянулись два провисших провода. Санёк ласково поманил Булкина рукой. Вскоре из двери, прихрамывая и на ходу застегивая байковую курту, вышел мой обидчик. Узнав меня, он сразу погрустнел и виновато, как пес, сожравший неположенный продукт, подгреб к нам и встал на безопасном расстоянии, выжидательно улыбаясь.

– Приветик, пацаны!

– Приветик… – Мой суровый одноклассник, ничего не объясняя, шагнул к нему и съездил по роже сначала с правой, а потом с левой.

– Сталин, за что, в натуре? – захныкал Булкин, явно понимая, в чем тут дело.

– Не въезжает? – ухмыльнулся Корень и могучим ударом в челюсть сбил с ног непонятливого тупака, а Серый с разбега въехал лежачему уставным ботинком под ребра, да так, что тот взвизгнул от боли и покатился по земле. Здоровяк хотел пустить в дело свои убийственные бутсы, но морячок его остановил:

– Хвати нам калек, корефан, не надо!

– Вставай! – приказал Сталин. – Нечего тут нам ваньку валять! Мы тебя еще и не били по-настоящему, ёпт!

Булкин нехотя, осторожно поднялся, одной рукой он держался за бок, другой отряхивался, опасливо ожидая нового нападения. Особого потрясения я в нем не заметил, очевидно, привык не только сам бить, но и получать сдачи.

– Дошло, за что? – участливо спросил мой друг.

– Понял, понял, не дурак…

– Еще раз Юрана тронешь – урою, усек?

– Усек, усек… Я же не знал…

– Теперь знаешь. А что ты там про меня говорил?

– Ничего не говорил. – Булкин с затравленной ненавистью глянул на меня.

– А ты, Полуяк, что стоишь как засватанный? Ну-ка врежь ему, ёпт! – приказал мой суровый сосед по парте.

– Хватит, он свое огрёб… – пробормотал я, чувствуя странное смешение чувств: мстительный восторг в сердце, торжествующую дрожь в теле и боязнь, что мстительный Булкин не простит, если я подниму на него руку.

– Врежь, тебе сказали! Не очкуй!

Делать нечего, я сжал кулаки, подошел к сникшему Батону, размахнулся, как говорится, на рубль, а ударил на копейку, но под дых. Парень сделал вид, что ему невыносимо больно, нечем дышать, согнулся пополам, но успел вместо благодарности злобно зыркнуть на меня, мол, мы еще встретимся в темном переулке.

– Деньги Юрану верни! – приказал Сталин, когда наказанный отдышался.

– Нету… – прерывисто ответил тот. – Курева купил.

– У матери возьми!

– Нету. Завтра только пособие принесут.

– Как она?

– Никак. Не берут ее больше в ЛТП. Отказываются.

– Сколько осталось на кармане?

– Полтос.

– Врешь!

– Зуб даю!

– Давай!

– Что? – испугался Булкин, прикрывая челюсть.

– Полтинник.

– Вот… не вру… – и он вынул монету.

– И курево гони!

– На… – Батон протянул «Шипку», едва начатую.

– А теперь вали! – приказал наш вожак, закуривая сам и угощая друзей.

Я хотел отказаться, но сообразил, что после всего случившегося это будет выглядеть странновато, будто я белая ворона, щенок, пай-мальчик, непонятно как попавший в стаю переведеновских волков. Взяв сплющенную, почти плоскую сигарету, я размял ее по-взрослому и стиснул кончик поджатыми губами, чтобы не слюнявить тонкую папиросную бумагу, иначе она расползается, и в рот полезут табачные колючки, отплевывайся потом. Поймав колеблющийся синий огонек спички, я затянулся и выпустил дым через ноздри, этому искусству меня летом в пионерском лагере обучил мой друг Лемешев.

Булкин тем временем, держась за бок, похромал домой, на пороге обернулся и наябедничал, что половину моих денег взял себе Коровин, затем он скрылся за скрипучей дверью, обитой черным дерматином с прорехами. Вскоре на втором этаже дрогнула занавеска: пострадавший хотел убедиться, что мы убрались восвояси.

– Пошли теперь к Корове! – приказал Сталин.

– Надо и ему навалять! – поддержал здоровяк. – По справедливости.

– Он бьет два раза… Ха-ха-ха! – ощерился Серый. – Второй раз по крышке гроба… Ох-хо-хо…

– Может, потом? – осторожно предложил я.

– Не ссы в компот, так ягодки, ёпт! – оборвал меня Санёк.

И мы, дымя сигаретами, гордо, как четыре мушкетера, победившие гвардейцев кардинала, двинулись по Переведеновскому переулку. Затягиваясь вполсилы, я озирался по сторонам: не дай бог, увидит кто-то из знакомых или соседей по общежитию. И тогда начнется!

– Ты куришь? – спросит Лида плачущим голосом, глядя на меня безутешным взором.

– Нет!

– Не ври! Тебя видели… Ты знаешь, что капля никотина убивает лошадь?

– Знаю… – Я опущу голову с видом раскаявшегося убийцы своего организма.

– Ту понимаешь, если узнает отец!

– Я больше не буду… – Мне не надо объяснять, какую бучу устроит Тимофеич, хорошо знающий пагубность табака, так как сам курит с тринадцати лет.

Прохожих вокруг не было, но я все равно поспешил избавиться от бычка. На перекрестке мы свернули направо, к Бакунинской улице, горевшей вечерними огнями. Здесь, в угловом доме, раньше жила наша подшефная Бабушка. Мы учились в четвертом классе, и однажды Ольга Владимировна отправила меня с Диной Гапоненко проведать загрипповавшую Катьку Зубрилину, узнать, как ее драгоценное здоровье и передать домашние задания по всем предметам. Училась она так себе и после болезни могла сильно отстать. Жила Катька в старом угловом доме почти напротив школы. Под звонком были приклеены две бумажки, одна ветхая, со списком жильцов, напротив каждой фамилии указаны цифры, означавшие, сколько раз надо надавить на кнопку, чтобы тебе открыл именно тот, к кому ты пришел. На второй бумажке, поновее, написали: «Звонок не работает». Мы долго стучали, и наконец нам открыла сонная женщина – на голове, под косынкой, бугрились бигуди.

– Макулатуры нет, – строго сказала она, оценив наши пионерские галстуки.

– Мы к Зубрилиной. Проведать.

– Чего? А-а… Четвертая дверь направо. Но Катька ваша на кухне. Слышите?

Действительно, издалека доносился крик, почти рев.

– Она же болеет, – захлопала глазами честная Дина.

– Чего? Ну, да – воспаление хитрости.

Мы долго шли по узкому коридору, стены были увешаны тазами, корытами и велосипедами, вдоль плинтусов выстроились самодельные сундуки с навесными замками. Проход был не шире турникета в метро, а торчащие с обеих сторон педали великов усиливали это сходство. На большой коммунальной кухне, насквозь пропахшей жареным луком, мы увидели нашу хворую одноклассницу: она, по-бабьи уперев руки в боки, базарным голосом орала на сгорбленную старушку, костеря ее за воровство, мол, зачем отлила себе бульона из чужой кастрюли!

– Выкипел, Катюша, выкипел… – чуть не плача, оправдывалась пенсионерка.

– Ага, а хлебушек наш усох или мыши сожрали?

Дина как староста класса прекратила это безобразие, а я как председатель совета отряда поддержал, напомнив Зубрилиной, что со старшими пионеру так разговаривать непозволительно.

– Что же еще делать, если она у нас хлеб ворует! Отрежет кусочек и думает, никто не заметит. А еще за генеральшу себя выдает… Самозванка! – добавила Катька, явно повторяя слова и даже интонации взрослых.

– Почему самозванка? – удивился я, рассматривая старушку: на ней была пегая вязаная кофта с протертыми локтями и старое длинное платье, когда-то, наверное, бархатное. Ноги – в суконные ботиках, а на голове что-то вроде тюбетейки.

– Потому что муж ее никакой не генерал, а предатель, к фашистам перебежал! – доложила одноклассница.

– Клевета! – зашлась старушка, тряся седыми кудельками. – Он в танке сгорел!

– Сгорел – и сгорел. А воруешь-то зачем?

– Я не ворую… Я взаймы… У меня пенсия… У меня глаукома…

Слово за слово, выяснилось: на улицу бабушка не выходит, потому что почти ничего не видит, даже днем, в глазах мутная темень, а соседей купить что-нибудь не допросишься.

– Ага, потом хлопот не оберешься: то молоко вчерашнее, то батон черствый, то сдачи ей не хватает…

– Зубрилина, как не стыдно! – прикрикнула строгая Дина, а я подивился, насколько Катька, тихая, покорная, бессловесная в классе, груба, криклива и нахраписта у себя дома.

Раньше, жаловалась нам старушка, выручал Толик, сосед, но его осенью в армию забрали, а Зубрилины ее ненавидят, им в ЖЭКе наобещали, как помрет, отдать ее комнату, большую и светлую, они завидуют, а ей по закону положено, так как мужа реабилитировали посмертно, а ей самой разрешили из Казахстана в Москву вернуться…

– Они хотят меня голодом уморить, – заплакала бабушка. – Не беспокойтесь, сама скоро помру, и все тогда заберете…

– Давайте мы вам купим что надо! – предложила отзывчивая Дина.

– Ой, спасибо, ребятки, золотые мои! Сейчас, сейчас денежки дам!

– А ты, – староста сурово посмотрела на Катьку, – заканчивай воспаление хитрости! Чтоб завтра в школе была!

Мы зашли в комнату старушки, действительно просторную, с двумя большими окнами и мраморным камином в углу. На полке стоял бронзовый козлоногий сатир с подсвечником в руке. Мебель была старая, темно-вишневая, с гнутыми ножками и резными виньетками, такую называют красной. Но обивка стульев и кресел вытерлась настолько, что опасно садиться. В буфете мерцал золоченый хрусталь, но вместо люстры с потолка на витом проводе свисала одинокая лампочка в черном патроне. Радио было старое – «шляпа», у нас в общежитии такое осталось только у контуженного дяди Гриши. На стене красовались два фотопортрета в деревянных рамах: молодая женщина, похожая на актрису немого кино, и коротко стриженный военный с тремя звездами в петлицах и двумя орденами Красного Знамени на груди.

– Это мой Владимир Яковлевич. Он погиб смертью храбрых, у меня теперь и справка есть! А это я – еще до войны! – воскликнула она, показывая на даму. – Я тогда в театре служила. На первых ролях! Ой, да, денежки… Вас как зовут?

– Дина.

– Юра.

– А меня Елена Николаевна.

Она секретным движением вынула из-под скатерти тощий кошелек и узловатыми морщинистыми пальцами стала доставать монеты, тщательно ощупывая каждую и страдая от расставания с деньгами. Я удивился, руки у нее были грубые, натруженные, как у колхозницаытети Шуры, в ее избе мы снимали светелку, когда приезжали в Селищи, пока был жив Жоржик.

– Ребятки, вы тимуровцы? – с недоверием спросила она.

– Да, у нас и отряд имени Гайдара. Я председатель. А Дина староста.

– Ой, как славно! Купите, значит, мне, детки, молочка бутылочку, обязательно посмотрите на пробке число! Потом – десяток яиц, но только по 90 копеек, за рубль тридцать не берите – дороговато. И непременно проверьте на просвет. Хорошо? И хлебушка: батон за тринадцать и половинку обычного черного за восемь копеек. Дороже не надо!

Мы сбегали в гастроном на Бакунинскую, все купили (не хватило пятачка, пришлось добавить, ничего не сказав потом генеральше) и тщательно проверили продукты, как она велела. Рядом с витриной стоял круглый алюминиевый электроприбор с отверстиями, в них вставлялись яйца, затем нажималась кнопка, снизу вспыхивал яркий свет, скорлупа становилась полупрозрачной, обнаруживая несвежие затемнения. Одно яйцо оказалось тухлым, нам его заменили без звука. Ощупав покупки, старушенция пришла в восторг, напоила нас чаем, отличавшимся от пустого кипятка бледно-желтым цветом, и угостила двумя карамельками, твердыми, как кремень.

На следующий день мы рассказали про «генеральшу» Ольге Владимировне.

– Как говорите – фамилия?

– Качалов.

– Как у актера…

Потом мы собрали совет отряда и решили: во-первых, поставить Зубрилиной на вид прогулы и грубое обращение с пожилым человеком, во-вторых, взять шефство над старушкой, которую между собой называли Бабушкой. Теперь два раза в неделю к ней после уроков приходили наши ребята – мальчик и девочка (я всячески старался оказаться в паре с Шурой Казаковой), мы бегали в магазин и аптеку, помогали убирать места общего пользования в квартире, так как в коридоре на стене висел график дежурств жильцов, и нарушать его недопустимо. К праздникам мы собирали деньги и покупали Бабушке за рубль сорок торт «Сказка» с цукатами, она его очень любила. Елена Николаевна чаевничала с нами, ставила на патефоне шипящую пластинку со своей любимой Лялей Черной, рассказывала, как пропал без вести в танковом сражении под Ермолино муж-генерал, а потом ее с матерью как ЧСИРов (членов семьи изменника Родины) выслали в Казахстан. Она оттуда писала Сталину, Ворошилову, Калинину, Маленкову… Бесполезно.

– Это все Мехлис, Мехлис, страшный человек, враг, вредитель, он ненавидел русских офицеров!

Мы переглядывались, мало чего понимая, но сочувствуя. Как-то в день рождения пионерии нас повели в Мавзолей, где под стеклом лежал хорошо сохранившийся Ильич, а потом мы прошли гуськом мимо голубых елей вдоль Кремлевской стены, а там на черных табличках, через равные промежутки вмурованных в кирпичную кладку, были написаны золотыми буквами имена и даты жизни выдающихся деятелей Советского Союза. Вдруг я с изумлением прочитал:

МЕХЛИС

ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ

1889–1953

Вот-те раз! Вредитель-то с какой еще стати тут? Мы уже перешли в пятый класс, и я при первой же возможности спросил у Ирины Анатольевны, как такое возможно?

– Мехлис? – нахмурилась она. – Темная личность. К тому, что с моим отцом случилось, он тоже руку приложил. Повезло подлецу, умер раньше Сталина, а то бы за всех ответил! Несправедливо…

– А почему его из стены не вынут?

– У нас так не принято. Лежат, где положили.

– А Сталин? Его же вынесли из Мавзолея.

– О, это совсем другая история.

– Какая?

– Юра, давай поговорим об этом года эдак через три. Хорошо?

Мы шефствовали над Бабушкой недолго: когда вернулись с летних каникул, Зубрилина, едва скрывая радость, сообщила, что «старуха двинула кони». Мы не поверили и пошли проверять. В комнате все уже было по-другому: яркие обои, розовые шторы, разлапистая люстра, навощенный паркет и новая полированная мебель на тонких ножках, как в «Кабачке “13 стульев”».

– Преставилась, – подтвердила Зубрилина-мамаша, похожая на сильно располневшую Катьку. – Мы и похоронили. Родни-то никакой. Сожгли в Донском. Помянули, как положено, по-людски.

– А вещи где?

– На помойке. Куда ж такую рухлядь?

– А фотографии?

– В прихожей.

Я отнес оба портрета в наш школьный музей боевой славы.

– Как, как говоришь, фамилия генерала? – переспросил старший вожатый Алик.

– Качалов.

– Не знаю такого. Поставь в угол!

Пашка Коровин, старший брат моей одноклассницы, жил на задах телефонной станции в деревянном доме с палисадником. Мы перебежали Бакунинскую улицу в неположенном месте и зашли во двор через старые железные ворота, от которых осталась только одна створка, вместо второй из кирпичной стены торчали шкворни диаметром с граненый стакан. Справа лепились гаражи инвалидов и черные покосившиеся сараи – в ржавых петлях висели амбарные замки со скважинами, прикрытыми отодвигающимися заслонками. В углу возвышалась голубятня – домик, сколоченный из досок, вроде сторожки с балкончиком и маленькими окнами, забранными решетками, а над плоской кровлей поднимался каркасный куб, обтянутый железной сеткой, оттуда, из «выгула», доносились утробный клекот, гуление, и в серой полутьме угадывались черные силуэты птиц. Сейчас обитатели дремлют на приполках, вскидываясь и треща крыльями: им снится подкрадывающаяся кошка.

Днем, особенно по воскресеньям, в ясную погоду хозяин, забравшись на крышу, длинным шестом с тряпкой на конце гоняет выпущенных на волю голубей, не давая им сесть. Я сперва думал, так делают, чтобы просто полюбоваться, как птицы нарезают в небе круги, поднимаясь иногда на невообразимую высоту. Но оказалось, это такая голубиная охота: стаю гоняют над двором, пока к ней не прибьется чужак, гривун или турман, и только тогда оголодавшим птицам дают возможность вернуться домой, а приблудного суют в «отсадник», и дверку на крючок. У нас в классе этим увлекался Мишка Михайлов, он уверял, будто у них с отцом есть даже николаевский тучерез и чистопольский простолёт, но постоянно их приходится караулить, чтобы не украли или не подсадили голубку, а то уведет добра молодца в свою стаю.

Башашкин, тоже в детстве гонявший голубей, рассказывал, что во время войны всех сизарей в Москве съели с голодухи, а потом снова по решению партии и правительства развели к фестивалю молодежи и студентов, потому что голубь – символ мира. От этого международного слета остались не только тучи птиц и дорожные знаки «Осторожно – голуби! Скорость не более 5 км/ч», но и «дети дружбы». Одна из них, кудрявая советская негритяночка, учится у нас в 5 «Б». Зовут ее Люся Егорова, и все учителя дружно делают вид, что она ничем не отличается от сверстников, хотя кожа у нее похожа на хромовый сапог, начищенный к параду. Одноклассника, обозвавшего ее в сердцах черномазой, чуть не исключили из пионеров, он страшно испугался, просил прощения, и остроумный Витя Головачев придумал ему другое наказание – выучить наизусть «Мистера Твистера»:

Мы осмотрели голубятню.

– Может, стырим и впарим? – шепнул Серый, дергая в петлях простенький замок. – Гвоздем открою…

– Кому впарим? Это ж на «Птичку» надо везти, – возразил Корень.

– А дробью в жопу не хочешь, ёпт? – Сталин кивнул на тень, замаячившую в окне напротив. – Валим отсюда!

Торопливо отойдя от голубятни, мы зашли в палисад. Мокрые снопы давно отцветших золотых шаров навалились на редкий штакетник, но один стебель, на удивление, был еще зелен и на нем распустился, как в августе, цветок, похожий на желтую гвоздику, я только однажды видел такую, когда мы ходили на Центральный рынок, что возле цирка, где выступает Юрий Никулин. Он, оказывается, клоун, а в кино снимается только потому, что его каждый раз уговаривают Вицин с Моргуновым. В цветочных же магазинах гвоздики только красные, белые и розовые.

Корень тут же сорвал золотой шар и заткнул за ремешок фуражки, став похожим на деревенского гармониста из фильма «Свадьба с приданым». Серый зашел за ограду и постучал в окно. Сначала за стеклом появилась очкастая Верка Коровина, потом испуганная женщина с волосами, намотанными на газетные клочки, а вскоре из дома вышел лохматый мужик в телогрейке. Во рту он гонял дымящуюся папиросу.

– Чего надо, молокососы?

– Костя дома?

– Не ваше собачье дело. Пошли отсюда, пока целы! Еще раз увижу – ноги оторву, шпана!

– Не шуми, папаша! – предупредил здоровяк. – За ним должок.

– Сказал, валите отсюда! А будешь цветы рвать – голову отверну!

– Полегче, дядя! – предупредил Серый.

– Полегче? Могу и потяжелее! – И мужик из-под стеганной полы достал фомку с плоской, как у змеи, раздвоенной головкой. – Ну как теперь? – Он перекинул железяку с ладони на ладонь.

– Мотаем! Псих ненормальный, – тихо приказал Сталин, а потом громко добавил: – Лечиться надо, папаша!

Мы вышли из мрака дворов на освещенную Бакунинскую улицу, в эту пору уже немноголюдную. Только у гастронома кучковался народ: наверное, что-то давали по килограмму в руки, и некоторые покупатели пришли с детьми, чтобы унести побольше. Лида меня тоже иногда берет с собой в магазин, чаще всего за гречкой или тушенкой. Перед каждой поездкой на Волгу мы закупали много мясных консервов, ведь в селищинском сельпо, как шутит Башашкин, кроме спичек, соли и керосина, ничего не нет.

– Почему-у? – удивляюсь я.

– Мы всем помогаем! – объясняет Лида.

– Особенно Кубе, – сквозь зубы добавляет Тимофеич, у него с Островом Свободы особые счеты.

Сталин остановился, пересчитал на ладони мелочь и улыбнулся, облизнув сухие губы:

– На пивняк хватит. Как раз: три большие и одну маленькую.

– Мне маленькую! – сразу предупредил я.

– А кто тебе даст большую, сынок? – ухмыльнулся Корень.

Они одобрительно загоготали, а я, к своему удивлению, подхихикнул, почувствовав в душе странное унизительное умиление. За гастрономом мы свернули направо, там, сколько помню, всегда был пункт сдачи утиля и посуды. Он помещался в старом бесколесном автобусе с деревянной обшивкой, все окна, кроме одного, забиты фанерой, и если застекленная рама поднята, значит, работают, но чаще всего она была опущена, а изнутри приставлена картонка с надписью:

Кстати, флаконы из-под отечественных одеколонов и духов, вроде «Шипра» и «Красной Москвы», тоже можно сдавать, получая за них деньги, немного, но на мороженое и лимонад хватит. Если точка долго не работала, у забора скапливались пустые пузырьки из-под тройного одеколона, его некоторые мужики предпочитают водке – дешево и сердито. Дядя Витя Петрыкин говорит, что пить его муторно, зато даже поутру запах изо рта благородный.

А за вторсырьем притулился дощатый пивной ларек, выкрашенный в цвет детской неожиданности. Сюда с самого утра и до закрытия тянется очередь, тут шибает куревом и кислым мужским перегаром. Достоявшись и получив в руки кружки с пенным напитком, народ разбредается кто куда, в основном в соседний скверик, рассаживается на скамейках, а летом и просто лежит на травке. Там ведут неспешные беседы, так как пива берут с запасом, да еще можно, если ты уже отстоял, повторить, без очереди наполнив опустевшую тару. По нужде бегать, кстати, недалеко: между утиль-сырьем и забором, огораживающим задний двор гастронома, имеется неширокое пространство, где без посторонних глаз можно облегчиться. Многие граждане берут пиво домой, наливая в трехлитровые банки или пластмассовые канистры, они недавно появились в продаже, однако народ жалуется, что жигулевское потом отдает синтетикой, воняет, как плащ «болонья». Раньше, когда отец водил меня из детского сада с Большой Почтовой, он частенько останавливался у ларька, выискивал в очереди знакомых и просил взять ему по-скорому маленькую, чтобы не завестись. Но чаще его самого окликали:

– Тимофеич, не проходи мимо!

– При исполнении, – он со значением кивал на меня, малолетнего.

– Чуть-чуть не считается. А сын, когда вырастет, поймет.

– Эх, где наша не пропадала!

Он просительно смотрел мне в глаза, строго прикладывая палец к губам, что означало: Лида не должна ничего знать! Зависело это от меня, так как учуять преступный аромат маман не могла: у отца всегда в боковом кармане лежал мускатный орешек, напрочь отбивающий любой хмельной запах. Я кивал, преисполненный гордой ответственности, и мы сворачивали с прямого пути. Тут как раз от окошечка отходил знакомый дядька, он умудрялся нацепить на каждый палец по кружке и, не расплескав, подносил заждавшимся дружкам, они радостно принимали пенное счастье в раскрытые ладони, как голубей мира. Мне тут же выдавали соленые сушки, а я их обожаю. Потом мы шли в сквер, устраивались, если не занято, на скамейках, но чаше садились на чугунные канализационные трубы. В незапамятные времена их сюда завезли, складировали в четыре слоя и забыли. Общественность давно уже застелила холодный металл досочками и фанерой, поэтому сидеть там было можно даже зимой, когда ларечница по просьбе покупателей подогревала жигулевское, доливая в него пиво из чайника, стоящего на раскаленной электроплитке.

Взрослые устраивались и обсуждали спортивные новости, а я, грызя сушки, обследовал окрестности: особенно меня интересовали шампиньоны, они росли в городе повсюду, во дворах, на газонах, могли шляпкой вспучить и даже взломать асфальт. Кто-то из отцовых приятелей доставал из-за пазухи четвертинку, срывал пробку, дернув за «козырек», и подливал друзьям, Тимофеич отказывался, прикрывая ладонью кружку, но потом, не выдержав упреков и увещеваний, соглашался, мол, ладно, ёрш не рыба, а без прицепа домой не едут!

Я по-взрослому улыбался, понимая, в чем соль шутки. Дети вообще знают гораздо больше, чем думают предки. «Ёрш» – это когда в пиво добавляют водку, а «прицеп» – это если сорокаградусную запивают жигулевским. Потом налаживалась беседа, начинавшаяся обычно с догадок, насколько сильно Варька сегодня разбавила напиток, ставили ей в пример продавщицу из ларька у метро «Красносельская», та по крайней мере ходит с ведром к колонке, где вода артезианская, без хлорки. Далее перескакивали на спортивные новости, внешнюю политику, семейные раздоры и конфликты на производстве. Вслушиваясь в споры старших, я усвоил, что «наши играть, особенно в защите, не умеют», новой войны не миновать, а трудовой человек живет в обстановке несправедливых претензий: на производстве со стороны начальства, в семье со стороны дражайшей половины, поэтому одна отрада – по дороге с работы домой хватить кружечку-другую утешающего пивка с прицепом. К концу обычно мужики приходили к твердому решению: сегодня же вечером раз и навсегда поставить на место жену, а завтра с утра окоротить непосредственного начальника. Но судя по тому, что разговоры о несправедливых утеснениях возобновлялись, никто так и не воплотил задуманное в жизнь.

Иногда мимо по Ирининскому переулку с Бакунинской на Почтовую проезжал на мотоцикле участковый Антонов, обычно он притормаживал и грозил пальцем мужикам, расположившимся в скверике, мол, нарушаете, граждане! Они в ответ разводили руками, мол, в последний раз, начальник, больше не повторится. Милиционер качал головой, показывал на свой служебный планшет, мол, в другой раз протокол составлю, и уезжал восвояси, обдав пьющую общественность сизым выхлопом.

Но однажды случился скандал. Возле ларька обретались окрестные тележники, уполовиненные войной инвалиды, ноги им заменяли дощатые платформы на подшипниках. Ветераны ездили, отталкиваясь от земли «толкушками», напоминающими деревянные утюги. В основном это были молчаливые, тихие, улыбчивые мужики, их становилось год от года меньше, а на помойках появлялись бесхозные тележки, на которых с гиканьем каталась беззастенчивая ребятня. Пиво инвалидам отпускали без очереди, наперебой предлагая «подъершить кислятину». Среди них выделялся Захарыч, шумный, придиристый. Буйный во хмелю, он мог обматерить прохожего, ругнуть, размахивая мускулистыми руками и звеня медалями, советскую власть или вдруг загорланить на всю Ирининскую какую-нибудь озорную частушку:

Жил Захарыч в соседнем доме. Отбузив, он засыпал, свесив седую голову на грудь, и кто-нибудь из доброхотов отвозил его домой. Для этой надобности к тележке была привязана витая веревочка, как к детским санкам. И вот однажды Антонов по обыкновению затормозил, нахмурился, даже раскрыл планшет и вынул из нагрудного кармана авторучку, чтобы переписать нарушителей: фамилии завсегдатаев, исключая залетных, он знал назубок. Но Захарыч в тот день потерял счет дармовым «прицепам», раздухарился и возбух.

– Пиши, начальник, пиши! – заблажил он. – И наверх доложи: не уважает советская власть наш народ!

– Это почему же? – опешил Антонов, забыв отвинтить колпачок самописки.

– Да все потому же! Я пол-Германии протопал, пока мне ноги по самую задницу под Дальговом не вырвало. А там в самой задрипанной деревне гаштет имеется, сиди себе с удобствами, пивко потягивай. Никаких очередей – наоборот, наперебой зазывают: «Камрад, кам хир, бай унс кальт бир!» А мы? Позор и неуважение к трудящимся!

– Отдельные недостатки – это не повод нарушать общественный порядок! – как-то неуверенно возразил участковый.

– Да были, были и у нас везде пивные с раками и рюмочные с селедочкой. Хрущ-гнида все позакрывал, позавидовал народному счастью, волюнтарист хренов! – попытался примирить спорщиков Пошехонов, отцов приятель.

– Снова откройте! Космос – дело хорошее, а кто грешную землю наладит? Спутник вокруг Земли летает, Братская ГЭС электричество дает, а трудовой человек с кружкой законного пива не знает, куда приткнуться и где балласт продуть! Живем как скоты! – Инвалид ткнул пальцем в соратников, рассевшихся на канализационных трубах.

Мужики, услыхав такую речь, от восторга захлопали в мозолистые ладоши, издав такие звуки, как если бы табун лошадей бил в копыта.

– Вот именно, как скоты! – согласился Антонов. – Приемщик вторсырья жалуется дышать нечем, весь проем загадили!

– А что, в Моссовете мозгов хватило только на объявление «После отстоя пены требуйте долива!»? Про отлив-то забыли?

– Что ж теперь, где приспичило, там и напрудил?! – вскинул брови участковый.

– А где? Ближний сортир на Бауманской! Себе в карман, да?

– Знаете, товарищ милиционер, – деликатно встрял в спор солидный гражданин в шляпе и очках. – Я недавно ездил в Будапешт, в командировку. Тоже вроде соцлагерь, а общественные туалеты на каждом шагу.

– Это их немцы приучили! – объяснил кто-то.

– Жаль, нас не приучили, – вздохнул командированный.

– А ну повтори, сука, что сказал! – Захарыч аж взвился над своей тележкой.

– Ладно, ладно, драки мне тут еще не хватало! – одернул спорщиков Антонов. – В последний раз предупреждаю. Распив, разлив, а также отлив в неположенных местах прекратить! Школа рядом. Какой пример подаете молодежи, а еще ветераны!

– Сам-то где воевал?

– Прагу брал, – коротко отозвался он. – Вот уж где пиво так пиво! – Закрыл планшет, воткнул самописку в карман и уехал.

– Хороший мужик, справедливый, – глядя ему вслед, заметил Тимофеич, обычно скупой на похвалу.

– Вот его дальше участкового и не пускают, – вздохнул Пошехонов. – Естественный отбор.

Но однажды друзья уговорили отца запить прицеп «ершом», и тут уже не помог никакой мускатный орех, да еще Лида нашла у меня в кармане соленую сушку. Против обвинения в том, что Тимофеич своим «позорным примером прививает ребенку нездоровый интерес к алкоголю», отцу возразить было нечего, он лишь побагровел и лег спать без ужина, несмотря на уговоры Лиды, считавшей, что резкая внутрисемейная критика – это одно, а регулярное питание – совсем другое. После того грандиозного скандала, мы стали возвращаться из детского сада другим путем – через Гавриков, мимо магазина «Автомобили», где толпились гортанные грузины в кепках-аэродромах, видимо, рассчитывая, что в продажу пустят «Москвичи» или даже «Волги», так иногда поступают в гастрономе: для выполнения плана выбрасывают сырокопченую колбасу, и тут уж кто оказался ближе к прилавку, тот в дамках.

Лотерея.

Миновав толпу носато-усатых кавказцев, мы пересекали с отцом Спартаковскую площадь, проходили мимо Дома пионеров, кинотеатра «Новатор» с большой рисованной афишей нового фильма у входа, затем сворачивали направо и шли вдоль кирпичного забора Казанки до самого Маргаринового завода. На всем этом пути не было ни одного пивного ларька, ближайший по ту сторону железной дороги.

– Каракумы, – сквозь зубы цедил отец.

– Какой дорогой шли, сынок? – вроде бы невзначай спрашивала Лида.

– Через Гавриков, – отвечал я, тоскуя о соленых сушках.

– Вот и хорошо, вот и славно.

– За границей пиво для улучшения пищеварения прописывают, – ворчал Тимофеич.

– За границей спирт с завода не выносят.

– Ты-то откуда знаешь? Ты там была?

– Нет. А ты?

– Нет. А почему?! Память-то девичья… Дверь закрыла и забыла… – огрызался он, вспоминая, как из-за высокого давления накрылась медным тазом его годичная командировка на Кубу в качестве специалиста-электрика.

– При чем тут девичья память! – вспыхивала Лида. – А я… я… я тебе пива свежего в буфете купила… – Эх ты… – и убегала на кухню.

Кстати, когда я учился в третьем классе, участковая врачиха Скорнякова, осматривая меня, чтобы после гриппа выписать в школу, возмутилась:

– Мамаша, что это у вас ребенок бледный, как привидение? Ребра можно пересчитать!

– Кушает плохо…

– Ну, это поправимо! – И она прописала мне для улучшения аппетита пивные дрожжи.

Они продавались в аптеке в жестяной банке, как кофейный напиток «Артек», и действительно напоминали по запаху и вкусу пиво. Перед употреблением их надо было залить кипяченой водой (десертная ложка на стакан), долго размешивать до набухания, а затем принимать внутрь перед едой. Однажды, когда я собирался насыпать в чашку мелкие желтоватые хлопья, похожие на сухой корм для рыбок, ко мне в гости зашли Петрыкин и Коровяков.

– Что это у тебя такое? – спросил Мишка, принюхиваясь.

– Пивной концентрат, – не моргнув глазом соврал я для солидности.

– Зачем?

– Как зачем? Размешиваешь, и получается жигулевское. Вроде растворимого кофе.

– Откуда? – удивился Петька. – Разве у нас уже делают? Не слышал. – После поступления в английскую спецшколу он стал критически относиться к советской действительности.

– Ну, конечно! На Микояновском комбинате пробную партию выпустили. – Начав фантазировать, я не мог уже остановиться. – Лида принесла Тимофеичу попробовать.

– А почему написано: дрожжи? – недоверчиво усмехнулся дотошный Коровяков, весь в свою мать – главного технолога.

– А почему на пакете пишут «мука», хотя делают из нее тесто? – парировал я.

– Логично. Дашь хлебнуть?

– Ради бога!

– Кто же пиво из чашек хлебает? – удивился Мишка. – Стойте, сейчас притащу как положено! – и умчался к себе на третий этаж.

Дядя Витя Петрыкин обычно возвращался в семью, едва держась на ногах, но обязательно с кружкой пива, он нес ее перед собой, точно освещая себе трудный путь домой. Этим казенным добром у них был заставлен весь подоконник, в емкости наливали воду, накрывали сверху картонками с круглыми вырезами посередке, вставляли в отверстия луковицы, и вскоре, заслоняя свет, поднимались густые заросли зеленых стрелок, которые особенно полезны зимой, когда организму не хватает витаминов.

Мишка вскоре принес три пузатые кружки. Я, учитывая объем, насыпал в каждую по две ложки дрожжей и потянулся к графину, но Петька покачал головой:

– Какое же пиво без пены? Я сейчас… – После поступления в английскую спецшколу он стал крайне привередлив.

Через две минуты Коровяков вернулся с сифоном. Это такая оплетенная железной сеткой стеклянная колба, ее заполняют водой, а сверху навинчивают разливочное устройство, у него есть носик, гашетка и продолговатое гнездо, куда вставляют баллончик, из него углекислый газ, булькая, устремляется по трубочке в колбу, и вот, пожалуйста, вы на дому изготавливаете такой же шипучий напиток, какой за копейку выдает, фыркая, уличный автомат. Сироп можете добавить любой, даже клубничный. У Батуриных тоже есть сифон, но он чаще всего бездействует, так как в продаже баллончики бывают очень редко, хотя стоят недешево – рубль тридцать за десять штук, но если возвращаешь использованный комплект, надо доплатить всего полтинник, и тебе дадут заряженную упаковку. Получается, литр домашней газировки стоит пять копеек, а это как раз пять стаканов, как в автомате. Невольно вспомнишь слова Башашкина: «С нашим государством в очко играть не садись!»

В магазине «Хрусталь, фарфор, фаянс», что в ста метрах от дома Батуриных, даже бумажку с объявлением к прилавку приклеили, чтобы покупатели не отвлекали продавцов бесполезным вопросом:

Конечно, дотошные граждане возмущаются, требуют жалобную книгу, тогда им доверительно советуют: «Зайдите в конце месяца…» И тете Вале удалось-таки подкараулить дефицит. Но это полбеды. Главная неприятность в другом: баллончик вставляется в специальную резиновую муфточку, внутри которой таится полая игла, именно через нее газ устремляется по трубке в воду. Но эти прокладки быстро изнашиваются, и углекислота вместо того, чтобы под давлением булькать в колбе, с шипением и без пользы вырывается наружу, обметав металл липким инеем. Так вот, этих муфточек из черной резины в продаже не бывает никогда, сами продавцы жалуются, что забыли, как они вообще выглядят. Зато сифон у Коровяковых всегда полон свежей газировкой: Петькин папаша – директор Хладокомбината и может достать любой дефицит, даже паштет из соловьиных язычков. Это такое фигуральное выражение. Его любит повторять Ирина Анатольевна.

…И вот Петька нажал на гашетку, раздалось шипение, из носика ударила тугая струя, вметая со дна мелкие желтые хлопья. Вскоре все три кружки стояли, радуя глаз пузырчатыми шапками, переваливающимися через края. Мы сели за стол, по-взрослому подперев щеки руками, некоторое время молчали, глядя, как оседает пена, очень похожая на настоящую.

– Как жизнь, мужики? – спросил Петька, вздыхая.

– Бьет ключом и все по голове… – ответил Мишка.

– Жизнь – только держись! – уточнил я.

– Таранка есть? – поинтересовался Коровяков.

– Откуда?

– Ничего-то у вас нет, как я погляжу, – вздохнул ученик спецшколы, вынул из кармана вяленую рыбину с обреченно запавшими глазами и толстым брюшком.

– С икрой? – изумился Мишка.

– Других не держим, – ответил Петька и с размаху ударил воблой о край стола, чтобы лучше отставала чешуя.

Тут-то и появилась Лида, забежавшая домой за конспектом для партучебы, она увидела, чем мы заняты, остолбенела, потеряв дар речи, а потом раскричалась, мол, дурной пример заразителен, разогнала моих гостей, а меня поставила в угол за растраченные дрожжи, которые на деревьях не растут и стоят денег. Отбывая наказание между телевизором и холодильником, я думал о том, что взрослые иной раз сами не понимают смысл сказанного. Вот, к примеру, груши растут на деревьях, но бесплатно на рынке тебе никто их не даст, разве кусочек – на пробу, и то: ломтик отрежут спелый, а взвесят потом такие твердые – хоть дорогу ими вместо булыжника мости…

За пивом Сталин отправил рослого Корня: малолеткам алкогольные напитки продавать запрещено, а здоровяк мог сойти за совершеннолетнего. Он отдал школьную фуражку Серому, накинул на голову брезентовый капюшон, и теперь его можно было принять за работягу с соседней фабрики. Громила деловито ввинтился в очередь, поближе к раздаточному окошку, с ходу непринужденно встрял в разговор, будто бы ненадолго отходил по нужде, а теперь вот вернулся, и вскоре принес четыре кружки с вяло пузырившимся пивом.

– Налетай, подешевело! Было рубль, стало два! – крикнул он, подходя к нам.

– Пейте пиво пенное – будет сила офигенная! – добавил Серый.

– Надо присесть где-нибудь, – буркнул Сталин.

– На трубах местечко есть, – сообщил я.

Пока ждали, я внимательно обозрел окрестности, опасаясь встретить здесь кого-то из друзей Тимофеича или соседей по общежитию, но, к счастью, не заметил ни одного знакомого лица, кроме колясочника по прозвищу Пехота, тот спал в сторонке, уронив седую голову на расхристанную грудь: шапку, шарф и варежки инвалид не носил даже в самые лютые морозы, объясняя это тем, что ему всегда жарко, так как тело уполовинено, а сердце работает на полную мощь.

Мне дали, как и просил, маленькую кружку, ее называют еще «женской». Я сделал большой глоток и зажмурился, придав лицу выражение блаженства и разочарования одновременно. Так всегда делал Тимофеич: хорошенько отхлебнув, он затем скептически оценивал напиток на просвет, осуждая сомнительную свежесть или явную водянистость. Только в редких случаях, отведав, отец расплывался в улыбке, показывая свои редкие, прокуренные, но ровные зубы:

– Что надо! Видно, начальству варили, да народу чуть-чуть по ошибке отлили.

С пивом я знаком, как говорится, с младых ногтей. Странное, кстати, выражение, ведь с возрастом ногти по своей сути не меняются. Ну, становятся толще, грубее, особенно на ногах, у некоторых стариков они напоминают слоистые полезные ископаемые. Вот если бы сначала у людей были вместо ногтей, скажем, цветочные лепестки, а потом уже они роговели или даже каменели, тогда понятно. Мне кажется, правильнее говорить: «с молочных зубов», потому что потом вырастают другие – коренные. Этим соображением я однажды, задержавшись после уроков, поделился с Ириной Анатольевной. Она в который раз с удивлением посмотрела на меня:

– Вообще-то, это библейское выражение. Встречается в русской житийной литературе. Но сравнение с зубами, в самом деле, точнее. Ты прав… И часто тебе в голову приходят такие мысли?

– Бывает… – вздохнул я.

…Когда у меня начали резаться взрослые зубы, расти им мешали молочные, особенно спереди, и Лида потащила меня в поликлинику. Я нехотя согласился, взяв с нее честное партийное слово, что клещами у меня ничего вырывать не будут. Когда мы пришли, плечистая, пахнущая табаком врачиха заглянула мне в рот, как дятел в дупло, и потянулась за никелированными щипцами, лежавшими на стеклянной полочке. На меня навалился предобморочный ужас, смешанный с окончательной обидой на взрослый мир, лгущий нам, детям, постоянно и бессовестно.

– Доктор! – взмолилась Лида. – А нельзя ли обойтись без этого… – Она кивнула на страшный инструмент.

– Это еще почему?

– Я дала ребенку честное слово, что клещей не будет… – прошептала маман. – Партийное…

– Ну если парти-ийное, тогда попробуем… Где, ты говоришь, у тебя коренные лезут?

– Там… – Я указал пальцем на молочные резцы. – Они уже шатаются.

– Этого не может быть! Я проверю, не возражаешь?

– Да, только осторожно!

– Разумеется. И в самом деле ходуном ходят!

Вдруг я почувствовал короткую, несмертельную боль в десне и гулкий хруст, отдавшийся в ушах.

– Ну вот, а ты боялся! Получай на память. – Врачиха вложила мне в ладонь два окровавленных костяных обломка, похожих на сухие кукурузные зернышки.

Дома я взял пустой спичечный коробок, выстлал внутри розовой промокашкой, спрятал в него молочные зубы, а на этикетке написал день, месяц и год утраты. Странные чувства владели мной: с безотчетного младенчества эти два резца были моей неотъемлемой частью, я ими грыз, кусал, улыбался, напоминая жизнерадостного мультяшного зайца. И вот теперь они, как мертвые близнецы, лежат в гробике и уже никогда не станут снова частью меня.

«Интересно, – думал я, – оставляют ли на память пациентам ампутированные конечности? Палец – возможно. А вот руку или ногу вряд ли. Они не влезут даже с самую просторную морозилку холодильника «ЗИЛ». Сдавать на ответственное хранение в Хладокомбинат? А если, допустим, война? Тогда придется строить новый огромный корпус, и к нему со временем выстроится бесконечная очередь людей, пришедших повидать свои утраченные конечности… Лида ворчит, что с покупкой «Бирюсы» мы стали платить за электроэнергию в два раза больше. А тут целый корпус! Нет, наше экономное государство на это никогда не пойдет».

Коробок с молочными зубами я спрятал в выдвижном ящике. И вот однажды, когда вновь нахлынули воспоминания об утраченном детстве, мне захотелось взглянуть на реликвии, но их на месте не оказалось. В том, что виноват мой младший брат-вредитель, сомнений не было.

– Брал коробок? – спросил я, дождавшись, когда Сашка после пятидневки появится дома.

– Какой коробок? – Он распахнул свои лживо-невинные глаза.

– Спичечный, – объяснил я голосом ласкового людоеда. – Где он?

– На кухне.

– Не придуривайся! Я про тот, который лежал в ящике.

– В каком ящике?

– Письменного стола.

– Отстань! Не знаю…

– В капкан захотел?

– Не-е-ет!

Эта игра придумана мной специально для братца. Правила простые: я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу, кладя щиколотку на колено так, чтобы осталось пространство, куда помещается детская голова. Это и есть «капкан», но он «сломан», в чем легко можно убедиться. Вредитель сначала не верит, вставляет в просвет сперва одну руку, но быстро отдергивает, потом другую, уже не так робко, постепенно смелеет, поверив в неисправность западни, и наконец после мучительных колебаний всовывает туда свою дурацкую голову, капкан тут же срабатывает, ноги смыкаются, сдавив простодушному балбесу шею. Дальше: жалобные вопли, обвинения в вероломстве, обещания никогда больше не брать мои карандаши, ластики, перочистку, клятвы не кормить самостоятельно рыбок в аквариуме… Но вот что интересно: наперед зная неизбежный финал, Сашка всякий раз соглашается поиграть в «сломанный капкан». Зачем? Науке неизвестно. Впрочем, иногда этот удушающий прием я использую, чтобы выдавить из гада чистосердечное признание. Но обычно хватает угрозы.

– В капкан захотел? Где коробок?

– Жук залетел.

– Какой жук?

– Пожарник.

– И что?

– Я поймал. Надо было его куда-нибудь посадить…

– И ты полез в мой стол?

– Полез, – сокрушенно кивнул братец, понимая, что свинцовая туча возмездия собирается над его глупой головой.

– Потом?

– Отнес в детский сад.

– Понятно. И?

– Сменял.

– На что?

– На фантики.

– Зачем?

– Красивые. Один «Каракумы». Второй «Мишка на Севере». Третий «Красная Шапочка».

– А зубы?

– Чьи?

– Мои.

– Где?

– Внутри.

– Выбросил.

– Эх ты, урод в жопе ноги! Теперь пеняй на себя!

– Пеняю… – вздохнул брат.

– Выбирай!

– Горяченькие, – после колебаний пробормотал вредитель.

– Сколько?

– Три.

– Пять.

– Четыре без оттяжки.

– Четыре. Но последняя с оттяжкой…

– Ладно, – вздохнув, согласился он, приспустил трусы и скрючился в низком старте.

А я привычным движением, отточенным в пионерском лагере «Дружба», снял с ноги кеду и шлепнул по виноватой заднице: три раза вполсилы, зато в четвертый, размахнувшись, хлестанул так, что на белой, незагорелой коже отпечатался рубчатый след резиновой подошвы.

– Ой!

– Что надо сказать?

– Спасибо…

…Так вот, пиво я пью с молочных зубов. Когда собирались гости и вдруг выяснялось, что позабыли купить лимонад детям, а это непростительно, мне наливали в рюмку жигулевское, клали туда ложечку сахара, размешивали – напиток вспухал, пенился через край, напоминая по цвету гоголь-моголь. Я радостно со всеми чокался, отхлебывал и, подражая старшим, морщился.

– А как ты думал? Привыкай, племянничек, к горькой мужской доле! – шутил Башашкин.

– Ах, прекратите приучать ребенка к алкоголю! – возмущалась маман.

– Лид, чуток можно, – увещевала бабушка Аня. – У нас в деревне квасок был покрепче.

…Итак, разобрав кружки, мы во главе со Сталиным двинулись к трубам, они за много лет обросли кустами, и кто там сидит, с дороги не разглядеть. Не дай бог проедет на драндулете Антонов – не миновать профилактической беседы, а то и привода. Но и среди тех, кто утолял жажду, часто попадались бдительные граждане, следившие за тем, чтобы несовершеннолетние не злоупотребляли. А уж если в очереди затесался кто-то с полномочиями, только держись! О влиятельности человека можно судить по величине и пухлости его портфеля. Вообще, желание выпить холодненького пивка уравнивает всех. Однажды Тимофеич встретил тут председателя профкома своего завода. Они пообщались, как давние товарищи, поговорили о спорте, рыбалке, небывалом изобилии опят той осенью, а когда достоялись, даже на радостях чокнулись кружками, и начальник благосклонно разрешил «подъершить» ему пиво.

Когда мы шли домой, Тимофеич пробормотал:

– Вот сукин сын! А чтобы путевку в санаторий выклянчить, надо к нему за месяц на прием записываться!

– Ну и попросил бы сейчас! – удивился я. – Он же добрый.

– В очереди за пивом? Ну ты сказал, сынок! Так не положено… А если бы мы с ним в бане встретились голыми? Что ж, по такому случаю мне у него квартиру отдельную требовать?

Однажды возле ларька остановилась черная «Волга», из окна высунулся усатый командир со звездами на золотых погонах и зычно крикнул:

– Как пиво, бойцы?

– Свежее, – оглянувшись на него, ответили мужики.

– Будьте ласковы, пустите без очереди! На рекогносцировку опаздываю.

– Какие вопросы, товарищ генерал! Красная армия всех сильней!

Из машины выскочил солдатик в черных байковых погонах, расплатился, взял кружку, почтительно поднес начальству и, облизывая губы, с завистью наблюдал, как тот, окунув усы в пену, единым духом опустошил емкость.

– Спасибо, гвардейцы! – гаркнул командир и уехал, обдав нас сизым выхлопом.

– Смотри-ка, – молвил Пошехонов, задумчиво глядя вслед «Волге». – Генерал, а туда же…

– Что ж, он не человек, что ли? – пожал плечами Тимофеич. – Или ты думал, начальству на квартиру пивопровод с Бадаевского завода прокладывают?

– Нет, конечно, дорого, нерентабельно выйдет, да и народ может не понять, а вот Хрущу на дачу точно проложили…

– Не исключено, – кивнул отец. – За то и сняли кукурузника.

…Мы бочком, пряча кружки, прошли за штабеля чугунных труб. Там было довольно светло, вверху на проводах висела лампа под жестяным колпаком, напоминающим шляпу Незнайки. Мы расселись на маленьких ящиках, они стояли, как табуреты, вокруг стола – фанерного короба, застеленного газетой «Труд». С фотографии белозубо улыбался чумазый бурильщик, добывший первую нефть.

– Ну, что – пивка для рывка, ёпт! – засмеялся Сталин.

– За нас с вами и за хрен с ними! – подхватил весельчак Серый.

От жигулевского по телу растеклась мягкая расслабуха, на сердце повеселело, вечерний мир обрел добрую загадочность, а в душе шевельнулось предчувствие чего-то замечательного. От сладкой благодарности пацанам, отомстившим Батону за мои унижения, у меня даже слезы навернулись. Не важно, что они хулиганы, зато люди хорошие, так бывает: Григорий Котовский вообще был бандитом с большой дороги, а теперь в учебниках его портрет красуется. Ребята тем временем обсуждали, что делать дальше. Серый рвался вывернуть карманы еще кому-нибудь. Корень звал проведать на Чешихе какую-то Аньку, у нее, мол, бешенство матки, и она никому не отказывает.

– Пойдешь? – криво усмехнувшись, спросил он меня.

– Не-а… – струхнул я.

– Правильно! Знаешь, какие у нее мандавошки? В кулак не помещаются.

Но тут в наш закуток заглянули три приблатненных мужика, у одного все руки в наколках, он нервно тасовал дрожащими пальцами засаленную колоду.

– А ну брысь отсюдава, шантрапа! – рыкнул псих.

– Погоди, Жор, – остановил его другой, всматриваясь в Сталина. – Санёк, ты, что ли?

– Ну, я…

– Подрос! Как братан?

– Чалится.

– Сколько же ему еще осталось?

– Лучше не считать.

– И то верно.

– Вы, пацаны, того, уступите место старшим… Надо!

– И побыстрей! – добавил татуированный, неуловимым движением доставая из уха карту, а на ней вместо обычных игральных картинок мелькнула голая женщина.

– Пошли! – приказал нам Сталин. – Без базара.

– То-то!

Когда отдавали пустые кружки тете Лене, следившей за тем, чтобы никто не унес домой казенную тару, она погрозила нам кривым пальцем, бормоча что-то про малолеток, которым еще титьку сосать, а не жигулевское лакать. Местность вокруг ларька как-то вдруг опустела, в окошечке появилась картонка с надписью «Пива нет».

– Успели. Повезло! – заметил Корень.

– А чем догонять будем? – насупился Сталин.

– Надо было у картежников призанять. Они бы тебе дали…

– Ага, и еще добавили бы, ёпт…

Мы вышли на пустынную Бакунинскую. Машин было мало, пешеходов тоже. Вдали зеленел кошачий глаз свободного такси. Днем будешь час стоять с поднятой рукой, как Ленин, – не дождешься. Порожний 22-й троллейбус только что отвалил от остановки и вразвалочку пополз к Электрозаводскому мосту, искря штангами по проводам. И тут мы буквально нос к носу столкнулись с Коровиным, возвращавшимся домой. Увидев нас, он попятился, бросился бежать, нырнул в подворотню, но Серый, оказавшийся спринтером, нагнал и подсек. Жестокий приемчик: одна нога цепляется за другую, и падение со всего маху неизбежно. Коровин покатился кубарем, и когда мы подоспели, бить его уже не стоило: он так приложился мордой об асфальт, что лоб сразу набух кровью. Но я все-таки, не дожидаясь приказа Сталина, с наслаждением пнул грабителя ногой в бок, да так, что мой враг утробно ахнул и захныкал.

– Смотри-ка, понравилось! – хихикнул Серый и поощрительно хлопнул меня по плечу.

– Вставай, чмо болотное! Ты все теперь понял? – сурово спросил Сталин.

– Понял, понял, – закивал тот, поднимаясь и отряхиваясь, – Не бейте!

– Деньги верни!

Коровин без возражений выгреб из карманов всю мелочь и протянул нам в дрожащей горсти.

– Больше нет… Правда… Честное слово… Гадом буду.

– Почему будешь? Гад ты и есть. Два раза, говоришь, бьешь? – и мой друг внезапным коротким ударом снова сбил его с ног.

– За что-о-о! – раззявился тот, роняя кровавые слюни.

– Второй раз по крышке гроба. Да? Еще раз Юрана тронешь – урою! Понял?

– Понял, понял, – заскулил Коровин, встал, мстительно глянул на меня и похромал восвояси.

– Крути педали, пока не дали! – крикнул ему вдогонку Серый.

У меня от этой дружеской заботы снова повлажнели, защипав, глаза, а грудь буквально расперло благодарностью. Пацаны тем временем пересчитали добытые деньги и в раздумье закурили. Я отказался от сигареты, соврав, будто у меня после гриппа еще ларингит не прошел.

– Слова ты какие умные знаешь! – ухмыльнулся Корень.

– Эх, …ть! – выругался Сталин, встряхнув на ладони мелочь. – Еще рублишко – и как раз на «Солнцедар» хватит…

– Рубль? У меня есть рубль! – воскликнул я, изнемогая от дружеского счастья.

– Где? Давай! Быстро! Чего же ты молчал? – встрепенулась троица.

– Дома…

– А-а-а… – разочаровались они.

– Я быстро, я сейчас!

– В восемь магазин закрывается.

– Успею!

– Ну смотри, за язык тебя никто не тянул.

– Одна нога здесь, другая там! – скомандовал Серый.

– Я сейчас… Не уходите!

– Тару прихвати! – крикнул вдогонку Сталин.

Ветер засвистал в ушах, я стремглав пересек на красный свет Бакунинскую улицу и помчался во весь дух по Балакиревскому переулку. Зазевавшаяся кошка, величаво вышедшая на вечернюю прогулку, едва успела выскочить из-под моих ног. Пробегая мимо темной школы, я с благодушным злорадством подумал, что никто, ни одна живая душа завтра, когда я приду на занятия, не догадается, как и с кем я провел сегодняшний вечер. Я теперь, как советский разведчик, умело прикидывающийся немецким офицером:

– Вы болван, Штюбинг!

Меня переполняло чувство бесшабашного торжества. Я отомстил! Отомстил! Костяшки кулака еще помнили тугой живот Батона, а нога – дышащие ребра Коровина. Я победил!

Я влетел в общежитие, чуть не сбив с ног Бареева-младшего, он выводил на прогулку свою молодую жену Нину, еще недавно носившую фамилию Мантулина. Свадьбу сыграли с бухты-барахты летом, а не осенью, как положено. Я был в ту пору с Батуриными на юге, соседи ушли в отпуска и разъехались по родным деревням – дел-то много: косить, полоть, окучивать, латать крыши, а там и грибы с ягодами приспеют, надо запасы на зиму делать, не покупать же на рынке, где граненый стакан черники – 15 копеек, а полуметровая низка сушеных белых грибов – целый рубль. Это ж никаких денег не хватит!

Пока жив был Жоржик, мы ездили в июле в Селищи, и он, едва занеся вещи в избу, озирался по сторонам, приговаривая: «так-так» или «эге-е», брал в руки молоток, вставлял в рот гвоздики (они торчали шляпками наружу, не мешая курить) и спрашивал нашу хозяйку, подругу своей деревенской юности:

– Шур, а Шур, где по весне текло?

– Да эвона! – показывала она сразу на несколько мест в потолке.

А вот Лида, лишенная летнего отпуска из-за районной конференции «От бережливости к рентабельности», на свадьбу все-таки попала, она долго наряжалась и даже, как насплетничала тетя Валя, плакала от нерешительности, выбирая платье. Тимофеич тоже был в Москве, отгуляв положенное еще в феврале в Хосте, у холодного Черного моря, когда волна дохлестывает аж до самого шоссе. Но отец на торжество принципиально не пошел, он терпеть не может Лёньку, называя его чмырём губастым и выпендрилой.

Столы накрыли в заводской столовой. Лида потом рассказывала, что мать невесты Тамара Викторовна, старший плановик завода, сидела над пустой тарелкой, не проронив ни слова, только вздыхала и катала хлебные шарики. А ее непьющий муж, бухгалтер Хладокомбината, после первого «Горько!» встал и ушел. Дело в том, что Нина, учась в торговом техникуме, встречалась с хорошим мальчиком из строительного института, что на Разгуляе в красном доме с колоннами. Познакомились они в Саду имени Баумана в комнате смеха, где кривые зеркала так перекорячивают твое отражение, что животик от хохота надорвешь. Лёнька же Бареев, шалопай и задира, был просто соседом, отпускал разные шуточки, когда встречались утром в очереди к туалету. Ну, еще пару раз он катал Нину на своем грузовике, а в день рождения однажды бросил ей в открытое окно сирень, наломанную в Жидовском дворе. Потом в общежитие прибегала мамаша Пархая и грозила упечь Лёньку за сто первый километр. Туда же строгие соседки обещали отправить и Светку Комкову за то, что она выходит на площадку покурить в одном халатике, то и дело распахивающемся при полном отсутствии каких-нибудь трусиков. Когда мы с Батуриными едем на поезде в Новый Афон, я всегда внимательно слежу за дорожными указателями и, как только покажется столб с табличкой «101», приникаю к стеклу, но за окном пролетает обыкновенное лесистое Подмосковье с редкими деревушками, темными избами под дранкой, колодезными журавлями, колхозными техдворами, забитыми ржавыми сеялками да веялками… Иногда мелькнет красный флаг над сельсоветом. Но нигде не видно толп высланных из столицы хулиганов, пьяниц, вредителей зеленых насаждений и легкомысленно одетых девиц… Наверное, все они в полях, собирают колоски, смывая с себя позор общественного порицания.

Так вот, на майские праздники Мантулины, как интеллигентные люди, по льготной профкомовской путевке поплыли на теплоходе по Оке к Сергею Есенину, великому поэту. Как утверждает Башашкин, именно Серега сочинил эти бессмертные строчки:

Я тоже плавал в гости к Есенину. Но это отдельная история. А вот Бареевы-старшие отбыли в Петушки сажать картошку – у них весь подоконник был завален толстыми очистками с проросшими белыми и розовыми рожками. Нина же осталась дома готовиться к экзаменам, она к учебе относилась очень серьезно. Зато бездельник Лёнька, воспользовавшись авансом и опустевшей в кои-то веки комнатой, устроил вечеринку, позвал дружбанов с автобазы и зашел к юной соседке якобы за недостающим стулом, полюбезничал да и пригласил ее, когда надоест зубрить, заглянуть на огонек. Она, как ни странно, заглянула. Когда влюбленный студент-строитель на следующий день явился, чтобы по договоренности повести подругу на прогулку по праздничной Москве, кумачовой от флагов и транспарантов, она ему не открыла, даже к двери не подошла, хотя, он готов был поклясться, внутри кто-то шушукался и хихикал. А месяца через два Тамара Викторовна заметила, что дочь тайком грызет мел…

– Меня на солененькое оба раза тянуло… – сообщила Лида.

– Меня на кисленькое, – погрустнела Батурина. – Странная все-таки история. Студент, вроде из хорошей семьи, с отдельной площадью…

– Сама не пойму, – кивнула маман, – вроде она у них умненькая девочка, рассудительная, задумчивая…

– Задумчивые чаще всего и влипают. А парнишка-то ее переживает, небось?

– С горя институт бросил.

– Ну и балбес…

И вот теперь губастый Лёнька, тоскуя, ведет на вечернюю прогулку свою молодую жену, зеленую, как лист капустный, печальную, как царевна Несмеяна, а живот у нее такой, точно под платьем спрятан глобус.

– Поосторожнее! – прикрикнул на меня Бареев, заслоняя Нину. – Куда летишь, черт, без тормозов?

– Добрый вечер, – вежливо ответил я, уступая дорогу, а сам подумал: «Тоже мне, небесный тихоход выискался!»

Все в общежитии знали: Леньку за лихачество чуть прав не лишили. Бареев-старший надел все свои ордена и медали, купил две бутылки водки с хорошей закуской, пошел, хромая, к орудовцам и кое-как упросил ограничиться самым последним предупреждением.

Будущая бухгалтерша и мать нервно затрепетала ноздрями, сглотнула подступившую тошноту и с удивлением покосилась на меня, почуяв, видно, запах пива. Это плохо, надо пожевать мускатный орех, Тимофеич всегда так делает, прежде чем дыхнуть на бдительную Лиду. Маман понимает, что ее обманывают, по глазами видит: муженек навеселе, но предательского амбре нет, а значит, и говорить не о чем.

– Мне нехорошо… – пробормотала Нина.

– Продышишься, – раздраженно ответил лихач.

Его уже не раз заставали с бессовестной Светкой Комковой во время совместного курения. И Тамара Викторовна ходила к сватьям объясняться.

Я быстро взбежал по лестнице, она у нас широкая, как в Доме пионеров. В царские времена на ней лежали ковры, даже остались латунные шишечки с отверстиями, чтобы прижимать прутками ворсистые дорожки к ступенькам – иначе сползут. Вверху, на мозаичной площадке, вкусно пахло жареной рыбой и кислыми щами, ароматы доносились с Большой кухни, а вот с Малой тянуло хозяйственным мылом, там стирали, но окно запотело, и кто именно стирал – не разобрать. Скорее всего, Тамара Викторовна: у них теперь постельного белья стало на две семьи.

Я открыл гвоздиком шкаф, плоский и высокий, под самый потолок, он стоит справа, занимая всю стену от лестницы до коридора. Говорят, его соорудили по заказу коменданта общежития еще до войны мастера бондарного цеха. Нам отведен нижний отсек, там, под слоем картошки, хранится мешочек с остатками «пистолей», спрятанных от меня Лидой, но я давно нашел, а толку?! Звонить теперь из автомата с помощью этих алюминиевых кружочков нельзя: наше государство можно, конечно, обманывать, но недолго. Между скрипучими кочанами я нащупал связку. Раньше у нас было три ключа, один я потерял в сентябре, катаясь на велосипеде, выронил непонятно где и как. Тимофеич второй месяц обещает заказать дубликат, дает честное партийное слово, один раз даже зашел в металлоремонт, но не оказалось в наличии нужных заготовок, посоветовали заглянуть через недельку.

– Черт знает что такое! Болванок наштамповать трудно!

– Надо написать в Райпотребсоюз! – Лида разделила его негодование.

– Э-э, бесполезно! – Отец не верит, что своевременные сигналы с мест могут улучшить качество бытового обслуживания.

– А я напишу! – Маман верит.

Дома, как и следовало ожидать, никого: родители еще не вернулись, а брата Сашку законопатили на пятидневку, чтобы отдохнуть от его внутрисемейного вредительства. Однако следовало торопиться: в 19.55 начнется футбол по телевизору, а это для Тимофеича святое, и он будет на месте перед экраном – кровь из носу! Ходики на стене показывали 19.34. Мне кажется, если на Разгуляе приземлятся марсиане, отец сначала досмотрит матч и только потом пойдет взглянуть на инопланетян, да еще по пути выпьет кружечку жигулевского без очереди, так как все ринутся глазеть на пришельцев.

Кстати, после пива в животе у меня заурчало. Я достал из холодильника, тарахтящего, как испуганный ежик, сырую сардельку и жадно съел вместе с кожурой. Почему-то считается, что из-за неотваренных сосисок и сарделек в кишках заводятся червяки. Чепуха на постном масле! Не насытившись, я отломил горбушку от свежей ковриги, посолил и тоже слопал. Лида за это меня всегда ругает:

– Неужели трудно ножом отрезать? Зачем корку-то обдирать? Хлеб так быстрей черствеет.

– Так он же «обдирный».

– Выкрутился! Он так называется не поэтому.

– А почему?

– Потому что его пекут из обдирной муки.

– Интересно посмотреть, как муку обдирают.

– Да не муку, а зерно!

– Зачем?

– Технология такая. Больше ничего не знаю. Я училась на жиромолочном отделении.

– А зачем ты вообще пошла в пищевой техникум?

– Я хотела в библиотечный, – вздохнула Лида. – Но бабушка Маня уговорила, сказала, если снова война, по крайней мере голодать не будем.

Жуя, я внимательно огляделся: в безлюдной комнате есть что-то музейное, так и хочется перетянуть стулья веревочкой.

– Встань сейчас же, мальчик, тут нельзя, тут сидел Лев Николаевич! – зашипела смотрительница на Витьку Расходенкова, когда он плюхнулся в кожаное кресло классика.

Мы ходили в музей Толстого на Кропоткинской, недалеко от открытого бассейна «Москва», над которым зимой всегда стоит густое облако пара. Сразу видно, писатель был зажиточный – дом большой, желтый, с колоннами. Внутри пахнет стариной. Там нас заставили надеть поверх обуви большие войлочные тапки с завязками. В них здорово кататься по навощенному паркету: разбежался и скользишь, как по льду. Гук слишком разогнался, его вынесло в коридор, и он сосчитал копчиком все ступеньки лестницы, вызвав ужас и смятение у музейных бабушек, но Ирина Анатольевна, учившаяся когда-то в мединституте, пощупала ему поясницу, заставила присесть и констатировала:

– Жить будешь, но оценку за поведение в четверти снижу.

Любознательный Чук спросил у экскурсоводши, почему на картине Толстой стоит босой.

– Чтобы быть ближе к народу, – ответила она.

– Отдал бы все, что есть, бедным, тогда бы и разуваться не пришлось, – буркнул справедливый Калгаш.

– Лев Николаевич был сыном своего класса! – загадочно объяснила экскурсоводша. – Но он построил в Ясной Поляне школу для крестьянских детей и отказался от гонораров.

– Огорчив жену, – тихо добавила Осотина, тонко усмехнувшись.

Мы ходили по музею, разглядывали старинные экспонаты, мебель, посуду, книги, бронзовые фигурки… Из каждого угла на нас хмуро смотрел Толстой, похожий на Ивана Сусанина, что вышел из леса, уничтожив интервентов. Мы склонялись над витринами, безуспешно пытаясь прочесть толстовские рукописи с наползающими друг на друга, словно слипшимися, строчками, разглядывали смешные рисунки на полях.

– Лев Николаевич не всегда наутро мог разобрать то, что написал накануне. Ему помогала Софья Андреевна… – сообщила экскурсоводша.

– Выходит, я у тебя, Леша, вместо Софьи Андреевны, – сказала Ирина Анатольевна Ванзевею, знаменитому своим чудовищным почерком.

Потом мы долго не могли найти Расходенкова, спрятавшегося в камин, загороженный ширмой, а когда обнаружили, ему была обещана двойка по поведению.

– Ребята, а из вас кто-нибудь мечтает стать писателем?

Никто не ответил, я сначала хотел сознаться, но промолчал, потому что выпендрежник Соловьев тут же ввернул бы какую-нибудь шуточку, а Шура благосклонно кивнула бы. Ирина Анатольевна знала мою тайну, но не выдала.

Когда уходили, я вдруг подумал, что здесь можно было бы устроить общежитие семей эдак на двадцать. У нас ведь тоже дом старинный, потолки даже повыше. Чтобы убить здоровую синюю муху, севшую на лепнину вокруг люстры, нужна стремянка. Когда Тимофеич меняет в плафоне перегоревшую лампочку, он ставит на обеденный стол тумбочку, а на нее табуретку, и мы все придерживаем шатающуюся мебель, чтобы пирамида не рухнула. А вот бедному наладчику Чижову, чтобы удавиться, хватило одного стула, на третьем этаже, где при царе обитала прислуга, потолки гораздо ниже.

Подоконники в нашей комнате широкие, глубокие, беломраморные, с серыми и рыжими прожилками. В детстве, когда здесь еще жили Коровяковы, мы развлекались так: впятером (я, Мишка, Петька, его сестра Ленка и Шарман) прятались в оконную нишу, задергивали шторы и затаивались, а взрослые притворно-озабоченными голосами спрашивали друг у друга:

– Вы не видели этих сорванцов?

– Нет.

– Они здесь играли и куда-то запропастились.

– А под столом смотрели?

– Смотрели, и под кроватью тоже. Нет их нигде…

– Надо срочно в милицию звонить!

И тут мы со счастливыми воплями распахивали занавес.

– Ах вот они где, проказники!

Теперь на одном подоконнике умещаются два аквариума, трехлитровая банка для мальков и компрессор, изготовленный умельцами Птичьего рынка из футбольной камеры, пластмассовых трубочек, рыжей груши от старого пульверизатора, распылителя, сделанного из пемзы. Все мои просьбы купить за шесть рублей почти беззвучный электрический компрессор размером с майонезную банку наталкиваются на полное непонимание предков. Лида переводит эту цену в говядину – три килограмма! – и ужасается. А Тимофеич – в выпивку: два пол-литра да еще бутылка жигулевского, – и негодует. С первой зарплаты я куплю маман кастрюлю-скороварку (она о ней давно мечтает, но «не может себе позволить»), приду домой, поставлю на стол и скажу как бы невзначай: «Вот, пожалуйста, и стоит всего шесть рубчиков, как компрессор!» Лида все поймет и смутится…

На втором подоконнике стоят в горшках цветы: фикус, столетник и герань, доставшаяся нам от Коровяковых, она переболела и расцвела. Земля вокруг корней засыпана толстым слоем спитого чая – это отличное удобрение, не хуже суперфосфата, о котором постоянно талдычат по телевизору. Повидавший мир Нетто уверяет, что бедные китайцы заливают чай кипятком трижды, а мы, русские, – богатые, потому завариваем всего один раз, зато у себя в вагоне-ресторане он решил использовать опыт хунвейбинов, и никто из пассажиров не замечает: пьют да похваливают.

Я огляделся, соображая, где же на этот раз мой хитрый братец спрятал свой юбилейный рубль? Так, сначала надо вспомнить места, уже послужившие ему тайниками: гардероб, ниша под батареей, морозилка холодильника, недра дивана, цветочные горшки, родительская кровать, там под матрасом таятся квадратные бумажные упаковки с розовыми надпечатками. У них есть два названия, первое – «изделие», второе – «два за четыре». Маман предпочитает первое, Тимофеич второе. Она говорит в аптеке, протягивая чек и потупясь: «Мне изделия, пожалуйста!» А отец буркает, хмурясь: «Два за четыре и вазелин!» На лицах лечебных продавщиц, обычно строгих, мелькает что-то лукавое. Тимофеич, найдя Сашкин рубль под матрасом, чуть его не конфисковал, еле упросили отдать. А еще вредитель засовывал монету в игрушки, под клеенку обеденного стола, в стенной шкаф, однажды зарыл в банку с сахарным песком, а вернувшись из детского сада, стал сдуру на глазах у всех выкапывать свое сокровище, и его отчихвостили, ведь больше всего микробов обитает на деньгах – бумажных и металлических. Что же он придумал на этот раз? Так сразу и не догадаешься, а ходики стучат и стрелка, дергаясь, неумолимо приближается к 8 часам, когда закрывается магазин. Правда, можно еще добежать до гастронома у метро «Бауманская» – там работают до девяти, а на Смоленской площади и улице Горького, в Елисеевском, – вообще до десяти. Однажды мы вечером зашли туда с Башашкиным, тогда еще выпивавшим, он купил себе старку с красно-черной, как похоронная материя, наклейкой, а перед нами дедок в клетчатом пиджаке, опираясь на резную трость, протянул чек и коротко сказал:

– «Двин», голубушка!

Продавщица с белой наколкой в перманенте бережно завернула в бумагу засургученную бутылку с темно-коричневой жидкостью и уважительно отдала покупателю.

– Ты знаешь, племянничек, сколько стоит коньяк «Двин»? – шепотом спросил меня дядя Юра.

– Нет.

– Сорок рублей.

– Что-о? Как велосипед? Он что, двинутый?

– Хорошо скаламбурил! У тебя способности. Цеховик, наверное, или писатель.

– Как Толстой, – кивнул я, вспомнив богатый музей возле бассейна «Москва».

Чтобы сосредоточиться, я подошел к аквариумам, рыбки узнали меня и собрались к стеклу. В их представлении я бог, который регулярно подливает им свежую воду, убирает сифоном ил с отходами, включает, если душновато, компрессор, распыляющий живительные пузырьки воздуха, а главное – регулярно потчует свежим трубочником или в крайнем случае сухим кормом, хранящимся в баночке из-под кофе «Артек». Я поддел крышку, взял щепотку невесомых дафний, напоминающих по виду гречку, и высыпал в стеклянную прямоугольную кормушку, плавающую на поверхности. Оглоеды гурьбой метнулись к жратве, даже калихтовые сомики со дна взвились. Минуточку, а где же синий петушок, недавно купленный на «Птичке»? Ах, вот он, жив, здоров, невредим, если не считать слегка потрепанных плавников. Зато старожил аквариума – зеленый меченосец выглядит жутко: от острого, как клинок, хвоста остался обломок. Черной моллинезии тоже досталось от драчливого новосела. Как это похоже на людей…

В каждом классе существует равновесие сил, как в аквариуме, где все рыбки привыкли друг к другу, изучили повадки соседей и знают, чего от кого можно ожидать. Попробуйте привезти с рынка и выпустить в воду свежего петушка или меченосца… О, что тут начнется! Оттопыренные жабры, наскоки, погони, ожесточенные поединки, после которых в воде будут плавать чешуя и ошметки оперения, а сами драчуны потеряют половину своих красот. Но потом, померившись силами, залечив раны, они разберутся, кто главней, и до поры успокоятся, сохраняя вооруженный нейтралитет, увиваясь за своими самками и бросаясь наперегонки к корму, особенно живому. Извивающийся трубочник не успевает упасть на дно, как оказывается во рту у медлительной, на первый взгляд, скалярии.

То же самое случилось в нашем 7-м «Б» с появлением Сталенкова. Он сразу сообразил, кто у нас самый сильный, и не стал размениваться, насовав Кузе, а тот, зная, с кем имеет дело, даже не сопротивлялся. Но тогда зачем человеку сила, мощные бицепсы, пресс с квадратиками? Чтобы покорно стоять перед дохляком, встряхивая битловской прической от каждого удара? Смешно…

Глядя на жадно питающихся рыбок, я в задумчивости закрыл банку и поставил на мрамор, так и не сообразив, куда вредитель Сашка запрятал свой рубль. Посмотрев на ходики, я двинулся к двери: с минуты на минуту придут предки и уже никуда меня не отпустят на ночь глядя. Даже не знаю, что выкинет нервный Сталин, когда я вернусь с пустыми руками. Может, насует, как Кузе, несмотря на нашу дружбу. Зачем я пообещал, зачем? Кто тянул меня за язык?

И тут я вспомнил: в третьем классе нам разрешили пользоваться самописками. Прощай, чернильница-непроливашка, прощайте, вставные железные перья с выдавленной звездочкой, прощай, деревянная ручка, обгрызенная в раздумьях о том, как пишется слово «сапог». И вот накануне Ольга Владимировна предупредила: с утра будет важный районный диктант, поэтому самописки надо заранее заправить и проверить, чтобы никаких накладок. Я с вечера промыл под краном и напитал чернилами «Радуга» новую авторучку, заранее убрав в боковой карман пиджака, чтобы не забыть дома, а утром, за партой, раскрыв тетрадь для диктантов, вынул самописку и сразу почуял: что-то не так… Она стала вроде как легче, чуть-чуть, но тем не менее… Посмотрел на просвет прозрачный пластмассовый цилиндрик – пусто. Проверил подкладку и обнаружил большое синее пятно, за ночь оно успело высохнуть, поэтому я ничего не заподозрил. Протекла… Брак! Куда только смотрит ОТК!

– Юра, в чем дело? – рассердилась Ольга Владимировна.

– У меня ручка не пишет!

– Я же предупреждала! Нельзя быть таким растяпой! Ладно, возьми мою…

И я к зависти всего класса писал диктант учительской авторучкой, черной с золотыми кольцами на колпачке. Воспоминание, мелькнув, исчезло в мешанине прошлого, но я снова на всякий случай взял в руки банку с кормом, она показалась мне тяжелее, чем раньше, чуть-чуть, но все-таки… Заглянул вовнутрь, хорошенько встряхнул и среди сушеных дафний увидел лобастый серебряный профиль Ильича! Ну, братец, ну, выдумщик, ну, хитрило-мученик! Монета быстро перекочевала в мой карман. Последствий я не боялся. Сашка часто путался в своих тайниках, забывал, куда что засунул, начинал скулить, ябедничать, а потом пропажа обнаруживалась совсем в другом месте, и ему доставалось за ложную тревогу и клевету на старшего брата. Даже если он поднимет кипеж, вернувшись в пятницу из сада, как-нибудь перекручусь, время есть…

Торопясь, я нашел в серванте в пустой сахарнице мускатный орех, отгрыз кусочек так, чтобы не заметил отец, взял с полки тару – зачем-то любимую Лидину чашку с елочками, сунул в сумку, выключил электричество, выскочил на площадку и едва успел спрятать ключи в капусту, как внизу послышались знакомые голоса: отец ругал Лиду за нерасторопность и обещал, если он пропустит первое вбрасывание, показать ей кузькину мать. Слава богу, наши окна закрыты выступом стены, и от парадного не видно, горит в них свет или нет. Я нырнул в Маленькую кухню, там Тамара Викторовна со страдающим лицом выжимала над корытом простынь.

– Здрасьте!

– Добрый вечер, Юра! Как учеба? Надеюсь, без троек…

– Конечно.

Странные люди! У самой дочь черт знает за кого замуж выскочила, бросила техникум, муж-бухгалтер от расстройства нервов лечится, зять со Светкой-бесстыдницей шуры-муры разводит, а ее мои оценки интересуют. Услышав, как хлопнула наша дверь, я ринулся вниз, заранее представляя себе: вот Лида, включив свет, удивится:

– Странно, что Юрки еще нет.

– Собак гоняет, – успокоит отец, настраивая телевизор, который он постоянно чинит и доводит до того, что остается только один звук, и тогда уж вызывают мастера.

Будь маман чекистом, она просто потрогала бы лампу в прихожей, еще горячую, и поняла, что в помещении недавно кто-то был, но Лида по природе ротозейка, она даже в детстве умудрилась отстать от эшелона с эвакуированными. А сардельку и хлеб я мог съесть, придя из школы, перед изостудией. Остается придумать, что им скажу, когда вернусь. Но тут и сочинять нечего. Однажды был такой случай: я вышел из Дома пионеров и направился домой не так, как сегодня, а мимо «Новатора». На ступеньках один-одинешенек топтался мужик с букетиком фиалок, он нервно смотрел то на часы, то на сквер, ожидая подругу. Судя по тому, что около кинотеатра никого уже не было, начался киножурнал или «Фитиль».

– Мальчик, – вдруг он окликнул меня, бросив цветы в урну. – В кино хочешь?

Странный вопрос! Конечно! Фильм назывался загадочно «Его звали Роберт».

– На, беги, а то скоро журнал кончится. – Он протянул мне синие сдвоенные билеты.

– А может, еще придет?

– Нет, она и не обещала…

– А зачем же вы?.. – спросил я, глядя на цену дорогих мест – 50 копеек каждое.

– Вырастешь – поймешь, – усмехнулся он и быстро, почти бегом, пошел к железному мосту через Казанку, а там за Казанкой, как известно, пивной ларек.

Тогда еще можно было звонить из автомата при помощи пистолей, я быстро набрал Калгашу, он моментально спустился вниз, и мы вошли в зал как раз, когда заканчивались «Новости дня», и земной шар укатился за край экрана. Да и черт с ним – не жалко. Вот если бы мы пропустили «Фитиль» – тогда на самом деле обидно! Вернувшись домой к девяти, я честно рассказал встревоженной Лиде о том, что со мной случилось, а в доказательство вручил букетик фиалок, извлеченный из урны. Что ж, и сегодня наплету, воротясь, что-нибудь подобное. Женщины часто не приходят на свидания или сидят с другим, заперев дверь, и хихикают, а потом их тошнит…

Я во весь дух мчался к гастроному, сжимая в кулаке монету с профилем Ильича. Если бы только Ленин знал, куда меня заведет этот проклятый юбилейный рубль, он в своем Мавзолее перевернулся бы от ужаса!

А фильм мне понравился. История там такая: ученые пришли к выводу: в космос, к далеким планетам, должны лететь не люди, слабые и нервные, а сильные, надежные, исполнительные, невозмутимые роботы. Сказано – сделано: искусственного человека назвали Робертом, придав ему внешность изобретателя Сергея Сергеевича, про него Лидина подруга детства тетя Ляля Былова, выпив вина, сказала загадочную фразу: «Стриженову отдалась бы не глядя!», на что ее муж дядя Леня криво усмехнулся: «Сначала на себя погляди!»

Для проверки рабочих качеств Роберта выпустили в жизнь, и сразу началась путаница, доходящая до безобразия. Во-первых, он ничего не понимал в людских отношениях и сразу стал клеиться к Тане, невесте Геннадия, заместителя Сергея Сергеевича. Во-вторых, все слова и выражения робот воспринимал буквально: когда ему в застолье предложили «ударить по шашлычку», он со всей дури хватил кулаком по тарелке. Потом, на курорте, Роберта перепутали с пьющим пациентом Пуговкиным, и того перестали пускать в лечебную грязь, чтобы конструкции не заржавели. А Таня, пытаясь сделать из машины человека, выпытывала у этого ходячего арифмометра, как пахнет сено после дождя, заставляла прыгать с моста в воду, читала ему стихи про дистиллированную воду:

В результате бедняга от перегрева микросхем сломался, и ученые решили, что в космос надо лететь все-таки людям, несмотря на все их слабости и недостатки. Но физически Роберт был силен: например, мог легко запрыгнуть на третий этаж, ходил по дну Невы, а в театре, чтобы быть ближе к Тане (они сидели через проход), придвинул к себе целый ряд кресел вместе с возмущенными зрителями, чем страшно разозлил Марселя Марсо, тот никак не мог начать свой концерт.

Кстати, на Минеральные Воды робот попал, увязавшись за поездом, – так и бежал по шпалам полторы тысячи километров. Вероятно, подметки у него были из сверхпрочного сплава – титанового.

…Я мчался по пустынному Балакиревскому переулку к огням Бакунинской улицы, зажав в кулаке юбилейный рубль и чувствуя себя неутомимым, словно Роберт. Но в моей душе, как и в полупроводниковых мозгах свихнувшегося робота, сгущалось гнетущее чувство опасной неправильности того, что я делаю. Казалось, избиение Батона с Коровой, распитие пива в недопустимом возрасте и вот теперь кража Сашкиного достояния – все это случилось не со мной, а с каким-то другим семиклассником, похожим на меня, как Роберт на Сергея Сергеевича. И этот, другой, мальчик совершает теперь поступки, чреватые серьезными последствиями для меня – Юры Полуякова. Добрый внутренний голос с интонациями Литвинова, ведущего передачу «Ровесники», уговаривал меня вернуться домой, положить монету в банку с кормом, спрятаться под одеялом и забыть обо всем, что случилось. Но ответом ему было надменное упрямство, жажда опасности, заставлявшая меня в детстве вместе с бедовыми ребятами лазать по гулким, железным, скользким после дождя крышам, подходить к самому краю и плевать вниз на асфальт, хотя я жутко боюсь высоты…

Улицу я перебежал на желтый свет, и таксист, высунувшись из окна «Волги», погрозил мне кулаком. Пацаны, наоборот, радостно замахали руками, а когда, разжав пальцы, я показал им профиль Ильича, они аж присвистнули. Чтобы всё успеть – оставалось пять минут, и решили так: Корень, как самый матерый и рослый, покупает «краску», а мы – закусь.

Гастроном готовился к закрытию. Ворчливая уборщица тетя Зина, одетая в синий халат, протирала мокрой тряпкой, распяленной на швабре, мозаичные полы и на обувь вошедших покупателей смотрела с неприязнью, хотя настоящая слякоть еще не началась и никто грязи на подошвах с собой не тащил. Другое дело: начало зимы или ранняя весна, тогда пол приходится посыпать опилками, впитывающими уличную жижу. Бормоча «уйди-уйди!», тетя Зина норовила проехаться тряпкой именно по тому месту, где стоял покупатель, и тот невольно отскакивал в сторону. Если кто-то начинал возмущаться, она совала ему швабру, мол, давай тогда сам поорудуй, и на этом обычно препирательство заканчивалось.

Суровая кассирша в стеклянной будке, сверкая перстнями, пересчитывала выручку, стягивала взъерошенные купюры черными аптечными резинками, а мелочь ссыпала в холщовые мешочки. Витрина мясного отдела была пуста, на эмалированных лотках остались лишь коричневые потеки крови, а из чурбана торчал огромный топор, точно кому-то недавно отрубили голову и ждали теперь очередного приговоренного к смерти. Грузчик Петя, шатаясь, увозил из молочного отдела на тележке ящики с дребезжащими пустыми бутылками. Трезвого подсобного рабочего мне видеть еще ни разу не приходилось. В бакалее вообще никого не было, прилавок загораживали деревянные счеты, поставленные на ребро. Сбоку стоял пакет с коричневыми макаронами: продукт завесили, но так и не оплатили – передумали. И только к винному отделу выстроилась нетерпеливая очередь. Раздраженная продавщица торопливо отпускала товар, поглядывая на часы, висевшие под потолком.

Мы метнулись к кассе.

– «Солнцедар», – солидно, понизив голос, сказал Корень и выложил в углубление мраморной плошки юбилейный рубль, добавив к нему мелочи.

– Не рановато ли? – Кассирша скривила лиловые губы.

– Какой там! Без трех восемь… – словно не поняв намека, ответил здоровяк.

– Ну смотри, остряк-самоучка! Я-то пробью, а там уж сам договаривайся… – Она надавила на клавиши, крутанула сбоку ручку (такая же у бабушкиной швейной машинки) и оторвала серо-синий чек, выползший из щели аппарата, украшенного латунной чеканкой.

– Следующий!

– Пятнадцать копеек в молочный отдел, – объявил Серый.

Кассирша ухмыльнулась, явно разгадав нашу хитрость, но выбила – ей-то что. Тут задребезжал звонок, извещая о закрытии магазина, но чеки они отоварить обязаны: правила советской торговли никто еще не отменял!

Продавщица молочной секции, нанизав чек на острый штырь, торчащий из деревянной подставки, без вопросов выбросила на прилавок плавленый сырок «Дружба» в желто-красной фольге – подавитесь. А вот у Корня, когда наконец подошла его очередь, дело не заладилось.

– Тебе сколько годков-то, парень? – строго спросила хозяйка винно-водочного отдела и показала на табличку, сообщавшую, что гражданам, не достигшим 18 лет, спиртные напитки не отпускают.

– Сколько положено, – пробасил Корень, выпятив челюсть.

– И паспорт с собой имеется?

– Дома забыл.

– Вот завтра с паспортом и приходи.

– А чек как же?

– Маш, верни ему деньги!

– Я уже кассу сдала! – был ответ.

– Пошел-пошел! – Тетя Зина стала шваброй оттеснять здоровяка от прилавка. – Ходют тут, грязь таскают…

– Пе-еть, скажи ты ей! – Корень, оглянувшись, жалобно попросил грузчика, тот как раз нес в подсобку пустые коробки.

– Галёк, не вредничай! Я его знаю, он уже армию отслужил…

– Ага, и в космос слетал! – злобно хохотнула та, но бутылку, стукнув донцем, все же выставила: на ядовито-желтой этикетке черными буквами было написано «Солнцедар».

– Нате – травитесь, если себя не жалко!

Мы покидали магазин последними, по пятам шла, ругаясь, уборщица и мокрой шваброй вытирала наши следы, чтобы и духу не осталось. За нами лязгнул засов и погас свет. И тут мы увидели мужика, он мчался от остановки к гастроному, зажав в вытянутой руке, как эстафетную палочку, зеленую трешницу.

– Закрылись? – чуть не плача, спросил он.

– Голяк! Только что… Нас последних отоварили, – свысока сообщил Корень.

– Ёка-лэ-мэ-нэ… Что же делать?

– Беги на Бауманскую. Там до девяти.

– Точно! Спасибо, пацаны… – И он бросился в обратную сторону с такой скоростью, что первый мужской разряд ему присудили бы без разговоров.

– Тару захватил? – спросил меня Сталин.

– Ага! – Я вынул и показал кружку с елочками.

– Ништяк! Куда пойдем, чтобы не нарваться?

– Есть местечко.

– Веди, Юран, – разрешил Сталин.

Сам не знаю зачем, я повел их во двор Шуры Казаковой, наверное, потому, что не был там с тех самых пор, как она переехала в Измайлово. Мы учились вместе с первого класса, к ее исчезновениям я давно привык: время от времени мою соседку по парте отправляли в «лесную школу» – подлечить легкие. И подозрительная бабушка Аня как-то ворчливо спросила у Лиды:

– Что еще там за туберкулезница к Юрке прицепилась?

– Зачем вы глупости говорите, Анна Павловна, она хорошая девочка, скромная, просто болезненная.

– То-то и оно! Будет потом всю жизнь на лекарства ишачить.

– Ах, бросьте чепуху молоть! Никто ни на ком и не собирается жениться. Он еще ребенок.

– Мишка тоже не собирался…

В последний раз я видел Шуру, когда в августе мы чуть не столкнулись на улице Энгельса, напротив универмага, но она меня не узнала. Я шел, оболваненный, из парикмахерской, к тому же Лида, охваченная магазинным помешательством, накупила мне в «Детском мире» перед отъездом в Новый Афон разных обновок, да еще заставила там же, в примерочной, напялить, поэтому меня в тот вечер легко можно было принять за импортного человекообразного попугая. Вдобавок я нацепил на нос шпионские очки, купленные по случаю в киоске «Союзпечати» возле Политехнического музея. Может, и к лучшему, что не узнала, а то пришлось бы общаться, делая вид, будто я не знаю, как она в мае ходила в Сад имени Баумана с Вовкой Соловьевым, там они ели мороженое в летнем кафе: у этого выпендрежника всегда есть карманные деньги. Я, правда, потом в пионерском лагере тоже интересовался Ирмой Комоловой, и она была готова со мной дружить, даже написала в день отъезда на моем пионерском галстуке шариковой ручкой: «Будь смелее!»

Готовясь к встрече первого сентября, я решил выказать Казаковой полное равнодушие, даже намекнуть, мол, у меня тоже есть теперь с кем сходить в кино или в Сокольники, даже планировал показать ей галстук с автографом Ирмы. Пусть не воображает, будто она одна такая, единственная-неповторимая! Но в первый день занятий Шура не появилась, на второй тоже… Ирина Анатольевна, заметив мое грустное недоумение, задержала меня после звонка на перемену и объяснила с сочувствием, что Казаковым дали новую квартиру, и они переехали на Сиреневый бульвар…

– Знаю! Это там, где цирк!

– Нет, цирк на Цветном, а Сиреневый в Измайлово. 16-я Парковая, почти у Окружной дороги.

– А-а-а… – горько вздохнул я.

– Не огорчайся! Мужчина должен стойко сносить удары судьбы. Если будешь нюни распускать, между нами чемодан и рваная шляпа! Но я думаю, вы еще встретитесь…

– Угу.

Потом я узнал, что Дина Гапоненко была у Казаковых на новоселье и снова собирается к ней в гости вместе с Вовкой Соловьевым, она звала меня поехать с ними. Я, конечно, гордо отказался, но Дина на всякий случай, если передумаю, написала мне на бумажке адрес.

– Смотри не заблудись! – ухмыльнулся выпендрежник, присутствовавший при этом разговоре.

– Не твое дело!

Соловьев и Ванзевей – наши пижоны. У Вовки, единственного в классе, школьная форма ушита по фигуре, сменную обувь он носит в мешочке с надписью «Саламандра» и ходит не в кедах, как мы, а в спортивных полуботинках с тремя белыми полосками – кроссовках, у нас не продаются, а только за границей или в «Березках» – странных магазинах с наглухо зашторенными окнами. Там за рубли ничего не купишь, надо иметь чеки, похожие на керенки. Дядя Юра однажды взял у соседа Альки несколько таких чеков, сходил в «Березку» на Беговой улице, добыл тете Вале губную помаду в золотых тюбиках и мечтательно объявил, что побывал в коммунизме.

Кстати, о керенках. Однажды на чердаке мы с Мишкой нашли в старом сундуке, под тряпьем, ворох денежных бумажек полувековой давности, на них были нарисованы похудевшие орлы без корон, а год выпуска – 1917-й. Двадцатки и сороковки оказались чуть больше спичечной этикетки, некоторые даже не разрезаны на отдельные купюры, а собраны в блоки, как марки, только без разделительных дырочек. Розовые сторублевки были покрупнее, размером с игральную карту. Мы поделили находку поровну. Доверчивый Мишка тут же показал свое сокровище отцу, и дядя Витя вспомнил, что у Иркиной пивной обретается старичок-нумизмат, покупающий у граждан старинные монеты. В общем, назавтра, к вечеру, друзья принесли бессознательное тело Петрыкина-старшего, при нем не оказалось ни керенок, ни советских денег. А я свою долю, за исключением розовой сторублевки, отнес в наш школьный музей боевой и трудовой славы, надеясь за это снова поехать в Волхов для возложения цветов на могилу Героя Советского Союза Александра Лукьянова.

– Ого! – обрадовался тогдашний пионервожатый Славик. – Раритет! Отведем под это целый стенд. А сверху напишем: «КРАХ ФИНАНСОВО-ДЕНЕЖНОЙ СИСТЕМЫ ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА». Молодец, Полуяков, снова поедешь в Волхов. Я тебе обещаю!

Особенный восторг у него вызвали неразрезанные сорокарублевки, он рассматривал эти листы размером с «Пионерскую правду» на свет, ища водяные знаки, цокал языком и повторял:

– Какие боны! Какой раритет!

Но никуда я не поехал. Славика вскоре уволили за поведение, не совместимое с педагогической деятельностью. Новый вожатый Витя Головачев как ни искал, так и не смог обнаружить в музейных залежах мои керенки. А за розовую сотню я купил у Соловьева американский двухцветный ластик, который так стирает с бумаги написанное, что даже под лупой обнаружить следов грифеля невозможно.

Соловьевы живут, между прочим, в Жидовском дворе, его мамаша Инесса Григорьевна работает во Внешторге. Вовкин отец – журналист, печатается в «Вечерней Москве», там каждую субботу выходит фельетон за подписью «Соловей-Разбойник». Ветеран Бареев, подписанный на «Вечерку», сначала читает сам, а потом пускает газету по рукам, и мужики за домино под нашими окнами громко обсуждают, как здорово Разбойник протащил вороватого завскладом или какого-нибудь директора общепита.

– Читал? – спрашивала маман за ужином отца.

– И не буду.

– Почему это еще? Очень смело и остро! Представляешь, вместо говядины они разную дрянь в суп клали.

– Смельчаки, едрена мать! Если бы они Брежнева или Косыгина протащили, тогда я бы еще почитал!

– Советская пресса не для этого! – Лида, как парторг Маргаринового завода, поджала губы.

– А для чего же?

– Для критики отдельных недостатков.

– Оно и видно. В газетах только «ура» и «вперед».

– А если недостатки не отдельные? – осторожно спросил я.

– Тогда этим занимается КПК, – сурово ответила маман.

– Кто-кто?

– Дед Пихто! – поморщился отец.

– Комиссия партийного контроля. Лично товарищ Пельше, – объяснила Лида.

– Он нерусский? – удивился я.

– Он латышский стрелок.

– Значит, он всех расстреливает?

– Зачем же сразу расстреливать?

– А как еще от воровства отучать? – скривился Тимофеич.

– Нет, Арвид Янович отбирает у хапуг партбилеты, а это еще хуже, – строго объяснила Лида и подвела черту под прениями.

Как-то Инессу Григорьевну вызвали в школу за то, что Вовка написал на доске «Липа – дура». Липа – это Олимпиада Владимировна, наша ботаничка, а теперь еще и химичка по совместительству, она заменила Елизавету Давыдовну, укатившую в прошлом году со всей семьей в Израиль. Эту страну у нас в общежитии почему-то недолюбливают и произносят с нарочитым ударением на втором «и». Все учителя бурно обсуждали ее увольнение и отъезд, переходя на шепот или вообще замолкая, если вблизи появлялся ученик, но детские уши такие чуткие, что им смело можно доверить охрану государственных границ, и никакой Пауэрс не проскочит. Так вот, я сам слышал, проходя мимо кабинета математики, как Морковка страшно возмущалась проступком своей бывшей подруги, называла ее предательницей, перебежчицей, а Карамельник молчал, поигрывая большим деревянным циркулем, предназначенным для того, чтобы чертить мелом окружности на доске. Потом он тихо сказал:

– Анюта, нельзя ругать человека за то, что тот уехал на родину.

– А здесь ей, значит, космополитке, не родина была?

– Выходит так…

– А там, у бедуинов, значит, ей, дряни, родина будет? Душно ей, заразе, в СССР, видишь ли! Нам не душно, а ей, мерзавке, душно.

– Ты мне еще про русское сало скажи!

– И скажу. Знаешь, как со мной разговаривали в райкоме?

– Догадываюсь.

– Предупредили о неполном соответствии.

– И что сие значит?

– А это значит, если еще кто-нибудь у нас на историческую родину соберется, например ты…

– Я? Зачем? Мне и здесь хорошо. Где я еще столько молодых дур найду?

– Не ёрничай! Если еще один случай – снимут меня к чертовой матери.

– Ты-то здесь при чем, если Лизе там пожить захотелось?

– Ананий, ты спятил? Опомнись! Мало ли кому что хочется! Есть обязанности и долг. Ты что мелешь? Ты же войну прошел, ты кровь проливал…

– Проливал кровь, проливал, но с кровью, Анюта, не поспоришь…

– Я этого не слышала, Ананий!

– А я этого и не говорил.

С Соловьем же такая история вышла. Олимпиада Владимировна у нас подслеповата, носит очки с толстыми стеклами, а еще она неповоротлива, так как отягощена неимоверным бюстом и неподъемным задом. Когда она вызывала Вовку к доске, он за ее спиной строил разные рожи, изображая нехорошие жесты. Липа же никак не могла понять, почему класс давится от смеха. Чтобы разобраться, ботаничка тяжело разворачивалась к доске, но всякий раз Соловей успевал принять вид образцового ученика, озабоченного ленинской задачей – «учиться, учиться и учиться». Однажды он совсем раздухарился, и когда училка медленно направилась по проходу в дальний конец кабинета химии, заглядывая полузрячими глазами в каждую тетрадку и проверяя, закрыты ли вентили газовых кранов, он быстренько вместо формулы написал на доске мелом:

ЛИПА – ДУРА!

Класс зашелся от хохота, а девчонки, прежде всего Шура, смотрели на Вовку как на героя, вроде Овода или Сережки Тюленева. На самом деле выпендрежник ничем не рисковал, затейник рассчитывал, пока неуклюжая училка, уперевшись в шкаф с пробирками и ретортами, будет разворачиваться, чтобы двинуться назад, к учительскому столу, он успеет смахнуть надпись влажной тряпкой. Но тут случилось непредвиденное: открылась дверь и вошла Морковка в сопровождении мужика, одетого в мрачный двубортный костюм, на лацкане красовался голубой ромбик. Это был целый инспектор роно! От неожиданности все онемели, ведь кабинет химии на четвертом этаже. Кто сюда потащится? В лаборантской комнате есть даже внутренний телефон, по нему Липу вызывают вниз на совещание или педсовет. Соловей, конечно, сразу бросился стирать хулиганские слова, но было поздно. Норкина пришла в ярость, долго извинялась перед инспектором, хмурившим седые брови, похожие на зубные щетки. В общем, в школу срочно вызвали Инессу Григорьевну.

– Нет, ты видела эту фифу! Ходячая «Березка»! – возмущалась Истеричка.

– Скорее уж бродячий «Ювелирторг», – усмехался Карамельник.

Ананий Моисеевич ведет у нас математику вместо Чингисханши. Перед уходом в декрет она носила широкие платья без талии, передвигалась как-то по-утиному, причем скорое материнство вовсе не смягчило, наоборот, ожесточило ее суровый нрав: взгляд узких глаз становился все строже, а единицы сыпались в наши дневники, как стрелы из лука кочевника. Ну скажите мне на милость, зачем учительницам собственные дети? Им что – нас мало? А у Чингисханши – трое! Не понимаю…

О чем говорили Морковка и Соловьиха, никто не знает, но Вовке в четверти за поведение поставили три с минусом вместо двойки. В общем, отделался легким испугом. А вот Шура после той выходки стала благоволить к выпендрежнику, хотя раньше в упор не видела, считая пижоном. Сначала их застукали на дневном сеансе в «Новаторе», потом наблюдали в Саду имени Баумана, там они в комнате смеха, уверен, от души потешались надо мной…

В конце сентября Олег Иванович повез нас в Измайлово на этюды, мы писали большую трехглавую церковь, поднимавшуюся над парком. Озин, как всегда, хвалил Иванова и сочувственно вздыхал над моей акварелью: вместо пронзительного осеннего неба с серебристыми облаками, плывущими над зелеными куполами, у меня вышла какая-то жеваная промокашка, хотя я исподтишка следил за Севкой, брал кисточкой те же краски. Бесполезняк.

Когда мы шли назад к метро, я сообразил: новое место жительства Шуры совсем недалеко, и соврал, что хочу проведать родню на Сиреневом бульваре, а сам доехал до «Щелковской», потом пересел в автобус. Водитель хрипло объявлял остановки. Ну скажите, зачем в Москве столько Парковых улиц? У нас одних героев Советского Союза одиннадцать тысяч! Неужели нельзя использовать их славные имена вместо бесконечных Парковых, однообразных, как железнодорожные столбы. Лида впоследствии поддержала мое мнение и обещала написать в «Правду», но закрутилась, как обычно. Трудно быть одновременно женой мрачного Тимофеича, матерью двух сыновей, начальником цеха и парторгом.

Я вышел на 16-й Парковой и сел на лавочку так, чтобы видеть подъезд дома, где теперь поселилась моя одноклассница. Это была белая панельная башня с длинными лоджиями, уже захламленными лыжами, рогатыми вешалками, шкафчиками, рулонами линолеума, лишними стульями, торчащими вверх ножками… Разглядел я даже искусственную елку со следами прошлогодней серебряной канители. Когда только успели? Стройка закончилась совсем недавно, от остановки к подъезду через серую цементную грязь, перемешанную с мусором, вела дорожка, выложенная из поддонов для кирпича.

М-да… В коммуналках и тесных комнатах нашего общежития лишнего барахла не скопишь, приходится выбрасывать или оттаскивать на чердак. Когда умерла бабушка Елизавета Михайловна, тетя Валя тут же снесла на помойку ее любимую дореволюционную этажерку и купила полированный столик на трех ножках.

Я разложил на коленях альбом, заправил под тесемки поверх неудачной акварели чистый лист шероховатого ватмана и огляделся: Сиреневый бульвар разделял проезжую часть с немногочисленными машинами, простираясь в обе стороны сколько хватало глаз. Он был молод: возле юных деревьев торчали колышки с натянутыми веревочками, оберегающие саженцы от ветра и других напастей. Невысокие кусты сирени уже цвели, о чем говорили ржавые метелки среди еще зеленой листвы. Я засмотрелся на клумбу, обложенную кирпичом, и решил запечатлеть фиолетовые астры, но едва на бумаге забрезжил набросок, потянулись любопытные граждане, они стояли за спиной и сопели. Приходилось терпеть, мне очень хотелось, чтобы Шура по пути домой увидела меня в процессе творчества, я чаще, чем необходимо, вытягивал руку с карандашом, уточняя пропорции. Пусть знает! Я был уверен, что она все-таки появится, заметит меня, удивится, подойдет… А если не заметит, я поднимусь за ней следом, позвоню в дверь. Откроет, скорее всего, Алевтина Ивановна, обрадуется, пригласит зайти, чтобы я полюбовался их новым жильем.

– Шура, смотри, кто к нам пришел! – крикнет она из прихожей в комнаты.

– Кто? – отзовется моя бывшая одноклассница.

– Догадайся сама! Это твой…

– Володя Соловьев?

– Нет, Юра Полуяков.

– А-а-а…

Шура так и не появилась. Было воскресенье, они, похоже, ушли в гости. Наверное, это к лучшему…

Когда солнце скрылось за новостройками и астры на клумбе стали цвета кобальта из моей коробки акварельных красок «Ленинград», я закрыл папку и поехал домой, размышляя о том, почему девочкам, даже отличницам, нравятся нарушители дисциплины, вроде пижона Вовки Соловьева? Наверное, в душе они думают, что все эти выходки и проделки пацаны совершают только ради них, красавиц, чтобы понравиться. Ирма ведь тоже ждала от меня чего-то особенного, смелого, дерзкого и не дождалась…

В старом Шурином дворе почти ничего не изменилось с тех пор, как я заходил сюда в последний раз: те же золотые шары, только теперь они пожухлым снопом навалились на ограду, то же самое покосившееся крыльцо, а к входной двери все так же прибит ржавый почтовый ящик Казаковых с двумя пожелтевшими наклейками: «Пионерская правда» и «Советская Россия». Знакомые окна на втором этаже без тюлевых штор, с пыльными, давно не мытыми стеклами выглядели как-то беззащитно, даже обреченно. За три месяца опустевшее помещение никто не занял, хотя, как рассказывает Лида, в районе такая очередь на улучшение жилищно-бытовых условий, что не успевают съезжающие вынести последний скарб, а новоселы с ордером уже пускают через порог кошку – на счастье. Тут – никого. Верный признак, что дом расселяют, чтобы снести, как сломали в округе другие деревянные постройки. Некоторые, согласен, обветшали, покосились и сами просились под бульдозер, но зачем трогать стройные особняки с резными балкончиками, ажурными наличниками, затейливыми балясинами, ломаными крышами – настоящие терема из сказки про царя Салтана? Жалко до слез! И вот что еще интересно: когда я прохожу мимо тех мест, где прежде стояли дома или ветвились деревья, позже срубленные, я их вижу целыми и невредимыми, несмотря на то, что теперь там громоздятся многоэтажки или зарастают крапивой неряшливые пустыри. А пока я их вижу, они не исчезли без следа, окончательно, пока я жив, они существуют, пусть только в моей памяти…

– Тут стрёмно, ёпт… – Сталин кивнул на фонарь, свисавший со столба у самых окон моей бывшей одноклассницы.

Когда я заходил к ней в гости, мы могли в его свете играть в шахматы.

– Дети, вам не темно? – заглядывала в комнату Алевтина Ивановна.

– Мама, не отвлекай, сейчас мой ход! – Когда Шура задумывалась, она наматывала на палец прядь своих золотых волос.

Я повел пацанов вглубь двора, поднырнул под обвисшие бельевые веревки, почти невидимые в темноте, но рослый Корень в них запутался и разорался:

– Предупреждать надо, Сусанин хренов!

– Куда ты завел нас, проклятый старик? – гнусаво пропел Серый и сам себе ответил: – А шли бы вы лесом – я сам заблудился!

Слух у него оказался хороший, он почти не сфальшивил, впрочем, эту оперу часто передают по радио, и можно запомнить мотив, если, конечно, тебе не наступил на ухо медведь.

Шурин двор от Пищекомбината отделяет высокая кирпичная стена, она была здесь всегда, сколько себя помню. Справа чернеет сирень, даже не верилось, что эта неряшливая гора пожухлой листвы в мае вскипала белыми и лиловыми гроздьями, ошарашивая густым ароматом. Дальний угол зарос «кислицей» – так мы в детстве называли высокие кусты с большими листьями и полыми крапчатыми стеблями. Но в пятом классе у нас появился новый предмет – ботаника. Когда новая училка представилась: мол, меня зовут Олимпиада Владимировна, класс дружно хрюкнул, сдерживая приступ веселья, но потом привыкли. Она показывала нам засушенные веточки из гербария, а мы хором узнавали ромашку, василек, подорожник, мать-и-мачеху, клевер, а к следующему уроку получили задание принести в школу растения, имена которых не знаем, чтобы вместе определить названия и полезные свойства. Шура добыла кустик с листочками, напоминающими морковную ботву, а цветы, собранные в кисть, были точь-в-точь как маленькие пуговки, обтянутые желтой материей.

– Пижма! – с ходу разобралась учительница.

Калгаш предъявил растение наподобие укропа, но с белыми, пенистыми соцветиями.

– Тысячелистник.

Дина Гапоненко протянула веточку с золотистыми лепестками.

– Зверобой продырявленный.

– Почему продырявленный? – растерялась отличница. – Я старалась получше выбрать.

– Ты не виновата. Просто он так называется. Помогает от печени.

Хитрый Виноград притащил давно отцветший стебель с косматыми семенами, но ботаничка, не задумываясь, определила:

– Кипрей, или иван-чай.

Честно говоря, я вообще забыл про задание и только возле школы, увидев Дину с растением в кульке, вспомнил. Времени не оставалось, я метнулся в Шурин двор и оторвал верхушку кислицы, увенчанную небольшой метелкой.

– Ну а у тебя, мальчик, что? – Олимпиада Владимировна еще не помнила всех нас по именам и фамилиям.

– Вот…

– А это еще что такое? – Она поднесла обломок с листьями почти вплотную к толстым стеклам очков. – Ты где это взял?

– Во дворе, – ответил я.

– В каком?

– Оно везде растет.

– Везде? Странно. На кустарник не похоже, листья сердцевидные, стебель полый с межузельными утолщениями…

– Он еще кисленький, – добавил я.

– Кисленький? Неизвестные травки, дети, в рот лучше не брать. Мало ли что… Хорошо, я выясню…

Биология у нас была только по пятницам, ждать пришлось целую неделю. Олимпиада Владимировна начала урок с того, что объяснила: сразу она не разобралась из-за того, что принесенное мной растение в Москве – гостья, оно завезено с Дальнего Востока и называется сахалинский горец, или гречиха. Да-да, ближайшая родственница той самой гречке-ядрице, которую мы с молоком едим на завтрак. Японцы используют в пищу молодые побеги горца, режут в салаты, варят кисель, у него приятный, нежно-кислый вкус…

– Молодец, Юра Полуяков! – Она благосклонно посмотрела на меня сквозь толстые очки. – Ставлю тебе пять!

Я повел пацанов в дальний угол Шуриного двора, туда едва доходил свет от незанавешенного кухонного окна. Было видно, как у плиты толкутся хозяйки. Время ужина. В зарослях той самой сахалинской гречихи скрывалась широкая лавка без спинки, притащенная, наверное, с автобусной остановки. Рядом стояла литровая банка с окурками, набухшими в дождевой воде. Из жухлой травы торчали совсем уж поздние грибы с почерневшими ребристыми шляпками. Пахло осенней сыростью и размокшим табаком.

– Не разорутся? – Корень кивнул на оживленное окно.

– Они нас не видят.

– Место – зашибись! – похвалил Серый.

– Годится, – благосклонно кивнул Сталин. – Открывай! Чего резину тянешь, ёпт?

Матросик достал из кармана знакомую финку, подрезал пластмассовую пробку «огнетушителя», поддел ее лезвием и откупорил с негромким хлопком. Тем временем Корень развернул фольгу и своей выкидушкой разделил плавленый сырок на четыре равные части. Серый с бульканьем наполнил Лидину чашку и уважительно протянул Саньку, тот гадливо сморщился и выпил, мучительно ерзая кадыком. Здоровяк показал ножом на расчлененную «Дружбу», но Сталин лишь выдохнул:

– После первой не закусываю.

Дружки тоже маханули и скосоротились, да так, будто «Солнцедар» принимают вовнутрь лишь под страхом смерти. Настала моя очередь. Не скажу, что был совсем новичком в употреблении спиртных напитков. Недавно, к примеру, Ванзевей угощал нас сладким сливовым вином, привезенным из Пекина, он потихоньку отлил его из семейных запасов. Лешка – китаец. Я не шучу. Его отец, цирковой воздушный акробат, когда-то приехал на гастроли в СССР из Шанхая, влюбился в советскую наездницу, женился и остался у нас навсегда. Оно и понятно, в Китае почти голод, за миску риса вкалывают целый день, а обычный велосипед для них – как для нас черная «Волга» с серебряным оленем на капоте. Ван заливает, будто его папаша работает под куполом без страховки, но мы тоже не лыком шиты: если хорошенько присмотреться, виден тонкий тросик, пристегнутый к поручню, на котором циркачи кувыркаются, как попугаи на жердочке. Мамаша Ванзевея, искусственная блондинка с красивым, но печальным лицом, белым от пудры, постоянно таскается в школу, так как Лешка – неисправимый прогульщик. Она лет пять назад грохнулась с лошади, переломалась и теперь на пенсии. Я не раз наблюдал, как бывшая наездница, тяжело опираясь на палку, ковыляет к кабинету Морковки на первом этаже, стоит перед дверью, обитой черным дерматином, и мелко крестится перед тем, как войти. Отца-китайца я не видел ни разу, он постоянно на гастролях, даже за рубежом, ему некогда воспитывать сына, у него, как сердито заметила Истеричка, в каждом городе по семье. Наверное, поэтому Лешке из сочувствия прощают то, за что другого пацана давно бы исключили из школы. Но, видимо, воздушный акробат хорошо зарабатывает и обеспечивает все свои семьи. У Вана полно разных импортных штучек, он щеголяет в настоящих американских джинсах с ремнем из крокодиловой кожи, а Ритке Обиход подарил на 8 Марта четырехцветную японскую авторучку. Остроумный Ананий Моисеевич зовет Лешку «грехом интернационализма». Учится наш китаёз кое-как, пропускает занятия, но всегда приносит в оправдание справки с печатями. На вид Лешка – слабак, даже от физкультуры освобожден из-за астмы, зато курит как паровоз, вид у пацана дохлый – соплей перешибешь, но ходят слухи, будто отец научил его жуткому восточному приемчику: один незаметный удар, и можно уносить. Чушь, конечно, но проверить никто не решается. Сталину хитрый китаёз сразу же подарил две пачки сигарет «Мальборо», зажигалку с голой девушкой, и они стали корешами.

– Ты пить-то будешь? – раздраженно спросил меня Серый. – Задерживаешь!

– Ага… Но я…

– Не дрейфь, салага, я тебе чуть-чуть плеснул.

От «Солнцедара» разило фруктовой химией, на вкус он оказался едко-сладким и крепким, почти как заводской спирт из манерки Тимофеича. У меня на миг перехватило дыхание, а желудок содрогнулся…

Однажды был такой случай: Лида разогревала на кухне ужин, и отец, как обычно, воспользовался этим, достал из бокового кармана зимнего пальто, висевшего в гардеробе, заветную фляжку, плеснул в фужер, разбавил водой из графина и повернулся, чтобы спрятать остатки в тайник, а тут влетел я, разгоряченный, с улицы, увидел на столе фужер с водой, схватил и, не успев сделать полный глоток, почувствовал во рту жгучую горечь, выплюнул и схватился за горло, его словно запечатало горячим сургучом. Тимофеич, поняв, что стряслось, испугался, заставил меня дышать носом, пообещал, что я теперь буду жить при коммунизме – мороженое по первому же требованию, но при условии: Лиде ни слова! А она как раз вошла в комнату с шипящей сковородой:

– Сынок, почему тебя глаза красные?

– Мячом в живот попали… – соврал я.

– Поаккуратнее надо.

– Верно мать говорит! Смотри, вон Яшину на чемпионате с углового два ребра сломали! – строго предостерег меня Тимофеич и незаметно подмигнул.

Но вот вопрос: два эскимо – это разве коммунизм?

Тошнотворный привкус от «Солнцедара» я срочно заел плавленым сырком, тающим во рту. По телу разлилось приятное тепло, в ушах запели кузнечики, а в голове, закружившейся от легкости, заерзали бедовые мысли и желания.

– Серый, спой! – попросил Сталин, закуривая.

– «Воронок»?

– Нет, «Гроб со смыком».

И «морячок» загнусавил:

Тут в темном угловом окне зажегся ядовитый свет, створки, еще не заклеенные на зиму бумагой, распахнулись, в проеме, взметая тюль, возник мощный женский силуэт, и скандальный голос рявкнул:

– Эй, это что еще тут за кошачий концерт? Проваливай, а то наряд вызову!

– Вызывай! – крикнул Сталин, налил себе еще, выпил залпом и продолжил песню дурным фальцетом:

Пока он пел, Серый и Корень тоже дерябнули, уже не морщась и не закусывая. Остатки из бутылки они слили мне. Я колебался: в желудке, как живой, зашевелился комок тошноты. Глянув на мои страдания, одноклассник вырвал у меня чашку, осушил одним духом, а потом со злостью шарахнул ее о кирпичную стену, да так, что брызнули осколки.

– Зачем? – вскричал я в ужасе.

Что я скажу Лиде, когда, не найдя в серванте свою любимую чашку с елочками, она посмотрит на меня с жалобно-немым вопросом? На Сашку-вредителя свалить не получится: он с понедельника в саду на пятидневке. Кошмар! Хуже не придумаешь, хуже только жуткая история с блузкой. В третьем классе я выяснил: если набрать в авторучку чернила, а потом резко сдавить резиновую пипетку, из-под пера вылетает струя, бьющая почти на два метра. Вообразив себя советским разведчиком, которому с помощью ядовитой самописки поручено убить фашистского злодея, я стал тренироваться – прицельно стрелять в тетрадный листок, прилепив его к оконному стеклу, но промазал и угодил в белую Лидину кофточку с кружевным воротничком, постиранную для похода на совещание в райком и повешенную на сквознячок. Пришлось на ходу придумывать фантастическую историю про бракованную авторучку, плюющуюся чернилами, как кобра ядом – про эту сволочь как раз рассказали по телевизору. И что самое удивительное, маман поверила, в очередной раз обещав написать рекламацию в ОТК.

– Я тебе щас самому в жопу пороху набью! – проорала тетка.

– Заткнись! – гаркнул в ответ Сталин.

– Что-о-о? – взревела она, как заводской гудок в фильме «Юность Максима».

– Что слышала, коза долбаная!

– У-у-у! Пузя, звони ноль-два! – приказала она кому-то, повернувшись к нам спиной.

– Нет у них телефона, гадом буду! – пытался успокоить нас здоровяк.

– Будешь! Пошли отсюда! – Санёк повернулся к нам. – Мне с мусорами нельзя встречаться. Сваливаем, ёпт!

Я встал с лавки – и меня резко мотнуло в сторону, а кирпичная стена, поросшая внизу мхом, накренилась, готовая обрушиться на мою голову.

– Слабак, – усмехнулся Корень, удержав меня от падения.

– Ладно, с непривычки со всеми бывает… – Серый плечом подпер меня с другой стороны. – Я по первому разу всю округу обрыгал.

– Угу, – кивнул я, чувствуя в теле нелепую шаткость и струящуюся легкость, словно меня, как блузку, повесили сушиться на сквозняке.

…Лида долго отстирывала свой райкомовский наряд, клякса побледнела, но все равно отчетливо выделялась на белом фоне, и тогда догадливая тетя Валя посоветовала безутешной сестре замочить кофточку в густо разведенной синьке. И что вы думаете? Ткань стала такого же цвета, как рубашка машиниста в метро, пятно исчезло, точнее, слилось с фоном. Лида заплакала и засунула свою любимую блузку в самый дальний угол гардероба, а потом отдала бабушке Мане с единственной просьбой – при ней никогда не надевать.

Мы торопливо покинули двор, как говорится, «слили воду». Наш Рыкунов переулок, тускло освещенный фонарями, свисавшими с проводов, будто вымер. Вдалеке слева прополз по Бакунинской улице троллейбус с силуэтами сидящих пассажиров. Справа, из-за кирпичной ограды Казанской дороги, озаренной мятущимися прожекторами, донеслись гудки тепловозов и лязг вагонов, сталкивающихся буферами. Заслышав этот грохот, наши мужики, не отрывая глаз от домино, говорят с пониманием: «Состав собирают…»

Напротив, через дорогу, высилась темной махиной наша 348-я. Раньше окна в ней горели допоздна, так как дети занимались в две смены. Когда я пошел учиться, у нас было четыре первых класса – А, Б, В и Г. Мой друг Мишка плакал от обиды: всех, попавших в «Г», дразнили «говняшками». В этом году, первого сентября, набралось только два – А и Б. В упало. Г пропало. Вторую смену давно отменили, теперь, как только расходится по домам группа продленного дня, школа пустеет. Мы иногда подолгу засиживаемся с Ириной Анатольевной в кабинете литературы, она добивается, чтобы ее любимый ученик писал диктанты, изложения и сочинения на твердую пятерку, она верит, что и моя фамилия когда-нибудь будет начертана на досках, где перечислены все выпускники-медалисты, золотые и серебряные, ставит мне в пример своего Ванечку Пригарина. Странно, что нет бронзовой медали, как в спорте. Недоработочка!

Однако гораздо больше времени, чем русский язык и литература, у нас занимают разговоры о жизни. Недавно она рассказала, как сначала поступила в медицинский институт и успешно отучилась первый семестр, но когда начались практические занятия в анатомичке, Осотина не выдержала: от вида трупов, плавающих в формалине, ее тошнило. А вот подруге-однокурснице хоть бы хны, как-то, увлекшись препарированием, девушка забыла о назначенном свидании. Вспомнив, будущая медичка стремглав выскочила во внутренний двор, где дожидался кавалер, и, размахивая отрезанной рукой неизвестного покойника, крикнула: «Прости, Вася, я уже заканчиваю. Еще пять минут, пожалуйста!» Вася, между прочим курсант, увидев такое, хлопнулся в обморок. В конце концов Ирина Анатольевна перешла в педагогический вуз, о чем ни разу не пожалела.

За нашими душевными разговорами часы летят незаметно. Когда я ухожу домой, так странно шагать по гулким пустым коридорам, несколько часов назад содрогавшимся от топота сотен ног и крика детворы, выпущенной на перемену. И вот никого. Тишина. Безлюдье. Разве что застанешь уборщицу, домывающую полы. Последней обычно покидает пост Морковка, если, конечно, ее не вызвали в роно или в райком. Она обходит дозором свое хозяйство, качает головой, хмурится, делает пометки в «кондуите», кому завтра сделать втык. А недавно был скандал: разбили доску с именами-фамилиями серебряных медалистов. Кто именно – так и не выяснили. Сторож Минаич, небритый старикан, разводил руками и от волнения переходил с ломаного русского на непонятный язык, напоминающий немецкий, который мы учим с пятого класса. Странно, вроде всех пленных фрицев давно отпустили, правда, заставив перед этим хорошенько поработать, восстанавливая порушенное и взорванное, в Москве немало аккуратных невысоких зданий с балкончиками, например на Беговой, их так между собой и называют – «немецкие дома», ведь их строили пленные оккупанты.

Сталин махнул рукой, мы пересекли мостовую и пошли вдоль ограды. Школа была темна и безмолвна. Свет мерцал только в пристройке, где живет бывший директор Ипатов с семьей. Я хорошо помню, как он поздравлял нас, первоклашек, с тем, что мы сегодня, первого сентября 1962 года, вступаем в дивную страну знаний, из которой потом уйдем во взрослую жизнь, полную ярких открытий и счастливого труда на благо Родины. Павел Назарович уже тогда был тучным, тяжело дышал, поднявшись на этаж, иногда держался за сердце, болезненно улыбаясь синими губами, а говорил он, как-то странно кривя рот набок, вроде Муслима Магомаева, поющего арию.

– Туда! – Сталин махнул рукой в сторону школьного двора.

– Зачем? – пытался возразить Корень. – Прошвырнемся до Гаврикова. Может, еще кому-нибудь рыло начистим.

– Или потрясем кого-нибудь. На Бауманской сельпо до девяти работает, – прибавил Серый.

– Туда! – с непонятной злобой повторил наш главарь.

– Хозяин – барин.

– Мне домой надо, – пискнул я, тоскуя о разбитой чашке.

– Куда тебе домой, додик? Продышись! Выветрится, тогда пойдешь, – засмеялся здоровяк и шершавыми ладонями больно потер мои уши, так делают милиционеры, чтобы взбодрить пьяного гражданина, выпавшего в осадок в общественном месте.

И мы пошли на школьный двор, чего делать нельзя было категорически!

Почти все школы в округе выстроены одинаково: кирпичные, четыре этажа, редко – пять. С фасада над входом в круглых рамах красуются каменные барельефы великих писателей. Конечно, лица корифеев от регулярной побелки оплыли, утратив отчетливость, но все равно: Пушкина, Некрасова, Маяковского и Горького ни с кем не спутаешь. Ананий Моисеевич, у которого на все есть свое мнение, сказал как-то, что он взамен Маяковского поместил бы Блока, а вместо Некрасова – Фета.

– Ананий! Ты еще своего Пастернака туда засунь! – взбесилась Истеричка и разразилась монологом о том, что классиков для воспитательного украшения учебных зданий выбирали серьезные товарищи, уж, наверное, не с бухты-барахты, но, обдумав, посоветовавшись, взвесив все за и против. А если Карамельник и дальше будет пороть вредную отсебятину, то его самого куда-нибудь когда-нибудь поместят. На это математик флегматично ответил, мол, после штыковой атаки его трудно чем-то испугать. Боевые награды он, кстати, надевал только 9 Мая. Раньше праздник Победы был обычным рабочим днем, и Ананий Моисеевич приходил на урок, звеня медалями. Но когда я учился в третьем классе, День Победы стал выходным, и кто-то из ребят видел Карамельника при полном иконостасе возле Большого театра, где собирались фронтовики. Во время одной из наших задушевных бесед я спросил Ирину Анатольевну, кто был прав в том споре о писателях-классиках.

– Не знаю, Юра, и Блок – большой поэт, и Маяковский – огромный… Я бы еще Достоевского, Чехова, Лескова добавила. Выбор – это самоограничение. Что поделаешь, не помещается над входом больше портретов. Такой уж проект.

– Но ведь можно было так спроектировать, чтобы поместилось десять или двадцать портретов!

– И сзади тоже?

– Нет, сзади некрасиво выйдет.

– То-то и оно! Красота – в умеренности.

Наша школа, если посмотреть сверху, напоминает коротконогую букву «П», выведенную толстым плакатным пером, а с тыла в проем встроен спортивный зал, он невысокий, крыша вровень с окнами второго этажа, и самые отчаянные прогульщики сбегают с занятий во время перемены, спрыгнув на гудроновую кровлю, откуда спускаются по решеткам на землю. Смыться черед раздевалку и главные двери сложно: там постоянно дежурят старшеклассники в красных повязках, они выпускают на улицу только своих друзей – перекурить по-быстрому и обратно, в страну знаний.

Сам спортзал – это, по сути, огромный подвал. Когда я был маленьким ротозеем, то, возвращаясь домой после четвертого урока, останавливался и смотрел сквозь пыльные стекла, как там, внизу, верзилы мечутся между корзинами, играя в баскетбол, а судит матч, сидя на стремянке, наш физрук Иван Дмитриевич, подтянутый старичок в синей олимпийке. Иногда оранжевый мяч взлетал свечкой и ударялся о сетку, натянутую изнутри, заставляя невольно отпрянуть от стекол. Я глядел во все глаза, мечтая вырасти таким высоким, чтобы просто подходить и класть мяч в кольцо, будто кепку на шифоньер.

В теплые месяцы уроки физры проходят на воздухе, под открытым небом. На школьном дворе есть яма с песком для прыжков в длину и в высоту, гаревая дорожка для забегов на 60 метров, два турника – высокий и низкий – для начинающих, есть даже брусья, сваренные из труб.

– А ну не халтурь! – кричит физрук. – Ты мне тут зверства фашистских оккупантов на перекладине не изображай! Подтягивайся! Вот так!

Зимой по периметру прокладывается лыжня, по ней, как пингвинята из мультика, наматывает круги мелюзга, а старшие классы выезжают с Иваном Дмитриевичем и каким-нибудь спортивным родителем в Измайлово. Иногда мы бежим по тем самым просекам и ответвлениям, по которым ходим воскресными днями с Батуриными. Дядя Юра после того, как ему вшили «торпеду», перешел на минеральную воду и занялся спортом, но, несмотря на здоровый образ жизни, его живот не уменьшается и по-прежнему напоминает большой полковой барабан.

Физкультура по расписанию чаще всего стоит в конце дня, так как угомонить нас после спортивных игр очень трудно, получается только у Чингисханши и Морковки, а флегматичный Карамельник говорит нам так:

– Даю вам пять минут, чтобы добеситься! Потом, если не успокоитесь, будет децимация… Ясно? – и углубляется в синий томик поэта Фофанова, он его просто обожает.

«Децимация» – это серьезно: каждый десятый ученик, независимо от того, бузил он или сидел смирно, если счет оканчивается на нем, получает пару за поведение в дневник. Однажды двойку схватила Дина Гапоненко, до недавнего времени наша староста, девочка настолько дисциплинированная, что с нее можно лепить гипсовую статую «Отличница» для пионерской аллеи. Она заплакала навзрыд, но бесполезно. Таков закон джунглей. Поэтому ровно через четыре минуты и пятьдесят девять секунд Ванзевей, которому отец подарил японские часы на батарейках еще в пятом классе, поднимает руку, и все затихают, как в игре «Замри-отомри!». Ананий Моисеевич отрывается от стихов, долго смотрит на нас потусторонним взором, тихо декламируя:

Гений! Ну-с, а теперь вундеркинд Расходенков докажет нам теоремку!

– Какую?

– А это я тебя должен спросить, голубчик.

…По обеим сторонам спортзала окнами расположены две служебные квартиры, к каждой сбоку пристроено крылечко с козырьком и ступеньками. Как мне объяснила Осотина, эти помещения с самого начала предназначались директору и завучу, так как в прежние времена начальники круглосуточно были при исполнении. Главный человек в стране сам трудился с утра до ночи и мог позвонить министру просвещения в любой неподходящий момент, а тот, получив нагоняй и очередное задание, поднимал с постели своего непосредственного подчиненного, тот начинал трясти нижестоящих, да так, что только держись. После одного из таких авралов, говорят, директор соседней школы получил от неожиданности инфаркт и умер на посту. Оказалось, заведующий роно спросонья перепутал номер телефона и чихвостил беднягу, думая, что песочит директора 353-й. Потом, конечно, ошибка выяснилась, но извиняться было уже не перед кем.

В левой квартире, если смотреть со спортдвора, живет Павел Назарович с женой и дочерью, он лет десять возглавлял нашу школу, а потом по состоянию здоровья перешел на другую работу, кажется, в ДОСААФ, и его сменила Морковка, но он пока еще занимает служебное помещение, так как новый дом, где ему обещали квартиру, никак не могут докончить. Называется это «долгострой». Работа может остановиться в самом начале. Например, за Немецким рынком есть котлован, его вырыли так давно, что он превратился со временем в пруд, где окрестные жители удят карасей и даже купаются. А неподалеку от библиотеки имени Усиевича высится пятиэтажка, подведенная под крышу, причем окна уже застеклены, а двери еще не вставлены. И в таком виде дом стоит не первый год. На мои расспросы, отчего да почему, Лида отвечает многозначительно:

– Фонды не выделили. Бюджет не резиновый.

– Головотяпы! – фыркает Тимофеич.

В служебной квартире справа никто не живет, так как завучи Элеонора Павловна и Клавдия Ксаверьевна обеспечены отдельной площадью. Сначала туда мечтала въехать Ирина Анатольевна. Из обрывков ее разговоров с Еленой Васильевной я узнал: моя любимая учительница в ту пору страшно поссорилась со своим соседом по коммуналке, он устроил, как она выразилась, из квартиры вертеп с девицами легкого поведения, которых я представлял себе в виде воздушных акробаток из цирка. Тогда Осотина попросила Морковку пустить ее на свободную площадь, пока они с мамой не подберут хороший вариант обмена. Однако Норкина сказала: нет, там запланирован музей боевой и трудовой славы, внезапное вселение могут неправильно понять.

– Семерке не отказала бы! – шепотом жаловалась подруге Ирина Анатольевна, поглядывая, как я, сидя за последней партой, сочиняю заметку в стенгазету.

– Точно! Кого-то своего хочет осчастливить! – кивнула секретарша.

– Что делать? Что делать? Я сойду с ума! Эти афинские ночи… Кошмар! Опять вызывали милицию и скорую. У мамы снова сердечный припадок.

– Не надо было мужу квартиру оставлять, когда разводилась! Что за дурь! Что за безалаберность?

– Женя, это было невыносимо! Он превратился в животное… И это, наконец, его квартира.

– Ах, какое великодушие! Ах, мы голубых кровей! Вот и терпи теперь, принцесса на бобах!

Разговор, честно скажу, загадочный. И только недавно я узнал: семерками они промеж собой называют евреев, так как на телефонном диске буква «е» соответствует цифре «7». Вообще, взрослые, как я заметил, слишком большое значение придают национальности граждан, хотя нам, детям, внушают, будто все люди – братья, а в кинофильме «Цирк» зрители, пришедшие на представление, буквально млеют от восторга, узнав, что белая американка родила негритенка, кудрявого малыша, умиляясь, передают с рук на руки, напевая колыбельную:

Морковка, кстати, не обманула: в служебной квартире затеяли музей, совмещенный с пионерской комнатой. Раньше она была на втором этаже, рядом с учительской, в маленьком помещении, где всю середину занимал длинный стол для заседаний совета дружины. Слева на полках расположились разные пионерские ценности: горн, барабан, кубки спартакиады, чугунный бюстик Ленина, подаренный нашими шефами – «Черметом». Прежний старший вожатый Славик Булыгин поставил в нишу настоящий череп с верхними зубами, но без нижней челюсти, его нашли строители, когда рыли котлован под новый дом на Бакунинской, и отдали за бутылку, хотя должны были вызвать милицию для выяснения. Истеричка однажды заглянула, увидела мертвую голову, разругалась, мол, что за жуть в неположенном месте, и «жуть» была немедленно спрятана в выдвижной ящик. Славик вообще был парень странноватый, он пережил блокаду и намекал на то, что с голодухи пробовал человечину: жрать можно, но сладковатая на вкус. Скорее всего, врал…

Справа от стола заседаний на стене висел стенд, посвященный Герою Советского Союза летчику Александру Лукьянову, совершившему два тарана на Ленинградском фронте. За свой подвиг он уже в июле 1941-го получил Золотую Звезду № 541. Потом фашисты его все-таки сбили, и он был похоронен в городе Волхове, куда каждый год в мае передовики учебы ездят, чтобы возложить венок на его могилу. Под стендом устроили небольшую витрину с личными вещами аса: пилоткой, записной книжкой и комсомольским билетом. Когда освободилась целая квартира, стало понятно: один-единственный стенд и узенькая витрина – это слишком мало, даже как-то несерьезно. И тогда Славик бросил клич: кто соберет больше всех экспонатов для музея, поедет в Волхов – возлагать венок, а оттуда, на обратном пути еще и в Ленинград, где бывают белые ночи, разводят мосты, в Кунсткамере таращатся заспиртованные младенцы и на каждом углу продают пломбир, не хуже кремлевского, который можно отведать только в ГУМе да в «Детском мире».

И я загорелся…

Фронтовиков у нас в общежитии немало, есть и орденоносцы, но награды они надевают редко, по праздникам, и только снабженец Шматов не расстается с медалью в честь 800-летия Москвы, да еще чистит ее зубным порошком, чтобы сияла ослепительной бронзой. Мужики, играя в домино под нашим окном, часто спорят на разные боевые темы. Например, зачем так долго отступали? Почему немец напал внезапно, если Рихард Зорге обо всем заранее предупредил Сталина и Молотова? Кто главнее на фронте – пехота, артиллерия или танки? Однажды Шматов заикнулся о роли снабженцев в деле Победы, так его с позоров выгнали из игры, чуть не прибили. Частенько мужики рядили, кто из маршалов (они почему-то в этом слове делали ударение на «о») командовал лучше – Жуков, Рокоссовский или Конев… Сходились на Жукове. А Шматова, заявившего, что Георгий Константинович, конечно, – орел, но солдат не берег, гнал на пулеметы почем зря, за такие слова все же отдубасили. Еще судачили о том, почему посадили певицу Русланову с мужем-генералом, и правда ли, будто маршал Рокоссовский отбил актрису Серову у писателя Симонова, а тот в отместку в стихах написал про нее: «Моя и многих верная жена…»

Когда дошло до этого, Лида легла на подоконник грудью, свесила голову вниз и пристыдила:

– Эх вы, мужики, а как бабы сплетничаете!

– Извини, Ильинична, не повторится! – смутились доминошники и заговорили про Берию, которого с боязливым уважением величали Лаврентием Павловичем.

– Как Лаврентий Берия вышел из доверия, – хохотнул Шматов, но ответом ему было тяжелое молчание.

Поразмышляв и прикинув, я решил начать добычу экспонатов с дяди Коли Черугина. Раньше мы жили в соседних комнатах, у нас были общие прихожая и кухонька с умывальником. Когда наметился Сашка, нам дали большую комнату Коровяковых, получивших отдельную квартиру. В общежитии пошли разговоры: Полуякова-де улучшила жилищные условия по партийной линии. Тимофеич, осмотрев новые хоромы, процедил, мол, у нас людей ценят за трепотню, а не за хорошую работу на производстве. Маман, чей майонезный цех держал переходящий вымпел третий квартал, жутко обиделась и неделю спала в халате. Отец долго не признавал свою ошибку, но потом «разоружился перед партией», как любит выражаться Башашкин, и меня услали в воскресенье к Батуриным.

Итак, первым делом я отправился к Черугину. Дядя Коля выслушал мою просьбу, подумал, взобрался на стул и долго рылся в коробке, стоявшей на шифоньере. Наконец сосед нашел что требуется: серебристый цилиндрик, чуть длиннее авторучки и не толще трубочки от валидола. На самом конце из специальной сдвигающейся насадки торчал грифель. Оказалось, это карандаш-фонарь, изготовленный специально для танкистов.

– Видишь. – Он показал на стеклышко, за которым угадывалась крошечная лампочка.

– Ух ты! А зачем лампочка?

– Как же без нее? В танке-то темно, как у негра… в желудке. А мне надо координаты противника записать, к примеру. Опять же светомаскировка, если на привале письмишко домой собрался чирикнуть…

– И кому ж ты писал? – ревниво заинтересовалась величавая тетя Шура, она по рекомендации врачей вела исключительно постельный образ жизни.

– Родителям.

– Врешь, Лариске Захаровой ты писал! – привычно упрекнула она.

Они с женой были односельчанами, и когда дядя Коля уходил в армию, у него была совсем другая невеста, а тетя Шура еще в куклы играла. Он вернулся только в 46-м и узнал, что суженая не дождалась, выскочила замуж за другого односельчанина, демобилизованного по ранению, считай, инвалида. Бравый танкист сначала, конечно, закручинился, даже хотел назад в армию попроситься, а потом приметил на вечёрке тетю Шуру, она за пять лет из пигалицы превратилась в красивую статную девушку.

Так пел на кухне, подвыпив, их родственник Саблин, наезжавший иногда из Рязани. Начинал он с прибауток и частушек, даже иногда играл на ложках, а заканчивал всегда одним и тем же: воплями, слезами и порывами немедленно свести счеты с жизнью, от него прятали колющие и режущие предметы, а потом дружно вязали полотенцами.

Историю про то, как они станцевали кадриль и насмерть влюбились друг в друга, я слышал сто раз, и в заключение тетя Шура всегда говорила так: «А Лариска-вертихвостка потом от злости все углы у подушки отгрызла. Поделом трясогузке, живи теперь со своим колченогим!»

– А фонарь горит? – спросил я, терпеливо дослушав до конца.

– Нет, Юрок, батарейка давным-давно села. Выбросил, окислилась. Даже не знаю, выпускают теперь такие или уже нет… – Черугин отвинтил колпачок, показав мне пустое отверстие.

– Может, «пальчики» подойдут?

– «Пальчики»? Не исключено… Главное – вставить, если влезет, контакт будет.

– Коля! – возмутилась тетя Шура. – Соображай, что мелешь – ребенок же!

– А я что? Я ничего… – Подмигнув, сосед протянул мне свое сокровище. – На, Юрок, владей, Фадей, моей Маланьей!

– Это не мне, это в музей боевой славы!

– Да хоть в Оружейную палату.

– Надо еще воспоминания…

– Какие такие воспоминания? – Улыбка покинула широкое лицо дяди Коли.

– Письменные… От руки… Четыре странички.

– Юрочка, окстись! Я тебе что, маршал Василевский, мемуары писать!

– Ой, помру от смеха, – заохала, скрипя пружинами, тетя Шура. – Да он кроме заявления на отпуск в жизни ничего никогда не накарябал!

– Нет уж, дружок, мое дело – бочку сладить, ящик поправить, а пишет пусть Шолохов.

– Без этого нельзя, без этого экспонат не считается.

– Ну, не знаю, как быть! Пошурупь сам, у тебя мозги свежие, да и парень ты с головой.

– Съешь, Юрок, плюшку с маком – на сытый желудок лучше думается! – посоветовала тетя Шура.

Уплетая сдобу и усиленно размышляя, я вскоре сообразил, как можно выкрутиться из безвыходного вроде положения.

– Дядя Коля, давайте так: вы мне своими словами всё расскажите, я потом запишу, как изложение, и вам вслух прочитаю, а вы тогда уж своей рукой… Вроде диктанта…

– А что? Дело! Только ты так диктуй, чтобы я ошибок не насажал, а то потом позора не оберешься! Будут говорить, что фронтовики грамоты не знают.

– Отлично!

– Ну, тогда садись поудобней и слушай! 22 июня одна тысяча девятьсот сорок первого года товарищ Молотов Вячеслав Михайлович сообщил нам по радио, что Гитлер вероломно без объявления войны напал на СССР. Я был в Скопине. На воскресенье поехал, прогуляться…

– С Лариской! – не удержалась тетя Шура.

– Какая теперь-то разница! И вдруг на площади из репродукторов как гром среди ясного неба: важное правительственное сообщение. Стоим – слушаем, разинув рты. Я сначала, молодой дурень, обрадовался, мол, фашисты дали нам такой прекрасный повод расправиться с ними, выручить из тюрьмы товарища Эрнста Тельмана и установить наконец-то советскую власть в Германии. Видно, я улыбнулся, потому что дед со шрамом через все лицо глянул на меня исподлобья и буркнул:

– Чего лыбишься, чудак-человек! Кровавыми слезами теперь умоемся. Я с немчурой еще на германской бился – лютый народ…

Потом дядя Коля рассказал, как получил повестку, обнял родню и поехал с призывниками-односельчанами на колхозной полуторке в район, там их быстро осмотрели доктора, признали годными, лишь одного парня с туберкулезом на лечение отправили. И ему все сочувствовали, успокаивали, мол, подлечишься и своих догонишь, только не телись особо, а то война кончится. Когда они голой шеренгой выстроились по росту перед врачебной комиссией, появился невысокий краском со шпалами в черных петлицах, он оглядел новобранцев, с сомнением посмотрел на дядю Колю, стоявшего как раз посередке, потом хлопнул его по плечу и приказал:

– Начиная с этого бойца и всех, кто ниже, – ко мне. Остальных пусть пехота забирает.

– Так я попал в танковые войска. А из наших деревенских, кого в пехоту записали, никто не вернулся.

– Ну хватит, Николай Иванович, голова от твоих рассказов пухнет. Стул бы поправил – совсем расшатался… – проворчала тетя Шура.

– Есть, товарищ командир, – подмигнул мне сосед. – Ты, Юрок, приходи лучше завтра.

Я слушал его воспоминания четыре вечера и жалел, что советская наука не изобрела пока маленький магнитофон размером хотя бы с пломбир за сорок восемь копеек: нажал кнопку – и не надо ничего запоминать или записывать в тетрадку. Можно было, конечно, попросить у Башашкина «Комету», но она величиной с хороший чемодан и весит килограммов двадцать, а каждая кассета диаметром с десертную тарелку. Дядя Коля закончил свой рассказ взятием Берлина, а карандаш-фонарь, как выяснилось, достался ему в наследство от командира экипажа старшего сержанта Федора Понявина, геройски погибшего на Прохоровском поле.

– Ну, слава богу, закончили, а то все уши мне пробубнил, – обрадовалась тетя Шура и встала с постели, чтобы накрыть на стол, а потом на радостях даже налила мужу водки, настоянной на лимонных корках.

– Ну, за победу над Германией! – поднял рюмку счастливый ветеран. – И за взаимопонимание в семейной жизни!

В воскресенье я не пошел во двор к пацанам, а сел за письменный стол – готовиться к «диктанту». Мне думалось, это легко: вспоминай услышанное и записывай своими словами. Оказалось, все куда сложнее. Во-первых, в голове образовался фактический винегрет, все перемешалось. Во-вторых, я понял: если изложить все, что рассказал мне дядя Коля, не хватит даже общей тетради за сорок четыре копейки – в коленкоре. В-третьих, я обнаружил, что мне не хватает слов, а нужные выражения вылетают из головы, беспрестанно теряясь, как наперсток у подслеповатой бабушки Мани. Но я не отступал от задуманного, писал, переиначивал, вычеркивал, сокращал, заглядывал в орфографический словарик, бегал в читальный зал…

Поздно вечером родители вернулись из гостей от Петрушовых, отец был в игривом настроении, что-то шептал Лиде на ухо, она смущенно улыбалась. Увидав, что я сижу за письменным столом, Тимофеич нахмурился:

– А раньше уроки нельзя было сделать?

– Не мешай ребенку учиться! – возразила маман, раздеваясь за открытой створкой шифоньера.

– Мне завтра в шесть вставать.

– Поставь будильник!

– Поставлю! Да ну вас всех к дьяволу! – взорвался отец.

Только в среду я закончил работу, с третьей попытки уместив рассказ дяди Коли ровнехонько на четырех страничках в линейку, и в воскресенье снова был у Черугиных. Бывалый танкист бережно достал из бархатного футляра черную самописку с золотым пером, подаренную ему завкомом к юбилею, уселся поудобнее, долго не мог пристроиться к разложенной на столе тетрадке, видно, забыл, как это делается. Наконец он на газете нацарапал «проба пера», остался доволен и посмотрел на меня с нарочитым вниманием. Я начал диктовать, подражая Ирине Анатольевне, когда она читает классу текст, присланный из роно, отчетливо выговаривая безударные гласные и делая долгие выразительные паузы там, где нужен знак препинания. Тетя Шура слушала лежа в постели и похваливала:

– Складно-то как вышло! Ты, Юрок, прямо – Семен Бабаевский.

– …Над Берлином взвилось Красное знамя Победы, а мы расписались на Рейхстаге, – произнес я последнюю фразу.

– Эка ты, Юрок, загнул! – Дядя Коля внимательно перечитал «диктант», прослезился и поставил внизу дату и простенький автограф.

Когда я принес «карандаш-фонарь» Славику, тот аж подскочил на стуле, по всему было видно, что ему самому хочется заполучить такой экспонат. Изучив «мемуары», он пытливо посмотрел на меня и хмыкнул:

– Уж больно гладко.

– Дядя Коля часто перед пионерами выступает, – соврал я, отводя глаза.

– Тогда другое дело! А где карточка ветерана?

– Разве нужна?

– А как же? Необходима. Будет лежать в витрине рядом. И чтобы при наградах!

Вечером я забежал к Черугиным и огорошил вестью, что нужен еще и снимок при полном параде. Тетя Шура начала сокрушаться, вспоминая, во сколько им обошелся прошлый поход в фотоателье, что напротив Немецкого рынка, а ведь перед этим надо еще к парикмахеру сходить, причепуриться – и тоже ведь небесплатно.

– Погоди ты, Александра Ивановна, Лазаря-то петь! – Ветеран нахмурил лохматые брови. – Вроде бы, когда меня для Доски почета щелкнули, один снимок на память потом дали. Куда ж я его сунул?

Фотка нашлась в коробке с облигациями и была на следующий день вручена Булыгину, успевшему подобрать к карандашу-фонарю лампочку и батарейку. Вожатый повел меня в дальнюю комнату без окон, выключил свет и показал, как работает прибор: он освещал буквально сантиметр бумаги, и казалось, слова на листе чертятся не грифелем, а выжигаются лучом:

– Класс! – восхитился я.

– Но ты на достигнутом не останавливайся! Виноградов тоже принес экспонат. И Фертман обещал.

– Что обещал? – ревниво спросил я.

– Много будешь знать – скоро состаришься!

Мы попали на спортивный двор через секретный лаз. Вдоль Балакиревского и Переведеновского переулков школьная ограда почти новая: двухметровые железные прутки, упирающиеся в кирпичное основание, – не просунуться. Но если зайти с Центросоюзного, там забор пока еще старый, дощатый, а вдоль него выложена поленница: в ближних домах топят дровами. Зимой я заносил приболевшему Расходенкову задание и обратил внимание: целый угол их комнаты занимает печка до потолка, а внизу чугунная дверца с задвижкой. Витька нарочно, чтобы я позавидовал, встал с постели, кряхтя и хмурясь, принес из сеней березовые чурки и сунул в бушующее пекло, а потом прижался спиной к изразцам и зажмурился от удовольствия, мол, что там какой-нибудь тетрациклин, лучшего средства от простуды пока не придумали. Я последовал его примеру, и действительно: тепло, войдя через спину, охватило весь организм, и вскоре на лбу выступила целебная испарина, для больного главное – пропотеть.

Так вот, между двумя поленницами был узкий проход, а заборные доски висели на одном гвозде, нужно просто отвести в сторону – и путь открыт. Школа неприветливо смотрела на нас своими темными окнами, казалось, там кто-то специально погасил свет, притаился и выжидает.

– У-у-у! Сука! – Сталин погрозил зданию кулаком.

Перед тем как пролезть в дыру, Серый постучал в дверь скособоченного сарая, оказавшегося жилым, оттуда выглянул, дымя самокруткой, бородач в дохе. Морячок и дед пошептались, и вскоре шустряк вернулся к нам с четвертинкой, из горлышка торчала длинная газетная пробка: в фильмах про войну такими бутылками с горючей жидкостью наши бойцы жгут фашистские танки, для этого надо нырнуть в траншею, подпалить затычку, дождаться, пока стальное чудовище переедет окоп, показав корму, и швырнуть емкость вдогонку на вражью броню. Дядя Коля Черугин, как бывший танкист, объяснил, в чем секрет: металл от огня нагревается мгновенно, и внутри плотно закрытой машины становится нестерпимо жарко, как в поставленной на конфорку кастрюле-скороварке.

– Первач! В долг взял! Ясно? – со значением сказал Серый, откупоривая четвертинку.

– Отработаем! – хмыкнул Корень.

В нос ударил тяжелый сивушный запах, такой же время от времени долетает из комнат, где живет горе нашего общежития – семья Комковых. Хозяйку соседи зовут за глаза самогонщицей и обещают просигналить куда следует, но угрозы остаются пустыми словами. Во-первых, никто не хочет связываться, мол, Комчиха дуста в борщ на общей кухне подсыпет, с нее станется. Во-вторых, другие соседи тоже не без греха, есть что скрывать: Калугина шьет на заказ, тетя Эмма со второго этажа гадает за деньги на картах, Бареев-старший, служивший на фронте связистом, ремонтирует приемники и берет меньше, чем в государственной мастерской. Участковый Антонов про все это, конечно, знает, но, как говорит Тимофеич, не мешает людям жить, хотя злыдню Комчиху уже дважды предупреждал.

Сталин отхлебнул из бутылки, сморщившись, как от зубной боли, Серый услужливо протянул ему соленую сушку, Санек щелкнул баранкой, бросил в рот кусочек, зажевал. Дружбаны тоже приложились. Корень, перед тем как глотнуть, с недоверием встряхнул бутылку:

– «Пить так пить!» – сказал котенок, когда несли его топить…

Серый, глотнув, покраснел, как вареный рак, и долго сопел носом, приходя в себя. Наконец подошла моя очередь, я пытался отнекиваться, но меня застыдили, взяв на слабо. Едва я поднес горлышко к губам, весь мой организм содрогнулся от чудовищного запаха.

– Салага! – осклабился, показав прокуренные зубы, Сталин. – Это ты еще денатурат не пил, ёпт.

– Нос зажми! – посоветовал сердобольный Корень.

– Как?

– Как прищепкой для белья! – заржал Серый.

Я так и поступил, но едва почувствовал во рту ядовитую горечь, тошнота, свернувшаяся после «Солнцедара» в желудке чуткой змеей, ожила, начала извиваться, ища выход, и вскоре нашла… Я метнулся к кустам, и меня вырвало обильной белесой слизью.

– Слабак!

– Только добро переводишь!

– Дыши глубже, блевантино, – сейчас пройдет.

Первач пробыл в моем организме меньше минуты, но меня сразу зашатало, пришлось сесть на лавочку. Ребят после самогона тоже повело, потянуло на приключения. Серый резвился в яме с песком, разбегался и с гоготом прыгал в длину, каждый раз садясь на задницу. Корень упражнялся на брусьях, железных трубах, врытых в землю и выкрашенных в зеленый цвет. Делал он это вполне прилично, выполняя все нужные движения, а в конце грамотно приземлился, лишь слегка оступившись. Иван Дмитриевич обычно ставил за такую технику пять с минусом.

Сталин устроился рядом со мной, закурил, пуская из ноздрей густой дым, серебрившийся в свете уличного фонаря. Он покачивался, как Дерсу Узала, и еще напевал себе под нос:

Серый и Корень подошли, подхватив концовку:

Санёк снова закурил, затянувшись так, что сигарета вспыхнула, будто бенгальский огонь, и затрещала. Он долго молчал, разглядывая, как отступает, тлея, темная волнистая кромка папиросной бумаги и корчится табачный мусор, напоминая огненных червячков. Потом, после долгого молчания, Сталин отстраненно сообщил, что Толян в тюрьме заболел туберкулезом и теперь лежит в больничке…

Кое-что про его старшего брата я слышал, а тут из разговора узнал новые подробности, многое объяснявшие. История такая: Толян старше Санька на шесть лет, окончил ремеслуху и трудился токарем на «Физприборе», он еще помнил отца, тот работал кровельщиком и по весне упал со скользкой крыши, разбившись насмерть. Сталин тогда был еще, как говорит дядя Юра, в проекте и родился сиротой, а у матери от всего этого начались перебои сердца, и ей дали группу инвалидности. Три года назад возле Иркиного ларька из-за чепухи (не поделили место на скамейке) случилась драка между переведеновскими и чешихинскими, одного пацана с Малой Почтовой пырнули ножом, и он умер, не дождавшись скорой помощи. На перо его принял Бурый, уже сидевший за хулиганку, и теперь ему могли запросто как рецидивисту впаять за мокруху вышку, поэтому авторитетные паханы уговорили Толяна взять вину на себя. Чем не вариант: молодой, несудимый, заводом характеризуется положительно, единственный кормилец в семье, на иждивении больная мать и несовершеннолетний брат, нож чужой, подобрал с земли, чтобы защититься, а чешихинский пацан сам на лезвие в неразберихе и напоролся. За непредумышленное дадут по минимуму и освободят по первой же амнистии. В благодарность, пока парень будет чалиться, семью не оставят, деньжат подгонят и за бедовым Саньком посмотрят, наставят, а если кто к нему полезет, пусть лучше гроб себе заказывает. Так, кстати, и случилось: срок Толян получил небольшой, на зоне первоходка взяли под опеку опытные сидельцы, в обиду не давали, передачи регулярно ему с воли посылали – и все шло вроде бы тип-топ, правда, по амнистии в честь 50-летия Октября не отпустили, ну так не за горами 25 лет Победы… И вот вам пожалуйста – туберкулез! Мать, как узнала, совсем слегла…

Пацаны помолчали, допили за здоровье Толяна оставшуюся тошниловку, мне, понятно, даже не предлагали, чтобы зря добро не переводить.

О том, что дела у Сталина хуже некуда, знали все. Во-первых, его застукали курящим в туалете на втором этаже и подняли такой скандал, словно он там взрывчатку варил, как малолетние партизаны в фильме «Армия Трясогузки». Морковка вызвала и отчитала, мол, здесь тебе, Сталенков, не там! В общем-то ничего страшного, через две недели все забылось бы, ведь директор школы, где учится без малого тыща несознательных детей, не может долго злиться на конкретных нарушителей дисциплины, иначе он просто сойдет с ума, так как каждый день в классах и во дворе происходят события, способные взбесить и вывести из себя. То кто-нибудь сунет карбид в унитаз, и тот извергает, как вулкан, вонючую серую пену. То устроят в вестибюле конное побоище, в результате два всадника и один скакун отправлены в медпункт с травмами различной степени тяжести. А то у десятиклассников отберут самодельную колоду карт с голыми женщинами во всех позах Евы, как выразился Карамельник, удивившись изощренному мастерству неведомых изготовителей:

– Камасутра, забодай меня комар!

– Ананий, заткнись! Дети кругом!

Выпендрежник Соловьев потом объяснил нам, что это такое, и даже притащил в школу книжку на английском языке с множеством иллюстраций, на них индусская парочка голышом занималась бесстыжей акробатикой.

После незаконного курения Сталину бы затихориться, но он сцепился с учителем труда Васькиным по прозвищу Фаскин. Вообще-то Марат Яковлевич – мужик безвредный, но вспыльчивый и влюбленный в свое дело. Пока девчонки занимались разной пошивочной ерундой на уроках домоводства, мы мастерили табуретки. Дело вроде бы несложное, к тому же на доске имелся подробный, в трех проекциях, чертеж с размерами, но на практике все оказалось не так-то просто: шипы не влезали в пазы, перемычки перекосились, посадочная поверхность напоминала стиральную доску…

Фаскин ходил между верстаками в своем синем халате, посмеивался в усы и приговаривал:

– Это вам не теорема Гей-Люссака, это вам не базис и надстройка, это вам не монолог Чацкого, это руками надо делать, а руки должны расти откуда положено!

Иногда трудовик сердился, заметив, что кто-то пользуется молотком вместо киянки или пренебрегает рашпилем. Тогда он тихой сапой подходил со спины и некоторое время молча наблюдал за безобразием, а потом щелкал бракодела по затылку железной линейкой, восклицая:

– Ты что творишь? Накернить бы тебя как следует!

Табуретка, над которой трудились сообща я, Воропай и Сталин, была почти готова, оставалось только зашкурить и покрыть лаком. Правда, сидеть на ней можно было, только подсунув под ножки для устойчивости щепочки, но это не беда, ровных полов в природе не бывает и что-нибудь подкладывать придется в любом случае.

Честно скажу, Сталин не принимал никакого участия в создании мебели, он принес из дома заготовку – дубовый брусок и вытачивал из него новую рукоять для ножа, присланного с оказией братом из зоны. Прежняя, костяная, раскололась, когда мы метали финку в дерево. Фаскин один раз сказал, чтобы Санек не занимался посторонними делами на уроке, но мой друг даже ухом не повел. Второй раз учитель повторил то же самое, но с угрозой и даже обещал накернить неслуха, но тот, не оборачиваясь, буркнул:

– Попробуй, рискни здоровьем!

А в третий раз Марат Яковлевич на мягких лапах подкрался сзади, выхватил из рук нарушителя готовое изделие, любовно обработанное нулевой шкуркой, и сунул в карман халата.

– Отдай, вошь албанская! – взревел Сталин.

– С кем разговариваешь! – возмутился Фаскин.

– С козлом! – ответил мой друг, рванул карман учительского халата, повисший драным лоскутом, подхватил выпавшую рукоять и смылся из мастерской.

– Это… это… махновщина какая-то! – пробормотал потрясенный Фаскин и помчался в кабинет Морковки, заявив там:

– Или я, или он!

Выбирать не приходилось: хороший трудовик в наши дни – редкость, всем требуется, и остаться без него посреди учебного года – катастрофа.

– Будем избавляться от Сталенкова… – вздохнула Норкина и приказала Осотиной как классному руководителю срочно вызвать мамашу хулигана в школу.

Ага, легко сказать! Как ты это сделаешь, если она лежачая больная, в дневник сына давно уже не заглядывает, чтобы не беспокоить больное сердце. Но и эта выходка сошла бы Саньку с рук… Во-первых, он, опомнившись, извинился перед Васькиным, тот попыхтел, побухтел и простил бузотера со словами:

– Эх, накернить бы тебя по-настоящему!

Во-вторых, Морковке стало не до порванного кармана: зверски избили старшеклассника Плешанова. Левка – пижон из 10 «А». Он ходил на занятия не в форме, а в темно-синей тройке. Из учителей в таком праздничном виде: пиджак, брюки, жилетка, галстук – на моей памяти являлся только практикант Семен Минаевич Горелик, рано облысевший юноша из Витебска. Он почти к каждому слову добавлял частицу «таки». Например: «Расходенков, ты будешь-таки слушать новый материал или я выгоню тебя вон-таки из класса!» Чудак уже отработал практику и уехал к себе в родную Белоруссию, а мы еще долго потом прикалывались, передразнивая Горелика: «Чукмасов, ты дашь-таки списать математику или я дам-таки тебе в глаз таки!»

Кстати, старшеклассникам, если оставалось учиться год-полтора, а форма стала совсем уж мала или сильно обтрепалась, разрешали, чтобы не вводить в лишние расходы родителей, ходить на занятия в обычной одежде: девочкам – в скромной однотонной юбке и белой блузке, а мальчикам – в темном костюме, который можно, если семья стеснена в средствах, потом сдать в химчистку и надеть на выпускной вечер. Об импортной тройке Плешанова Ананий Моисеевич ревниво заметил: что в таком виде и на посольский прием можно явиться. Кроме того, пижон щеголял в модных башмаках цвета старинного красного дерева.

– Мыски круглые? – уточнил дядя Юра.

– Круглые, – подтвердил я.

– С дырочками?

– Да, много маленьких дырочек в виде узора…

– «Ллойд», – мечтательно закатил глаза Башашкин. – Последний писк моды!

А Батурин знает толк в обуви, ведь музыканты в ресторане сидят на сцене, их штиблеты видны всем и должны быть безукоризненными, как капот правительственной «Чайки». Но и это еще не все: Плешанов на браслете носил японские электронные часы «Сейка» с синим циферблатом, они тикают так точно, что по ним однажды корректировали школьный звонок, он, гад, повадился прибавлять к уроку, и без того бесконечному, еще две минуты. Безобразие!

Отец у Левы – журналист-международник, как и Валентин Зорин, который в радиопередаче «Обозреватели за круглым столом» объявляет строгим голосом: «А вот тут-то, коллега, я с вами поспорю!», но ничего нового не говорит, повторяя уже сказанное. С какой стати сынок такого родителя очутился в нашей обычной десятилетке, да еще ездит к нам с Таганки? Непонятки!.. Но однажды Ирина Анатольевна под большим секретом сообщила мне, что Плешанову для поступления в МГИМО до зарезу нужна характеристика-рекомендация райкома комсомола, а в той спецшколе, где он прежде учился, про это даже слышать не хотели. Зато Морковка, родственница Лёвиной матери, пообещала уладить дело: у нее с нашим Бауманским райкомом всё схвачено. Конечно, при условии, что мальчик не выкинет новый фортель, вроде того, что учудил у себя на Таганке. Но про то, что он там натворил, учительница говорить не захотела, только строго нахмурилась, бросив:

– Мужчины так не поступают.

Зато Вовка Соловьев был в курсе шалостей Лёвы. Их папаши, оказывается, – однокурсники. Так вот, Плешанов набедокурил с одноклассницей: сначала они просто ходили вместе, потом целовались украдкой, а 8 марта, выпив вина в отсутствие родителей, сделали то, от чего бывают дети. Пострадавшая, ощутив последствия, ярко описанные в журнале «Здоровье» под рубрикой «Беременность: неделя за неделей», призналась во всем матери, и та помчалась в школу, к директору. Лева, вызванный на ковер, не стал отпираться, а только сказал, явно подученный, что, по его ощущениям, Христофором Колумбом он не был, и чей зародыш там завелся, надо еще разбираться. Этот ответ, но особенно упоминание первооткрывателя Америки настолько возмутили педагогов и родительскую общественность, что парню порекомендовали сменить место учебы. Тут-то и возникла Морковка.

– Семерочные дела, – шепнула Ирина Анатольевна.

– Еще бы! – подтвердила Свекольская.

То, что наша школа не специальная, а самая обыкновенная, значения не имело, ведь в МГИМО готовятся, наняв по каждому предмету особого репетитора, а то и двух. Не сохранившую девичью честь одноклассницу избавили в больнице от преждевременного материнства и тоже перевели, чтобы она могла завершить среднее образование, в другое место, подальше от позора.

– Как же она теперь замуж-то выйдет? – огорчился сердобольный Серега Воропай, у него даже прыщи на лице зарделись от сочувствия к несчастной.

– А как другие целки-невидимки выходят? – ухмыльнулся Виноград.

– В Америке давно делают такие операции… Чик-чик, и вроде как ничего не было… – осклабился Вовка Соловьев.

– Ты-то откуда знаешь?

– Слышал, как фатер другу по пьяни рассказывал.

Появление Плешанова в нашей школе было, конечно, сразу замечено, особенно девчонками. Держался он особняком, друзей не заводил, скучал на переменах, а после уроков сразу уезжал на Таганку к репетиторам. Но потом все-таки не выдержал и заинтересовался слабым полом, сначала охмурял Верку Курылеву и однажды, запершись в актовом зале, разучивал с ней модный танец «манкис», но потом, заметив, что у нее «слабо меблирован чердак», переключился на другую – Ленку Грантову, та ходила в Школу юных журналистов при Доме пионеров, что в переулке Стопани. Она писала заметки в стенную газету «Лукьяновец», и начинались они все примерно так: «В окне светила луна. Я сидела над чистым листом бумаги, не зная, с чего начать. И вдруг…» Потом их видели в Саду имени Баумана и в кинотеатре «Радуга». Курылева страшно разозлилась и пообещала проучить ветреника, намекая, понятно, на своего брата, известного переведеновского хулигана.

Однажды во время большой перемены Плешанов поднимался из буфета, а Сталин как раз спускался, чтобы по-быстрому перекурить до звонка в школьном саду (дымить в сортире он после скандала не решался – себе дороже). И тут произошло непоправимое: они столкнулись нос к носу на лестнице между первым и вторым этажами, минуту с недоумением смотрели друг на друга, как бараны, не желая уступать дорогу. Лева, будучи птицей высокого полета, взирал на нашу грешную землю сверху, ни черта не замечая и даже не подозревая о существовании Сталина, а тот, гроза микрорайона, всех видавший в гробу, тоже понятия не имел о Плешанове, тем более о его родстве с Морковкой. Будь оба повнимательней к окружающему миру, они наверняка спокойно разминулись бы и пошли каждый своим путем. Но нет… Рослый десятиклассник взял щуплого второгодника за шиворот, почти вежливо отставил в сторону и почапал, напевая под нос про «еловую субмарину». Я видел все это своими глазами. Мой друг от оскорбления побледнел так, что веснушки на его лице стали как крупинки марганцовки. Кто-то из девчонок-восьмиклассниц еще и прыснул в ладошку, наслаждаясь конфликтом… А такое не прощают!

Дня через три, вечерком, когда Лева с Грантовой выходили из «Новатора», посмотрев фильм детям до 16 лет (Плешанова все контролерши принимали за студента), к ним подошли трое парней, попросили, как водится, закурить, получили снисходительный отказ, оттолкнули Ленку, повалили пижона на асфальт и долго месили ногами, не обращая внимания на вопли юной журналистки и резоны прохожих. Убедившись, что жертва не подает признаков жизни, они убежали. Кто-то вызвал милицию, но первой примчалась, истошно сигналя, скорая помощь, она-то и увезла бессознательного Лёву…

Узнав о нападении, Морковка пришла в ярость и поклялась найти бандитов, а тут еще папаша-международник позвонил большим начальникам, и начались серьезные разборки. Сначала решили, что это запоздалая месть обесчещенной одноклассницы, но версия не нашла подтверждения и отпала. Тогда заподозрили брата бедовой Курылевой: за ней Левка ухлестывал, но потом передумал и отвял. Брат подтвердил, что будет бить каждого, кто обидит сеструху, но Плешанова не трогал, так как Верка на него не жаловалась. Участковый Антонов выяснил, что у парня алиби: в тот вечер он смотрел по телику футбол у соседей. Свидетелей хоть отбавляй. Тогда подумали на хулигана из Школы юных журналистов, с ним ненадежная Грантова терлась до Левы, но опытным сыщикам хватило одного взгляда на очкастого задохлика, чтобы отбросить эти смехотворные подозрения. Подробности я выведывал у Ирины Анатольевны, не на шутку увлекшейся вычислением преступников и тоже строившей разные догадки, иногда делясь со мной… Она же узнавала о ходе расследования от Морковки, а директрису держал в курсе Антонов.

Следствие, как говорится, зашло в тупик. В фильмах в таких случаях хмурый сыщик садится за стол, наливает себе крепкого чаю, закуривает трубку, потом на листе бумаги пишет с одной стороны то, что уже известно, а с другой то, чего еще не знают. И начинает думать, играя желваками… Но это в кино, а в жизни уже хотели списать мордобой на обычную уличную ссору и закрыть дело, несмотря на хлопоты отца-международника. Ну сами посудите, разве редко у нас, на Переведеновке, лупят просто так – за грубый ответ или слишком гордый вид? Да сколько угодно! Но тут Грантова вспомнила, что у одного из злодеев волосы были рыжие, как медная проволока. Примета! Инспекторша по несовершеннолетним сразу указала на такого подопечного – Жиндарёва. Нашли и доставили. Отпираться он не стал, сознался, что выпивал с какими-то незнакомыми ребятами, потом они пошли в кино, а Плешанов на выходе их грубо толкнул, не извинившись. В итоге – драка…

– Не драка, а зверское избиение, – поправили злодея, – сотрясение мозга, ушибы мягких тканей лица, переломы скул и ребер, разрыв селезенки… Ты во что был обут?

– В кеды…

– Проверим. А что было на ногах у сообщников?

– Не помню… Я их первый раз в жизни видел…

Рыжий уверял, что сам он не бил, а только разнимал, возможно, не совсем удачно… Парня пока, до выяснения, отпустили, взяв с родителей подписку и предупредив: если «побои средней тяжести» переквалифицируют в «в тяжкий вред здоровью», то разговор с их сынком будет совсем другой…

А Леву тем временем в больнице кормили с ложечки, говорил он, придя в сознание, с трудом, забывал слова, русские и английские. Врачи на полное восстановление отводили не меньше года, и то если не выявятся осложнения… Мозг, знаете ли, орган нежный… О возобновлении занятий в школе речь вообще не шла. Плешановы-старшие уже прокляли тот день, когда они перевели сына в нашу школу. Морковка вся извелась, чувствуя вину, умоляла Антонова найти мерзавцев, а тот отвечал: расколем рыжего – тогда и возьмем негодяев!

Как-то мы сидели после уроков с Ириной Анатольевной, говорили о жизни, и она вдруг, поглядев в окно, задумчиво произнесла:

– Никогда не поверю, что Плешанова избили случайно. Он, конечно, и сам тот еще гусь. Но должна же быть причина… Обязательно! Знаешь, Юра, Эркюль Пуаро в таких случаях анализировал различные происшествия, случившиеся в то же время и на первый взгляд не имеющие к преступлению никакого отношения…

– Кто-кто? – спросил я, услышав незнакомое имя.

– Сыщик.

– Вроде Шерлока Холмса?

– Да, в чем-то даже поинтереснее.

– А он из какой книжки?

– Его сочинила Агата Кристи.

– Не читал, – сознался я. – Даже не слышал.

– Это понятно. Ее недавно у нас перевели. Может, ты запомнил какие-нибудь странные события накануне нападения на Плешанова?

– Где? – спросил я, отводя глаза.

– У нас в школе, например? – уточнила она, перехватывая мой убегающий взгляд.

– Н-нет… Ничего такого…

– Ты что-то мне не договариваешь! Лёва ни с кем накануне не конфликтовал?

– Я не видел… А в библиотеке есть Агата Кристи?

– Не думаю. Это дефицит. Мне самой на два дня дали. Если что-то вспомнишь, обязательно скажи мне!

– Хорошо.

– Пойми, нельзя это оставить безнаказанным. Мальчика инвалидом сделали. Я посоветую Антонову поговорить с ребятами из разных классов. Вдруг кто-то что-нибудь видел и запомнил…

Ирина Анатольевна выполнила свое обещание. Участковый уже два раза приходил в школу, сидел в канцелярии, к нему приводили народ, но пока никто ничего путного не сообщил. Оно понятно: как Сталин и Плешан столкнулись на лестнице, видела какая-то безмозглая мелюзга и две скороспелки-восьмиклассницы. Но рано или поздно дойдет очередь и до них, они могут вспомнить ту вроде бы незначительную стычку. Тогда ниточка потянется к моему другу. Санёк это понимал и нервничал. В том, что избиение Лёвы организовал именно он, сомнений у меня не было.

Мы сидели на лавочке, я совсем заиндевел, да еще из глубин организма поднималась какая-то холодная дрожь. Казалось, если этот внутренний озноб соединится с внешним дубаком, набиравшим ночную силу, я превращусь в сосульку и распадусь на осколки льда, как Инна в «Продавце воздуха».

– Не мандражируй! – толкнул меня в бок Серый.

Мимо бесшумно просеменила, перебирая лапками, серая хвостатая тень, она на минуту остановилась, задержав на нас яркие желтые глаза, и сделала это напрасно.

– Чего смотришь? – заорал Сталин так, будто прохожая киса была виновата во всех его бедах.

Тень прижалась к земле. Он подхватил с земли камень, с силой швырнул в любопытное животное, но промазал. Несчастная мурка подскочила на месте и со страшной скоростью метнулась в сторону, исчезнув во мраке.

«Тоже мне – ворошиловский стрелок, ёпт!» – подумал я, дрожа и морщась от рвотных намерений.

Заполучив и отдав в музей карандаш-фонарь, я не остановился на достигнутом. Вскоре мне удалось вымолить у Бареева-старшего значок «Ворошиловский стрелок», полученный им еще перед войной за меткость. Про это чудо дивное, хранившееся у фронтовика вместе с другими наградами, я знал давным-давно. В третьем классе мы увлеклись стрельбой по мишеням и, что греха таить, по птичкам тоже. Но не из рогаток (это пройденный этап), а из ружей, которые мастерили сами. У наших пулялок всё было как полагается: цевье, шейка, приклад. Ствол выпиливали из доски. Там, где у настоящей винтовки мушка, мы вбивали враскось два гвоздика, а к ним привязывали концы тугой авиамодельной резинки. В магазине ее не достать, даже в «Детском мире», но выменять, например, за марки или старинные монеты можно. Дальше самое главное – спусковой механизм. Делается он так: по бокам, отступив пару сантиметров от шейки, ввинчиваются, но не до конца, два шурупа, затем берется алюминиевая проволока, сгибается буквой «П», верхняя, ровная, часть плотно ложится на торец ствола, а ножки петлями наворачиваются на шурупы и скручиваются внизу в жгут, получается что-то вроде спускового крючка. Его, в свою очередь, приматывают другой обычной резинкой к гвоздику, вбитому снизу в цевье, и тогда перекладина проволочной буквы «П» намертво прижимает к торцу пульку, сделанную из гнутого гвоздика. Чтобы «зарядить» ружье, надо туго натянуть авиационную резину и зацепить ее за пульку. Бьет такой «винтарь» метров на пятнадцать-двадцать. Чтобы не промазать, надо, когда целишься, поймать мишень точно между двумя раскосыми гвоздиками и затем плавно нажать крючок.

Вскоре такими самострелами обзавелись все окрестные пацаны. И началась охота! В воробья лично мне попасть ни разу не удалось: мелковаты и непоседливы, а вот в голубей случалось, но они, здоровенные, только встряхивались, удивленно смотрели по сторонам и нехотя улетали. Убойной силы не хватало. Зато мы в скверике устроили соревнования: поставили на ящик червивое яблоко и состязались в меткости. Бареев сидел на лавочке, курил, вставляя в янтарный мундштук одуряющие сигареты «Ароматные», наблюдал за нами и качал головой, когда мы мазали. Наконец он не выдержал и вмешался, осмотрел наши ружья, выбрав самое добротное и дальнобойное:

– Вот из него все и будете стрелять. Ясно?

– Ага…

– Не «ага», а так точно, товарищ инструктор!

– Так точно, товарищ инструктор…

– Приказ по подразделению номер один: птичек больше не обижать! Повторите!

– Птичек больше не обижать… – виновато подхватили мы.

– То-то!

Затем ветеран сделал несколько пробных выстрелов, покачал головой, убавил дистанцию, поправил раскосые гвоздики, подмотал боевую резинку, подкрутил спусковой механизм, прицелился – и пулька вонзилась точно в самую середку яблока.

– Делай как я!

Соревнования прошли, как пишут в «Пионерской правде», в атмосфере товарищеского соперничества, но победила не дружба, а, как всегда, Ренат, мне досталось второе место. Потом, когда мы возвращались в общежитие, я спросил:

– Дядя Толя, вы, наверное, на войне снайпером были?

– Нет, Юрок, связистом, сержантом, пополз на нейтралку обрыв сращивать, а мне ногу-то осколком и отхватило по колено. Но и стрелял я изрядно. Пойдем кое-что покажу!

Мы поднялись на третий этаж, и он вынес из своей комнаты во фланельке значок размером с орден. Такого я прежде не видывал: большая красная звезда, нижние лучи опираются на круглую белую мишень, слева дугой шестеренка с буквами ОСОАВИАХИМ, справа – колосья, а сверху развернуто алое знамя, на котором золотом выбито «Ворошиловский стрелок». Внутри звезды, опираясь ногами на мишень, стоит выпуклый бронзовый боец, стреляющий из винтовки…

– Ух ты! – Я взвесил на ладони: тяжеленькая.

– Вот, Юрок, такие значки до войны за меткость давали.

– А что такое ОСОАВИАХИМ? – Я с трудом выговорил слово, похожее на помесь осы, совы и неведомого иностранца Иохима…

– Эх ты, пионер – всем ребятам пример! Это Общество содействия обороне и авиационно-химическому развитию СССР. А ты знаешь, что награды выдавались не только людям, но и домам?

– Как это?

– А вот так! Видел, наверное, над некоторыми подъездами железные доски привинчены, а на них звезда, винтовка, пропеллер, молот и даже баллон с газом изображены. Внизу надпись имеется: «Крепим оборону СССР»…

– Видел, – кивнул я.

– Знаешь, за что давали?

– За что?

– Если все жители дома, даже дети, умели пользоваться противогазом, знали, как тушить зажигалки и пожар, оказывать первую помощь при ранении… И, разумеется, нормы БГТО сданы: бег, прыжки, плавание, метание гранаты, подтягивание и так далее. Вот тогда и давали. Специальная комиссия такой дом тщательно проверяла. А знаешь, с чего проверку начинали?

– С чего?

– С чердака – чтобы ни бумажки, ни щепочки, ничего такого, что может гореть… Иначе сразу единицу ставили!

– Мы бы не прошли проверку.

– Куда там! Глянулся, вижу, тебе значок!

– Очень… – вздохнул я, нехотя отдавая сокровище.

– Еще бы – музейная вещь!

Эти слова соседа я вспомнил, размышляя, у кого бы из ветеранов попросить второй экспонат, и помчался к Барееву, постучал в дверь и вошел. Анатолий Петрович сидел у подоконника, в одной руке дымилась сигарета, в другой – паяльник, пахло расплавленной канифолью. На расстеленной газете стоял приемник со снятой задней крышкой, рядом лежало несколько радиоламп, похожих на крошечные звездолеты. К батарее были прислонены костыли, отстегнутый протез с повисшими лямками стоял в углу.

Сосед угостил меня ванильным сухарем с изюмом, выслушал, кивая, про новый школьный музей, оживился, узнав, что необходима фотография «при параде», но сразу же загрустил, как только услыхал про четыре странички собственноручно написанных воспоминаний.

– Юрок, я связист, а не писарь.

Но я его успокоил, рассказав, как мы вышли из затруднительного положения с Черугиным.

– Ловко! Смышленый та парень, весь в мать! Так и быть… – решился дядя Толя. – На общее дело не жаль. А в гроб с собой награды не берут. Одна беда – давненько я значок этот не видел. Как бы Ленька-шалапут ноги ему не приделал! Ладно, поищу и занесу вечерком… А уж если что – не обессудь!

Оставалось сидеть дома и ждать, изнывая от дурного предчувствия. По полу пробежал таракан – с этими тварями у нас в общежитии просто беда, но я загадал: если подлое насекомое остановится, сокровище найдется, но рыжая сволочь без промедления юркнула под плинтус. И все-таки к вечеру Бареев заглянул к нам:

– Твое счастье, следопыт! Вот уж и вправду говорят: подальше положишь – поближе возьмешь. На, Юрок, обогащай экспозицию!

– Спасибо. – Я принял в руки тяжелый значок с винтом и медным «барашком» на тыльной стороне.

– Завтра вечером заходи! Поужинаем, чем бог пошлет, и будем с тобой войну вспоминать.

Бареев рассказывал мне свою фронтовую жизнь шесть вечеров, он ведь воевал еще на финской. Я и не знал, что там погибло и померзло столько наших бойцов и командиров! Особенно свирепствовали «кукушки» – вражьи снайперы, маскировавшиеся в ветвях высоких деревьев. Сколько парней зря положили – не счесть!

– Но ты про потери-то не поминай, не надо… – предупредил он.

К моему удивлению, на обдумывание и записывание услышанного ушло гораздо меньше времени, чем в первый раз. С «диктантом» же дядя Толя справился на отлично, все-таки он после войны окончил техникум связи, а снимок выдал мне великолепный: Бареева как члена совета ветеранов дивизии специально фотографировали к 20-летию Победы. Ночью я проснулся от заманчивой мысли: оставить значок себе. Ленинград подождет, никуда не денется… Но, поворочавшись, пофантазировав, как будут изнывать от зависти Мишка и Петька, я понял, что не могу так поступить, это будет нечестно по отношению к дяде Толе, ведь он отдал свою реликвию музею, а не мне лично…

– С ума сойти! – воскликнул Славик, когда я принес ему «Ворошиловского стрелка». – Какая вещь! Раритет! – Он приложил значок к своему лацкану. – Но ты, Полуяков, не расслабляйся! Виноградов тоже добыл уже две вещички, и Фертман обещал…

Я приуныл, но третий экспонат сам приплыл ко мне в руки. Маман велела отнести на чердак сломанный Сашкин столик, на него случайно сел, подвыпив, Иван Васильевич, брат моего деда, пропавшего без вести на фронте, Лида и тетя Валя зовут его «крестный». Он раз в год, на майские, приезжает к нам в гости – проведать родню, с удовольствием проверяет на крепость спирт из заветной манерки, и вот чем дело кончилось. Отец несколько раз давал честное партийное слово, что починит поломку, но все как-то руки не доходили. Правда, один раз он даже заварил столярный клей, жутко вонючий, но отвлекся на домино, и смердящая кашица затвердела, пришлось выбросить. Тогда Лида не выдержала:

– Сынок, убери эту рухлядь с глаз долой!

– На помойку?

– С ума сошел! На чердак…

Бареев не зря говорил, что наш дом никогда бы не получил настенный знак ОСОАВИАХИМа. Там у нас горючие вещества набиты под самую крышу. Почти у каждого жильца есть свой заповедник хлама, но одни соседи никчемные вещи тщательно раскладывают по ранжиру и назначению, а другие сваливают как попало, но где чье барахло, все знают и чужих отбросов не трогают: у нас, по Конституции, личная собственность неприкосновенна! Я пристроил колченогий столик в наш мусорный уголок и вдруг заметил в куче Комковых, напоминающей уличную помойку, офицерский планшет на ремешке. Смотреть не на что: кожа старая, вытертая, местами поцарапанная, прозрачный внутренний карман для карты оторван, имелась и рваная сквозная дырка.

«А вдруг сумка побывала в огне сражений?!» – подумал я.

Она могла принадлежать только отцу бесстыжей Светки – Ивану Егоровичу. Других фронтовиков в этой колготной семейке не водилось. Наши мужики, с которыми он почти не общался, за глаза называли его почему-то Ванькой взводным. Вид у соседа был аховый: плечи всегда опущены так, словно он непоправимо устал, лицо изможденное, как у больного, а в глазах серая тоска. Лида иной раз, обидевшись на Тимофеича, говорила ему в сердцах:

– Тебе бы такую жену, как у Комкова, узнал бы где раки зимуют!

– Я бы на такой стерве не женился бы!

– А если брюхом к стене припрут?

– Ни-ко-гда!

На следующий день я подстерег Комкова, когда он вышел покурить на площадку, подождал, пока Иван Егорович надсадно откашляется, а длилось это обычно минут десять, и спросил про сумку.

– Ну, моя, – хмуро ответил он, вытирая пот с багрового лица.

– С фронта?

– Оттуда. Тебе-то на что?

– В музей.

– Какой еще музей?

– Школьный. А дырка от пули?

– Осколок. Чудом не задел. Бери!

– К экспонату еще и воспоминания нужны.

– Какие, к лешему, воспоминания?

– Ваши – про войну.

– А-а-а… Тут особо и рассказывать нечего. Слушай, если охота…

Иван Егорович очень коротко, сухо, почти без подробностей, буквально за пять минут (он дольше кашлял) рассказал про свой боевой путь: призвали после десятого класса, воевал сначала рядовым в пехоте, потом отделенным командиром, был ранен, окончил ускоренные офицерские курсы, получил кубик в петлицы, орден Красной Звезды за Сталинград, без приказа отвел под угрозой окружения взвод с передовой, разжалован, лишен наград, искупил вину кровью, войну закончил в Будапеште, за что имеется медаль.

– А давайте это запишем, Иван Егорович!

– Что-о?

– Я могу продиктовать, а вы своей рукой… Мы уже так делали с Черугиным и Бареевым.

– Нет уж, дудки! Сам и записывай! Заболтался я с тобой, меня ж за сахаром отправили.

– Еще фотография нужна! – вдогонку крикнул я.

– Ладно, поищу. А сумку забирай!

Ну вот, пожалуйста! Я уже было хотел поискать какой-нибудь другой экспонат у соседей-фронтовиков, но тут меня осенило: почерк Комкова в школе никто не знает… Присочинив к сухому рассказу несколько ярких эпизодов, позаимствованных из фильмов про войну, я опустил на всякий случай эпизод с разжалованием, записал, а в воскресенье, когда гостил у Батуриных, объяснил дяде Юре ситуацию, и он нехотя согласился на «диктант», сообщив тете Вале:

– На подлог ради любимого племянничка иду!

Несколько дней потом я караулил Ивана Егоровича на площадке: к себе Комковы никого не пускали, даже на стук не открывали, боясь утечки опасного запаха: по всеобщему мнению, в своих комнатах они варили на продажу самогон. Наконец я застал соседа на месте курения, быстренько сбегал за листочками и авторучкой.

– Все точно записал? – нахмурился он.

– Слово в слово, – правдиво соврал я.

– Смотри у меня! – и не глядя чиркнул там, где галочка.

– А фотка?

– Ну ты дотошный, как вошь портошная! Ладно уж, получай!

Он достал из нагрудного кармана, видно, заранее приготовленный снимок размером с игральную карту. Фотка пожелтела, став цвета горохового супа. На ней красовался, заломив фуражку и выпятив грудь с наградами, бравый командир с веселым лицом, дерзким взглядом и бесшабашной улыбкой.

– Это вы? – изумился я.

– Ну, да… был… давно… Бери, пока не передумал! – И он ушел, сутулясь и шаркая, как старик.

Потом, правда, прибегала скандальная Комчиха и требовала немедленно вернуть сумку как ценную семейную реликвию или хотя бы заплатить за нее десять рублей. Тимофеич, выпив к тому времени три рюмки, набычился, побагровел и послал ее так далеко, что оттуда уже рукой подать до наладчика Чижова, удавившегося из-за гиблого самогона этой поганой семейки. Опасная соседка в ответ пожелала, чтобы у отца отсохло то, чем груши околачивают, и умотала восвояси.

Славик же, взяв в руки пробитый планшет, затрясся от восторга:

– Пуля?

– Осколок, – со знанием дела уточнил я. – Видишь, края рваные. А как там Виноградов?

– Что-то у него пока с третьим экспонатом не клеится.

– А Фертман?

– Обещает.

Вскоре, узнав о моей бурной деятельности, Шматов притащил стоптанные сапоги, в которых он якобы дошел до самого Берлина, вручил мне свои воспоминания, ровно четыре странички, написанные каллиграфическим почерком и озаглавленные «Славный путь героя». К мемуарам большой канцелярской скрепкой он пришпандорил новенький снимок: снабженец выпятил грудь с двумя медалями – «За победу над Германией» и «800-летие Москвы». Морда лица вспучилась от самодовольства.

Соблазн был велик: целых четыре экспоната! Но во-первых, я вспомнил, с каким презрением относятся в Шматову наши мужики, а во-вторых, точно в таких же сапогах, только поновее, ходил наш комендант Колов, в войне не участвовавший. И я соврал, будто уже поздно – прием экспонатов в музей закончен. «Герой» страшно расстроился и пообещал нажаловаться в райком.

В борьбе за право поехать в Ленинград победил сильнейший – я! До последнего момента со мной ноздря в ноздрю шел Виноград, он тоже добыл три экспоната: походный котелок, пилотку с облупленной звездой и гвардейский значок, но воспоминания ему удалось вырвать только у двух ветеранов, третий отказался наотрез, а схитрить, как я, Колька, видно, не догадался…

В Волхов на поезде отправилась целая делегация: оказывается, не только мы носим имя Александра Лукьянова. От нашей школы поехали Славик и я. Путешествовали плацкартом, устроив еловый венок с красными лентами на полке для багажа. Запах хвои немного перебивал потную духоту пассажирского многолюдья. Проводник разносил чай, умело зажав в каждой руке по четыре подстаканника. За окнами проносились леса, поля, деревушки, кирпичные церкви без куполов, на некоторых было написано «Клуб» или «Склад». За сто первым километром, как обычно, не обнаружилось никаких следов высланных нарушителей правопорядка. Настала ночь, и только редкий беглый свет за стеклом подтверждал, что заоконная тьма обитаема. Лежа под потолком, я подобрал словосочетание, точно укладывающееся в ритм стучащих колес: «Мы едем в Волхов, мы едем в Волхов, мы едем в Волхов…» – и уснул.

…На кладбище играл военный оркестр, медная музыка отзывалась в сердце печалью и непонятной надеждой. Мать героя Лукьянова, шустрая старушка в темном платочке, долго и тщательно расправляла ленты на венках так, чтобы были видны все надписи, раскладывала по ранжиру цветы и благодарила нас за то, что приехали «к сыночку», мол, «очень душевно благодарны». Потом мы осмотрели плотину Волховской ГЭС. Впечатляет! Раньше из подобных сооружений я видел только запруду на реке Рожайке, недалеко от нашего пионерского лагеря. Но Славик лишь усмехнулся: мол, тоже мне – Ниагара для бедных.

Потом нас на автобусе отвезли в Ленинград, мы долго гуляли по вечернему городу, наконец настала сумеречная серая ночь, и я увидел, как разводят мосты, после чего на другую сторону Невы не попадешь ни за какие деньги. Особенно меня впечатлили милицейские будки и фонарные столбы, вознесенные высоко вверх и накренившиеся параллельно земле.

Когда мы возвращались по набережной в интернат, где нам выделили койки, Славик вдруг остановился как вкопанный, сначала сдерживался, а потом заплакал навзрыд: оказалось, на этом самом месте умерла в 1942-м от голода его мать, несла домой воду из проруби и окоченела. Его долго успокаивали, даже налили в медицинских целях, когда мы добрались до места ночлега, стакан водки, он взял с меня честное пионерское, что я не выдам его, и залпом выпил. Я, конечно, не проронил ни слова, но в сентябре к нам пришел новый вожатый Витя Головачев, раньше он был нашим соседом по общежитию, а потом им дали отдельную квартиру. Ирина Анатольевна потом как-то рассказала, что Булыгин уволился не по своему желанию. Выяснилось, по воскресеньям он гулял в Сокольниках, нацепив на себя медали, которые фронтовики подарили нашему музею. Кому-то показалось странным, что у молодого человека вся грудь в боевых наградах, и позвали милиционера… Когда строгий Ипатов, тогдашний директор, допытывался у Булыгина, с какой стати ему пришла в голову такая блажь, Славик ответил, что хотел быть похожим на своего старшего брата, погибшего на Невском пятачке. Наказывать вожатого не стали, ведь награды в понедельник утром снова лежали под музейным стеклом, но, обсудив дело на педсовете, решили: человеку с такими странностями рядом с детьми делать нечего. Про то, что из экспозиции исчезли керенки, я никому говорить не стал…

В Москву мы вернулись на Ту-104. Я прежде никогда не летал и понял: это совсем не страшно – облака внизу кажутся ватой, а в нее упасть – мягкота! Вдобавок надушенная стюардесса ходила вдоль кресел с подносом мятных леденцов, они так и называются – «Взлетные». Можно было взять хоть целую горсть, но я ограничился тремя конфетами.

– Сволочь! – повторил Сталин, глядя вслед исчезнувшей хвостатой тени.

Не понимаю я кошек! Чего им, шалопутным, надо? Зачем шастают по ночам опасными московскими закоулками, рискуя жизнью? Почти у каждой есть дом, коврик у батареи, своя миска, куда добрые хозяева нальют молочка, покрошат хлебушка, а порой даже, купив в гастрономе синеватую курочку, потрошками побалуют. Помню, в неразумном детстве мы с Мусей терпеливо наблюдали, как бабушка старательно разделывала, предварительно опалив над конфоркой, несчастную птицу с длинной безжизненной шеей и мертвыми запавшими глазами. Кошка знала, что очень скоро ей перепадут скользкие жирные обрезки, а я ждал, когда мне выдадут пару отрубленных под суставы желтых скрюченных лапок с длинными когтями. В детстве я их жутко боялся, а подрос и сам стал пугать соседей, бегая по огромной коммуналке. Взрослые понимали правила игры и всем видом показывали, что испытывают невозможный ужас от того, что я приближался к ним, выставив перед собой, как две уродливые вилки, куриные лапы. Когда все обитатели квартиры были основательно напуганы, забаву у меня отбирали и бросали, обрезав когти, в кастрюлю для наваристости бульона. А кошка, наевшись и умывшись, сматывалась через форточку на улицу, вместо того чтобы прилечь и отдохнуть, ведь после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Почему? Она убегала? А почему я сам сижу здесь, на холоде, поздним вечером, страдая от тошноты и озноба, вместо того чтобы, сделав уроки, лежать под теплым одеялом и читать книжку про «Капитана Сорвиголова».

– Мать жалко! – вздохнул Санёк. – Сначала Толян, а теперь это вот… Вызывают! Как она в школу придет, если не встает, ёпт? Сердце не выдержит, кто отвечать будет? Кто?! – заорал он, клокоча гневом.

– Гниды! – кивнул Корень.

– Волки позорные! – навзрыд подхватил Серый.

Все трое посмотрели на меня.

– Суки рваные! – подтвердил я.

За такие словечки, принесенные с улицы, Тимофеич однажды меня памятно выпорол, хотя и сам мог иной раз крепко выразиться, но взрослым закон не писан, дети же должны говорить как артистка Румянцева в телепередаче «Будильник». Как-то во время одной из наших откровенных бесед (Ирина Анатольевна разрешила задавать ей любые вопросы) я поинтересовался, ругается ли она хоть иногда мысленно матом.

– Бывает, – созналась Осотина. – Но лучше этого не делать…

– И Антонов, пес, всё роет, вынюхивает, ёпт… Может, и нарыл уже. – Сталин повернулся ко мне. – Ирка тебе ничего такого не рассказывала?

– Ирина Анатольевна? О чем?

– Не придуривайся!

– Нет вроде…

– Не дай бог рыжий расколется, – тихо сказал Серый.

– Не должен – кремень-пацан, – возразил Корень. – Главное, чтобы чмырь этот оклемался…

– В себя вроде бы пришел, – подтвердил я, исподтишка разглядывая тяжелые бутсы здоровяка.

– Морковка теперь не отвяжется, за своего загрызет. Жиды пархатые! Сука, сука, сука, распротак тебя так… – Сталин вскочил с лавочки.

Казалось, он материт школу. Она поднималась перед нами жуткой прямоугольной громадой, упираясь железной крышей в рваное небо, а темные впадины окон смотрели на нас с многоглазой ненавистью. Подтверждая мою догадку, Санек нагнулся, подхватил обломок кирпича и швырнул, целясь в освещенное окно служебной квартиры, но не смог добросить, а скорее всего, просто не захотел. Корень, радостно заржав, нашарил на земле булыжник – их вместе с песком каждую весну привозили на самосвале, Иван Дмитриевич заставлял нас выбирать камни из кучи и складывать в сторонке, у забора, но вскоре они валялись уже по всему спортдвору. Здоровяк размахнулся и угодил бульником в простенок второго этажа, да так мощно, что брызнула штукатурка.

– Эх ты, мазила! – хихикнул Серый.

– На тебя теперь посмотрю! – огрызнулся громила.

– Смотри! Трубка – пятнадцать, прицел – сто двадцать! Бац, бац – и мимо! – Морячок, явно подражая Яшке-артиллеристу из «Свадьбы в Малиновке», взвесил в руке аккуратный, с репку, окатыш, разбежался, метнул и попал, вопреки обещанию, точно в окно девчачьего туалета на втором этаже. Стекла с веселым звоном посыпались на землю.

– Не надо! – воскликнул я. – Зачем?

– Бздишь? – как-то странно посмотрел на меня Сталин.

– Нет… Я не бзд… бзд…

(Жаль, нельзя спросить у Ирины Анатольевны, как правильно спрягать глагол «бздеть».)

– Слабо самому-то?

– Нет, не слабо…

Я подобрал с земли ребристый камень, неудобно легший в руке, но искать новый было некогда: пацаны решат, что я трушу и тяну время. А в голове между тем мелькнула шальная мысль: если бы Шура Казакова одним глазком увидела меня бьющим стекла в родной школе, знаменитая выходка Вовки Соловьева с надписью на доске померкла бы для нее, как уличный фонарь на рассвете. А что? Дина Гапоненко, когда снова поедет к ней в гости, точно расскажет о возмутительном происшествии, они будут охать, дивясь безрассудству неведомых смельчаков, даже не подозревая, что одним из них был хорошо знакомый им Юра Полуяков. Девчонкам нравятся нарушители правил.

Я разбежался, отвел кулак как можно дальше за голову, словно собирался метнуть копье, а потом «довел» бросок грудью, сделал то, чего Тачанкин так и не смог добиться от меня на тренировках. Камень полетел с космической скоростью и врезался в чуть освещенное оконце служебной квартиры. Посыпались осколки. Вспыхнули лампы. Послышались голоса…

– Ты чего наделал, козел! – вскочил Сталин. – Там живут! Ментов сейчас вызовут!

– Я нечаянно…

– Ну, ты баран! – Корень от злости дал мне хорошего пинка.

Похоже, они мне от души бы навешали, но тут на крыльцо выскочили два мужика и бросились к нам, размахивая руками. Один, по всему, молодой, подтянутый, вырвался вперед, а второй, тучный, отстал, прихрамывая. Я сразу узнал Павла Назаровича.

– Атас, – тихо сказал Сталин, нисколько не испугавшись. – Канаем в разные стороны! По домам и сидим тихо, ёпт!

Сам он рванул к лазу, через который мы проникли на школьный двор. Корень ловко, будто выполняя упражнение на брусьях, в два приема перескочил через двухметровые прутья забора, а приземлившись на тротуаре, присел, оттопырив задницу и подняв руки, точно заправский спортсмен. Он сделал это нарочно, чтобы побесить тех, кто гнался за нами. Потом здоровяк скрылся во дворе Шарманова, где был выход в Центросоюзный переулок. Серый метнулся направо, в обход школы, там сбоку от ворот, запиравшихся на ночь, тоже был пролом, скрытый кустами: шмыгнешь, как Братец Кролик в терновый куст, – и вот ты уже на воле, в Переведеновском переулке, а там проходными и до Бакунинской рукой подать. Я тоже, не теряя зря времени, во весь дух помчался к гаражам, чтобы улизнуть через широкую щель между железными стенами, этим проходом я пользовался еще в шустром детстве, когда мы на группе продленного дня играли в казаков-разбойников. Сколько раз благодаря тайному лазу я, став по жребию «разбойником», уходил от вездесущих «казаков», избегал «темницы», где у тебя, выпытывая заветное слово, могли и крапивой отхлестать, и саечками измучить, и – самое страшное – запустить за шиворот сороконожку. Бр-р-р!

Сердце стучало у самого горла. Я добежал, протиснулся в спасительную щель, а когда-то проскальзывал, не задевая стен плечами. Давненько же я тут не бывал! Под ногами захрустел мусор, повеяло вековыми нечистотами, ведь подобные закутки часто используют вместо сортира, даже интеллигентные прохожие в шляпах и с пузатыми портфелями сюда стыдливо заворачивают. А что делать, если ближайший общественный туалет возле метро «Бауманская», да и то постоянно закрыт по техническим причинам, поэтому московского ребенка с первых шагов по жизни приучают быть терпеливым и предусмотрительным.

– Юра, сходи на дорожку!

– Не хочу!

– А если подумать?

– Нет.

– Ладно, пеняй на себя!

И пеняешь, если вдруг в дороге, на перегоне между «Курской» и «Площадью Революции» приспичит так, будто у тебя внутри не мочевой пузырь, а до отказа накачанная камера, которая вот-вот разорвет шнуровку кожаного мяча.

– Ты чего жмешься?

– Я не жмусь.

– А то я не вижу. По-большому?

– По-маленькому.

– Уже легче… До бабушки дотерпишь?

– Попробую… – неуверенно обещаю я, зная, что это невозможно: на «Площади Революции» надо спуститься вниз и долго плестись по гулкому переходу до «Площади Свердлова», а потом еще ехать целую остановку до спасительной «Новокузнецкой».

Видя, что меня вот-вот прорвет, Лида, едва мы ступаем на платформу, озирается и бросается к дежурной тете, одетой в черную шинель и красный берет с кокардой. Та, подняв над головой маленький семафор, напоминающий круглое зеркало на ручке, дает разрешающий сигнал, и синий состав, вобрав пассажиров, медленно уползает в тоннель.

– Гражданочка… Товарищ… Мне крайне неловко к вам обращаться, но у нас критическая ситуация… – Маман кивает на меня, а я жмусь из последних сил, даже скрещиваю ноги на всякий случай.

– Ну что же вы так! – хмурится дежурная. – Надо быть предусмотрительнее.

– Ребенок… Что с него взять? Помогите! У вас же есть служебный туалет?

– Есть, разумеется, мы тоже люди, но я не могу оставить пост… Вот горе-то…

– Может, в урну? – страдая, предлагаю я в последнем отчаянии.

– Ни в коем случае! Это же хулиганство. В милицию заберут. Погодите-ка… Антоныч! – она окликает мужичка в спецовке.

Он в отличие от устремленных пассажиров идет неторопливой походкой человека, исполняющего привычные обязанности.

– Что стряслось, Ксюша?

– Да вот – мальчугану приспичило. Проводи в порядке исключения! Только быстро – пока начальства нет.

– Ну, пойдем, салага, продуешь балласт! А вам, гражданочка, лучше здесь подождать, место у нас режимное, даже сортир… – останавливает он Лиду, рванувшую было с нами.

Мужичок открывает своим ключом деревянную дверь в мраморной кладке, и мы попадаем в длинный коридор с серыми железными шкафами вдоль зеленых стен, по которым густо ветвятся толстые провода. И вот, наконец, он, приветливо журчащий унитаз.

– Быстро, пацан, по-стахановски, а то нагорит мне по первое число!

О, счастье долгожданного облегчения! Наверное, такой безграничной радости я не испытывал, когда мне купили велосипед. А на следующий день я громко, так, чтобы слышала Шура, рассказываю на перемене друзьям, как побывал в секретных помещениях метрополитена, куда посторонним вход строго воспрещен.

– Как же тебя пустили?

– Военная тайна!

…И вдруг с разбегу я врезался лицом в пружинистую преграду… Что такое? Почему? Зачем? Ощупав пальцами препятствие и всмотревшись, я понял: передо мной решетка, достающая до самой крыши гаражей, точнее, рама от железной койки с металлической сеткой, и она полностью перекрыла проход. Я наддал плечом – ни с места: приварили или посадили на длинные шурупы. Карабкаться вверх бесполезно: покатые кровли почти соприкасаются краями, между ними узкий, сантиметров пятнадцать, просвет, не протиснешься. Значит, надо вернуться, пока не поздно, и бежать к лазу, через который ушел Сталин, там можно спрятаться за дровами, в темноте не найдут. Я стал осторожно выбираться из западни, стараясь на слух определить, куда свернула погоня. Кажется, они побежали за Серым и сейчас рыщут возле школьных ворот, а значит, у меня есть минута, чтобы стремглав пересечь спортдвор и юркнуть в тайный проход. 60 метров я пробегаю за 10,1 секунды. Успею! Должен! Иначе… Я выскочил из зловонной щели на свежий воздух…

– Попался, гаденыш!

Внезапная мощная рука схватила меня за шиворот, но я успел расстегнуть пуговицы куртки, оттолкнулся ногами от земли, выскочил из рукавов и взмыл в воздух, а двум болванам, упустившим меня, осталось лишь, запрокинув головы и разинув рты, смотреть, как я поднимаюсь все выше и выше…

Года три назад в «Пионерской правде» печаталась с продолжениями повесть «Ночной сокол» про летающего солдата по имени Иван Силин. Если коротко, история такая: один красноармеец во время войны получил тяжелое ранение, был на грани смерти, но выжил, вернулся в строй да еще вдобавок обрел невероятную способность летать, как птица. Под влиянием взволнованного чувства долга его тело становилось невесомым, устремлялось в распахнутое госпитальное окно и взмывало ввысь. Боец во сне, как лунатик, носился по бескрайнему небу, выделывая фигуры высшего пилотажа, а поутру возвращался на больничную койку. Привлекательная санитарка Алёна заметила ночные исчезновения Ивана и поначалу заподозрила, что он завел себе зазнобу из персонала соседнего корпуса. Она решила понаблюдать, притаилась и чуть не упала в обморок, когда Силин со свистом влетел в палату из мрака и плюхнулся ничком на койку, издавая богатырский храп. Придя в себя, отважная девушка доложила обо всем старшему военврачу, а тот в особый отдел… Там заинтересовались, вызвали пациента, расспросили, изложили имеющиеся факты, и красноармеец пришел в изумление: он-то был уверен, что все эти воздушные пируэты ему снятся.

– Эх, если б ты, Иван, мог летать как сознательный боец! От спящего какой толк на войне! – вздохнул начальник разведки.

– Надо, чтобы он проснулся… – пожевал губами военврач. – Но как?

– А если будильник поставить?! – прошептала Алена, рдевшая от счастья, что у Силина никакого интереса на стороне не обнаружено.

– Ефрейтор Сидорова, – одернул начальник госпиталя. – Что за чушь! И кто вас пустил на совещание?

– А что… – задумчиво посмотрел вдаль главный разведчик. – Кладем маленький будильник в карман, выставляем время, и когда он уже взлетел во сне, раздается звонок. Дальше надо следовать поставленной задаче и обстоятельствам. Молодчага, сержант Сидорова!

– Ефрейтор…

– Не-ет, сержант – старший!

И для немецко-фашистских захватчиков настали черные дни: на них сверху падали гранаты, лился свинцовый дождь, ни одно свое передвижение врагу не удавалось утаить от советского командования, Иван все видел, запоминал и докладывал в штаб, а потом отдыхал, ловя на себе восхищенные взгляды старшего сержанта Сидоровой, вскоре ставшей Силиной. Объяснить это редкое явление врачи, даже доктора наук, вызванные срочно из Москвы, не смогли, а жаль, ведь если бы получилось подвести под летательные приступы бойца научную базу, у нас появились бы целые дивизии воздушных гвардейцев, война закончилась бы гораздо раньше, возможно, и Гитлера удалось бы схватить за шкирку в каком-нибудь волчьем логове и по воздуху притащить на суд народов…

По вторникам и пятницам я, дрожа от нетерпения, ждал свежий номер «Пионерки» с продолжением приключений Ивана Силина, так как сюжет всегда обрывался в самом интересном месте: «…эсэсовцы, наставив шмайссеры на советского героя, сужали свой волчий круг.

– Тебе конец, Иван! – гортанно засмеялся головорез в черной форме и фуражке с мертвым черепом на тулье. – Сдавайся, русиш швайн!

– Гвардейцы не сдаются! Еще не вечер, проклятые фрицы… – шептал Силин, стискивая пальцами последнюю гранату и неимоверным усилием воли пытаясь вызвать в теле ощущение стремительной легкости, благодаря чему он мог летать, как птица. Пытался, но не мог!

– Хенде хох! – осклабился эсэсовец…»

Продолжение следует.

«Неужели Ивана возьмут в плен? – страдал я со вторника по пятницу. – Будут пытать, глумиться или, того хуже, нагонят фашистских преступников в белых халатах и разберутся, как и почему этот русский богатырь способен летать. И тогда над СССР понесутся тысячи фрицев с гранатами, автоматами, фаустпатронами…»

Слава богу, мне в отличие от Ивана удалось вызвать в себе состояние заветной легкости. Взмыв, я стремглав помчался к родному общежитию. Чудо? Почему же? С раннего детства мне снилось, как я летаю. Ощущения были настолько реальными, что я чувствовал щекочущую тяжесть в паху, будто на американских горках в Парке имени Горького, осязал, как встречный воздух холодит лицо и ерошит волосы, а ветер свистит в ушах. Я видел с высоты наши маленькие дома и Казанку, похожую сверху на игрушечную железную дорогу, выложенную в «Детском мире» между колоннами в центре зала… Когда я о своих ночных полетах поведал Лиде, она улыбнулась, мол, растешь, сынок. И только? Нет, нет, я уверен, если такое снится постоянно и не только мне, но миллионам мальчиков и девочек, значит, люди когда-то все-таки умели летать и, следовательно, снова смогут подняться в воздух, как гвардеец Иван Силин.

Вырвавшись из лап преследователей, я взмыл вверх, расхохотался, как оперный злодей, расстегнул ширинку и пустил на своих преследователей обидную струю, искрящуюся в лунном свете. Зачем? А потому что:

Лучше нет красоты, чем П…ть с высоты!

Сделав дело, я промчался над Балакиревским переулком, скользнул в чердачное окно и там, внутри, под низкой крышей, присел на связку старых «Огоньков», чтобы прийти в себя. Воркующий ропот сонных голубей успокоил меня. Погони я не боялся. На чердаке всегда сушится белье, а за простынями, пододеяльниками, наволочками, развешенными на веревках, обнаружить беглеца невозможно. Да и откуда они могут знать, где я живу? Теперь главное – незаметно выйти, прошмыгнуть тесный третий этаж и спуститься к нам, на второй. Дело в том, что детям запрещено ходить на чердак, они там начинают носиться, играть в прятки, поднимают вековую пыль и пачкают свежие постирушки. Приоткрыв дверь, я осторожно двинулся в опасный путь и сразу же наткнулся на курящую Эмму Герхардовну. Она была в своем вечном байковом халате, похожем на облезлого верблюда, череп едва прикрывали редкие кудряшки светло-сиреневого цвета. Поговаривали, старуха красит волосы сильно разведенными канцелярскими чернилами. В левой руке на отлете соседка держала дымящуюся папиросу, а правой перебирала колоду карт, да так ловко, что не уследишь.

– Ты что там-м дел-лал, сорванец-ц? – спросила она с неподражаемым латышским акцентом.

– Мама просила проверить, высохло ли белье… – нашелся я.

– Ну и как?

– Нет еще.

– Э-то пот-тому что сырая погод-да… Ид-ди-и!

Я радостно помчался вниз, влетел в нашу комнату. О здравствуй, родной кров! Родители вернулись: Лида накрывала стол к ужину, отец уткнулся в телевизор – шел обещанный футбол. Маман вскинулась на шум в прихожей.

– Ты где болтался? – строго спросила она.

– Да так… Ухо рисовал.

– Какое еще ухо?

– Гипсовое.

– А где же твоя куртка, сынок?

– Забыл… в Доме пионеров.

– А голову ты там не забыл? – не отрываясь от экрана, взревел отец.

– Как же ты шел по холоду, Юраша? И так все время болеешь.

– Там тепло…

– Ага, с носу потекло.

– Давай я сбегаю за курткой!

– Не надо, поздно уже… Никуда она не денется. Там же метка…

Это была катастрофа. В магазинах выбор одежды невелик, и среди сотен пальто, которые каждое утро в школе цепляем без всяких номерков на железные вешалки, попадаются одинаковые по цвету, фасону, размеру, они отличаются только износом. Раньше постоянно случалась путаница, когда из гардероба забирали чужие вещи. Ошибка обнаруживалась не сразу, порой растяпа добирался до дома и доставал из кармана чужой ключ, никак не влезающий в скважину замка. Тогда Морковка велела всем родителям обеспечить на подкладке метку с именем и фамилией учащегося ребенка. К моей куртке с изнанки под воротником Лида старательно пришила кусочек белой тесемки, а на нем химическим карандашом написала:

Юра Полуяков, 348 шк.

Теперь оставалось сидеть и ждать прихода милиции.

– Попался, гаденыш! – Мощная рука приподняла меня за шиворот над землей и тряхнула, как мешок с рухлядью. – Смотрите-ка, из куртки хотел выскочить, змееныш! Не выйдет… Вот черт!

– Что такое, Костя? – услышал я знакомый голос Ипатова, прокуренный и задыхающийся.

– Да в какую-то дрянь из-за этого паразита вляпался!

– Под ноги надо смотреть!

– Да тут ни черта не видно! Чтоб тебя! – И я получил такую затрещину, что шапка слетела с моей головы, в ушах зазвенело, а из глаз посыпались искры.

– Погоди, лейтенант, не бей его! Ребенок все-таки…

– У меня таких детей полвзвода. И все в самоволку норовят.

– Но ты же их по-другому воспитываешь?

– Приходится. Устав не велит. А так бы иной раз и дал между глаз, чтобы уши отклеились!

– Я больше не буду-у-у… – на всякий случай пискнул я.

– Слышь, Павел Назарович, голос подал, крысенок!

– Значит, вот ты какой, налетчик! – Меня ослепил свет карманного фонарика, пришлось зажмуриться. – Откуда вы только беретесь? Погоди-ка, от него водкой пахнет или мне кажется?

– Не пойму… – Костя приблизил к моему лицу шумно дышащий нос. – На ацетон похоже. А вот я, кажется, здорово вляпался…

От лейтенанта разило ядовитым одеколоном, таким парикмахеры внезапно, даже не спросив, «освежают» клиентов из пульверизатора с оранжевой резиновой грушей.

– Ладно, разберемся… Держи крепче, а то уйдет! – распорядился бывший директор. – Дай-ка мне его сумку! Вот так – хорошо. А с виду и не скажешь, что шпана.

– Хулиганье теперь всякое попадается. Приходит призывник, мамин сынок из профессорской семьи, а матерится как грузчик.

– Бывает, сталкивался: на вид ангелок, а на самом деле матерый наводчик.

– Что с ним делать-то будем, Павел Назарович?

– Сначала к нам отведем. Пусть полюбуется на дело рук своих, архаровец. Поговорим с ним по-мужски, вопросы зададим.

– Правильно! Он же не один был.

– Спросим: кто таков, откуда? Может, все-таки не из нашей школы…

– Ты зачем окна бил, вредитель? – снова тряхнул меня пахучий лейтенант. – Двоек, что ли, нахватал? Училке мстишь?

– Я… я… без троек… учусь… – пролепетал я, отворачиваясь, чтобы не дышать на них той гадостью, что пришлось пить.

– А вот врать старшим не надо! – Костя пнул меня коленом.

– Где шапка-то его? – завертел головой Ипатов. – Простудится еще…

– Вон валяется… Я сейчас принесу…

– Ты его лучше держи! – Бывший директор шагнул в сторону и, кряхтя, поднял мою ушанку, распластавшуюся на земле, будто дохлая ворона, и нахлобучил на меня.

– А потом? – спросил Костя.

– Милицию вызовем и сдадим с рук на руки. То-то Антонов обрадуется.

– Павел Назарович, пока будем ждать наряд, сеанс начнется. Я и так еле к вам вырвался. Теперь до самого парада буду в казарме как пришитый сидеть.

– Ничего, они быстро приедут.

– Я больше не бу-у-уду… – словно издалека донесся мой жалобный голосок, какой-то совершенно детсадовский.

– Это ты брось, щенок! Поздно скулить. Отвечать будешь по всей строгости закона! – злорадно хохотнул пахучий лейтенант, он почти нес меня за шиворот к крыльцу, и я едва касался ногами земли, точно кукла-марионетка Гурвинек.

– Костя, пусть уж сам идет, – посоветовал Ипатов. – Оторвешь воротник – его еще и отец вдобавок выпорет.

– Ничего, мне не тяжело. Зато не вырвется – точки опоры нет.

– Отец-то у тебя есть? – поинтересовался Ипатов.

– Есть.

– Это хорошо. Мы с ним еще побеседуем про то, как он сына воспитывает. Фамилия?

– Ы-ы-ы-ы… – заплакал я, представляя себе, как Тимофеич одним кавалерийским рывком выдергивает из брючных лямок ремень.

– Глаза ребенку не выстегай! – благим матом кричит Лида.

– Москва слезам не верит! – хохотнул Костя. – Нет у него, Павел Назарович, фамилии. Найденыш. Сын полка. Ничего, мы про тебя все узнаем! Вот и пришли…

– Ноги хорошенько вытри! – приказал Ипатов.

– Вытирай ноги, зараза!

– Костя, это я тебе сказал!

– Ага, так точно, сейчас. Вот уж вляпался так вляпался…

Он остался у крыльца, очищая с помощью жухлой травы и скребка, врытого в землю, подошву от прилипшей дряни. Бывший директор, перехватив мой воротник, потащил меня вверх по ступенькам, открыл дверь и втолкнул в теплую прихожую. Там кроме рогатой вешалки, почти не видной под свисающими пальто, стояла кадка с большим фикусом, и земля в ней была сплошь покрыта ворсистым слоем спитого чая. Бабушка Маня точно так же удобряет свои комнатные кустики. На чугунной батарее, под серо-крапчатым подоконником (такие у нас по всей школе), сохли черные войлочные ботики. Но больше всего меня удивили самодельные полки, сгибающиеся под грузом собраний сочинений: в глаза бросились оранжевые корешки Майна Рида, темно-серые Жюля Верна, зеленые Фенимора Купера… Наверное, от ужаса и безысходности я стал сверхнаблюдательным, как индеец. С кухни тянуло щами из свежей капусты да еще чем-то сдобным: похоже, в духовку посадили кекс. У порога нас встретила хозяйка – дородная седая женщина в круглых очках, на ней было темное платье с белым кружевным воротником, на груди – камея, а плечи покрыты оренбургским платком.

– Слава богу, а то ведь как пропали! Я уже по 02 собиралась звонить. Постой, Павел Назарович, почему ты без пальто выскочил?! Простудишься – сляжешь! Опять хочешь осложнение на сердце получить! Я же просила тебя, кричала вдогонку…

– Не знаю, не слышал, прости, милая, прости…

«Милая»… Сколько живу, но не помню, чтобы отец хоть разок так обратился к Лиде.

Только теперь я заметил, что бывший директор стоит в легких домашних брюках, тапочках на босу ногу и палевом кабинетном пиджаке, расшитом коричневым шнуром, наподобие гусарского мундира. Я видел такие пижонские прикиды, когда мы с Лидой ходили в двухэтажный магазин «Одежда» возле Немецкого рынка, смотрел и удивлялся, кто же покупает эти излишества за 54 рубля, чтобы просто расхаживать по дому? Теперь ясно кто…

С морозца, потирая руки, в прихожую вбежал лейтенант:

– Ну вот, Вера Семеновна, а вы говорили: не догоним! Взяли тепленьким! – гордо объявил он и несколько раз мотнул меня, дернув за воротник, так на рынке перед покупателем трясут вязанкой сухих грибов.

Я искоса рассмотрел своего тирана: коренастый молодой мужик с крепким румяным лицом, вздернутым носом и сердитыми пшеничными бровями, прическа по-военному короткая, вдоль аккуратной кромки волос на загорелой шее видна полоска белой кожи. Костюм штатский, двубортный, а ботинки уставные с рантом, как у дяди Юры. И запах! Посетители парикмахерских делятся на два типа: одни в ужасе отталкивают руку мастера, внезапно начавшего опылять их из пульверизатора, а вторые (солдафон явно из их числа) блаженствуют в удушливом облаке. Всхлипнув, я ощутил злую радость оттого, что к ядреному одеколону примешалось теперь еще что-то гадостное.

– Вижу, Костя, вижу, не слепая, – сдержанно кивнула она и повернулась к мужу: – Ты, Павел Назарович, тоже бегал?

– Да нет же.

– А почему тогда за сердце держишься?

– По привычке…

– Ви-ика… – накапай отцу лекарства! Быстрее! – крикнула жена в комнаты.

– Не надо же! – нахмурился бывший директор.

– Надо. – Хозяйка шагнула ко мне. – Вот ты, значит, каков?

Я как можно ниже опустил голову, показывая глубокое раскаяние, но она двумя пальцами вздернула мое лицо к свету лампы, свисавшей с потолка.

– Осторожно, Вера Семеновна, может быть, он кусачий, – ухмыльнулся Костя.

– Не похоже. Кажется, мальчик нетрезв…

– Вы тоже унюхали?

– Да, почувствовала… – кивнула она и как-то странно посмотрела на моего врага.

В прихожую тем временем проник острый запах валерьянки, а следом вошла дочь Ипатовых. Я несколько раз видел, как она торопилась через школьный двор, видимо, в институт с портфельчиком и черной тубой в руках. Домой ее до недавнего времени провожал кучерявый смешливый стиляга в узких брючках. Девушка была похожа на мать, такая же крупная, выпуклая, с круглым серьезным лицом, но глаза… глаза другие – беспомощные. На ней было красивое темно-вишневое платье, янтарные бусы, а губы накрашены. Значит, наш налет застал Вику, когда она готовилась к выходу. А Костя, в белой рубахе и клетчатом галстуке, получается, – новый кавалер. Девушка принесла на блюдце граненую рюмку со светло-коричневой жидкостью.

– Лучше бы на сахар накапала!

– Тебе нельзя сахар…

– Вика, мы опаздываем! – Лейтенант постучал пальцем по часам.

– Тут идти пять минут… – Она поморщилась, глядя, как отец пьет лекарство.

– Б-р-р… Да, дети мои, идите, а то билеты пропадут.

– На улице холодно? – спросила дочь.

– Противно. Переходим на зимнюю форму, – доложил Костя и хотел снять с вешалки мерлушковую шубку. – Ваши соболя, мамзель!

– Погодите! Сначала, Павел Назарович, ты вызови наряд! – распорядилась жена. – Мало ли что!

– Лучше я Антонову позвоню. Он сейчас плотно нашей школой занимается. Дожили: на особом контроле райотдела!

– Из-за Плешанова? – спросила Вика.

– А из-за кого же?

– Как он?

– Хуже некуда. Изуродовали парня, да и отец его такую бурную деятельность развил! Всех на ноги поднял.

– Но кого-то уже поймали, ты говорил… – Дочь вскинула тонкие полукружья бровей, как циркулем проведенные.

– А что толку! Молчит или врет, мол, случайная ссора. Но так не бывает. Караулили и били по предварительному сговору, хотя домыслы к делу не подошьешь… – Бывший директор пожал покатыми плечами и, доверив мой воротник пахучему Косте, ушел звонить.

Ему даже в голову не приходило, что незадачливый налетчик, попавший к ним в плен, знает тайну нападения на Левку: кто, почему, за что… А чем моя участь теперь лучше плешановской? Ничем. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я продолжал рассматривать книги на полках: вот бесконечный розовый Вальтер Скотт, вот серый Джек Лондон, вот многотомная бордовая история 19 века… Из комнат донеслось пощелкивание вращающегося телефонного диска – так в неполные четырнадцать лет и кончается жизнь…

– Не делай только вид, что тебя интересуют книги! – одернула меня Вера Семеновна. – Не понимаешь, кто ты такой после всего, что натворил?

– Понимаю…

– Ну и кто же?

– Луддит.

– Кто-кто-о-о? – не понял мой враг и беспомощно посмотрел на Вику.

– Я тебе потом объясню, – поморщилась она и подалась ко мне. – Ты откуда такие слова знаешь, маленький негодяй?

– Из учебника.

Мать и дочь переглянулись, потом уставились на меня, как на кролика с тремя ушами. В комнатах забили часы, видимо, большие, напольные, так как от ударов дрогнули стекла в узком окне прихожей.

– Надо идти! – встрепенулся Костя.

– Успеем, – ответила Вика.

Вернулся озабоченный Ипатов и доложил:

– Занято. Воспитывает, наверное, кого-то по телефону или, наоборот, с него начальство стружку снимает. Через пять минут снова наберу. Ну что – молчит махновец?

– Нет, он не махновец. Папа, ты ни за что не догадаешься, кого вы поймали!

– Кого же?

– Луддита.

– Это кто же такое сказал?

– Он и сказал.

– Оч-чень интересно!

Все трое с удивлением на меня посмотрели.

– Значит, говоришь, отличник?

– Нет, хорошист.

– В каком классе учишься?

– В седьмом, – брякнул я и прикусил язык.

– Ну да, верно, луддитов в седьмом и проходят. Номер школы? Фамилия? Молчишь? Ну-ну…

– Антонову скажет! – ухмыльнулся Костя. – Звоните!

– А мы и сами узнаем. Дай-ка мне его одежку!

Лейтенант с удовольствием вытряхнул меня из куртки и протянул ее бывшему директору.

– Так-так… – Ипатов осмотрел подкладку под воротником, даже нацепил очки. – 348 шк. Это точно. А имя и фамилия совсем расплылись. От пота, наверное… Не разобрать. Но главное выяснили: наш все-таки. Не доглядели.

– Тем хуже для него! Норкина на куски этого луддита порвет.

– Погоди, Костя! Выходит, тебе, хорошист, ясно, что ты ломаешь средства производства, так как школа – это тоже своего рода предприятие, только оно выпускает не продукцию, а людей, честных и образованных. Так или нет? Отвечай!

– Так…

– Запомним этот факт. У английских работяг, ломавших станки, мануфактуры с их машинами отнимали заработок, обрекали на голодную смерть. А тебе-то что школа плохого сделала? Не отводи глаза! Отвечай! – спросил он так, что я почувствовал себя вызванным к доске.

– Ничего… – выдавил я из себя.

– Тогда почему?

– Не знаю…

– Ну прямо Незнайка с Луны к нам свалился! – хохотнул мой враг, посмотрел на часы и нахмурился. – Вика, на журнал мы уже опоздали. Павел Назарович, нечего тут антиномии разводить. Звоните Антонову! А мы побежали…

– Да подожди ты! Успеем еще в твое кино, – поморщилась студентка и добавила: – Не антиномии, а антимонии…

– Нет-нет, Виктория Павловна, твой жених не ошибся, именно – антиномии, потому что между нами и этим доморощенным луддитом непримиримое противоречие. Мы строим, учим, защищаем, а он рушит и свинячит там, где ест… Вопрос – почему? Ладно, допустим, седьмой класс… «А» или «Б»? Молчишь.

– Переходный возраст, – вздохнула Вера Семеновна, машинально оторвав от фикуса пожелтевший лист размером с тапку.

– Повторяю вопрос: «А» или «Б»?

Я молчал и только сопел от безысходности.

– Да чего уж там, надо в сумке посмотреть! – догадался лейтенант и стал расстегивать молнию. – Может, там дневник или тетрадки. Заодно и фамилию узнаем! То же мне, конспиратор!

– Погодите, Константин, – вмешалась жена. – Это его личные вещи. Мы не имеем права. Пусть милиция досматривает под протокол.

– Вера, нечего тут свои адвокатские мерехлюндии разводить. Может, они еще заодно и ларек обнесли. А он тут сопит, партизана изображает! В последний раз спрашиваю: имя, фамилия, класс? И заруби себе на носу, ты не луддит, не подпольщик, не Робин Гуд, ты враг, в лучшем случае – пособник врага! Мы таких на фронте к стенке ставили без лишних разговоров!

– Папа! Ну, это ты хватил… Он же несовершеннолетний!

– А для малолеток есть колония, там быстро строем ходить научат! – вставил пахучий лейтенант.

– Не пособник… – Рыдания перехватили мое горло, но я все-таки вымолвил самое глупое, что можно сказать в такой момент. – Я пионер…

– Всем ребятам пример? Неужели! Я думал, уже комсомолец! – усмехнулся Ипатов. – Костя, ну-ка, что там у него в сумке?

– Так… посмотрим, посмотрим… – пробормотал жених, роясь в моих вещах. – Краски в коробке, кисточки, альбом, карандаши, ластик, книжка… Дневника и тетрадок нет.

– Какая книжка? – уточнила Вера Семеновна.

– Де… Дела… Делакруа…

– Не может быть… – опешил бывший директор. – Покажи! Верно… ЖЗЛ. Как же так, про жизнь замечательных людей читаешь, а сам в школе окна бьешь? Что за чепуховина?

– Антиномия, – пожала плечами Вика. – Интересного вы налетчика поймали!

– Да уж какой есть. Остальные убежали, – насупился Костя.

– Это твоя сумка? – строго спросил Ипатов. – Или украл?

– Моя.

– Чем докажешь?

– Не знаю… Ластик двухцветный…

– Верно, – рассмотрев, подтвердил мой враг.

– Значит, искусством в перерывах между налетами балуешься? – разглядывая меня, задумчиво спросил бывший директор.

– Угу…

– А не рано тебе про Делакруа-то читать?

– В самый раз.

– Вот оно как?

– Про каких художников ты еще читал?

– Про Шишкина, Репина, Федотова, Давида…

– Ишь ты? А краски тебе зачем?

– Я в изостудию хожу.

– В какую?

– В Дом пионеров.

– В наш?

– Да.

– И кто же у вас преподает?

– Олег Иванович Озин.

– Верно, – кивнула Вика. – Он там давно работает, я тоже у него занималась. Голову Гомера уже рисовали?

– Нет еще… Ухо проходим…

– И как?

– Противокозелок у меня не получается…

– Противо… что? – нахмурил пшеничные брови жених.

– Я тебе потом объясню.

Повисла неловкая пауза. Они снова переглянулись. Я шмыгал носом, подбирая сопли. Вдруг озадаченное лицо Ипатова посветлело:

– А ну-ка, Костя, дай мне Делакруа! – Он полистал, нашел нужную страницу с печатью и номером, вписанным от руки фиолетовыми чернилам… – Так-так-так, библиотека имени Пушкина, юношеский абонемент. Вот и разоблачили тебя, партизан! Выяснить, у кого именно на руках эта книга, проще пареной репы. Пять минут! Еще не поздно: Кира Леонидовна на месте, она подолгу засиживается. Сам во всем сознаешься или я звоню в библиотеку! Впрочем, можно и Озину набрать, дежурный даст домашний номер. Но тогда будешь не со мной разговаривать, а с участковым. Решай!

– Павел Назарович, зачем вы все усложняете? Если Антонова нет на месте, вызывайте наряд, и дело с концом. Вика, мы пойдем сегодня в кино или нет? Почему из-за какого-то хорька малолетнего у меня должен пропадать вечер?

– Отстань!

– В каком смысле?

– В том самом…

– Ну, знаешь… – Мой враг насупился.

– Дети, не ссорьтесь! – забеспокоилась Вера Семеновна.

– Ну! Так и будешь играть в молчанку? – сурово спросил Ипатов.

Я исподлобья рассматривал корешки на полках, понимая, что дальше тянуть резину бессмысленно. Конечно, бывший директор заливал: чтобы выяснить, у кого на руках книга, пяти минут маловато. Квиток с именами читателей библиотекарша вынула из кармашка на внутренней стороне обложки и вложила в мой формуляр, а их в выдвижных ящиках сотни, если не тысячи, пока все переберешь и проверишь, полдня уйдет. Беда в другом: когда я три дня назад брал злополучного Делакруа на руки, за конторкой сидела как раз Кира Леонидовна, и она удивленно посмотрела на меня:

– Опять ты, Юра, книжку не возрасту взял! Ты же ничего не поймешь…

– Пойму я, уже про Федотова читал.

– Да, вижу… – Она рассматривала мой формуляр. – Ладно, попробуй, только не торопись, вдумывайся в каждое слово!

И, конечно, как только Ипатов произнесет в трубку название, она сразу меня вспомнит. Не хватает, чтобы и в библиотеке узнали, как я школьные окна бью. Да и Олег Иванович, если они позвонят в Дом пионеров, может еще сидеть в студии, он задумал новую картину.

– Ну! – возвысил голос бывший директор. – Отвечай! Класс?

– Седьмой «Б».

– Выходит, у тебя классный руководитель Осотина? Что же ты подвел такую учительницу! Фамилия?

– Полуяков.

– Имя?

– Юра.

– Ну вот и познакомились.

– Погоди, Паш, а это не про него Ирочка нам все уши прожужжала?

– Нет, не может такого быть! Как ты сказал твоя фамилия?

– Полуяков.

– Батюшки, уж не сын ли ты Лидии Ильиничны? – охнула Вера Семеновна. – Час от часу не легче!

Я всхлипнул, опустив голову ниже некуда.

– Мама, а кто это? – спросила Вика.

– Секретарь партбюро Маргаринового завода. Я там недавно выездную консультацию проводила. Не женщина – золото! И так с сыном не повезло…

– Вот это да! Никакого кино не надо! – обалдел жених. – Ну ты, пацан, дал стране угля, мелкого, но много!

– И ничего смешного! – нахмурилась невеста.

Некоторое время они смотрели на меня молча, обмениваясь ошалелыми взглядами, наконец Ипатов распорядился:

– Вот что, Костя, отведи-ка его до выяснения в подсобку и дверь на шпингалет не забудь закрыть!

– Папа, там же холодно, окно разбито!

– Ничего, он тепло одет, заодно мозги проветрит. – Бывший директор вернул мне куртку.

– Ну, пошли, вредитель, – сочувственно проговорил лейтенант и толкнул меня в спину. – А вы, Павел Назарович, все-таки позвоните Антонову! Без него не разберемся…

Чулан оказался комнаткой с небольшим квадратным окном, его-то я и умудрился разбить. Мой камень валялся тут же на цементном полу, а под ногами хрустели осколки. Заметать их не стали, сохраняя до приезда милиции как доказательство преступления. Из опустевшей рамы тянуло холодом. Сквозь узкую застекленную вставку над дверью проникал свет из коридора, и я смог осмотреть свою темницу. В левом углу с потолка свисали два старых нитяных чулка, набитых луковицами, некоторые успели прорасти, из прорех торчали острые зеленые перья. Под луком ссутулился мешок картошки. На стене, будто щиты в рыцарском замке, расположились таз, корыто и ребристая стиральная доска. Справа был устроен верстачок с тисками и круглым точильным камнем, его надо вращать с помощью боковой ручки, как у шарманки папы Карло. На полках в образцовом порядке лежали разные инструменты. На гвоздиках по ранжиру красовались, раскрыв стальные челюсти, плоскогубцы, клещи, пассатижи, кусачки, никелированный штангенциркуль. Сбоку стояла деревянная бочка в ржавых обручах, от нее исходил призывный аромат недавно заквашенной капусты. У меня потекли слюнки…

Под верстаком я заметил мышеловку, на деревянной дощечке распластался серый грызун, тугая пружина сработала как часы, и беднягу прихлопнула железная рамка. На мохнатой мордочке запеклась кровь, а в черных бусинках глаз застыло недоумение, ведь кубик сала, оставшийся целехоньким, так вкусно пах и манил…

Я подумал: если бы на земле царили великаны, вроде циклопов, а люди питались бы объедками и крошками со стола гигантов, без спросу проникая в жилища и кладовые, хозяева тоже, наверное, изобрели бы какие-нибудь гибельные «прихлопывалки» величиной с койку, а в качестве приманки могли служить сосиски, котлеты или ромовые бабы. Вообразив себя расплющенным смертоносной рамой размером с турник, я содрогнулся. По сути дела, меня угораздило попасться в самую настоящую «человеколовку», но только другой конструкции – длинная клетка с дверцей, открывающейся вовнутрь: залезть туда можно, а выйти никак нельзя. И случилось это, когда я пошел шляться со Сталиным по округе, ища приключений… Нашел на свою голову!

От безысходности я почувствовал слабость в коленях, сел на табурет рядом с верстаком, подобрал с пола злополучный камень, повертел в руках, тупо изучая виновника моих несчастий: он был цвета вареной сгущенки, продолговатый, неровный, с темными прожилками. Сверкач! Если отыскать еще один такой же и бить их друг о друга, полетят искры, особенно заметные в темноте, например в лабиринте плит, сложенных вдоль забора Хладокомбината, а в нос ударит едкий запах, как от бабахнутого пистона. С помощью таких «сверкачей» доисторические люди добывали огонь для нужд племени, а я погиб без возврата. «Скоро будет амнистия, но пощады не жди…» На роковой камень упала моя слеза, сначала одна, потому другая…

Все, что произойдет дальше, я представил себе так ярко, точно перед глазами в ускоренном темпе прокрутили цветной кинофильм. Скоро приедет Антонов, допросит, составит протокол и увезет в детскую комнату милиции, где меня поставят на учет, взяв, возможно, отпечатки пальцев. А это значит: еще один серьезный проступок, и я окажусь в колонии для малолеток. Сразу, за одно лишь разбитое окно, туда не отправят, лишь внесут в черный список. Но не это самое страшное, куда хуже другое: Лиду вызовут в милицию и отдадут меня под расписку, хорошо, если сегодня же вечером, а если только завтра… Маман будет сходить с ума, звонить в больницы: «К вам не поступал мальчик, четырнадцать лет, светленький, зовут Юра Полуяков, при нем были краски и кисточки…» – «Нет, не поступал…» И вдруг вызов в милицию! Примчавшись в отделение, она сначала не поверит, мол, мой сын не мог совершить такое, его с кем-то перепутали или оболгали, как Сашу Косарева, но ей предъявят неопровержимые улики, а также мое чистосердечное признание с личной подписью, которую я придумал совсем недавно, изнывая на уроке биологии, исчеркав всю промокашку. Осознав, наконец, что ее сын – хулиган, Лида сникнет и заплачет тоненьким голоском, как на похоронах Жоржика, комкая в руке платочек.

Но это только начало. О происшествии, конечно же, прознают в райкоме – доложат. Лиду вызовет самый главный секретарь. Я вообразил, как она в своем темно-синем костюме долго идет по бесконечной ковровой дорожке к большому двухтумбовому столу, тесно уставленному телефонами, и замирает, опустив голову со свежей завивкой. Начальник сначала будет долго сверлить ее взглядом, а потом, подобно беспощадному Пельше, потребует с таким же акцентом, как у Эммы Герхардовны:

– Товарищ Полуякова, поскольку вы не могли воспитать достойного сына, а вырастили погромщика и окновышибалу, вам нельзя впредь носить высокое звание коммуниста. Билет-т на стол-л!

И несчастная маман, обливаясь слезами, выложит свою красную книжицу, над которой всегда тряслась как ненормальная. Однажды я прибежал с улицы, где мы строили запруду, пытаясь остановить весенний ручей, и попросил десять копеек, чтобы купить у старьевщика сахарного петушка на палочке.

– Принеси кошелек из сумки! – сказала она, не отрываясь от штопки.

Я полез, наткнулся на корочки, раскрыл из любопытства и воскликнул:

– Ой, какая ты тут красивая!

– Где? – вскинулась она и побледнела от ужаса. – Что ты делаешь? Грязными руками! Немедленно положи на место!

А когда подрос Сашка-вредитель, начав лазать по шкафам, тумбочкам и карманам, она от греха подальше отнесла свое сокровище на завод и заперла в сейфе. Как-то Лида, проходя на совещание, предъявила милиционеру партбилет и сунула его не в сумочку, как обычно, а в делегатскую папку. Вернувшись домой, она стала вынимать конфеты «Трюфель», купленные в райкомовском буфете, и вдруг помертвела, осунулась, заметалась, как птица в клетке, схватилась за сердце:

– Миша, я, кажется, потеряла партбилет…

– Спокойно! Не верещать! Лучше вспомни, куда ты его положила? – спокойно спросил Тимофеич, не отводя глаз от телевизора, где шел бокс.

– В сумку, но там нет.

– Точно?

– Точно.

– Карманы проверь! – приказал отец, дернув головой от пропущенного боксером удара.

– Проверила. Там нет. Боже, мне конец!

– Вот и хорошо. Отдохнешь от общественной работы.

– Как ты можешь?! Я сейчас сознание потеряю.

– Не надо! Что у тебя еще было в руках?

– Ничего.

– Думай!

– Делегатская папка.

– Там смотрела?

– Нет…

– Проверь!

– Вот он! Слава тебе, господи! – заплакала от счастья секретарь партбюро Маргаринового завода. – Попрошу маму, чтоб свечку в церкви поставила…

– Эх ты, кулёма идейная!

Но даже если билет у нее не отберут, ограничившись строгим выговором, от обязанностей парторга после моей выходки Лиду точно освободят, чему отец в душе будет рад, хотя виду не подаст. Я давно заметил: его задевает, что жена слишком активная общественница да и по должности главней: она начальник майонезного цеха, а он всего-навсего сменный электрик. Возможно, поэтому после возвращения из милиции пороть он меня будет вполсилы… Впрочем, это все пустяки. Маленького Горького уж как лупцевали в детстве, а теперь его выпуклый профиль белеет над дверями нашей школы! Куда хуже разговоры и шепотки, а они сразу пойдут-поползут по общежитию. Вот, ставила своего Юрку в пример, мол, хорошист, председатель совета отряда, книжки с утра до вечера читает, красками рисует, а он обычным хулиганом оказался, стекла в школе побил… Особенно обрадуется старуха Комкова, ее Лида частенько на общей кухне стыдит за самогоноварение и обещает привлечь, та огрызается: по закону, квас варить не запрещено, а то, что он иной раз забродит на подоконнике, так дело житейское… Черугины, конечно, нам посочувствуют. А что толку?

Из разбитого окошка тянуло влажным холодом, я плотнее закутался в шарф и застегнул все пуговицы, потом встал, подошел к двери и приложил ухо: из комнат доносились голоса, там спорили, потом раздался звонок, и бывший директор долго говорил по телефону, но о чем, не разобрать. Наверное, обрисовывал ситуацию Антонову, а может, и Норкиной, ее наверняка уже поставили в известность. И совсем плохо, если на другом конце провода была Ирина Анатольевна. Я представил себя пылающее лицо моей потрясенной учительницы, зажмурился от ужаса и стыда, потом открыл глаза, подошел к верстаку, вставил мизинец в тиски и крутил вороток до тех пор, пока не почувствовал в сдавленном пальце такую боль, что на время забыл о своем позоре. На коже остались красные вмятины от насечки железных губ.

Морщась и дуя на палец, я вернулся на табурет и некоторое время сидел неподвижно, гоня прочь мысли о том, что может произойти, а возможно, уже и случилось в жестоком несправедливом мире там, за стенами моей темницы. Но черные фантазии, как неотвязные кусачие мухи, возвращались и жалили, жалили, жалили мою душу.

…Сначала Осотина, как и Лида, не поверит:

– Нет, Павел Назарович, вы что-то путаете! Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Я знаю Юру с третьего класса. Он не мог, не мог этого сделать. Просто не мог!

– Он чистосердечно признался.

– Нет, я не верю…

– Полуяков сейчас у меня. Мы его задержали на месте преступления. Хотите, позову его к телефону? Он сам сейчас вам все расскажет.

– Нет-нет, не хочу…

А завтра я пойду в школу… Нет, не пойду… Заболею. Скажу, что меня продуло в чулане, опущу градусник в стакан с чаем, опыт такой есть. Лида не поверит, что у меня температура 41,7, а удостоверившись, выронит от ужаса стеклянную палочку из рук, и мы по всей комнате будем гоняться за юрким ртутным шариком. Ладно – заболел. Но сколько можно пролежать в постели? Неделю, максимум – две. Потом бери портфель и тащись на занятия. С каким лицом я появлюсь на пороге школы? На меня будут показывать пальцами, шептаться за спиной, а кто-то решится в глаза назвать вредителем, бандитом, даже плюнуть в лицо… Конечно, проще всего свесить на грудь буйную голову, упереть взгляд в землю, опустить плечи и брести, заранее соглашаясь с позором. Так в детском саду на пятидневке по утрам выходили из спальни сверстники, в очередной раз напрудившие в постели. Был у нас такой Миша Завьялов. Он всегда шел к умывальникам, не поднимая глаз, так как страдал всесторонним недержанием, и воспитательницы плакали, если его оставляли в саду с ночевкой.

Но что-то мне подсказывало: чем ничтожнее выглядишь, тем мощнее негодование окружающих. Коменданту общежития Колову заводоуправление выделило средства на ремонт второго этажа, а он, скрыв этот факт от жильцов, отремонтировал только свою комнату, даже паркет отциклевал и покрыл лаком, а оставшиеся деньги пропил. Когда выяснилась правда, его, конечно, с работы поперли, и я очень хорошо помню, как он покидал свой пост с двумя чемоданами нажитого добра. В кителе без погон, в синих галифе и хромовых сапогах, разжалованный комендант шел, высоко подняв голову, как на расстрел за правое дело, и на его лице была скорбная обида непонятого мученика. Соседи молча провожали его взглядами, но никто не бросил ему вслед ни единого упрека, хотя за спиной давно называли хапугой. Ладно, у меня еще есть время, чтобы решить, какой из двух обликов принять…

И вот я вхожу в школу… Все уже, конечно, знают, что я отчебучил. Мелюзга таращится на меня, как на сказочного злодея, сожравшего без соли Серую Шейку. Сверстники недоумевают: как мог такое учудить тот, кого им ставили в пример как хорошиста и общественника. А старшеклассники презрительно ухмыляются: мол, куда ты, недомерок, поперек батьки в пекло полез?! Это они, они на излете десятого года мучения-учения имеют право запустить бульник в окно опостылевшего храма зданий. А тебе, сопляк, еще рано! Анна Марковна и Клавдия Ксаверьевна встретят меня в вестибюле.

– Ну, Полуяков, порадовал, выкинул фортель! – скажет Норкина. – От кого от кого, а от тебя не ожидала! Как же ты дальше жить будешь?

– Наглец! – вострубит Иерихонская. – Ни капли совести. Вышагивает, будто городскую олимпиаду выиграл! Стыд и позор…

Я, конечно, сгорблюсь, опущу голову, как Миша Завьялов, и пройду в класс, провожаемый презрительными взглядами, и вот там, в кабинете литературы, начнется самое страшное. Со стены на меня будут мрачно смотреть классики, но особенно неприязненно драматург Островский в халате с меховым воротником. Ребята будут перешептываться и отводить глаза, а Ирина Анатольевна меня попросту не заметит. Нет у нее теперь такого ученика и никогда не было. Однажды в пятом классе меня достала Галушкина, сидевшая сзади, она постоянно переспрашивала, что сказала практикантка, а та говорила так тихо, словно, умирая, прощалась с близкими, склонившимися к ее изголовью. Если я не отзывался, Ритка меня щипала или тыкала карандашом в спину. Наконец терпение мое лопнуло, и я отмахнулся, не глядя, попав ей пятерней по лицу. Осотина сидела на последней парте и все видела. Неделю она смотрела на меня как на пустое место. Я весь извелся. Прошло еще пару дней, наконец она потребовала объяснений. Я стал оправдываться, мол, Ритка измучила, отвлекая от нового материала, я просто отмахнулся, случайно задел…

– Это не объяснение, а детский лепет на лужайке! – медленно произнесла Ирина Анатольевна, пронзая меня своими глазами, обычно карими, но в тот момент почерневшими от негодования. – Ты ударил девочку, женщину, будущую мать! Понимаешь? Не важно, как это вышло. Это недопустимо ни при каких обстоятельствах. Исключено! Ausgeschlossen! Если подобное повторится, между нами чемодан и рваная шляпа! Иди!

После этого она была со мной холодна почти целый месяц, отдавая явное предпочтение Андрюхе Калгашникову, я страдал, а он упивался свалившимся на него вниманием классной руководительницы, потом учительница все-таки потеплела ко мне, и я снова стал ее любимым учеником.

Но в этот раз все будет по-другому. Когда я появлюсь на пороге, она посмотрит сквозь меня, будто я человек-невидимка, и останется понуро пройти на свое место, ловя на себе диковатые взгляды одноклассников. Я даже могу сказать, кто как на меня посмотрит. Кузя и Воропай будут, наверное, вздыхать и сочувствовать, искренне недоумевая, почему их почти образцовый друг вляпался в такую идиотскую историю.

Калгаш за равнодушным выражением лица попытается скрыть радость, что теперь уж точно станет любимым учеником Ирины Анатольевны вместо меня, о чем он давно мечтает, злясь и ревнуя, словно я отбил у него девчонку. Колька Виноград, помешавшийся на индейцах, будет сидеть с неподвижным лицом, как Великий вождь на совете старейшин, но юркие глаза выдадут тайное торжество: наконец-то этот выскочка, опережающий его во всем, кроме физкультуры, этот Полуяков, поехавший вместо него в Волхов и Ленинград, угодил в такую задницу, что любо-дорого посмотреть…

Чук и Гук, когда я войду в класс, едва ли поднимут головы от своего чертежа, они настолько увлечены идеей вечного двигателя, вычитанной в журнале «Техника – молодежи», что окружающий мир, включая школьную программу, их почти не волнует. Соловьев и Ванзевей, завидев меня, перемигнутся, ухмыляясь… Они уверены: уж если кто и мог побить в школе окна, так это только они – «два молодца из ларца»., просто у них пока руки не дошли. А если бы дошли, скажем, после сливового китайского вина, никто никогда бы их не поймал! И раз уж тебя, дурака, застукали и повязали, значит, ты, козел, отдувайся теперь по полной программе, а мы поглядим, чем все кончится. Как посмотрит на меня после всего случившегося Витька Расходенков, мне, в сущности, наплевать…

Другое дело – наши девчонки, они жалостливые, особенно, как ни странно, те, у кого «ни кожи, ни рожи», хотя вроде должно быть наоборот: от человека с неказистой внешностью ждешь мстительного злорадства, а вот поди ж ты… Я иногда думаю: ну, разве трудно природе всех девчонок наделить красотой и грацией, как Шуру и Ирму? Или хотя бы изюминкой. Ан нет, вредничает мать-природа. Экономит, что ли? С другой стороны, наши советские фабрики тоже обязаны выпускать исключительно качественные товары, и ведь могут, если на экспорт. Тогда откуда берутся второй и даже третий сорта, которые пылятся потом на полках уцененного барахла? Однажды я спросил Лиду:

– А куда это потом все девается?

– Рано или поздно кто-то покупает.

– А если – нет?

– Списывают с баланса, как утратившее товарный вид, и сдают в утиль.

– А почему не раздают бедным?

– Потому что у нас нет бедных.

– А нищие у метро?

– Это попрошайки, некоторые богаче космонавтов. В «Правде» фельетон был – «Подайте на новую “Волгу”»!

Так вот, если посмотреть на наших девчонок, некоторым из них на роду написано томиться на полках уцененных невест, а потом быть списанными в утиль. Например, маленькая, как цирковая лилипутка, Ленка Бондарева. Да ее просто никто не заметит, так и будет всю жизнь крутиться под ногами. А толстая и нескладная Ирка Родиолова? Куда ее девать? Щеки покрыты рытвинами, в детстве она, бедняжка, переболела настоящей оспой, я-то отделался прививкой и большой болячкой с черной чесучей корочкой на плече. Эх, Ирка, Ирка… А длинноносая Валька Козлова, изнуренная учебой до такой степени, что ее лицо стало серым, как осиное гнездо, а в глазах смертная тоска. С ней что делать? Но именно дурнушки почему-то сердобольны и сострадательны, они будут смотреть на меня с сочувствием. Я уверен…

Дина Гапоненко… На ее личике, похожем на фарфоровую Чио-Чио-сан, что стоит с веером на буфете у Черугиных, будут, уверен, бороться два чувства – жалость и нетерпение. Как только кончатся уроки, она полетит в Измайлово, чтобы, захлебываясь, рассказать Шуре о невероятном событии: «Представь, твой Полуяков бил в школе окна!» Она так и скажет: «Твой Полуяков». И моя бывшая одноклассница, подражая матери, возьмет в руки мельницу, покрутит ручку, треща зернами, потом заварит свежемолотый кофе, разольет из латунной турки в маленькие чашечки, и подружки станут, как взрослые, смаковать напиток, рассуждая о причинах моего безумного поступка.

– Но почему, зачем? – будет недоумевать Шура, волнуясь, возможно, даже закурит, стырив у матери тонкую длинную «Фемину» с золотым ободком. Динка, уверен, последует ее примеру, она только прикидывается образцовой тихоней.

– Это он из-за тебя с ума сходит! – скажет она, выпуская тонкую струйку. – Ты же переехала, и он страдает…

– Бедненький, – вздохнет Шура, не удержавшись от самодовольной улыбки, которую тут же переделает в грустную. – Привези его ко мне…

Ну, Ритка Обиход, поглощенная свой подозрительной дружбой с Ванзевеем, посмотрит на меня с ревнивым недоумением, она-то была уверена, что самый отчаянный парень в классе – это ее китайский Леша. Ан нет! Фиг вам! Есть кое-кто поотчаянней!

Да и какое, в сущности, имеет значение, кто как на меня посмотрит! Дело в другом. Вот пройду я сквозь эти взгляды, как сквозь терновый куст, сяду на свое место, и Сталин, обдав меня прогорклым табачищем, тихо спросит:

– Что ж ты так фраернулся?

– Там сетку наварили.

– А-а-а… Долго трясли?

– Долго.

– Кололи?

– Еще как!

– Не дай боже ты нас заложил!

– За кого ты меня принимаешь?!

– Смотри, стукачи долго не живут… А почему отпустили?

– Антонов приехал, составил протокол…

– Про Плешь не спрашивал?

– Спрашивал.

– А ты что?

– Сказал, что ничего не знаю, не видел…

– Правильно! Пацаны переживали, что ссучишься. Антонов давно на них зуб точит. Ты надежный пацан! Вечером отметим, у меня на кармане пятерик.

Я закрыл лицо ладонями и заплакал.

Заскрежетал засов, дверь открылась, на пороге стоял лейтенант:

– Ну что, лишенец, переживаешь? Ладно, не убивайся, дальше Воркуты не пошлют! – И он заржал, довольный своей шуткой. – Я вон тоже из-за тебя без кино остался, зря билеты в последний ряд пропали. Пошли, махновец!

– Куда? – дрожа, спросил я.

– Замерз, что ли, цуцик?

– Немного.

– На допрос пошли! Там согреешься.

– К Антонову?

– Он еще не приехал. Думаешь, ты один такой в округе? Нет, тут много вас – хулиганья. Конкуренция. Вставай и рожу вытри! Платок есть?

– Нет.

– И я тоже сегодня забыл. Виктория Павловна мне замечание сделала. Ладно, и так сойдет. Руки за спину! Форверст!

Я вышел из чулана, и жених, удерживая меня на всякий случай за рукав, повел не налево – в прихожую, а направо – в большую комнату, отделенную от коридора застекленной двустворчатой дверью. Мы вошли в настоящую «залу», где уместились: старинное пианино с латунными канделябрами, резной буфет с горкой, два шкафа, набитых книгами, напольные часы с маятником, два кресла, застеленные клетчатыми пледами, кожаный диван с откидными валиками и высокой спинкой. На стенах висели картины в золотом багете, в основном – пейзажи и натюрморты, и только на одном полотне голая купальщица боязливо пробовала ногой воду, а из-за кустов за ней подглядывал кавалер. С потолка свисала раскидистая хрустальная люстра. Между окнами, зашторенными плотными темно-бордовыми гардинами, серебрилось высокое зеркало в деревянной витой раме. Я увидел себя, расхристанного, чумазого, заплаканного, жалкого, и невольно пригладил торчащие вихры.

– Хорош, хорош! – Лейтенант тяжелой рукой потрепал меня по голове.

Вокруг большого овального стола сидели за чаем Ипатов, Вера Семеновна и Вика. Сбоку стоял электрический самовар, а посредине блюдо с нарезанным кексом, он был длинный, вроде полена, а не круглый с дыркой посредине, как у моей бабушки. Заварочный чайник, сахарница и чашки были темно-синего цвета с золотыми узорами. Такие же красуются в витрине магазина «Хрусталь – фарфор – фаянс», что на углу Большого Комсомольского переулка и улицы Кирова. Когда я гощу у Батуриных, обязательно навещаю отдел филателии «Книжного мира» и по пути нередко останавливаюсь, разглядываю сервизы, удивляясь, зачем щи, например, переливать в супницу с крышкой, если сразу можно из кастрюли половником раскидать по тарелкам. Тимофеич называет это «старорежимные замашки». Но покойная бабушка Лиза бранила дядю Юру за то, что он не переливает водку из бутылки в хрустальный графинчик перед употреблением.

– Видел бы тебя твой покойный отец! – восклицала она.

– Ну-с, молодой человек, снимайте верхнюю одежду, присаживайтесь! – пригласил меня Павел Назарович, его лицо покраснело, покрылось испариной, как и положено после двух-трех чашек вечернего чая.

Костя быстро отнес мою куртку с ушанкой в прихожую и вернулся:

– Садись! В ногах правды нет, – хмыкнул жених, подставил мне стул с бордовой обивкой, почти насильно усадив за стол.

Он подлил себе кипятку из самовара, заварки из маленького чайника и бросил в чашку с помощью серебряных щипчиков несколько кусков рафинада.

– Но правды нет и выше… – вздохнула Вика, косо следя за тем, как жених энергично размешивает сахар, гремя ложечкой.

– Озяб в чулане? – душевно спросил, озирая меня, бывший директор.

– Н-немного… – сознался я, дрожа всем телом.

– Пожинаешь плоды своего безответственного поведения! Вера Семеновна, надо бы правонарушителю чайку для согрева.

– Конечно… Сейчас… – Она встала, вынула из буфета кобальтовую чашку с блюдцем, что меня несказанно удивило: я ждал, что мне сунут, как арестанту, какую-нибудь алюминиевую, в крайнем случае эмалированную кружку. Но мне вручили даже серебряную ложечку и мельхиоровой лопаткой положили на десертную тарелку кусок кекса.

– Угощайся!

– Спасибо. – Я потянулся к сахарнице.

– Минуточку, а ты руки мыл? – спросила Вера Семеновна.

– Нет.

– Непорядок. Костя, отведи временно задержанного в ванную.

– Пошли, уголовник!

– Константин Кузьмич! – пожав плечами, нахмурилась Вика. – Выбирайте выражения!

– Да что ж у меня сегодня все не так… Пошли, отличник!

В коридоре я увидел две узкие двери с латунными силуэтами мальчиков, один мылся под душем, другой направлял струйку в ночной горшок.

– Можно? – кивнул я на писающего отрока.

– Нужно!

Унитаз оказался, к моему удивлению, не белым, как обычно, а голубоватым, новым, без ржавой промоины внутри, он не журчал, подобно роднику в камнях. К стене был привинчен эмалированный кармашек, из него торчали не куски газеты, а бумажные салфетки. Сделав свое дело, сильно затянувшееся (наверное, на нервной почве), я перешел в соседнее помещение с ванной, задернутой клеенчатой в цветочек шторой. В углу стояла стиральная машина «Рига», напоминающая железную бочку, от нее тянулся рифленый шланг, а сверху были приделаны два резиновых валика и кривая ручка, как у патефона, – отжималка. Похожий агрегат под названием «Ока» есть у Тамары Викторовны, но она все равно зовет своего послушного мужа, чтобы тот выкрутил белье по-настоящему, досуха. Тимофеич считает стиральную машину баловством.

На стеклянной полочке над умывальником теснились флаконы, пузырьки, тюбики… Отец иногда поругивает Лиду за излишки пахучих женских прибамбасов, но тут он бы просто онемел от вызывающего изобилия. Я взял с фарфоровой плошки земляничный брикет и тщательно вымыл руки, а Костя, не сводивший с меня глаз, кивнул на второе полотенце, висящее на крючке:

– Это гостевое! Здесь живут люди интеллигентные. Не то что мы с тобой, вахлаки… Понял? Лучше расскажи все как было!

Мы вернулись в «залу», я сел на свое место, положил себе щипчиками три кусочка сахара, бесшумно размешал, как учила Ирина Анатольевна, взял, не оттопыривая мизинца, чашку, поднес к губам и отхлебнул, не хлюпая. Чай оказался крепким и ароматным, видимо, цейлонский, высший сорт, такой Лиде дают в заказе к Новому году и 7 Ноября. Затем я отломил кусочек кекса и съел, стараясь не чавкать.

– Ну как? – спросила Вера Семеновна.

– Очень вкусно, – похвалил я, подумав, что у бабушки Мани выходит гораздо лучше, хотя она всегда экономит на изюме.

– На здоровье. – Хозяйка со значением посмотрела на мужа и на дочь.

Вика сделала в ответ загадочное лицо, а бывший директор тяжело вздохнул:

– Ну-с, мальчик с хорошими манерами, посещающий изостудию и читающий книжку про Делакруа, расскажи-ка нам, наконец, как ты дошел до такой жизни?! Сгораем от любопытства.

– Я нечаянно…

– Это мы уже слышали. Кто тебя втянул и подбил? – встрял Костя.

– Я сам справлюсь, Константин, – нахмурился Ипатов. – Юра, ты нас не обманывал, ты действительно примерно учишься, по поведению у тебя пятерка, кроме того, ты общественник, председатель совета отряда, собираешься вступать в комсомол, мама твоя – секретарь партбюро на Маргариновом заводе, отец работает в «почтовом ящике», и у тебя есть младший брат.

– Откуда вы все это знаете? – похолодел я, чуть не поперхнувшись кексом. – У Ирины Анатольевны спрашивали?

– Не волнуйся, у нас есть и другие источники информации. Твоя классная руководительница пока еще ничего не знает. Анна Марковна тоже… А что будет дальше, зависит от тебя.

– Спасибо… – еле вымолвил я.

– Ты, конечно, понимаешь, если вся эта история выплывет наружу, твоя жизнь сильно изменится, и не в лучшую сторону. Сознаешь?

– Сознаю.

– Трудно даже сказать, как скоро ты сможешь вернуть доверие учителей и своих товарищей, да и сможешь ли вообще – вопрос дискуссионный.

– Я буду стараться.

– Знаешь, Юра, – с какой-то особой задушевностью произнес Павел Назарович. – Я работаю в педагогике тридцать лет, моя супруга – юрист со стажем. Так вот, с высоты нашего опыта можем тебе сказать: к сожалению, такое пятно в биографии остается на всю жизнь. Ведь так, Вера Семеновна?

– Увы, это чистая правда, Юра. Положить еще кусочек?

– Если вас не затруднит.

– Понимаешь?

– Понимаю, но…

– Какое еще но? – вскинул брови бывший директор.

– Я смотрел фильм «Исправленному верить», и там…

– Ах, Юрочка, – покачала головой юрист со стажем. – Мы тоже видели эту картину, хорошая, воспитательная лента, но кино – это кино, а жизнь – это, мой мальчик, жизнь.

– Зря вы тут про кино! – вздохнул огорченный жених. – И так сплошное расстройство…

– Тоже мне трагедия – билеты пропали, – фыркнула Вика. – Ваша фамилия случайно не Гобсек?

– Случайно – нет, – игранул желваками лейтенант.

– Знаешь, Юра, я расскажу тебе сейчас один случай, – откинулся на спинку стула Ипатов. – А ты слушай и делай выводы! Я был еще совсем молодым, можно сказать, начинающим педагогом и работал в школе рабочей молодежи на Разгуляе. Контингент взрослый, в основном производственники. И был у меня очень способный ученик – Володя Черномашин, ударник труда. Так вот, ему очень нравилась одноклассница Марина Гарусева, ветреная и непутевая девица. С ними вместе училась другая девушка по имени Изольда Вересова, способная, из хорошей семьи, но по болезни вовремя десятилетку не окончила и догоняла. Она щеголяла в красивой песцовой муфте. Сейчас такие не носят, сейчас варежки да перчатки, а тогда, после войны, – это был последний писк моды. И вдруг на перемене муфта из помещения пропала, да еще и кошелек из портфеля попятили, а в нем большая сумма: отец на новые туфли дочери к дню рождения выдал. Переполох! Не воровали прежде в нашей школе! Вызвали милицию, туда-сюда, предположили, что вор залез через форточку, класс-то на первом этаже… Так что ищи в поле ветер. Тем дело и кончилось. А следующей зимой Изольда случайно увидела свою муфту на Чистых прудах, на катке. Догадайся, кто теперь щеголял в ней? Правильно: Гарусева. Она там с каким-то хлыщом прохлаждалась. Позвали дружинников, проверили, ошибиться невозможно, с изнанки на подкладке были вышиты инициалы «И. В.». Скандал. Следствие. Марина отнекивается. И тогда Володя, которого она как-то успела окрутить и обнадежить, взял всю вину на себя, мол, это он украл и муфту, и кошелек… Все понимали, парень зазнобу выгораживает, но ведь у нас как повелось… особенно в те времена…

– Да, признание – царица доказательств, – кивнула Вера Семеновна.

– Вот именно! Дали парню срок, небольшой, с учетом ходатайства трудового коллектива, но в лагере он подрался с уголовником, покалечил, парень-то крепкий был, со значком БГТО ходил. Вот срок-то ему и добавили. А Гарусева ждать его, конечно, не стала, бросила учебу, связалась черт знает с кем и докатилась, стыдно сказать, до чего…

– Папа!

– Вот так и бывает, Юра!

– Да, это очень типичная история, – грустно кивнула Вера Семеновна, – у меня тоже есть подобные печальные примеры. Как адвокату мне приходилось защищать тех, кто совершил правонарушения в составе группы, был задержан, но не выдал сообщников. Вроде бы на первый взгляд благородно, а в итоге вся ответственность ложилась на него, и срок давали большой. Знаешь, отказ от помощи следствию еще никому на пользу не пошел. Один бедный юноша, единственный сын у вдовы, студент университета, получил высшую меру… Из ложно понятого благородства. Улавливаешь?

– Мама! – воскликнула Вика. – Расстрел-то тут при чем?

– Дочка, я же правду рассказываю. Юра, еще чаю?

– Нет, спасибо… – Я замотал головой, понимая, к чему они клонят.

– Еще кусочек?

– Я наелся, спасибо…

– А у нас в училище тоже был случай, – заговорил с набитым ртом Костя, присоединяясь к запугиванию. – Закачаетесь!

– Может, хватит?! – вскинулась Вика.

– Пусть рассказывает! – подался вперед Ипатов.

– Тогда сначала прожуй! – сверкнула глазами невеста, и я подумал: вряд ли она выйдет за него замуж.

– Послушаем! Очень интересно с профессиональной точки зрения, – кивнула Вера Семеновна.

– Ага, сейчас доложу. – Лейтенант залпом допил чай и промокнул рот тисненой бумажной салфеткой. – Роман можно написать. Но кто же такое напечатает? Это тебе, дурачок, не «Исправленному верить». У нас во взводе служили два бойца, друганы не разлей вода. Один, Федя Парамонов из Калуги, – спокойный, дисциплинированный, но, как говорится, не орел. Второй – Коля Рябоконь из Армавира, парень – порох, чуть что – взрывался. С ним старались лишний раз не связываться. Если бы не дикий характер, был бы отличником боевой и политической подготовки. А тут еще донесли из дому, что его подружка, считай, невеста, загуляла, завела себе хахаля.

– Зачем же с такими связываться? – удивилась Вика.

– Разное бывает… – вздохнул жених и продолжил рассказ: – Колька, узнав, совсем с катушек слетел, пошел с Федькой в увольнение да в местном клубе на каком-то парне зло-то и сорвал, шарахнул табуреткой по башке, того в больницу увезли. Парамонов их разнимал, а лампу еще в начале махалова разбили, дрались в темноте, и понять, кто кого бьет, невозможно. Рыбаку во мраке что ерши, что раки. Вызвали милицию, и всех повязали. А пока они в КПЗ сидели, Рябоконь упросил Парамонова вину на себя взять. Временно.

– Как это – временно? – пожала плечами Вера Семеновна. – Уточните!

– Запросто! Накануне Колька на полигоне так отстрелялся, что начальник училища его обнял и наградил внеочередным отпуском, хотя замполит, въедливый мужик, был против. Но в армии у нас единоначалие. Рябоконь побожился, то есть дал честное комсомольское, что смотается на побывку, приведет в чувство невесту, отвадит соперника, а потом вернется и явится с повинной. Если же отпуск сорвется, ему хоть в петлю от разных мыслей лезь. Федька скрепя сердце согласился. Чего только ради дружбы не сделаешь! Так и записали, и по протоколу получалось теперь, что Парамон дрался, а Рябоконь, наоборот, разнимал. Короче, Федора до выяснения закрыли, а Колька убыл в отпуск.

– Но это же несправедливо! – воскликнула Вика.

– Типичный самооговор, – кивнула Вера Семеновна.

– Ну и какова мораль сей басни? – спросил Павел Назарович.

– Айн момент… Приехал шебутной Колька в Армавир, узнал, что невеста к хахалю окончательно перебралась, схватил топор и побежал разбираться, мол, выходи, кобель, по-мужски поговорим! А тот, не будь дурак, вышел с ружьем и положил отпускника из двух стволов замертво…

– Хватит вам ребенка пугать! – возмутилась Вика.

– Я не стращаю, а настоящую жизнь рассказываю.

– Конец скоро? – спросил Ипатов.

– Так точно! Парамон, как узнал про гибель друга, сразу на попятную пошел. Мол, оговорил себя по просьбе убиенного. Но суд решил, что Федька просто свою вину на мертвого перепихивает, пользуясь такой трагической оказией. Прокурор парня разными ехидными вопросами запутывал и с толку сбивал. С защитником Федьке не повезло: ни рыба ни мясо. Извиняюсь, Вера Семеновна!

– В семье не без урода. А вы были на процессе, Константин?

– Нас всех туда замполит привел в воспитательных целях, чтобы слушали и выводы делали. Короче, впаяли парню пять лет, так как пострадавший стал инвалидом на всю голову…

– Тяжкий вред здоровью. Могли и больше дать. А если бы потерпевший, не дай бог, умер… Высшая мера. Бывало и такое.

– Нет, оклемался он, даже признался потом, что сам первый полез. А толку? Закон у нас что дышло… – подытожил лейтенант.

– Ну, это вы, Константин Кузьмич, напрасно, – нахмурилась Вера Семеновна. – Закон суров, но это закон!

– Да, невеселый случай, – кивнул бывший директор.

Мы посидели молча. Я исподтишка, чтобы отвлечься от мрачных предчувствий, оглядывал «залу» и, к своему удивлению, нигде не обнаружил накомодных слоников – мал мала меньше… У нас в общежитии в каждой комнате непременно есть беломраморный караванчик, бредущий по ажурным салфеткам. А еще я подивился большому ворсистому паласу, расстеленному прямо на полу, хотя у всех нормальных людей, включая нас, ковры висят на стенах. Я сам с раннего детства, просыпаясь поутру, видел справа яркий коврик, изображавший трех котят, играющих в шахматы. Это же сколько надо зарабатывать, чтобы топтать (с меня ботинки так и не сняли!) грязными подошвами дорогущие изделия, которые если и покупают, то отказывая себе во всем! Вдруг тяжело и гулко забили напольные часы в старинном футляре из красного дерева – размером с подростковый гроб.

– Ну, Юра, ты все понял?

– Да.

– Скажи нам честно, ты ведь был не один?

– Один.

– Ну что ты врешь, как сивый мерин! – вскочил возмущенный Костя. – Вас было четверо. Я же видел, кто куда побежал. Ты-то чего вернулся?

– Там решетку поставили.

– Есть же на свете хорошие люди! Кстати, Павел Назарович, надо Норкиной сказать, что справа от ворот дырка. Через нее этот юркий ушел.

– Скажем. У меня и с ней, и с Осотиной серьезный разговор будет. – Бывший директор со значением посмотрел на меня исподлобья. – Ну что, Юра Полуяков, теперь самое время признаться, с кем ты был, кто тебя втянул в это грязное дело? От тебя пахло алкоголем. С кем употреблял, с кем явился сюда?

– Я их не знаю…

– Зачем же ты с ними пошел?

– Заставили. Я возвращался из студии, они меня подкараулили, ну и…

– В плен, что ли, взяли? – хохотнул Костя.

– Вроде того…

– А вместо пыток пить и курить заставили? – усмехнулась Вера Семеновна.

– Ну, да… Я не хотел…

– Зачем ты лжешь, Юра? Тебе не идет… – покачала головой Вика. – Нельзя обманывать!

– Хорошо, допустим, ты их не знаешь… Познакомились на улице… Пошли дальше вместе… Разговаривали?

– Угу…

– И как они друг к другу обращались – по именам, фамилиям, кличкам?

– По кличкам… – выдавил я из себя, чувствуя западню.

– Хорошо. Назови эти клички!

– Не запомнил.

– Может, их звали Трус, Балбес и Бывалый? – усмехнулся лейтенант.

– Не помню, я плохо алкоголь переношу…

– Вот оно как! Очень интересно… – вздохнул Ипатов и быстро спросил: – А как твоя кличка?

– Шаляпин.

– И где же ты такую странную кличку получил?

– В пионерском лагере «Дружба».

– Интересно. А хулиганы как тебя величали?

– Юран.

– Выходит, вы раньше были знакомы?

– Нет, они просто спросили, как меня зовут.

– Выкрутился. Ну просто налим какой-то! – воскликнул Костя.

– По-моему, ты был знаком с ними раньше. Говори правду!

– Честно – нет! – ответил я, но голос меня выдал.

– Не умеешь ты врать. Слава богу, еще не научился. А кто главарь банды, не ты ли?

– Да вы что! – отшатнулся я.

– Напрасно удивляешься, – вмешалась Вера Семеновна. – У меня в практике был случай: днем ударник труда, передовик, студент-заочник, а ночью – заправила шайки насильников.

– Не-ет, не я…

– Верю. Вот сейчас не соврал, – кивнул бывший директор. – Теперь я знаю, какое у тебя выражение глаз, когда ты говоришь правду. Кто закоперщик?

– Говорю вам, тот, здоровый парень! – замахал руками лейтенант.

– Не факт, Костя! Кому куда бежать показывал щуплый. Как его кличка?

– Не помню…

– А теперь снова врешь! Давай договоримся так: ты рассказываешь, кто втянул тебя в это преступление, и я тебя отпускаю. Совсем. О том, что ты был среди этих негодяев, никто никогда не узнает.

– Не могу…

– Чепуха! Это не военная тайна, а ты не Мальчиш-Кибальчиш. Скажи и шагай домой!

В ответ я заплакал. Все терпеливо ждали, когда у меня кончатся слезы, чтобы продолжить допрос. Но тут зазвонил черный телефон на ломберном столике. Бывший директор особенным, начальственным, движением снял трубку и, чуть кривя рот, произнес:

– Ипатов слушает… А-а, Иван Григорьевич. Да, разыскивал вас, разыскивал! Есть серьезный разговор! Не могли бы вы ко мне приехать? Не пожалеете! – Он строго посмотрел на меня. – …Запарка? Я вас очень прошу. Тут есть для вас кое-что интересное… Через полчасика? Жду! А Вера Семеновна как раз ваш любимый кекс испекла!

Павел Назарович положил трубку на рычажки и повернулся ко мне.

– Ну, вот что, Юра, у тебя полчаса на размышления, даже меньше. Потом будет поздно. И спрашивать тебя будут уже совсем по-другому.

– Ну и дурак же ты, братец! Куртку застегни – окоченеешь! – сказал Костя, закрыл и запер снаружи дверь.

Я сел на табурет, зажмурился и живо вообразил, как приедет Антонов: сначала за окном послышится тарахтенье мотоцикла, потом раздастся дребезжащий звонок в дверь, донесется из передней топот и глухой разговор, понятно о чем. Затем жених выведет меня, держа за воротник, в прихожую:

– Вот, полюбуйтесь, взяли на месте преступления!

– Полуяков? – удивится участковый и снимет фуражку. – Вот уж не ожидал. За что задержан?

– Бил в школе стекла, – с готовностью сообщит Ипатов.

– В чулане окно раскокал, – уточнит пахучий лейтенант. – И на втором этаже в основном здании тоже.

– Разберемся. Свидетели есть?

– Мы с Павлом Назаровичем всё видели, мы же и обезвредили, – доложит Костя.

– Один был или с сообщниками?

– Четверо их орудовало.

– Выходит, в составе банды?

– Так точно.

– Имена подельников?

– Не разглашает.

– Эге, Полуяков, да ты в несознанку пошел? – нахмурится капитан.

– Молчит, как партизан в гестапо.

– Напрасно, это усугубляет вину.

– Иван Григорьевич, я, как адвокат со стажем, ему сто раз это объясняла. Отказывается сотрудничать со следствием.

– Разрешите посмотреть ущерб?

– Конечно, конечно… – и она поведет участкового в подсобку.

– Юра, у тебя остается последняя возможность, – воспользовавшись его отсутствием, предупредит бывший директор. – Одумайся!

– Не могу… – отвечу я, всхлипывая.

– Пойми, ты выгораживаешь своих мнимых дружков, втянувших тебя в грязные дела, а на тебя им наплевать, они отпетые хулиганы и в любом случае плохо кончат. А ты, хорошист, общественник, будущий художник, мальчик, читающий взрослую книжку про Делакруа, навек очернишь свою репутацию! Ты хочешь вступить в комсомол?

– Хочу.

– Сознайся и назови соучастников!

– Меня все равно теперь уже не примут…

Тут вернется Антонов, на ходу записывая что-то в книжечку.

– Поехали, Полуяков! Не думал, что снова повезу тебя на мотоцикле, но теперь уже как задержанного…

– Иван Григорьевич, а что ему за это будет? – спросит сердобольная Вика.

– Ну, ущерб незначительный…

– Там еще стекло в девчачьей уборной вдребезги! – наябедничает Костя.

– Я это учитываю. Хулиганство мелкое, но неприятности подростка ожидают крупные.

– Долго его продержат в КПЗ? – уточнит Вера Семеновна. – Я, как адвокат, хочу вас предупредить…

– Не волнуйтесь – мы закон знаем. Вызовем родителей… Бедная Лидия Ильинична! Снимем показания, оформим протокол. Дальше пусть семья, школа и общественность решают, что с ним делать.

И меня уведут, а неприятности ждать себя не заставят. Моментально созовут сбор отряда с единственным вопросом в повестке: «О недостойном поведении ученика 7 “Б” класса Полуякова Ю.». О, это будет день моего краха и позора. Ирина Анатольевна демонстративно сядет за последнюю парту, как бы отстраняясь от происходящего, мол, ваш товарищ – решайте сами. Вообще-то, сбор должен вести председатель совета отряда, но поскольку на скамью подсудимых угодил он сам собственной персоной, на помощь позовут Витю Головачева, старшего вожатого, он, в прошлом любимый ученик Ипатова, сменил на посту чудного Славика Булыгина, позарившегося на чужие медали. Возможно для внушительности притащат еще Ленку Филимонову из 7 «А», председательшу совета дружины, отличницу с таким же обреченным лицом, как у девочки на плакате «Осторожно, гепатит!» в детской поликлинике.

В совет отряда у нас входят Гапоненко, Козлова, Калгашников и Короткова. Они вместе с Филимоновой и Головачевым рассядутся вокруг учительского стола, образуя президиум. Со второго этажа из актового зала принесут дополнительные стулья. Один специально для меня в стороне, чтобы я сидел лицом к коллективу, который я опозорил. Заседание, хмурясь, откроет Витя. Он помнется, скажет что-то про кворум, предложит утвердить повестку, обрисует ситуацию, налегая на негодование педагогического коллектива, чье доверие страшно обмануто, потом предложит поднимать руки и высказываться. Первой, конечно, выступит Филимонова, мол, Полуяков швырнул камень не в окно девчачьего туалета, а в душу дружины имени Героя Советского Союза Александра Лукьянова, и потому он не достоин носить на груди алый галстук, символизирующий частичку знамени, пропитанного кровью борцов за народное счастье. Потом Ленка сообщит, что опаздывает в музыкальную школу, извинится и, получив благосклонный кивок Головачева, покинет заседание. Ну, Валька Козлова, как положено, отделается общими словами про нарушенную клятву юного пионера, Верка Короткова ее поддержит, Дина Гапоненко, надеюсь, напомнит коллективу о моих былых заслугах и предложит взять меня на поруки. Я буду сидеть опустив голову, стараясь не встречаться взглядом с ребятами, особенно с ухмыляющимся Вовкой Соловьевым. А что мне остается – исподтишка разглядывать портреты классиков на стене, удивляясь длине гоголевского паяльника. Наверное, Николай Васильевич написал про шнобель, сбежавший от чиновника, сетуя на свое природное излишество и мечтая об аккуратной, соразмерной носопырке. А можно еще смотреть в окно, следя за тем, как осенний ветер мотает тонкие верхушки тополей, срывая с них последние желтые листочки. Когда я пошел в первый класс, ветви не доставали до второго этажа, а теперь дотянулись уже до четвертого. Деревья растут вместе с нами и тоже учатся чему-то своему, растительному. Интересно заглянуть в будущее, чтобы узнать, кто исчезнет с земли первыми: мы состаримся и умрем или их срубят, чтобы не мешали…

Ирина Анатольевна будет с невозмутимым лицом проверять тетради, беря их из высокой стопки и делая вид, будто судилище над прежним любимцем ее не волнует. Так я и поверил! Еще как волнует! Не удивлюсь, если в тот момент она мысленно обругает меня матом. А вот еще интересно, как выступит Андрюха? С одной стороны, случившееся ему на руку, он теперь займет мое место около Осотиной, но, с другой стороны, мы столько лет дружили… Нельзя же вот так сразу… Скорее всего, Калгаш поддержит Дину. Но тут, почуяв, что отряд может стать жертвой ложно понятого товарищества, проявить малодушное снисхождение, ограничившись выговором, Головачев снова возьмет слово. Витя еще раз в красках опишет всю глубину моего морального падения и, между прочим, напомнит, как сегодня на экстренном педсовете учителя, рассмотрев информацию, поступившую из милиции, пришли к единодушному выводу: мое возмутительное поведение несовместимо с высоким званием советского пионера. Решать, конечно, сбору отряда, у нас самоуправление, но мнение старших тоже следует учитывать.

– Голосуем в порядке поступления предложений. Кто за исключение? Большинство.

Я зажмурюсь, чтобы не видеть, кто именно поднял руку, мне же с ними дальше учиться. Большинство… Но не единогласно же! Интересно: Воропай, Кузя, Калгаш, Динка, Обиход, Чук… – они против или воздержались? Не имеет значения…

– Встань, Юра! – посуровевшим голосом произнесет Головачев.

Я открою глаза. Старший вожатый, глядя куда-то в сторону, подойдет ко мне, ему тоже неловко, он же из нашего общежития, сосед, они два года назад переехали в Перово. Помню, он учил нас, малышей, Петьку, Мишку и меня, хоровод водить:

Ничего не поделаешь, должность у него теперь такая. Витя снимет, развязав, с моей шеи новый галстук, который я успел проносить всего два месяца. На старом после прощального костра в лагере «Дружба» поставил свои автографы почти весь наш отряд, а Ирма написала: «Будь смелее!» Вот я и стал безумно смелым… Интересно, что бы Комолова сказала, узнав о случившемся со мной? Наверное, она-то имела в виду какую-то другую смелость…

Понятно, что в таком исчерканном галстуке появляться в школе было нельзя, а председателю отряда тем паче. Едва мы с Батуриными вернулись с моря, я вытряс из Сашкиной копилки восемьдесят копеек и помчался в «Детский мир», а первого сентября щеголял в новеньком, без единой помарки алом галстуке из искусственного шелка.

Сняв с меня «частицу Красного знамени», Витя, скорее всего, сунет ее мне в карман: отобрать нельзя, я же покупал за свои деньги. Потом он продолжит:

– Значит так, ребята, первый вопрос мы с вами решили. Теперь второй пункт повестки: выборы нового председателя отряда… Какие будут предложения? А ты, Юра, иди домой, теперь тебя это не касается…

Я встану, ни на кого не глядя, заберу портфель из ниши под крышкой парты. Жаль, что не смогу в этот момент посмотреть в глаза Сталину, чтобы понял, во что меня втянул и чем это для меня обернулось. Но он, кажется, никогда не был пионером, поэтому на сборы его не зовут. Да и вряд ли он вообще появится в школе после битья стекол, будет выжидать, чтобы наверняка понять: выдал я их или нет… Выйдя из класса и обнаружив, что коридор пуст, я, борясь с гордостью, прижму ухо к двери:

Так и есть – голосуют за Дину Гапоненко, у нее опыт, была старостой. Наверное, Ирина Анатольевна ребятам посоветовала, такие вещи всегда согласовываются с классным руководителем.

«Может быть, сойти с ума? – подумал я, встал, подошел к чулку, свисающему с потолка, и откусил зеленый побег, пробившийся сквозь прореху. Едкая горечь во рту вернула меня к реальности, нет, не поверят… В фильмах рецидивисты часто прикидываются в камере психическими, но их скоренько выводят на чистую воду. Мне стало так себя жалко, что я снова заплакал, размазывая слезы по лицу, а когда немного успокоился, понял: в школе лучше вообще больше не появляться. Пусть уничтожают меня заочно. Надо бежать! Как? Очень просто: обмотать руку половой тряпкой (вон она на швабру напялена), осторожно вынуть осколки, торчащие прозрачными клыками из рамы, подставить табурет, вылезти наружу вперед ногами и спрыгнуть на землю, там невысоко. Ищи ветра в поле!

Хорошо. Сбежал… А дальше куда? Тут же развесят повсюду листовки с моим портретом: «Обезвредить преступника!» Нет, все-таки, скорее, напишут: «Пропал ребенок!» Хорошо было бездомному Гаврошу, жил себе внутри деревянного слона, шлялся по Парижу, подворовывал, попрошайничал, и никому до него не было никакого дела, потом на баррикады подался и геройски погиб от пули версальца. Но это там, у них… У нас давно нет ни детей подземелья, ни беспризорников, государство за этим строго следит. Ну доберусь я до Сокольников и спрячусь внутри какого-то закрытого на зиму аттракциона вроде комнаты смеха. А питаться чем? Выйдешь подкормиться, тут тебя милиционеры или дружинники и схапают: «Кто такой, где живешь, что тут делаешь, когда все дети в школе на занятиях?!» И приволокут к тому же Антонову… Здравствуйте, давно не виделись!

Конечно, если бы сейчас шла война, можно было бы убежать на передовую, стать сыном полка, сходить в разведку под видом мальчика-беженца, отбившегося от семьи, а потом вернуться через линию фронта, отстреливаясь, получить рану, но все-таки доползти до своих и доложить командованию ценные сведения о расположении противника. В таком случае положена медаль «За отвагу», ее очень ценят фронтовики. А еще лучше, обнаружив штаб фашистов, бросить туда противотанковую гранату, за это представят к ордену. Тогда можно вернуться в школу не в заношенной школьной форме, а в парадке, специально пошитой на героического подростка, войти в класс с рукой на перевязи и с Красной Звездой на груди…

– Ну что же… – молвит Витя Головачев, помявшись. – Ты, Юра, смыл вину кровью и чист перед товарищами. Кто за то, чтобы немедленно восстановить Полуякова в пионерах и снова избрать председателем совета отряда? Ставим на голосование! Все – за…

– Я предлагаю досрочно принять его в комсомол! – скажет Анна Марковна, а Ирина Анатольевна посмотрит на меня теплеющим взглядом.

От несбыточности я снова заплакал, а когда успокоился, ощутил бурчащий голод в желудке и неодолимое желание заглянуть в кадку. Лучок, он возбуждает аппетит. Приставив ухо к двери, я прислушался: из комнат доносились голоса, там снова о чем-то спорили, а значит, им не до меня – самое время подхарчиться. В бочке на круглой фанерке лежал булыжник размером с небольшой кочан, он утопал в мутном рассоле, где плавала, напоминая оранжевых мальков, мелко нашинкованная морковь. Я сунул руку в холодную взвесь, приподнял круг, сграбастал, сколько уместилось в пятерне, набил полон рот и стал быстро жевать, боясь, что кто-то войдет и застукает меня за этим воровским занятием. Капуста едва просолилась, еще не закисла, поэтому горчила и скрипела на зубах, но мне стало гораздо лучше.

У нас в общежитии на первом этаже, слева от входа, под лестницей есть просторный закут с наклонным потолком – бывшая дворницкая, если верить Алексевне. Помещение не отапливается, и зимой там прохладно, поэтому все соседи хранят в чулане провизию, не боящуюся мороза. Если меня предки отправляют вниз за квашеной капустой, я, отомкнув казенным ключом замок, украдкой пробую заодно домашние соленья из чужих бочек, беру по чуть-чуть, чтобы не заметили. Понимаю, это нехорошо, не по-пионерски, но ничего не могу с собой поделать. Черугиным удаются корнишоны, мелкие, пупырчатые, твердые, остренькие. У Муканянов, приехавших из Еревана, огурцы, наоборот, большие, пузатые и жутко перченые, потом долго рот не можешь закрыть: так печет, что дышать жарко. Калугины – чемпионы по соленым помидорам, у них две бадейки, в одной – зеленые, в другой красные. Съешь и целый день ходишь под впечатлением. Наша капуста, думаю, на третьем месте после Петрыкиных и Бареевых. Вроде бы все при ней – не квёлая, в меру соленая, с хрустинкой, но не хватает ей букета, сокрушается дядя Юра. Зашившись, он стал гурманом, а прежде закусывал всем подряд, говорил: «Полезно, что в рот полезло!» Раньше мне удавалось полакомиться даже соленым арбузом, но Коровяковы переехали, и лавочка закрылась. А вот Комковы маринуют чеснок. Запах из бокастой кубышки невероятный, только черта с два попробуешь: Иван Егорович приспособил сверху, на крышку, железную накладку с таким запором, что гвоздиком не откроешь…

Дожевывая ипатовскую капусту, я, как настоящий узник, заложив руки за спину, стал ходить туда-сюда по своей камере, мучительно ища выход из тупика. Когда в глупом детстве мы играли в казаки-разбойники и я попадал в «темницу», меня щипали, щекотали, щелкали по лбу, пинали, пускали электрический ток, тыча пальцами в ребра, могли и сороконожку за шиворот сунуть, но я мужественно терпел, не выдавая секретное слово. Сейчас меня никто не мучит, не терзает, меня мучат и терзают мысли. Самое обидное: я почти во всем согласен с Ипатовым: Сталин, Корень и Серый никакие не друзья, они почти силой потащили меня с собой, напоили и заставили бить окна. Ну, почти заставили… Я им ничего не должен и выгораживать не обязан. Но обещание бывшего директора, мол, если я выдам сообщников, про меня никто не узнает, – это обман, сотрясение воздуха, как говорит Ирина Анатольевна. Если я их выдам, они сразу скажут, что я был с ними. В любом варианте позора и наказания не избежать, но во втором случае они ко всему прочему мне еще и отомстят: по улице потом спокойно вечером не пройдешь, за каждым углом будешь ждать засаду. А как они могут отдубасить, я видел, когда били Батона и Корову. Подстерегут и изуродуют меня, как Леву Плешанова. Получается, уж если в любом случае позор, лучше все-таки взять вину на себя – целее буду, да и стукачом не ославят. Сталин, когда мы снова сядем за парту, шепнет: «Ты настоящий кореш! Можешь на меня рассчитывать!»

Куда ни кинь, всюду клин, как говорил дедушка Жоржик. Что делать? Что? А если вообще не ходить в школу? Перевестись, например, в другую, где никто ничего не знает, где нет Сталина. Еще весной Лида говорила, что объединение «Колосс» достраивает дом в Мытищах, и там ей обещали к концу года трехкомнатную квартиру. Узнав, я пришел в ужас от того, что придется перейти в другую школу, расстаться с Шурой Казаковой, потерять друзей – Кузю, Воропая, Мишку, утратить любимую учительницу… А Тимофеич от возмущения на стуле подпрыгнул:

– Это что ж, я буду на завод из Мытищ ездить?

– А как другие ездят!

– Да гори оно все огнем! Еще, небось, и московскую прописку потеряем?

– Об этом я как-то не подумала… – захлопала глазами Лида.

– Кулёма!

И у меня тогда отлегло от сердца. А теперь я подумал: вот был бы выход! И черт с ней, с московской пропиской! Даже хорошо, что подальше от Переведеновки. Может, еще не поздно? Надо уговорить Тимофеича! А пока суд да дело, необходимо заболеть. Химичить с градусником я умею, однажды так натер, что врачиха Скорнякова чуть в обморок не грохнулась: 41,4. Вот шуму-то было! От программы я не отстану: Воропай и Кузя будут носить мне домашние задания. Но тут я сообразил: Лида, когда всплывет мое хулиганство, тоже лишится своей должности, как не сумевшая воспитать достойного сына, и, значит, из списка очередников на улучшение жилищных условий ее тут же вычеркнут или перенесут в самый конец, как наладчика Чижова за пьяный дебош со стрельбой из охотничьего ружья по жене, убегавшей зигзагами. Узнав суровое решение завкома, он закручинился, осознал вину, запил, налегая на самогон, и наложил на себя руки.

Интересно, а дети вешаются от отчаяния? Не слыхал пока… Конечно, лучше погибнуть, закрыв собой амбразуру, как Александр Матросов. Можно, как Зоя Космодемьянская: плюнуть в лицо фашистам, а потом гордо поднять голову, когда тебе на шею будут надевать петлю, и крикнуть с эшафота: «Всех не перевешаете! Мы победим!» Но сделать это самому – удавиться… Б-р-р-р… Я подошел к верстаку, там, на гвоздике, висел моток витого провода, метра три, посмотрел, оценивая, вверх: хватит. Из потолка, как специально, для удобства, торчал крюк. Я поставил под него табуретку, встал на нее, потрогал себя руками за горло и вообразил картину: они входят вместе с приехавшим Антоновым, а я вишу, как Чижов. Довели ребенка до самоубийства. Теперь за все придется ответить!

В день похорон гроб, как водится, выставят во дворе, поместив на крепких ящиках, чтобы соседи могли проститься. Крышку прислонят к стене рядом с парадным. Я в мелочах вижу, как это все будет. У распахнутых железных ворот дожидается «пазик» с черной полосой на боку. Вокруг безвременно ушедшего меня толпятся, вглядываясь в мое бледное лицо, заплаканные, одетые в черное родственники. Лиду держат под руки, она еле стоит на ногах, шепча: «Сыночек, как же так? Ламочка, как же так?» Ламочкой она меня звала в самом раннем детстве. Это уменьшительно-ласкательное от ламы. Я видел это животное в зоопарке около метро «Краснопресненская». Ну что вам сказать: оно похоже на голенастую овцу с шеей и мордой жирафа, с козлиным чубом и почти кроличьими ушами. Жуть! Странные фантазии приходят порой в головы счастливых матерей! А вот Тимофеич, скрывая отчаяние, он играет желваками и смахивает скупые мужские слезы. Ничего не понимающий Сашка-вредитель жмется к безутешным Батуриным. Бабушки Маня и Аня, обе в черных платочках, по-старушечьи суетятся, раскладывая цветы у меня в ногах, поправляют складки алого галстука на моей груди. Догадаются ли мне повязать тот, на котором расписались ребята из нашего лагеря? Завещания-то нет…

Вот приносят венок от 348-й, на лентах золотом написано: «Гордости школы от безутешных одноклассников и учителей». Пацаны и девчонки робко толпятся возле гроба, отводя полные ужаса глаза от моего неживого облика. Еще бы! Не каждый день приходится хоронить ровесника! Заплаканная Шура (она обязательно придет, обязательно!) кутается в большую черную шаль с кистями (я видел такую у них дома) и шепчет бескровными губами: «Это из-за меня, из-за меня, это потому что я переехала…» Ну и пусть так думает. У Ирины Анатольевны такое же лицо, как в тот день, когда от инфаркта умерла ее мама, – бледное, безучастное, потерянное… Еще бы: ни с того ни с сего лишиться любимого ученика, и вот он лежит перед тобой с запавшими глазами и чуть улыбающимися синими губами. Понятно, когда я наложу на себя руки (странное, кстати, выражение!), про разбитые школьные окна никто даже не вспомнит. Это же пустяк по сравнению с самоубийством пионера. Такого еще в нашем районе не было! И останусь я в памяти у всех почти отличником, председателем совета отряда, талантливым подростком, рисовавшим гипсовое ухо и читавшим про Делакруа… А вот и сумрачный Антонов стоит в сторонке, озирая толпу, помечая что-то в своей книжке, ему еще предстоит разбираться, кто все-таки довел ребенка до петли!

Прохожие граждане, увидав в раскрытые ворота траурное мероприятие, заходят, не сдержав законного любопытства, во двор, прислушиваются к разговорам и стенаниям, расспрашивают вполголоса:

– Кого хоронят?

– Пионера.

– Батюшки, такой молоденький! Ну чисто – спит… Сколько же ему было?

– Двух недель до четырнадцати лет не дожил.

– Ай-ай-ай… А что же случилось?

– Руки на себя наложил.

– Из-за чего?

– Никто не знает. Обидели ребенка. Вроде бы стекло ненароком разбил…

– И всего-то? Не умеют у нас ценить людей…

И вот уже рыдает оркестр, Башашкин позовет однополчан-музыкантов, ему никто не откажет. Гроб поднимают на плечи и несут к автобусу. Я сам несколько раз был на похоронах, и мне всегда казалось, что покойники сквозь еле заметные щелки между ресницами подглядывают за тем, как ведут себя пришедшие проститься, достаточно ли скорбят и печалятся. Возможно, и потом умершие наблюдают за теми, кто остался жить, мы просто этого не знаем, как герои кинофильма на экране не подозревают, что за ними, плача и смеясь, из темноты кинозала следят сотни глаз…

За дверью послышались шаги и заскрипела задвижка, я как стоял, так с размаху и рухнул на табурет, больно ударившись копчиком. Вошел Костя.

– Сидишь?

– Сижу.

– А чего морщишься?

– Живот болит.

– Это на нервной почве. У меня перед строевым смотром тоже всегда крутит – мочи нет. Идем!

– Куда?

– Узнаешь.

Мы вышли в коридор, и лейтенант повел меня, уже не удерживая почему-то за воротник, не в «залу», а в другую комнату, оказавшуюся кабинетом. Там стояли друг против друга два письменных стола, за одним сидел в кресле и разговаривал по телефону Ипатов, точнее, он слушал, кивая, изредка вставляя «так-так» или «вот оно что». Наверное, у них тоже параллельные аппараты, как в приемной и кабинете Морковки. Бывший директор показал мне взглядом, чтобы я остался и ждал, а жениха движением бровей отослал прочь, тот хлопнул меня по плечу и вышел.

Я осмотрелся. Справа, за спиной Павла Назаровича, висел на стене портрет педагога Макаренко в круглых очках, такой же украшает кабинет Норкиной. А вот слева, над пустовавшим креслом, я увидел изображение неизвестного мне человека: раскосые, почти монгольские глаза, пышная шевелюра, а усы и бородка как у Чернышевского. По привычке я принялся рассматривать книжные корешки и тоже заметил одну закономерность: за спиной Ипатова на полках стояли в основном книги по педагогике и воспитанию, собрания сочинений Макаренко, Ушинского, какого-то Яна Амоса Каменского… А на другой стороне преобладали юридические пособия, своды законов, толстые справочники практикующего адвоката…

– Жаль, Иван Григорьевич, что не заедете, – огорчился Павел Назарович. – Но спасибо за важную новость! Держите нас в курсе. Всегда ждем вас в гости! Всего доброго! – Положив трубку, он некоторое время изучал меня, словно видел впервые.

– Надумал признаваться?

Я вздохнул и помотал головой.

– И не надо. Я сам тебе скажу, с кем ты бил окна: Корнеев, Серов и Сталенков.

– Откуда вы узнали? – вырвалось у меня. – Я ничего вам не говорил.

– Еще бы! Теперь ясно, почему ты молчал как партизан. С этими мерзавцами опасно связываться. Но с ними покончено. Двоих взяли, третьего ищут…

– Из-за окон? – растерялся я.

– При чем тут окна! Хотя… Знаешь, Серов и Корнеев тоже подумали, когда к ним пришли, что их забирают за битые стекла…

– А за что же?

– За нанесение тяжких увечий. Жиндарев, которого Грантова опознала, понял, что к чему, и дал показания: все это организовал Сталенков, он же привлек Серова и Корнеева. А ты не знал?

– Не-ет…

– Брось, не умеешь врать!

– Я догадывался…

– То-то! История, прямо скажу, скверная. Колонии твоим дружкам не миновать. А тебе, Юра, остается надеяться, что теперь всем будет не до разбитых окон. Я, как и обещал, никому ничего про тебя не скажу. Они, – Ипатов кивнул на дверь, – тоже распространяться не станут. Мы договорились не ломать тебе жизнь, хорошист. А ты сделай выводы и больше никогда в такие истории не попадай! Понял?

– Понял? А Ирина Анатольевна точно ничего не узнает?

– Точно.

– Спасибо!

– Вот твое имущество. – Он протянул мне мою сумку. – Все на месте. Я там тебе еще одну книжку положил, прочитаешь – вернешь. Но, чур, грязными руками не листать и страницы не загибать. Договорились?

– Договорились.

– Вопросы есть?

– Есть.

– Задавай!

– А кто это? – Я показал на портрет узкоглазого бородача.

– Нравишься ты мне, Юра Полуяков! Теперь-то я понимаю, почему Ирочка с тобой носится как с писаной торбой. Это великий адвокат и судебный оратор Федор Никифорович Плевако. Гений! Ни одного дела не проиграл. Кумир Веры Семеновны. Она его речи наизусть знает. Ну, ступай! А то уже, наверное, родители тебя хватились, волнуются. Беги!

– Спасибо!

– Судьбу благодари!

Я попятился и выскочил в коридор, там меня дожидался Костя.

– Ну что, отпустили тебя?

– Ага…

– Значит, свободен как Африка?

– Угу.

– Везунчик! Скажи спасибо Павлу Назаровичу – святой человек! Пойдем, дверь за тобой запру, махновец!

На ходу надев куртку и нахлобучив шапку, я слетел с крыльца и остановился как вкопанный. Внезапное освобождение казалось мне чудом, сказкой про порубленного на мелкие кусочки доброго молодца, которого побрызгали сначала мертвой, а потом живой водой, в результате он встал, повел плечами, тряхнул кудрями и побежал жениться. На улице было темно, холодно и пустынно. Во дворах, точно сварливые соседи в коммунальной квартире, перебрехивались собаки. В рванине черных туч нырял месяц, похожий на мармелад «Лимонная долька». С Пищекомбината тянуло подгоревшим гречневым концентратом. Лида называет тамошнего главного технолога растяпой и бракоделом.

Я выбрался на улицу через дыру справа от школьных ворот. Переведеновка была безлюдна, только с Центросоюзного склада выезжал фургон. Под ближайшим фонарем я остановился, заглянул в сумку и обнаружил там книжку про Сезанна того самого Перрюшо, о котором так горячо спорили бородатые художники. И вправду, святой человек – Павел Назарович!

Вдоль стены мелькнула большая крыса, и я впервые заметил, что хвост она не волочит по земле, а держит на весу, параллельно асфальту. Серых тварей тут, возле Хладокомбината, развелось до безобразия много, значит, есть чем поживиться. Как-то в пору увлечения самострелами я подкараулил одну такую шушеру, прицелился и попал в нее гнутым гвоздиком. И вот что удивительно: эта сволочь не испугалась, не пустилась наутек, нет, она остановилась, приподнялась и некоторое время, потирая лапки, злопамятно смотрела на меня, точно говоря: «Погоди, мы еще с тобой встретимся!» Я даже немного струхнул…

В теплое время в нашем скверике допоздна сидят целующиеся парочки и злоупотребляющие граждане, но в такую холодину там обычно никого нет. Однако сегодня кто-то, почти невидимый во мраке, курил на дальней лавочке: красный огонек то вспыхивал от затяжки, то гас. Едва я поравнялся с клумбой, незнакомец резко встал и направился ко мне, постепенно из неузнаваемой тени превращаясь в Сталина: воротник пальто поднят, кепка надвинута на лоб. Мой друг был хмур и растерян.

– Ты как, Юран? – хрипло спросил он, не подавая руки.

– Бывает и лучше.

– Значит… отпустили?

– Ну, да…

– А с чего это вдруг?

– Не знаю.

– Ты нас случайно не сдал, ёпт?

– Нет, ты что?! Сказал, с какими-то незнакомыми пацанами гужевался. То да сё…

– А не врешь?

– Зачем? Ты же все равно потом узнаешь. Сначала ждали Антонова, но он не приехал. Запарка. Вот меня и отпустили до завтра…

– Значит, не раскололся. А почему же такой шухер?

– Какой шухер? – старательно удивился я.

– Самый настоящий! Я – домой, а там легавые. Я – к Серому, а его уже повязали. Корня тоже взяли. Думал, твоя работа, ёпт!

– Нет! Я ничего не сказал, хотя, знаешь, как Ипатов на меня давил! ЧК отдыхает.

– Это он умеет. Тогда какого хрена кипеж?

– Жиндарь раскололся.

– Что-о?! Ты-то откуда наешь?

– Слышал, как Ипатов по телефону с Антоновым разговаривал.

– Звездец котенку! Сдал-таки нас, гнида рыжая! Тогда все ясно. А то хрень какая-то получалась: из-за двух окошек целую облаву с собаками устроили.

– Еще бы! Ты хоть знаешь, кто у Левки папаша?

– Теперь знаю. Надо сливать воду. К братановым корешкам нельзя, их пасут. У тебя есть где переночевать?

– Если только на чердаке.

– А я там не задубею?

– Там матрас и старые одеяла есть. Дядя Витя Петрыкин с похмелья даже зимой отлеживается – и ничего, жив.

– Пошли!

– Только я впереди – на разведку.

Дядя Гриша уже запер на огромный засов наши железные ворота, склепанные еще при царе, но калитка, как обычно, настежь. Я осторожно, по-шпионски, заглянул во двор – никого, кроме двух котов, осваивавших бак с мослами, и хотя пищевые отходы положено вывозить из столовой в конце рабочего дня, обычно они ждут своей очереди подолгу, распространяя в жару жуткий запах. Лида давно хочет просигналить куда положено, но никак не соберется. Я приоткрыл парадную дверь, тоже старинную, тяжелую, заглянул: вроде безлюдно, и махнул рукой Сталину, притаившемуся за углом. Он тенью скользнул за мной следом. На верхней площадке тоже никого не оказалось, только с большой кухни доносились женские голоса и тянуло выпечкой. Теперь надо было незаметно подняться на третий этаж. Я на всякий случай придумал отговорку, мол, мы с другом идем проведать Мишку Петрыкина, их комната как раз слева от входа на чердак. Впереди нас подстерегала опасность – место для курения: продавленное кресло, облезлый ломберный столик и оловянная плошка-пепельница. Там, как на посту, обычно сидела тетя Эмма и смолила крепчайшие махорочные сигареты, от них дохли даже неуморимые московские тараканы. Однако сегодня мне везло: бычок, минуту назад ввинченный в пепельницу, еще дымился, но путь был свободен. На чердак вели три деревянные ступеньки и низкая дверь, обитая жестью. В петлях, конечно, торчал здоровенный замок, но ключ давно потеряли, и дужка свободно вынималась из паза. Мы зашли – внутри пахло старинной пылью, лежалой бумагой, кошачьей жизнью и свежим накрахмаленным бельем, свисавшим с веревок. С карнизов доносилось сонное бормотание голубей. Я включил тусклый свет и провел друга в дальний угол, там на кирпичах покоилась деревянная рама с матрасом, застеленным древним байковым одеялом, подушкой служила стопка желтых газет, перевязанных веревкой. Вместо прикроватной тумбочки стоял ящик, а на нем жестянка из-под частика, полная окурков.

– Располагайся!

– Клевая хаза, ёпт! Пошамать что-нибудь принеси!

– Через полчасика…

Я погасил свет и отправился домой, повторяя про себя слова, объясняющие мое позднее возвращение домой. Бабка Эмма снова была на посту и пускала во все стороны струйки удушливого махорочного дыма.

– Чего шля-яешься тут-т? – спросила она с тем акцентом, с каким в фильмах говорят революционные латышские стрелки.

– Наволочки развешивал.

– Эт-то хорошо – мат-тери надо помогать. Вот у меня есть сын. А где он? Черт его знает. Ни слуху ни духу. Клаидонис…

Спустившись на второй этаж и подойдя к нашей двери, я прислушался: из комнаты доносился захлебывающийся голос спортивного комментатора и отцовские вопли: «Ну! Ну! Ну! Э-эх, твою мать!» Замок был «на собачке», поэтому стучать не пришлось. Тимофеич даже не заметил, как я вошел. Он, оседлав стул задом наперед, подпрыгивал вместе с ним, выкрикивая:

– Н-ну, кому, кому? Там же никого нет! Мазилы…

– Да, напряженная ситуация, – вторил ему из телевизора Озеров, – до конца матча остается полторы минуты, а счет по-прежнему 3:3, идет острая игра, много голевых моментов, но пока безрезультатно. Полчаса прошло, как Гершкович, воспользовавшись оплошностью спартаковцев, сравнял счет. Посмотрите, что творится на трибунах Центрального стадиона имени Ленина! Все надеются на чудо. Но что-то мне подсказывает: шесть мячей – это лимит для этого матча, увлекательного и по-осеннему зрелого…

– Где болтался? – не отрываясь от экрана, спросил отец.

– В кино ходил.

– А почему не предупредил? Ночь на дворе…

– Случайно билет предложили.

– Ладно, не отвлекай, сейчас ужинать будем. Тебя дожидались. Мать на кухне. Не видел?

– Нет.

– Есть такое дело, пора добавлять! – оживился Тимофеич и привычно потянулся к створке шифоньера, но тут распахнулась дверь и в комнату влетела разрумянившаяся у плиты Лида с шипящей сковородкой. Видно, раскаленный чугун жег сквозь полотенце, поэтому маман почти уронила горячую ношу на деревянную подставку.

– Ой, донесла… Ой, не могу – печет… А ты где был, сынок? Я уже волноваться начала. Поздно ведь!

– После студии в кино зашел.

– Как это зашел? Ты же не собирался и денег не просил…

– Опять какой-то мужик билеты предложил.

– С чего это? – нахмурился отец, раздраженный тем, что не успел достать из секретного места манерку и приложиться.

– Девушка не пришла.

– Опять? – удивилась Лида.

– Ну я же не виноват, что женщины такие ветреные.

– Почему ветреные? Может, она заболела. А что смотрел?

– «Доживем до понедельника».

– Странное название. Ну и как?

– Ничего себе.

– Про что хоть?

– Про школу.

– Правду показали или снова врут? – уточнил отец.

– Фифти-фифти, – ответил я, повторив одно из словечек, принесенных Петькой Коровяковым из английской спецшколы.

– Чего-чего?

– Пятьдесят на пятьдесят, – перевел я.

– Уже неплохо. Надо сходить. Как, Лид?

– С тобой сходишь… Ладно, сынок, мой руки, ужинать будем. Без тебя не садились. Миш, когда у тебя конец?

– Всё – приехали… Сирена.

– А чем это пахнет? – Маман шумно втянула ноздрями воздух, и я с ужасом вспомнил, что на радостях забыл пожевать перед домом мускатный орех, стыренный у Тимофеича.

– Не знаю… – пробормотал я и попятился, понимая, что вот сейчас и начнется самое страшное:

«Что-о-о-о-о? Дыхни! Не может быть! Кошмар! Дожили! Юрка-то у нас – пьяница!»

– Ми-иша, как не стыдно! – взвыла маман. – И когда только успел? Какой ты пример сыну подаешь!

– Только не надо мне персональное дело шить! Не в парткоме! Ну, успел, успел, – не стал отпираться отец. – А как такую игру на сухую смотреть? Никаких нервов не хватит. Не вылезают из штрафной площадки, а забить не могут, косоногие! А ты знаешь, какие у них зарплаты?

– Какие?

– Как у вашего директора.

– Триста восемьдесят?! Не может быть! – ахнула Лида.

– Если не больше! И за такие деньги даже Логофет как обгаженный бегает. Разве можно было Гершковича без присмотра оставлять!

– Безобразие… 380! За что? Люди за такие деньги уголь в шахте рубят! – возмутилась впечатлительная Лида. – Ладно, сынок, иди мой руки! Подожди, ты какой-то странный вернулся. Лица на тебе нет. Ну-ка, подойти! Что-то с тобой не так…

Я попятился, отчетливо сознавая: приближаться нельзя. Если она учует от меня отвратительный запах той вонючей мешанины, что мне пришлось пить, отовраться будет невозможно. Но я-то знал, чем можно сбить с толку маман: у взрослых такое же отношение к питанию детей, как у людей доброй воли к атомной войне. У нас в семье с недоеданием связана особая история.

– Подташнивает. Наверное, от голода… – обессиленным голосом промолвил я. – Ничего после школы не ел…

– Как ничего? Ты же домой после занятий заходил…

– Не успел… Торопился…

– Разве можно! Опять в обморок хочешь грохнуться? Забыл?! Мыть руки и за стол! Немедленно!

В пятом классе мне, как председателю правофлангового отряда, доверили 19 мая стоять со знаменем на сцене Дома пионеров. Был полный зал, в президиуме за длинным столом в два ряда сидели разные руководители и знатные люди района, даже один Герой Соцтруда. На трибуне менялись ораторы и говорили, говорили, говорили… Такие речи напоминают мне детскую трубу-калейдоскоп: посмотришь в окуляр на свет, а там, внутри, сияющий узор невиданной красы, встряхнешь игрушку, глянешь снова – еще краше, просто невероятный орнамент, и так до бесконечности… Но если раскурочить картонный цилиндр, внутри обнаружится полгорстки невзрачных осколков, а дивные витражи – результат хитро устроенных зеркал.

Я стоял на посту, сжимая древко, изнывая от скуки, и постепенно голоса выступавших слились в усыпляющее жужжание, под ложечкой заворочалась тошнота, в ушах что-то запиликало, а огромная люстра под потолком расплылась, как в видоискателе ФЭДа, не наведенного на резкость… Очнулся я в комнате за сценой в тот момент, когда резко отдернул голову от флакона с нашатырем, который мне в нос совала медсестра в белом халате.

– Очнулся!

– Бедный мальчик! Разве можно так пугать! – повторяла Осотина, растирая мои виски. Она глядела на меня с испуганной любовью.

– В чем дело? – хмурилась Анна Марковна. – Юра, ты поел после уроков?

– Не успел…

– Почему?

– Мы репетировали вынос знамени. – На самом деле я уже вторую неделю экономил на питании, чтобы купить в «Книжном мире» серию треугольных марок «Птицы Африки».

– Ирина Анатольевна, это ваша халатность. Объявляю вам замечание!

– Признаю, сделаю выводы, – насупилась наша ни в чем не виноватая классная руководительница.

А Кузя потом рассказал, как это выглядело со стороны: я стоял, стоял, потом зашатался, выпустил из рук древко, тяжелое златотканое знамя хлопнулось в одну сторону, а мое тело в другую, навзничь: сначала о доски сцены гулко ударилась голова, а потом – каблуки ботинок. Зал утробно охнул, президиум бросился приводить меня в чувство, а старенький, глуховатый участник боев на Красной Пресне продолжал, ничего не замечая, бубнить с трибуны заранее написанный ему текст. Потом почти год я был тем самым Полуяковым, доходягой, который хлопнулся без сознания в День рождения пионерии…

…Моя у раковины руки, я успел разжевать мускатный орех, а сев за стол, так набил рот картошкой с салом, что чуть не задохнулся. Но мои опасения были напрасны: взрослые при виде ребенка, с аппетитом поглощающего еду, добреют и теряют бдительность. А если еще попросить добавки, то на какое-то время ты становишься для них пионером-героем. Пока Лида ходила на кухню за чайником, а Тимофеич доставал из шифоньера секретную манерку со спиртом, я стянул со стола пару кусков хлеба и колбасы, потом, после чая, сделал вид, будто у меня прихватило живот, помчался якобы в туалет, а сам сбегал на чердак, благополучно миновав пост бабки Эммы.

Сталин лежал на диване и курил, глядя в потолок.

– А чего так мало приволок?

– Больше не получилось.

– Ладно – сойдет.

– Может, тебе водички принести?

– Не дергайся, смотри, что я тут нашел! – И он показал мне початый пузырь красного портвейна, заткнутый пробкой, скрученной из газеты. – Хлебнешь?

– Ты что! Я и так чуть не засыпался…

– Мое дело предложить, твое – отказаться… – Он откупорил бутылку и сделал глоток. – Фу, клопомор, ёпт!

– Ну, и куда ты теперь?

– Не знаю… Утром позвоню тете Вере, чтобы за матерью присмотрела. А сам, может, в Обираловку к крестному махну, там отсижусь.

– Тебя же искать будут!

– Поищут и успокоятся. У них без меня дел много.

– А как же школа?

– В гробу я видел твою школу. Утром чайку горячего принеси!

…Когда я вернулся, родители уже укладывались спать.

– Ты чего так долго? – удивилась маман.

– Говорю, живот схватило…

– А тебя предупреждали: жуй! Глотаешь, как удав. Вот горе-то…

– Как там бабушка?

– Выздоравливает.

Я вынул из дивана спальные принадлежности, расстелил, незаметно взял из стола фонарик, чтобы под одеялом изучить книжку про Сезанна, однако Тимофеич был начеку:

– А вот это дудки! Опять проспишь в школу!

– Да, сынок, завтра мне надо на Шелепиху. Не знаю даже, как встану…

– Я тебя разбужу, – с игривой угрозой обещает отец.

– Ой! – воскликнула Лида.

– Что еще за «ой»?!

– Пузу контрольную забыла написать!

– Завтра наваляешь! Нашли выдвиженца на свою голову! Еще наплачетесь! – рявкнул отец.

Речь шла о Пете Компанюке, молодом дураковатом водителе автокара – посмешище всего завода. Петя имел два равноправных прозвища – Пузо и Просыдура. Однажды его как старательного и, главное, непьющего работягу отправили по бесплатной профкомовской путевке в зимний санаторий. Оттуда парень слал благодарственные письма в дирекцию и партком, обстоятельно сообщая, что кормят тут «от пуза», а еще прописали ему много полезных «просыдур». Послания ходили по рукам, и коллектив ухохатывался. Какому-то остряку пришло в голову двинуть малограмотного симпатягу по разнарядке на заочное отделение пищевого вуза. Двинули, а потом за голову схватились: учился-мучился вместо Пуза в итоге весь инженерно-технический корпус завода. Лиде, как парторгу, доставалось больше других. Это страшно злило отца, ведь до той поры он был единственным мужчиной, за которого маман писала контрольные. Тимофеичу пришлось поступить в техникум, чтобы догнать дипломированную жену.

– А тебе отдельное приглашение требуется? – рявкнул на меня отец.

Пришлось подчиниться. Обычно предки спокойно относятся к тому, что я допоздна читаю под одеялом, но иногда начинают нервничать, браниться, мол, я безответственно порчу смолоду свое зрение, отнимают у меня книжку и фонарик. Но моя дальнозоркость тут ни при чем, а психуют родители совсем по другой, хорошо известной причине, хотя они почему-то уверены, будто подростки не ведают, откуда берутся дети. Чукчи!

Некоторое время я лежал, накрывшись с головой, перебирая в памяти минувший день, все случившееся казалось нелепой и злой фантазией. Я иногда от скуки придумываю разные страшные истории. Но такое мне даже в голову не приходило! Теперь самое главное, чтобы Серый и Корень про меня ничего не сказали Антонову… Иначе…

– Сынок, как ты сказал новый фильм называется? – участливо спросила Лида.

Это проверка. В ответ – молчание. Зачем мучить предков? Им завтра на работу. Под мерный скрип родительской кровати я и уснул.

Не знаю, как у вас, а у меня, когда я просыпаюсь, часто вертится в голове какая-нибудь популярная мелодия, слышанная по радио или по телевизору, и не обязательно накануне, иногда давным-давно. В то утро я открыл глаза и услышал внутри себя песню про мальчишек, ее часто исполняет Лев Барашков:

Я нежился в постели, и все, что со мной приключилось вчера, казалось страшным сном, оставшимся в глубинах сладкого ночного провала. За окном брезжил сумеречный рассвет. Ходики показывали без пятнадцати восемь – пора вставать. Родители ушли. Тимофеич всегда собирается неторопливо, молча, почти бесшумно, порой сквозь дрему я слышу, как скрипит безопасная бритва по его намыленной щеке. Он никогда не опаздывает, убывая на завод ровно в семь. Лида же мечется, причитает, всхлипывает и всегда захлопывает за собой дверь с воплем: «Не успе-е-ею!», хотя до завода два шага. Но сегодня она умчалась на Шелепихинский филиал, а это такая даль, куда Макар телят не гонял. Давным-давно, чтобы не оставлять в каникулы первоклашку одного дома, она взяла меня с собой на филиал, пообещав угостить новинкой производства – шоколадным маргарином. Ничего особенного: «Золотой ярлык» в чистом виде гораздо вкуснее. Но меня поразило, что корпуса завода стоят на берегу Москвы-реки, не обрамленном камнем. На серый песок, подмывая глинистый обрыв, набегали волны от буксиров и катеров, вдоль воды сидели рыболовы с удочками, уставившись на поплавки. Я заглянул в ведерко, там метались рыбки размером чуть больше аквариумных.

– Это же мальки! – возмутился я.

– Сам ты малёк! Иди отсюда!

Ну хватит! Надо срочно вставать… Есть два способа подъема. Первый: резко отбрасываешь одеяло и выпрыгиваешь из постели, старясь попасть ногами в теплые тапочки, иначе обожжешь пятки о холодный пол. Второй – более гуманный: высовываешься в знобкий утренний мир, с удовлетворением убеждаешься, что проснулся вовремя, и разрешаешь себе полежать еще две минуты с закрытыми глазами, а потом выползаешь из-под одеяла медленно и нехотя, как бабочка из кокона. Чем опасен второй способ? Можно задремать и очнуться, когда до начала занятий остаются считаные минуты.

Ах! Ты вылетаешь из кровати, будто камень из рогатки, мечешься туда-сюда, как в рассказе Уэллса «Новейший ускоритель», почти одновременно справляя нужду, умываясь, завтракая, одеваясь, засовывая учебники в портфель, кормя рыбок и даже заглядывая в учебники, чтобы вспомнить новую тему и задание. В 9.25 ты выбегаешь из ворот общежития, а вдогонку тебе несется жужжание нашего контуженного сторожа дяди Гриши:

– Оп-п-поз-з-з-з-даеш-ш-шь…

– Успею! – кричу в ответ, а когда мои слова доходят до его волосатых ушей, я уже на углу Балакиревского и Центросоюзного переулков.

Все отработано и рассчитано по секундам: до школы около трехсот метров. На уроке физкультуры 60 метров я пробегаю примерно за десять секунд. Округляем, выходит минута. Даем поправку на утреннюю вялость, портфель, неспортивную обувь… – получается полторы минуты. Напротив школьного сада надо перейти на шаг: влетать в класс, дыша, как дырявый мешок, неприлично. Ирина Анатольевна обычно говорит в таких случаях:

– Выйди и приведи себя в порядок!

И вот за миг до звонка я вбегаю в школьный вестибюль, получаю подзатыльник от строгой Иерихонской, на ходу переобуваюсь, отработанным броском, как ковбой лассо, набрасываю петлю черного сатинового мешка с ботинками на железные рога вешалки, туда же швыряю куртку, под электрическое дребезжание взлетаю на свой этаж и прошмыгиваю в класс, когда учителю до двери остается два шага. Тут, конечно, надо знать привычки педагогов. Если первый урок у биологички Олимпиады Владимировны. можно не спешить, она всегда что-то забывает, возвращается в учительскую, иногда по два раза. Математик Карамельник, раненный на войне, сильно хромает, и расстояние от учительской занимает у него вдвое больше времени, чем у других преподавателей, а это еще три минуты форы тому, кто опаздывает. Химичка Елизавета Давыдовна, пока не уехала в Израиль, поступала гуманно: войдя в класс, она оставляла дверь открытой и начинала, повернувшись спиной, писать на доске новую тему, давая возможность проспавшим занять свои места, и только потом проверяла по журналу, кто присутствует. К прогульщикам и симулянтам она относилась с холодным равнодушием:

– Не хотят учиться – пойдут в дворники или грузчики.

Истеричка, во всем принципиальная, приходит в кабинет истории за минуту до звонка и, сложив руки на груди, наслаждается смятением не успевших к началу урока. Они безропотно, не пытаясь оправдаться, достают из портфелей дневники и молча кладут их на край учительского стола, как на могильную плиту. Скоро в них будут красоваться размашистые сообщения: «Опоздал(а) на первый урок. Безобразие! Прошу принять меры!» Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна тоже дают шанс разгильдяям, подруги выходят из учительской вместе, споря, скажем, о недавней премьере в театре или выставке:

– Глазунов? Это не живопись…

– А что это?

– Плакат.

– А плакат, значит, для тебя не искусство? – останавливается от возмущения Осотина.

– Смотря какой…

– «Родина-мать зовет»?

– Да! Это искусство. А как тебе Ефремов в «Декабристах»?

– По-моему, он был пьян.

– Нет, это такая манера игры.

– Я из-за такой манеры развелась.

Воспользовавшись спором, можно юркнуть за парту, попутно обменявшись дружескими тычками с Кузей или Воропаем.

Новый физик Леонид Кузьмич, которого успели прозвать Штопором за то, что он правило буравчика упорно именует «правилом штопора», по утрам рассеян, скован в движениях, морщится от головной боли, держится за сердце и на опоздавших смотрит с мучительной отрешенностью. Но потом, пару раз скрывшись в лаборантской, оживает, вдохновляется и про работу турбин ГЭС рассказывает, размахивая руками с такой силой, словно сам добывает из воздуха электричество.

Сегодня я не стал рисковать, лежа с закрытыми глазами, одним махом высочил из-под одеяла, влез в треники и помчался вниз, очереди там, к счастью, не было, почти все население общежития ушло на работу. Во время краткого туалетного досуга мне бросилась в глаза свежая чернильная надпись на перегородке:

Вернувшись в комнату, я умылся, почистил зубы. Из зеркала на меня смотрел образцовый советский мальчик, никто бы не догадался, что вчера он едва не стал позором школы и своих родителей. Повезло, подфартило, пронесло… Но всё еще может обернуться катастрофой, если Серый и Корень вспомнят про меня! Жаль нет волшебной палочки, я бы, махнув ею, приказал: «Хочу оказаться во вчерашнем дне. Немедленно!» И вот я снова выхожу из Дома пионеров в холодный вечерний мрак, любуюсь на свежий плакат «Да здравствует Ленинский комсомол – верный помощник партии!» и направляюсь домой другим путем, мимо «Новатора», вдоль кирпичной стены Казанки, заглядываю к Кузе, и он рассказывает мне про очередное чудачество нашего тренера Тачанкина… Несколько мгновений я выжидаю, словно эта глупая мечта про волшебную палочку может воплотиться, но жизнь не сказка и чудес не бывает…

По радио заканчивалась «Пионерская зорька». Актер, прикидываясь роботом, докладывал скрипучим механическим басом о трудовых подвигах юного поколения, которому предстоит жить при коммунизме:

– …в Соликамске Пермского края первое место по сбору металлолома заняли ученики второй школы, шесть тонн бесхозного железа благодаря их инициативе пойдут в переплавку, чтобы на поля вышли новые тракторы и комбайны…

Под песню «Гайдар шагает впереди…» я позавтракал. Как обычно, разрезал вдоль булку за семь копеек, намазал маслом, посыпал сахаром, сложил половинки и съел, запивая сладким чаем. Экономная Лида заваривает сразу на два дня, но все равно выходит гораздо крепче и ароматнее, чем в школьном буфете. Воропай называет тамошний напиток «мочой молодого поросенка». Затем я сделал такой же бутерброд для Сталина и налил в майонезную банку чаю, собрал портфель, на всякий случай спрятал «Сезанна» подальше в стол, а то вредитель Сашка вернется с пятидневки, увидит и нарисует там какую-нибудь каля-маляку. Как я тогда покажусь на глаза святому человеку Павлу Назаровичу?

Одевшись и взяв со стола двугривенный, оставленный мне Лидой на усиленное питание, я вышел на волю, захлопнув дверь, спрятал ключи в кочанах и двинулся на третий этаж. Со стороны это выглядело так, будто я несу мочу на анализ. До чердака удалось добраться беспрепятственно: общежитие вымерло, народ работает, учится или отсыпается после ночной смены. Слава богу, у нас в СССР нет безработицы, как в Америке, а то по Москве даже днем было бы не протолкаться!

Чердак пронизывали пыльные полосы света, проникавшие сквозь окна-будочки на крыше. Но моего друга на месте не оказалось, матрас пустовал, и о том, что здесь кто-то ночевал, говорили только свежие окурки в жестянке да пустая бутылка из-под клопомора. Бедный дядя Витя, чем он будет поправлять здоровье?! Я был вынужден съесть сталинскую пайку и выпить чай, впрочем, сделал это с удовольствием, так как вчера сильно понервничал, и мой организм ослаб, требуя теперь усиленного питания, как спортсмен-олимпиец.

…На улице было холодно, все-таки 1 ноября. Сверху падали редкие белые пушинки и тут же таяли на ладони, превращаясь в капельки воды. Я открыл рот и поймал на язык снежинку, почувствовав холодный укол. Балакиревский переулок ожил, мимо прогрохотал, вывернув из заводских ворот, длинный серебристый рефрижератор, наверное, повез пачки свежего маргарина на базу, откуда их распределят по магазинам. Завтра суббота, страна будет отдыхать, в позапрошлом году партия и правительство подарили трудовым массам второй выходной день, а мы, несчастные дети, как наказанные, потащимся учиться. Несправедливо! Разве дети не народ?

Я шел неторопливо, зная, что времени достаточно, а до школы рукой подать. Раньше, в наивную пору, путь казался бесконечно длинным, портфель тяжелым, а каждая лужа заслуживала глубокого исследования. Теперь этого расстояния я просто не замечаю, как Гулливер, перешагивающий улицы и реки. Из переулков в страну знаний спешили мученики разных возрастов. Мелюзгу сопровождали бабушки, похожие на наседок, оберегающих своих тонкошеих цыплят. Пацаны и девчонки постарше шагали, распахнув пальто, чтобы виден был алый галстук. Мои сверстники, наоборот, только у ворот доставали из кармана мятый пионерский шелк и повязывали привычным движением вокруг шеи: иначе в школу не пустят. Рослые старшеклассники стеснялись своей кургузой формы и обтрепанных портфельчиков, на их лицах была тоска зрелых людей, вынужденных, едва втиснув коленки в парту, заниматься всякой ерундой.

Поравнявшись с оградой, я замедлил шаг и украдкой осмотрел место вчерашнего преступления: возле лавочки, где мы сидели, белели окурки, похожие издали на личинки майских жуков. Дырявое стекло в чулане Ипатовых прикрывала фанерка, а в окне девчачьего туалета, на втором этаже, из рамы торчали кривые куски стекла. При свете дня урон, что мы нанесли родной школе, показался мне незначительным. Теперь главное, чтобы чешихинские налетчики не выдали меня Антонову. Не дай бог! Может, и прокатит: милиции теперь не до разбитых окон, надо разбираться с теми, кто отходил до полусмерти несчастного Леву Плешанова. Морковке, конечно, уже доложили об ущербе, и она наверняка вызвала завхоза, нервного, пугливого, краснеющего, как девчонка, при одном упоминании о половой краске… В таких случаях он, моргая, бормочет:

– Изыщем, устраним, Анна Марковна, ликвидируем…

«Дай ты, бог!» – подумал я и, засмотревшись, наступил в лужу, скрипнувшую под ногой: за ночь вода подернулась струпьями молодого льда.

А если Антонов уже все знает? Эх, была бы жива Алексевна, наша прежняя соседка, ровесница века, она бы за меня помолилась, у нее в углу на полочке стояла темная икона в серебряном окладе, а под ней на цепочках висела стеклянная лампадка с колеблющимся на фитиле огоньком. Раньше, когда я ей жаловался, что не успел выучить урок или подготовиться к контрольной, она успокаивала, мол, все будет хорошо, я за тебя боженьку попрошу. Но Алексевна умерла в позапрошлом году от грудной жабы. А Санятка сгорел от рака. Странно, что две самые опасные болезни называются как животные…

На перекрестке кто-то меня догнал, опустив на плечо тяжелую руку, а низкий голос просипел:

– Ни с места! Мы всё про вас знаем!

Душа ушла в пятки, я обернулся и увидел ухмыляющегося Кузю.

– Фу, черт!

– Сдрейфил?

– Ну, вот еще!

– А чего такой кислый?

– Зуб ночью разболелся… – соврал я.

На зубную боль свалить плохое настроение проще всего, каждый, услышав, сразу вспоминает свое последнее посещение врача-садиста, жуткую бормашину с веревочной передачей и визжащим сверлом, а то и никелированные клещи в волосатой руке. После такого ответа обычно тебя оставляют в покое.

– К Тачанкину сегодня поедешь? – Петька сменил тему.

– Нет, пойду зуб лечить!

– Выучил?

– Что?

– «Мцыри».

– Ё-моё… – От неожиданности я даже остановился.

Вчера после всего пережитого из моей головы начисто вылетело домашнее задание по литературе, да и по всем остальным предметам тоже.

– Не мандражируй, тебя-то уж ИА не спросит.

– Почему?

– Она к тебе неровно дышит.

– Брось!

– Хоть брось, хоть подними. А где же твой дружбан?

– Какой дружбан?

– Сталин.

– Я-то откуда знаю? Не лез к тебе больше?

– Пока нет.

Мы вошли в гостеприимно распахнутые школьные ворота, обгоняя нас, спешила к дверям малышня, они еще боятся опоздания как огня, но со временем поймут: в жизни случаются беды пострашнее. Больше всего я боялся столкнуться лицом к лицу с кем-то из Ипатовых, но они, видимо, уже ушли из дома: на белой пороше, покрывшей землю, чернела тропинка, протоптанная от их крыльца. Надо бы поскорее прочитать и отнести им книгу про Сезанна, а лучше передать через кого-нибудь…

В дверях дежурные, гордясь красными повязками на рукавах, проверили нашу сменную обувь. Я сел на банкетку, снял ботинки и надел полукеды, а свои осенние «вездеходы» на толстой подошве засунул в черный сатиновый мешок с вышитыми красными буквами «Ю. Полуя», в этом месте у Лиды кончилась катушка с нитками. Месяц назад наша раздевалка напоминала странный сад с железными ветками, с которых свисали большие странные фрукты, синие и черные, похожие на сморщенные груши из компота. А теперь все ходят в пальто, и чтобы найти свободную вешалку, если являешься к звонку, надо протиснуться между пухлыми рядами, раздвигая, как крот, препятствие руками. Каждую перемену Иерихонская бдительно дежурит возле раздевалки, отлавливая старшеклассников, парочки, устраивающие в мягком темном лабиринте свиданки с поцелуйчиками и обжимансами. Тех, кто попался, сразу ведут к Морковке, и та кричит-разоряется:

– Созрели? Половой инстинкт в голову ударил. Сначала аттестат зрелости получите, потом делайте что хотите! А пока я за вас отвечаю! Еще раз попадетесь, не допущу к экзаменам! Позор!

Для своего родственничка Плешанова Норкина исключения не сделала: когда он попался с Грантовой, она ругалась так, что школа ходила ходуном:

– Позор! Ужас! Разгул безответственности!

Мы с Кузей поднялись на третий этаж со звонком. Преподаватели, как обычно, не спеша покидали учительскую, чтобы разойтись по классам. Штопор брел в кабинет физики, мучительно морщась и борясь с отрыжкой. Олимпиада, по обыкновению, что-то забыв, всплеснула руками и вернулась. Истеричка шла целеустремленно, печатая шаг, зловредно улыбаясь, видно, придумала какую-то каверзу для бедных учеников. Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна остановились посреди коридора и громко спорили:

– Ты еще мне скажи, что Мулерман – это новый Карузо!

– Не Карузо и даже не твой любимый Гуляев, но слушать можно.

– Нонна, певец, которого можно слушать, это не певец.

– Осотина, ты со своим максимализмом так всю жизнь и прокукуешь.

– Одиночество украшает женщину.

– Ха-ха!

– Девочки, – заметил, хромая мимо них, Карамельник, – одиночество никого не украшает. Двухместных гробов нет, а вот двухспальные кровати, слава богу, еще имеются.

– Ананий, ну тебя к черту!

Воспользовавшись заминкой, мы с Кузей юркнули в класс. Первым делом я глянул на свою парту: так и есть, Сталенков отсутствовал. Значит, рванул в Обираловку. Странные у нас все-таки географические названия! Например, Химки или Лопасня. В Обираловке, видимо, частенько людей обворовывали. А вот с городком Хотьково другая история. Там разбойники в лесу остановили самого царя, потребовав: кошелек или жизнь. Он вскипел: «Вы кого, собакины дети, грабите?! Я же самодержец!» – «А нам хоть кого!» – был ответ.

– Разве царь без охраны ездил? – удивился я.

– В самом деле, – согласился дядя Юра, рассказавший мне эту историю. – Видимо, фольклор.

Я сел на свое место, а когда откинул крышку парты, увидел на тыльной стороне свежую надпись, вырезанную ножом – «суки». Когда успел? Ладно, если не вернется, хоть какая-то память о друге останется. Обведя взглядом класс, я дружески перемигнулся с Воропаем и Калгашем. Индеец Виноградов еле заметно кивнул мне, будто великий вождь Ястребиный Коготь рядовому охотнику за скальпами, не выполнившему план в текущем квартале. Все в сборе, даже Баринов, известный любитель поболеть (у него тетка служит в регистратуре детской поликлиники) сегодня объявился и мотает головой в такт неведомой битловской песенки. Чук и Гук, сблизив головы, колдуют над чертежом своего дурацкого вечного двигателя. Выпендрежник Соловьев гордо листает большой цветастый журнал, явно не «Огонек», а скорее всего – «Америку».

Сейчас войдет Ирина Анатольевна, и начнется…

Вот скажите мне на милость, как, каким таким образом учитель, едва переступив порог класса и скользнув равнодушным взглядом по рядам, сразу понимает, кто готов, а кто «плавает», кто выполнил домашнее задание, а кто – нет, и безошибочно вызывает к доске безответного ребенка, парализуя неотвратимой внезапностью? Если же ты готов, затвердил так, что от зубов отскакивает, то – тяни руку хоть до потолка, никогда не спросят. В педвузе их этому учат, что ли? Наверное, в педвузе им показывают на экране фотки учеников с разными выражениями лиц и говорят: «Запомните, вот этот ни черта не знает!» Ну, ладно, со мной понятно: у меня на физе написано все, что я думаю. Ирина Анатольевна даже бранится иной раз:

– Юра, следи за собой! Как ты смотрел на гостя! Так нельзя!

– А как я смотрел?

– С ненавистью… Убить был готов!

К нам в школу пригласили немца, приехавшего из Берлина на какой-то форум дружбы. «Зачем позвали?» – спросите. Затем, чтобы мы послушали настоящую немецкую речь. Все старшие классы согнали в актовый зал. Сначала геноссе Вернер Гопке говорил с Нонной Вильгельмовной, буквально светившейся от счастья, потому что тот восхищался ее произношением:

– Wunderbar, wunderschön!

Потом гость прочитал нам стихотворение Гёте и стал показывать на разные предметы, произнося их названия:

– Das Fenster, der Stuhl, die Wand, die Gardine, die Tür, das Radiator…

– Половину у нас сперли, – шепнул мне Кузя.

Слова звучали совсем не так, как учили произносить нас: звуки слипались в какое-то гортанное карканье с дурацким придыханием и взрывными «т», бабахавшими, как пистоны.

Геноссе Гопке был упитан, мордаст, белобрыс и ласково смотрел на нас светлыми поросячьими глазками. Я представил его в черной эсэсовской форме со свастикой на рукаве. Вот он стоит, широко расставив ноги в сияющих сапогах, и тростью подгоняет наших изможденных пленных, идущих в газовую камеру: «Шнель, шнель, бистро!» Я вспомнил бескрайнее Пискаревское кладбище, куда нас возили после Волхова, моего дедушку Ивана Васильевича, пропавшего без вести, инвалида-тележника Пехоту и пожалел, что у меня нет в руках гранаты. Наверное, в этот момент Осотина, сидевшая в президиуме, и заметила выражение моего лица. А когда немец с букетом гвоздик, сувенирной моделью крейсера «Аврора» и алым галстуком на шее убыл на свой форум дружбы, Ирина Анатольевна, поманив меня пальцем, повелела остаться.

– Ты с ума сошел! – сердилась она, посадив перед собой. – Во-первых, Гопке – коммунист, сам пострадал от фашистов. Во-вторых, он наш гость. А в-третьих, мужчина должен властвовать собой. Тебе, Юра, не поздоровится в жизни, если на твоей физиономии будет написано то, что ты на самом деле думаешь о человеке. Поверь, такое никому не понравится. Знаешь, за мной ухаживал один бывший разведчик-нелегал, так вот, я никогда не могла понять, что он думает или чувствует… Вместо лица маска…

– А почему вы расстались? – спросил я, вспомнив дядьку в шляпе с узкими полями.

– Наверное, именно поэтому и расстались… Самообладание и скрытность не одно и то же.

Ладно, допустим, разведчиком мне не быть. Но вот тот же Баринов: морда совершенно неподвижная, вроде каменных личин, украшающих старые дома, но это его не спасает. Загадка!

Ирина Анатольевна вошла в класс бодрой походкой, закрыла дверь, строго улыбнулась, поправила волосы, окинула зорким взглядом обучаемую наличность. Я на правах любимого ученика ждал, что она, как обычно, задержит на мне свои замечательные карие глаза и пошлет тайную золотую искорку – знак особой приязни и сообщничества. Нет, не дождался. Странно…

– Доброе утро, цветы жизни!

Мы поприветствовали классную руководительницу, встав и громко хлопнув крышками парт. О, этот звук! Он навеки связан в моей душе со школой, со стуком мела по доске, типографским запахом нового учебника со слипшимися страницами, с восторгом пятерок и отчаянием редких неудов, загадочным профилем соседки по парте, закрывающей промокашкой от меня неверное решение задачи, суетой птиц за школьными окнами: пернатые словно нарочно дразнят нас, узников учебной программы, своей свободой… Но с прошлого года старые добрые наклонные парты стали постепенно заменять на обычные столы с ровной поверхностью и без всяких крышек. И мне, честно говоря, жаль новые поколения, они никогда не услышат этот дивный хлопающий звук, по которому можно определить, как относятся дети к учителю – положительно, отрицательно…

– Сегодня суббота или понедельник? – по-райкински пошутила Осотина. – А почему на доске дата не написана?

Она снова обвела класс взглядом, задержалась на мне, но при этом ее глаза презрительно потемнели. Ледяная змея страшного предчувствия обвила мое сердце, приготовившись вонзить в него ядовитые зубы.

– Обиход, напиши, пожалуйста, дату!

– А какое сегодня число? – смутилась она, так как в тот момент перемигивалась с Ванзевеем.

– Хм, счастливые часов не наблюдают. С утра первое ноября было…

Ритка вышла к доске, взяла мел, привстала на цыпочках, чтобы написать повыше, и ее короткая юбочка опасно задралась.

– Хорошо, спасибо, садись на место, – разрешила Осотина, – Ну-с, приступим к «Мцыри». Что тебе, Расходенков?

– Ирина Анатольевна, тряпка совсем сухая. Можно я сбегаю – намочу? – Витька применил свой коронный прием: исчезнуть из класса якобы по делу минут на пятнадцать и вернуться, когда опрос закончится.

Однако на эту уловку попадались только доверчивая близорукая Липа и страдающий Штопор, которому с похмелья весь мир казался недоразумением.

– А я сегодня на доске писать не собираюсь, – усмехнулась учительница. – Так, так… – Она раскрыла журнал. – Кого я давненько не спрашивала? Кого же осчастливить? – И вдруг метнула в меня почти ненавидящий взгляд. – Полуяков, начинай!

Класс зашелестел от удивления. Обычно по таким пустякам на уроках литературы меня с места не поднимали, ко мне обращалась, когда надо было ответить на каверзный вопрос, например, мог ли удалой купец Калашников ударить жену за то, что она вернулась домой поздно, неизвестно откуда и растрепанная. А если мог, то как расценивать его поступок с точки зрения морали? Я нехотя вставал, произносил волшебное слово «домострой», вычитанное в примечаниях к «Князю Серебряному», и моя учительница смотрела на меня с обожанием. Но сегодня ее карие глаза, потемнев, источали мрак неприязни.

«Она все знает! Отныне между нами чемодан и рваная шляпа!» – вспотев, понял я и с трудом поднялся, опираясь руками о парту, колени ослабли до дрожи. К своему ужасу, для начала я прокашлялся – так обычно делают отстающие ученики, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть неизбежную «пару». Некоторые еще трубно сморкаются в платок, надеясь на отсрочку. Но я в самом деле растерялся: для меня чувство беспомощной неготовности к уроку – это что-то новое, неведомое и постыдное. Впервые я искренне посочувствовал двоечникам, живущим в ежедневном кошмаре умственной убогости и вечной неготовности к ответу.

– В чем дело, Полуяков? – Тонкие брови Осотиной удивленно надломились.

«А еще вчера был Юрой, даже Юрочкой…» – в отчаянии подумал я.

– Охрип… Сейчас…

– Холодного пивка попил, – хохотнул выпендрежник Соловьев.

– Я ценю твое остроумие, Володя, но лучше держать его при себе. Мы ждем!

– Сейчас, сейчас…

– Ты учил?

– Учил… – отозвался я лживым голосом второгодника.

– Начинай!

Сейчас главное, вспомнив хотя бы первые строчки, начать бодро, уверенно, с выражением – продекламировать так, будто знаешь всю поэму назубок, тогда учительница после первого четверостишия махнет рукой, мол, хватит, хватит, оставь другим! Я вскинул голову, через силу улыбнулся и понес:

Что там дальше, я намертво забыл, но, схитрив, сделал легкую пузу, чтобы учительнице было удобно, прерывая меня, сказать:

– Хорошо, Юра! Достаточно… Витя Расходенков, в окне ничего интересного нет. Продолжай!

Но Осотина словно не поняла моей вежливой предусмотрительности, она оторвалась от классного журнала и, глянув на меня с внимательной неприязнью, брезгливо поморщилась:

– Ну, «был монастырь…». И что же?

«Она все про меня знает! – обледенел я. – Ипатов все рассказал своей Ирочке… Наверное, взял с нее слово, что никому ничего не скажет. Не скажет. Но от этого не легче. Для нее я теперь навсегда стал гнусным хулиганом, обманувшим ее надежды, подняв руку на школьные окна…»

– В чем дело? Дальше! – Тонкие брови в грозном недоумении сошлись к переносице. – Не узнаю Григория Грязнова!

Почему она назвала меня Грязновым? У нее случайных слов не бывает. Точно – знает… Конец нашей удивительной дружбе. Конечно, по сравнению с тем, что произойдет, если Корень и Серый доложат Антонову, с кем били стекла, это полбеды… Хотя…

Сердобольная Вера Короткова попыталась мне помочь. Она, беззвучно, но отчетливо работая губами, как глухонемые Калугины из нашего общежития, подсказывала мне продолжение, но я не мог ничего разобрать, да и не хотел, мной овладело мрачное равнодушие, даже какое-то гнетущее упоение своей беспомощностью… Да, я не оправдал возложенных надежд, так убейте меня! Уничтожьте!

– «Из-за горы и ныне видит пешеход…» – зловеще зашептал Воропай, заглянув в хрестоматию.

Но вместо того, чтобы повторить за ним слово в слово, я представил себе человека: к нему стоит длинная очередь, как за яйцами по 90 копеек десяток, и каждый, подойдя, возлагает на него свою увесистую надежду, в конце концов, придавленный невозможной тяжестью, он падает замертво.

– «…Столбы обрушенных ворот, и башни, и церковный свод…» – прогундела Родионова, спасая меня.

Но я уже сдался, опустил голову и молчал, рассматривая крышку парты, изрезанную закрашенными рисунками и буквами.

– «Но не курится уж над ним кадильниц благовонный дым…» – с особым ехидным смыслом подхватила Осотина, горько усмехаясь. – Садись! Ты меня страшно разочаровал и в целом, и в частности. А еще председатель совета отряда! Должен пример подавать. Не буду пока портить тебе дневник. Спрошу в следующий раз. А ты, Сережа, если подсказываешь, значит, сам выучил. Продолжай! Только Беленького закрой на всякий случай!

Воропай, вздохнув, захлопнул «Родную литературу» для 7-го класса, закатил глаза, и его прыщи налились как виноград «изабелла», увивающий навес у Суликошвили в Новом Афоне.

– И? – Ирина Анатольевна глянула на него с надеждой.

– А дальше?

– Не помню, – скуксился Серега, а его волдыри стали цвета свежего асфальта.

– Садись! – вздохнула Осотина. – Эпидемия амнезии в Москве. Расходенков, за окном ничего интересного. Продолжай!

Витька вскочил, озираясь с таким недоумением, словно, вроде Баранкина, из муравья снова превратился в человека. Стараясь понять, что от него хотят, он, словно локаторами, пытался уловить оттопыренными ушами дружеский шепот, непонятно откуда доносящийся, словно где-то там, под партами, есть суфлерская будка, как в комедии про Льва Гурыча Синичкина.

– С какого места? – спросил разгильдяй.

– С любого.

– Что? Каких еще котельных? Кадильниц! Ну, ты отчебучил! – Осотина звонко засмеялась, и весь класс грянул за ней следом.

Громче всех хохотал сам Витька, он был счастлив, что порадовал коллектив. А выпендрежник Соловьев от избытка чувств колотил себя в грудь кулаками, как огромная горилла. Папаша водил его в «Иллюзион» на американский фильм «Кинг-Конг», и Вовка рассказывал нам содержание, особенно напирая на то, что гигантский обезьяний самец собирался жениться на крошечной белой женщине. «Ну и что? – возразил Воропай. – Крот тоже собирался жениться на Дюймовочке…»

– «Ха-ха-ха, сравнил жопу с пальцем!»

– Ну, а сейчас своих товарищей выручит Соловьев, которому почему-то очень весело! – оборвав смех, строго сказала учительница. – Ваш выход, маэстро!

Мой враг изменился в лице, встал, озираясь, поежился. Его толстый нос сморщился, глаза забегали по сторонам, ища помощи, но его не любили за высокомерие, и никто не подсказывал.

– Не учил? – с сочувствием спросила Ирина Анатольевна.

– Учил.

– Не выучил?

– Не выучил, – кивнул он.

– Хм, вперед чужой беде не смейся, голубок! Садись! Да, мужская часть класса у нас сегодня что-то не в форме, массовая потеря памяти. Ну, девочки, выручайте сильный пол! Валя!

Козлова, староста нашего класса, молчаливая девочка, бледно-зеленая от усердия, вскочила и, глядя в потолок, без запинки зачастила:

Пока Козлова шпарила, считывая строчки с потолка, Осотина встала из-за стола тихо подошла к Винограду, увлеченно рисовавшему что-то в черновой тетрадке, и подняла руку, останавливая отличницу.

– Я могу взглянуть? – спросила она Кольку.

– А? Что? – растерялся художник. – Да… вот… пожалуйста…

– Кто это?

– Ястребиный Коготь.

– Похож. Учил?

– Нет.

– Тогда нарисуй Мцыри! Проверю на следующем уроке! Бондарева, продолжай!

Крошечная Ленка не подвела:

– Достаточно! Это сложная строфа. Пять! Кто продолжит?

– Я! – поднял руку Калгаш, хотя обычно он не высовывался, ждал, когда вызовут.

– О, нашелся герой, готовый постоять за честь мужской половины класса! Прошу!

Андрюха искоса глянул на меня, усмехнулся и ломающимся голосом начал:

Я страдал, потому что читал Калгаш великолепно, недаром же третий год он ходит в театральную студию Дома пионеров и весной приглашал Осотину на спектакль «Джельсомино в Стране лжецов», где играет главного героя, и она, представьте себе, ходила, аплодировала, кричала «браво», даже подарила ему цветы, как потом донесла Динка. Вот когда все у них началось!

Калгашников играл голосом, переходил на полушепот, когда произносил слово «тростник», и, наоборот, добавлял металла, говоря про «могучий дух». Ирина Анатольевна смотрела на него с восторгом, а декламатор разогнался и, казалось, готов был отбарабанить всю поэму до конца. Осиное жало ревности впилось в сердце. На моих глаза рождался новый любимец нашей классной руководительницы.

– Хватит, Андрюша, хватит, а то я умру от наслаждения! – остановила его Осотина. – Садись! Пять, как обычно. Теперь вопрос ко всем: кто такой инок?

– Монах, – ответил, не успев сесть, начитанный Калгашников.

– Верно! А что такое кадильница?

Все промолчали. Я-то знал, попадалось мне это словцо в книжке «Князь Серебряный», но угрюмо промолчал: если уж быть плохим, то таким, чтобы все содрогнулись. Мне вдруг захотелось, чтобы Серый и Корень непременно донесли на меня Антонову. Пропадать – так с музыкой!

– Не знаете? Понятно. Пионеры в храм не ходят. Найдите в словаре. Спрошу. А теперь самостоятельная работа.

– Ирина Анатольевна, до звонка всего-ничего осталось! – Ванзевей пальцем постучал по своим японским часам.

– Не волнуйся, Леша, это не займет много времени. Всего один вопрос. Ответ на страничку. Успеешь! – Она взяла мел и, вопреки обещанию, написала на доске образцовым учительским почерком: «В чем видит Мцыри смысл жизни?»

– Ой… а у меня чистого листочка нет… – зажалобился Расходенков.

– Предусмотрено. У кого еще не на чем писать? – И словесница, ориентируясь на поднятые руки, раздала заранее припасенные тетрадные странички в линейку. – У кого писать нечем?

– У меня паста кончилась, – продундел Баринов.

– Не забудь вернуть! – предупредила учительница, вручая ему дежурный стержень. – Итак, в чем Мцыри видит смысл жизни? Обосновать цитатами. Время пошло! Мыслью по древу не растекаться!

– А в учебник можно заглядывать? – спросила Галушкина.

– Только в текст, чтобы проверить цитату.

Класс ссутулился над письменной работой. Теперь были видны только стриженые затылки пацанов и банты, вплетенные в девчачьи косички. Самые пышные у пигалицы Бондаревой. Ирина Анатольевна отошла к окну и, скрестив руки на груди, смотрела на улицу. Она всегда делала так во время контрольных, лицо у нее становилось отрешенно-мечтательным, иногда она тяжко вздыхала, вспоминая что-то невозвратное. Может быть, маму, а может быть, того мужчину в светлом плаще…

И я написал:

«Смысл жизни Мцыри видит в свободе, которая, по сути, ему не нужна и вышла боком. Мир за стенами монастыря жесток. Беглеца задрал барс, а мог подстрелить жених девушки с кувшином, нервный, как все грузины. Чего серый добился своим побегом? Ничего. Окончательно подорвал здоровье, его “чуть живого принесли”, и теперь он помирает во цвете лет! Я на месте Мцыри сидел бы в своей келье, читал умные книжки и радовался жизни, глядя в окно на роскошную природу Кавказа, раз в год брал бы отпуск и ездил к морю. Думаю, оттуда до Нового Афона недалеко. А если бы захотелось дамского общества, установил бы шефские связи с соседним женским монастырем…» Последнюю фразу я написал, мстительно улыбаясь и обдумывая какую-нибудь совсем уж хулиганскую концовку.

Ирина Анатольевна вернулась к столу и, опершись щекой на ладонь, начала проверять тетради. Из рукава нежно-голубой кофточки торчал белый уголок носового платка. Она водила авторучкой по строкам, исправляла, морщась, ошибки, ставила оценки, которые отражались на ее живом лице: усталый ужас – двойка, снисходительная скука – тройка, благосклонное оживление – четверка, материнская гордость – пятерка. Вдруг она резко подняла голову и в упор глянула на меня. В ее глазах была неисправимая единица…

И тут в класс заглянула Свекольская:

– Ирина Анатольевна, вынуждена вас побеспокоить! – произнесла она официально-скрипучим голосом, хотя обычно они обращаются друг к другу на «ты»: «Ирочка» – «Леночка» или «Ленхен» – так звал ее покойный муж.

– Слушаю вас, Елена Васильевна, – так же церемонно ответила Осотина, оторвавшись от тетрадей и надломив брови в недоумении.

– Полуякова срочно к Анне Марковне!

– Если это по поводу концерта к 7 ноября, все в порядке, мы готовимся. От нас «Ленин и печник». Полуяков и прочтет, если не забудет… Думаю, можно дождаться перемены. Осталось 15 минут, а у нас самостоятельная работа. Объясните это руководству, если вас, конечно, не затруднит…

– Меня, конечно, не затруднит… – Свекольская замолчала, потом быстро подошла к столу, наклонилась к уху подруги и просвистела удивительно отчетливым шепотом: – Ирочка, там милиция. Срочно!

– Странно. Ну, если так… – согласилась классная руководительница, глянув на меня темными, без единой искорки глазами. – Хорошо, пусть идет…

– С портфелем? – обреченно спросил я.

– А это уж ты сам решай.

Я встал и, ловя на себе удивленные взгляды одноклассников, пошел к выходу, прихватив сумку. Поравнявшись с учительским столом, я положил на край листок.

– Вот – написал…

– Прекрасно! – холодно кивнула Осотина.

– Аuf Wiedersehen! – за каким-то лешим промямлил я по-немецки.

– Au revoir, – ответила она, снова углубляясь в тетради.

«Ну вот и все… Значит, пацаны меня выдали… Теперь о вчерашнем знают все, милиция тоже, и за мной пришли…» – думал я, ковыляя за Свекольской.

О том, что будет дальше, я знал наперед, еще вчера вообразил последствия во всех унизительных и непоправимых подробностях. Надежда в моей душе погасла, как фитилек в лампадке Алексевны. Когда соседку в последний раз увезли на лечение, дверь ее комнаты не заперли, чтобы мы могли поливать цветы и кормить кота. Заботы о Цыгане поручили мне, я утром и вечером подливал в мисочку молоко, крошил в него ситник, добавляя для запаха колбасные шкурки, и поглядывал на лампадку под иконой: огонек, как синий лепесток, одиноко трепетал на стебельке фитиля. На третий день он погас, и тетя Шура Черугина сказала, что Алексевна умерла – сообщили из больницы.

Плетясь за Свекольской, я навсегда расставался со школой.

Прощай, прощай, дорогой коридор, казавшийся когда-то бесконечным! В первом классе во время перемены на своем четвертом, малышовом, этаже мы чинно двигались по кругу парами – мальчик – девочка, и я был счастлив, если Ольга Владимировна ставила меня рядом с Шурой. Но это случалось редко.

Прощай, прощай, крашеный дощатый пол, ты прогибался и ходил ходуном от топота наших ног, когда мы подросли и между уроками носились как ненормальные, играя в прятки, в салки, в конный бой… К концу учебного года наши юркие подошвы протирали тебя до основы, добела, до древесных узоров, но первого сентября ты всегда встречал нас, покрашенный, пахучий, ярко-коричневый, еще до конца не просохший, и подметки, чуть прилипая, смешно щелкали при ходьбе.

Прощайте, прощайте, широкие крапчатые подоконники! Первоклашками мы сидели на вас, болтая ногами, умещаясь в проеме чуть ли не всемером, потом вшестером, некоторое время погодя впятером, а теперь вот уже только вчетвером: растем, ширимся, раздаемся в плечах… Сколько фантиков я выиграл на ваших, подоконники, просторах, ударяя ладонью о скругленный каменный край и точно накрывая своим «Мишкой на Севере» Петькину «Красную Шапочку». А какие спортивные страсти тут кипели! «Подка!» – орал Виноград, еще не превратившийся в невозмутимого индейца. «Целка!» – ревел в ответ Воропай, еще не покрывшийся подростковыми прыщами. И молодая учительница начальных классов озиралась, розовея.

Прощай, прощай, радиоузел, тесная комнатушка с загадочной черной аппаратурой! Однажды вожатый Славик, по совместительству вещавший на всю школу, подражая диктору Левитану, ушел, не заперев дверь, я из озорства проник внутрь, взял в руки большой микрофон со змеящимся проводом и громко мяукнул в сетчатое жерло. Потом, как в мультфильме, все спрашивали друг у друга: «Кто сказал “мяу”?» Возмущенный Булыгин решил провести дознание, начал ходить по классам и под честное октябрятское или пионерское слово спрашивал каждого: «Ты или не ты?» Он уже заканчивал проверку 3 «А», подбираясь к нам. Я трепетал, зная, что не смогу соврать, когда у меня на лацкане светился звездочка с личиком маленького кудрявого Володи Ульянова… Но тогдашний директор Ипатов отругал старшего вожатого за идиотскую инициативу и посоветовал впредь запирать радиоузел.

Прощай, прощай и ты, широкая школьная лестница с выщербленными ступенями и поручнями, отполированными нашими бесчисленными ладонями. И не только ладонями… Кто же не пытался, подражая ветрогонам, съехать вниз, оседлав перила, соскакивая перед крутым поворотом. Учителя без устали боролись с этим опасным лихачеством, вызывали родителей, напоминали, сколько уже было сотрясений мозга и сломанных конечностей. Без толку! Однажды я тоже попробовал, но попал на какой-то уступ и в клочья разорвал брюки в самом интересном месте. Бедная Лида штопала до глубокой ночи, обличая мое неумение беречь одежду и в который раз рассказывая, что у них с тетей Валей не было столько нарядов, сколько у меня, и она ликовала, когда обноски подросшей старшей сестры доставались наконец ей.

А как тяжело было в первом классе тащить портфель на четвертый этаж и как легко бежать вниз, чтобы домчаться до дома, предъявив родителям тетрадку с веселой красной пятеркой…

Спускаясь следом за Свекольской, я уныло наблюдал, как играют под узкой юбкой, едва прикрывающей колени, ее женские выпуклости – не хуже, чем у нашей Светки Комковой, известной оторвы. А ведь Елена Васильевна – вдова и ей скоро на пенсию. Роясь в фонде, я иногда слышал ее разговоры с Осотиной, и все они сводились к тому, что секретарше снова сделали предложение руки и сердца, а она колеблется, не может разобраться в чувствах, но самое главное – боится, так как после регистрации надо будет прописывать нового спутника жизни на трехкомнатной площади, доставшейся от покойного мужа-профессора. К тому же придется выполнять супружеские обязанности, а это нравится ей еще меньше, чем семейная стряпня.

Когда миновали то место, где Сталин столкнулся, как баран, с Левой, я подумал: господи ты боже мой, от какого пустяка зависит иной раз судьба человека! Разминись они хотя бы на полминуты, на секунду, и не лежал бы теперь несчастный Плешанов в реанимации, не прятался бы Санёк по родственникам, а я не шел бы сейчас навстречу своему позору, на расправу и уничтожение!

Мы спустились на первый этаж, в большой вестибюль, выложенный желтой плиткой. Когда Захаровна протирает пол шваброй с влажной тряпкой, можно, если разбежаться, проскользить на подошвах до самой противоположной стены, иногда на всякий случай приходится вытягивать руки, чтобы не шарахнуться с разбега.

– Убьетесь, неслухи! – ругается уборщица, но нам хоть бы хны, даже близость директорского кабинета не пугает.

Расходенков однажды забыл подстраховаться и набил себе такую шишку, что полшколы сбежалось посмотреть на эту невидаль, дуля все росла, и казалось, от лба бедокура собирается отпочковаться еще одна голова! Прощай, вестибюль! Ирина Анатольевна как-то рассказывала на уроке, что глупые французы перевели нашу русскую народную песню «Ах вы, сени, мои сени!» вот таким образом: «Ах, вестибюль, мой вестибюль…» Идиоты! Мы очень смеялись…

Справа, как сойдешь с лестницы, у нас спортзал, а слева – медкабинет.

Чтобы попасть на урок физкультуры, надо спуститься вниз по лестнице в пять ступенек, там наша мальчишечья раздевалка с оловянными вешалками, комнатка Ивана Дмитриевича, где по стенам висят спортивные вымпелы, а на полках стоят чемпионские кубки.

– Быстро раздеваемся! Не телимся! – кричит физрук, маленький, сухонький и грозный.

– А я форму дома забы-ыл… – хнычет Гук.

– А голову ты дома не забыл? Марш, территорию убирать!

Еще семь ступенек вниз, и ты уже в спортзале, расположенном метров на шесть ниже уровня земли. Поверху идут сплошные окна, затянутые сеткой, чтобы не разбил кто-нибудь мячом. Всё остальное как везде: шведская стенка, щиты с «корзинами», на полу разметка, чтобы можно было играть в баскетбол и волейбол. В углу высокая залежь черных кожаных матов, их раскладывают, когда мы осваиваем акробатические фигуры. Неподалеку конь, в самом деле похожий на гнедого скакуна без головы, шеи, крупа и хвоста… Недавно я по команде должен был его перескочить, прыгнул, не рассчитал и с размаху уселся по середине, взвыв от боли.

– Отобьешь хозяйство, дуралей! Без потомства хочешь остаться, обалдуй! – крикнул Иван Дмитриевич. – Руками надо страховаться, руками! Или у тебя руки не оттуда растут!

Девчонки обидно захихикали. Им-то хорошо, они устроены так, что почти нечего отбивать: прыгай без боязни!

– Зато им больно, когда рожают, – успокоил меня Воропай.

– Ты-то откуда знаешь?

– Мать, когда сильно на меня злится, говорит: «И я три дня в голос орала, чтобы такого паразита родить!»

Слева от входа над матами с потолка свисает толстый канат, я с ним не дружу, карабкаюсь из последних сил, а вот Виноград взбирается вверх до крепежного крюка в мгновенье ока да еще на одних руках, не помогая себе ногами… Такое повторить никто не может. Разве что – Ленка Бондарева, она снует без устали вверх-вниз, как обезьянка, тесно обвивая канат ногами, лицо ее пылает, глаза горят, а когда Иван Дмитриевич криком сгоняет ее на землю, Ленка, встав в строй, тяжело дышит и дрожит, как от озноба. Азартная девчонка!

Нет, физкультура не мой конек. Я опасаюсь с разбега кувыркаться, потому что однажды въехал в мат темечком, шея хрустнула, и потом месяц невозможно было нормально повернуть голову. Да и спортивные игры тоже не по мне. Иван Дмитриевич регулярно натягивает посреди зала сетку, и мы, разбившись на команды, играем в волейбол. Как-то я принял могучую подачу Кузи на растопыренные пятерни и взвыл от боли. Учитель подошел, осмотрел мои длинные худые пальцы и спросил:

– Пианист, что ли?

– Нет, – ответил я. – Медведь на ухо наступил.

– Мозги он тебе тоже оттоптал? Такие подачи надо на кулаки принимать!

На физре у нас царят Кузя, Виноград и Калгаш, они всячески выделываются, щеголяя перед девчонками своей спортивностью. Но Ирина Анатольевна как-то мне сказала, что женщины ценят в мужчинах прежде всего ум, это главное. Как говорят французы, «красота – ум женщины, ум – красота мужчины». Потом, подумав, она добавила, что лично ей все-таки нравится, когда интеллект сочетается с силой, умением постоять за себя и свою подругу. Один ее знакомый, кандидат наук, поколотил троих хулиганов, осмелившихся грязно выругаться в присутствии дам. Когда она рассказывала об этом, ее лицо вспыхнуло нежным восторгом и погасло. После того разговора я попросил предков купить мне гантели и качался целый месяц. Кроме того, я решил заняться боксом, но туда принимают только с четырнадцати лет. Осталось ждать недолго.

А вдруг подростков, состоящих на учете в милиции, в бокс не берут? К тому же я переведусь теперь в другую школу, и Осотина не увидит, как я чудесным образом превращусь в умного спортсмена. Ну, и пусть утешается со своим новым любимчиком Калгашниковым. Подумаешь! Впрочем, никто не мешает мне года через три заехать в 348-ю школу, став уже чемпионом Москвы в среднем весе: нос благородно перебит, в лацкане серебрится значок мастера спорта, как у Ивана Дмитриевича. Увидав меня, он воскликнет:

– Глазам не верю: из вареной макаронины олимпийская звезда получилась! Чудеса! А ну-ка быстро на канат – проверим!

…И все равно, наш спортзал, я буду по тебе скучать. Прощай, прощай!

Слева – ужасное место, страшнее только черная комната, где стоит гроб на колесиках с живым покойником внутри. Но я бы сейчас заглянул и туда, в медкабинет, чтобы проститься. Там пахнет лекарствами, они хранятся в стеклянном шкафу, сквозь прозрачные стенки видны не только упаковки порошков, пилюль, пузырьки с микстурами, но и металлические сундучки, в них кипятят шприцы перед тем, как вонзить беззащитному ребенку иглу под лопатку. В углу стоит страшная бормашина, похожая на выросшего до невероятной величины малярийного комара. Осмотр зубов два раза в год. Ты садишься в кресло с чувством обреченности, тебя просят открыть рот пошире, ковыряют там острой стальной закорючкой, предупреждают, что будет «немножко неприятно», произносят гестаповское слово «кариес», включают агрегат, узел на веревке приходит в движение, мелькает перед глазами…

– Я чуть-чуть… – обещает врач-садист.

И нечеловеческая боль подбрасывает твое тело в кресле снова и снова…

– Сплюнуть! Катя, амальгаму! – приказывает сестре доктор, и это значит, пытка на сегодня окончена.

А справа от входа в медкабинет на стене висит большая освещенная таблица, на ней в несколько рядов написаны разные буквы, которые уменьшаются сверху вниз. В первой строке они огромные, как на афише, а в последней крошечные, вроде муравьев. Тебя сажают в дальний угол, закрывают один глаз деревянной лопаткой, и ты читаешь буквы вслух, опуская взгляд все ниже и ниже до тех пор, пока начинаешь путать «О» с «С», а «Ш» с «Ж».

– Достаточно! Тебе, Полуяков, к окулисту нужно сходить! – удивляется сестра. – Дальнозоркость намечается. Рановато что-то…

Сходил. В конце концов мне выписали очки с гибкими железными дужками, страшно натиравшими уши, но я стеснялся появляться в таком виде на занятиях и снимал стекляшки, подходя к школе, а дома читал и делал уроки, как положено, тщательно протерев стекла и нацепив на нос оправу.

– Как дед старый! – добродушно шутил отец, гордясь своим орлиным зрением.

Однажды медсестра, увидев меня в коридоре, нахмурилась:

– Полуяков, в чем дело?! Где твои очки?

– Вот… – Я вынул из портфеля пластмассовый футляр.

– Немедленно надеть и не снимать! Вот еще новости!

Когда на следующий урок я вошел в класс очкариком, пацаны захихикали, особенно Соловей, а девчонки, как водится, прыснули в ладошки, но Шура Казакова, с которой я тогда сидел за одной партой, долго смотрела на меня искоса, а потом произнесла:

– Знаешь, тебе идет!

С тех пор я с гордостью носил свои окуляры и даже не послушался доктора-глазника, когда он сказал Лиде, что зрение у ребенка удалось скорректировать и необходимость в диоптриях отпала. Но я не снимал очки, чтобы нравиться Шуре, до тех пор, пока не разбил их о каменный пол вестибюля, играя в конный бой. Прощай, прощай и ты, жестокий медкабинет, я тебя никогда не забуду!

Слева от директорского кабинета дверь столовой. Она приоткрыта. Оттуда тянет запахами горохового супа, вареных сосисок, свежего винегрета и теплой сдобы. Прощай, прощай, холодная котлета за пять копеек, язычок с повидлом за восемь и сочная ром-баба за 17! Неизвестно еще, как будут кормить в колонии для несовершеннолетних! Творожной запеканкой с изюмом и венгерскими ватрушками там уже точно не полакомишься. Прощай, прощай, школьная столовая!

Нам навстречу, чуть не сбив с ног Свекольскую, из приемной выскочили две рослые восьмиклассницы, те самые, что видели ссору Левы и Сталина. Они с испугом глянули на меня круглыми, как юбилейные полтинники, глазами и помчались на урок.

– Поосторожнее, кобылицы! – крикнула им вдогонку Елена Васильевна.

– Мы больше не будем! – заржали они на скаку.

«Ну вот и всё, ну вот и конец», – подумал я.

Мои последние надежды исчезли, как бананы с овощного прилавка.

…В кабинете Морковки сидели Антонов и бровастый майор с волевым наждачным подбородком и нежной лысиной, опушенной остатками волос. Когда я вошел, он внимательно посмотрел на меня алюминиевыми глазами. Анна Марковна стояла у окна, голова ее была обмотана темным шерстяным платком, закрывавшим пол-лица, как у восточных женщин в фильме про Ходжу Насреддина. Левый глаз сузился, его подпирала вздувшаяся посиневшая щека. Флюс. С Морковкой такое случается, наверное, тоже боится зубных врачей.

– Здрасьте! – дерзко сказал я: мной вдруг овладело хамоватое безразличие к происходящему.

– А-а, старый знакомый! – зловеще улыбнулся Антонов: именно так в кино бывалые следователи обращаются к рецидивистам. – Юра, мы с майором Харченко хотим задать тебе несколько вопросов. Не против? Или родителей пригласить?

– Нет, не надо родителей.

– Понял. Анна Марковна, не возражаете? – спросил участковый.

– Конечно же, задавайте!

– Спасибо! Тогда присаживайся, Юра Полуяков!

Я устроился на стуле, подумав, что неплохо было бы умереть прямо тут, в кабинете директора, на нервной почве от апоплексического удара. Недавно сослуживец Башашкина, флейтист военного оркестра, купил себе новую «Волгу» (копил полжизни), стал загонять в гараж, ободрал бок, вышел, посмотрел, покачал головой и дал дуба на месте от огорчения…

– Радуйся, Юра, задержали твоих обидчиков! – сообщил лукавый мильтон, обнажая железные зубы.

– Каких обидчиков? – на всякий случай я сделал большие глаза.

– Ну как же… Помнишь, они к тебе летом на Чешихе пристали, деньги хотели отнять? Неужели забыл? Странно…

– А-а… Да-да… Было дело…

– Корнеев и Серов. Ты с ними после того случая, часом, не встречался?

– Не-а… А что они еще натворили?

– Ты разве не знаешь? – прервав молчание, удивился майор – голос у него был мягкий, как кошачья лапка с убранными когтями.

– Не-ет, не слышал… – напрягся я, и хамоватое равнодушие улетучилось.

– Так уж и не знаешь? – Лысый чуть насмешливо посмотрел на меня.

– Товарищ майор, мы в школе на эту тему особенно не распространялись, – сообщила Морковка, отвернув платок и чуть прикрыв рот. – Лева у нас и двух месяцев не проучился. Его мало, кто успел узнать. А ребят лучше лишний раз не травмировать. Как вы считаете, Никита Васильевич?

– Правильное решение. – Харченко снова повернулся ко мне. – Полуяков, как же так? Ты ведь присутствовал при ссоре Сталенкова с Плешановым.

– При какой ссоре?

– На лестнице. Неделю назад. Забыл? Странно…

– А-а… Так разве ж это ссора!

– А что же это было?

– Так, недоразумение…

– Расскажи, как все произошло, подробно, в деталях! Каждая мелочь на вес золота.

– Да я уже и не помню…

– А ты напрягись! – посуровел Антонов. – Это очень важно!

– Ну, значит так, Сталин…

– Кто-о? – вздернул лохматые брови Харченко.

– Сталенков… У него прозвище такое…

– Странная кличка. Продолжай!

– В общем, Сталенков торопился в буфет, а Плешанов оттуда возвращался…

– А почему он торопился?

– До звонка оставалось всего ничего.

– Ясно. Дальше?

– И они столкнулись.

– Лбами, что ли?

– Ну, почти…

– Почему столкнулись? Лестница-то широкая.

– Никто не хотел уступать дорогу.

– Как бараны?

– Вроде того…

– А до этого они конфликтовали?

– Нет, по-моему, даже не знали, как кого зовут.

– Да-да, Никита Васильевич, так и есть: разные классы, возрастные категории, – объяснила Анна Марковна, страдая от флюса. – К тому же оба перевелись к нам совсем недавно…

– Вы уже это говорили. Как ты думаешь, Юра, почему никто из них не хотел уступать дорогу? – спросил Антонов.

– Гордые.

– А ты бы уступил?

– Конечно, зачем из-за ерунды связываться.

– Выходит, ты не гордый? – усмехнулся майор.

– Не настолько.

– Ладно – уперлись. И что же было дальше?

– Ничего. Лева убрал Сталина с дороги и пошел вверх.

– Постой, постой! Тут очень важны детали. Что значит – «убрал»? Оттолкнул, отшвырнул, отпихнул, ударил…

– Нет, просто отодвинул.

– Отодвинул? Как?

– Как мебель.

– Вот оно что! Сталенков, конечно, обиделся? – кивнул участковый. – Парень он гоношистый, приблатненный. Заточил зуб?

– Не без этого.

– Сильно обиделся? – уточнил майор.

– Достаточно.

– Он вынашивал планы мести? Делился с тобой?

– Нет, не делился. Сказал только, что они еще встретятся. Но так все говорят в сердцах…

– А вот объясни-ка мне, Юра, такую вещь: он двоечник, второгодник, хулиган, ты почти отличник, председатель совета отряда, без пяти минут комсомолец… Как получилось, что вы стали друзьями?

– Не были мы друзьями. Просто нас посадили рядом за одну парту, и Анна Марковна попросила, чтобы я взял его на буксир.

– Это так? – Майор обернулся к Морковке.

– Ну да! А в чем дело, товарищи? – заволновалась она. – Нормальная педагогическая практика. Положительное влияние дисциплинированного, успевающего ученика на отстающего, помощь при освоении нового материала. Я не понимаю, почему это вызывает вопросы?

– Нет, все нормально, просто хотелось уточнить некоторые подробности… – покачал лысой головой Харченко и строго посмотрел мне в глаза. – Значит, о том, что Сталенков подговорил своих дружков напасть на Плешанова у кинотеатра «Новатор», ты ничего не знал?

– Ничего, – твердо ответил я, выдержав алюминиевый взгляд.

– И с неким Жиндаревым ты не знаком?

– Нет.

– А с Серовым и Корнеевым?

– Их знаю.

– Откуда?

– Иван Григорьевич уже сказал об этом.

– А я хочу твою версию услышать.

– Ну… э-э… летом я пошел к бабушке на Чешиху, чтобы отнести…

– Пирожки? – улыбнулся майор.

– Нет, желатин.

– Откуда ж у тебя такой дефицит? – В его мягком голосе я почувствовал цепкие кошачьи коготки.

– Мама достала.

– Где?

– Лидия Ильинична на Маргариновом заводе работает, она секретарь партбюро, – подсказал Антонов. – Им смежники иногда завозят по дружбе, продают в буфете. Все официально.

– Тогда понятно. Ну и?

– Они ко мне подошли, стали спрашивать: кто такой, откуда, куда… Думали, я американец.

– Почему американец?

– Они так пацанов из Буденновского поселка называют. Вражда у них… – со знанием дела подсказал участковый.

– Ах вот оно что! А дальше – побили?

– Нет.

– Я их спугнул, а то бы точно поколотили и обчистили, – улыбнулся Антонов.

– Иван Григорьевич, я хочу свидетеля послушать.

– Виноват.

– А вот скажи-ка, Юра, – майор снова посмотрел мне в глаза, – если бы ты знал о готовящемся избиении, сообщил бы учителям – классному руководителю, директору?

– Обязательно!

– А почему же тогда ты не проинформировал о конфликте на лестнице?

– Да мало ли кто с кем на перемене сталкивается.

– Это верно, Никита Васильевич, недавно два пятиклассника такие шишки себе набили, думали, сотрясение, в травмпункт возили… – добавила Морковка.

– Понятно. А скажи-ка, Юра, когда ты в последний раз видел Сталенкова? – этот вопрос царапнул меня, как острые кошачьи когти.

– В последний раз… – Я понял, отвечать надо правду, но не всю. – Вчера.

– Вчера-а? Где? В школе?

– Нет, в классе его вчера не было.

– Сталенков постоянно прогуливал. Мы думали перевести его в 359-ю… – доложила Норкина.

– А где ты его встретил и в котором часу?

– Вечером.

– Точнее!

– Около шести. Нет, в половине седьмого.

– Где?

– В Переведеновском.

– А что ты там делал?

– Возвращался из изостудии.

– Ты там занимаешься?

– Да.

– Юра хорошо рисует, сейчас оформляет школьную газету к 7 Ноября, – сообщила, морщась, Анна Марковна.

– А Сталенков? Откуда он шел? Как выглядел?

– Откуда шел, не знаю. Он меня догнал. А выглядел расстроенным.

– Объяснил почему?

– У него брат сильно заболел.

– А где его брат находится, ты, надеюсь, знаешь?

– Это все знают: в тюрьме.

– А что было потом?

– Ну, мы пошли дальше вместе… до «борделя».

– Не понял… – Майор резко вскинул брови, такие лохматые, что казалось, они-то и переманили к себе все волосы с лысины.

– Так местные аспирантское общежитие называют, – разъяснил участковый. – При старом режиме там был, ну, сами понимаете…

– А-а, все ясно, не продолжайте. Что было дальше?

– Там мы свернули в Налесный, а потом в Центросоюзный…

– О чем говорили?

– О разном… Не помню…

– А скажи-ка, Юра, он целенаправленно шел куда-то или просто шатался по району?

– Мне, кажется, шатался. Потом его окликнули из подворотни…

– Ах, вот как? Где, кто?

– Двухэтажный дом напротив Жидов… – Я запнулся и с опаской посмотрел на Морковку, но ей было не до нас: кажется, за время разговора ее щека раздулась еще сильнее, а вместо глаза осталась лишь китайская щелка.

– Да, там есть подворотня… – кивнул Антонов, поняв меня с полуслова. – и проход к школьному двору имеется.

– Это важно. Ты видел, кто его позвал?

– Нет, они в глубине стояли.

– Может, голоса знакомые?

– Вроде нет… Хотя…

– Ну, вспоминай!

– Вроде на голоса Корнеева и Серова похожи… Не уверен.

– Хорошо, очень хорошо. – Интонации майора снова стали мягкими, как бархат.

– Ну, что ж, Никита Васильевич, все сходится, – повеселел Атонов. – Оттуда они втроем проникли через пролом в заборе на пришкольную территорию… Анна Марковна, окон-то много побили?

– Пустяки, у Павла Назаровича в чулане вышибли и у нас в туалете на втором этаже. Уже вставили.

– Заявление писать будете?

– Нет. Зачем из-за ерунды бумагу переводить! У нас мячом ребятишки то и дело попадают в окна. Привыкли. Запасные стекла держим наготове. Дети!

– Ну, и ладно, нам же работы меньше.

– А что было дальше? – не унимался майор.

– Ну, он дал мне краба и пошел к ним…

– Тебя с собой не позвал?

– Нет.

– Почему?

– Я сказал, что домой тороплюсь.

– А чего ты так торопился? – Харченко снова выпустил коготки.

– Так футбол же!

– Болельщик?

– Ага, – соврал я.

Честно говоря, в отличие от Тимофеича и Башашкина меня никогда особо не интересовала эта игра, где двадцать мужиков в коротких штанишках гоняют по полю мяч, а еще двое стоят в воротах, выставив вперед растопыренные пальцы, словно держат невидимый огромный арбуз.

– И с каким же счетом закончилось? – поинтересовался дотошный майор.

– Три-три. «Спартак» начинает и не выигрывает…

– Верно! Последний вопрос: ты случайно не в курсе, где Сталенков мог провести эту ночь и куда направился? Он тебе ничего не говорил? Может, родственников навестить задумал?

– Он к брату вроде собирался…

Милиционеры переглянулись.

– Ну, поближе к брату он теперь в любом случае попадет, – заметил участковый.

– Ладно, Юра, спасибо! Вспомнишь еще что-то, сигнализируй! А мы, если надо будет, тебя снова вызовем. Иди!

Я встал и с облегчением двинулся двери.

– Юра, – вдогонку спросила Анна Марковна. – Ты что будешь читать на концерте?

– «Ленин и печник».

– Прекрасно!

На пороге я остановился, обернулся и спросил:

– Товарищ майор, а что ему теперь будет?

– Почему интересуемся?

– Ну, как… Мы с ним все-таки два месяца рядом сидели.

– Понятно. Похвально. Колония Сталенкова ждет. Досиживать будет уже со взрослыми. Понял?

– За стекла?

– При чем тут стекла? За организацию группового избиения Плешанова, повлекшее за собой тяжкие увечья. Вот за что! Держись впредь от таких друзей подальше! А то неизвестно еще, кто кого на буксир возьмет!

– Ага!

Я вышел в приемную. Из-за большой пишущей машинки с метровой кареткой выглянула свеженапудренная Елена Васильевна.

– Ну, что спрашивали? – поинтересовалась она.

– Разное.

– Бегом в класс! Еще успеешь до звонка. И не огорчай больше так Ирину Анатольевну. Она же в тебе души не чает! Как можно?

– Я вроде не огорчал…

– Ну, конечно! Знаешь, как она сердилась, когда мне про твою выходку рассказывала!

– Так вы знаете?

– Естественно.

– Скажите!

– Нет уж, сам сообрази!

Недоумевая, я вышел в вестибюль. Ничего не понимаю: в битье школьных окон меня никто не подозревает. Ребята про меня или забыли, или поступили благородно. Допустим, Ипатов под большим секретом, как педагог педагогу, рассказал Осотиной о моем проступке. Но чтобы любимая учительница этой опасной тайной поделилась со Свекольской! В голове не укладывается. Она же сама говорила, что Елена Васильевна не способна держать в себе секреты, как решето воду. Что за ерундовина? Надо обдумать…

Квадратные часы на стене показывали 9.11. Стрелка громко щелкнула, словно ударившись о невидимую преграду, и стало: 9.12. Поздно, Дубровский! Я заглянул в столовую. Тетя Вера как раз обустраивалась у прилавка и готовилась к набегу голодной детворы. Посудомойка бабушка Нюша протирала столы мокрой тряпкой. Руки у нее были красные, морщинистые, с синими пороховыми наколками. От старухи разило мужицким табачным запахом.

– С урока, что ли, выгнали? – спросила буфетчица, встряхнув деревянные счеты.

– Нет, к директору вызывали.

– Не дай бог!

– Из-за праздничного концерта.

– А-а… Тогда другое дело. Тебе чего, парень? Говори скорее! Сейчас тут бедлам начнется!

– Ром-бабу и чай с сахаром! – гордо объявил я, бросив на клеенчатый прилавок двугривенный.

Так Атос швырнул бы двойной золотой пистоль услужливому хозяину кабачка «У зеленого попугая». Мушкетеры тоже предпочитали обдумывать планы за кружкой доброго анжуйского…

В субботу я тщетно искал Осотину, обежав всю школу, чтобы понять по выражению ее глаз: знает она или нет? Свекольская, видя мое отчаяние, по секрету сообщила, что Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна уехали на выходные дни с экскурсией в Таллин.

– Зачем? – скуксился я.

– Чтобы отдохнуть от всех вас! Как я им завидую, – воскликнула она, – хоть Европу посмотрят!

Все воскресенье я не находил себе места, мучительно гадая: рассказал Ипатов ей про мое преступление или же все-таки нет. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных предположений, пришлось предпринять генеральную уборку письменного стола.

«Сколько же бумажных отходов производят настоящие писатели, если у меня, ученика седьмого класса, набралось уже столько чернового хлама!» – недоумевал я, выгребая мусор.

В дальнем углу выдвижного ящика нашлись мои передние молочные зубы, завернутые в промокашку. Оказывается, Сашка-вредитель их не выбросил, а перепрятал. Хороший знак!

– Вот! Брал бы пример со старшего сына! – маман хмуро указала на меня Тимофеичу, устроившемуся на диване с затрепанной «Литературной газетой», которую у нас в общежитии выписывает только Серафима Тимофеевна из лаборатории качества.

– Сейчас, не мешай, дай дочитать…

– А что ты читаешь? – встревожилась Лида, редко видавшая мужа за подобным занятием.

– Статью.

– Какую?

– «Берегите мужчин!»

– Врешь! Дай сюда! – Она вырвала у него из рук залохматившиеся полосы. – В самом деле… А кто такой Борис Урланис?

– Леший его знает, но пишет все правильно: холить нас надо и лелеять, а не пилить!

Чтобы не поддаваться недобрым сомнениям, я, разобрав стол, занялся своим аквариумным хозяйством, выловил рыбок и временно отсадил в банки. Сашка стоял наготове, он обожал этот процесс, и ему было позволено поймать сачком гуппи, а также засосать ртом воду из шланга, после чего она сама собой бежит в ведро, поставленное под подоконником. С третьей попытки, наглотавшись ила и чуть не захлебнувшись, вредителю удалось сделать это. Мы проредили растения, промыли песок, отчистили от зеленого налета стекла, налили свежей воды, запустили питомцев, но они еще долго дичились, топорщили плавники, не узнавая родные пределы.

– Надо покормить! Проголодались на нервной почве, – предположил я.

– Ага! – Братец протянул руку к банке с сухими дафниями.

– Стой! После такой взбучки им нужен живой корм!

– Можно я? – затрепетал Сашка. – Я не боюсь трубочника!

– Так уж и быть… – нехотя разрешил я: истерика по поводу исчезнувшего юбилейного рубля откладывалась.

Но время, несмотря на трудовые подвиги, тянулось мучительно медленно, и оставшиеся до сна часы я посвятил злополучной поэме «Мцыри», заодно повторив «Ленина и печника», выученного еще в прошлом году. Лида, взволнованная содержанием статьи Урланиса, увела Тимофеича на долгую оздоровительную прогулку, пообещав на обратном пути зайти в гастроном за пивом. И я, сбагрив вредителя Черугиным, наизусть, не подглядывая, декламировал перед зеркалом стихи, стараясь ни в чем не уступать Андрюхе Калгашникову. То же мне – артист погорелого театра!

Вечером перед сном Лида спросила:

– Сынок, ты не видел чашку с елочками?

– Нет. Давно не видел. Мы же ее в Измайлово брали…

– Неужели там оставили? Жалко!

В понедельник, вызвавшись принести журнал, забытый в учительской изнемогающим Штопором, я увидел в коридоре Нонну Вильгельмовну и Ирину Анатольевну, они громко обсуждали поездку в Таллин.

– Ах, старый город! Умеют же беречь старину!

– Нонна, а чем наш Кремль хуже?

– Ты заметила, что они там морщатся, когда к ним по-русски обращаются?

– Преувеличиваешь!

– А я тебе говорю, Ира, косоротятся! Спросила по-немецки – сияют!

– Насильно мил не будешь, девушки! – продундел, хромая мимо, Карамельник.

– Прекрасно, Ананий Моисеевич, что вы это наконец поняли! – язвительно ответила Осотина и скользнула по мне равнодушным взглядом, даже не кивнув.

На уроке литературы я изо всех сил тянул руку, чтобы реабилитироваться. Но Ирина Анатольевна, дав возможность исправиться всем, кто в прошлый раз опростоволосился, меня так и не спросила, даже не посмотрела в мою сторону. После звонка Осотина поинтересовалась:

– Что у нас сегодня с половым вопросом? – Это она так шутила по поводу уборки класса.

– По графику Коровина и Сталенков, – доложила Козлова. – Но Вера болеет, а он…

– Все ясно, – нахмурилась классная руководительница. – Есть добровольцы?

– Есть! – Я поднял руку.

– Кто еще?

– А на ликеро-водочный завод нарядов нет? – пошутил Ванзевей.

– Ну что ж, попробуй! – Учительница меня наконец заметила. – Может быть, тебе девочку в помощь дать?

– Обойдусь.

Класс быстро опустел.

– Я через десять минут закончу, тогда начнешь, а пока сходи в буфет или почитай. – Она склонилась над журналом, не обращая на меня внимания.

– Кх-м, – через некоторое время кашлянул я.

– Если першит в горле, можно прополоскать: на стакан теплой воды чайную ложку питьевой соды и пять капель йода, – холодно посоветовала Осотина, не прерывая работы.

– Ирина Анатольевна… – застонал я, как раненый голубь.

– В чем дело? – Она посмотрела на меня темными равнодушными глазами.

– Я не понимаю…

– Что? Новый материал?

– Нет… За что вы на меня обиделись?

– Я? – Словесница аж подскочила на стуле. – Ты меня с кем-то путаешь! Я педагог и не имею права обижаться на ученика, как врач на пациента.

– А что же тогда случилось?

– Я потрясена.

– Чем?

– А сам ты не догадываешься?

– Нет… – страстно соврал я, почти уверенный в том, что Ипатов все-таки проболтался. «А еще фронтовик!»

– А если подумать?! Зачем овечкой прикидываться, тень на плетень наводить?

– Вы про окна? – упавшим голосом спросил я, чувствуя, как пол зашатался подо мной.

– Слава тебе, тетерево! Зачем ты это сделал? Как тебе вообще такое могло прийти в твою дурную голову?

– Я… я… не знаю… Это как не я был… другой… в последний раз…

– Надеюсь.

– Вы никому не скажете?

– Смеешься? О безобразной выходке моего некогда любимого ученика известно всему классу. Я, как водится, узнаю последняя.

– Известно? Откуда?

– От верблюда! Или ты Надю Каргалину плохо изучил?

– При чем тут Каргалина?

– А при том… Приходила ее мама Анна Григорьевна, совсем по другому поводу, и между делом сообщила, что ты, мой юный друг, залез по пожарной лестнице и через окно за ними подглядывал. Прямо как в песне: «Не кочегары мы, не плотники…» Я дар речи потеряла, когда услышала. Это правда?

– Правда-а-а. – Я расплылся в идиотской улыбке, а тело от радости стало таким легким, что, казалось, меня сейчас сквозняком вытянет в открытую фрамугу на улицу.

– Зачем ты это сделал, монтажник-высотник?

– На спор.

– С кем?

– Не могу сказать.

– Не можешь – не говори. Значит, ты не подглядывал?

– Не-ет.

– Слава богу! Ну и что ты хотел этим доказать?

– Я боюсь высоты… Я хотел себя испытать.

– Ах вот оно в чем дело! А на гвоздях, как Рахметов, спать не пробовал?

– Кто это?

– Узнаешь в девятом классе… А если бы ты упал? Ты о маме подумал, обо мне подумал?

– Я больше не буду… – совсем по-детсадовски промямлил я.

– Надеюсь. Иначе между нами чемодан и рваная шляпа! – Ее взгляд посветлел, в глазах появились золотые искорки. – А я подумала, что слишком уж быстро ты забыл известную тебе особу и решил приударить за Каргалиной… – В ее голосе мелькнула почти неуловимая нотка ревности.

– Нет, не забыл…

– Я знаю, ты ездил в Измайлово.

– Откуда?

– Тебя Дина Гапоненко видела.

– А-а-а…

– Юра, не надо сидеть под окнами, а тем более совать в них свой нос. За женщиной не надо подглядывать. Придет время, она сама откроет тебе все свои тайны. Мужчина должен сносить разлуку так, чтобы никто не догадался о его тоске. Я знаю, постоянство мучительно, но оно облагораживает сердце. Хорошо, забудем! Но скажи мне, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, что с тобой произошло на прошлом уроке? Тебя как подменили…

– Я… я… увидел, что вы меня не замечаете, и очень расстроился… память как отшибло…

– Неужели ты так огорчился из-за моего отношения к тебе? – Она вскинула тонкие брови, и ее лицо порозовело.

– Да… Хотите целиком прочту всю поэму? Прямо сейчас…

– Не надо! Ну, теперь-то мне понятно, почему ты написал эту отсебятину про вредность свободы. Мысль дурацкая, но любопытная. Освежи-ка мне лучше, друг ситный, «Ленина и печника». Порадуй измученного разочарованиями педагога! На концерте ты должен читать лучше всех, понял?!

Я встал, вышел к доске и начал:

В кабинет заглянула Свекольская, но Ирина Анатольевна сделала ей знак, чтобы не перебивала, и дальше они слушали вместе, а я, повторяя интонации селищинских колхозников и воображая бородатого деда Саная, с упоением декламировал:

Подруги многозначительно переглянулись, оценив то, как я подражаю знаменитой картавинке вождя, но это на самом деле нетрудно: фильм «Ленин в Октябре» и спектакль «Кремлевские куранты» постоянно крутят по телевизору, даже странно, что весь Советский Союз еще не заговорил по-ленински.

– Замечательно! Великолепно! Ну, просто народный артист Грибов! А Твардовский – гений! – Елена Васильевна зааплодировала, прервав мое торжество. – Ирочка, срочно на совещание к Норкиной! Ждут.

– Прозаседавшиеся… – вздохнула Осотина, нехотя встала, но перед уходом окатила меня снопом золотых искр.

Я понял, что прощен окончательно, это придало мне силы, и я взялся за работу. Когда мы были совсем маленькими, на уборку Ольга Владимировна назначала четверых. Два мальчика поднимали тяжелую парту под углом шестьдесят градусов. Это было нелегко, ведь сиденье и наклонная столешница с нишами для портфелей, откидными крышками и массивными боковинами соединены вместе общей рамой, и вся эта конструкция, слаженная из массивного дерева, весит как хорошая штанга. И пока, напружившись, будто два Григория Новака, пацаны держали сооружение, одна девочка выметала сор, а вторая орудовала шваброй с мокрой тряпкой. Потом мы подросли и дежурить стали парами: парень уже мог поднимать парты в одиночку, а девочка одной рукой мела, а другой делала влажную уборку. Как-то мне посчастливилось дежурить с Шурой Казаковой, но она сказала, что ей нужно домой по неотложному делу. Я великодушно объявил, что справлюсь без ее помощи, и придумал новый способ наведения в классе чистоты. Делается это так: сначала все парты ставятся набок, и ты быстро прометаешь открывшиеся половицы, а потом, оседлав швабру, скачешь между рядами, оставляя за собой длинные мокрые полосы. Именно так я, ликуя сердцем, и поступил, едва Осотина с Свекольской отбыли на совещание, обсуждая на ходу дивный таллинский кофе и свежайшую тамошнюю выпечку. Когда я ставил на попа нашу со Сталиным парту, в нише для портфеля что-то бухнуло. Заглянув туда, я обнаружил финку, ту самую, к которой Санек вытачивал рукоять на уроке физкультуры. Первое, что пришло в голову, отнести находку Антонову, но тогда ко мне могут появиться новые заковыристые вопросы:

– Откуда ты знаешь, что это холодное оружие принадлежит Сталенкову?

– Я видел этот нож у него раньше…

– А если видел, почему сразу не поставил в известность учителей?

– Тыр-пыр – восемь дыр… Отпадает!

«Если снова вызовут, тогда, может быть, и скажу…» – решил я, сунул финку в портфель, унес домой и спрятал на чердаке, да так старательно, что потом не смог отыскать.

Но больше меня никуда не вызвали. Всю эту историю замяли, как не было. Ни Сталина, ни Серого, ни Корня я больше никогда не видел, хотя еще долго потом, возвращаясь домой затемно и услышав за собой торопливые шаги, опасливо оглядывался. Честно говоря, я больше боялся мести Коровина и Батона, нежели возвращения моих подельников, с которыми вместе бил школьные окна. Однажды я нес журнал из учительской в класс и заглянул из любопытства в самый конец – там полный список нашего класса по алфавиту, и можно найти много интересных сведений. Например, предварительные оценки за четверть, пока еще выставленные карандашом, а значит, есть время их исправить. Можно узнать, что Гапоненко – украинка, Соловьев – еврей, а Чукмасов – татарин, и отчество у него очень странное – Ратмирович. Отец китайца Ванзевея – акробат-эквилибрист Госцирка, а мать Ритки Обиход по специальности – домохозяйка. Ха-ха-ха! Интересно, домохозяйки пенсию получают? Дойдя до фамилии Сталенкова Александра Родионовича, 1953 г. р., русского, я увидел сбоку приписку, сделанную рукой Осотиной: «Направлен в спецшколу для детей, совершивших правонарушения».

Лёва в нашу школу не вернулся, врачи освободили его от занятий до конца учебного года и отправили долечиваться в санаторий. Позже из разговора Ирины Анатольевны и Елены Васильевны я узнал, что «мальчик после травмы головы стал чуть ли не идиотом», об институте пришлось забыть, и отец устроил его курьером в свою газету.

После ноябрьского парада, где впервые по Красной площади провезли на двух тягачах новую баллистическую ракету, жутко напугавшую поджигателей войны, наступил мой день рождения. Родители подарили мне долгожданный электрокомпрессор для аквариума, тетя Валя вдобавок к краскам «Ленинград» связала любимому племяннику зеленый свитер, а дядя Юра вручил упаковку жевательной резинки, привезенной из-за границы его другом Тевлиным. Одной пластинкой я возместил Сашке-вредителю утрату юбилейного рубля, а за оставшиеся четыре выменял у Баринова комплект открыток «Наши великие предки». Бабушка Аня испекла печенье-хворост, бабушка Маня – кекс, а еще они выдали мне по пятерке, что при пенсии в сорок рублей – настоящий подвиг. Ирина Анатольевна задержала меня после уроков и отругала. Она слышала, как я называл себя именинником, а это безграмотно, надо говорить «новорожденный». Потом подобрела и со значением вручила мне книжку «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви».

– Учись властвовать собой! – посоветовала Осотина.

В конце месяца я дочитал ипатовскую книгу, честно говоря, так и не поняв, почему Сезанн – великий художник: среди репродукций не было ничего равного, скажем, «Трем богатырям», «Девочке с персиками» или «Письму с фронта». Понятно, почему при жизни его картины никто не покупал.

К тому времени выпал настоящий снег, и к крыльцу Ипатовых протоптали глубокую, скрипучую тропинку. Дело было после шестого урока и очередного разговора по душам с Ириной Анатольевной. Она побывала накануне на концерте своего любимого певца Юрия Гуляева и буквально задыхалась от восторга, рассказывая, какой он великий вокалист и привлекательный мужчина. Мне даже стало немного обидно…

Поднявшись по ступенькам, я позвонил, но никто не ответил, хотя из квартиры доносился какой-то шум. Пришлось еще дважды нажимать кнопку. Наконец изнутри послышался осторожный вопрос:

– Кто там?

– Это я…

– Кто именно?

– Юра Полуяков. Я книжку вам принес…

– Ах, Юра… Сейчас, погоди…

Загремела цепочка, щелкнул замок, дверь открылась, на пороге стояла Вика, придерживая на груди отвороты байкового халатика, – прическа взлохмачена, а глаза туманны.

– Извини, не могу тебя пригласить… у нас беспорядок… – смутилась она. – Как дела?

– Хорошо.

– Обошлось?

– Да, спасибо вам всем большое!

– Ты сделал выводы?

– На всю жизнь, – кивнул я, протягивая книгу, которую заранее обернул в газету. – Вот… страницы не загибал…

– Молодец! Понравилась?

– Очень!

– Ты скоро? – из глубины квартиры послышался нетерпеливый мужской голос.

– Сейчас! – обернулась она, и я успел заметить в проеме курчавую голову. Это был тот самый студент, что провожал и смешил ее в прошлом году, а потом исчез.

– Сейчас, иду… Ну, Юра, будь здоров!

– Павлу Назаровичу привет!

– Обязательно… – и дверь захлопнулась.

«А как же Костя?» – подумал я.

Мне стало обидно за простодушного лейтенанта. Выходит, не только Шура Казакова способна, дружа с одним, ходить в кино с другими. Такова, видно, черта всех женщин: непостоянство, переменчивость, неблагодарность…

Незаметно подоспел Новый год, хотя нет, слово «незаметно» тут не годится. Первые признаки приближения зимнего праздника видны уже в середине декабря: снег улегся по московским улицам основательно, будто навсегда, а сугробы на обочинах стараниями дворников достигли той высоты, когда можно играть в «царя горы». В транспорте и на улицах можно встретить сверстников, торопящихся на каток: ботинки с коньками связаны шнурками и перекинуты через плечо. Некоторые пацаны с клюшками, обмотанными черной матерчатой изолентой. Будущее советского хоккея!

Тебя отправляют в магазин, а на витрине булочной, где еще вчера не было ничего, кроме связки баранок, пирамиды из сухарей и плаката с призывом беречь хлеб – народное достояние, вдруг появились нитки мишуры, золотые и серебряные шары, подвешенные на ниточках, видавший виды полуметровый Дед Мороз с облупившимся красным носом. Вскоре весь город начинает лихорадочно прихорашиваться и наряжаться: над проезжей частью растягивают полотнища, на них веселыми буквами написано: «С наступающим Новым годом!» На стекла учреждений наклеивают вырезанные из белой канцелярской бумаги ажурные снежинки величиной с блюдце, а вату, засунутую между рамами для утепления, посыпают разноцветными конфетти. Там и сям развешивают гирлянды мигающих разноцветных лампочек, иногда они образуют четыре заветные цифры.

На афишных досках и заборах появляются красочные картинки: на них молоденький, бодрый 1969 год спешит на смену усталому седобородому 1968-му. Повсюду устанавливают лотки праздничной торговли, а за прилавками переминаются пожилые Снегурочки в кокошниках, белых халатах, надетых поверх телогреек, и валенках. Прежде чем отсчитать сдачу, они долго дышат на озябшие непослушные пальцы. На площадях и скверах устанавливают многометровые елки, и чтобы возле такой махины завести хоровод, надо взяться за руки целому классу. Огромные игрушки на них вешают, взобравшись на высокие стремянки, а то и подогнав машину Мосгорсвета с подъемником. У пивного ларька можно заметить Деда Мороза, он забегался, разнося подарки, и решил промочить горло, обычно ему наливают без очереди из уважения к праздничной профессии.

Сущим ребенком я понял, что веселые белобородые стариканы в красных тулупах, с посохами и мешками за плечами – это самые обычные люди, переодетые, чтобы морочить подрастающее поколение. Помню, к нам в детсад пришел Дед Мороз, он очень хвалил порядок в помещении и наши рисунки на стене, спрашивал, не оставляем ли мы в тарелках суп, а потом поднял руки, и я увидел на запястье часы нашей воспитательницы Людмилы Ивановны. Сказка кончилось.

Тем временем на улицах все чаще появляются прохожие, несущие на плечах елки, будто похищенных пленниц, опутанные и стянутые веревками. Торгуют деревцами на временных, огороженных базарчиках, иногда прямо из кузова грузовика, который издали похож на огромного зеленого ежа. По Москве расплывается волнующий хвойный запах, а под ногами рябят осыпавшиеся иголки.

Мы ходим на базар возле Немецкого рынка. Срубленные елки расставлены вдоль сетки по ранжиру: присматривайся, ищи самую лучшую, покупатели привередничают, точно выбирают мебель на всю оставшуюся жизнь, а не новогоднюю утеху на пару недель: у одной верхушка кривая, у другой ветки неравномерные, у третьей хвоя с проплешинами…

– Эту… эту… эту! – то и дело вскрикивает мой нетерпеливый братец.

– Поспешишь – людей насмешишь! – осаживает его отец и осматривает зеленые ряды особым бдительно-прищуренным взглядом, оставшимся у него с тех пор, когда он служил срочную в конвойных частях.

Наконец мы намечаем подходящий вариант: стройная, пушистая, густая, как с картинки. Почему же никто раньше не купил? Странно, очень странно… Ага, вот оно в чем дело: две лапы некрасиво сломаны, однако бракованный бок не сразу заметен, так как прислонен к стенке… Хитро! Но нас такой изъян не смущает: мы ставим елку в угол, поэтому дефекта никто не увидит. Подваливает веселенький продавец со складным метром, сыплет прибаутками, приседает, замеряет нашу красавицу от комля до макушки, норовит прибавить сантиметров десять-пятнадцать, а это копеек тридцать-сорок переплаты. Но с Тимофеичем такие шутки не проходят – глазомер орлиный. И еловый торговец, скуксившись, лезет в карман за сдачей.

В детстве, когда счастливое приобретение несли домой, мне разрешалось для причастности придерживать обрубленный конец ствола, источавший липкую смолу. Теперь я сам тащу на плече колючее сокровище, а придерживать – дело Сашки-вредителя. Отец идет, благосклонно наблюдая за нами и покуривая. По пути попадаются граждане, сделавшие такую же новогоднюю покупку, и, поравнявшись, мы искоса оцениваем сравнительные достоинства наших елок.

– И где только таких дистрофичек продают? – хмыкаю я, пройдя несколько шагов. – Четыре ветки, пять иголок.

– Денег людям не жалко! – кивает отец.

Не сомневаюсь, что обладатель худосочного растения в этот момент тоже недоумевает, откуда берутся чудаки, покупающие товар со сломанными лапами.

Принеся колючую покупку домой, мы не втыкаем комель в крестовину с дыркой посередке, как это делают некоторые несмышленыши, нет, мы опускаем его в ведро с водой и ставим на табурет, чтобы дерево выглядело повыше (потолки-то у нас – четыре метра), затем привязываем ствол для устойчивости тонкими веревками к крючкам, ввинченным в стену, и драпируем низ старой простыней. Со стороны кажется, будто елочка растет на заснеженном пригорке. К подножию пристраиваем деда мороза и снегурочку, сделанных из папье-маше и цветной бумаги. Куклы старые, купленные сразу после моего рождения, кое-где из прорех торчит вата, но мы к ним привыкли. Остается нарядить красавицу!

В выходной день с дальней полки достается большой фанерный ящик с игрушками. Чего там только нет: разноцветные глянцевые шары разной величины, стеклянные бусы, часы со стрелками, сомкнувшимися на двенадцати, космонавты, зверушки и птицы – лиса, белочка, зайчик, петушок, павлин, персонажи сказок – Аленушка, Иванушка, Черномор, Хоттабыч, Салтан, звезды, спутники, шишки, золотые и серебряные, фрукты, ягоды, овощи, включая банан и ананас, встречающиеся на елках чаще, чем на прилавках. Одни украшения подвешиваются на специальных проволочных петельках, другие крепятся к ветвям с помощью зажимов-крокодильчиков. Раньше на нитках цепляли еще шоколадные конфеты, мне разрешали съедать по одной в день, и таким образом последнего «мишку» я уминал в конце каникул. Но с тех пор, как Сашка стал ходячим, от этого обычая пришлось отказаться: вредитель может вскочить среди ночи и сожрать все лакомства, даже попробовать на зуб персик из папье-маше.

Но первым делом надо развесить электрическую гирлянду, много лет назад изготовленную отцом лично. И вот что удивительно: каждый раз вереница разноцветных лампочек, извлеченная из коробки, при проверке не работает, хотя в прошлом году, когда ее снимали и укладывали на хранение, она горела за милую душу. Загадка!

– Мыши! – бормочет братец.

– Какие, к лешему, мыши! Контакт отошел, – произносит Тимофеич фразу, способную объяснить любую неполадку.

Он достает паяльник, оловянный стержень и канифоль, похожую на большой кусок замызганного янтаря. Я несколько раз намекал родителю, что пора бы купить в «Детском мире» новую иллюминацию с крошечными, размером в кедровый орешек, лампочками – наши-то величиной с куриное яйцо: стыдно людям показать! К тому же магазинная гирлянда не просто светится, она может мигать в трех режимах. Но Тимофеич в ответ только фыркает: чтоб он, профессиональный электрик, окончивший техникум, платил свои кровные денежки за какую-то магазинную дрянь? Никогда!

– У них гарантия три года!

– Знаем мы эти гарантии! Воткни-ка штепсель в розетку!

Теперь надо подождать, пока паяльник нагреется, потом комнату заволакивает серый удушливый дым, и тут главное не капнуть расплавленным оловом на штаны, но через полчаса лампочки, пропущенные через ветви, зажигаются по команде: «Раз, два, три. Елочка, гори!» Потом уже на хвойные лапы набрасываются мишура и канитель.

– А ты говорил – «Детский мир»! Это надо отметить! – И отец с вороватой оперативностью первый раз прикладывается к тайной манерке, хранящейся в гардеробе.

Теперь можно вешать игрушки. Они яркие, глянцевые, легкие и очень хлипкие, из ящика их надо вынимать бережно, раньше это делала маман, но теперь ювелирная работа, достойная сапера, доверена мне. Проявляя чудеса осторожности, я, не дыша, извлекаю на свет хрупкие красоты, но все равно почему-то каждый год две-три фигурки сломаны или вообще расколоты на мелкие острые кусочки, хотя в январе, когда укладывали их на хранение, они были целехоньки. В чем тут дело? Слежались, что ли?

– Мыши… – снова бормочет братец.

Достав очередное украшение, я должен передать его отцу, а уж он выбирает место и вешает на ветку. Так было раньше, но Сашка закатил истерику, мол, ему не разрешают наряжать елку. Он визжал до тех пор, пока я не пообещал отвести его к невропатологу, где очень больно бьют молотком под коленку, и пацан отвял. Но тут вмешалась Лида, разъяснив, что ребенка следует приучать к внутрисемейному труду с малолетства, даже передача такая была по радио, и потребовала «включить мальчика в производственную цепочку». С педагогикой не поспоришь. И хотя вредителю поручили всего-навсего брать игрушки из моих осторожных рук и передавать отцу для закрепления на лапах, косорукий брат умудрился раскокать большой алый шар, собаку-космонавта Белку (осталась одна Стрелка), клубничку и Ивана-царевича…

– Эх ты, раззява, руки-крюки! – Получив подзатыльник, вредитель был изъят из «производственной цепочки».

Но потери этим не ограничились. Надо ли объяснять, что Тимофеич по мере украшения елки не раз прикладывался к манерке. Когда он встал на табурет, занявшись верхним ярусом, его движения потеряли прежнюю слаженную точность, стали слишком резкими самоуверенными, и вот уже на пол полетел первый спутник земли, разбившись вдребезги.

– Как подаешь? – упрекнул меня отец.

– Может, лучше я буду вешать?

– Обойдемся без сопливых! – буркнул он, принимая у меня зайца на прищепке, оказавшейся недостаточно цепкой.

Ба-ц-ц!

– Мать твою за ногу! Быстро заметите веником, а то всем достанется!

Мы с Сашкой бросились исполнять приказ, выручая папашу, ведь маман обладает уникальным логическим мышлением, и повышенный процент боя новогодних игрушек она тут же свяжет с количеством спирта, оставшегося в манерке. А кому охота все предпраздничные дни наблюдать, как предки дуются и сопят друг на друга, будто поссорившиеся хомяки в одной клетке, откуда не сбежишь. С третьего раза надев-таки на игольчатую макушку наконечник, отец облегченно вздохнул, вытер пот и пожаловался, что за целую смену на заводе так не устает…

Новый год мы всегда встречаем дома возле телевизора, обычно к нам приезжает в гости Марья Гурьевна. Маман всем заранее вручает подарки, в основном полезные, которые купила бы и без всякого праздника: нам с братом – шерстяные носки или варежки, отцу – новую сорочку или тапочки, бабушке – косынку. В ответ Тимофеич щедро преподносит жене какие-нибудь духи, вроде «Рижской сирени», или новую пудреницу с зеркальцем. Лида цветет, ликует, от радости целует мужа в губы, но я-то видел, как за полчаса до вручения даров она потихоньку передала ему флакон, а значит, сама и купила. Театр двух актеров, ей-богу!

Бабушка 31 декабря приезжает к нам с самого утра и помогает готовить праздничные блюда. Запарка! План горит! На общей кухне не протолкнешься, конфорок не хватает, но как-то все тем не менее успевают к сроку. К 10 вечера кушанья уже на столе, они стоят так плотно, что не видно скатерти. Чего там только нет: лиловый винегрет, салат с загадочным названием «оливье» в двух видах – с колбасой и крабами. Рядом на овальной плошке вытянулась селедочка пряного посола, красиво разделанная и посыпанная кольцами лука. Голова с вывороченными жабрами и удивленными глазами напоминает бушприт бригантины. В большой фаянсовой миске фирменное бабушкино блюдо – треска под маринадом, дядя Юра зовет ее «белорыбицей в собственном соку» и постоянно выпрашивает у тещи рецептик, чтобы продать за границу. На отдельной тарелке тонко нарезаны колбасы – докторская, телячья, сырокопченая и финский сервелат, его дают на заводе три раза в год в праздничных заказах. Рядом веером внахлест выложены дырчатые ломтики сыра, российского, голландского, пошехонского. Они почему-то всегда остаются почти не тронутым подсыхают и потом идут на утренние бутерброды. Но без сыра никак нельзя. «Нету сыра – нету пира!» – балагурит Башашкин. Однажды Лида из интереса купила вонючий рокфор, но бабушка застыдила: «Что ж ты, дочка, разную плесень на стол тащишь!»

В красивой хрустальной плошке желтеет дефицитная печень трески, мелко порубленная, перемешанная с желтком, луком и соленым огурцом. Ложкой ее не едят – мажут на хлеб или кладут в лунки располовиненного яичного белка. В открытой консервной банке золотятся, плавая в масле, шпроты. Нетто сказал однажды, что это обычная килька, только подкопченная. Наверное, как обычно, пошутил, он большой выдумщик.

На обширном блюде красуются бутерброды с черной и красной икрой, нанесенной на хлеб по-аптекарски равномерным слоем, чтобы каждому гостю достались одинаковые порции редкого лакомства. Говорят, прежде в каждом захудалом сельпо стояли бочки с икрой и громоздились пирамиды банок с крабами, но никто не брал – не еда, а баловство, теперь же все это подчистую идет на экспорт, потому что стране необходима валюта. Однако к праздникам народ балуют – дают дефициты в заказах на производстве.

Само собой – в мисках своя квашеная капустка и пупырчатые огурчики домашней засолки, иногда удается добыть и свежие зеленцы – они длинные, как скалки, и выращены в теплицах. Когда Лида их режет, в комнате пахнет летом. В центре стола – обязательная ваза с ароматными мандаринами, их к Новому году присылают Суликошвили Батуриным из Афона в ящике с лаврушкой, а тетя Валя всегда делится с младшей сестрой.

В последний момент, чтобы не размякли, подаются заливной судак с кусочками морковки в прозрачном желе и холодец из свиных ножек, его варят целую ночь на малюсеньком огоньке. «Выпил водки с холодцом и упал в салат лицом!» – шутит Башашкин. Само собой – в конце торт, по случаю праздника – «Ленинградский», «Абрикотин» или «Трюфель», но в последнее время Лида по рецепту, вычитанному в «Работнице», делает медовик, посыпанный сверху крошкой из грецких орехов. А бабушка всегда привозит с собой свежий кекс и по случаю праздника кладет в тесто чуть больше изюма, чем обычно. За новогодним столом я всегда так обжираюсь, что еле доползаю потом до дивана.

Но сначала, как водится, мы провожаем старый год и смотрим «Огонек».

– Что-то Мулерман поправился… – замечает маман.

– Да, размордел, – соглашается отец.

– А Кристалинская стала платочек на груди повязывать. Говорят, у нее что-то со щитовидкой!

Потом мы вежливо слушаем поздравления партии и правительства советскому народу, их зачитывает бодрый Брежнев – солидный дядька с густыми, сросшимися бровями и двумя Звездами Героя на пиджаке. Кажется, ему тоже не терпится закончить доклад и сесть за стол, настроение у него приподнятое, как и у всех, мы счастливы, у нас впереди светлое бесплатное коммунистическое будущее, и мы благодаря советскому телевидению знаем, в какой бездомной нищете и безысходности встречают Новый год трудящиеся капиталистических стран.

– Интересный мужчина, – кивает на Брежнева бабушка Маня, захмелев от кагора. – Небось, ходок?

– Мама, что ты такое говоришь? Он же член партии…

– Да, теща, – морщится отец, – у нас с этим не забалуешь.

– И правильно! Вам только дай волю!

Когда на экране появляются куранты со стрелками, застывшими в сантиметре от заветного времени, Тимофеич лихорадочно обдирает фольгу с горлышка бутылки, торопливо откручивает проволочный хомуток, и пробка выстреливает из горлышка, подброшенная к потолку реактивной струей. Какое же «Советское шампанское» без хлопка и пены?! Если кого-то окатывает пузырящимся сладким вином, никто не обижается, это значит, в новом году его ждут удачи. Шипучка разливается по хрустальным бокалам, мне тоже достается по случаю всенародного торжества.

– Не многовато ли? – волнуется Лида.

– В самый раз, – успокаивает отец.

– Смотри, испортишь ребенка!

Интересно, что бы тут началось, узнай они, сколько всего их неиспорченный сын выпил в тот злополучный день, закончившийся битьем окон, пленом и допросом. Но это тайна! Сашка тоже тянет свою детскую рюмочку, но получает щелчок по носу: мал еще – пей пока ситро!

По телику между тем продолжается новогодний концерт. Шуров с маленькой гармошкой и Рыкунин с гитарой поют:

Раз в столовой мой сосед Скушал комплексный обед. И теперь не платит дед Ни за газ и ни за свет…

Гости в студии хохочут-заливаются, чокаются, обнимаются… За столиком Иосиф Кобзон в новом парике любезничает с Татьяной Шмыгой, которая немножко косит. У родителей, конечно же, сразу завязывается спор, что они там пьют – настоящее шампанское или лимонад.

– Ситро, – предполагает бабушка Маня.

– А помнишь, как в позапрошлом году космонавт Николаев надрался с народным артистом Андреевым? – усмехается отец.

– И они потом у певца Бунчикова микрофон отнимали? – вспоминаю я.

– Вот после того безобразия и перешли на лимонад, – наставительно отвечает Лида. – Миш, будешь частить, и ты перейдешь!

– Ага, сейчас! – буреет Тимофеич.

– Дочка, праздник же… – мирит их бабушка.

– Да погодите вы – Георг Отс поет! – восклицает маман. – Какой голос!

Утром, выспавшись до неприязни к подушке, я встал, умылся, позавтракал, снял со стены отрывной календарь за прошлый 1968-й. Как быстро он миновал! Казалось, еще недавно я прилаживал к картонному держателю новый, толстенный, в 366 страниц, численник. В високосный год, уверены взрослые, с людьми случаются разные крупные неприятности, и, судя по моим злоключениям, это сущая правда! И вот теперь новый 1969-й… Я оторвал яркий глянцевый титул с изображением Спасской башни, увитой колючими зелеными ветками, и открылся первый листок с красной датой – 1 января. Этот день всегда выходной, потому что только враги народа могут погнать на работу людей, легших спать под утро после жуткого количества спиртного. На каждой страничке напечатаны не только число, день недели, время восхода и заката, но и обозначены памятные даты… Например, сегодня исполняется 50 лет со дня провозглашения Белорусской Социалистической Советской Республики. Буду знать, а может, удастся подловить на этом факте Историчку?! На обороте листков можно прочесть разные полезные сведения по истории, искусству, сельскому хозяйству, советы по домоводству, попадаются портреты знатных людей с краткой биографией. Я собираю странички, посвященные Героям Советского Союза…

Постепенно численник будет становиться все тоньше, и следующей зимой я с треском оторву последний листок, где будет написано «31 декабря». Та-ак посмотрим: ага, это – среда. Потом все сначала. Человек за весь свой век использует всего-навсего 50–60, если повезет, 70 календарей. Немного, если учесть, что планета Земля существует несколько миллиардов лет… Грустно все это…

Но есть в жизни и счастье – это зимние каникулы! Они, конечно, не летние, но тоже довольно длинные, однако отдохнуть не успеваешь – постоянно надо ходить на елки, иной раз я умудрялся за двенадцать дней побывать в пяти-шести местах: в клубах Маргаринового завода и Главторфа, где служит тетя Валя, в Домах пионеров на Спартаковской площади и в переулке Стопани, в крытом стадионе ЦСКА на Ленинградском проспекте и в Лужниках, даже в Колонном зале Дома Союзов… Лида в завкоме и райкоме добывает пригласительные билеты, это такие складные картонки с новогодними картинками на лицевой стороне: с одного края маленькими дырочками отстрочено, чтобы легче отрывать, слово «КОНТРОЛЬ», а с другого – «ПОДАРОК».

Сначала смотришь представление. Если это происходит на стадионе, то герои мечутся по льду на коньках, если на сцене – бегают в балетной обуви. Но содержание везде примерно одинаковое: злой колдун или повелитель страны мрака, например, обесточил праздничную елку. Чтобы она снова зажглась, положительным персонажам надо совершить ряд благородных поступков с помощью зала, набитого детьми, которых просят громче кричать, если появятся злодеи, а поскольку враги человечества не унимаются, ор в зале стоит невероятный. Иногда ненавистники Нового года похищают, как кавказскую пленницу, Снегурочку, прихватив с собой еще и волшебный посох Деда Мороза. Однако на помощь приходят тимуровцы, буденновцы, веселые человечки, смышленые коротышки, сказочные герои Чиполлино, Буратино, Самоделкин, Карандаш, доктор Айболит с мартышками и Тянитолкаем, Непоседа, Мякиш, Нетак, Бибигон… Они-то и наводят порядок. Елка, как положено, загорается на счет «раз-два-три». Все ликуют…

На выходе надо подойти к месту раздачи, у тебя отрывают второй корешок и вручают подарок в цветастой коробке с ручками. Там шоколадки, конфеты, леденцы, печенье, вафли, зефир… Самый щедрый гостинец мне достался в Колонном зале, а вот во Дворце съездов, куда я так и не попал, подарок выдают в пластмассовой Спасской башне с отвинчивающейся крышей: вкуснейшие трюфеля замучишься считать! Как-то один билет в Кремль пришел по разнарядке на Маргариновый завод, но Лида себе не взяла, отдала, как секретарь партбюро, тете Вале Петрыкиной, победившей по итогам года в соцсоревновании. Мишка сходил туда и потом, гад, хвалился, рассказывая, что там стены прозрачные, и он даже набил себе шишку, не заметив стекла. Дуля на самом деле вспухла знатная – кремлевская!

Но я давно вырос из коротких штанишек, теперь на елки водят Сашку, он возвращается потрясенный и долго рассовывает по укромным местам конфеты, а потом, через несколько дней, очень удивляется, недосчитавшись сладостей. Понятно, он бросается ко мне с упреками, а я учу его уму-разуму:

– Ты разве забыл закон «48»?

– Какой еще такой закон?

– А как же: «Сорок восемь – половину просим!»

– А-а-а…

– Давай шоколадку, тогда скажу, что нужно отвечать!

– На-а…

– «Сорок один – ем один!»

Постепенно наша красавица начинает осыпаться, Лида каждый день выметает полсовка иголок, но мы тянем до последнего, хотя неблагодарные люди уже вовсю выкидывают ставшие ненужными новогодние деревца на улицу. Одни брошенки пожелтели и облысели, обнажив сучья, другие, наоборот, сохранили первоначальную свежесть и густоту, хоть выставляй на продажу! Но кому они теперь нужны! Во дворах полным-полно этих елок с остатками серебряной канители на лапах. Наверное, если собрать их со всей Москвы, получится огромный лес, не меньше Измайловского парка! Сторожа складывают эти праздничные отходы в большие кучи и безжалостно жгут. Посмотреть на костры, поднимающиеся иной раз выше крыш, сбегается ребятня со всей округи. В Жидовский двор даже с испугу пожарных вызвали, и они гасили ревущее пламя водой из брандспойта, а на виновника составили протокол.

Приходит час, и мы тоже нехотя разбираем нашу елку. Дело это не такое веселое, как наряжать. К тому же снова не обходится без потерь: бац, и моего ровесника – зайца с барабаном как не бывало! Следом разбивается вдребезги кукурузный початок, минуту назад сиявший золотым глянцем. В последнюю очередь Тимофеич сматывает на локоть исправную электрическую гирлянду, приговаривая, как специалист:

– Опять, сволочь, гореть через год не будешь!

Когда ветки, осиротев, оголяются, мы обрезаем веревочки, вынимаем ствол из пожелтевшей воды, но не выносим по лестнице, чтобы не сорить по пути, а выбрасываем через распахнутое окно во двор, и я оттаскиваю бесполезное деревце в наш скверик, а там уже воткнуты в сугробы такие же бездомные изгнанницы – штук десять. Через несколько дней, если не сжечь, их увозят за город на свалку, хотя, как пишут в журнале «Техника – молодежи», из новогодних елок можно делать удобрение или штамповать мебель. Но у нас в стране царит полная бесхозяйственность, с которой борются с помощью соцсоревнований.

По углам еще долго остаются иголки, но они беспомощны перед веником и постепенно исчезают. Когда мы, чтобы сделать Лиде приятное, устраиваем в комнате к 8 Марта мужскими силами генеральную уборку, две-три хвоинки найдешь разве что в щели между паркетинами.

В марте Гапоненко, Калгашникова, Козлову, Короткову и меня на совете дружины рекомендовали в комсомол. Когда Головачев пожимал мне руку, поздравляя, я невольно улыбнулся, вспомнив свою страшную фантазию о том, как меня будут исключать из пионеров и он, Витя, снимет с моей шеи алый галстук… Жуткое прошлогоднее злоключение показалось мне теперь далеким недоразумением, вроде почти забытого кошмарного сна.

Рекомендацию можно было взять у двух комсомольцев или одного коммуниста, и меня поддержала по своей инициативе Клавдия Ксаверьевна, так как Ирина Анатольевна беспартийная. Я отправился в фотоателье, что возле Немецкого рынка, за магазином похоронных принадлежностей. Суетливый мастер с усиками, как у Чарли Чаплина, усадил меня на табурет, критически осмотрел, заставил причесаться, выдав казенную расческу со сломанными зубьями, поднял мне подбородок повыше, велел сделать губки бантиком, отбежал, спрятался, накрывшись черным пледом, за стоящим на треноге деревянным аппаратом, напоминающим скворечник, только вместо отверстия с приступкой из него торчал объектив.

– На какой документ фотографируемся?

– На комсомольский билет! – с гордостью ответил я.

– О! Поздравляю, юноша! Я вступал в Гостомеле в 23-м. Не шевелимся! Готово! – Он выдернул из ящика деревянную рамку и ушел в подсобку, оставив мне квитанцию с датой получения снимков.

На улице пахло весной, сугробы осели и покрылись серой ноздреватой коркой, с крыш падала частая капель, иной раз слышался грохот – и на асфальт из водосточной трубы, как из пушки, выстреливал заряд ледяной картечи. Возле рынка бабули в пуховых платках и плисовых жакетах продавали семечки. Я сначала перепробовал у всех, хотя тетя Валя давно мне объяснила, что брать надо у той торговки, чей мешок ниже, значит, народ распробовал и покупает именно у нее. Как говорит Башашкин: рынок – это тебе не Мосторг. Так я в конце концов и сделал: отдал гривенник, оттянул карман куртки, и старушка высыпала мне туда граненый стакан крупных жареных подсолнухов.

Утром назначенного дня я вышел из дома при параде: Лида с вечера отпарила, выгладила мою школьную форму и выдала мне свежую белую рубашку, пахнувшую магазином. Волосы я причесал, смочив предварительно соленый водой, привезенной с Черного моря, она держит прическу. Почистив ботинки новым гуталином, я успел забежать к Черугиным, чтобы дядя Коля прошелся по моим видавшим виды штиблетам своей знаменитой бархоткой, сообщавшей обуви витринный шик-блеск. В классе, конечно, знали, что мы сегодня вступаем в комсомол, и все смотрели на нас с завистью, не считая ухмылявшихся Соловьева и Ванзевея, но они, мне кажется, так скрывали свою обиду: им ведь тоже сравнялось четырнадцать лет.

Принимали нас в РК ВЛКСМ, на втором этаже старинного кирпичного дома в Большом Харитоньевском переулке, недалеко от Чистых прудов. Раньше я думал, что райком – торжественное такое место, украшенное знаменами и цветами, наподобие Мавзолея, но только без стеклянного гроба со спящим вождем. Оказалось, это довольно-таки шумное, суетливое учреждение с множеством кабинетов, из них то и дело выскакивали озабоченные люди с бумагами в руках и скрывались за высокой двустворчатой дверью с табличкой «Приемная», откуда доносился треск пишущей машинки и голос секретарши: «Занят!», «С этим вопросом обращайтесь в исполком!», «Повисите на проводе!», «Соединяю!»

Из кабинетов тоже были слышны обрывки телефонных разговоров:

– Почему не готова сверка, я вас спрашиваю?!

– Где кадровый резерв? Немедленно!

– Поднимай актив, иначе сорвешь мероприятие!

– А за очковтирательство знаешь что полагается?

– Пока нет взносов, даже разговаривать не буду!

В комсомол вступала целая толпа школьников – несколько групп из разных школ. Все были взволнованы и нервничали, как перед городской контрольной, хотя готовились заранее. Иерихонская нас пугала, мол, каждого будут дотошно спрашивать, чуть ли не пытать, поэтому Устав ВЛКСМ и речь Ленина на III съезде комсомола надо знать назубок, да еще следить за текущими политическими событиями в мире, чтобы не проворонить, упаси боже, какой-нибудь трудовой рекорд, прогрессивное событие в Африке или, наоборот, наступление империалистов на права трудящихся… Лида каждый вечер приносила мне с завода из парткома «Правду», я читал ее от корки до корки, но особенно внимательно изучал передовую статью, после нее в голове набухало предчувствие неумолимо надвигающегося светлого завтра. Ирина Анатольевна накануне оставила меня после уроков и проэкзаменовала, гоняя по всем темам и задавая каверзные вопросы, в итоге осталась довольна, но предупредила:

– Учти, если завалишься, между нами чемодан и рваная шляпа! Понял? Про Великий почин не забудь, верхолаз!

Ночью мне приснился Ленин, он что-то искал в моем письменном столе, качал головой и цыкал через зуб.

Своей очереди мы ждали долго. Наконец запустили четверых из нашего класса и шестерых из 7 «А». Секретарша с короткой мальчишеской стрижкой и выдающейся грудью, совсем неуместной в таком учреждении, крикнула, выйдя в коридор:

– 348-я школа, заходим! Организованно! Верхнюю одежду оставляем, не пропадет, тут райком!

Нас сопровождали Иерихонская и Головачев, они до последнего, пока не позвали, проверяли нас по Уставу и речи Ленина. Миновав приемную, заваленную папками и брошюрами, мы оказались в каминной «зале», украшенной треугольными вымпелами, сияющими кубками и взлетающими ракетами из плексигласа, в углу за полированным барьером стояло расшитое золотом Красное знамя районной комсомольской организации. Из рамок с противоположных стен смотрели друг на друга Ленин и Брежнев. Большой красочный плакат призывал молодежь ехать на стройку газопровода «Бухара – Урал». Вдоль длинного стола, накрытого зеленым сукном, расположились члены бюро, человек десять во главе с первым секретарем. Немолодой, подстриженный, он был в темном костюме с таким же галстуком горошком, как и у вождя на портрете. Лацкан украшал комсомольский значок с золотой веточкой, таких я прежде никогда не видел. Начальники посмотрели на нас с усталым гостеприимством, так как заседали уже не первый час, и то, что для нас было главным событием жизни, для них выглядело чем-то вроде конвейера.

И тут я ощутил в теле холодную оторопь, словно после парной окатился ледяной водой из шайки: с краю стола сидел Павел Назарович собственной персоной: на пиджаке толстая наградная колодка, голубой ромбик с раскрытой книгой и две авторучки в нагрудном кармане. Он не сразу различил меня в группе вступающих, а когда узнал, нацепив на нос очки, как-то странно кивнул и улыбнулся…

Вопросы задавали выборочно, торопливо, скороговоркой: в коридоре своей очереди дожидались толпы школьников, а дело шло к вечеру. Если было ясно, что ответ верный, обрывали на полуслове, мол, знаешь, молодец, достоин, садись… Я, изнывая, ждал, когда подойдет моя очередь и Ипатов спросит меня что-нибудь с подвохом. Если не разоблачит, то скажет, по крайней мере, что я еще не готов к такому важному шагу, мне надо поработать над собой, обдумать свое поведение и прийти эдак через годик. Но бывший директор поднял не меня, а Горохова из 7 «А»: каким орденом был награжден комсомол за подвиги во время Великой Отечественной войны.

– Орденом Ленина, – ответил тот.

– А в позапрошлом году?

– Орденом Октябрьской Революции.

– Молодец! Подготовился…

– А вот скажите, кто самый главный в комсомоле? – хитро улыбнувшись, спросил Ипатов сразу всех. – Кто знает?

И Дина Гапоненко, как на уроке, вскинула руку, готовая ответить.

– Пожалуйста!

– Первый секретарь ЦК ВЛКСМ товарищ Тяжельников.

– А вот и нет.

Витя от огорчения зажмурился, а Иерихонская незаметно показала Дине кулак, мол, куда лезешь, если не кумекаешь!

– Как нет… – чуть не заплакала она от огорчения.

– Кто знает?

Выждав и не обнаружив конкурентов, я встал:

– Съезд.

– Верно. А между съездами?

– Пленум.

– Точно! А между пленумами?

– Между… между… – замялся я: такого вопроса мы с Ириной Анатольевной не предусмотрели.

– Ладно, ладно, – уловив мою растерянность, улыбнулся первый секретарь. – Бюро ЦК ВЛКСМ. Это как мы здесь, но не районного, а всесоюзного уровня. Как фамилия?

– Полуяков Юра, – вместо меня ответил Ипатов. – Я этого паренька хорошо знаю.

– А вот скажи-ка, Юра… – Первый секретарь нашел в стопке бумаг мою анкету с приколотым к ней снимком, крайне неудачным, так как фотограф оказался халтурщиком. – Какое уникальное событие вскоре произойдет в нашей стране?

– Всесоюзный ленинский коммунистический субботник! – отрапортовал я.

– Когда состоялся первый субботник?

– 11 апреля 1919 года.

– Кто в нем принимал участие?

– Ленин. – Я зачем-то показал глазами на портрет.

– Ну вот вам, Клавдия Ксаверьевна, готовый комсорг! Тем более что вы и рекомендовали. Павел Назарович, может, вы напутствуете молодежь, так сказать, от старшего поколения?

– С удовольствием! – кивнул тот, тяжело приподнимаясь и выходя из-за стола. – Встаньте, ребята! Я от всей души поздравляю вас с вступлением в ряды Ленинского комсомола! Надеюсь, вы всегда будете в авангарде строителей коммунизма, а пока неустанно претворяйте в жизнь завет Ильича: учитесь, учитесь и учитесь! Возможно, сегодня самый важный день вашей юной жизни. Став комсомольцами, вы должны навсегда оставить в прошлом все ненужное, наносное, ошибочное. Будьте же достойны высокого звания члена ВЛКСМ!

С этими словами Павел Назарович пожал руку каждому принятому в ряды, а дойдя до меня, он чуть помедлил прежде, чем протянуть свою большую ладонь, но зато удерживал мои пальцы, кажется, чуть дольше положенного и внимательно смотрел мне прямо в глаза, словно напоминая о нашей общей тайне.

– Еще раз проверьте анкеты, не забудьте надписать фотокарточки и сдайте в сектор учета, – напомнил первый секретарь. – О дне вручения билетов известим через школьный комитет комсомола. А почему нет секретаря… Артамонова?

– Болеет, – потупила глаза Иерихонская.

– Что-то часто он у вас болеет! Виолетта, уводи союзную молодежь и давай следующую группу! Быстрее! Не ночевать же здесь!

Девушка с большой грудью отправила нас в коридор и крикнула:

– 345-я школа, заходим!

– Ну и буфера! – шепнул мне Калгаш. – Как у Аделины.

– Какой Аделины? – не понял я, взволнованный долгим взглядом Ипатова.

– Здрасьте, я ваша тетя! Из «Фанфан-Тюльпана».

– А-а-а…

– Бэ-э-э…

Билеты нам вручали 22 апреля в музее Ленина, рядом с Красной площадью. Я боялся, что снова придет Павел Назарович, но вместо него были брат Косарева и другие ветераны. Получив красную книжечку с профилем вождя, я встал в строй и раскрыл ее на первой странице. М-да, снимочек можно было и получше вклеить. Но я не девчонка, как-нибудь переживу… Потом нас провели с экскурсией по залам, и я долго не мог потом забыть лежавшую в витрине кожу, заживо содранную белогвардейцами с руки большевика-подпольщика. Она напоминала морщинистую желтую перчатку. Обойдя залы, мы пошли к Мавзолею смотреть развод почетного караула. Солдаты в парадной форме с аксельбантами маршировали четко слаженно, почти как автоматы, печатая шаг и оттягивая мыски сапог, а потом застыли по сторонам широких дверей, будто восковые фигуры, оставаясь невозмутимыми даже при виде тяжелого весеннего шмеля, неизвестно откуда взявшегося на Красной площади.

Вскоре меня единогласно избрали групкомсоргом.

– Ты понимаешь, что теперь на нашем знамени не должно быть ни одного пятнышка? – строго спросила меня Осотина.

– Понимаю, Ирина Анатольевна, а почему вы не в партии? – вдруг спросил я.

– У меня к ней слишком много вопросов, – вздохнула она.

13 мая во время большой перемены мы с Воропаем вышли во двор, чтобы погреться на солнышке, накопившем за долгую зиму много запасного тепла, словно мама, пока ты был в отъезде, например в пионерском лагере. Почки на яблонях и смородине, набухнув, лопнули. Казалось, из коричневых куколок выглядывают, вылупляясь на свет, тысячи зеленокрылых мотыльков. Теплый ветерок веял весенней гарью и запахами скорого лета. В нестерпимо желтых одуванчиках уже копошились пчелы.

За воротами у тротуара я заметил два похоронных автобуса, возле них курили бойцы в парадках. Мы с Серегой переглянулись: это еще что за новости? И тут из дверей школы вышли Морковка, Иерихонская и Головачев, они были одеты во все темное и несли большой венок с черными лентами.

– Что случилось? – спросил я Витю.

– Павел Назарович умер… Такое вот, Юра, горе!

– Как?

– Вот так! Встречался 9 Мая у Большого театра со своими однополчанами, переволновался. Обширный инфаркт… Не спасли…

За стеклами автобуса я разглядел Вику и Веру Семеновну, а среди курящих военных узнал Костю, он был в форме с золотыми погонами. Лейтенант помог уложить венок в заднюю дверь катафалка и скомандовал бойцам:

– Отставить перекур! По машинам!

И они уехали.

– Ты чего плачешь? – спросил Воропай.

– Это от дыма… – я кивнул в сторону, там, в дальнем углу школьного сада, наш сторож жег прошлогоднюю листву, и горький серый туман окутывал недавно побеленные стволы деревьев.

Ну что еще? Оказывается, Павел Назарович перед смертью получил ордер на квартиру в новом панельном доме возле метро «Бауманская», там, где теперь почта. В конце июня Ипатовы туда переехали, я как раз вернулся после первой смены из пионерского лагеря, решил проведать в пересменок родную школу и видел, как солдатики грузили вещи в большую армейскую машину, крытую брезентом, а командовал и распоряжался всем Костя, он даже по-семейному прикрикнул на Вику, она тащила, прижимая к округлившемуся животу, тяжелый горшок с высоким фикусом.

– Тебе нельзя! Казначеев, срочно забери растение!

Вера Семеновна, вся в черном, как раненая птица, металась между бестолковыми помощниками, умоляя пощадить полировку мебели, а бойцы все несли и несли книги, связанные стопками. Я издалека понаблюдал за суетой переезда, но подойти не решился: память о моей безрассудной выходке еще сидела занозой в сердце. Больше я ни Вику, ни Веру Семеновну, ни Костю никогда не видел. В том отсеке, где жили Ипатовы, вскоре, прорубив в стене проход из школьного вестибюля, устроили просторный директорский кабинет с приемной и обширную учительскую.

Тогда же в округе начали взапуски сносить деревянные дома, расселять полуподвалы, бараки, коммуналки, общежития, в том числе и наше, маргариновое. Нам дали двушку в Бабушкине. Тетя Валя страшно ругала младшую сестру за ротозейство, ведь, похлопотав в райкоме, можно было вырвать и трешку, но честная маман отвечала, мол, по закону на четырех человек три комнаты полагаются только если в семье растут разнополые дети, а бегать по начальству и канючить она не умеет.

– Ну и дура! – подытожила Батурина.

– Знаю, – подтвердила Лида.

– А Юрка жену в дом приведет? На головах друг у друга жить будете?

– Какую жену, Валь, спятила, что ли? Он ребенок!

– Мигнуть не успеешь, как бабкой станешь!

Я вообразил себя многодетным отцом и тихо заржал.

Следом за нами потянулись с насиженного места в разные стороны и другие обитатели нашего общежития, их рассовывали в медвежьи углы Москвы с еще неведомыми названиями: Лихоборы, Ватутинки, Зюзино, Химки, Гольяново, Бескудниково, Коньково-Деревлёво, Свиблово, Сабурово, Выхино, Желябино, Лыткарино, Давыдково, Медведково… Дольше всех в родном особняке задержались Петрыкины, они заняли впятером четыре комнаты и не спешили покидать пенаты, хотя по коридорам уже сновали новые обитатели – юные лимитчицы в невозможно коротких халатиках. Опытные труженицы выходили на пенсию, желающих сменить их у конвейера и на фасовке не хватало, тогда предприятиям разрешили брать на работу иногородних и сельских жителей, мечтавших со временем получить столичную прописку и площадь. Их звали лимитчиками, даже – лимитой.

Мы переехали на новую квартиру осенью 1969 года. Наш 31-й дом по 5-му Ватутинскому переулку стоял у забора огромной базы древесины. Портовые краны, похожие на марсианских монстров Герберта Уэллса, циклопическими железными когтями хватали, как хлебную соломку, с железнодорожных платформ бревна и складывали их в штабеля повыше пятиэтажки. По округе, подобно саранче, носились тучи каких-то короедов, пахло дровяной плесенью. Лида писала куда следует, но безрезультатно. А вдали, за базой, виднелся комбинат монументальной скульптуры: десятки многометровых вождей простирали руки, указывая светлый путь во все стороны. Бронзовых и мраморных Ильичей развозили потом по всей необъятной стране, чтобы украсить площади и скверы. Знал бы тогдашний свежий комсомолец Юра Полуяков, что пройдет не так много времени, и бесчисленных Лениных, нацепив на шею трос, будут валить с пьедесталов на землю под улюлюканье одичавшей толпы, еще недавно ходившей стройными колоннами с алыми стягами на первомайскую демонстрацию под песню:

Но я забегаю вперед… Когда мы перебрались в новое жилье, там, где в 1978-м открыли станцию метро «Бабушкинская», еще кособочились избушки и оставалось сельское кладбище с крестами и звездами, туда перед Пасхой люди несли на могилки крашеные яйца и куличи, которыми обожали закусывать местные алкоголики. Направляясь к трамвайной остановке, я как-то встретил похоронную процессию: гроб по-сельски несли на полотенцах. Женщины старательно голосили, а мужики, разливая из-под полы, на ходу поминали покойника. Постовой, сам, видно, из деревенских, по таком скорбному случаю, воздев полосатый жезл, перекрыл движение, дав им возможность пересечь проезжую часть.

В другую школу я переходить не стал, хотя до Переведеновки с нового места жительства добирался больше часа в один конец: сначала до станции «Лосиноостровская» пешком или три остановки на автобусе, затем двадцать пять минут на электричке до Ярославского вокзала, потом от Комсомольской площади до Бауманской улицы на метро, и в заключение еще две остановки на троллейбусе или же бегом через Спартаковскую площадь на своих двоих. Но благодаря льготной «сезонке» и ученическому единому билету расходы на дорогу были сравнительно небольшими, зато в пути я повторял домашнее задание, сочинял стихи и читал, читал, читал… Впрочем, тогда все перемещались в пространстве, уткнувшись носами в книги, журналы, газеты. Человек, не читающий в дороге, напоминал странного гражданина, который разлегся на пляже в вечернем костюме…

Ах, время, время – медленный ураган, сметающий все на своем пути.

Нашу 348-ю школу с профилями классиков на фасаде снесли в конце девяностых, и теперь там, на перекрестке Переведеновского и Бауманского переулков, стоит современное учебное заведение с многозначным номером. Куда подевался наш музей боевой и трудовой славы со всеми экспонатами, никому не ведомо. Но про значок «Ворошиловский стрелок» я вспомнил, работая над сценарной версией повести Виктора Пронина «Женщина по средам», прописывая эпизод, когда герой Михаила Ульянова покупает у бандитов снайперскую винтовку, чтобы отомстить насильникам за внучку. Более того, мне удалось убедить режиссера Станислава Говорухина назвать свой замечательный фильм именно «Ворошиловский стрелок», а не «Месть по-русски», как он первоначально планировал.

Тимофеич и Лида после переезда на окраину Москвы не сменили места работы: вот ведь поколение однолюбов! Отец так и оставался сменным электриком на своем «ящике» до конца семидесятых, пока из-за диабета не ушел на инвалидность. Оборонный завод «Старт», примыкавший к саду имени Милютина, закрыли и снесли в начале нового века. Зачем загромождать центр Москвы грязным производством? Мы же ни с кем не собираемся воевать! Вскоре после сноса корпусов, когда рычащие бульдозеры разравнивали землю, я проходил по Новорязанской улице и был поражен, какую необъятную территорию занимало ликвидированное предприятие, скрытое прежде высоким забором. А делали там, как я понял из скупых обмолвок отца, ту самую «начинку», благодаря которой летает, не сбиваясь с курса, наша беспилотная авиация – богиня СВО. Теперь на этом месте выстроили элитный микрорайон.

Лида тоже протрудилась на Маргариновом заводе до самой пенсии, а потом постоянно моталась туда, будучи наставником молодежи на общественных началах. Директором к тому времени стал Петя Компанюк. Он получил-таки диплом инженера-пищевика, хотя продолжал писать с ошибками. В лихие девяностые Пузо продал завод иностранцам, заранее умело акционировав, и переехал на ПМЖ за границу, вроде бы на Кипр. Теперь Маргариновый завод окончательно обанкротился, закрыт и продан под снос. Там тоже будет элитное жилье…

Какова дальнейшая судьба других героев этой повести, я подробнее расскажу в новой книге. Но если коротко: иных уж нет, а те долечиваются… Одноклассниками мы оказались какими-то недружными, после выпускного вечера разбрелись, раззнакомились, перестали встречаться, разве что случайно… В любом коллективе обычно есть заводила, чаще всего активная девчонка, она поддерживает контакты, созваниваясь, собирает друзей на круглые даты, дни рождения или, не дай бог, похороны. У нас такого «коммуникатора» не нашлось: Дина Гапоненко переехала в другой район задолго до окончания десятого класса. Бывает, эту роль берет на себя классная руководительница, она отслеживает судьбы птенцов, выпорхнувших из школьного гнезда, время от времени созывая их под свое крыло, угощая чаем с пирогами, листая вместе с ними фотоальбом и зачитывая смешные места из давних сочинений: «Выйдя замуж за генерала, Татьяна решительно продинамила Онегина, так как он бортанул ее первым…» Такова была Анна Марковна, но ее мы похоронили в начале нулевых. Из наших прежних педагогов жива только «немка» Людмила Борисовна, с ней мы перезваниваемся, я навещал ее как-то в клинике. А как же, спросите, Осотина, моя любимая учительница? Ах, Ирина Анатольевна, Ирина Анатольевна… Тяжелая и обидная история. Расскажу, наверное, в новой повести, если хватит духа и сил…

Но убывающее время преподносит иногда и приятные сюрпризы: Шура Казакова, повторно овдовевшая, недавно поздравляла меня с 70-летием со сцены Центрального дома литераторов. Вдруг неизвестно откуда объявился Кузя, мы не виделись с ним больше полувека: поговорили, вспомнили одноклассников, нашего забавного тренера Тачанкина…

Чаще всего вижусь с Витей Головачевым. В тот памятный вечер, когда я чуть не пал смертью храбрых под колесами развозчика пиццы, он приехал ко мне в Переделкино, мы выпили (зря, что ли, я в магазин ходил с риском для жизни!), погрустили, перебирая былое, и вдруг под настроение, наверное, впервые, я поведал ему ту давнюю историю про разбитые школьные окна. Он слушал, глядя на меня с изумлением, а потом сказал:

– Невероятно! Так вот оно в чем дело. Теперь-то я понял!

– Что ты понял?

– А я еще удивлялся, зачем Павел Назарович вдруг позвонил мне вечером и долго о тебе расспрашивал, ничего не объясняя. Значит, отпустил, поверил и никому не сказал… Невероятно!

– Жизнь, Витя, – это цепочка причинно-следственных невероятностей.

– Да, пожалуй…

– Вить, а ты бы меня отпустил?

– Н-не знаю… Но как это похоже на Ипатова! Святой человек!

Мы выпили за незабвенного Павла Назаровича, и я понял: моя новая повесть будет называться «Школьные окна».

КОНЕЦ 2023–2025, Переделкино