История эта совершенно неизвестна, вы ни слова не найдёте о ней в «Википедии», она не упоминается в книгах, и её сюжет никогда не обыгрывался в кинофильмах. А между тем история эта познавательна и поучительна, заставляет задуматься и посмотреть на обыденные дела, поступки и человеческие характеры под неожиданным ракурсом.

Начать, по-видимому, следует с того, что Мэри Хэлл (Mary E. Hall) умерла в санатории под названием «Hope» в доме № 1146 по 3-й авеню (Third avenue) в Детройте 23 апреля 1907 г. Молодая, очень привлекательная девушка скончалась с симптоматикой, которую сейчас принято называть «острый живот». После вскрытия тела врачом коронерской службы Эдвардом Смитом (E. B. Smith) причина смерти определялась как «септический перитонит, последовавший в результате хирургического вмешательства».

То «хирургическое вмешательство», которое доктор Смит не пожелал уточнить, являлось криминальным абортом, то есть удалением плода на больших сроках беременности, не разрешаемое законом. Операция была проведена технически правильно, но с нарушением требований по гигиене, в результате чего последовало заражение крови, которое в те годы лечить не умели вообще.

Глупая, нелепая, досадная смерть, за которую кто-то должен был ответить!

Эти фотографии центральной части Детройта не имеют непосредственного отношения к повествованию, но позволяют увидеть город начала XX столетия.

Уже первые допросы работников санатория показали, что умершая скрывала истинную причину своего заболевания. Она говорила, что хирург вскрыл на её ноге фурункул и рекомендовал несколько дней покоя — для этого она и поселилась 21 апреля в санатории с усиленным питанием. Даже когда во второй половине дня 22 апреля самочувствие Мэри резко ухудшилось, она отказывалась от помощи и не сделала никаких распоряжений. Выяснилось, что никто в санатории не знает, где оперировалась Мэри и откуда она вообще приехала.

Впрочем, очень скоро выяснилось, что Мэри Хэлл вообще никто в штате Мичиган не знает — имя и фамилия оказались вымышлены!

Полиция Детройта деятельно взялась за дело. Во-первых, надлежало отыскать родственников таинственной Мэри Хэлл, дабы те могли по-христиански с нею проститься, а во-вторых, следовало хорошенько дать по рукам любителю зарабатывать на нелегальных абортах. В течение недели удалось установить, что некая девушка, по всём похожая на умершую в санатории, назвавшись «Мэри Хэлл», поселилась в отеле «Wayne» 20 апреля и съехала на следующий день. Судя по всему, в «Wayne» и «Hope» селилась одна и та же девица; в «Wayn’e» она была совершенно здорова, а в «Hope» приехала после операции. Стало быть, аборт ей сделали 21 апреля.

Это было первое важное уточнение. То, что таинственная девица поселилась перед операцией в обычном отеле и лишь затем отправилась к врачу, означало, что она не проживает в Детройте. Это был второй важный вывод. Ну, а третий оказался связан с неизвестным мужчиной, с которым «Мэри Хэлл» провела весь вечер 20 апреля после поселения в отеле. Мужчина был одет как… католический священник!

Впрочем, «священник» мог и не быть священником в действительности. Если этот человек имел недобрые намерения, то сутана могла использоваться им для маскировки. Огромное число мошенников использовало сутану для того, чтобы сбивать с толку обывателей, питавших в те годы глубокое уважение к институтам церкви. Так что с выводами спешить не следовало, но сам по себе поворот дела казался очень интригующим.

Однако на этом расследование застопорилось. Проходили неделя за неделей, но личность умершей установить не удавалось. Лишь в конце мая 1907 г, спустя более месяц со времени смерти «Мэри Хэлл», полиция Детройта узнала, что в расположенном на удалении чуть менее 100 км городе Лансинге ведутся поиски молодой женщины, пропавшей без вести в последней декаде апреля. Приметы пропавшей отлично соответствовали внешности «Мэри Хэлл».

Командированные в Лансинг детективы принесли долгожданную новость — личность умершей в санатории девицы можно считать установленной. Ею оказалась некая Эдит Пресли (Edith Presley), 20-летняя девушка из хорошей религиозной семьи, проживавшей в деревне Бэнкрофт (Bancroft). Эдит выросла в Бэнкрофте, но годом ранее переехала в удалённый на 35 км Лансинг, где устроилась корректором в канцелярию мэра. Хотя расстояние до родительского дома было невелико, отсутствие в ту пору общественного транспорта делало связь с семьёй затруднительной и эпизодичной. В конце мая в Лансинге появился Фрэнк Пресли, старший брат Эдит, который принялся разыскивать сестру. Не отыскав её следов и узнав, что она не оплачивала жильё на протяжении месяца, брат забил тревогу и обратился в местную полицию.

Брат опознал Эдит по фотографиям и одежде, представленной ему. Разумеется, он стал первым подозреваемым, но к счастью для Фрэнка, его непричастность быстро стала всем очевидна. Он работал контролёром на железной дороге, много времени проводил в разъездах и с сестрой не виделся более полугода. Персонал отеля «Wayne» не опознал во Фрэнке человека, одетого в сутану католического священника, замеченного в обществе Эдит 20 апреля. Когда Фрэнка прямо спросили, кем мог быть таинственный священник, тот только развёл руками — брат ничего не знал о личной жизни сестры, и в 20-х числах апреля он находился на другом краю штата, так что его непричастность к трагедии стала всем очевидна.

Осмотр личных вещей Эдит дал 2 серьёзные зацепки. Во-первых, в бумагах Эдит был найден дневник, из содержания которого можно было понять, что девушка пережила пору страстной влюблённости, причём влюблённости запретной… Ибо любовником Эдит Пресли стал католический священник, а они, как известно, принимают целибат [обет безбрачия]. Но появление дневниковых записей опытный адвокат мог бы объяснить навязчивым состоянием неуравновешенной девушки и её эротическими фантазиями, и вот тут-то особенно ценной оказалася вторая зацепка, найденная при осмотре личных вещей Эдит. Речь идёт о письмах, собственноручно написанных этим самым священником и адресованных умершей девице.

Собственно, благодаря письмам личность этого человека и была установлена. Это был некий Чарльз Уорд (Charles K. Ward), также родившийся в Бэнкрофте и прекрасно знавший семью Пресли на протяжении четырёх поколений. Он был гораздо старше Эдит [52 года] и был знаком ещё с её прабабкой. Служил Уорд в Лансинге, но поговорить с ним детройтским детективам не удалось. Выяснилось, что он куда-то уехал, а куда — никто толком не знал.

Едва только «законники» приступили к его розыскам, как с ними связался епископальный адвокат [то есть адвокат, нанятый католическим епископом] Уилльям Манчестер (William D. Manchester), который заявил, что священник перенёс инсульт, потерял память и сейчас пребывает в специальной лечебнице на реабилитации. Находчивый читатель в этом месте наверняка заподозрит подвох и захочет узнать, где же находится эта лечебница. Окружной прокурор Робисон, возглавлявший расследование смерти Эдит Пресли, тоже почуял неладное и озаботился выяснением этого вопроса. Оказалось, что перенёсший инсульт священник вывезен в город Дю Куойне, штате Иллинойс, то есть фактически выведен из зоны досягаемости мичиганских правоохранителей.

Тот, кто читал мой очерк «Сказка с несчастливым концом», в этом месте наверняка испытает deja vu. И есть отчего! В том очерке рассказывается история сексуальных преступлений католических священников, имевших место в конце 1960-х гг., то есть спустя более полувека с той поры, о которой ведётся сейчас речь, но параллели напрашиваются сами собой. Там тоже священник, заподозренный в неподобающем поведении, испытал резкое ухудшение здоровья и был помещён в санаторий на территории другого штата, а в это время епархиальные адвокаты отважно бились с истцами, отражая их претензии в суде. Затем священник потихоньку выехал за пределы США и остался в Ирландии, став недосягаемым для американского правосудия. А потом он вернулся с США, снова попал в больничку и пережил инсульт. И в конечном итоге умер в возрасте 61 года, так ни разу и не появившись в суде.

Если не читали «Сказку с несчастливым концом» и маетесь в сомнениях, чему уделить внимание, то настоятельно рекомендую именно этот очерк. История в высшей степени залипательная и притом наводящая на определённые размышления об американской правовой системе и современных американских «срывателях покровов».

Впрочем, вернёмся к событиям начала лета 1907 г. в Мичигане.

Прокурор Робисон (Robison), убедившись, что епископальное начальство будет чинить все мыслимые и немыслимые препятствия допросу преподобного Уорда, решил пойти на обострение ситуации. Он понимал, что подковёрная борьба и приватные переговоры льют воду на мельницу шелудивого священника, позволяя ему и его адвокатам тянуть время. 4 июня 1907 г. прокурор сообщил журналистам, что следствию известно, кто занимался организацией криминального аборта. Были названы имя и фамилия преподобного, и хотя прямо не заявлялось, что тот выступил в роли растлителя невинной девушки, невысказанный подтекст стал ясен всем. В конце своего обращения окружной прокурор заявил, что рассчитывает на добровольную явку преподобного Уорда для допроса, и добавил, что намерен приложить все силы к тому, чтобы такой допрос состоялся.

Это парк на острове Белль, появившийся в конце XIX столетия и моментально ставший достопримечательностью Детройта. Герои настоящего повествования без всяких сомнений бывали здесь.

Робисон прекрасно отдавал себе отчёт в том, что диагноз «инсульт» даёт священнику замечательную возможность явиться на допрос и фактически ничего не сказать, ссылаясь на повреждение мозга и амнезию. Дескать, ничего не помню, ничего не знаю, я — не я и кобыла — не моя! Прокурору следовало как-то «придавить» подозреваемого, дабы побудить к сотрудничеству, и сделать это надлежало дистанционно, без очной явки преподобного на допрос. Чтобы усилить психоэмоциональное давление на Чарльза Уорда и показать всем, в том числе и епископальному руководству, что преподобного можно очень крепко дискредитировать, прокурор решился на довольно нетривиальный шаг — он огласил некоторые фрагменты из писем Уорда, найденных в вещах Эдит Пресли.

В частности, такой: «Я бы хотел, чтобы ты знала, моя дорогая, как твоему старику здесь одиноко. Когда-нибудь, в какой-нибудь день будет рассказана другая история. [Это будет] Один из счастливых дней, когда чаша жизненного блаженства окажется наполнена и переполнена, там распустятся цветы, будут петь птицы, и музыка детского веселья и лепета будет составлять бесконечную симфонию согласия. Снова и снова через эту картину, из которой соткана [моя] мечта, плывёт ангел с волосами цвета льна, который стал как бы путеводной звездой моих намерений. Как вам картина? А можно ли разгадать аллегорию?»[1]

Понятно, что после прочтения подобных стихов в прозе никаких сомнений в характере отношений преподобного с Эдит Пресли не оставалось. Обывателям, читая подобные эпистолы, оставалось только вырывать из собственных голов остатки волос и вопиять что-то вроде: «И автор этой пошлости накладывал на себя целибат, выстригал на голове тонзуру, а потом уединялся с девушками для отпущения грехов?!» Гнев обывателя был понятен и искал приемлемого выхода.

История приобретала всё более скандальный характер. Негативное восприятие преподобного Уорда и покрывавшего его епархиального начальства заметно усилилось после того, как в июле окружной прокурор рассказал журналистам о появлении весьма ценного свидетеля, сообщившего следствию любопытную информацию о поведении Чарльза Уорда в апреле 1907 г. Этим свидетелем оказался доктор Рассел Виксом (Russell P. Wixom), проживавший в Детройте и лично знавший не только священника, но и умершую девушку.

Статья из июльской 1907 г. газеты с рассказом о ходе расследования обстоятельств смерти Эдит Пресли.

Виксом на допросе рассказал о том, как во второй половине апреля дважды случайно встречался с преподобным Уордом в центре города. Встречи произошли с интервалом в сутки, приблизительно 19–20 апреля, либо чуть ранее. Оба раза преподобный заводил с доктором довольно неприятный разговор о том, что некая молодая женщина, в судьбе которой он «принимает участие», попала в сложную жизненную ситуацию и нуждается в проведении аборта. Врач, готовый оказать соответствующую услугу, найден, но проблема состоит в послеоперационном наблюдении. Священник спрашивал у Виксома совета насчёт того, как бы всё это получше организовать, и притом максимально анонимно.

По словам доктора, он понимал, что речь идёт о криминальном аборте, хотя прямо об этом не было сказано ни слова. Виксом не хотел принимать в этом никакого участия, о чём прямо и заявил Уорду, а тот заверил, что от Виксома нужен только совет, никакого участия не требуется. Доктор сказал преподобному, что после операции женщину можно поместить в санаторий «Home» на 3-й стрит (Third street) — там есть подходящий медицинский уход и хорошее питание. При этом Виксом подчеркнул, что истинную причину лечения администрации санатория сообщать нельзя, ибо в размещении будет отказано. Лучше сказать, что женщине вскрыли фурункул или провели какую-то иную незначительную операцию — в этом случае вопросов не возникнет.

Виксом особо настаивал на том, что советовал преподобному не выдумывать сложных схем, а отправить женщину в гинекологическую клинику доктора Дюранда (Durand) — одну из лучших в городе — где спокойно проведут аборт и обеспечат послеоперационное наблюдение. Священник категорически отказался рассматривать это предложение.

И был в этих разговорах ещё один момент, неприятно поразивший доктора Виксома. В процессе разговора преподобный назвал фамилию врача, которому якобы предстояло провести аборт, хотя собеседник этим не интересовался, и упоминание фамилии было очевидно избыточным. Преподобный назвал врача… умершего тремя годами ранее! Очевидно, он предполагал, что Виксому данная деталь неизвестна. Это ненужное враньё поразило доктора. Преподобный не просто соврал — что само по себе не красит священника! — но он поступил гораздо хуже, назвав фамилию реального врача, фактически посмертно оклеветав последнего.

Понятно, что показания доктора Виксома компрометировали преподобного Уорда. Какой бы прихожанин пошёл за советом или духовным наставлением к человеку, который блудит с молоденькой девушкой, оговаривает непричастного к уголовному преступлению умершего человека и скрывает фамилию настоящего преступника?

Для священника, как и всей католической конгрегации, это полный зашквар, извините автора за это вульгарное слово, но оно очень к месту! Епископальное руководство, покрывавшее до того преподобного Уорда, наконец-то осознало, что тот компрометирует уже не только себя, но и католическую церковь как институт. Чтобы прокурор Робисон прекратил свои нападки и отстал-таки от священника, ему надлежало дать то, чего он хотел. А именно: преподобному следовало назвать фамилию врача, сделавшего криминальный аборт! Всё это время Уорд покрывал этого человека, ссылаясь на утрату памяти, но после грозного окрика епископа память к преподобному моментально вернулась, и его адвокат назвал требуемую фамилию окружному прокурору.

2 августа 1907 г. Робисон сообщил журналистам, что официальное обвинение во врачебной небрежности, повлёкшей смерть пациента, предъявлено известному в Детройте врачу Джорджу Фритчу (George A. Fritsch). Более 3-х месяцев этот негодяй, фактически убивший Этель Пресли, тихонько сидел, точно мышь под веником, явно рассчитывая на то, что фамилия его останется неизвестна Правосудию, но… его фамилия всё-таки была названа!

Родившийся 1 марта 1867 г. Джордж был старшим из 4-х братьев. По своей медицинской специализации он являлся хирургом, но работал не в больнице, а держал частный кабинет, где оказывал всевозможные медицинские услуги — от терапевтических до офтальмологических. Часто он выступал в роли травматолога, проводил операции, преимущественно несложные, поскольку в условиях частного медкабинета невозможно было организовать полноценный послеоперационный уход. Гинекология не относилась к области его профкомпетенции, и Фритч не имел права оказывать связанные с ней услуги.

Но, как видим, оказывал!

Уже в начале XX столетия Детройт являлся автомобильной столицей Америки. Да и всего мира, наверное. Такие вот самодвижущиеся повозки рассекали улицы индустриального гиганта. Кстати, именно такая тачанка впервые убила человека в ДТП, совершив наезд на пешехода на скорости 7 км/час.

Фритч отказался отвечать на вопросы прокурора, апеллируя к конституционному праву не свидетельствовать против себя. Судья назначил залог в 2 тыс.$, который был немедленно внесён, благодаря чему врач вышел на свободу, не задержавшись в тюремной камере ни на минуту.

На протяжении нескольких месяцев окружной прокурор пытался «склеить» дело в отношении Фритча. Получалось не очень хорошо — никаких прямых улик, доказывающих факт проведения криминального аборта в кабинете Фритча, не существовало. Фамилия врача называлась преподобным Уордом, но сам Уорд находился вне досягаемости Закона и ни разу не был толком допрошен. Да и допрос его, в принципе, мало мог помочь прокурору, поскольку человек, который официально признавался перенёсшим инсульт, мог отвести все неудобные вопросы ссылкой на потерю памяти. Сам же Фритч молчал, продолжал потихоньку зарабатывать деньги и смотрел, куда же в конечном итоге забредёт следствие.

В феврале 1908 г. удача вроде бы улыбнулась окружному прокурору. Детективы сумели отыскать двух независимых свидетелей, которые общались с Эдит Пресли после операции. Это были врачи, владевшие частными санаториями. Имя одного из свидетелей было оглашено — таковым оказалась некая Аннетт Фиске (Annette B. Fiske), владевшая заведением в доме № 233 по Кэсс авеню (Cass ave.), имя другого прокурор почему-то не назвал. [Не совсем понятно, в чём там было дело, но Робисон в силу неких причин предпочёл скрыть имя и фамилию этого человека].

Показания этих свидетелей оказались довольно схожи. К ним в поисках помощи обращалась Эдит Пресли, и оба свидетеля ей в помощи отказали. И объяснили почему. Они сказали Эдит, что по существующим медицинским правилам послеоперационную помощь и надзор должен проводить лечащий врач, то есть тот специалист, кто операцию проводил. То, что врач уклонился от этой обязанности, означает, что он прекрасно осведомлён о незаконности проведённой операции [очевидно, речь идёт о большом сроке беременности, при котором аборт прямо запрещён Законом]. Если Эдит настаивает на оказании ей помощи, то она должна будет сообщить свою настоящую фамилию и место проживания, назвать фамилию врача и место проведения операции, а также повторить своё заявление полиции.

Эдит отказалась от помощи на таких условиях и ушла. Она не хотела подвергать опасности «честное имя» и репутацию Джорджа Фритча. И тем самым обрекла себя на смерть. Глупая девочка пожалела негодяя, который её и не думал жалеть. Точнее, даже двух негодяев — про преподобного Уорда, заварившего всю эту кашу, тоже забывать не следует!

Вполне возможно, что прокурор Робисон умышленно сообщил прессе фамилию одного из свидетелей. В тот же день он оформил ордер на арест Фритча, мотивируя необходимость подобной меры тем, что доктор, оставаясь на свободе, сможет оказать давление на Аннетт Фиске. Повод, строго говоря, несколько надуманный, поскольку показания Аннетт ничем прямо Фритчу не угрожали, но… судья не стал ломать голову и ордер подписал.

Так что Фритчу, в конце концов, пришлось заехать в окружную тюрьму и провести там 1,5 месяца.

Тем не менее этот успех ничего, кроме внутреннего удовлетворения, не принёс ни обвинению, ни родным умершей женщины.

По постановлению судьи было собрано Большое жюри, призванное оценить имевшуюся в распоряжении правоохранительных органов доказательную базу. По результатам рассмотрения собранных материалов и заслушивания свидетелей жюри постановило дело в отношении доктора Фритча прекратить ввиду невозможности доказать его вину, а в отношении преподобного Уорда приостановить до поправки здоровья.

Как догадается самый проницательный читатель, здоровье у священника так никогда и не поправилось, и в пределы штата Мичиган тот никогда не вернулся. Так что дело закончилось само собой. И не то чтобы полным пшиком, а просто безрезультатно.

Если бы история на этом действительно закончилась, настоящий очерк никогда бы не появился. Автор просто не стал бы тратить на него время, посчитав сюжет неинтересным для читателя. Но на самом деле криминальная история в апреле 1908 г. не закончилась — тогда она только началась.

Во вторник 6 сентября 1909 г. на западе Детройта в водах тихой речушки Экорс-крик (Ecorse creek) была найдена большая сумка из холстины, зашитая толстой суровой ниткой. Найдена она был случайно — крючок рыболова крепко зацепился за ткань, в результате чего тяжёлую сумку, лежавшую на дне, удалось поднять наверх. В сумке оказались человеческие ноги. Две штуки. Судя по отсутствию волос и размерам — женские.

Экорс-крик была тихой и неглубокой речушкой, заросшей по обоим берегам густой растительностью, затруднявшей подход к воде. Из-за пологости дна здесь не было бурных течений и сильного движения потока в придонной области, а потому опущенный в реку предмет не мог уплыть далеко. Если только остальные части тела преступник бросил в реку неподалёку от того места, где были найдены ноги, стало быть, примерно в том же районе их и следовало искать.

Служба шерифа округа Уэйн (Wayne) при поддержке полиции Детройта деятельно принялась за осмотр как дна реки, так и её берегов. Очень быстро — не прошло и суток! — отыскали вторую сумку из мешковины, во всём напоминавшую первую. Она была из той же ткани, того же размера и оказалась зашита точно такими же крупными стежками толстой суровой нити. Сумка была найдена на дне на мелководье буквально в 2–3 метрах от берега. Густой кустарник, нависавший над водой, отлично скрывал предмет от глаз посторонних, но он же и помешал преступнику вытолкнуть сумку на глубину.

Экорс-крик и по сей день является местом довольно живописным и диким, густая растительность скрывает берега и затрудняет подход к воде. Именно в таком вот месте под густыми ветвями кустов и был притоплен второй мешок с женскими останками.

В найденной сумке находилось тело молодой женщины без ног. Когда найденные накануне ноги приложили к трупу, места расчленений полностью совпали. Не могло быть никаких сомнений в том, что ноги и тело ранее составляли единое целое. Несмотря на отделение ног хирургическим способом, следы насилия — царапины, осаднения кожи, гематомы и прочие — визуально не определялись, что казалось до некоторой степени странным и рождало многочисленные вопросы о том, что именно и почему произошло с расчленённой женщиной?

Но самой первой задачей, стоявшей перед службой шерифа округа Уэйн и полицией Детройта — ещё даже до выяснения причины смерти — являлось установление личности убитой. Поскольку тело было «собрано» полностью, можно было установить точный рост и вес мёртвой женщины, цвет глаз и волос, а кроме того, опознанию могла помочь особая примета — родинка над верхней губой слева. И тут детективам полиции очень повезло, буквально в третьей гостинице, в которую они обратились за справкой, неизвестную женщину опознали. При поселении она заполнила карточку, в которой назвалась «Мэйбелл Миллман» («Maybelle Millman»), и в качестве места проживания указала город Энн-Арбор, расположенный на удалении 20 км от тогдашней западной границы Детройта.

Как выяснилось через несколько часов, женщина использовала подлинные имя и фамилию, поэтому уже к середине дня 8 сентября детективы постучались в дом её родителей. Те были шокированы вестью о смерти и расчленении дочери, они ничего не могли сообщить детективам по существу дела. Выяснилось, что 29 августа Мэйбелл заявила родителям, что ей надо отправиться в Детройт по просьбе школьной подруги Марты Хеннинг (Martha Henning), которая очень ждёт её для подготовки к свадьбе и даже выслала Мэйбелл деньги на поездку.

Учитывая то, чем эта поездка закончилась для Мэйбелл, ссылка на таинственную Марту звучал очень подозрительно. Причём детективы не думали, будто родители убитой их обманывают — нет! — на самом деле они решили, что это Мэйбелл Миллман обманула отца и мать. Это подозрение нашло косвенное подтверждение в том, что в бумагах Мэйбелл не оказалось писем от Марты, датированных августом. Хотя Марта Хеннинг действительно существовала и обучалась в одной школе с Мэйбелл.

Детройт начала XX столетия.

Чтобы подтвердить либо, напротив, исключить факт переписки Мэйбелл и Марты в последние недели жизни первой, окружной шериф Джон Гастон послал официальный запрос в Вашингтон в администрацию Почтового департамента США [это предтеча современного федерального агентства USPS]. В нём он просил проверить — если только это возможно — велась ли переписка между Хеннинг и Миллман в июле и августе 1909 г.? И если да, то с какого адреса Хеннинг отправляла свои послания?

В это же самое время — то есть к середине дня 8 сентября — из службы коронера поступила информация о результатах вскрытия трупа Мэйбелл Миллман. Женщина умерла из-за обильной кровопотери, вызванной повреждением стенки матки при проведении аборта. Отделение ног осуществлялось хирургическим инструментом и являлось посмертным. Давность наступления смерти судмедэксперт определил в «приблизительно неделю» до момента проведения аутопсии [то есть 31 августа — 2 сентября].

Таким образом, случившееся с Мэйбелл Миллман можно было квалифицировать как неумышленное убийство. Понятно, что врачу, оказывающему квалифицированную помощь в условиях стационара, нет нужды прятать тело умершего пациента и тем более делать это так, как это было проделано в случае с Мэйбелл — с отрезанием ног, зашиванием в холстину и последующим утоплением в реке… Врач явно проводил криминальный аборт и, столкнувшись со смертью женщины, посчитал необходимым спрятаться от Закона посредством сокрытия трупа. То, что он поступает с доверившимся ему человеком хуже, чем с бездомной собакой, его ничуть не волновало. По-видимому, между врачом и Миллман не существовало никакой явной связи, и он был уверен, что, избавившись от тела, обезопасит себя.

Капитан детективов полиции Детройта МакКоннелл (McConnell) прекрасно помнил историю Эдит Пресли и поведение доктора Фритча двумя годами ранее. Проанализировав всю собранную к вечеру 8 сентября информацию, капитан дал поручение своим подчинённым доставить доктора в отдел. Против того не было никаких улик, только интуиция опытного сыщика, но поговорить с Джорджем Фритчем следовало непременно.

Врача привезли в здание Департамента полиции, и его появление не укрылось от глаз репортёров, традиционно дежуривших у входа и в вестибюле. Все они прекрасно помнили Фритча по расследованию 1907 г., да и без того доктор был хорошо известен в городе. Журналисты видели, как Фритча уводили на допрос, а затем выводили обратно и усаживали в полицейский экипаж с решётками на окнах. На следующий день в газетах появились заметки о задержании Фритча и проведённом допросе, после которого доктора трясло так, что он не мог отвечать даже на простейшие вопросы.

Одна из заметок в вечернем номере от 8 сентября 1909 г. с сообщением о допросе доктора Фритча по подозрению в причастности к убийству Мэйбелл Миллман.

Мы не знаем, о чём именно и как капитан МакКоннелл разговаривал с доктором Фритчем, но последний очень испугался. Верный своей привычке не разговаривать с полицейскими, он потребовал вызвать адвоката и более не произнёс ни слова, но его поведение показалось капитану детективов до такой степени красноречивым, что в тот же вечер он допустил умышленную «утечку информации», сообщив журналистам, что Фритч подозревается в убийстве Мэйбелл Миллман.

9 сентября в местных газетах уже вовсю обсуждался вопрос об обоснованности подозрений в отношении доктора Фритча.

Далее, однако, ничего не последовало. Обыск кабинета, в котором доктор принимал пациентов, ничего не дал — никаких записей, связанных с Миллман, никаких вещей, которые можно было бы предъявить родным для опознания… Медсестра, ассистировавшая Фритчу, ничего не знала — и это представлялось вполне понятным. Вряд ли доктор — человек, в общем-то, неглупый и знающий жизнь — решаясь на криминальную операцию, не удалил бы потенциального свидетеля. Сам доктор молчал, как рыба об лёд.

По прошествии 3-х суток стало ясно, что улик против Фритча нет и судья ордер на арест не подпишет. Фритч вышел из здания полицейского департамента с гордо поднятой головой, насладившись официальным извинением капитана МакКоннела за необоснованное задержание.

Но это был не конец истории, как, может быть, кто-то подумал. Поскольку 16 сентября шериф Гастон получил ответ из Почтового департамента США, в котором содержалась не только сводная ведомость переписки Мэйбелл Миллманн и Марты Хеннинг, но и приводился актуальный почтовый адрес последней. По указанному адресу немедленно выехали детективы, Марта была найдена и доставлена в полицию для допроса.

Девушка подтвердила справедливость версии, которой руководствовались правоохранители — Мэйбелл забеременела вне брака и, опасаясь компрометации и домашнего скандала, решилась на аборт. У неё не было денег на операцию, и она пропустила время, тем самым лишив себя возможности легально избавиться от плода в условиях стационара. Она попросила деньги у лучшей подруги — Марты — и та её выручила, хотя и сама жила очень скромно. В конце августа Хеннинг выслала Мэйбелл потребную сумму — речь шла о 100$ — и последняя отправилась в Детройт, отпросившись из дома под благовидным предлогом.

Так выглядела общая схему случившегося, но Марта дополнительно сообщила важные детали. Во-первых, она заявила, что перед отправкой 100$ по почте переписала номера банкнот и передала их список допрашивавшим её детективам. А во-вторых, Марта рассказала о том, что встретила Мэйбелл по приезду в Детройт и сопроводила её к врачу, который должен был провести аборт. Она видела этого врача и могла его опознать!

Сообщённая свидетельницей информация оказалась для следствия исключительно ценной. Дело заключалось в том, что при задержании Фритча 8 сентября при нём были найдены 82$ в банкнотах и монетах. Номера банкнот были переписаны, и 3 номера совпали с номерами из списка Марты Хеннинг! Это означало, что произошла передача денег от умершей на операционном столе женщины к врачу, и если адвокаты Фритча могли оспаривать его опознание Мартой, доказывая ошибочность оного, то передача денег однозначно привязывала доктора к умершей.

Ни один адвокат не смог бы отвести такую улику! Ни один суд не посмел бы усомниться в её изобличающей силе!

19 октября доктор Фритч был повторно взят под стражу. Теперь уже с соблюдением всех формальностей — ордером и помещением в окружную тюрьму. Судья отказал в выпуске под залог, и Джордж Фритч оказался вынужден куковать на нарах до суда. Сложно сказать, о чём он думал и к чему готовился, будучи человеком неглупым, он явно понимал, что ему корячится тюремная отсидка.

В марте следующего 1910 года состоялся суд. Фритч вполне ожидаемо отказался от дачи показаний, предоставив адвокатам говорить вместо себя. В связи с этим в деле остались невыясненные моменты, в частности, никто так и не узнал, что стало с одеждой и личными вещами Мэйбелл Миллман. Понятно было, что доктор избавился от них, но где и как он это сделал, никто так и не узнал. История с неудачным абортом и последующим расчленением умершей женщины, как и последующее поведение доктора, производили совершенно омерзительное впечатление, в Детройте в те дни, наверное, не нашлось бы ни одного человека, сочувствовавшего обвиняемому.

7 марта 1910 г. доктор Джордж Фритч за убийство 2-й степени был приговорён к 5 годам лишения свободы. Присяжные совещались буквально 15 минут — дело представлялось настолько ясным, что обсуждать им было нечего.

7 марта 1910 г. мичиганские газеты сообщили читателям о вердикте присяжных и последующем осуждении доктора Фритча к 5 годам лишения свободы.

Шли годы. Началась Первая мировая война, промышленный Детройт переживал колоссальный бум, связанный с ростом военных заказов и притоком населения. История доктора-убийцы как-то позабылась… Да и то сказать, кто он такой, чтобы люди его помнили?!

В ночь на 21 августа 1917 г. в больнице умерла некая Кристин Гордон (Christine Gordon), 29-летняя замужняя женщина, поступившая с диагнозом «маточное кровотечение». Женщину доставил в больницу её муж Гарри (Harry Gordon), сообщивший, что Кристине несколькими часами ранее был проведён аборт, после чего ей сделалось плохо. Муж, перепуганный происходящим, путался в показаниях, он сказал, что ему неизвестны имя и фамилия врача, проводившего операцию, и адрес абортария он тоже не знает, но, наверное, сможет показать на местности…

Кристина находилась под остаточным действием сильной анестезии, но была контактна и могла отвечать на вопросы. Пока врачи боролись за спасение её жизни, больничный адвокат Джозеф Бобиэл (Joseph Bobiel), вызванный к больной, показал ей фотографию Джорджа Фритча. Следует отдать должное адвокату — тот быстро понял, какой коновал «лечил» Кристину. Последняя уверенно опознала Фритча, что явилось немалым потрясением как для самого адвоката, так и окружавшего его медперсонала. Все они были уверены, что Фритч по-прежнему находится в тюрьме!

Ан нет…

После смерти Кристин Гордон в больницу были вызваны полицейские. Детективы, услыхав о Джордже Фритче, тоже схватились за головы: неужели Доктор-«смерть» вернулся? Оказалось, что после 1,5-летнего пребывания в тюрьме Джонсон доктор нанял лучшую адвокатскую фирму Детройта, которая подала в Верховный суд штата прошение об условно-досрочном освобождении заключённого, и того освободили! Это была не апелляция, не отмена приговора, а именно условное освобождение. Всего же доктор отбыл за решёткой 2 года. Как можно было условно освобождать преступника, отбывшего 2 года из 5, осталось загадкой. Условно-досрочное освобождение обычно назначается по отбытии 2/3 срока и более.

Расследование этого дело было поручено частному сыскному агентству «Grossman, Growe and Wilson», то есть Департамент полиции Детройта отдал дело на аутсорсинг. Не совсем понятно, почему так получилось, возможно, потому, что дело считалось довольно очевидным.

Частные детективы покатались по Детройту в компании с Гарри Гордоном, и тот показал место, куда привозил умершую жену для проведения операции. Это был дом № 172 по Хай-стрит-вест (Hight str. west), в нём находился офис доктора Фритча. Гордон не только опознал врача, вышедшего из подъезда, но и сообщил кое-какие любопытные детали о своём общении с ним. Фритч требовал за операцию 100$, а Кристина имела при себе только 25$. Когда Фритч узнал, что у женщины не хватает денег, он выскочил из кабинета и с воплями набросился на Гарри. Вот тут бы, конечно, Гарри схватить жену под мышки, да и бежать вон, поскольку разгневанный доктор со скальпелем в руке — это не тот гинеколог, который поможет здоровью. Но…

В общем, Фритч не отказался от операции, что, согласитесь, выразительно характеризует этого человека. То есть человек работает по «такому-то прайсу», но если у вас нет денег, то можно и за четверть цены. Вот она — жажда стяжания! Как людей-то корёжит, которые, взяв однажды деньги, неспособны уже выпустить их из рук.

Доктор Фритч фактически зарезал Кристин Гордон и объявил её мужу, что тот остаётся должен 75$, которые обязан принести в течение недели.

Частный детектив Марк Гроссман 24 августа позвонил в офис доктора Фритча и пригласил того для беседы. Доктор явился. По результатам разговора Марк Гроссман и доктор в сопровождении нескольких частных детективов отправились в полицию, а оттуда в суд для оформления ордера на арест.

Судья, увидав хорошо знакомого коновала — его, похоже, знал весь город! — без долгих разговоров подписал ордер на арест и назначил залог в 5 тыс.$. Это была огромная сумма для того времени, что-то около 200 тыс.$ в современном эквиваленте. Расчёт судьи был ясен — такую сумму доктор не отыщет и посидеть в под замком ему придётся.

Одна из заметок в местной газете о ходе расследования смерти Кристин Гордон.

Ан нет! Адвокаты Рифтерсон и Мурта в течение нескольких часов внесли необходимую сумму, и Фритч встречал новый день в собственной кровати. Вот такое оно — американское правовое государство в своём безобразном естестве!

Что последовало далее? Доктор Джордж Фритч от суда не ушёл, да он, собственно, и не ставил перед собой такой задачи. Судебный процесс несколько раз переносился, но в конечном итоге Фритч был оправдан.

После чего вернулся к своей медицинской практике.

Минул год, и в сентябре 1918 г. ситуация повторилась до мельчайших деталей. Доктора Фритча задержали по обвинению в непредумышленном убийстве Виктории Роленды (Victoria Rolenda), скончавшейся после криминального аборта, проведённого этим самым, с позволения сказать, доктором. Снова последовало назначение залога в 5 тыс.$ и стремительное внесение нужной суммы на судебный депозит.

Рассказывать об этой истории вряд ли следует. Как поётся в любимой песне Георгия Кривонищенко «всё опять повторится сначала» — это как раз про очередной суд над доктором-коновалом. Мичиганская пресса внимательно следила за расследованием и судом, по результатам которого доктор Джордж Фритч вышел с гордо поднятой головой полностью оправданным.

Газеты, издававшиеся в США на немецком языке, внимательно следили за расследованием и последующим судом, связанными с обвинением доктора Фритча в непредумышленном убийстве Виктории Роленды.

И если кто-то подумал, что, в конце концов, какому-то неравнодушному американцу надоела эта пародия на правосудие и этот самый неравнодушный американец взял в руки берданку и снёс доктору-убийце голову, то сразу внесём ясность — ничего подобного не случилось. Доктор преспокойно жил и прожил, кстати, долгую жизнь. Жил сытно, в достатке, считался успешным в делах. На старости лет он женился на девушке младше его на 30 лет и успел пожить ещё и с нею.

И умер Доктор-«смерть» лишь в декабре 1958 г. в возрасте 89 годков.

Воистину это был человек, которому всё было как с гуся вода. Феерический персонаж, что и говорить! Он неоднократно убивал молодых женщин, проводя запрещённые законом операции, и никто ничего не мог ему за это сделать, ибо 2-летняя тюремная отсидка — это всё-таки не наказание за то, как он обошёлся с Мэйбелл Миллман. Его даже из профессии не изгнали, не запретили заниматься медицинской деятельностью.

Могила доктора Джорджа Фритча, родившегося 1 марта 1867 г. и благополучно скончавшегося 9 декабря 1958 г. Этот человек умудрялся регулярно убивать молодых женщин и всегда выходил сухим из воды.

История, конечно же, поразительная! Наводящая на размышления самого разного характера.

Речь даже не о складе характера, мышлении и криминальном поведении пресловутого доктора — понятно, что это бессовестная гнида, которая пользовалась безвыходным положением людей. Речь о другом.

Задумайтесь над тем, как изменились общественные нравы. Сто лет назад молодые женщины, забеременевшие вне брака, становились по умолчанию социальными изгоями, объектами всеобщего порицания. Они боялись осуждения даже собственных родителей, причём не в последнюю очередь, а в первую. Все они решались на аборт, скрывая своё решение от родителей [единственное исключение Кристин Гордон, но она была замужем]. То есть страх родительского гнева был таким, что молодые женщины предпочитали пойти под нож в подпольном абортарии, нежели обратиться к близким за помощью и поддержкой.

Автор ни в коем случае не выступает за сексуальную разнузданность и, вообще, никогда не был сторонником абсолютной свободы во всём, но подобное жёсткое табуирование секса — это ведь тоже ненормально. В том числе потому, что подобное ограничение несёт в себе вызов человеческой природе.

Сколько всего женщин умерло от «помощи» доктора Фритча, знает, наверное, только сам доктор Фритч. С большой вероятностью таковых жертв было много более 4-х, поименованных в этой краткой заметке. Это отдельно взятый Ракитин, находящийся в России, в городе Санкт-Петербурге, сумел отыскать свидетельства 4-х преступлений, а человек, имеющий непосредственный доступ к архивам Департамента полиции Детройта, вполне возможно, отыщет много больше имён и фамилий.

Существует метафора, гласящая, что у всякого опытного врача имеется персональное кладбище. В том смысле, что у опытного врача во время лечения умерло так много пациентов, что их хватило бы на целое кладбище. Понятно, что врачебный опыт нарабатывается в том числе и ошибками, а цена ошибки при лечении — здоровье и сама жизнь больного. Спорить с этим глупо, а потому незачем.

В случае с доктором Фритчем эта метафора из образного иносказательного выражения превратилась в констатацию факта.

К сожалению, Правосудие торжествует не всегда. История доктора Фритча — один из ярких тому примеров. Это нехорошо, это неправильно, так быть не должно. Но тот, кто внимательно читает «Загадочные преступления прошлого…", знает, что жизнь намного хитрее азбучных истин, и добро не всегда торжествует, и зло не всегда оказывается наказанным.

Около полудня 15 декабря 1927 г. на пороге школы для девочек «Маун-Вернон джуниор хай скул» (Mount Vernon Junior High School) в районе Лафайет-сквер (Lafayette Square) в Лос-Анджелесе появился взволнованный молодой человек, попросивший препроводить его к директору. Когда он оказался в кабинете директора Мэри Холт, то, сдерживая эмоции, сообщил, что отец одной из учениц — 12-летней Френсис Мэрион Паркер (Frances Marion Parker) — тяжело болен и хотел бы срочно увидеться с дочерью. Доверительно понизив голос, молодой человек добавил, что вообще-то мистер Перри Паркер (Perry M. Parker) серьёзно травмирован в автоаварии и имеются сомнения в том, что он доживёт до утра, поэтому…

Миссис Холт схватилась за сердце. Она хорошо знала Перри Паркера — это был работник лос-анджелесского отделения «First National Bank», человек симпатичный, солидный и всеми уважаемый. Перри являлся отцом 3-х замечательных детей — сына Перри, названного в честь отца, и двух девочек-близняшек — Мэрион (Marion) и Марджори (Marjorie).

Здание «Маунт-Вернон джуниор хай скул». Эта школа для девочек в 1920-х гг. считалась если и не элитарным, то всё же солидным учебным заведением, в котором учились дочери предпринимателей, политиков и чиновников средней руки.

Ужасное известие, что называется, выбило миссис Холт из колеи. Женщина совершенно некритично восприняла услышанное, ей даже в голову не пришло позвонить по домашнему телефону Паркеров или в банк, хотя нужные номера телефонов были записаны в её журнал именно на случай разного рода чрезвычайных происшествий. Мэри Холт не только отпустила девочку с незнакомым молодым мужчиной, чьи документы она не потрудилась проверить, и даже имя не спросила, но допустила и ряд других грубейших ошибок.

В частности, Мэри Холт не зафиксировала внимание на той немаловажной детали, что молодой человек почему-то просил отпустить с ним одну из двух дочерей. Сама по себе такая разборчивость отца, желавшего видеть лишь одну из близняшек, должна была вызвать недоумение и насторожить. Более того, появившийся в кабинете Холт молодой человек явно не знал, какая из двух девочек ему нужна. Сначала он попросил отпустить с ним «младшую», но когда Мэри Холт переспросила; «Что значит младшую, они же родились в один день?» — тут же поправился и уточнил, что мистер Паркер хочет видеть «меньшую». Уже одно это должно было насторожить директора, но, как сказано выше, этого не случилось. Более того, даже по прошествии нескольких часов ничего в мозгу почтенной дамы не щёлкнуло и не побудило её связаться с семьёй отпущенной с занятий школьницы.

Странная доверчивость женщины, приставленной как раз для соблюдения интересов девочек и заботы об их безопасности, впоследствии вызвала обоснованные вопросы, на которые Мэри Холт ответить не смогла. Все её объяснения сводились к незатейливой формулировке — заволновалась, дескать, и растерялась!

Так началась история, названная впоследствии «самым громким преступлением в Лос-Анджелесе 1920-х годов». И забегая чуть вперёд, можно сказать, что огрехи Мэри Холт на фоне тех ляпов, что продемонстрируют герои и антигерои этой трагедии, покажутся отнюдь не исключительными и даже не вопиющими. В этой криминальной драме её участниками будет допущено очень много вопиющих ошибок — и это вовсе не издевательская оценка автора, а бесспорный факт. В последующие десятилетия разбор данного криминального сюжета был включён в курсы подготовки оперативного состава спецслужб США [прежде всего ФБР, но и не только] в качестве иллюстрации того, как оперативники работать не должны.

Итак, Мэрион Паркер ушла из школы с взволнованным молодым человеком и… пропала. В школе закончились занятия, вторая из дочерей якобы раненого Перри Паркера спокойно отправилась домой в школьном автобусе [примечательно, что в школе ей никто ничего не сказал о тяжёлом ранении отца!], и лишь после 18 часов начались телефонные звонки директору. Сначала позвонила мать пропавшей девочки — Джеральдина Паркер (Geraldine Heisel Parker) — а буквально через 10 минут с директором связался и сам якобы умиравший Перри Паркер.

Перри Паркер. Это был солидный и всеми уважаемый человек, ко времени описываемых событий он уже более четверти века работал помощником кассира в отделении «First National Bank» в Лос-Анджелесе.

Не прошло и четверти часа, как в школе появились детективы Департамента полиции Лос-Анджелеса. Другая пара детективов посетила дом семьи Паркер, расположенный по адресу № 1631 Южная-Уилтон-плейс (S. Wilton Place). Уже после ухода детективов, опросивших родителей, старшего брата и сестру пропавшей девочки, почтальон доставил в дом 2 телеграммы, отправленные с интервалом в 40 минут из разных районов Лос-Анджелеса: первая из Пасадены, вторая — Альгамбры (Alhambra). Телеграммы были подписаны одним именем — «Джордж Фокс» — и имели одинаковое содержание, гласившее, что надлежит ожидать дальнейших сообщений и не пытаться чинить препятствия.

Хотя содержание телеграмм на первый взгляд не казалось подозрительным, в контексте случившегося с Мэрион получение этих сообщений выглядело зловеще. Кроме того, Паркерам не был знаком отправитель — и эта деталь лишь укрепила их уверенность в том, что похититель дочери вышел на связь. Перри и Джеральдина после небольшого совещания решили скрыть от полиции получение этих сообщений, посчитав, что вмешательство «законников» поставит жизнь дочери под угрозу. Придя к такому решению, они уничтожили обе телеграммы и на протяжении нескольких последующих суток никому о них не сообщали.

Разумеется, самодеятельность родителей заслуживает порицания. Они не просто скрыли факт того, что похититель вышел с ними на связь, но и уничтожили важные улики. Из-за утраты последних полиция не смогла своевременно установить места, откуда были переданы телеграммы, и время их отправления. Если бы детективам удалось побеседовать с почтовыми работниками спустя несколько часов после того, как они приняли телеграммы от подозреваемого, в распоряжении правоохранительных органов уже вечером оказался бы словесный портрет предполагаемого преступника. Его сличение с тем описанием, что дала Мэри Холт, могло бы сообщить «законникам» ценную ориентирующую информацию. Но этого не случилось!

Нельзя также не отметить и крайнюю беспечность, проявленную полицией. Никому из детективов не пришло в голову разместить в доме Паркеров засаду, никто не озаботился организацией прослушивания телефонных звонков по домашнему телефону и перлюстрацией всех почтовых отправлений, адресованных семье. Телеграммы должны были быть перехвачены полицией до того, как попали в руки Перри и Джеральдины — если бы это случилось, то настоящая история получила бы совсем иное направление и иной финал. К сожалению, прошедшее не знает сослагательного наклонения. Вдвойне досадно и то, что допущенная полицейскими ошибка оказалась отнюдь не последней.

Расследование похищения возглавил лично шеф детективов лос-анджелесской полиции Герман Кляйн (Herman Cline). Уже первые версии уверенно связывали произошедшее с членами семьи Паркер. То, что злоумышленник явился в школу, где учились сёстры, и то, что он знал имя отца, явно свидетельствовало об осведомлённости этого человека о деталях личной жизни главы семейства.

Члены семьи Паркер (фотографии из газет и журналов 1927–1928 годов). Слева направо: Перри Паркер-старший; его супруга Джеральдина с дочерьми Мэрион (слева) и Марджори; Перри Паркер-младший; Френсис Мэрион Паркер.

Паркер-старший родился 16 декабря 1879 г. в штате Пенсильвания. На описываемый момент времени ему исполнилось 48 лет. Похищение дочери, кстати, пришлось в канун дня рождения отца, и тут впору было задуматься, явилось ли это обстоятельство простым совпадением, или же злоумышленник в свои действия закладывал некий подтекст. Перри переехал в Калифорнию совсем ещё молодым мужчиной и в 1900 г., в возрасте 20 лет, устроился работать в лос-анджелесское отделение «First National Bank», где и отработал без единого замечания вплоть до декабря 1927 г.

Перри был женат и вроде бы женат удачно. Джеральдина была младше мужа на 10 лет — она родилась 7 января 1888 г. — и всё ещё оставалась очень привлекательна. Все, знавшие семью Паркер, утверждали, что Перри любит Джеральдину, и нет ни малейших оснований подозревать существование между супругами скрытого конфликта.

Сын — Перри Уиллард Паркер (Perry Willard Parker) — родился 14 июня 1907 г., и на момент похищения младшей сестры ему шёл уже 21-й год. Перри-младший вызвал к себе ряд вопросов детективов, его несколько раз допрашивали, подозревая причастность к случившемуся с сестрой. Впоследствии молодой человек был очищен от всех подозрений, и представитель полиции даже официально поблагодарил его за содействие расследованию.

Семья вроде бы не имела врагов или серьёзных конфликтов в прошлом и настоящем. Из всего, что можно было бы счесть серьёзным конфликтом, Перри Паркер-старший вспомнил только неприятную историю, произошедшую не без его участия в минувшем 1926 г. по месту работы. Тогда в банке несколько раз «всплывали» поддельные чеки, и возникло подозрение, что их запускает в оборот некто из банковского персонала. Паркер принял участие во внутреннем расследовании. Перри занимал должность «помощника кассира», но следует иметь в виду, что данном случае «кассир» — это не тот человек, который сидит за стеклом в кабинке и принимает к оплате деньги и чеки, а руководитель расчётно-кассового подразделения. Перри по роду своей деятельности контактировал примерно с 200 работниками банка — не надо удивляться такому числу занятых, ведь речь идёт о 1920-х гг., когда не существовало компьютеров, и все зачисления и списания денег требовали рукописных записей в журналах и их ежедневной сверки в конце дня.

Внутреннее расследование вывело на некоего Уилльяма Хикмана (William E. Hickman), совсем молодого стажёра, приехавшего в Лос-Анджелес со Среднего Запада, из города Канзас-сити. Хикман казался неплохим парнем и подозрений не вызывал, но проведённый с участием Паркера оперативный эксперимент убедительно показал, что с чеками балуется именно Хикман. Частный детектив под видом клиента вручил Хикману настоящий чек, а в конце дня Хикман сдал поддельный, забрав настоящий. В общем, сметливого юношу быстро вывели на чистую воду, но тот вместо того чтобы извиниться и компенсировать понесённый банком убыток, принялся ломать комедию — стал всё отрицать, принялся изображать из себя оскорблённую невинность и даже плакал… В общем, с молодым человеком — а родился он 1 февраля 1908 года, то есть на тот момент ему едва исполнилось 18 лет! — договорить по-хорошему не получилось, и материалы проверки передали в полицию.

Далее последовал суд, и молодого, но не по годам умного юношу отправили на 3 месяца в тюрьму. Что следует признать вполне гуманным приговором. Перри Паркер давал показания на том судебном процессе.

История с разоблачённым мелким мошенником явилась единственным за последние годы конфликтом, который Перри-старший смог припомнить.

На следующий день — 16 декабря — местные газеты дали первые сообщения о похищении Мэрион Паркер. Инофрмация, изложенная в них, оказалась умышленно искажена. В частности, утверждалось, будто злоумышленник прошёл внутрь школы, самостоятельно отыскал девочку и вместе с нею направился к администрации, что истине не соответствовало. Эту деталь детективы умышленно сообщили газетчикам, дабы по возможности оградить Мэри Холт от гнева родителей учеников и горожан. В 1920-х гг. в США всё ещё процветала практика самосудных расправ («линчевания») неравнодушных граждан, и полицейские всерьёз опасались того, что директор школы может пострадать от рук тех, кто сочтёт её виновной в похищении девочки.

Другая не соответствовавшая действительности деталь, также умышленно вставленная в первые сообщения, касалась материального положения семьи Паркер. До сведения газетчиков довели, что Перри занимает небольшую должность в банке и семья не имеет сбережений, а потому требование выкупа, скорее всего, окажется для Паркеров непосильным.

Одна из первых заметок о похищении Мэрион Паркер, датированная 16 декабря 1927 г. С момента исчезновения девочки не прошло ещё и 24-х часов.

В действительности же Паркеры имели сбережения и были твёрдо намерены использовать их для выкупа дочери.

Утром 16 декабря почтальон доставил в дом Паркеров письмо, озаглавленное написанным на греческом языке словом «Смерть». Сообщение начиналось с запугиваний, и автор сообщал, что имеет опасную бритву «Gillette», благодаря которой сможет справиться с ситуацией. Далее в тексте автор сообщал, что его зовут «Фокс» («Лис»), и требовал от Перри Паркера подготовить 1,5 тыс. долларов в золотых сертификатах, которые надлежит передать автору письма по первому требованию. Особо указывалось на то, что Паркеру надлежит ожидать второго письма с детальным описанием того, где, когда и как состоится передача денег.

Полиция, не озаботившаяся контролем почтовой корреспонденции семьи Паркер, ничего о письме не узнала. Сами Паркеры, намеревавшиеся освободить дочь собственными силами, сохранили факт получения письма в тайне.

Не прошло и 3-х часов, как почтальон доставил новое послание, которое также начиналось греческим словом «смерть», а подписано было словами «Fate-Fox» [в зависимости от коннотаций это словосочетание можно было перевести как «Гибельный лис», «Хитрый жребий», «Судьбоносный хитрец»]. После этой подписи также повторялось слово «смерть» на греческом языке, поэтому и его можно было считать подписью преступника.

В письме содержалось требование подготовить 1,5 тыс. долларов в золотых сертификатах номиналом 20$. С этими деньгами Перри Паркер должен был в одиночку и без оружия явиться на улицу, название которой будет сообщено дополнительно, и остановиться возле автомашины «Essex coach» с номером 594–995. Преступник уверял, что будет находиться в салоне этой машины вместе с Мэрион, отец получит возможность её увидеть, дабы убедиться, что с девочкой всё в порядке. Паркеру надлежало немедленно передать деньги, не пытаясь вступить в разговор с дочерью, после чего автомашина проедет в конец квартала, и девочка будет там высажена. Любая попытка отклониться от изложенного сценария будет иметь самый трагический конец.

К письму преступника была приложена короткая записка, написанная рукой похищенной девочки. В ней Мэрион рассказывала, как плакала минувшей ночью и, обращаясь к отцу, просила его использовать последний шанс для её возвращения домой. Прощаясь, она написала, что любит всех и хочет уже утром оказаться дома.

В середине дня 16 декабря Паркеры получили от преступника второе письмо, в котором излагались условия передачи выкупа (фотографии вверху). К письму была приложена лаконичная записка, написанная Мэрион Паркер (снимок внизу).

И об этом письме полицейские также ничего не узнали. Как и о том, что Перри Паркер позвонил в банк и попросил заблаговременно подготовить для него 75 золотых сертификатов на сумму в 1,5 тыс.$. Во второй половине дня он съездил в банк, быстр получил деньги и вернулся домой. Все эти подготовительные мероприятия ускользнули от внимания детективов. Между тем, если бы они контролировали телефонные переговоры родителей похищенной девочки и их почту, то история получила бы совсем иное продолжение.

В 19:30 часов в доме Паркеров зазвонил телефон. Неизвестный мужчина дал Перри последние наставления, предостерёг от попыток заговорить с дочерью или задержать похитителя и особо предупредил, что у человека в «Essex coach» — е будет при себе пистолет. А это значит, что в случае отклонения от сценария он убьёт не только девочку, но и самого Перри-старшего. При этом звонивший заверил, что если отец в точности выполнит данную ему инструкцию, то девочка вернётся домой уже сегодня вечером. После этого звонивший назвал место и время встречи. И положил трубку.

Перри прибыл к назначенному месту встречи заблаговременно и более часа ходил под дождём, высматривая автомашину с номером, который он вызубрил назубок.

Автомобиль похитителя Мэрион так и не появился! Обескураженный произошедшим, Перри Паркер возвратился домой, не зная, что и думать. Его обманули? Разыграли? Это была такая шутка? Надлежит ли сообщить о случившемся полиции?

Ночь с 16 на 17 декабря никто в доме Паркеров не спал. Предчувствие мрачной развязки лишило измученную неизвестностью семью покоя, но новое анонимное письмо, доставленное утренней почтой, подарило надежду.

Из текста, озаглавленного привычным уже словом «смерть» на греческом языке, можно было заключить, что преступник пребывает в крайнем гневе и плохо собой управляет. «Подключи здравый смысл. Ты неудачник.» («Use good judgment. You are the loser.») — так начал своё 3-е послание «Лис», но затем, взяв себя в руки, он в более спокойных выражениях повторил свои прежние требования, сделав особый упор на том, что Перри должен заниматься своими делами, как обычно, дабы не вызвать подозрений полиции. Пожалуй, единственным новым местом, ранее не звучавшим в требованиях преступника, стало указание на то, что «это дело» должно быть закончено в течение 3 суток или 72 часов. Если считать, что с середины дня 15 декабря уже минули почти 2/3 отмеренного срока, получалось, что у Перри Паркера остаётся мало времени.

В конце своего послания «Лис» не без пафоса и самодовольства отметил: «Если ты хочешь противостоять мне, то проси Бога, но не человека».

3-е письмо «Лиса», полученное семьёй Паркер 17 декабря 1927 г.

Письмо, судя по тому, как менялся почерк писавшего, потребовало определённых затрат времени. Хотя текст его довольно короток, преступник наверняка прерывался во время работы. В третьем послании, в отличие от двух предыдущих, выразительно проявился темперамент «Лиса» — до этого он писал тексты лаконичные и функциональные, без эмоциональных «перехлёстов». Хотя автор послания пытался грозить Перри, в действительности появление эмоциональных оттенков свидетельствовало о волнении преступника и даже панике.

Тем не менее появление этого письма означало, что похититель не отказывается от планов обмена. По-видимому, он сильно нуждался в деньгах!

Через 2 часа в доме Паркеров раздался новый телефонный звонок. Преступник повторил свои требования по порядку передачи денег, в целом не изменившиеся, и сообщил место и время новой встречи — пересечение улицы Южный Манхэттен и 5-й авеню в 19:30. Также звонивший объяснил, почему обмен не состоялся накануне. Оказалось, что преступника вспугнула машина полиции, припарковавшаяся неподалёку от него. Перри Паркер заверил, что появление автомашины никак с ним не связано — и это была чистая правда! — по-видимому, имело место досадное совпадение.

В 19:30 Перри находился в указанном месте. Он увидел автомашину с названным в письме номерным знаком — это был «Ford roadster T» модели 1926 года — и приблизился к ней сзади. Двигатель машины работал на холостых оборотах. Он видел, что сидевший за рулём мужчина в шляпе наблюдает за ним в зеркало заднего вида. Подойдя совсем близко, Перри увидел второго человека, находившегося в салоне — это была Мэрион, отец моментально узнал её. Девочка, закутанная в плед, сидела неестественно прямо, рук её не было видно, со стороны казалось, будто её плотно спеленали. По-видимому, преступник опасался неконтролируемой реакции девочки и подстраховался на этот случай.

Именно на таком автомобиле «Ford roadster T» модели 1926 года вечером 17 декабря 1927 г. преступник прибыл на место передачи выкупа.

Заметив, что Перри не сводит глаз с дочери, сидевший за рулём мужчина поднял руку, до того опущенную вниз, и направил на Перри револьвер. Неизвестный быстро произнёс: «Ты знаешь, для чего я здесь! Никаких глупостей!» На что Паркер ответил: «Я хочу видеть свою дочь». Мужчина за рулём коротко дёрнул головой, указав на пассажирское сиденье, и пояснил: «Девочка спит! Давайте деньги!» Перри, не произнеся более ни единого слова, бросил внутрь салона конверт с 75 сертификатами номиналом по 20$. Мотор взревел, и автомашина, быстро набирая скорость, поехала по Южному Манхэттену. Перри Паркер с замиранием сердца следил за удалявшимся автомобилем, гадая с замиранием сердца, обманет ли его преступник или сдержит своё «воровское слово», которое, как любили говорить в те времена гангстеры, «крепче любого алмаза».

В конце квартала водитель автомашины резко ударил по тормозам, сбросив скорость. Буквально через секунду-две из салона на проезжую часть вывалилось нечто, похожее то ли на мешок, то ли на кулёк… Это «нечто» неконтролируемо упало на асфальт, после чего автомобиль с преступником вновь ускорился и быстро исчез вдали. Перри Паркер побежал к выпавшему из машины мешку — если это действительно была Мэрион, то она могла сильно удариться при падении!

Подбежав к тому, что должно было быть его дочерью, потрясённый отец остановился. У того, что он видел перед собой, не было ни рук… ни ног… хотя голова была, как у его дочери… хотя на голове была намотана какая-то проволока… и что-то с глазами не в порядке. Перри Паркер закричал, подхватил «кулёк» на руки и понял, что он слишком лёгкий — его 12-летняя девочка не могла весить так мало! Впоследствии Перри признавался, что подумал в ту минуту, будто держит в руках куклу — он решил, что это такая издёвка похитителя, который приехал за деньгами не с его дочерью, а с муляжом. Эта мысль помогла Перри не сойти с ума и не умереть от разрыва сердца — в ту минуту он продолжал верить в то, что его доченька жива и преступник всё-таки сдержит данное слово!

С «кульком» в руках, в котором должен был находиться муляж человеческого тела, Перри бросился к ближайшему дому. И только там, при ярком электрическом свете, он понял, что держит на руках не куклу — это действительно была его дочь Мэрион. Без рук, без ног, с обмотанной вокруг головы стальной проволокой, концы которой были пропущены через верхние веки, благодаря чему глаза оставались открыты.

Дом, возле которого похититель Мэрион выбросил торс девочки. Из него Паркер позвонил в полицию с сообщением об убийстве дочери. К этому месту с утра следующего дня началось паломничество жителей Лос-Анджелеса, которое не прекращалось более 3-х месяцев.

Это был, конечно же, шок, и притом не для одного Перри Паркера! Детективы, занимавшиеся расследованием похищения Мэрион, также оказались немало поражены тем, какая интрига закрутилась за их спинами. Никто из «законников» не ожидал от преступника той дерзости, что была проявлена! Ведь тот явился за деньгами, прекрасно зная, что девочка уже мертва! Более того, он привёз труп с собою, спеленал его, усадил на пассажирском сиденье, устроил настоящую инсталляцию. И ведь как всё верно рассчитал — и деньги получил, и после встречи с отцом скрылся!

При этом правоохранительные органы не располагали ни единой серьёзной зацепкой. Да, имелись подозрения в отношении Хикмана, которого Перри Паркер помог отправить за решётку, но на вопрос, опознал ли отец человека, которому отдал деньги, Паркер ответил отрицательно. А ведь он был знаком с Хикманом, не раз виделся с ним, слышал его голос… Так что ниточка, связанная с осуждённым за мошенничество Хикманом, судя по всему, никуда не вела.

Согласно описанию сидевшего за рулём человека, которое Перри Паркер сообщил детективам, им надлежало искать белого мужчину в возрасте около 25 лет, ростом приблизительно 5 футов 8 дюймов [~173 см] и весом 150 фунтов [~68 кг], гладко выбритого, с тонкими чертами лица и тёмными волнистыми волосами. Сколько таких мужчин могло проживать в Лос-Анджелесе и его окрестностях? Тысяч 30–35, всего-то делов — проверить такую армию…

К вечеру 17 декабря у правоохранительных органов не было ничего, способного вывести на убийцу. Вся надежда была на офис коронера, врачи которого по результатам исследования торса Мэрион Паркер могли подкинуть детективам ценные идеи.

Первое, что бросалось в глаза при осмотре тела Мэрион Паркер — это тонкая [толщиной 1/20 дюйма] стальная проволока, трижды обмотанная вокруг лба наподобие венца. Концы проволоки спускались со лба к глазам; в верхних веках были сделаны проколы, в которые концы проволоки были введены и загнуты вверх наподобие крючков. Длина этих концов проволоки была подобрана так, что веки всё время оставались открыты. Как быстро установили судмедэксперты, проволока была самой обычной — такая в те годы использовалась для подвески картин и продавалась в любой багетной мастерской. Сразу уточним, дабы исключить какое-либо недопонимание, что Перри Паркер не мог видеть «венец» из проволоки во время своего пребывания возле автомашины по двум причинам: во-первых, на улице было темно, а во-вторых, на голове Мэрион находилась шляпка, надвинутая на лоб и отбрасывавшая тень на верхнюю часть лица. Ввиду этого замысел преступника полностью удался, и со стороны действительно могло показаться, будто девочка сидит с открытыми глазами.

Внешний осмотр трупа показал, что он тщательно и притом неоднократно обёрнут бинтами и полосками ткани, являвшейся фрагментами постельного белья. Также для заматывания трупа использовались полосы ткани, полученные при разрыве школьного платья Мэрион. Это обёртывание можно было уподобить тому, которое встречается у древнеегипетских мумий, если вы видели их в музее, то без труда поймёте, что имеется в виду. После снятия этих импровизированных «бинтов» выяснилось, что торс тщательно вымыт и не имеет следов крови.

Судебно-медицинское вскрытие показало, что Мэрион Паркер мертва довольно давно — более 12 часов. Конечности были отделены аккуратно хорошо заточенным инструментом, расчленение осуществлялось посмертно. По тому, как производились разрезы, можно было заключить, что расчленением трупа занимался человек, не имевший медицинского или ветеринарного образования. Преступник тщательно удалял следы крови и в целом действовал аккуратно, не спеша, по-видимому, в комфортной обстановке, в условиях хорошего освещения.

Торс Мэрион Паркер в морге перед проведением судебно-медицинского вскрытия.

На шее трупа имелся глубокий прижизненный разрез, возможно, он явился причиной смерти. Вместе с тем, ряд признаков указывал на душение девочки [точечные кровоизлияния в глазах, следы зубов на внутренней стороне губ и другие]. С определением точной причины смерти судмедэксперты затруднились — это было связано с тем, что внутренние органы жертвы отсутствовали. Весь комплекс внутренних органов — сердце, лёгкие, желудок, кишечник и прочие — оказался извлечён, а вместо него внутрь торса было набито различное тряпьё и газеты. Именно из-за отсутствия внутренних органов торс оказался очень лёгким.

Из-за манипуляций, осуществлённых преступником с телом, ответить на вопрос о сексуальном надругательстве не представлялось возможным.

На спине убитой девочки остались багровые следы с частичным сползанием кожи, происхождение которых судмедэксперты связали с поркой узким ремешком.

Врачи обратили особое внимание на то, что преступник старательно устранял все следы крови. Манипуляции убийцы, связанные с отделением конечностей и извлечением внутренних органов, были, несомненно, очень кровавы, и преступник затратил много сил и времени на то, чтобы смыть кровь. В распоряжении преступника должно было находиться помещение, в котором имелся водопровод, электрическое освещение, ванна, в этом помещении убийца чувствовал себя спокойно и мог действовать без спешки.

Изучая все кусочки ткани, бинты, газеты, использованные преступником для обёртывания трупа и заполнения его внутренней полости, врачи коронерской службы обратили внимание на полотенце, помещённое убийцей внутрь тела. На сравнительно плотной и гладкой части у края полотенца имелся кровавый отпечаток большого пальца. Снимать с ткани оттиски папиллярных узоров — дело очень сложное, в 1920-х годах напрямую зафиксировать отпечаток с ткани было практически невозможно. Обычно для этого отпечаток сначала фотографировали с максимально возможным разрешением, а потом уже восстанавливали отпечаток по фотографии. Получившийся результат мог быть оспорен в суде, но тем не менее для следствия очень важно было «вытащить» этот отпечаток для правильного ориентирования расследования.

Но помимо кровавого отпечатка, на полотенце имелась и кое-какая другая улика, возможно, не менее важная. Это был куцый полинялый обрезок ткани, прихваченный к краю полотенца буквально двумя стежками нитки. Такие обрезки подшивались в прачечных в качестве ярлычков, по которым можно было установить принадлежность вещи. На обрезке можно было разобрать едва видимые буквы BAA.

Дом семьи Паркер также сделался местом массового паломничества. На протяжении нескольких недель к нему приходили многочисленные группы зевак, дом показывали приезжим в качестве достопримечательности.

Могли ли эти буквы являться инициалами убийцы? Полотенце было старым, неоднократно стираным, вряд ли оно могло находиться в личном пользовании. Скорее, полотенце могло являться гостиничным имуществом, использоваться в апартаментах или меблированных комнатах.

Итак, к концу 17 декабря перед детективами, занимавшимися расследованием похищения и убийства Мэрион Паркер, стояли 3 первоочередные задачи: во-первых, им следовало найти недостающие части тела и внутренние органы убитой девочки; во-вторых, установить, если это окажется возможным, принадлежность кровавого отпечатка пальца на полотенце, извлечённого из торса Мэрион Паркер и, в-третьих, установить, кем использовались бирки с аббревиатурой ВАА при стирке банных принадлежностей.

С утра 18 декабря в Лос-Анджелесе началось нездоровое оживление. О том, что у работника банка Перри Паркера похищена дочь, сообщалось ранее, но информация о том, чем закончилось похищение, вызвала бурление чувств и эмоций. К полудню огромная толпа собралась на том месте, где преступник выбросил тело девочки. Другая толпа стояла перед домом Паркеров. Никакого разумного обоснования такое поведение горожан не имело — люди ждали каких-то новостей и хотели быть поближе к эпицентру событий, полагая, что возле этих домов они увидят и услышат нечто такое, чего не сообщат газеты и радио.

Окружной коронер Фрэнк Нэнс (Frank Nance) перед заседанием коронного жюри беседует с Мэри Холт, непосредственно видевшей похитителя и слышавшей его голос.

Случившееся с совсем юной Мэрион рождало массу вопросов, надо сказать, вполне обоснованных. Непонятно было, чего хотел преступник — он намеревался заработать или сводил счёты? Почему он похитил одну из двух близняшек, ведь он вполне мог забрать из школы двух? Для чего он убивал и так изощрённо расчленял тело? Почему совершенно безответственно повела себя директор школы Мэри Холт? Она действительно была настолько глупа, или прикидывалась таковой в попытке скрыть своё содействие похитителю? Как Перри Паркер додумался отдать деньги похитителю, не получив гарантии того, что дочь его жива? Почему он отправился на встречу один, не обратившись в полицию за поддержкой? Почему полицейские не контролировали телефонную линию семьи Паркер и её почту? Как могло получиться, что за спиной полиции член семьи вёл переговоры с преступником? Почему получал от него письма и телеграммы, а полиция ничего об этом не знала?

В течение дня поступала информация, поддерживавшая всеобщее возбуждение. Стало известно содержание писем похитителя, полученных Паркерами. Таинственный преступник тут же получил прозвище «Лис», каковое сам использовал в подписи писем и телеграмм. Убийца мог быть доволен — он хотел славы, и он её моментально обрёл! Журналисты, сами того не желая, польстили самолюбие преступника.

Варианты подписей похитителя Мэрион Паркер из его писем (слева направо): «Судьба», «Смерть», «Судьбоносный Лис».

Около 2 часов пополудни поступила информация об обнаружении в районе Елисейский парк (Elysian part) человеческих конечностей, завёрнутых в газеты и куски ткани. Проведённое полицейскими прочёсывание местности привело к находке завершающей детали пазла — внутренних органов убитой девочки. Они были обнаружены завёрнутыми в кусок простыни на удалении около 900 метров от того места, где находились отрезанные руки и ноги.

Елисейский парк, хотя и назывался парком, в действительности представлял собой малонаселённый район в центре Лос-Анджелеса, в котором расстояния между жилыми зданиями составляли порой сотни метров. Не было ничего удивительного в том, что преступник именно там выбросил опасные улики — в Елисейском парке он мог это сделать даже в светлое время суток, не привлекая к себе лишнего внимания.

Фрагменты тела Мэрион Паркер, найденные 18 декабря 1927 г. в Елисейском парке. Снимок слева: руки и ноги, завёрнутые в газеты и лоскуты простыни, снимок справа: внутренние органы в куске простыни, завязанной наподобие мешка.

Важные события того дня не исчерпывались перечисленным выше. Самое главное открытие произошло ближе к вечеру, когда детективам удалось найти прачечную, работники которой опознали бирку с аббревиатурой ВАА и полотенце, к которому она была пришита. По словам работников прачечной, сокращение ВАА означало «Bellevue arms apartments». Этот жилой комплекс — надо сказать, довольно престижный по меркам того времени! — располагался, как можно догадаться по названию, в районе Белльвью на 11-й стрит на удалении около 5 км от места проживания семьи Паркер.

Получив адрес, полицейские помчались в апартаменты. Около 100 патрульных в форме и детективов в штатском оцепили квартал и вошли в здание. Предполагалось, что они осмотрят его целиком, но в этом не было нужды. Управляющая комплексом миссис Этель Бродерик (Ethel Broderick) по сообщённому ей описанию разыскиваемого тут же сказала, кто именно нужен полицейским. Этого человека звали Дональд Эванс (Donald Evans), он проживал здесь последние 4 дня, а его автомашина стояла на парковочной площадке неподалёку от апартаментов.

Детективы, пройдя в занятый «Дональдом Эвансом» апартамент, обнаружили довольно комфортное жилое помещение во всём аналогичное городской квартире — здесь имелись кухня, жилая комната, ванная комната с ванной длиной 1,2 м, уборная. На письменно столе среди вороха газет был найден лист промокательной бумаги, на котором отпечаталось имя «Marion» с отдельно стоящей буквой «M» — именно так написала собственное имя похищенная девочка в своей последней записке, адресованной отцу.

Это открытие означало, что полицейские попали в комнату, в которой Мэрион незадолго до своей смерти написала последнее письмо отцу!

Мэрион Паркер подписала своё последнее письмо в довольно узнаваемой манере — заглавная буква её имени стояла отдельно от остальных букв. В самом начале обыска комнаты «Дональда Эванса» детективы обнаружили лист промокательной бумаги с оттиском этого самого слова! Данное открытие могло означать только одно — полицейские попали в комнату, в которой девочка написала своё последнее послание родителям, и некто приложил к ещё невысохшим чернилам лист промокательной бумаги.

Продолжая обыск, детективы сделали и иные любопытные открытия. В частности, была найдена мужская рубашка с вышитыми на вороте инициалами «H. B. G». В нижней части оказалась подшита бирка из прачечной с теми же инициалами — «H.B. Ger-b». Легко заметить, что инициалы на рубашке не совпадали с именем и фамилией жильца. Это открытие укрепило уверенность полицейских в том, что арендатор при поселении назвался вымышленными именем и фамилией.

Далее была найдена часть горловины платья, в которое была одета Мэрион Паркер во время похищения. Само же школьное платье, как было сказано выше, убийца разорвал на полосы и использовал его для «бинтования» трупа девочки. Впоследствии найденный в апартаментах фрагмент воротника приложили к соответствующей части платья, и линия разрыва идеально совпала. Доказав тем самым, что некогда это был единый кусок ткани.

Хотя пол в комнате выглядел чистым, детективы решили поднять доски, дабы посмотреть, не затекла ли кровь в щели между ними. Затёкшая таким образом кровь обычно остаётся на местах кровавых преступлений, избавиться от подобных следов практически невозможно, единственный надёжный способ — полностью заменить настил пола. Опыт не подвёл бывалых детективов — на боковых поверхностях досок, поднятых возле стола, были найдены обильные потёки буро-красной жидкости. Сразу скажем, что последующая судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что между досками затекла человеческая кровь.

Безусловно, обнаружение апартаментов, в которых проживал «Дональд Эванс», явилось огромным успехом правоохранительных органов. Никто из причастных к расследованию лиц не сомневался в том, что было найдено место, в котором Мэрион Паркер содержалась после похищения; там же девочка была убита и расчленена.

Из апартаментов было изъято большое количество вещей, принадлежавших арендатору, в частности, его одежда, переписка с некими адресатами из города Канзас-сити, штат Миссури, посуда и прочее.

После 18 декабря 1927 г. калифорнийские газеты стали публиковать фотографии Мэрион Паркер.

Полицейские покинули «Bellevue arms apartments» с богатыми трофеями, не забыв увезти в свой гараж автомобиль «Дональда Эванса». Дабы более не возвращаться к этому транспортному средству, сообщим, что его историю не без некоторых затруднений удалось полностью восстановить. Оказалось, что «Ford roadster T» был угнан в Канзас-сити, штат Миссури, 20 ноября 1927 г., и после этого машину перегнали за 2200 км в Лос-Анджелес.

И после того, как полицейские не без толики самодовольства покинули апартаменты, на пороге появился… проницательные читатели без труда закончат эту фразу самостоятельно! На пороге апартаментов появился «Дональд Эванс»! С милой улыбкой он осведомился у Этель Бродерик: всё ли в порядке и где его автомашина? Обалдевшая от появления разыскиваемого преступника женщина неуверенно пробормотала, что приходили полицейские, они осмотрели апартаменты «Дональда Эванса»… забрали все его вещи… номер теперь пустой стоит… и машину тоже забрали… Напряжение Этель можно понять, вообще-то «Дональд» вполне мог застрелить её, дабы ограбить и попутно избавиться от ненужного свидетеля, но на её счастье ситуация развеселила мужчину. Тот неожиданно весело ухмыльнулся, ласково попрощался с нею и, чрезвычайно довольный собою, ушёл в декабрьскую тьму.

Потрясённая пережитым, Этель схватилась за телефонную трубку. Сначала она позвонила в полицию и закатила настоящую истерику, крича, почему её не охраняют, в то время, как по городу ходят ужасные убийцы?! После этого, не довольствуясь результатом, Этель Бродерик обзвонила местные газеты и рассказала о том, как после полицейского обыска к ней зашёл живой и невредимый разыскиваемый преступник и, выслушав её рассказ, со смехом ушёл в темноту.

История появления убийцы по месту проживания и впрямь феерична. О недостатках полицейской работы по этому делу было достаточно сказано в начале очерка, но случившееся в «Bellevue arms apartments» даже на фоне допущенных ранее просчётов выглядит прямо-таки верхом головотяпства. Обнаружить место проживания подозреваемого с личными вещами, которые тот постарается забрать, и не оставить там засаду — это нечто такое, чему нет названия и не может быть оправдания. За такое безответственное руководство надлежит срывать погоны и увольнять с позором без права на получение пенсии!

В общем, большой успех лос-анджелесской полиции через несколько часов обернулся звучным провалом и публичным посрамлением.

Что дало изучение предметов, изъятых в апартаментах «Дональда Эванса»? Изучение изъятой переписки показало, что проживавший в апартаментах человек получал письма от неких женщин, проживавших в Канзас-сити. Одна из них являлась матерью, а другая — родной сестрой адресата. Утром 19 декабря детективы Департамента полиции Канзас-сити получили от коллег из Лос-Анджелеса необходимую ориентирующую информацию и навестили этих людей. Оказалось, что проживавший в апартаментах человек получал письма от Евы и Мэри Хикман (Eva Hickman, Mary Hickman) — матери и родной сестры того самого Уилльяма Хикмана, которого Перри Паркер годом ранее помог отправить за решётку.

К утру 19 декабря подоспели первые результаты изучения отпечатков рук, зафиксированных в апартаментах, занятых «Дональдом Эвансом». Были найдены многочисленные отпечатки пальцев и ладоней Уилльяма Хикмана [отпечатки рук последнего имелись в его тюремной карте, так что экспертам было с чем сравнивать]. Исходя из этого, можно было уверенно утверждать, что этот человек бывал в апартаментах «Дональда Эванса».

Итак, в расследовании вновь возник Хикман, но его появление картину не прояснило.

Будучи допрошенными, Ева и Мэри сообщили, что последнее время проживали вдвоём. Отец семейства — Уилльям Томас Хикман (William Thomas Hickman) — давно их оставил и уехал в Техас.

Уилльям-младший, родившийся 1 февраля 1908 г., хорошо учился в школе, был одним из лучших учеников. Невысокий и слабый физически, он компенсировал собственную физическую непривлекательность успехами в естественных науках. По сообщениям близких, Уилльям был общителен, имел много друзей, в школе занимал различные выборные должности. Не имелось оснований утверждать, будто его третировали в школе или как-либо преследовали.

После окончания школы Уилльям-младший уехал на Тихоокеанское побережье, поскольку не хотел жить в пустынной и довольно непривлекательной области Среднего Запада. История с его осуждением за подделку чеков вызвала крайнее возмущение матери и сестры — они были уверены, что Уилльям стал жертвой оговора, и в действительности он не делал того, в чём его обвинили. Родные настаивали на том, что Уилльям имел большую тягу к знаниям и твёрдое намерение получить хорошее образование. Уже выйдя из тюрьмы, в которой провёл 3 месяца, молодой человек заверил маму и сестру, что обязательно заработает деньги на Библейский колледж и получит уважаемую профессию.

Фотографии из газет 1927–1928 гг. Слева: Ева Хикман, мать Уилльяма, того самого банковского клерка, которого отец похищенной и убитой девочки помог отправить за решётку. Справа: Мэри Хикман, младшая сестра Уилльяма.

Узнав о том, что Уилльяма подозревают в причастности к похищению, убийству и расчленению 12-летней девочки, мать заявила, что если сын виноват, то она проклянёт его, и Уилльям это знает. По её мнению, «материнское проклятие» должно было остановить любые недобрые намерения сына, даже если бы таковые и возникли в его голове. Ева поинтересовалась, на чём основана уверенность полицейских в том, что её сын как-то причастен к преступлению, и женщине сообщили, что отпечатки пальцев Уилльяма найдены в той же комнате, в которой содержалась похищенная девочка. Мать крайне удивилась этому доводу и в недоумении воскликнула: «Неужели на основании этого можно обвинять человека? Разве мало людей с одинаковыми отпечатками пальцев?» Когда женщине сказали, что таких людей нет вообще, она не поверила и замкнулась.

Мэри оказалась более контактна и разговорчива. Девушка назвала детективам друзей брата, описала известные ей детали его времяпрепровождения во время последнего посещения Канзас-сити в конце ноября. Кстати, именно во время последнего приезда домой Уилльяма Хикмана оказалась угнана та самая автомашина «Ford roadster T», на которой похититель Мэрион приехал за выкупом. Само по себе это совпадение ничего не доказывало, ибо совпадения, как известно, случаются, но помнить о данном факте следовало!

Однако не все улики, изъятые в апартаменте, указывали на Уилльяма Хикмана. Особый интерес правоохранительных органов вызвали 3 отпечатка, оставленных маленькими пальцами на бутылке с водой и стакане. Поначалу их приняли за отпечатки пальцев Мэрион Паркер, но каково же оказалось изумление криминалистов, когда выяснилось, что отпечатки ей не принадлежат. На протяжении недели данные отпечатки сравнивались с отпечатками всех людей, чью причастность к делу можно было допустить [персонал апартаментов, полицейские, ранее судимые, члены семьи Паркер]. 26 декабря криминалисты официально признали, что не в состоянии определить человека, оставившего на бутылке и стакане упомянутые отпечатки.

Также весьма любопытную информацию принесли опросы жителей «Bellevue arms apartments», проведённые 18 и 19 декабря. Семейная пара, жившая по соседству с «Дональдом Эвансом», сообщила, что видела, как молодой человек вечером 17 декабря переносил в свою автомашину нечто, завёрнутое в плед. Ему в этом помогал другой молодой мужчина, носивший нечто завёрнутое в газеты. Свидетели решили, что второй мужчина носит винные бутылки. Судя по всему, свидетели видели, как преступник готовился к поездке на встречу с Перри Паркером, но если они ничего не напутали, преступников оказывалось двое! Действия двух человек могли радикально изменить оценки случившегося и рабочие версии полиции.

При этом все соседи «Дональда Эванса» в один голос утверждали, что не слышали никаких подозрительных звуков и не подозревали о присутствии рядом 12-летней девочки.

Хотя уже 19 декабря все причастные к расследованию должностные лица сходились в том, что Уилльям Хикман как-то связан с похищением и убийством Мэрион Паркер, всё же ряд доводов сбивал с толку и требовал прояснения. Во-первых, было непонятно, как Перри Паркер не опознал Хикмана, если при передаче денег тот действительно сидел за рулём «Ford» — а? Во-вторых, вызывало обоснованное недоумение происхождение следов порки на спине похищенной девочки. Мэрион не могла терпеть подобную боль беззвучно, но соседи ничего подозрительного не слышали. Если похититель действительно порол девочку ремнём, то делал он это явно не в своих апартаментах! Где? В-третьих, кто ещё мог быть причастен к похищению? Кому принадлежат отпечатки маленьких пальцев на бутылке с водой и стакане? Кто тот второй мужчина, что носил в автомашину «Дональда Эванса» «винные бутылки, завёрнутые в газеты»?

Нельзя было исключать и того, что письма и вещи Уилльяма Хикмана были подброшены в апартаменты как раз для того, чтобы навести правоохранительные органы на ложный след. Практика подбрасывания ложных улик существовала многие десятилетия [если не столетия!], многие опытные уголовники упражнялись в подобном.

Полиции очень важно было найти Уилльяма Хикмана, точнее, выяснить его судьбу. Сначала розыск молодого человека вёлся негласно, но ввиду отсутствия результата было решено распространить описание его внешности в надежде на то, что это поможет скорейшему опознанию. Утром 20 декабря калифорнийские газеты разместили на своих страницах одинаковый текст, гласивший:

Слева: «Это описание подозреваемого в убийстве 12-летенй Мэрион Паркер». Правоохранительным органам очень важно было отыскать Уилльяма Хикмана в кратчайшие сроки, и потому 20 декабря 1927 г. калифорнийские газеты под таким заголовком разместили на своих страницах его словесный портрет. Помимо словесного портрета, полиция передала газетчикам и фотографии разыскиваемого (в центре и справа).

«Ниже приводится описание внешности Уилльяма Эдварда Хикмана, разыскиваемого по подозрению в похищении и убийстве 12-летней Мэрион Паркер. Он выглядит как американец в возрасте от 25 до 30 лет, рост 5 футов 7 или 8 дюймов [~170–173 см], вес 150 фунтов [~68 кг], худощавого телосложения, черты лица обычные, гладко выбрит, цвет лица очень светлый, серый, проницательный взгляд, глаза очень тёмные У него каштановые волосы, разделённые пробором справа налево, слегка волнистые, он выглядит как человек, работающий в помещении. Очень аккуратно одет. Руки выглядят ухоженными. Производит впечатление делового человека, который может работать в банке. В левой руке обычно держит жемчужно-серую фетровую шляпу. Одет в коричнево-серое пальто из ткани, похожей на „ёлочку“. Говорит тихим голосом, без акцента, на правильном английском языке, видимо, хорошо образован. Не выглядит возбуждённым, нервы очень крепкие.»[2]

Силки были расставлены. Оставалось ждать!

20 декабря к следственной группе, занимавшейся расследованием похищения Мэрион Паркер, с довольно необычным сообщением обратился один из лос-анджелесских полицейских. Патрульный, чьи имя и фамилия не были разглашены, сообщил о своей встрече с Уилльямом Хикманом, с которым полицейский был знаком лично на протяжении последнего полугода. Встреча эта произошла в городе Калвер-сити (Culver City), расположенном юго-западнее Лос-Анджелеса, 19 декабря, то есть тогда, когда Хикман уже находился в розыске. Патрульный, правда, этого не знал, поскольку набирался сил в отгуле и более суток не заглядывал в местные газеты. По его словам, Хикман, проезжая мимо на автомашине, притормозил, поздоровался и перебросился парой фраз. В частности, разыскиваемый с улыбкой сказал, что «едет за новой машиной». Вообще же, он находился в прекрасном расположении духа и прямо-таки светился от счастья.

Полицейский пожелал ему удачи, и Хикман укатил в сырую лос-анджелесскую тьму. Свидетель же, явившись домой, раскрыл свежие газеты и обомлел от новостей. Оказывается, его знакомца искали 8,5 тысяч калифорнийских полицейских!

Ситуация, конечно же, была до некоторой степени анекдотичной, но при этом хорошо демонстрировавшей нрав Хикмана. Он вполне мог проехать мимо знакомого полицейского, не привлекая к себе внимания, но такое поведение показалось подозреваемому недостойным. Он решил пощекотать себе нервы и проверить собственную везучесть. Проверка удалась, Хикман мог быть собой доволен!

У этой встречи имелся и другой аспект, также не лишённый интереса для полиции. Стало ясно, что подозреваемый располагает новой автомашиной, которую полицейский определил безошибочно — коричневый «крайслер-купе» («Chrysler coupe») 1925 года выпуска.

Тихо и незаметно для окружающих было произведено первое задержание, связанное с расследованием похищения и убийства Мэрион Паркер. Во второй половине дня 19 декабря после того, как детективы канзасского департамента полиции поговорили с Мэри Хикман, начались розыски некого Милтона Джаковского (Milton Jakowsky), которого сестра предполагаемого преступника назвала его лучшим другом. Милтону было 25 лет [Хикману, напомним, только 19], на фоне своего юного худосочного товарища он выглядел закоренелым мужиком и, в принципе, отлично подходил на роль лидера. Кроме того, Джаковский был опытнее в криминальном плане — у него была судимость за угон автомашины с грузом, кроме того, его подозревали в большом количестве различных преступлений, в том числе и насильственных.

Джаковского дома не оказалось, но молодого человека быстро нашли на съёмной квартире с любовницей из числа дамочек с пониженной социальной ответственностью. Милтона без лишних церемоний препроводили на допрос. Поначалу молодой мужчина выглядел очень напуганным, но когда его стали спрашивать о поездке в Калифорнию, он заметно успокоился. Никаких грехов, связанных с Калифорнией, он явно за собой не знал. Джаковский настаивал на том, что не уезжал из Миссури последние два месяца, и называл людей, которые могли бы это подтвердить.

Напряжённый допрос Милтона длился практически весь день 20 декабря с небольшими перерывами на обед и ужин. Дюжина детективов занималась проверкой всего того, что говорил задержанный. К утру следующего дня стало ясно, что Джаковский имеет непробиваемое alibi; может быть, он и являлся нехорошим человеком — и даже скорее всего являлся! — но к похищению Мэрион отношения не имел.

Утром 21 декабря его отпустили домой точно так же, как и задержали ранее — без шума и какой-либо огласки.

К этому же самому времени подоспела другая важная информация. Криминалисты, работавшие с автомашиной «Ford roadster T», в которой перевозился труп убитой девочки, обнаружили на двери со стороны водителя отпечаток пальца, который успешно идентифицировали. Отпечаток принадлежал Хикману. То, что отпечатки пальцев этого человека обнаруживались во всех местах, связанных с преступлением — в апартаментах, на полотенце, найденном в теле девочки, теперь вот на двери автомашины — убеждало в том, что Хикман в этом деле отнюдь не случайный персонаж.

Сообщения о том, что отпечатки пальцев изобличают Хикмана в похищении и убийстве Мэрион Паркер, с 21 декабря стали регулярно появляться в прессе. Годом ранее — в 1927 году — калифорнийские газеты дали материал, из которого следовало, что другой таинственный преступник, названный «Тёмным Душителем», оставил на месте убийства отпечатки 3-х пальцев, и это обстоятельство поможет установить его личность. Упомянутые случаи [связанные с «Тёмным Душителем» в 1927 г. и Уилльямом Хикманом в 1928 г.] можно считать, пожалуй, самыми ранними в американской истории, когда широкая общественность узнала о большой доказательной силе дактилоскопии. До той поры подавляющая часть обывателей, как, впрочем, и преступников, не имела представления об отпечатках пальцев и их использовании при раскрытии преступлений. Даже уголовники, которых дактилоскопировали в тюрьмах, довольно смутно представляли, для чего это делается и как работает данная технология. Именно сенсационные преступления 1927–1928 гг. и всеобщий интерес к их расследованию сделали дактилоскопию широко известной в массе народа, далёкого от криминалистики.

Слева: отпечаток пальца Уилльяма Эдварда Хикмана, найденный на двери автомашины «Ford roadster T», в которой перевозилось тело убитой Мэрион Паркер. Справа: иллюстрация из газеты с сообщением об обнаружении данного отпечатка на машине, связанной с преступлением.

При обыске апартаментов, в которых содержалась похищенная девочка, были найдены значительные количества снотворных препаратов, в том числе и морфия. Наличие подобных лекарств хорошо объясняло то, почему никто из жильцов апартаментов не слышал криков или плача Мэрион — девочка всё время спала. Детективы обратили внимание на то, что никаких рецептов в изъятых бумагах не оказалось — а это свидетельствовало о незаконном попадании снотворных и наркотических препаратов в руки преступников. Другими словами, преступники либо купили все эти лекарства на чёрном рынке, либо забрали из аптеки во время хищения или кражи.

Последний вывод привлёк внимание полиции к криминальной статистике, связанной с покушениями на аптеки в Лос-Анджелесе и пригородах. По всем местам грабежей аптек, произошедших в ноябре — декабре 1927 г., отправились детективы. Они демонстрировали потерпевшим фотографию Уилльяма Хикмана в надежде на его опознание.

Это был, что называется, выстрел наугад, но он «попал в десятку»! Аптекарь Айви Томас (C. Ivy Thomas) из района Роуз-Хилл (Rose Hill) рассказал об ограблении, жертвой которого стал вечером 1 декабря. Тогда в его заведение вошла парочка хорошо одетых благовоспитанных молодых людей. После нескольких общих вопросов один из них — его аптекарь опознал как Хикмана — сунул револьвер ему в бок и потребовал выдать снотворные препараты. После того, как это требование было выполнено, Хикман не без издёвки потребовал за одну минуту объяснить, как эти вещества применять. У аптекаря сложилось впечатление, что грабители не были наркоманами и морфий брали не для себя.

Что, кстати, прекрасно подтвердило предположение правоохранительных органов об использовании снотворных лекарств для усыпления жертвы похищения.

Разумеется, большой интерес для детективов представляло описание второго участника ограбления. Аптекарь сообщил приметы этого человека и уточнил, что тот показался ему знакомым. Пытаясь вспомнить, где он мог его видеть, потерпевший пришёл к выводу, что их встреча произошла в одной из больниц. Адрес больницы был назван, туда немедленно отправились детективы и большая группа патрульных. И вечерние газеты от 21 декабря сообщили о задержании санитара Сиднея Паркаса (Sidney Parkas), который по мнению правоохранительных органов помогал Хикману в ограблении аптеки и, судя по всему, являлся подельником в похищении и убийстве Мэрион Паркер.

Задержанный характеризовался с положительной стороны — был набожен, регулярно посещал церковь, ходил в воскресную школу, намеревался продолжить обучение в колледже.

Детские фотографии Мэрион Паркер. На фотографии справа Мэрион (справа) с сестрой Марджори.

На протяжении 20 и 21 декабря полиция Канзас-сити отрабатывала версию возможного возвращения Хикмана в родной город и проводила связанные с этим оперативные мероприятия. Полицейские в штатском следили за местами возможного появления подозреваемого — домом, в котором проживали мать и сестра, школой, которую закончил Хикман, местами работы и проживания некоторых из ближайших друзей.

Но в это же самое время в Лос-Анджелес пришла информация, согласно которой Уилльяма Эдварда Хикмана видели в районе Ле-Мойн (La Moine) в округе Шаста (Shasta county) на севере Калифорнии. Ле-Мойн был удалён от Лос-Анджелеса более чем на 800 км, там у подозреваемого не было друзей, знакомых или подруг, вернее, о существовании таковых в Ле-Мойне ничего не было известно. Хикман, согласно этому сообщению, управлял зелёным автомобилем марки «Hudson», который уехал якобы на север — в направлении Портленда и Сиэтла.

Поначалу информация эта выглядела не очень достоверной, поскольку о связях Хикмана в штатах, расположенных севернее Калифорнии — в Орегоне и Вашингтоне — ничего не было известно. И, стало быть, никаких резонов двигаться туда подозреваемый не имел. Если он хотел покинуть страну, то намного проще и быстрее это можно было сделать, уехав на юг, в Мексику.

Но всё радикально изменилось, когда в ночь с 21 на 22 декабря в Лос-Анджелес поступило сообщение от полиции штата Вашингтон, из которого следовало, что один из 20$-ых сертификатов, полученных в качестве выкупа за Мэрион Паркер, был предъявлен к оплате на автозаправочной станции в 15 милях (~25 км) южнее Сиэтла. То, что это сертификат из числа выплаченных Перри Паркером, сомнений быть не могло — опытный банковский работник переписал номера всех 75 сертификатов и передал список следственной группе. А от неё уже список номеров попал во все крупные полицейские департаменты вдоль Тихоокеанского побережья.

Сертификатом рассчитался молодой человек, очень похожий внешне на Уилльяма Хикмана. Владелец автозаправочной станции Фред Кинг (Fred King) сразу обратил внимание на очень молодого клиента с толстой пачкой сертификатов одинакового достоинства. После того, как мужчина с пачкой сертификатов уехал, Кинг позвонил дежурному офицеру полиции Сиэтла и рассказал о своих подозрениях. Офицер сверился со списком и — вуаля! — стало ясно, что предполагаемый преступник добрался почти что до Сиэтла.

Фред Кинг сообщил очень важную для дальнейшего розыска информацию. Во-первых, он подтвердил, что подозреваемый всё ещё находился за рулём автомобиля «Hudson» зелёного цвета, а во-вторых, уточнил, что указанная автомашина, покинув автозаправочную станцию, поехала вовсе не в Сиэтл [как можно было подумать], а на восток. И дорога эта в конечном счёте должна была привести в Орегон.

На таком «Hudson» — е модели 1926 г. разыскиваемый Хикман был замечен сначала в городе Ле-Мойн, штат Орегон, а через несколько часов — на автозаправочной станции южнее Сиэтла, в штате Вашингтон.

Тут-то и стало ясно, что к сообщениям о появлении подозреваемого на севере Тихоокеанского побережья США следует отнестись со всей серьёзностью. Хикман и в самом деле покинул Калифорнию и отправился на север. Во все полицейские подразделения штатов Орегон и Вашингтон немедленно были отправлены сообщения, предписывавшие обращать особое внимание на все автомашины «Hudson», перемещавшиеся по дорогам в ночное время. Подобные уведомления получили более 200 полицейских подразделений по всей территории упомянутых штатов.

Около 2 часов 22 декабря двое полицейских находились в автомашине с погашенными огнями, припаркованной на обочине дороги между городами Эхо (Echo) и Пендлтон (Pendleton) в Орегоне. Одного из них звали Том Гардэйн (Tom Gurdane) — это был начальник полиции Пендлтона, второй же служил в дорожной полиции штата, его звали Бак Льюоллен (Buck Lieuallen). Они работали в разных подразделениях и в обычной обстановке вряд ли оказались бы по делам службы в одной машине, но той ночью им пришлось находиться в одном патруле ввиду фатальной нехватки личного состава. Гардэйн часом ранее получил ориентировку на автомобиль «Hudson» с кузовом зелёного цвета и сидящего за его рулём молодого человека. Машина могла двигаться с севера либо запада, человек за рулём мог быть вооружён огнестрельным оружием. Всех своих подчинённых Гардэйн отправил в патрули и заступил в ночной патруль сам. Вместе с сотрудником дорожной полиции Льюолленом.

Тёмная машина выскочила из-за поворота и едва не врезалась в автомобиль Льюоллена, перегораживавший проезжую часть. Офицер в форме дал знак остановиться и осторожно приблизился, положив руку на открытую кобуру с пистолетом, Гардэйн подошёл к машине с другой стороны. В свете ручных фонарей стало ясно, что остановлен «Hudson» зелёного цвета. И за его рулём находится тот самый Хикман, которого последние дни искали по всему Тихоокеанскому побережью США. Но направив свет фонаря в салон машины, Гардэйн не без удивления обнаружил там ещё 2 молодых мужчин, которых также можно было принять за Хикмана, поскольку они также прекрасно соответствовали известному словесному портрету.

Вот уж воистину, то густо, то пусто! То ни одного Хикмана не найти, то попадаются сразу трое…

Полицейские вывели из машины всю эту странную компанию, надели на молодых мужчин наручники и повезли разбираться в здание городской полиции.

Карта Тихоокеанского побережья США с указанием маршрута движения Хикмана и небольшими пояснениями. Бросается в глаза мобильность преступника и его способность преодолевать большие расстояния, не считаясь с усталостью. Расстояние от автозаправки в районе Сиэтла до места задержания на окраине Пендлтона равное приблизительно 540 км преступник преодолел за 5 часов.

По прибытии выяснилось, что в остановленной автомашине действительно находился разыскиваемый Хикман, а кроме него некие Билл и Джек Мэррилы (Bill and Jack Merrill), родные братья возрастом 20 и 21 год. Мэррилы проживали в городке Гарфилд (Garfield) в штате Вашингтон, удалённом от Пендлтона на 220 км. Братья едва не плакали, убеждая полицейских в том, что оказались в задержанной автомашине случайно — Хикман, кстати, утверждал то же самое — но их оставили под стражей до выяснения всех деталей.

Быстро выяснилось, что Хикман не знал новостей, поскольку уже несколько дней не читал газет. Когда ему сообщили, что за ним велась охота по всему Тихоокеанскому побережью и в ней приняли участие до 20 тысяч человек в 3-х штатах, он явно заважничал, хотя и не вполне поверил услышанному. После того, как через 12 часов сменились охранявшие его полицейские, он принялся выспрашивать у них: правда ли он стал широко известен и его портреты и описания примет растиражированы газетами?

Том Гардэйн (слева), начальник полиции Пендлтона, и Бак Льюоллен (справа), патрульный дорожной полиции штата Орегон, рядом с задержанным в ночь на 22 декабря 1927 г. Уилльямом Эдвардом Хикманом.

Окончательно он поверил в свою известность только после того, как ему передали телеграмму, посланную отцом из Эль-Пасо. В ней отец требовал, чтобы сын прямо ответил ему, виноват ли он в том, в чём его обвиняют газеты. Вот тут Хикман сообразил, что ежели прорезался папаша, до того удравший от семьи на край света — о чём в своём месте будет сказано особо — то, стало быть, и вправду, слава бежит впереди него.

На папину телеграмму сынок ничего не ответил, но, как скоро выяснилось, батянька у подозреваемого оказался человеком по-настоящему тугим. На следующий день он прислал вторую телеграмму с тем же самым вопросом. Затем ещё… и ещё… и ещё…

После того, как на 7-й день пришла 7-я телеграмма от папаши, желавшего узнать, правда ли сынок убил и расчленил девочку, с Уилльямом Томасом Хикманом, отцом арестанта, связался адвокат последнего и попросил не слать идиотских телеграмм, ибо ответить на них сын не сможет при всём желании. Удивился ли отец такому ответу, нам неизвестно, но его эпистолярный азарт на этом иссяк, и более он сына не беспокоил.

Надо сказать, что слава обрушилась не только на Хикмана, но и на задержавших его «законников». К ним наперегонки помчались не только газетчики, но и разного рода представители мира искусства, если можно так выразиться. В течение первых суток Том Гардэйн и Бак Льюоллен получили 4 предложения по передаче авторских прав и использование информации об их личной жизни для съёмок кинофильма, постановки мюзикла и драматической пьесы. В последующем предложения такого рода продолжали поступать, и по признанию Гардэйна всего таких предложений он получил более 40! Помимо этого, полицейские договорились разделить премию, если таковая будет им выплачена, поровну. К этому времени Губернатор Калифорнии уже объявил о том, что лица, изобличившие и задержавшие Хикмана, могут рассчитывать на получение 50 тыс.$.

«Кто этот мощный старик?» — может спросить невнимательный читатель. Это Уилльям Томас Хикман, отец Уилльяма Эдварда Хикмана, на этой фотографии ему 48 лет. С самого первого своего появления в этом сюжете Хикман-старший продемонстрировал сильные стороны своей незаурядной личности — настырность, безбашенность, неспособность думать на шаг вперёд. В своём месте мы ещё скажем несколько слов об этом необыкновенном человеке.

Буквально с первых же часов своего пребывания под замком Уилльям Эдвард Хикман продемонстрировал некоторые необычные черты своей личности. Прежде всего речь идёт о его удивительной стрессоустойчивости, то есть способности адаптироваться к непривычной и угрожающей обстановке. Вообще-то данная черта психотипа очень важна для лиц многих профессий — сотрудников правоохранительных органов, пилотов летательных аппаратов, экипажей подводных лодок, лиц, работающих с радиоактивными и особо опасными веществами и тому подобных. Для определения истинной способности переносить стрессы проводятся сложные многоэтапные психологические тесты, причём проверка психологического состояния упомянутых лиц проводится как на этапе их отбора и включения в штат, так и после того, как эти люди приступают к работе. То есть стрессоустойчивость — это объективно очень важный и полезный элемент здоровой психики.

Но недостатки, как известно, являются продолжением достоинств [обратное утверждение также справедливо]. Чрезмерная стрессоустойчивость превращается в «толстокожесть», отсутствие эмпатии и безразличие к интересам окружающих, поэтому можно сказать, что слишком хорошо — это тоже не хорошо. Хикман после задержания успокоился довольно быстро и так же быстро освоился в условиях несвободы. Он прекрасно выспался в первую ночь за решёткой, утром плотно позавтракал. Наблюдавшие за ним полицейские отметили его общительность, прекрасное расположение духа, стремление шутить и полную непринуждённость в общении. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что за душой этого человека нет никаких грехов или мрачных тайн. Прямо-таки аленький цветочек.

При этом Хикман не особенно и запирался, он не пытался делать вид, будто стал жертвой ошибки и скоро его невиновность будет доказана. Нет, он спокойно признавал попытку скрыться от Закона, подтверждал неоднократный угон автомашин и искренне сокрушался о том, что не избавился от зелёного «Hudson» — а. По его словам, он понимал, что автомашины надо менять при каждом удобном случае — это поможет ему сбить со следа преследователей, но «Hudson» ему очень понравился своей приёмистостью и мощным мотором — в этом отношении это машина была намного лучше аналогичных автомобилей нижнего ценового сегмента [наиболее распространённых].

Также Хикман не пытался скрыть своё участие в похищении Мэрион Паркер. На вопрос, встречался ли он с похищенной девочкой, Хикман без раздумий ответил утвердительно и сразу же пояснил, что это он увёз Мэрион из школы. А затем непринуждённо добавил: «Она была хорошей маленькой девочкой» («She was a good little kid»).

Уилльям Эдвард Хикман после задержания. Снимок с голым торсом сделан для доказательства отсутствия на теле следов побоев или телесных повреждений, полученных в ходе борьбы. Поскольку было неизвестно, как адвокаты станут строить защиту Хикмана, высшим полицейским руководством было принято решение категорически исключить какие-либо меры физического воздействия в отношении подозреваемого, а также его запугивание. Хикман всё время содержался в по-настоящему образцовых условиях.

Продолжая своё повествование об общении с похищенной девочкой, Хикман сообщил, что не пытался обманывать Мэрион и сразу же после отъезда от здания школы рассказал ей, что она похищена. Мэрион, по его словам, не испугалась, а напротив развеселилась. Она отнеслась к происходившему как к своеобразному развлечению. Они ехали по городу, встречали полицейских, и девочка не пыталась обратиться к ним за помощью и не предпринимала попыток бежать. Ей явно было интересно посмотреть, чем закончится эта необычная игра.

Однако, если кто-то всерьёз подумал, будто Уилльям Эдвард Хикман имел намерение признать вину и покаяться, то поспешим внести ясность — вы слишком хорошо подумали об этом хитровыделанном молодом человеке. Он вообще никакой вины за собой не признавал и во время первого полноценного допроса днём 22 декабря на голубом глазу потребовал от детективов организовать ему встречу с Перри Паркером, отцом похищенной девочки. На вопрос, для чего ему понадобилась встреча и что он может сказать Паркеру, арестованный с вызывающим нахальством ответил, что имеет твёрдое намерение объяснить мистеру Паркеру, что он — Хикман — ни в чём не виноват, и газетчики обвинили его в том, чего он не делал! Рассуждая на эту тему, он распалился до такой степени, что без тени смущения заявил: «Я хотел бы встретиться с ним лицом к лицу, чтобы поведать о том, что я не убивал её, и если бы только девочка была жива, я бы умер за неё!» (Дословно: «I want to meet him face to face and tell him I did not kill her, if the girl only were alive, I’d be willing to die.») Вот так вот — и Мэрион Паркер он не убивал, и убийства её не допустил бы, если бы только сие было в его силах!

Поразительная, конечно, наглость!

Как же развивались события по версии Хикмана? Он рассказал, будто в День благодарения — то есть последний четверг ноября 1927 г. — повстречался со своим старым другом Оливером Эндрю Крамером (Oliver Andrew Kramer) и подругой последнего Джейн Даннинг (Jane Dunning). По словам Хикмана, эта парочка вынашивала план быстрого обогащения посредством похищения ребёнка с целью получения выкупа. Крамер — опытный 28-летний преступник, уже побывавший дважды в тюрьме — изложил план, который Хикману понравился своей продуманностью. Они реально могли заработать деньги, главное для этого условие заключалось в том, чтобы не жадничать и не требовать слишком большую сумму выкупа. Ведь если требование окажется невыполнимым, то родители ребёнка волей-неволей будут вынуждены отдать инициативу полиции!

Хикман, по его словам, решил подключиться к парочке предприимчивых друзей и сообщил, что знает подходящую для похищения ребёнка семью. Речь шла о семье Перри Паркера, с которым Хикман познакомился во второй половине 1926 г. во время непродолжительной работы в банке. Нет, он вовсе не планировал сводить счёты с главой семейства, просто эта семья действительно отлично соответствовала задумке Крамера! Хикман настаивал на том, что лишь осуществил похищение девочки из школы, после чего передал её подельнику, будучи полностью уверенным в том, что ничего плохого с Мэрион не случится.

На первом официальном допросе, проведённом в здании полиции в Пендлтоне днём 22 декабря 1927 г., Хикман рассказал об этом в таких выражениях: «Она [Мэрион Паркер] мне нравилась, и она не хотела идти с Крамером, а хотела остаться со мной. Но мы должны были осуществить наш план, который заключался в том, чтобы Крамер спрятал девушку и собрал деньги, которые я хотел потратить на обучение в колледже. Крамера больше интересовала идея похищения ребёнка, чем получение денег. Он хотел забрать только 200 или 300 долларов из 1500 долларов, которые мы просили в письмах, подписанных „Лис“, которые я написал.»[3]

На протяжении нескольких месяцев фотографии Хикмана регулярно появлялись в американских газетах и журналах. Вверху слева и внизу: фотографии арестованного преступника с поймавшими его полицейскими, сделанные в Пендлтоне. Вверху справа: рядом с Хикманом сфотографировался шериф округа Лос-Анджелес Юджин Бискалуз (Eugene Biscailuz).

Хикман настаивал на том, что ему неизвестна причина, по которой Крамер убил девочку. Последний якобы принёс её тело в чемодане в апартаменты Уилльяма и приказал ему избавиться от тела.

Во время этого допроса Хикмана спросили, хотел бы он встретиться с матерью и что сказал бы ей при встрече. Вытаращив глаза и прижав для большей убедительности руку к сердцу, Хикман воскликнул: «Я бы сказал ей, что ни в чём не виноват!» И заплакал. Полицейские не сомневались в том, что видят перед собой самое настоящее цирковое представление, но посмотреть было на что! Такого самозабвенно лгущего негодяя надо было ещё поискать…

К охране Хикмана в здании полицейского департамента Пендлтона был привлечён местный водопроводчик по фамилии Коннор. Он являлся членом местной пожарной команды, которая использовалась немногочисленной местной полицией в качестве резерва. Узнав, что Коннор не полицейский, Уилльям чрезвычайно к нему расположился и вместо того, чтобы спать, провёл всю ночь с 22 на 23 декабря в разговорах. Своей болтливостью намеревался скрыть истинный интерес к собеседнику, которого уговаривал принести ему в следующий раз газеты. Налицо была явная попытка манипуляции, которую Коннор — человек неглупый и прекрасно знавший жизнь — моментально распознал. Разумеется, психологическая игра Хикмана провалилась, но то, что арестованный попытался хитростью добиться нужной ему цели, свидетельствовало об определённом складе его личности. Этот человек, с одной стороны, прекрасно ориентировался в окружающей обстановке и всё время оставался полностью адекватен, а с другой — явно считал себя умнее других и был весьма самоуверен.

Возможно, на этой непоколебимой самоуверенности и базировалась его удивительная стрессоустойчивость. Хикман верил в то, что с ним всё будет хорошо, ведь он — Хикман! Он всех обдурит, всем запудрит мозги, выйдет победителем из любой передряги.

24 декабря последовали события неожиданные во всех отношениях. Во-первых, в тот день были обнаружены те самые отпечатки маленьких пальцев на бутылке и стакане, чью принадлежность в дальнейшем так и не удалось установить.

В тот же день в апартаменты «Bellevue arms apartments» пришло письмо, адресованное «Дональду Эвансу» и подписанное именем Джои (Joe). Автор письма сообщал, что хотел бы получить свои 300$ и чемодан. Письмо было отправлено накануне в 10 часов утра из Лос-Анджелеса.

Обе новости хорошо согласовывались с рассказом Хикмана об Оливере Крамере и Джейн Даннинг. Складывалось впечатление, что на свободе остаётся подельник убийцы. Это сбивало с толку и требовало какого-то объяснения.

Ситуация ещё более запуталась после того, как полиция Лос-Анджелеса нашла Оливера Эндрю Крамера. Имелись определённые основания сомневаться в существовании этого человека, но… он оказался вполне реальным, и более того — хорошим приятелем Уилльяма Хикмана. Крамер был наркоманом-морфинистом, безработным, человеком, ведущим антиобщественный образ жизни, однако к похищению и убийству Мэрион Паркер он отношения не имел. У него имелось лучшее alibi из всех возможных — он находился в окружной тюрьме. Ещё 10 декабря его задержали за попытку хищения кошелька в кинотеатре, судья санкционировал арест, и с того времени Крамер «куковал на нарах». А Хикман, оговоривший приятеля, этого пустяка не знал!

Оливер Эндрю Крамер оказался реально существующим человеком, более того, он знал Хикмана и даже вёл с ним кое-какие дела. Однако к убийству Мэрион Паркер он отношения не имел, поскольку обладал наилучшим alibi из всех возможных — сидел в окружной тюрьме. Хикман этой мелочи не знал.

Это, конечно же, была большая удача для Крамера. Если бы во второй декаде декабря он оставался на свободе, то неизвестно, как бы ему удалось доказать alibi.

Что же касается Джейн Дарлинг, то следов существования этой женщины отыскать не удалось. Крамер — якобы её любовник — настаивал на том, что такой женщины не знает и рассказ Хикмана о его [Крамера] и Дарлинг соучастии в преступлении выдуман от начала до конца.

Это утверждение выглядело правдоподобным — в этом убеждало alibi Крамера. Но кто тогда был вторым мужчиной, переносившим расчленённое тело Мэрион Паркер в автомашину на парковке у апартаментов? Ведь свидетели сообщали о 2-х мужчинах!

В течение последующих дней готовилась экстрадиция Уилльяма Эдварда Хикмана из Пендлтона в Лос-Анджелес. Города находились в разных штатах, что требовало ряда согласований на уровне Департаментов юстиции. Благодаря тому, что дело о похищении и убийстве Мэрион Паркер приобрело общенациональную известность, все бюрократические процедуры были проведены немногим более чем за неделю. Это была исключительная оперативность даже по меркам того времени.

30 декабря 1927 года в Канзас-сити местная полиция арестовала ещё одного школьного дружка Хикмана — некоего Фрэнка Бернуди (Frank Bernoudy). Имя его, наряду с Милтоном Джанковски, упоминала Мэри Хикман, но на протяжении полутора недель этому молодому человеку удавалось скрываться от полиции. В местах его возможного появления были расставлены засады, и в самом конце года Бернуди, наконец, попал в руки «законников».

Бернуди знал, как и чем «прославился» его дружок Хикман в Калифорнии, и именно поэтому постарался сбежать. Будучи, однако, пойманным, он искренне испугался того, что его свяжут с Хикманом, и сразу же стал сотрудничать с полицией. Допрос Бернуди, проведённый лично шефом детективов Тойном, оказался в высшей степени результативным.

Задержанный рассказал о том, что за плечами Хикмана имелся весьма длинный шлейф преступлений, в том числе и тяжких. Уже после освобождения из калифорнийской тюрьмы, где ему пришлось отбыть 3 месяца за подделку чека, Хикман принял участие в нескольких ограблениях аптек. В этих ограблениях помимо Хикмана и Бернуди принимал участие некий Уэлби Хант (Welby Hunt), дружок Хикмана [он был младше последнего на год]. Бернуди оказался первым, кто назвал полиции имя и фамилию этого юноши.

Уэлби Хант (фотография из выпускного школьного альбома).

Продолжая свой рассказ, Бернуди сообщил, что во время одного из ограблений, произошедшего 1 декабря 1926 года, Хикман выстрелом из пистолета убил аптекаря по фамилии Блейн. Бернуди не был свидетелем убийства, поскольку находился за рулём автомобиля, поджидавшего грабителей в квартале от места преступления, но он слышал рассказ о произошедшем от Хикмана и Ханта, а на следующий день прочитал заметку в газете.

Насколько можно было заключить из рассказа Бернуди, Уилльям Хикман оказался грабителем со стажем. Он отдавал предпочтение нападениям на аптеки, считая, что там можно поживиться не только немалыми денежными суммами, но и ценными лекарствами и наркотиками. Кроме того, в некоторых аптеках удавалось прихватить незаполненные рецептурные бланки и оформленные рецепты, что также являлось ходовым товаром на «чёрном» рынке. Бернуди настаивал на том, что услыхав об убийстве Блейна, очень испугался — он порвал все отношения с Хикманом, возвратился в Канза-сити и в дальнейшем избегал встреч со старым другом. По его словам, Хикман неоднократно приглашал его вернуться в Лос-Анджелес для того, чтобы вместе «делать дела», но Бернуди на письма не отвечал, а когда случайно столкнулся с Хикманом во время приезда последнего к матери в Канзас-сити, заявил тому, что уехал из Миссури в Нью-Йорк и планирует скоро жениться.

Бернуди сообщил и кое-что ещё немаловажное. По его словам, Хикман несколько раз высказывал вслух довольно странные фантазии. Он хотел похитить ребёнка, разрезать его на маленькие кусочки и прокатиться по городу, разбрасывая на ходу фрагменты тела. Смеясь, Хикман представлял, как люди будут находить пальцы… руки… ноги… маленький пенис… язык… Когда же Бернуди спрашивал его, для чего это делать, Хикман, не задумываясь, отвечал, что подобное преступление напугает всех. Желание «напугать всех» сделалось, по-видимому, своеобразной ide-fix Хикмана, тот несколько раз возвращался к полюбившейся фантазии и однажды заявил, что твёрдо намерен когда-нибудь провернуть такой вот «фокус» с ребёнком.

Уилльям Эдвард Хикман в заключении.

Когда стало известно о том, что Мэрион Паркер расчленили и части тела и внутренности разбросали в разных частях города, Бернуди сразу подумал о Хикмане — случившееся с Мэрион очень напоминало фантазии последнего.

Сообщение Бернуди оказалось очень важным для дальнейшего движения расследования. Полиция приступила к поискам Уэлби Ханта. Тот был найден довольно быстро, но это событие оказалось в тени других, произошедших практически одновременно.

30 декабря Уилльяма Хикмана под мощным полицейским конвоем повезли из Пендлтона в Лос-Анджелес. За экстрадицией внимательно следили газеты, в тех местах, где предстояла пересадка арестованного с одного вида транспорта на другой, собирались группы зевак, желавших лицезреть ставшего известным негодяя. Ну, или предположительно негодяя… Поскольку никто не мог исключать самосуда толпы, журналисты внимательно следили за перевозкой преступника, боясь пропустить особенно волнительные моменты.

В принципе, перевозка происходила очень спокойно, поскольку маршрут был составлен с толком, но один раз конвою пришлось понервничать. Хикмана привезли в Беркли, город на берегу залива Сан-Франциско, где арестанта надлежало посадить на паром и переправить в город Сан-Франциско на противоположном берегу залива. Полицейские и арестант благополучно разместились на пароме, однако на причале в конце пути их встретила толпа численностью до 1 тысячи человек.

Понятно, что любой острый конфликт, любой беспорядок мог спровоцировать панику, в результате которой толпа могла попросту сбросить Хикмана и конвой в воду. Полицейские автомашины не могли заехать на причал, и конвою вместе с арестантом пришлось идти через толпу. Всё прошло без эксцессов, но этот проход сквозь стоящую стеной безмолвную массу враждебно настроенных людей произвёл на всех видевших гнетущее и по-настоящему пугающее впечатление. Закованный в наручники Хикман в те минуты, наверняка, попрощался с жизнью.

Далее последовал переезд по железной дороге из Сан-Франциско в Лос-Анджелес. На всём протяжении этой поездки — а продлилась она около 7 часов — к арестанту был прикован детектив лос-анджелесской полиции по фамилии Рэймонд. Хикман и его конвоир говорили всю дорогу без остановки. Удивительное дело, Рэймонд уговорил арестанта прекратить кривляться и валить вину на Оливера Крамера и Джейн Дарлинг. Детектив доказал, что подобная тактика неминуемо приведёт Хикмана на виселицу, поскольку Хикман перекладывает свою вину на других крайне неубедительно — у Крамера имеется железное alibi, а Джейн Дарлинг не существует. Если Хикман не хочет остаться с «длинной шеей» — это синоним висельника — то ему следует сделать чистосердечное признание, причём как можно скорее, до того, как появится адвокат. Потому что после появления адвоката это будет уже не «чистосердечное признание», а «сделка с Правосудием», и последствия этих действий будут разными.

Уилльям до такой степени впечатлился беседой с Рэймондом, что по прибытии в Лос-Анджелес потребовал доставить его к окружному прокурору для признания вины.

Хикман рядом с детективом Рэймондом, которому он во время переезда из Сан-Франциско в Лос-Анджелес признался в убийстве Мэрион Паркер.

Его и доставили. 31 декабря 1927 Хикман был привезён в офис прокурора округа Лос-Анджелес Эйши Кейса (Asa Keyes), встав перед которым, арестант произнёс небольшой монолог. В своём признании он заявил, будто поклялся матери непременно получить образование, но для оплаты обучения в колледже не располагал деньгами. Он решил похитить дочь Перри Паркера, которого знал по работе в банке. Он не сомневался в том, что Паркер не станет обращаться в полицию и без особых затруднений отыщет нужную сумму. Хикман настаивал на том, что не имел намерения убивать девочку, но сделать это пришлось, поскольку она его узнала. Из текста признания невозможно было понять, как Мэрион могла узнать человека, которого никогда не видела и чьи имя и фамилия никогда не произносились в доме [последняя деталь особо уточнялась у супругов Паркер].

Далее в своём признании Хикман сообщил, что убил и расчленил Мэрион Паркер ещё до того, как отец девочки заявил по телефону, что желает её увидеть до передачи денег. Обдумывая сложившуюся ситуацию, преступник решился на дерзкий обман — он надумал выдать труп за живого ребёнка. Дабы исключить кровотечение, он извлёк внутренние органы и набил торс тряпьём и газетами, а чтобы глаза убитой оставались открытыми, продел сквозь веки тонкую багетную проволоку. Во время передачи денег он очень волновался и сказал Паркеру, будто девочка спит, забыв, что глаза трупа открыты, но взволнованный отец не обратил внимания на это несоответствие. Также Хикман объяснил, почему Перри Паркер его не опознал во время передачи денег — Хикман сидел за рулём в шляпе, надвинутой на глаза, и автомашина была припаркована в тени дерева. Так что детально рассмотреть преступника за несколько секунд вряд ли было возможно.

Один из многих фоторепортажей, посвящённых признательным показаниям, данным Уилльямом Хикманом окружному прокурору Эйше Кейсу 31 декабря 1927 г.

На уточняющий вопрос о сообщнике, помогавшем переносить части тела Мэрион Паркер в автомашину, Хикман назвал фамилию Ханта. И на последний вопрос — явно неожиданный! — о том, кто же убил аптекаря Блейна, Хикман снова назвал фамилию товарища.

На этом представление было закончено. Журналисты, которых допустили в офис окружного прокурора до того, как Уилльям Хикман сделал своё признание, помчались звонить в редакции и передавать сенсационные сообщения с пометкой «молния».

Уэлби Хант был задержан и взят под стражу. Он отрицал какую-либо причастность к незаконной деятельности, но когда узнал, что показания против него дал Фрэнк Бернуди, а Хикман заявил в кабинете прокурора, будто аптекаря Блейна убил именно Хант, не выдержал и от досады расплакался. Уэлби был, конечно же, совершеннейшим мальчишкой, и он оказался абсолютно не готов к той ситуации, в которую попал благодаря показаниям бывших друзей.

Уэлби Хант после ареста.

Что последовало далее?

В принципе, можно сказать, что история на этом закончена и, кстати, большинство повествований о Хикмане обрываются примерно на этом месте. Но в действительности Уилльяма Хикмана ждали впереди кое-какие любопытные повороты, и сам преступник вовсе не считал, что у него всё плохо и жизнь его пропала окончательно и бесповоротно.

Светочем в его окошке, если можно так выразиться, стал Джером Кеймс Уолш (Jerome Kames Walsh), адвокат из Миссури. Джером был очень молод — родился он в 1902 г. — и находился в самом начале адвокатской карьеры, став членом коллегии адвокатов города Канзас-сити лишь за полгода до описываемых событий. Амбициозный молодой адвокат искал славы и потому предложил матери Хикмана защищать её сына бесплатно. Поскольку семья была небогатой, то и предложение показалось заманчивым! В общем, в начале января 1928 г. Джером прибыл в Лос-Анджелес и деятельно принялся за работу.

Защиту Уилльяма Хикмана, казавшуюся делом совершенно безнадёжным, Уолш решил построить на совсем свежем законе штата Калифорния, освобождавшем от уголовного преследования душевнобольных. Если подсудимый признавался присяжными таковым, то суд останавливался, и приговор не выносился. А подсудимый отправлялся в психиатрическую лечебницу сроком на 1 год. Если по итогам лечения его признавали «излеченным», то он выходил на свободу, а ежели лечение признавалось консилиумом недостаточным, то оставался ещё на год — до следующего консилиума. Но в любом случае никакого повторного суда быть не могло!

Главная проблема заключалась в том, чтобы убедить, что подсудимый душевно болен. После этого можно было изобразить «позитивную динамику» и — вуаля! — на свободу с чистой совестью. Закон этот был очень несовершенен, и получилось так, что Уилльям Хикман, точнее, его адвокат, стал первым, кто попытался реализовать предложенную схему на практике.

Джером Уолш ко времени своего появления в Лос-Анджелесе только-только начал адвокатскую карьеру. Его приняли в члены коллегии адвокатов города Канзас-сити лишь за полгода до описываемых событий, и «дело Хикмана» стало фактически первым крупным делом в послужном списке Уолша.

Находчивый адвокат провёл работу с клиентом, и тот моментально согласился с тем, что тяжело болен. Уилльям Хикман в середине января 1928 г. рассказал истинную историю о том, что толкнуло его на преступление. Сделал это, как несложно догадаться всякому проницательному читателю, злой демон по имени «Провидение» («Providence»). Сам Хикман никого бы пальцем не тронул, но злая сущность из иного мира полностью подчинила его волю!

Именно с такой версией событий и совершенно откровенным «закосом под невменяшку» Уилльям Хикман и его адвокат Джером Уолш вышли на процесс. Суд начался 25 января 1928 г., буквально через месяц с момента задержания обвиняемого. Такая неожиданная для того времени оперативность стала возможна потому, что ещё до суда имело место сознание обвиняемого в совершении преступления [это сразу упрощало досудебное расследование окружной прокуратуры].

Председательствовал на процессе судья Карлос Харди (Carlos Hardy), но ещё до начала суда адвокат Уолш подавал ходатайство о его отзыве. Уолш добивался назначения судьи, приглашённого из другого округа. Таковой судья по фамилии Трабукко (Trabucco) присутствовал на процессе в статусе «специального выездного судьи».

В дальнейшем Уолш ещё раз подал ходатайство об отзыве местного судьи, и коллегия окружного суда решила это ходатайство удовлетворить. Харди был снят с процесса, а его место занял Трабукко. Всеми наблюдателями эта замена была сочтена хорошим для защиты знаком.

За ходом суда следило 76 официально аккредитованных репортёров со всей страны. Для оперативности их работы в коридорах и фойе были установлены многочисленные телефонные кабины, позволявшие журналистам звонить в свои редакции с минимальными задержками.

Главным обвинителем на процессе был окружной прокурор Эйша Кейс.

Несколько иллюстраций, связанных с «делом Хикмана». Вверху: прокурор округа Лос-Анджелес Эйша Кейси, обвинитель на судебном процессе; судья Карлос Харди и адвокат Джером Уолш. Внизу: Уилльям Хикман и Уэлби Хант (он позади) выходят к автомашине во дворе здания суда. Слева — иллюстрация в газете, справа — исходный фотоснимок.

По одному с Хикманом процессу проходил и Уэлби Хант. Помимо похищения и убийства Мэрион Паркер суду предстояло рассмотреть и убийство аптекаря Блейна. Понятно, для чего различные эпизоды, разделённые интервалом более года, объединялись в рамках одного процесса — обвинение рассчитывало на конфликт обвиняемых, при котором адвокаты одного из них будут валить вину на другого. Это хорошо известный принцип «разделения защит» или, как его ещё иногда называли, «раздельной защиты». Расчёт этот полностью оправдался — бывшие друзья явно тяготились присутствием в одном зале, не смотрели друг на друга и не разговаривали. Уэлби Хант выглядел крайне подавленным, Хикман держался пободрее, но видно было, что и он очень напряжён.

Уолш, прекрасно понимая, что принцип «разделения защит» крайне нежелателен для его подзащитного, предпринял отчаянные усилия для того, чтобы разнести слушания по разным эпизодам на разное время. Он несколько раз подавал ходатайства, предусматривавшие не менее чем 2-недельный интервал между рассмотрением по существу обстоятельств убийства девочки и аптекаря. В конце концов, ссылаясь на сложность вызова свидетелей из других штатов, он сумел добиться того, чего хотел. Во время заседания 1 февраля судья постановил, что рассмотрение обвинения в убийстве Блейна не может начаться ранее 15 числа. Вдова аптекаря, услыхав это, вскочила со своего места и закричала адвокату: «Как же я тебя ненавижу!» («Oh, how I hate you!»). В зале поднялся шум, маршалу пришлось наводить порядок, а судье — стучать дубовым молоточком, призывая публику к спокойствию.

Журналисты могли быть довольны, скандал — это всегда занимательно и хорошо продаётся!

Джером Уолш очень интересно построил защиту. Он дал высказаться людям, хорошо знавшим Хикмана с лучшей стороны — речь идёт о школьном товарище Доне Джонсоне (Don Johnson) и школьной учительнице Наоми Бриттон (Naomi Britton). В школе подсудимый учился очень хорошо, о чём в своём месте уже упоминалось, поэтому неудивительно, что в этой части свидетельских показаний Хикман собрал множество лестных эпитетов. Например, Джонсон дословно сказал о нём так: «Эдвард был блестящий ученик средней школы, неутомимый труженик и безупречный оратор» («Edward had been a brilliant student in high school, an Indefatigable worker and a polished orator»). Не менее восторженно отзывалась о бывшем ученике и Наоми Бриттон, она, судя по всему, вообще была дамочка весьма экзальтированная, впечатлительная и потому отлично сыграла отведённую ей роль.

Но затем в ходе допросов этих свидетелей адвокат мягко навёл их на рассказы о проблемах Хикмана. Проблемы и впрямь у последнего нашлись. В последнем классе школы он принял участие в предварительном отборе Национального конкурса ораторов и… не прошёл его. Хикман отреагировал на провал до такой степени болезненно, что удивил всех — бросил занятия в театральной студии, которую до того прилежно посещал, и тем доставил массу проблем товарищам, которым пришлось срочно подыскивать ему замену.

Слева: Уэлби Хант с отцом и адвокатом во время суда в январе 1928 г. Справа: Наоми Бриттон, школьная учительница Хикмана. Согласитесь, это изумительное одухотворённое лицо просится в демотиватор.

Затем Уолш вызвал в качестве свидетеля защиты Джеймса Паркера — этот человек не имел отношения к семье Паркеров из Лос-Анджелеса, просто являлся их однофамильцем. Джеймс владел продуктовым магазином в Канзас-сити, и Хикман подрабатывал у него некоторое время после окончания школы. Подрабатывал совсем немного, буквально пару недель. Молодой человек оказался совершенно непригоден к той работе, которая от него требовалась. В магазин поступала живая птица, которую надо было забить, ощипать и выпотрошить — в этом была самая «фишка» торговли, все товары свежайшие, 2 часа назад курица кудахтала, а сейчас вы можете получить за толику малую… Быстро выяснилось, что «юноша бледный со взором горящим» не годен ни на что вообще — Хикман не мог ни отрубить курице голову, ни выдергать перья с тушки, а уж о том, чтобы вспороть живот и извлечь внутренности, не могло быть и речи.

Паркер признался, что крайне удивился, когда услышал об обвинениях Хикмана в том, будто тот убил, расчленил и выпотрошил труп ребёнка. Если Хикман действительно такое сделал, то объяснения подобной перемене в этом молодом человеке торговец найти не мог.

После этих в высшей степени познавательных показаний Уолш перешёл к тому, что можно было назвать «гвоздём программы». В качестве такового выступили аж 3 психиатра из разных концов страны — доктора Браун (Dr. L. K. Brown), директор психиатрической больницы в городке Литтл-Хук (Little Hook insane hospital), штат Миссури, Генри Рут (H. V. Ruth) из Талсы (Tulsa), штат Оклахома, и Уилльям Чамберс (W. C. Chambers) из Хартфорда (Hartford), штат Коннектикут. Все эти почтенные джентльмены в разное время лечили от расстройства психики Еву Хикман, мать подсудимого.

Оказалось, что мама убийцы была сильно нездорова головушкой, причём всю свою взрослую жизнь. Врачи отмечали у неё симптоматику шизофрении — сейчас от этого слова отказались в пользу более щадящего самолюбие термина «биполярное расстройство». На этапе возбуждения (мании) Ева Хикман в целом выглядела неплохо, но главные беды начинались в тот период, когда у женщины начиналась депрессия. Она подолгу переживала дисфорию — состояние подавленного гнева и отчаяния — и неоднократно пыталась покончить с собою. Но ладно бы, если только с собою! Она пыталась убить детей, считая их виновными в своей несчастливой семейной жизни. Еву несколько раз помещали в психиатрические лечебницы — и там ей, наверное, действительно было лучше, чем на свободе. Помимо этого, она высказывала всевозможные претензии в адрес окружающих — соседей, родственников, продавцов в магазинах… Когда претензии высказывает такая женщина, их надлежит расценивать как угрозы, поэтому врачи считали её общественно опасной.

В общем, матушка оказалась тем ещё сладеньким крендельком! Но покончив с мамашей, адвокат принялся за папашу. Формально тот не являлся душевнобольным — он был просто подонок! Для того чтобы жюри присяжных получило представление о папаше преступника, Уолш вызвал для дачи показаний начальника полиции Канзас-сити Чарльза Эдвардса (Charles Edwards) и его жену.

Слева направо: судья Трабукко; мать убийцы Ева Хикман; его отец Уилльям Томас Хикман.

Эдвардс рассказал, что лично знал семью Хикманов, причём в силу обстоятельств довольно неприятных и даже тягостных. Хикман-старший являлся мелким преступником — дебоширом, вором — и, будучи мужчиной сильно пьющим, в подпитии регулярно попадал за решётку. Он не казался закоренелым негодяем, во всяком случае полиции ничего не было известно о его причастности к совершению тяжких преступлений, но 6 раз под судом он побывал. В общем, если говорить совсем просто, это был алкоголик с дурным характером. После того, как Ева Хикман в очередной раз попала в клинику душевных болезней, встал вопрос о том, кто будет присматривать за несовершеннолетними детишками. Дети были уже довольно взрослые — 13 и 11 лет — но самостоятельно жить они не могли. Да и разлучаться Уилльям и Мэри не хотели, так что передача в сиротский дом казалась не лучшим выходом в создавшейся ситуации.

Уилльям Томас Хикман в это время сидел в местной тюрьме после того, как в очередной раз проиграл в карты и устроил драку. Его нельзя уже было освобождать условно-досрочно, поскольку он являлся рецидивистом — то есть неоднократно судимым — а на эту категорию осуждённых право на условно-досрочное освобождение не распространяется. Однако окружная прокуратура решила выйти в суд с таким предложением, дабы детей не оставлять без родителей [пока мама на лечении]. Начальник полиции Эдвардс лично явился в суд, дабы ходатайствовать о предоставлении Хикману-старшему возможности выйти на свободу, доказывая, что тот является человеком неплохим, любит детей и, вообще, пообещал исправиться.

Судья прислушался к окружному прокурору и начальнику полиции — такое было, кстати, вполне в обычаях того времени, американские судьи порой очень широко перетолковывали юридические нормы и в целом могли, что называется, войти в положение. Судья пожелал лично поговорить с Хикманом-старшим, того привезли из тюрьмы, и папаша, прижимая руку к сердцу, поклялся, что не притронется с спиртному и будет хорошим отцом, если только ему позволят освободиться условно-досрочно. Судья стукнул молоточком из американского дуба по дощечке из американского дуба и выпустил кормильца на свободу.

О том, что произошло далее, проницательные читатели догадаются без подсказки автора. Хикман-старший забрал все деньги, какие имелись в доме, да и свалил к брату в Техас, где с тех пор и жил, скрываясь от Закона.

Чарльз Эдвардс, сознавая свою ответственность за детей, которых он не позволил передать в сиротский дом, не мог оставить без надзора Уилльяма-младшего и Мэри. Вместе с женой он принял на себя все хлопоты по их содержанию вплоть до возвращения Евы Хикман из больницы. Так начальник полиции Канзас-сити и его жена сделались фактически опекунами детей.

Самое смешное заключается в том, что Уилльям Томас Хикман притащился из Эль-Пасо в Лос-Анджелес на суд. Так сказать, поддержать горячо любимого сыночка… И представляете, тут на него вылился такой ушат помоев! Он сидел в зале, предвкушал интерес к собственной персоне со стороны журналистов, возможно, рассчитывал на вызов в качестве свидетеля — и тут такое принародное посрамление!

Окружной суд Лос-Анджелеса во время суда над Хикманом стал объектом притяжения большого количества зевак. Мест в самом большом зале заседаний не хватало, но люди у входа в здание проводили по несколько часов, рассчитывая, что кто-либо покинет зал, и тогда маршал позволит войти человеку с улицы (фотография из январской 1928 г. газеты).

В целом же нельзя не отметить того, что Джером Уолш очень толково построил защиту, наверное, наилучшим способом из всех возможных. Всякому, выслушавшему все эти рассказы о Хикмане и его родителях, хотелось обнять убийцу и плакать — такой он был весь из себя разнесчастный и талантливый… Если бы обвиняли его в убийстве взрослого мужчины, то, скорее всего, замысел адвоката сработал, и Хикман получил бы нужный защите вердикт. Или уж вердикт с формулировкой «заслуживает снисхождения» точно.

Но в данном случае речь шла об изуверском убийстве 12-летней девочки, её вероятном изнасиловании, последующем расчленении трупа, разбрасывании фрагментов тела в черте города и попытке скрыться от Закона. Причём попытке очень энергичной и почти удавшейся, ведь поймали-то Хикмана более чем за 1200 км от места совершения преступления! Так что ни о каком безумии речь идти не могла. Да и о снисхождении тоже! Ведь этот человек, не моргнув глазом, оклеветал своего дружка Оливера Крамера и запирался до последней возможности, пока детектив Рэймонд не объяснил ему, что к чему.

Так что вердикт присяжных оказался неумолим, и следует признать, что в данном случае американское правоприменение сработало безукоризненно. Хикман не был признан невменяемым, и судья Трабукко 14 февраля вполне оправданно приговорил его к смертной казни через повешение.

По свидетельству журналистов, наблюдавших в ту минуту за поведением подсудимого, Хикман плохо владел собой — во время речи судьи он побледнел, его стала бить дрожь, и едва Трабукко закончил говорить, он буквально упал на стул. Однако ему удалось быстро взять себя в руки, буквально через 10 минут он уже поворачивался в сторону зала и позировал, подобно актёру, выходящему после спектакля на «бис». Жажда славы пересиливала все физиологические проявления слабости…

Первоначально дата казни была назначена на 27 апреля всё того же 1928 г. Но по мере приближения этого необыкновенного дня Уилльям Эдвард Хикман стал волноваться и, в конце концов, 17 марта сделал заявление, из которого следовало, что в действительности убийство аптекаря Блейна 1 декабря 1926 г. совершил он — Хикман — а отнюдь не Уэлби Хант. Последний, напомним, был судим за это убийство и получил приговор к пожизненному заключению. Новая версия событий, кстати, полностью соответствовала показания Фрэнка Бернуди, который знал об убийстве аптекаря из рассказов самих же преступников. Понятно, что сознание Хикмана в убийстве полностью меняло правовую оценку деяний Уэлби Ханта, что должно было повлечь пересмотр приговора в отношении последнего.

Пара фотографий, связанных с Уилльямом Эдвардом Хикманом. Слева: бланк лицевой стороны дактокарты с отпечатками пальцев преступника. Справа: фотография из газеты, изображающая Хикмана с матерью и младшей сестрой.

Исполнение смертной казни было отложено. На протяжении марта и апреля Хикмана несколько раз привозили в суд, где тот повторял своё заявление. Во время этих поездок Уилльяму удалось встретиться с бывшим другом — они примирились и спокойно общались в дальнейшем. Эта новость попала в газеты, фактически это были последние сообщения, связанные с Хикманом.

Уилльям содержался в тюрьме Сен-Квентин, там же содержался и Уэлби Хант. Администрация периодически позволяла им видеться [Хикман, будучи смертником, был отделён от прочих заключённых, и без разрешения тюремного руководства к нему никто не мог приблизиться].

Адвокат Джером Уолш пытался добиться отмены приговора, настаивая на том, что суд вообще не должен был проводиться в округе Лос-Анджелес, где невозможно было отобрать непредвзятое жюри, но в успех этого начинания вряд ли верил. Хотя формально адвокат Уолш проиграл это дело — как сам суд, так и все возможные попытки отмены и пересмотра приговора — тем не менее история Хикмана сыграла огромную роль в жизни и карьере юриста. Его инициативная и яркая защита во время сенсационного процесса моментально сделала Уолша известным и повсеместно желанным. Джером быстро обзавёлся важными знакомствами и серьёзными связями, достаточно сказать, что на протяжении многих лет он был личным другом Гарри Трумэна, да-да, вы поняли всё правильно, речь идёт о будущем президенте США. Уолш на протяжении многих лет поддерживал личную переписку с Трумэном, которая ныне хранится в фонде последнего в библиотеке Конгресса США и является важным источником информации для исследователей истории страны середины XX столетия.

Вернёмся, впрочем, к Хикману. Вполне ожидаемо апелляция Джерома Уолша оказалась отклонена, и Уилльям Хикман был благополучно повешен 19 октября 1928 г. в тюрьме Сен-Квентин.

Фотографии Уилльяма Эдварда Хикмана и Уэлби Ханта после примирения друзей и подельников. Обратите внимание на «нимбы» на фотографии слева — это вовсе не работа автора в «Photoshop» — е, как, может быть, кто-то подумал. Это ретушь, сделанная фотохудожником ещё в 1928 году. Многие фотографии той поры несут следы довольно грубой правки карандашом, которая была необходима для улучшения картинки перед её печатью тогдашней типографской техникой весьма невысокого по нынешним представлениям качества.

Расследование похищения и убийства Мэрион Паркер вошло во все обучающие курсы оперативной подготовки сотрудников правоохранительных органов как пример ненадлежащей работы. Полиция полностью провалила начальный этап расследования, не изолировав потерпевшую семью и не организовав чёткий и безусловный контроль её телефонной связи и почтовых отправлений. Полиция могла захватить преступника в апартаментах по месту проживания, если бы только там была оставлена засада, но и тут «законники» позорно сплоховали.

На исправление всех этих недочётов были брошены колоссальные силы правоохранительных органов. Охоту за преступником вели более 20 тысяч полицейских, сотрудников ФБР, служащих национальной гвардии в 3 штатах на Тихоокеанском побережье США. На протяжении многих десятилетий это была крупнейшая полицейская операция в истории страны. И хотя преступник в конечном итоге был схвачен и осуждён, некоторые аспекты содеянного им так до конца и не были выяснены.

Так, например, не удалось толком разобраться в мотивации Хикмана. Непонятно, почему он решил похитить дочь Перри Паркера, намеревался ли он с самого начала её убить, или убийство стало следствием того, что называют «эксцессом исполнителя» [ситуации, которая стала развиваться вразрез изначально выработанному плану]. Неясно, изнасиловал ли похититель девочку. Вообще же, довольно убедительным выглядит предположение, согласно которому именно изнасилование и последующее убийство являлись главной целью похищения девочки, и уже после исполнения задуманного Хикман решил на этом преступлении ещё и подзаработать.

Сам преступник в разное время давал своему поведению очень разные объяснения, но при этом категорически настаивал на том, что девочку он не насиловал и о мести её отцу не думал вовсе. Учитывая патологическую лживость Уилльяма Хикмана, трудно отделаться от подозрения, что как раз-таки то, что он яростно отрицает, ближе всего к истине. Здесь следует особо обратить внимание на то, что о существовании Уэлби Ханта полиция узнала отнюдь не от Хикмана — тот валил вину на бедолагу Крамера, совершенно непричастного к преступлению! — а от Фрэнка Бернуди, то есть Хикман в силу склада своего характера был склонен запираться до последней возможности. Поэтому принимать на веру его «чистосердечные признания» не следует — этот человек врал, как дышал.

Уилльям Эдвард Хикман родился 1 февраля 1908 г., повешен 19 октября 1928 г. Человек прожил короткую жизнь, совершенно бессмысленную, бесполезную, наполненную неудовлетворённой потребностью славы и признания. Он убил 2-х людей, не сделавших ему зла и даже не знакомых ему лично. Он никого не сделал счастливым и наверняка даже не пытался. В дореволюционной России о таких говорили «бессмысленный человек», согласитесь, какое же точное определение!

Уилльям Хикман являлся психопатом кристальной чистоты, незамутнённым, эталонным. Будучи неискоренимым нарциссом и эгоистом, он рос с чувством неодолимой веры в собственную исключительность, незаурядность и превосходство над окружающими. Но окружающий мир ничего не знал о талантах юного психопата и постоянно унижал его самомнение. Хикман вырос маленьким и тщедушным, семья у него была не семьёй в понимании нормальных людей, а каким-то позорищем — мама психбольная, папа — алкаш и безбашенный уголовник. Выдающегося актёра из Уилльяма не получилось — он провалился ещё на этапе предварительного отбора кандидатов на национальный конкурс. Он, может быть, и пошёл бы учиться в колледж, но денег на учёбу не было! А где их взять, неужели он должен был их заработать в продуктовом магазине, где надлежит рубить курицам головы и потрошить их тушки?! И этим неблагодарным и постыдным трудом должен заниматься такой исключительный человек, как Уилльям Эдвард Хикман?! Да это же издевательство…

Столкновение со взрослым миром оказалось разрушительным для юного психопата. Мир был равнодушен к нему, и людям не было дела до его талантов, существовавших по большей части лишь в его собственном воображении. Отсюда фрустрация, жесточайший стресс, в состоянии которого Хикман жил долгое время, пока не нашёл, как ему казалось, лёгкий выход. Ему требовалось больше денег — деньги снимали стресс, повышали самооценку и позволяли снисходительно посматривать на окружающих.

Так появились мысли об осуществлении грабежей аптек… Так родился план вбрасывать поддельные чеки по месту работы в банке…

И став однажды на кривую дорожку, Хикман уже не мог, да и не хотел с неё сходить. Ну, в самом деле, чем заниматься такому яркому и неординарному человеку — в дорожные рабочие пойти, что ли, или птицу в магазине потрошить?! Но взрослый мир не признавал таланты Хикмана и быстро показал, что его «дьявольски хитрый» план по подделке чеков — это полнейшая тупизна, сгенерированная в голове деревенского дурачка, приехавшего в большой город и решившего всех быстренько обмануть. Обмануть не получилось, и дурачок-психопат ожидаемо отправился куковать на тюремную шконку, но виноват в этом оказался — кто? — правильно, Перри Паркер!

Ну, а кто же ещё? Не Хикман ведь, в самом деле?! Наш Филат не бывает виноват…

Именно Паркера будущий убийца винил в том, что всё в его жизни пошло наперекосяк. И план похищения Мэрион Паркер преступник наверняка вынашивал с того самого времени, как оказался в тюрьме осенью 1926 г. Он долго лелеял в душе свой замысел, продумывал его мельчайшие аспекты, готовился — прежде всего морально — к реализации задуманного. Именно месть Перри Паркеру направляла мысли и дела Уилльяма Хикмана, хотя сам преступник никогда не признавал этого.

История эта тягостная, отвратительная, и у неё никогда не будет хорошего конца.

Бывают сложные и запутанные уголовные расследования, которые начинаются тривиально и даже скучно — ничто не обещает головоломного сюжета и игры нервов. Следствие, отталкиваясь от довольно очевидных на первый взгляд исходных данных, постепенно вползает в сложную и запутанную историю, совсем неочевидную поначалу.

Но случаются порой — кстати, гораздо реже — события настолько драматичные и невероятные, что уже первое знакомство с ними заставляет детективов понять, что впереди их ждёт нечто, выходящее за рамки традиционного опыта. Убивают много и часто во многих странах, но почти всегда эти убийства либо совсем уж глупые (на бытовой почве), либо с довольно тривиальным и убогим мотивом — ограбление, личная неприязнь и тому подобное. По-настоящему необычных убийств происходит не так много, как можно заключить из художественных фильмов или романов. Многие следователи и оперативные работники умудряются за время всей своей службы в правоохранительных органах ни разу не столкнуться с по-настоящему непонятным и запутанным убийством.

Но именно одной из историй такого рода преступлений посвящён этот очерк.

Начало этой воистину феерической саги совпало с приходом лета 1981 г. В тот год 1 июня в районе Великих озёр бушевал циклон, и дождь обильно поливал районы к югу от озёр Гурон и Мичиган. Горничная мотеля «Братец кролик» (не надо смеяться, он так и назывался — «Brer rabbit») в Элмхёрсте, западном пригороде Чикаго, уже третий день жаловалась на отвратительный запах, исходивший из кустов в глубине квартала. Местность там была фактически сельской, плотной городской застройки не существовало, хотя дороги делили территорию населённого пункта на чёткие кварталы. В те времена в Элмхёрст из окрестных лесов порой забредали олени, зайцы, лисы, еноты, хотя обычно набеги животных происходили зимой, когда лесная живность для прокорма кочевала поближе к жилью и помойкам. Менеджер мотеля, прислушавшись к жалобам горничной, отправился в один из номеров и открыл окно, выходившее на противоположную от проезжей части сторону. Он почувствовал отвратительный запах гниющей плоти и решил, что где-то за мотелем лежит мёртвый олень.

Вооружившись лопатой, чтобы закопать тушу, мужчина отправился на поиски источника запаха. На удалении примерно 30 метров от мотеля он нашёл то, что искал. Вот только запах разложения источал отнюдь не дохлый олень, а покрытое копошащимися червями женское тело, лежавшее на животе. В том, что труп был именно женским, можно было не сомневаться — трикотажное платье и спущенные до колен кружевные трусики однозначно указывали на половую принадлежность погибшей. Заведённые за спину руки были скованы наручниками, так что ломать голову над тем, явилась ли смерть женщины результатом несчастного случая или преступления, не приходилось.

Шокированный ужасным зрелищем, менеджер со всех ног помчался к телефону. Полицию долго ждать не пришлось — не прошло и трёх минут после звонка, как возле мотеля затормозила первая патрульная машина.

Так началось одно из самых сенсационных и по-настоящему необычных расследований за всю историю штата Иллинойс.

Кадры из обзорной видеозаписи, сделанной криминалистами 1 июня 1981 г. по прибытии к мотелю «Brer rabbit».

Уже первый осмотр тела на месте обнаружения показал, что полиция столкнулась с очень необычным преступлением и следствие не будет простым. Нельзя не упомянуть, что незадолго до описываемых событий — в марте 1980 г. — городским судом Чикаго был осуждён «рекордсмен» среди американских серийных убийц, Джон Уэйн Гейси, убивший, как считалось, 33 человека, и вот теперь Чикаго вновь оказался в эпицентре будоражащего воображение расследования.

Может показаться удивительным, но за истёкшие 30 с лишком лет мотель «Brer rabbit» не исчез и даже не очень-то изменился. Фотография сделана осенью 2011 г.

Осмотр тела на месте обнаружения и последующее судебно-медицинское исследование, проведённое группой специалистов, возглавил помощник коронера округа ДюПейдж (DuPage), на территории которого находился мотель, Питер Сикманн (Peter Siekmann). Расследованием руководил лейтенант Джон Миллнер (John Millner), начальник отдела расследования тяжких преступлений против личности Департамента полиции Элмхёрста. И тот, и другой сделали в последующем неплохую карьеру — Сикманн стал коронером, а Миллнер получил звание коммандера и возглавил городскую полицию. Нельзя не отметить, что карьерный успех обоих был во многом обусловлен их участием в расследовании преступлений, которым посвящён настоящий очерк.

Итак, как уже было отмечено, в кустах за мотелем был обнаружен труп чернокожей женщины с руками, скованными за спиной наручниками. Тело находилось в положении «лёжа на животе», торс был облачён в полосатое трикотажное платье, задранное до ягодиц, трусики — спущены к коленям. Обувь отсутствовала, но на трупе остались оба носка. В левом были найдены 17$ — и это открытие сразу навело на мысль, что погибшая занималась проституцией. Именно у проституток есть манера прятать деньги, полученные от клиентов, в неожиданные и малодоступные места — обувь, носки, ремешок и прочие. Тело казалось сильно разложившимся из-за обилия белых червей, покрывавших его словно покрывалом, однако более внимательный осмотр показал, что значительное число червей связано отнюдь не с далеко зашедшим процессом распада тканей, а с многочисленными ранениями кожи, прежде всего, ног. Именно в этих порезах мухи и отложили свои яйца, развившиеся через несколько суток в личинки (личинки мух червеобразны, поэтому их поначалу и приняли за червей).

Но самое шокирующее открытие помощник коронера сделал, перевернув труп на спину. Оказалось, что платье погибшей имело длинный горизонтальный разрез, открывавший доступ к груди женщины. Грудь погибшей была обнажена, но… левая грудь была отрезана у самого основания. В образовавшейся ране просматривались рёбра.

Ампутация груди поразила всех присутствовавших. С подобным сотрудники полиции Элмхёрста и службы коронера ещё не сталкивались.

По общему мнению осматривавших место обнаружения трупа, погибшая была умерщвлена в другом месте и доставлена сюда автомашиной. Поскольку сильный запах разложения горничная мотеля почувствовала тремя днями ранее, получалось, что тело появилось в этом месте около 70–80 часов до вызова полиции, то есть примерно 28 мая 1981 г. Дальнейшее уточнение должен был сообщить коронер по результатам судебно-медицинского исследования останков.

На самом деле труп оказался в относительно хорошей сохранности. Хорошей настолько, что с него удалось снять отпечатки пальцев. Это была большая удача, поскольку погибшую негритянку в Элмхёрсте не знали, и детективы сразу заподозрили, что женщину привезли сюда из Чикаго. Поэтому получив в своё распоряжение дактилоскопическую карту трупа, криминалисты начали поиск соответствия именно в базе данных проституток Чикаго. Даже при отсутствии компьютера этот процесс не занял много времени — уже через 12 суток тело удалось предварительно идентифицировать. (Это был действительно неплохой результат, поскольку работа с базой дактокарт велась тогда исключительно «вручную», в несколько этапов с круговой проверкой результатов. Даже сейчас, в условиях повсеместного внедрения компьютерных технологий, окончательное заключение о совпадении отпечатков папиллярных узоров руки выносит всё-таки человек, эксперт-криминалист, хотя и на основании предварительной выборки, сделанной компьютером). Последующее сопоставление стоматологической карты предполагаемой жертвы и зубов погибшей показало, что следствие находится на верном пути и принадлежность трупа определена верно.

Погибшей оказалась чернокожая проститутка Линда Саттон (Linda Sutton), жительница Чикаго, хорошо известная местной полиции. Женщина имела двоих детей, которые воспитывались бабушкой. На момент смерти ей исполнился 21 год. Сознавая серьёзность предстоящего расследования, правоохранительные органы сообщили средствам массовой информации некоторые неверные детали, призванные в дальнейшем отличить значимую информацию от выдумок разного рода сумасшедших, решивших оговорить самих себя (такое случается довольно часто в случаях сенсационных уголовных расследований). В частности было сообщено, будто возраст Линды составлял 26 лет, и нашли её тело в другом месте, возле мотеля «Rip Van Winkle». Эта информация на долгие годы укоренилась в печати и никем не подвергалась сомнению. Лишь недавно обнародованные данные расследования позволили установить истину. Также на первом этапе расследования от средств массовой информации был скрыт факт ампутации груди, хотя долго держать в тайне эту деталь всё же не получилось.

Линда Саттон была убита в возрасте 21 года, но полиция сознательно сообщила средствам массовой информации неверные данные о её возрасте и месте обнаружения тела.

Линда ушла из дома 23 мая 1981 г. Если считать, что её труп 28 числа уже был помещён в кусты позади мотеля «Братец кролик», то очевидно, что убийство должно было произойти в интервале с 23 по 28 мая. Все силы полиции Чикаго и Элмхёрста были брошены на то, чтобы установить, как и с кем Линда Саттон провела последние дни своей жизни.

Судебно-медицинское исследование тела Линды Саттон показало пугающую картину пыток и предсмертных страданий жертвы. Останки были фрагментарно скелетированы, и визуально со стороны спины и груди были видны 5 пар рёбер. Но произошло это не потому, что плоть долго разлагалась, а совсем по другой причине — убийца исполосовал тело ножом и, скорее всего, срезал мягкие ткани в области торса, облегчив тем самым насекомым-разрушителям трупов доступ к внутренним органам.

Трикотажное платье с длинными рукавами, в котором была найдена Линда Саттон, имело на груди длинный горизонтальный разрез.

Как уже было отмечено, левая грудь погибшей была ампутирована. Судебный медик посчитал, что для проведения этой манипуляции преступник воспользовался длинным острым ножом либо орудием с длинным клинком наподобие японского меча или мексиканского мачете. Ровный край среза указывал на большую длину режущей кромки, благодаря чему грудь была удалена за «один проход» (то есть её не «пилили» несколькими движениями, а отсекли одним движением).

На пояснице слева зияла глубокая раскрытая рана длиной до 15 см. Уже одно только это ранение и вызванное им обильное кровотечение потенциально могло привести к коллапсу и последующей гибели жертвы.

Но помимо описанных выше ран, большое количество уколов ножом было нанесено в нижнюю часть тела женщины как спереди, так и сзади. 2 ножевых удара пришлись на подвздошную область (брюшину) справа и слева, ещё 3 — в ягодицы. Не менее 15 ударов ножом были нанесены на заднюю и боковые поверхности левой ноги и ещё 16 — в правую ногу.

Время наступления смерти Питер Сикманн определил интервалом в 72 часа до момента обнаружения трупа. Сильное же повреждение трупа в результате действий насекомых он объяснил тем, что большое количество ножевых ранений открыло им доступ к внутренностям погибшей и способствовало их быстрому размножению. (Человеческая кожа является эффективным барьером на их пути, поэтому именно в раны и естественные отверстия тела насекомые откладывают свои личинки). Кроме того, гниению и аутолизу тканей способствовала тёплая и влажная погода последних дней мая.

Судебно-медицинское исследование показало, что в рот погибшей убийца затолкал тряпку, которая не являлась деталью одежды погибшей, и её происхождение было непонятно. В дальнейшем было сделано ещё одно любопытное открытие — стало известно, что Линда Саттон уходила из дома в брюках, однако ни на трупе, ни рядом с ним брюк найдено не было. Это означало, что брюки остались у убийцы либо выброшены в другом месте. Кусок ткани, использованный в качестве кляпа, не являлся фрагментом брюк.

Сексуальный мотив нападения сомнения не вызывал — отсутствие брюк, спущенные трусики, манипуляции с грудью жертвы были слишком красноречивы. Но сексуальное влечение у убийцы явно отягощалось какой-то сложной девиацией (сексуальным отклонением), возможно, даже не одной, а целым букетом. Убийца, несомненно, являлся садистом, но, помимо этого, он мог быть одержим видом крови, поскольку причинение такого числа обильно кровоточащих ран не могло быть случайным. Он мог быть «зациклен» на женской груди как сексуально возбуждающем факторе, и это означало, что он устойчивый фетишист. Тот факт, что он отрезал одну грудь, а не обе, тоже заставлял подозревать глубокую девиацию. Как впоследствии вспоминал Джон Миллнер, детективы старались даже не думать о цели подобной ампутации и не обсуждали между собой, что именно мог сделать с добытым «трофеем» изувер-убийца. Миллнер намекал на возможный каннибализм преступника, и это тоже было очень вероятное допущение, хотя, забегая вперёд, надо признать, что фантазии полицейским не хватило, и убийца использовал отрезанную грудь отнюдь не только для употребления в пищу.

Фотографии 2006 г. Слева: Джон Миллнер, начальник полиции Элмхёрста. Справа: Питер Сикманн, коронер округа ДюПейдж. И тот, и другой приняли активное участие в расследовании убийства Линды Саттон в 1981 г.

Расследование убийства Линды Саттон с самого начала велось энергично, напористо и рассматривалось властями штата Иллинойс как одно из приоритетных. То, как преступник спрятал труп, однозначно выдавало в нём человека, хорошо знакомого с географией района Элмхёрст. Другими словами, местным блюстителям закона было ясно, что они имеют дело с местным ублюдком, который никуда из Чикаго не уедет, а продолжит убивать здесь, пока его не остановят. По гнусности своих деяний неизвестный убийца вполне мог тягаться с Джоном Уэйном Гэйси, а память о последнем, как уже упоминалось, была в Чикаго всё ещё свежа.

Розыск преступника вёлся по нескольким направлениям. Прежде всего отрабатывалась версия о знакомстве Линды Саттон с убийцей, для чего пристрастной проверке подверглись все мужчины, так или иначе знавшие погибшую. Были предприняты большие усилия для того, чтобы восстановить перемещения и встречи погибшей с того момента, когда она ушла из дома (то есть с 23 мая) до дня её предполагаемой гибели (25 мая). Исходя из предположения, что 17$, найденные в левом носке погибшей, могли быть вручены ей последним клиентом (то есть убийцей), криминалисты предприняли попытку обнаружить на банкнотах скрытые отпечатки пальцев и определить их принадлежность. Работа была проделана немалая и, как казалось поначалу, небезуспешная. На деньгах были найдены 66 полных и частичных отпечатков пальцев, пригодных к идентификации, и все они должным образом были «отработаны». Результат оказался «нулевым». Ну, то есть вообще без малейших зацепок.

У полиции и криминалистов не склеивалось ничего — не нашлось ни одного свидетеля, ни единой улики, хоть как-то указывающей на то, куда и с кем могла уйти Линда Саттон. Несмотря на энергичный розыск, привлечение больших оперативных сил чикагского департамента полиции, абсолютно никакого продвижения в расследовании чудовищного убийства не наблюдалось более полугода. Вольно или невольно преступник совершил «идеальное убийство» — если бы он остановился на этом, то никогда не был бы найден.

Но убийца не остановился. Такие убийцы сами по себе вообще не останавливаются.

12 февраля 1982 г., спустя более 8 месяцев со времени обнаружения тела Линды Саттон, полицейский патруль обнаружил тело следующей жертвы убийцы-изувера. Точнее, сначала была найдена пустая автомашина с торчащими из замка зажигания ключами. Машина заглохла на одной из северных набережных Чикаго по тривиальной причине — в баке закончилось топливо. На пассажирском сиденье осталась лежать сумочка хозяйки — помимо обычной дамской чепухи в ней находились водительское удостоверение и 135$ наличными. Это были чаевые, заработанные владелицей машины, 35-летней официанткой престижного ресторана, за время ночной смены. То, что документы, деньги и сама автомашина остались не тронуты, наводило на мысль, что объектом преступного посягательства явилась именно женщина. Оперативно развернутая поисковая операция позволила уже через 2 часа обнаружить её труп далее по набережной.

Женщина была изнасилована, жестоко избита, исколота ножом и задушена, её левая грудь ампутирована. Труп был сброшен за парапет набережной в сторону воды (хотя в воду не попал, а остался лежать на гравийной отсыпке у основания набережной). Расстояние от брошенной автомашины до места обнаружения трупа составляло около 800 м, и это обстоятельство позволяло довольно точно восстановить картину случившегося. Казалось очевидным, что у женщины закончилось топливо в баке, она на некоторое время оставила салон (и даже не вынула ключи из замка зажигания), рассчитывая на помощь проезжающих автомобилистов, но… в числе проезжающих оказался преступник. Он моментально сориентировался в ситуации, воспользовался беззащитностью жертвы и посадил её в свою автомашину. Возможно, он пообещал погибшей довезти до ближайшего таксофона или автосервиса. Возможно, он пообещал ей что-то ещё… И его слова полностью усыпили бдительность здравомыслящей и опытной женщины. Всё-таки возраст жертвы составлял 35 лет — а это далеко не девочка, и таких женщин обмануть намного сложнее, чем несовершеннолетнюю школьницу. Как бы там ни было, убийца умудрился на освещённом шоссе уговорить жертву сесть в его автомобиль. Убийца был до того уверен в своей безнаказанности, что не стал мешкать с реализацией своих похотливых планов — он напал на свою жертву, отъехав буквально несколько сотен метров от того места, где они встретились. То есть нападение началось сразу с момента посадки жертвы в машину… Что тут скажешь? Убийца был самонадеян, смел и даже нагл.

И это заставляло подозревать наличие у него криминального опыта.

С этого момента к расследованию активно подключилось ФБР, точнее, «Вспомогательный отдел следственной поддержки», возглавляемый к тому моменту Джоном Дугласом, хорошо известным русскоязычным читателям «профилёром» Бюро. Рекомендации специалистов ФБР оказались довольно тривиальны: не сообщать журналистам фактических данных о жертве, времени и месте совершения преступления, не сообщать деталей причинённых убийцей телесных повреждений, никому не давать информации о случившемся. Вся входящая информация должна проверяться на предмет соответствия фактическим деталям преступления. «Профилёры» дали «поисковый портрет» предполагаемого убийцы, состоявший чуть ли не из 30 пунктов. По мнению психологов ФБР, убийцей являлся мужчина негроидной (либо смешанной) расы в возрасте от 30 лет и старше, бисексуальный, имевший опыт тюремных отсидок, состоявший в браке и имевший детей (собственных или усыновлённых). Убийца позиционировал себя как любителя домашних животных, скорее всего, имел в доме собаку или даже не одну, его режим работы позволял ему отлучаться из дома в вечернее и ночное время, не вызывая подозрений. Возможно, что в детском или юношеском возрасте он был зарегистрирован как жертва инцеста — и это был серьёзный поисковый признак, на который стоило опереться следствию. Скорее всего, он часто проезжал по набережным Чикаго в вечернее или ночное время и как-то был связан с Элмхёрстом. По мнению «профилёров», география поездок убийцы косвенно указывала на род его занятий — он был связан с автосервисом, коммунальными службами, работал в частной строительной компании.

15 февраля 1982 г. последовало новое нападение, сильно напоминавшее предыдущий случай. На сей раз погибла 28-летняя пуэрториканка, замужняя женщина, мать двоих детей. Тело было найдено прямо на улице в неблагополучном районе города, на обочине у дороги ещё до того, как домашние спохватились по поводу её отсутствия и заявили в полицию. Левая грудь погибшей женщины была сильно искусана и представляла собой один сплошной кровоподтёк. Потерпевшая подверглась жестоким истязаниям, у неё была сломана нижняя челюсть, два ребра, лучевая кость правой руки (последнее ранение сильно походило на защитную травму, полученную во время активного сопротивления). Потерпевшая получила многочисленные уколы ножом в ноги, что очень напоминало повреждения Линды Саттон, однако не они явились причиной смерти — таковой была названа механическая асфиксия. Женщина погибла оттого, что её задушили руками. Женщина подверглась изощрённому изнасилованию, возможно с использованием каких-то предметов, на что косвенно указывали вагинальная и анальная травмы, кроме того на теле были обнаружены следы спермы. (О результатах её проверки на групповую принадлежность ничего не сообщалось, возможно, этот анализ в силу неких причин провести не удалось, либо его результат оказался неудовлетворителен.)

Было не совсем понятно, связаны ли февральские события 1982 г. с убийством Линды Саттон в мае предыдущего года. Имелись соображения как «за», так и «против» этого. В принципе, департаменты полиции Чикаго и Элмхёрста приняли решение рассматривать эти преступления в совокупности, то есть как связанные между собой, но кооперация двух полицейских управлений никаких видимых результатов не обеспечила. К концу весны 1982 г. расследование убийства Саттон оставалось всё в той же «точке замерзания», что и полгода назад — ни новых улик, ни свидетелей, ни подозреваемых… Вообще ничего.

Но 15 мая 1982 г. произошло событие, всколыхнувшее весь Элмхёрст и определённым образом повлиявшее на все дальнейшие события этого расследования. В тот день, около 08:45 была похищена молодая и привлекательная Лоррэйн Энн Боровски (Lorrain Ann Borowski, её обычно звали «Лорри», чтобы отличать от матери, которую также звали Лоррэйн), 21 года, и случилось это при обстоятельствах весьма драматичных. Девушка работала в агентстве недвижимости, и в её обязанности входило открывать утром офис, находившийся в одной из пристроек большого торгового комплекса в самом центре Элмхёрста. Это была деловая часть города, чистая, уютная, безопасная, регулярно патрулируемая нарядами полиции. Тут вообще не происходило насильственных преступлений!

В то утро перед офисом компании «Римакс риэлторз» («Remax realtors»), который должна была открыть Лоррэйн, собралось несколько клиентов, с нетерпением дожидавшихся её появления. Девушка, однако, задерживалась, что, вообще-то, было для неё крайне нехарактерно. Дожидаясь её, один из клиентов вышел из спонтанно возникшей очереди и принялся прогуливаться вдоль ряда машин, стоявших на парковке, и… к собственному немалому удивлению увидел, что машина Лоррэйн уже припаркована. Подойдя ближе, мужчина обнаружил лежавшие на земле ключи зажигания, разбитую пудреницу, тюбик губной помады и женские туфли, сброшенные явно небрежно или в спешке. Всё это выглядело до того подозрительно, что мужчина немедленно поднял тревогу. Ещё не было и 9-и часов утра, а на парковке уже появились полицейские и оцепили место предполагаемого похищения.

Как вспоминала мать Лоррэйн, в начале десятого часа ей позвонил детектив и сообщил об исчезновении дочери. Полицейский попросил родителей проверить квартиру дочери на предмет возможного проникновения воров, ведь ключи от квартиры на стоянке найдены не были. Лоррэйн-старшая и её муж Рэймонд немедленно отправились по месту жительства их пропавшей дочери. Вскоре там появились и полицейские, рассчитывая либо обнаружить следы воров, либо устроить засаду. Полиция, однако, не понадобилась — после осмотра квартиры дочери родители поняли, что посторонних тут не было. На тот случай, если похитители Лорри надумают всё же проникнуть в её жилище, была оставлена полицейская засада, дежурившая несколько суток. Когда стало ясно, что никто пропавшими ключами от квартиры не воспользуется, полицейских убрали.

Что дал поиск по горячим следам? Вообще-то, ничего. Может показаться невероятным, но девушку украли в людном месте в центре города совершенно незаметно. Везение преступника выглядело до такой степени фантастичным, что очень скоро следствие стало склоняться к мысли о возможной имитации похищения. Лорри была молода и привлекательна, возможно, она решила начать жизнь с «чистого листа» в другом месте? Отнюдь не глупое предположение — многие молодые люди в Америке предпочитают именно так уходить от семейных скандалов и непонимания родителей. Кроме того, если Лорри преследовал какой-то навязчивый и опасный ухажёр, то подобное бегство позволяло без долгого выяснения отношений порвать и с ним.

Полиция обратилась к платёжным системам с просьбой сообщить о возможных транзакциях по картам Лорри Энн Боровски, рассчитывая установить её местонахождение по географии покупок или съёма денег с банковских карт девушки, и на этом фактически остановилась.

Подобное отношение к розыску никак не могло устроить родителей пропавшей Лорри, и они взяли процесс поисков в свои руки. Напечатав большое число листовок с просьбой отозваться возможных свидетелей похищения, они спустя неделю с момента исчезновения дочери начали расклеивать их в людных местах. Группа друзей Лорри, вооружившись её фотографиями, опрашивала людей в торговых центрах, на автовокзале, возле кинотеатров и в прочих многолюдных местах. Кроме того родители обратились к средствам массовой информации, рассказав о трагедии. Лоррэйн-старшая сообщила журналистам, что «постоянно носит с собой белую простыню, чтобы накрыть им труп дочери, когда найдёт его». Понятно, что после такого эмоционального обращения горе родителей никого не могло оставить равнодушным.

Слева: Лоррэйн «Лорри» Боровски при жизни. Справа: постер с обращением к свидетелям похищения сообщить родителям девушки имеющуюся информацию.

Активность четы Боровски привлекла внимание общественности к событиям в Элмхёрсте. Всплыла информация об убийстве Линды Саттон, совершённом годом ранее. Тогда убийство проститутки не показалось особенно интересным, тем более что полиция скрыла от средств массовой информации самые пугающие детали преступления. Теперь же общее настроение было совсем иным — у журналистов появлялось всё больше вопросов, и ответы на них лишь разжигали любопытство. Стало известно о привлечении к расследованию «профилёров» ФБР (правда, такого термина тогда ещё не существовало), появилась неясная пока информация о чудовищных травмах женских трупов, найденных в середине февраля 1982 г. в Чикаго. Всё это создавало вокруг расследования пугающую атмосферу недомолвок и недоверия. Полиция Элмхёрста и служба шерифа округа ДюПэйдж почувствовали растущее психологическое давление политического руководства, буквально ежедневно требовавшего успехов в расследовании.

Ситуация менялась очень быстро. Всеобщее напряжение лишь усилилось после того, как стало известно об исчезновении молодой 30-летней женщины, китаянки по национальности, Шуй Мак (Shui Mak), произошедшем поздним вечером 29 мая 1982 г., то есть ровно через 2 недели с момента исчезновения Лорри Энн Боровски. Национальность Шуй Мак не должна вводить читателя в заблуждение — девушка была американкой во втором поколении, её многочисленная семья являлась владельцем нескольких коммерческих объектов (прачечной, двух ресторанов, магазинчиков мелочной торговли в пригородах Чикаго). Финансовое состояние семьи было вполне удовлетворительным.

Вечером 29 мая члены семьи собрались в ресторане в тихом пригороде Чикаго под названием Стримвуд (Streamwood). После тихого и мирного семейного ужина семья уехала на 4-х автомашинах общим курсом в сторону Чикаго, где все они и проживали. Во время поездки к городу между Шуй Мак и её старшим братом возник спор, который закончился тем, что разгневанный братишка высадил свою сестрёнку на обочине дороги и — был таков. Зла он ей вовсе не желал, он знал, что следом едут автомашины родственников и сестру обязательно подберут. Но он не знал другого — родственники отправились в Чикаго другой дорогой, по шоссе, проходившему южнее, а потому Шуй Мак никто из них подобрать не мог.

Итак, около полуночи 29 мая женщина осталась одна на автодороге в пригороде Чикаго в пустынной и малонаселённой местности. Формально Стримвуд в те годы считался уже городом, там существовала регулярная разбивка на кварталы, были проложены асфальтированные дороги, но значительные площади оставались заняты лесопарковой зоной либо отдельными постройками. Уличного освещения не существовало. Местечко, прямо скажем, выглядело мрачновато, даже удивительно, как братец умудрился высадить сестру в такой глухомани. Тем не менее это случилось, и Шуй Мак домой не возвратилась. Всю ночь родственники искали её, разъезжая по Стримвуду в разных направлениях и расспрашивая редких ночных гуляк, но никакой информации получить им не удалось. Утром следующего дня этим делом занялась местная полиция.

Место исчезновения Шуй Мак располагалось примерно в 25 км к северо-западу от того места, где была похищена Лорри Энн Боровски. Связывать два инцидента правоохранителям никак не хотелось, поэтому изначально превалировали версии о вовлечённости брата в похищение сестры и о причастности «китайской мафии» к запугиванию «провинившегося» перед нею бизнесмена. Но общественное мнение обмануть не удалось. Уже в первых телевизионных и газетных сообщениях проводилась параллель между случаями Шуй Мак и Лоррейн Боровски. Журналисты сказали то, чего так не хотели признавать в Департаменте юстиции и полиции Чикаго.

Город и его окрестности медленно, но неуклонно вползали в «полосу истерии». Родители стали бояться отпускать девушек из дома, мужья стали встречать жён после работы, женщины кинулись скупать огнестрельное оружие и направились в тиры для тренировок в стрельбе.

В этой непростой ситуации Джон Миллнер, возглавлявший расследования убийства Линды Саттон и исчезновения Лоррейн Боровски по линии полиции Элмхёрста, решился на довольно неординарный поступок. Будучи по первому своему образованию психологом и имея сертификат гипнолога, он решил подвергнуть свидетелей похищения Боровски допросу под гипнозом. Эта методика в начале 80-х гг. считалась очень передовой и эффективной (подробнее об истории внедрения гипноза в следственную практику можно прочесть в моём очерке «Дом смерти № 28»[4]). В 1980 г. ФБР США издало методическое руководство по проведению допросов с использованием гипноза — «Handbook of investigative hypnosis» — и распространило его среди руководящих работников полиции и служб шерифов по всей стране. Миллнер был знаком с юридическими формальностями, которые надлежало соблюсти при организации и проведении допроса, но решил некоторыми из них пренебречь. В частности, специалисты ФБР настаивали на том, что допрос должен проводить гипнолог, не связанный с ведением расследования и не знакомый с его деталями, но Миллнер не стал терять времени на розыск такого психолога. В роли гипнотизёра он выступил сам. С результатами допроса в любом случае нельзя было идти в суд, и с ними должна была ознакомиться лишь очень небольшая группа детективов, так что смысла буквально соблюдать требования ФБР ни сам Миллнер, ни его начальник, не увидели.

Лейтенант допросил под гипнозом всех, кто мог что-то видеть или слышать утром 15 мая во время похищения Лорри Энн Боровски. В числе допрошенных оказались даже те люди, которые утверждали, что они отсутствовали на парковке — охранники торгового центра и уборщики помещений. Результат допросов оказался очень интересен, хотя поначалу он обескуражил следователей. Один из допрошенных под гипнозом сообщил, что на парковочной площадке перед торговым центром на короткое время останавливался фургон красного или оранжевого цвета, из него выходили двое белых мужчин, и именно в этом фургоне была увезена Лорри. Никаких деталей, связанных с обликом похитителей и внешним видом автомашины, свидетель припомнить не мог, однако даже то, что он сообщил, далеко выходило за рамки известного. Прежде следствие считало, что имеет дело с маньяком-одиночкой, имевшим сложный комплекс сексуальных девиаций. Теперь же получалось, что похитителей несколько. Если Лорри Энн Боровски действительно похищали двое мужчин, а ещё один оставался за рулём (как обычно это делается при групповых нападениях), то злоумышленников получалось не менее трёх человек! Это было вообще ни на что не похоже — сексуальные маньяки не собираются в группы, даже пары они образуют очень редко. Это было известно всем полицейским и криминалистам… Так что же такое наболтал под гипнозом свидетель?!

В общем, результаты инициативы Миллнера по допросу под гипнозом не вызвали энтузиазма. Было похоже на то, что начальник отдела просто сел в лужу, стремясь продвинуть «передовые технологии» в жизнь. Между тем, скепсис в отношении результатов Миллнера, как показали последующие события, был не обоснован.

12 июня 1982 г. произошли события, вызвавшие без преувеличения шок у всех, причастных к расследованию. В этот день 23-летняя проститутка и героиновая наркоманка Эйнджел Йорк, родом из Сент-Луиса, была похищена в Эванстоне, северном районе Чикаго, и подверглась просто немыслимому надругательству. Двое белых мужчин бросили её (без всяких разговоров!) внутрь красного фургона, номер которого она не рассмотрела, сковали за спиной руки наручниками и принялись всячески издеваться. Они тушили о тело Эйнджел сигареты, били её, пинали, плевали в лицо, кололи тело ножами… Впоследствии врачи зафиксировали на руках и ногах жертвы 34 ножевых укола и пореза. Похитители несколько раз совершили с жертвой половые акты, после чего, видимо, пресытились и… ввели ей подкожно какой-то наркотик. Эйнджел практически потеряла сознание. В этом состоянии похитители её расковали и вручили в руки большой нож, приказав отрезать левую грудь. Они пригрозили, что если женщина не подчинится, они сделают это сами. Кажется невероятным, но Эйнджел сумела отрезать сама себе грудь. Оставаясь всё время на грани потери сознания, она понимала, что если это проделают нападавшие, то результаты окажутся намного более ужасными. После того, как женщина сделала то, что от неё потребовали похитители, последние бросили отрезанную грудь в картонную коробку, точно это был кусок свиной вырезки, заклеили Эйнджел рот и… принялись мастурбировать над её раной. Они занимались этим вплоть до момента семяизвержения. После этого они просто выбросили полумёртвую женщину из своего микроавтобуса, рассчитывая, видимо, на то, что она умрёт от потери крови.

Может показаться невероятным, но Эйнджел Йорк не умерла. Жертве очень помогло то обстоятельство, что руки её остались свободны — она сумела зажать остатками одежды открытую рану, грозившую наибольшей кровопотерей, и сорвать с губ клейкую ленту. Женщина позвала на помощь, и, к счастью, крик этот был услышан. Доставленная в больницу, она выдержала сложнейшую 6-часовую операцию, во время которой ей зашили не только рану на груди, но и многочисленные порезы на других частях тела, и в конечном итоге осталась жива. Уже на следующий день, 13 июня 1982 г., она дала первые показания детективам полиции Чикаго Томасу Флинну (Thomas J. Flynn) и Филипу Марфи (Philip Murphy). Позже важную свидетельницу допросил капитан Джон Миноуг (John Minogue), возглавлявший розыск таинственных убийц по линии уголовной полиции Чикаго.

К сожалению, получению показаний выжившей жертвы очень помешало то обстоятельство, что она регулярно употребляла наркотики — это сильно сказалось на её воспоминаниях, притом не в лучшую сторону. Кроме того, на общее восприятие случившегося сильно повлиял перенесённый стресс — если некоторые детали она помнила весьма уверенно, но другие, напротив, оказались полностью стёрты из её памяти. Эйнджел Йорк не смогла вспомнить нападавших и смогла дать лишь самое общее описание их облика — белые молодые мужчины, неряшливо одетые, с грязными руками, как у фабричных рабочих. Даже в вопросе о наличии у них усов или бороды жертва путалась и не могла внести ясность. Такое, к сожалению, с жертвами преступлений бывает нередко — люди, пережившие сильное нервное потрясение, не в состоянии припомнить детали, его вызвавшие, нервная система блокирует соответствующие участки памяти, спасая себя от перегрузки.

Однако случай с Эйнджел Йорк показал, что Джон Миллнер добился своим гипнозом довольно неплохого результата. Следствие теперь в общих чертах представляло, кого же надлежит искать, хотя улик по-прежнему не хватало. Нападал на женщин и отрезал им грудь вовсе не негр, а по меньшей мере двое белых мужчин. Нельзя не отметить, что правоохранительным органам крайне повезло с тем, что Эйнджел Йорк осталась жива — не случись этого, идентификация её тела могла бы растянуться на неопределённый срок, ведь женщина появилась в Чикаго совсем недавно и не обзавелась тут устойчивыми связями.

Летом 1982 г. следствие предпринимало отчаянные усилия, чтобы отыскать преступников по тем неполным и отрывочным данным, что имелись в распоряжении правоохранительных органов. В розыск были вовлечены подразделения полиции всех пригородов Чикаго, но объём работы был слишком велик — красных микроавтобусов или фургонов имелось в этом регионе многие десятки тысяч. Полицейские наобум проверяли alibi то одного, то другого владельца подходившего под описание транспортного средства, но не находили никаких следов, выводивших на преступников. Особое внимание было уделено проверке завсегдатаев «проблемных» районов, то есть тех мест, где торговали наркотиками и открыто промышляли проститутки. По умолчанию считалось, что преступники должны там регулярно появляться. Но и это направление розысков не дало ни малейшего продвижения к цели. Проверялись alibi известных сексуальных преступников — и это направление тоже никуда не привело. В общем, розыск явно блуждал впотьмах и нуждался в новых веских уликах, а таковые могло принести лишь новое преступление.

Преступники же, словно почувствовав, что допустили с Эйнджел Йорк непростительную ошибку, затихли. Проходили дни и недели, а о них ничего не было слышно. Так прошло почти всё лето, появилось ощущение, что убийцы покинули район Чикаго и более не побеспокоят его жителей. Но 28 августа 1982 г. затянувшаяся было пауза оказалась прервана самым драматичным образом — в полицию Чикаго сообщили о новом изуродованном женском трупе.

На этот раз обнажённое женское тело, лишённое обеих грудей, оказалось найдено под эстакадой на Фуллертон-авеню, одной из длиннейших городских трасс, протянувшейся с востока на запад более чем на 35 км. Для удобства ориентации этот проспект иногда делили на две половины — Восточную и Западную (Ист- и Вест-), хотя в ходу было и общее название — Фуллертон-авеню. Авеню пересекала на своём пути как убогие и прямо нищенские районы, так и вполне приличные, зажиточные. Проехав её из конца в конец, можно было получить эдакий социально-экономический срез Америки 80-х годов прошлого века — на береговой линии озера Мичиган можно было видеть уютные кафе, рестораны, «небоскрёбный фасад» города, а чем далее к западу, тем прилегающие к авеню районы становились безлюднее и мрачнее. Под одной из многочисленных эстакад случайные бродяги и нарколыги обнаружили изуродованное тело обнажённой молодой чернокожей женщины и немедленно сообщили в полицию. Даже удивительно, как не испугались обвинений в свой адрес!

Эстакада на Фуллертон-авеню, под которой 28 августа 1982 г. был обнаружен изуродованный труп чернокожей девушки.

Погибшая была очень молода, это было заметно с первого взгляда. Уже при осмотре трупа на месте его обнаружения помощник коронера сделал важное заключение — измерив температуру тела и окружающего воздуха, а также степень трупного окоченения, он заключил, что смерть последовала примерно за 6 часов до того, как нашли тело. Это была, конечно, большая удача — в том смысле, разумеется, в каком можно говорить об «удаче» применительно к убийству человека — поскольку появлялся реальный шанс для криминалистов отыскать какие-то значимые улики, происходившие непосредственно от преступников.

Руки погибшей чернокожей женщины были стянуты за спиной шнурком, наподобие того, как наручниками были скованы руки Линды Саттон. Лифчик жертвы плотно охватывал её шею — как показало последующее судебно-медицинское исследование, именно асфиксия и явилась непосредственной причиной смерти. Кроме того, жертва перед самой смертью получила удар большим ножом в брюшину, глубина раневого канала достигала 15 см, и это ранение потенциально было смертельным, но смерть от удушения наступила раньше. Кроме того, более 10 незначительных по глубине проколов группировались в области паха и внутренней стороне бёдер погибшей. Характер анальной и вагинальной травм указывал на жестокие прижизненные манипуляции сексуального характера. Не вызывало сомнений, что жертва претерпела тяжкие мучения, возможно, растянувшиеся на несколько часов. Смерть её во всех отношениях была ужасной.

Полиции потребовалось некоторое время на то, чтобы идентифицировать жертву. На третий день стало известно имя — погибшей оказалась 18-летняя Сандра Делавэр (Sandra Delaware), начинающая проститутка из Чикаго, самая молодая из всех известных жертв похитителей женщин. Большие силы чикагской полиции были брошены на «отработку» всевозможных зацепок, связанных с эпизодом убийства Сандры. Проверялось происхождение шнурка, которым были связаны руки погибшей, отрабатывались её связи, на большом протяжении была осмотрена территория, прилегавшая к месту обнаружения тела.

Шуй Мак, 30-летняя этническая китаянка из зажиточной семьи среднего класса, пропала без вести 29 мая 1982 г., и её сильно обезображенное тело было найдено спустя только 4 месяца. Сандра Делавэр, 18-летняя афроамериканка, проститутка и наркоманка, была найдена почти сразу после убийства 28 августа 1982 г. Обе женщины, несмотря на разницу в возрасте, расовой принадлежности и социальном статусе, явились жертвами «чикагской бригады смерти» и получили почти идентичные телесные повреждения.

Никакого серьёзного продвижения расследование не имело. Найденные следы никуда не вели. Это казалось невероятным — убийцы умудрялись оставаться невидимками, несмотря на все усилия криминалистов.

Ситуацию накалило обнаружение в начале сентября трупа Лорри Энн Боровски. Тело было выброшено преступниками на территории кладбища в Кларендон-Хиллз, пригороде Чикаго, расположенном несколько южнее Элмхёрста. Расстояние от места похищения Лоррэйн до места «сброса» тела составило примерно 12 км по прямой линии.

Тело девушки подверглось сильному разложению, и многие повреждения не могли быть однозначно распознаны судебными медиками. Тем не менее не вызывал сомнения факт ампутации левой груди погибшей, а также то, что смерть последовала в результате сильного удара топором по затылку, буквально расколовшего череп на две половинки. Таким образом опасения, связанные с тем, что девушка явилась жертвой неизвестных похитителей и расчленителей тел, полностью подтвердились. Всё происходящее усиливало накал страстей в Чикаго, и общественное возбуждение росло день ото дня.

Спокойствию никак не способствовали интервью родителей Лорри Энн Боровски, которые они раздавали в те дни всем, кто был готов их слушать. В одном из таких интервью мать убитой девушки, в частности, рассказала историю о том, как она лично обходила кладбище в Кларендон-Хиллс, рассчитывая обнаружить тело дочери, и прошла буквально в 3 метрах от того места в дренажной канаве, куда оно было помещено убийцами. История эта звучала совершенно фантастично, поскольку женщина никак не могла пройти в трёх метрах от трупа и не уловить запах разложения, но журналистов подобные детали не интересовали — они были готовы цитировать родителей, что называется, «с любого места». Понятно, что такого рода рассказы только стимулировали всеобщую истерию и негодование, всё более обращавшиеся против правоохранительных органов.

Таинственные убийцы получили в местных средствах массовой информации несколько мрачных названий — «чикагская бригада смерти», «команда насильников», «команда смерти» («The Chicago Rippers», «The Ripper Crew» и прочие). Если эти люди хотели добиться внимания, то цели своей они достигли сполна — редкая передача местных новостей обходилась без упоминания в той или иной форме проводимого расследования. Убийцы же, словно издеваясь над правоохранительными органами, осуществили в первой половине сентября ещё несколько убийств, поразительных по своей наглости.

Утром 8 сентября жильцы дома № 1250 по Норд-лэйк-шор-драйв (Noth Lake Shore drive) в богатом районе Голд-кост (Gold coast) обнаружили позади лестницы, ведущей в бельэтаж, растерзанное тело полуобнажённой женщины. Убийцы выбросили труп возле дома в ночное время.

Современный вид дома № 1250 по Норд-лэйк-шор-драйв. В сентябре 1982 г. ограды вдоль тротуара не было, и подойти к зданию не составляло труда. Тело убитой женщины было брошено преступниками слева от лестницы, ведущей в бельэтаж. Там его и обнаружили жильцы дома ранним утром 8 сентября.

Это была невообразимая наглость и самоуверенность. Район Голд-кост считался в 80-е годы прошлого столетия безопасным — здесь было хорошее освещение, регулярное полицейское патрулирование, респектабельные обитатели. В принципе, таковым он остался и поныне. Само здание под № 1250 было изящным 3-этажным особняком 1891 г. постройки (в 1990—94 гг. его и соседний дом под № 1254 перестроил чикагский бизнесмен Арт Фриго, надстроив двухэтажный пентхауз и установив декоративную ограду, предотвращавшую подход к зданию с тротуара). Полиция быстро установила, что никто из обитателей дома не мог быть причастен к убийству женщины, найденной перед домом.

Об обнаружении тела быстро стало известно тележурналистам, и они прибыли к дому ещё до того момента, когда погибшую увезли в машине коронера. Полицейские не подпустили телевизионщиков слишком близко к тому месту, где находилось тело, однако тем удалось сделать небольшую видеозапись из-за оцепления. Это была не очень качественная запись, произведённая с плеча, с расстояния в несколько десятков метров и притом с не очень удачного ракурса. На ней видна лишь нога жертвы и столпившиеся вокруг полицейские и криминалисты. Тем не менее это был первый репортаж о преступлениях «чикагской бригады смерти», в который попало изображение трупа, и неудивительно, что тележурналистам удалось взорвать настоящую «информационную бомбу». Обнаружение тела в районе Голд-кост стало «сенсацией № 1» в масштабах всего штата.

Накал страстей только усилился, когда выяснилось, кем была погибшая. С самого начала полицейские предположили, что женщина не была проституткой — её блузка и жакет, найденный возле тела, были куплены в дорогом модном магазине и явно были не по карману рядовой проститутке. Это предположение нашло подтверждение через несколько часов, когда в полицию с сообщением об исчезновении Роуз Бек Дэвис (Rose Beck Davis) обратились её родственники и коллеги по работе. Накануне вечером Роуз, 30-летняя руководитель отдела крупной торговой компании, покинула рабочее место в обычное время, но утром на работу не явилась, что выглядело очень странно. Коллеги подняли тревогу, связались с матерью Роуз, та подала заявление в полицию, где сразу же обратили внимание на совпадение в описаниях одежды пропавшей женщины и неизвестного женского тела в Голд-кост. В скором времени подозрения подтвердились, Роуз была опознана родственниками.

Роуз Бек Дэвис была вполне респектабельной «businesswoman», руководила крупным подразделением в торговой компании, пользовалась личной автомашиной, жила в спокойном районе среднего класса с низкой виктимностью и менее всего походила на потенциальную жертву «чикагской бригады смерти». Однако её похищение и последующее убийство с очевидностью доказало жителям города, что пока эти убийцы на свободе, никто не может чувствовать себя в безопасности.

Оставалось неясным, где и как было совершено похищение женщины. Во-первых, она владела собственной автомашиной, а во-вторых, её путь пролегал вне криминогенных районов Чикаго. Тот факт, что убийцы успешно похитили жертву, имевшую низкую виктимность (то есть вероятность стать жертвой случайного нападения), с очевидностью доказывал их возросшее мастерство, наглость и уверенность в своих силах. Если раньше жители Чикаго могли успокаивать себя мыслью, что жертвами «бригады смерти» становятся в основном проститутки или бродяжки, то теперь никто уже не мог чувствовать себя в безопасности.

Судебно-медицинское исследование тела Роуз Бек Дэвис засвидетельствовало весь набор телесных повреждений, характерный для других эпизодов «чикагской бригады смерти». Женщину душили, затягивая на шее чёрный носок, который не принадлежал жертве, у неё были отрезаны обе груди, погибшая подверглась сексуальному насилию во всех мыслимых формах. При жизни жертве нанесли не менее пяти проникавших в плевральную полость ножевых ранений, что должно было вызвать крайние страдания. Кроме этого, живот и верхняя часть бёдер жертвы были усеяны многочисленными (более двух десятков) неглубокими порезами и проколами. Непосредственной причиной смерти явились тяжелейшие черепно-мозговые травмы, вызванные тремя ударами топора, два из которых пришлись по лицу погибшей, а один — в область затылка. Кости черепа были расколоты на фрагменты до такой степени, что голова потеряла свою естественную конфигурацию. Преступление было чрезвычайно кровавым, убийцы не могли не запачкать кровью свою одежду и автомашину, в которой перевозилось тело.

Полиции Чикаго и штата Иллинойс бросили все силы на поиск преступников по горячим следам.

Но толком так ничего выяснить не удалось. Автомашина Роуз была найдена на другом конце города, более чем в 30 км от места обнаружения трупа, и это могло означать лишь то, что сами же убийцы её туда и отогнали. Никаких значимых с точки зрения ведения расследования следов в автомашине найти не удалось, — и это означало, что нападение на Роуз началось, когда она покинула салон. Но как и когда преступники вынудили женщину покинуть автомашину, а главное — где они это сделали? — так и осталось невыясненным.

Попутно с версией о причастности к похищению и убийству Роуз Дэвис «чикагской бригады смерти» следствие взялось за проверку предположения о наличии убийцы-имитатора. Родственники погибшей женщины сообщили, что за некоторое время до убийства Роуз получала письма оскорбительного характера и в её квартире раздавались странные телефонные звонки. Это походило на преследование какого-то одержимого сумасшедшего. Данная версия также требовала тщательной отработки, хотя расследование в этом направлении было существенно замедлено тем обстоятельством, что Роуз не хранила оскорбительные письма, а попросту уничтожала их по мере получения. Это лишило следствие важнейших улик. Тем не менее в течение всего лишь недели детективам удалось персонифицировать нескольких мужчин, потенциально подходивших на роль сексуально одержимого преследователя. Все они в разное время контактировали с Роуз Бек Дэвис, и их alibi на момент похищения и убийства женщины требовали тщательнейшей проверки.

Не успели ещё средства массовой информации и жители Чикаго как следует обсудить обстоятельства гибели Роуз Дэвис, как буквально через день город пережил новое потрясение. Вечером 11 сентября 1982 г. стало известно об исчезновении Кэрол Пэппас, 42 лет, жены известного бейсболиста, выступавшего за местную команду «Чикаго кэбс» («Chicago Cubs»). Это было уже слишком — преступники посягнули на семью всеобщего любимца!

Кэрол была похищена с автостоянки перед супермаркетом в Уитоне (Wheaton), пригороде Чикаго, благополучном и безопасном районе. Нашлись свидетели, видевшие её как внутри магазина, так и снаружи. Вроде бы на парковке появлялся красный микроавтобус, который останавливался неподалёку от машины Кэрол, но никто не мог припомнить его номера или особых примет. И самого акта похищения никто, разумеется, не видел. В общем, «закон подлости», хорошо знакомый всем розыскникам, работал безотказно и точно, как часы! Казалось просто невероятным, что преступникам удаётся раз за разом совершать свои деяния в хорошо освещённых, отнюдь не безлюдных и считающихся безопасными местах… Просто мистика!

Детективы сбились с ног, ведя поиск красного (или оранжевого) микроавтобуса или фургона по всему Чикаго и в ближайших пригородах. Предположение, что преступники приезжают из другого района города, а значит, никак не связаны с местами традиционной активности «чикагской бригады смерти» (Элмхёрстом, Уитоном, Эванстоном), казалось логичным. Поскольку районы активности таинственных убийц группировались на севере, западе и северо-западе Чикаго, следовательно, искать их следовало в центре или на юге от города. Там дорожная полиция развернула настоящую охоту за красными и оранжевыми фургонами и микроавтобусами.

День проходил за днём, а долгожданной развязки не наступало. Счёт подозрительных автовладельцев уже шёл на сотни, и конца этому списку не предвиделось, но полной уверенности в том, что преступники должны будут попасть в этот список, у детективов не имелось. В какой-то момент среди членов следственной группы даже появилось предположение, что никакого красного микроавтобуса не существует вообще — это всего лишь фантом, созданный находчивыми убийцами. В обычной обстановке машина имела другой цвет, и лишь перед выездом на преступление — возможно за сутки или даже несколько часов — владелец перекрашивал микроавтобус. Причём преступников вовсе не волновал вопрос качества такой покраски и то, успеет ли эмаль высохнуть — им было важно сделать неузнаваемой машину, имевшую в обычной обстановке совсем иной цвет. Причём после совершения преступления микроавтобусу возвращали прежний цвет, так что никто из соседей или знакомых даже не замечал этих манипуляций.

Конечно, предположение о многократной перекраске машины казалось фантастичным, поскольку сексуальные маньяки и психопаты обычно не способны к методичному и целенаправленному приложению усилий. Другими словами, усидчивость — это не их конёк. Но в этом деле всё было не «как обычно» и не «как всегда». Если профессиональные грабители банков или террористы частенько используют такой приём маскировки, как перекраска автомашин и наклейка на борта всевозможных стикеров и логотипов, то что, в принципе, может помешать «чикагской бригаде смерти» сделать то же самое? В таком случае поиски таинственного «красного микроавтобуса» могли продолжаться бесконечно долго и без малейшей надежды на успех.

30 сентября 1982 г. на стройке в Баррингтоне (Barrington), уютной локации на северо-западе Чикаго, при разборке большой кучи строительного мусора было найдено сильно разложившееся женское тело. Последующее судебно-медицинское опознание позволило однозначно идентифицировать погибшую — оказалось, что найден труп Шуй Мак, пропавшей без вести 29 мая. Если раньше о судьбе исчезнувшей женщины можно было только догадываться, то теперь все сомнения отпали — Шуй Мак действительно стала жертвой «чикагской бригады смерти». Хотя значительная часть телесных повреждений не могла быть определена из-за далеко зашедшего распада внешних покровов и внутренних органов, повреждения костей красноречиво свидетельствовали о применении в отношении погибшей варварских пыток. Судебные медики описали переломы ребёр и лучевых костей предплечий, а кости черепа были разрушены ударами острого орудия вроде туристского топорика.

Как показало изучение кучи мусора, в которой было найдено тело, труп был помещён туда в скором времени после похищения. Другими словами, преступники не удерживали долго свою жертву в плену, а убили вскоре после похищения. И также вскоре поместили тело в мусорную кучу на стройке. Это означало, что характер постмортальных действий убийц не менялся с течением времени — как и прежде, убив очередную жертву, они стремились поскорее избавиться от трупа.

Чикаго неумолимо погружался в пучину всеобщего страха. Никто не мог чувствовать себя в безопасности — убийцы показали своё мастерство и удачливость. Более года минуло с момента начала охоты на них, а правоохранители так ничего и не достигли. Невнятное описание автомашины, ещё более невнятные описания внешности двух белых мужчин — вот и всё, что полиция Чикаго и Департамент юстиции Иллинойса имели в своём распоряжении к началу октября 1982 г. И по иронии Судьбы именно тогда, в полной беспросветности и кажущейся безнадёжности расследования случился прорыв. Следователям очень крупно повезло, но трудно отделаться от ощущения, что в этом везении было нечто мистическое.

Утром 6 октября в полицию поступило сообщение об обнаружении возле железнодорожных путей на севере Чикаго обнажённой чернокожей женщины. Её левая грудь была отрезана, но врачам удалось доставить её в больницу живой и провести операцию. И прогноз состояния здоровья потерпевшей был позитивен.

Жертвой очередного нападения «чикагской бригады смерти» стала 20-летняя проститутка Беверли Вашингтон. Ей фантастически повезло, вернее, повезло несколько раз. Преступники выбросили её тело на переезде через железнодорожную колею, очевидно, рассчитывая, что проезжающий поезд рассечёт его на части. Но поскольку действовали убийцы в темноте и, видимо, без остановки автомашины, тело жертвы попало не на рельсы, в нескольких метрах от них. Машинист одного из железнодорожных составов увидел обнажённое тело рядом с рельсами и сообщил диспетчеру. Благодаря этому в нужное место своевременно прибыли медики, что спасло женщину от замерзания и неминуемой, казалось бы, смерти от потери крови.

Уже вечером 6 октября Беверли Вашингтон дала первые письменные показания (она не могла говорить несколько недель из-за повреждений голосовых связок, полученных при душении во время нападения и интубировании при проведении операции). Информация, сообщённая потерпевшей, в основном сводилась к следующему: поздним вечером 5 октября её пригласил в красный старый микроавтобус белый мужчина, пообещавший заплатить за секс больше, чем просила Беверли. После того, как женщина села в кабину, он вручил ей обещанную сумму и предложил пройти в заднюю часть машины, отгороженную самодельной фанерной перегородкой с дверью. Едва это случилось, неизвестный вытащил пистолет и велел женщине полностью раздеться, после чего сковал её руки за спиной наручниками. Далее последовал грубый оральный секс, сопровождавшийся разнообразными издевательствами. После семяизвержения нападавший заставил Беверли проглотить горсть таблеток; наблюдая за их действием, мужчина то начинал душить жертву, то отпускал, получая, по всей видимости, удовольствие от этой игры. Затем он извлёк длинную металлическую струну толще и длиннее гитарной, Беверли считала, что это была струна от фортепиано или ему подобного инструмента. Она решила, что с помощью струны нападавший задушит её, но на самом деле струна была использована для отделения левой груди. К счастью для потерпевшей, она потеряла сознание раньше, и даже придя в себя в больнице, не знала, как зверски изуродовал её тело преступник.

Беверли Вашингтон дала прекрасное описание напавшего и твёрдо заверила следователей, что способна опознать его. Согласно показаниям женщины, преступник был сухопарым белым мужчиной примерно 25 лет, одет он был в клетчатую фланелевую рубашку навыпуск, синие джинсы и сильно поношенные зимние замшевые ботинки. Цвет его волос она определила как каштановые, средней длины, волнистые, давно немытые, кроме того, преступник имел усы также каштанового цвета. Усы и волосы были близки по цвету — весьма немаловажное уточнение, поскольку у многих мужчин цвет усов и волос не совпадает.

Ещё более ценным явилось описание автомашины, на которой перемещался преступник. Потерпевшая уверенно определила её цвет как тёмно-красный, и хотя затруднилась с названием модели фургона, дала прекрасное описание особенностей внутреннего оборудования. Самодельная фанерная перегородка с дверью делила машину на две части — кабину с двумя разноцветными креслами (белым и чёрным) и грузовой отсек, где вдоль бортов были устроены стеллажные полки (тоже самодельные). На зеркале заднего вида, укреплённом в кабине, были подвешены два пера синего и белого цветов. Перья были соединены ниткой, которая крепилась к зеркалу пластиковой прищепкой.

О лучшем описании преступника и его автомашины нельзя было и мечтать! По всему Чикаго и его пригородам дорожная полиция пошла «широким бреднем», рассчитывая, что рано или поздно нужная машина будет обнаружена. И 20 октября 1982 г. долгожданное событие состоялось — кирпичного цвета микроавтобус «додж» выпуска 1974 г. был остановлен дорожным патрулём из-за якобы нечитаемого номера, и все признаки разыскиваемой машины сошлись: фанерная перегородка, сиденья разных цветов, белое и синее перья на нитке… Вот только водитель приметам разыскиваемого преступника никак не соответствовал — хотя он и был в клетчатой фланелевой рубашке и стоптанных зимних ботинках, волосы его были рыжими, а усы — ярко-рыжими и явно не совпадали оттенком с волосами. Тем не менее патрульные поняли, что удача где-то рядом, и немедленно сообщили следственной группе об обнаружении подходящего под описание микроавтобуса.

Далее события стали развиваться с феерической быстротой. Задержанного доставили в полицейский участок, куда немедленно прибыла целая группа детективов, и последовал быстрый допрос. Водителем красного «доджа» оказался 24-летний Эдвард Спрейтцер (Edward Spreitzer), который выразил желание всецело сотрудничать с правоохранительными органами и отказался от адвоката.

Фургон «Додж» выпуска 1974 г., на котором разъезжала «чикагская бригада смерти».

Без обиняков Эдвард объяснил, что автомашина, за рулём которой его задержали, принадлежит его товарищу, некоему Робину Гечту (Robin Gecht), 29 лет. Гечт женат, но отношения с женой у него сложные, они то сходятся, то расходятся, сейчас жена вместе с сыном от него уехала, и Робин живёт по большей части один в районе Менард (Menard), в 480 км к юго-западу от Чикаго, практически на самой границе штата Иллинойс. По профессии Робин — плотник, официально он нигде не трудоустроен, но занимается мелкими строительными работами — сантехническими, кровельными — любыми, на которые поступают заказы. Спрейтцер помогает ему, как говорится, работает «на подхвате». Машина нужна им для доставки стройматериалов, так что Робин позволяет ему время от времени пользоваться микроавтобусом. Вот, собственно, и вся незамысловатая история.

Однако Спрейтцер очень сильно нервничал и совсем уж разволновался, когда его стали расспрашивать о времяпровождении в разные дни последнего месяца. Это было тем более странно, что никто из детективов и не думал подозревать его в нападении на Беверли Вашингтон — слишком уж Эдвард не подходил под имевшееся описание. Так чего же он тогда разволновался, спрашивается?

Внутренняя обстановка фургона убийц. Хорошо видны разноцветные кресла в кабине водителя, самодельная перегородка с дверью в грузовое отделение и стеллажи в нём, также самодельные. Кроме того на правом фотоснимке можно разглядеть два пера, подвешенные на зеркале заднего вида в кабине водителя.

Спрейтцеру предложили показать место проживания Гечта, и тот с видимым облегчением согласился. Решил, видимо, что на этом всё для него и закончится. Целая кавалькада полицейских машин в ночь с 20 на 21 октября остановилась у небольшого одноэтажного дома в Менарде, и Робин Гечт предстал перед полицейскими собственной персоной. Он полностью подтвердил рассказ Спрейтцера относительно владения автомашиной и рода своих занятий и согласился проехать в полицейский участок в Чикаго, чтобы «помочь правосудию». Детективы, присутствовавшие при этой сцене, отметили прекрасное соответствие внешности Гечта описанию преступника, напавшего на Беверли Вашингтон, однако в поведении подозреваемого присутствовало сбивавшее с толку абсолютное спокойствие. Подобное самообладание встречается очень редко, как правило, спокойными остаются люди, не знающие за собой вины. Робин Гечт именно таким и казался.

После многочасовой поездки через весь штат в управление полиции Чикаго сотрудники следственной группы завели с подозреваемым самый общий разговор о роде его деятельности, времяпровождении и тому подобном, попутно незаметно сфотографировав и быстро изготовив фотоснимок. Один из детективов помчался с ним в больницу, где продолжала своё лечение Беверли Вашингтон. Перед потерпевшей он разложил «пасьянс» из 6 фотографий, изображавших мужчин схожего типажа — в возрасте до 30 лет, белой расы, усатых, в рубашках. Беверли, не раздумывая, указала пальцем на снимок Робина Гечта и даже написала записку, подтверждая, что опознала нападавшего именно на этой фотографии (на момент опознания у неё всё ещё не восстановился голос, и она не могла разговаривать).

Сообщение об успешном опознании одного из преступников неожиданно вызвало замешательство у высшего руководства полиции и прокуратуры. Сначала было решено, что для формального выдвижения обвинения в отношении Гечта будет достаточно опознания по фотографии, но затем возобладала другая точка зрения. Подозреваемый вёл себя очень спокойно, от сотрудничества с правоохранительными органами не отказывался, на вызове адвоката не настаивал и утверждал, что имеет на 5–6 октября 1982 г. alibi, которое может подтвердить его супруга. Выдвижение в его адрес обвинения при подобном поведении могло быть в дальнейшем оспорено защитой как процедурное нарушение, а заочное опознание могло быть квалифицировано как заблаговременная подготовка свидетеля. Чтобы избежать такого рода возражений защиты, было решено провести очное опознание Гечта потерпевшей и лишь в случае успеха объявить тому о выдвижении обвинений в похищении, изнасиловании и покушении на убийство.

Подозреваемого повезли в больницу, разумеется, не предупредив о том, что его там ожидает. Но Робин всё время оставался очень спокоен, даже когда его ввели в палату к Беверли Вашингтон, он нисколько не переменился в лице. По воспоминаниям свидетелей тех событий, сцена получилась очень напряжённой — потерпевшая, увидев перед собой подозреваемого, даже забыла о ручке и блокноте, лежавших перед нею. Она подняла руку и молча ткнула указательным пальцем в сторону Гечта и в этом жесте было сосредоточено столько боли и непримиримой ненависти, что все вопросы об опознании моментально исчезли — Беверли безусловно узнала напавшего на неё! Сцена получилась безмолвной, точно в театральной постановке — потерпевшая говорить не могла, а Гечт не проронил ни звука. Он лишь внимательно смотрел на лежавшую в кровати женщину…

Робина вывели из больничной палаты, зачитали права и осведомились, желает ли он вызвать адвоката?

Может показаться удивительным, но Гечт задумался. Он явно никуда не спешил и трезво взвешивал все факты. Его ответ удивил даже бывалых детективов, повидавших на своём веку немало хитроумных подлецов. Робин спокойно заявил, что желал бы сознаться в нападении на чернокожую женщину, совершённом 6 октября 1982 г., причём сознаться до вызова адвоката и… после этого признания он считает, что ему нужен адвокат.

Слева — Эдвард Спрейтцер. Справа — Робин Гечт. Оба снимка относятся к октябрю 1982 г., когда подозреваемые были первый раз задержаны полицией.

Чтобы понять хитрость этого признания, надо сделать небольшое пояснение. В американской юридической практике все заявления, сделанные без адвоката, расцениваются как добровольные, а само лицо, выступающее с этими заявлениями (пусть даже это стократ убийца, пойманный с поличным на месте преступления), считается «сотрудничающим со следствием». Тот, кто сотрудничал со следствием, может рассчитывать на снисхождение суда, то есть осуждение на срок меньше минимального, может требовать упрощённой процедуры рассмотрения дела в суде (без формирования коллегии присяжных), льгот в тюремном содержании и тому подобного. Там очень много нюансов, причём нюансов, связанных со спецификой законодательства того или иного штата. В любом случае демонстрировать сотрудничество со следствием очень полезно для дальнейшей судьбы подозреваемого. Опытные преступники, когда на допросе им прямо предлагают обратиться к услугам адвоката, спрашивают в ответ: «Вы считаете, что он мне нужен?» Сцена эта отечественному кинозрителю хорошо известна — её на разные лады обыгрывали во многих голливудских кинокартинах и американских сериалах детективной тематики, но подтекст встречного вопроса далеко не так очевиден, как может показаться. А смысл его заключается в том, чтобы следователь ответил что-то вроде: «Нет, вам адвокат не нужен, вы же честный человек!» — и такая фраза, попавшая в протокол, позволит в дальнейшем утверждать обвиняемому, что в его отношении была допущена грубейшая процессуальная ошибка — несоблюдение так называемого «правила Миранды» (подразумевающего вызов адвоката по первому требованию задержанного). Другими словами, допрашиваемый может заявить, что следователь, воспользовавшись его юридической неграмотностью, отговаривал его от вызова адвоката и тем самым нарушил его важнейшее конституционное право — право на защиту в беспристрастном суде. Таким образом даже у преступника, чья вина не вызывает сомнения, имеются довольно серьёзные резоны максимально оттягивать вызов адвоката, и опытные преступники, разумеется, эти нюансы знают.

Знал об этом и Робин Гечт. Сообразив, что он опознан выжившей жертвой и ничего с этим он поделать уже не сможет, Гечт быстро сориентировался в обстановке и выбрал оптимальнейший в его положении вариант действий. Он сознался в преступлении, отрицать виновность в котором было абсолютно бессмысленно, и сделал это в отсутствие адвоката, что давало ему (по крайней мере, потенциально) двоякую выгоду: во-первых, в суде он мог утверждать о «добровольности сознания» и «всемерном желании помочь правосудию», а во-вторых, при удачном стечении обстоятельств, например, в случае возможных в будущем огрехов обвинения, он мог настаивать на исключении из процесса эпизода опознания в больнице как проведённого с серьёзными процессуальными нарушениями.

В общем, поведение Гечта уже в первые часы после ареста с очевидностью продемонстрировало следователям, что перед ними хладнокровный и очень расчётливый обвиняемый.

Так начинался день 21 октября, который волею Судьбы оказался богат на в высшей степени неожиданные сюжетные повороты.

Как нетрудно догадаться, Эдварда Спрейтцера никто и не подумал отпускать на волю. Следствие искало двух белых насильников и убийц, и теперь двоих белых подозреваемых оно получило. Если Эдвард всерьёз рассчитывал на то, что «сдав» Гечта, он обретёт свободу, то его ожидало глубокое разочарование. Проснувшись 21 октября в здании управления полиции Чикаго, Спрейтцер с ужасом узнал о ночном опознании в больнице и «добровольном сознании» Гечта, и эта новость повергла его в ступор. Иначе чем паникой его последующие действия объяснить невозможно.

Спрейтцер заявил, что желает «рассказать обо всём». В принципе, «признания наперегонки» — это вполне ожидаемое поведение подельников, когда один из них начинает давать показания, но Спрейтцер выдал «на-горА» такую криминальную сагу, что потряс воображение даже опытнейших детективов и прокуроров.

Признание Эдварда растянулось почти на 8 часов непрерывного монолога и в сжатом виде представляло собой протокол на 78 листах. Текст его до сих пор не опубликован и более того, неизвестно его точное содержание. Тому есть несколько причин, и одна из них — ужасные подробности преступлений, которые не могут быть оглашены из уважения к памяти жертв и соблюдения норм общественной нравственности. В точности даже неизвестно, о каком количестве убийств рассказал Спрейтцер. Даже если считать, что каждому эпизоду в упомянутом документе посвящено 3 листа — что явно больше обычного протокольного описания — то получается, что Эдвард сознался более чем в 20 убийствах.

Эдвард Спрейтцер (фотография сделана спустя почти 10 лет после описываемых событий, поэтому Эдвард выглядит старше).

Тем не менее, некоторые выдержки из этого протокола со временем стали известны, и о них можно упомянуть. Так, например, время первого убийства, совершённого в компании с Гечтом, Спрейтцер не смог даже припомнить, по его мнению, оно имело место в начале 1981 г. или конце 1980 г. Жертвой оказалась чернокожая женщина, которую Спрейтцер и Гечт похитили, увезли на микроавтобусе в лес и там пытали. Сначала Гечт не хотел её убивать и для того, чтобы избежать опознания, выколол женщине глаза, однако вид крови его странно возбудил, и он ножом нанёс жертве несколько глубоких ранений. Раневые каналы он использовал вместо вагины и, вводя в них пенис, сымитировал коитус. Он заставил заниматься этим же самым и Спрейтцера, хотя тот утверждал, что вид крови ему был неприятен, и вообще, он «всегда был сторонником традиционного секса». В конце концов, Гечт убил жертву выстрелом из револьвера, к трупу подельники привязали два шара для боулинга и утопили его. Тело убитой женщины никогда не было найдено, и имя её осталось неизвестно.

В мае 1981 г. Робин и Эдвард убили Линду Саттон, которую они «сняли» неподалёку от мотеля «Brer rabbit» в Элмхёрсте. Спрейтцер утверждал, что они не ездили за нею в Чикаго и ему неизвестно, почему она оказалась так далеко от дома. К моменту убийства Саттон у Гечта уже появилась манера отрезать женщинам одну либо обе груди. Гечт вообще был зациклен на этой части женского тела и, согласно заверениям Спрейтцера, даже всерьёз настаивал на том, чтобы его жена отрезала и подарила ему свои соски. Кроме того, к маю 1981 г. Робин до такой степени набрался смелости, что перестал убивать свои жертвы выстрелом из пистолета, а стал использовать для этого молоток или топор. Эти расправы были до такой степени ужасны, что во время одной из них у Спрейтцера началась неконтролируемая рвота, и он едва не потерял сознание. Остаётся добавить, что о ранних жертвах «бригады смерти» (то есть до убийства Линды Саттон) правоохранительным органам ничего не было известно.

Спрейтцер признал, что он совместно с Гечтом похитил Лорри Боровски. Девушка оказала до такой степени неукротимое сопротивление, что Гечт не смог с нею справиться в одиночку, и Эдварду пришлось оставить место за рулём, чтобы втолкнуть жертву в микроавтобус. Лорри была увезена в мотель, где её, одурманенную наркотиками, дружки сначала изнасиловали, а затем Робин отрезал ей грудь, используя струну от фортепиано. Гечт снова использовал ножевые раны на теле жертвы для совершения коитуса, строго говоря, так он поступал во всех случаях, если верить утверждениям Спрейтцера.

Также Эдвард признал вину «чикагской бригады смерти» в похищении и убийстве Шуй Мак, Роуз Бэк Дэвис и иных женщин, упомянутых в настоящем очерке. Однако известно, что тогда же Спрейтцер рассказал о ещё одном преступлении, которое хотя и было известно правоохранительным органам, но отнюдь не связывалось с действиями «чикагской бригады смерти». Речь идёт об убийстве наркоторговца Рафаэля Торадо и тяжёлом ранении его телохранителя. Инцидент произошёл 6 октября 1982 г., в тот же день, когда едва не была убита Беверли Вашингтон. Наркоторговец погиб довольно прозаично — его расстреляли из проезжавшего мимо автомобиля в тот момент, когда он пытался позвонить из уличного телефона-автомата. Телохранитель стоял поодаль, что и спасло его жизнь (хотя он и остался парализован). Спрейтцер заявил, что драг-дилера и его охранника расстрелял из своего ружья Робин Гечт, а сам Спрейтцер в это время управлял фургоном.

Получив в своё распоряжение такое сенсационное признание (хотя и неполное во многих деталях), следствие, разумеется, вознамерилось задать вполне конкретные вопросы Робину Гечту. К тому моменту, когда тот проснулся, принял пищу и пообщался с адвокатом, ему подготовили стопку фотографий, связанных с полудюжиной эпизодов. Там были фотоснимки как с мест преступлений, так и жертв, и отдельных деталей обстановки. Используя эти фотографии вкупе с показаниями Спрейтцера, следователи рассчитывали вызвать у Гечта сильную эмоциональную реакцию и добиться признания вины по новым эпизодам.

Однако Робин вновь удивил допрашиваюших. Внимательно и бесстрастно рассмотрев предложенные фотографии, он сказал, что не узнаёт погибших женщин и никогда не бывал в запечатлённых на снимках местах. Когда же Гечту рассказали о признательных показаниях Эдварда Спрейтцера, он выразил недоумение и даже недоверие: неужели тот на самом деле наговорил такое? Очевидно, что требовалась очная ставка, на которой Спрейтцер должен был подтвердить свои заявления.

Уверенность следователей в точности показаний Эдварда Спрейтцера была столь высока, что никто из них даже не рассматривал возможность его отказа от сказанного или существенного изменения содержания. Очная ставка должна была намертво «припечатать» Гечта, связав его с чередой страшных убийств, и ознаменовать собою разоблачение «чикагской банды». Встреча двух подельников на очной ставке состоялась 22 октября 1982 г. и… Спрейтцер, заблеяв, как овечка, моментально изменил свои прежние показания. Присутствовавшие при этом сотрудники правоохранительных органов были шокированы — такое случается далеко не каждый день. И даже не каждый год. Причём Гечту не пришлось спорить или долго разговаривать с дружком, он за всё время продолжения очной ставки едва произнёс одну или две фразы, что-то типа: «Эдди, что ты там наговорил про меня глупостей?!» И это всё. Подобного исхода не ждал никто, кроме, разумеется, самого Гечта, вышедшего из комнаты для допросов с видом человека, сбросившего с плеч надоевший груз. Он разве что не смеялся!

От «исповеди» Спрейтцера на 78 листах фактически не осталось ничего — обвиняемый полностью дезавуировал свои собственные признания. Он сделал сразу несколько взаимоисключающих заявлений, сказав сначала, что этих убийств не было вообще, затем поправился и сказал, что убийства всё-таки были, но Гечт никого не убивал, а потом заявил, что и он сам тоже никого не убивал. Но про убийства знает. Откуда? — объяснить не может… В общем, полная каша.

Причём для следствия осталось неразгаданной загадкой, как именно Робин повлиял на Эдварда. Он не прикасался к нему, ничего не говорил шёпотом, он просто вошёл в камеру, сел за стол и после процессуальной преамбулы буднично сказал несколько вполне обычных слов. И получил такой результат! Это было фантастично!

После проведения очной ставки защита Гечта поставила перед прокуратурой вопрос о его освобождении до суда. Обвинение постаралось этому воспротивиться, всё-таки мало кто сомневался, что именно Гечт приложил руку к убийству нескольких десятков женщин, а отнюдь не молокосос Спрейтцер, но формальных причин для отказа практически не существовало — Робин добровольно сотрудничал с правоохранительными органами, сознался в преступлении и выразил раскаяние… Так что отказывать ему в досудебном освобождении не было оснований!

И 26 октября 1982 г. окружной судья постановил выпустить Робина Гечта из тюрьмы до суда под залог 10 тыс.$. В конце концов, обвиняемый был безработным, и требовать с него бОльшую сумму было бы несправедливо!

Гечт вышел из здания суда с гордо поднятой головой, домой в Менард не поехал (ибо далеко от Чикаго), а направился в мотель, где благополучно и переночевал. На следующие сутки следователи с удивлением узнали, что из мотеля он исчез, другими словами, освобождённый под залог преступник воспользовался моментом и скрылся от правосудия.

Самое забавное в этой истории заключается в том, что дурачок Спрейтцер всё это время продолжал оставаться в тюрьме. Ведь никто и не подумал отпускать его под залог…

Это было до такой степени неожиданно, что на какое-то время вызвало всеобщую растерянность. Следствие держало в руках убийцу и фактически само же освободило его! Посрамление было великим, и горечь от содеянной глупости была тем горше, что информация о разоблачении «бригады смерти» уже просочилась в средства массовой информации…

Впрочем, растерянность не продлилась долго. В целом члены следственной группы склонялись к мысли, что долго бегать от Закона Робину Гечту не удастся — у него не было для этого необходимых финансовых ресурсов, знакомств, да и опыта тоже. Между тем фактом своего побега он дал важную информацию против самого себя, и этим следовало воспользоваться. Всё-таки в руках правосудия всё ещё оставался его подельник, а значит, работу по сбору доказательной базы не следовало прерывать.

И вот тут следователям неожиданно повезло. Во время «выводки» Спрейтцера в район мотеля «Brer rabbit», того самого, неподалёку от которого было найдено тело Линды Саттон, к полицейскому детективу из группы сопровождения обратился один из работников мотеля, сообщивший о том, что он узнал человека в наручниках. И вовсе не потому, что видел его фотографию в газете, а совсем по другой причине — Эдвард Спрейтцер жил в этом мотеле весной 1981 г. Надо отдать должное профессиональной памяти администратора, но не это воспоминание оказалось самой интересной частью его рассказа — мужчина уточнил, что Спрейтцер жил не один, с ним было ещё несколько молодых мужчин. По предъявленной фотографии он опознал Робина Гечта — и это было очень интересное уточнение! Это открытие означало, что Гечт проводил много времени в окрестностях Чикаго. Но кроме Гечта и Спрейтцера в компанию входили ещё двое… Свидетель не помнил их имён, однако он запомнил кое-что поважнее — перед тем, как покинуть мотель, неизвестные дружки оставили адрес, на который следовало пересылать почту. Казалось невероятным, что адрес сохранится, ведь с той поры минуло более полутора лет, но, покопавшись в старых записях, администратор отыскал клочок бумаги с нужным адресом.

Разоблачение группы серийных убийц вызвало огромный интерес средств массовой информации, которые в конце 1982 года внимательно следили за ходом расследования.

Чудеса на этом не закончились. Боясь поверить в собственную удачу, бригада полицейских выехала по указанному адресу. Шанс отыскать там таинственных незнакомцев казался невелик, ведь за истёкшее время они уже не раз могли сменить место проживания, но… чудеса всё-таки бывают. Детективам открыл дверь молодой человек, сразу же признавшийся, что он жил в мотеле «Brer rabbit» и действительно оставил там этот адрес. Этим молодым мужчиной оказался некий Эндрю Кокорейлес (Andrew Kokoraleis), не состоявший до того на учёте в полиции и ни разу не замеченный в чём-то предосудительном. 20-летний Эндрю имел старшего брата Тома, сверстника Эдварда Спрейтцера, но его не было в тот момент дома, поэтому Эндрю пришлось выдержать первый психологический удар в одиночку.

Эндрю доставили в городское управление полиции и подвергли беглому допросу. Строго говоря, задержанному нечего было инкриминировать — против него не имелось никаких улик или свидетельских показаний. Поэтому при допросе ставка была сделана на психологическое давление с последующим предложением пройти проверку на полиграфе — предполагалось, что если Кокорейлес её провалит, что это даст хоть какую-то зацепку против него. В принципе, всё так и получилось — Эндрю сначала бодро отвечал на все вопросы детективов, отрицал какую-либо связь с «чикагской бригадой смерти», утверждал, что незнаком с Гечтом и Спрейтцером… в общем, демонстрировал нежелание в чём-либо сознаваться. Но когда ему предложили пройти проверку на «детекторе лжи», он с радостью ухватился за это предложение, рассчитывая, видимо, что на этом его пребывание в полиции закончится (как же бедолага ошибался!).

Эндрю Кокорейлес оказался чрезвычайно удивлён собственным арестом. Как казалось ему самому, он очень ловко отвечал на все вопросы детективов и сумел отбиться от всех подозрений. Реальность, однако, оказалась не столь радужной…

Эндрю провалил проверку на полиграфе, и данное обстоятельство, по-видимому, лишило его душевного равновесия. Чрезвычайно разволновавшись, он вдруг стал рассказывать о совершённых преступлениях и наговорил такое, что детективы испытали повторное (после показаний Спрейтцера) изумление. Кокорейлес признал многочисленные факты убийств женщин, сбиваясь и путаясь, принялся сообщать просто-таки омерзительные детали, рассказывать, как они резали плоть похищенных женщин обычными и консервными ножами, опасными бритвами и даже крышками консервных банок. Из предъявленных ему на опознание фотографий возможных жертв он сразу же выбрал Лоррейн Боровски и Роуз Бэк Дэвис. Последняя, по его словам, оказала им отчаянное сопротивление. Также сильно сопротивлялась и Лорри Боровски, которую он — Эндрю Кокорейлес — похищал вместе со своим старшим братом Томом. Это утверждение ещё более озадачило детективов, ведь похищение Лорри Боровски первоначально приписывал себе Эдвард Спрейтцер (совместно с Гечтем) и даже описывал его с подробнейшей детализацией! Кокорейлес же, однако, взахлёб продолжал свой рассказ и не забыл упомянуть о том, что ударом ноги забил в ректум Сандры Делавэр пустую винную бутылку. Эта деталь полностью соответствовала зафиксированным травмам погибшей.

Понятно, что после таких показаний Эндрю и его братишка Томми уже никак не могли остаться в стороне от расследования. Когда старшего брата разыскали и доставили для допроса, тот запирался недолго. Узнав о том, что младший брат «раскололся», Томми сделал верные выводы и молчать не стал. Однако он рассказал о таких деталях, которые вновь перевернули всё расследование и направили его в самое неожиданное русло.

Томми Кокорейлес хотя и был старше Эндрю, оказался начисто лишён живости ума последнего. Скажем прямо: он был туповат. Однако его тупости хватило на то, чтобы признать своё участие только в двух случаях нападений и убийств женщин, но при этом он дал довольно неожиданное объяснение своим действиям. По его словам, Робин Гечт обладал огромной бесовской силой, Сатана наделил его большой властью над людьми, и Гечт был способен влиять на будущее. Более того, сопротивляться его воле было попросту выше человеческих сил. «Не смотрите ему в глаза!» — предупредил полицейских Кокорейлес-старший, — «Только не смотрите ему в глаза!» Поначалу детективы решили, что Томми ломает комедию, симулируя шизофрению на почве религиозной одержимости, но довольно скоро стало ясно, что обвиняемый вовсе не собирается строить защиту на собственной невменяемости. Продолжая рассказывать о сатанинской одержимости Гечта, Кокорейлес-старший поведал детективам о том, что на чердаке дома Гечта в Менарде находится особое «святилище», в котором вся их компания — то есть Гечт, Спрейтцер и братья Кокорейлес — проводила сатанинские службы. В каком-то смысле эти «службы» повторяли христианскую обрядность — Гечт читал некие молитвы, даже псалмы из Библии, произносил проповеди, вот только дальнейшее напоминало фильм ужасов. Гечт доставал из коробки отрезанную женскую грудь, и вся компания, став на колени, мастурбировала, глядя на неё… после общего семяизвержения Робин отрезал каждому из участников по кусочку груди и заставлял его съесть. Этакая пародия на христианское таинство евхаристии.

Рассказ Томми Кокорейлеса звучал совершенно дико и недостоверно, хотя Кокорейлес-старший убеждал следователей, что лично принимал участие примерно в дюжине такого рода обрядов. Но в голове это как-то не укладывалось. В самом деле, ну как такое представить — четыре здоровых мужика в возрасте от 20 до 30 лет вместе мастурбируют, глядя на отрезанную женскую грудь, а потом съедают её кусочки, испачканные в чужой сперме?! Дичь какая-то… Однако когда у Эндрю Кокорейлеса спросили про «службы» на чердаке дома Гечта, тот закивал головой, подтверждая, что именно так всё и было.

В то самое время, когда от братьев поступила первая информация о сатанинских ритуалах, дом Гечта ещё не был обыскан. Робин находился «в бегах», нарушив условие освобождения под залог, и возле его дома в Менарде была устроена полицейская засада. Следствие оказалось на перепутье — то ли следовало поскорее провести обыск, чтобы зафиксировать улики, если таковые удастся обнаружить, то ли, напротив, не делать этого, а продолжить наблюдение за домом в расчёте на то, что Робин забежит «на огонёк» к своей супруге.

Однако события приняли неожиданный оборот, избавив прокуратуру от долгих дискуссий на тему «как лучше поступить?». 4 ноября 1982 г. в программах новостей местных телеканалов прошли сообщения об арестах братьев Кокорейлес и даче ими признательных показаний.

А на следующий день Робин Гечт сдался властям… Так без всякого пафоса и перестрелок закончилась история его побега.

Немедленно последовал обыск дома Гечта. Результат оказался двояким. С одной стороны, в доме не удалось найти отрезанной человеческой плоти. Вспоминая классические уголовные дела, такие, как расследования в отношении Джона Кристи, Джеффри Дамера или Джона Уэйна Гейси, нельзя не признать, что обнаружение в доме трупа либо частей человеческого тела является мощнейшей уликой, изобличающей хозяина. Если бы что-то подобное удалось найти в доме Робина Гечта, то такая находка явилась бы лучшей уликой из всех возможных, так сказать, самым толстым гвоздём в крышку его гроба. Однако этого не случилось… Тем не менее кое-что интересное сыщики всё же отыскали.

В их руки попала картонная коробка из-под винных бутылок, которая хотя и была пустой, но имела хорошо различимые буро-красные потёки, напоминавшие кровавые. Последующее криминалистическое исследование показало, что это действительно следы человеческой крови, причём происходившей от разных людей. Коробка соответствовала описанию той, в которой, согласно независимым друг от друга показаниям Спрейтцера и Кокорейлеса-старшего, хозяин дома хранил отрезанные женские груди.

Другой ценной находкой оказалась винтовка, из которой, как показала баллистическая экспертиза, были расстреляны Рафаэль Торадо и его телохранитель. Об убийстве наркоторговца рассказал в первоначальной версии своих показаний Эдвард Спрейтцер. Потом он их изменил, фактически дезавуировал, но теперь получалось, что говорил он правду, или, выражаясь осторожнее, первоначальная версия его признания была ближе к истине, нежели последующие.

Фотографии чердачного помещения дома Робина Гечта в Менарде. Именно здесь, по уверениям братьев Кокорейлес и Спрейтцера, «чикагская бригада смерти» устраивала некие сатанинские обряды с использованием отрезанных женских грудей. К сожалению, правоохранительным органам не удалось обнаружить улики, которые позволили бы однозначно подтвердить точность показаний подельников Робина Гечта.

При осмотре северо-западной части чердака дома Гечта в Менарде были найдены шесть изображений крестов, выполненные чёрной и красной красками. Также на стенах и полу чердака в нескольких местах оказались подозрительные потёки красного цвета — криминалисты рассчитывали обнаружить кровь, однако выяснилось, что это всего лишь масляная краска. Братья Кокорейлес рассказывали о существовании сколоченного из досок алтаря, который Гечт во время выполнения сатанинских ритуалов покрывал алой скатертью, однако ни алтаря, ни скатерти во время обыска найдено не было.

Между тем 16 ноября 1982 г. на юго-западе Чикаго было найдено сильно разложившееся женское тело со следами жестоких пыток. Время смерти определить можно было лишь приблизительно, поскольку невозможно было сказать, где именно и в каких условиях хранилось тело до того, как его выбросили на окраине города. По мнению судмедэкспертов, смерть женщины последовала примерно месяцем ранее, возможно, эту дату можно было отнести на начало октября. Погибшую удалось идентифицировать как 22-летнюю проститутку Сьюзен Бейкер, имевшую длинный список приводов в полицию за разного рода правонарушения, в том числе и хранение наркотиков. Следствию так и не удалось выяснить, где и когда она была похищена и причастна ли к её гибели «чикагская бригада смерти». Вполне возможно, что Сьюзен Бейкер явилась последней известной жертвой этих преступников, хотя полной ясности в этом вопросе не существует до сих пор.

Чердак дома Гечта в Менарде, штат Иллинойс.

Разумеется, для следствия большой интерес представляли рассказы друзей, родственников и соседей арестованных, потому что именно посторонние люди могли дать объективную характеристику как самим арестантам, так и отношениям внутри группы. Особый интерес вызывала персона Робина Гечта, и нетрудно понять, почему именно — в силу своего возраста, ума и самообладания он лучше других подходил на роль лидера группы.

Довольно быстро следствие установило, что Робин работал в строительной компании Джона Уэйна Гейси. Да-да, того самого знаменитого чикагского серийного убийцы, разоблачение которого сделалось чуть ли не общемировой сенсацией. Гейси был педераст, он явно тяготел к юношам, чьё половое созревание не завершилось, и большинство известных его жертв (не все останки удалось идентифицировать) имели возраст около 18 и даже менее лет. Гейси руководил довольно крупной строительной фирмой, в которой одновременно трудились до 200 мужчин. Имеется информация, никогда, правда, официально не подтверждённая, что большинство работников в фирме Гейси занимали вакантное место после того, как «занимались сексом с шефом». Нетрудно догадаться, почему подобно рода информация никогда не комментировалась — власти стремились избежать роста гомофобских настроений и всячески уходили от признания того факта, что гомосексуалист-руководитель подбирает подчинённых, исходя из принципа общности сексуальных предпочтений, а вовсе не из-за их деловых качеств. Кроме того, правоохранительные органы не желали компрометировать людей, работавших у Гейси, что тоже представляется весьма логичным.

Но если Робин Гечт работал у Гейси, то уже один этот факт заставлял внимательнее присмотреться к его сексуальной ориентации. Многие полицейские и прокурорские работники, причастные к расследованию преступлений «чикагской бригады смерти», склонялись к мнению, что Гечт был вовсе не чужд гомосексуальных увлечений, хотя этого не признавал и всячески доказывал обратное. Его дружба с гораздо более молодыми мужчинами, совместное занятие онанизмом — это выглядело слишком уж подозрительно для человека традиционной сексуальной ориентации. Тот факт, что Гечт имел жену и сына, ничего не доказывал — подавляющее большинство гомосексуалистов женаты и используют семью как важный элемент социальной мимикрии. Так что вполне возможно, что Робин Гечт приобщился к гомосексуальной практике ещё во время работы в фирме Джона Гейси или даже ранее, хотя сам Гечт категорически отрицал наличие у него гомосексуального опыта. Тем не менее многие знакомые говорили, что Робин бравировал своим знакомством с «самым знаменитым убийцей Америки», рассказывал, будто бывал в доме Гейси, и даже порой пускался в теоретические рассуждения на тему «как надо было правильно убивать и избавляться от трупов, чтобы не угодить в лапы полиции».

В возрасте 13 лет Робин Гечт был обвинён в сексуальных домогательствах к собственной младшей сестре, и решением судьи его отправили на проживание к родным деду и бабке. Таким образом, летопись его сексуальных девиаций берёт начало в ранней юности. Робин оказался достаточно умён для того, чтобы обыграть этот момент в своих интересах. Во время следствия он стал утверждать, будто никакого сексуального влечения к сестре не испытывал, а лишь подчинялся внутреннему голосу, отдававшему приказы издеваться над девочкой. Некоторое время Гечт рассказывал следователям и психиатрам о голосах в своей голове, явно рассчитывая избежать судебного преследования по причине психического заболевания, однако ничего из этого не вышло. После двухмесячного стационарного обследования он был признан здоровым как на момент обследования, так и в период совершения преступлений, то есть в 1980—82 гг. Это было, конечно, неприятное для Гечта заключение, но он стоически вынес удар судьбы.

Робин Гечт в кругу семьи.

Когда идея «закосить под дурака» себя не оправдала, он сменил тактику. Робин на определённом этапе предварительного следствия отказался от адвокатов, заявив, что намерен сам представлять себя в суде, и повёл довольно здравую линию защиты. Прежде всего, он заявил, что не был знаком с братьями Кокорейлес и, соответственно, не может отвечать за их действия. Если Спрейтцер катал братьев на его — Гечта — автомашине, то это не означает, что Гечт участвовал вместе с ними в нападениях на женщин. Робин признавал свою вину в нападении на Беверли Вашингтон, но далее этого не шёл. Вообще же, в отличие от подельников, он свои показания практически не менял, что объективно играло ему на руку. Гечту также очень помогли показания его жены, заявившей, что она никогда не видела братьев Кокорейлес и не подозревала об их существовании. Братья же, напротив, утверждали, что не раз бывали в доме Робина Гечта, и даже нарисовали его детальный план, правильно указав расположение мебели. Казалось, что жену Гечта удастся поймать на лжесвидетельстве, но — не вышло! Томми и Эндрю Кокорейлес в один голос признали, что бывали в доме Гечта во время отсутствия его жены.

Таким образом, несмотря на то, что против Гечта имелись серьёзные свидетельские показания выжившей жертвы, реально ему мог быть инкриминирован лишь единственный случай нападения. В этом отношении положение его подельников, добровольно наговоривших множество самых разных признаний, было куда хуже. Поскольку сумма доказательств против Робина была минимальной, то неудивительно, что процесс против него открылся раньше, нежели других его соучастников. Прокуратура штата довольно долго решала вопрос о том, как лучше вести обвинение «чикагской бригады смерти» — выдвигая индивидуальные обвинения против каждого из обвиняемых на отдельных процессах, или, собрав их вместе, провести единый суд. Каждый из вариантов имел свои «плюсы» и «минусы». Большим «плюсом» для общего процесса могло стать разделение защит, при котором каждый из обвиняемых был заинтересован выгородить себя за счёт дачи показаний против подельника. Но для такого суда требовалось бы доказать наличие единых преступных замыслов у всех членов группы и совместного участия в хотя бы одном преступном эпизоде. Но обвинение не могло доказать этого. Поэтому в конечном итоге было решено провести ряд индивидуальных процессов и рассматривать действия каждого из обвиняемых как самостоятельные.

Как было отмечено выше, в январе-феврале 1983 г. Робин Гечт был подвергнут комплексной психолого-психиатрической экспертизе, которая признала его вменяемым и способным предстать перед судом. Судебный процесс по обвинению Робина Гечта в нападении на Беверли Вашингтон начался 20 сентября 1983 г. Гечт с самого начала признал себя виновным и получил от такого признания двойной результат — подобное признание гарантировало ему тюремный срок, но с другой стороны — фактически «выводило за скобки» значительную часть доказательной базы обвинения, построенной на показаниях потерпевшей. Робин выбрал довольно рискованную линию защиты, основанную на готовности свидетельствовать в защиту самого себя — обычно в сложных процессах с достаточно сильной обвинительной базой адвокаты не рекомендуют своим подзащитным занимать свидетельское место. Дело в том, что если защита может оспаривать свидетельские показания обвинения, то вот заявления свидетелей защиты признаются самой защитой без оговорок и поправок. И если обвиняемый при перекрёстном допросе обвинителями брякнет какую-то глупость или просто выйдет из себя, утратив на минуту самоконтроль, то адвокат парировать допущенную ошибку уже не сможет. Тем не менее Гечт добился вызова себя в качестве свидетеля защиты и в целом выступил довольно неплохо, хотя — и это тоже надо признать — с противоречивым результатом.

Прежде всего Гечт весьма здраво ходатайствовал о недопустимости использования в этом судебном процессе всех показаний, данных во время следствия Спрейтцером и братьями Кокорейлес. Логика его была довольно проста и неотразима — его бывшие дружки готовы сейчас оговорить кого угодно и в чём угодно, поскольку им самим в скором будущем грозят судебные процессы; чем больше своих грехов они повесят на других, тем меньше будет спрос с них самих! Кроме того, используя хронологическую последовательность преступлений, разработанную прокуратурой, Гечт весьма убедительно показал, что в то самое время, когда пресловутая «бригада смерти» совершала свои знаменитые преступления, он даже не был знаком с братьями Кокорейлес. Это действительно один из самых тёмных и не прояснённых до конца моментов, который сами братья пояснить не пожелали. Судья согласился с мотивацией защиты, и весь пласт обвинительного материала, связанный с многочисленными похищениями, сатанинскими ритуалами, отрезаниями жертвам груди и тому подобными моментами, оказался фактически «за бортом» процесса. Это резко сократило обвинительную базу, что явилось, безусловно, большим успехом, с точки зрения Гечта и его линии защиты. Если абстрагироваться от этической стороны проблемы, а просто проанализировать действия Гечта с точки зрения юридической практики, то обвиняемый этими действиями заслужил аплодисменты.

Нельзя не признать, что с точки зрения психологии Робин Гечт очень удачно начал свои показания, но потом несколько «смазал» их высокопарными рассуждениями о том, что никогда не желал приносить женщинам страдания, боль и унижения. Эти утверждения явно противоречили тому, что он проделал в отношении Беверли Вашингтон (и в чём сам же сознался), а кроме того обвинение сумело представить шестерых свидетелей (мужчин и женщин), которые подтвердили зацикленность обвиняемого на женской груди вообще и женских сосках в частности. Одна из свидетельниц, бывшая любовница Гечта, заявила, что тот обещал ей заплатить по 1 тыс.$ за каждый сосок, который она позволит отрезать себе и подарит ему. Попытки дезавуировать такого рода заявления тем, что речь идёт о тривиальном сексуальном фетишизме, а вовсе не о садизме (в качестве примера приводилась жена Гечта, которой он не отрезал насильно соски!), выглядели довольно необычно для американского суда, но реально положение обвиняемого не облегчили.

Не будет ошибкой сказать, что в конечном итоге вся высокопарность Гечта пролетала мимо ушей присяжных заседателей, как «мелочь мимо кассы».

По вердикту присяжных Робин Гечт был признан виновным в покушении на убийство, извращённом сексуальном посягательстве, насильственных действиях с угрозой оружия и похищении человека. Забавно, что убийство наркоторговца ему не было вменено в вину, хотя орудие преступления и однотипные патроны нашли в доме Гечта (более того, имелся и свидетель убийства — Эдвард Спрейтцер, но увы! — его возможные показания были отведены судом, так сказать, «на корню»). По совокупности статей обвинения судья отправил Робина Гечта в тюрьму на 120 лет.

Обсуждение всевозможных деталей расследования преступлений «Чикагской бригады смерти» продолжалось в местной прессе и на телевидении на протяжении 1983–1985 гг. В последующем интерес общественности постепенно спадал, но тем не менее, любые новости, связанные с осужденными убийцами, непременно попадали в фокус общественного внимания.

С одной стороны — срок отсидки оказался очень большим, фактически пожизненным, шансы добиться пересмотра дела когда-либо в будущем выглядели (да и сейчас тоже выглядят) весьма призрачными, и всё это, безусловно, было очень плохо для обвиняемого. Но с другой стороны, это всё оказалось не таким уж и плохим исходом на фоне того, что получили по закону подельники Гечта.

Судьба оказалась милостива — если так можно выразиться! — к Томми Кокорейлесу, старшему из братьев. Как уже было упомянуто, Томми слыл за дурачка, эдакого тугодума, который всегда умудрится сделать не так, как надо, всё, что только можно сделать не так. Над ним подшучивали и младший брат Эндрю, и Эдди Спрейтцер, но в конечном итоге тугодуму свезло больше остальных. Томми почти не менял своих показаний, признал участие в сатанинских «мессах» Гечта, но заявил, что непосредственно в похищениях и убийствах ему участвовать не разрешали дружки, опасаясь, что он напортачит. Единственное исключение из этого правила составило участие Томми Кокорейлеса в похищении и убийстве Лоррейн Боровски.

Томми Кокорейлес.

Тугодум Томми производил впечатление искреннего дурака — он открыто «топил» дружков и при этом вроде бы не пытался выгораживать себя. Он подтверждал даже те вещи, которые вполне мог и не подтверждать, другими словами, в своей роли недоумка выглядел очень натуралистично. В мае 1984 г. его приговорили к тюремному заключению сроком на 70 лет, и этот приговор оказался самым мягким из всех, полученных членами «чикагской бригады».

Гораздо более весёлая история приключилась с его младшим братом Эндрю. Эндрю Кокорейлес, как и его братишка Томми, был парнем «без царя в голове», но в отличие от старшего брата он был полон энергии и имел темперамент жизнерадостного дебила. Он с удовольствием водил детективов по местам совершения преступлений, с упоением рассказывал об убийствах и, казалось, наслаждался всеобщим вниманием к своей персоне. Вообще же, Кокорейлес-младший рассказал о преступлениях «чикагской бригады смерти» больше, чем остальные трое участников вместе взятые. Однако по мере приближения суда у Эндрю стала резко сдавать память, не без дружеских советов адвокатов, конечно же! Положение стороны обвинения было не очень-то выигрышным, поскольку многие детали были известны именно из показаний самих преступников и не подкреплялись уликами. О причастности к большинству убийств членов чикагской бригады» было известно только со слов самих членов «бригады», поэтому отказ Эндрю от ранее сделанных признаний значительно ослаблял линию обвинения.

Эндрю Кокорейлес в конечном итоге признал свою вину в убийстве Роуз Бек Дэвис и Лорри Боровски, и то с оговоркой, что последнюю убивал непосредственно Спрейтцер, а он — то есть Эндрю — лишь помогал ему в этом. Поскольку эти убийства произошли в разных округах, Кокорейлесу-младшему надлежало предстать перед двумя различными судами. Сначала Эндрю судили за убийство Роуз Бек Дэвис и приговорили к пожизненному заключению, что, видимо, очень не понравилось преступнику. Ещё бы! — ему вынесли приговор даже более строгий, нежели Робину Гечту, признанному главарю банды!

Крайне раздосадованный допущенной в отношении него несправедливостью, Эндрю Кокорейлес решился на шаг — прямо скажем! — неординарный. На втором суде (где рассматривался вопрос о его соучастии в убийстве Лоррейн Боровски) Эндрю заявил, что никого не убивал, не насиловал и ни разу не отрезал женщине грудь. Видимо, лавры Гечта, построившего свою защиту на «полной несознанке», не давали Эндрю покоя, и тот решил, что сможет повторить успех главаря. Но ведь не зря ещё Александр Македонский любил повторять: «Последователям — неудачный пример».

Эндрю Кокорейлес, отказавшись от всех ранее сделанных признаний, поставил сам себя в очень щекотливое положение. Дело заключалось в том, что свои признания он повторял под видеозапись по меньшей мере 4 раза, кроме того, он более дюжины раз участвовал в «выводках» на местности, рассказывая в деталях об отдельных эпизодах и показывая места сокрытия тел. Теперь же он утверждал, что делал все эти признания под физическим давлением окружавших его полицейских и работников прокуратуры. Однако в допросах и «выводках» участвовало большое число работников правоохранительных органов, и если следовать логике Эндрю Кокорейлеса, то получалось, что все они договорились нарушить закон с единственной целью — добиться осуждения несчастного парня!

Такое предположение звучало фантастично, однако в рамках второго судебного процесса это утверждение было тщательно проверено. Были извлечены из архивов видеозаписи следствия 1982—84 гг., и Эндрю попросили указать, кто из допрашивавших и как именно воздействовал на него физически. Кокорейлес заявил, что его запугивали в разное время 6 детективов полиции и 2 работника окружной прокуратуры, кроме того, 1 детектив показал ему ориентиры на местности, которые Кокорейлес должен был опознать во время «выводки», а ещё 1 детектив — издевался над ним физически. Повалив Кокорейлеса на пол, этот детектив якобы придавил его грудь коленом, приставил пистолет к виску и пригрозил застрелить, если Эндрю не даст признательных показаний. Судья допросил некоторых из поименованных обвиняемым лиц и оставил решение вопроса о «пытках» присяжным заседателям.

Те недолго ломали головы и после менее чем 3-часового обсуждения признали Эндрю Кокорейлеса виновным в убийстве Лоррейн Боровски и заслуживающим смерти. Во время оглашения приговора судьёй Эндрю Кокорейлес принялся кричать, отрицая свою виновность, так что судья был вынужден пригрозить ему удалением из зала. В общем, Эндрю своим отказом от признаний себе не только не помог, но напротив, всё только испортил.

Надо сказать, что в США к середине 80-х гг. сторонники полного запрета смертной казни (так называемые «аболиционисты») уже имели немалый политический вес, так что вынесение подобного приговора Кокорейлесу-младшему вызвало немедленное кипение в сердцах сторонников гуманизации пенитенциарной системы. У гнусного убийцы неожиданно отыскалась масса всевозможных добровольных помощников, принявших на себя труд защитить негодяя от «несправедливого и безжалостного общества». В средствах массовой информации появились материалы, из которых следовало, что Эндрю Кокорейлес ввиду своей бедности не получил достойной адвокатской защиты в обоих процессах. Независимые адвокаты, явно рассчитывая попиариться на известном деле, указывали на то, что Кокорейлеса-младшего не подвергли психолого-психиатрической экспертизе и вопрос о его вменяемости специально не рассматривался. Внёс свою лепту и тюремный капеллан, сообщивший, что Кокорейлес никогда не демонстрировал агрессии, был искренне религиозен и из этого «доброго парня» просто сделали монстра.

В общем, при активной поддержке средств массовой информации в американском обществе стала всячески насаждаться мысль о том, что в отношении Эндрю Кокорейлеса допущена судебная ошибка и следует рассмотреть возможности по его реабилитации. Юридическая мотивация этой точки зрения сводилась к тому, что ни первый, ни второй процессы не доказали преднамеренности в действиях Кокорейлеса, то есть суды признали, что этот человек уродовал и убивал женщин, но не доказали наличия умысла именно убить… Только руками остаётся развести!

В течение ряда лет процесс «обеления» убийцы набирал ход, и, в конце концов, Верховный Суд штата Иллинойс был вынужден создать специальную коллегию для изучения и квалификации действий всех сторон обоих процессов, дабы удостовериться в том, что Кокорейлес-младший в полной мере пользовался правом американского гражданина на беспристрастный суд. Коллегия работала более 8 месяцев и в 1989 г. официально признала, что в судебных процессах по обвинению Эндрю Кокорейлеса в убийствах Роуз Бек Дэвис и Лоррейн Боровски обвиняемый не был ущемлён в правах и получал вполне квалифицированную юридическую помощь. Сами суды были беспристрастны, и никаких процедурных нарушений в ходе упомянутых процессов допущено не было.

Место последнего упокоения Лорри Энн Боровски. Аболиционисты, сердобольные защитники убийц и изуверов, почему-то всегда забывают о жертвах тех, кого они берутся защищать. Может быть, следует взять за правило подсаживать искренних аболиционистов в камеры к их подзащитным для установления более искренних и доверительных отношений? Разумеется, предварительно обязав тюремный конвой не вмешиваться в процесс этого самого «установления доверительных отношений»…

Правда, история Эндрю Кокорейлеса на этом не закончилась. Новая команда его адвокатов решила зайти с другой стороны и сделала заявление, из которого следовало, что бедолага страдал шизофренией и не отдавал себе отчёта в поступках. И даже если прежние защитники не видели смысла в назначении психиатрической экспертизы, то этим вопросом должен был озаботиться суд первой инстанции именно в целях предупреждения возможной судебной ошибки! Логика, конечно, довольно своеобразна, однако активность адвокатов возымела определённые последствия — Эндрю было решено подвергнуть психиатрическому освидетельствованию. В результате у Кокорейлеса-младшего шизофрении не оказалось, но зато психиатр обнаружил «изменения психики с пограничным расстройством личности». Это довольно мудрёное понятие, под которое при желании можно «подтянуть» массу всевозможных отклонений поведения — от депрессивных состояний до анорексии или нарциссизма. Наверное, к 90 % тюремных заключённых можно с полным правом отнести описанное отклонение.

Адвокаты были чрезвычайно довольны полученным заключением и на его основе состряпали эпическое ходатайство в Верховный Суд штата, в котором доказывали, что Эндрю Кокорейлес не мог давать показания под присягой, и на основании этого судебные решения 1984—85 гг. подлежат отмене. Для иллюстрации данного тезиса в ходатайстве приводились примеры неадекватного поведения Кокорейлеса как во время судебных процессов, так и при содержании в тюрьме: частые и немотивированные перемены настроения, приливы безудержной активности, взаимоисключающие заявления и поступки и тому подобное. К чести американских законников надо отнести то, что адвокатский фокус не удался — в специальном постановлении Верховного Суда было отмечено, что «пограничные расстройства» отнюдь не означают «полного безумия», потерю воли, неспособности управлять своими поступками или предвидеть их последствия. Наоборот, все действия Кокорейлеса-младшего как в период предварительного досудебного расследования, так и в ходе судебных процессов доказывают наличие у него воли, здравого смысла, способности к перспективному мышлению и осознанию собственной выгоды. Поэтому Верховный Суд штата Иллинойс не нашёл оснований для признания допущенных в отношении Эндрю Кокорейлеса судебных ошибок и оставил в силе вынесенные приговоры.

Эндрю был благополучно казнён 17 марта 1999 г. путём введения ему смертельной инъекции. Смерть была констатирована в 12:34 по местному времени. Примечательно, что Кокорейлес-младший до последней минуты не верил, что приговор будет приведён в исполнение. Дело заключалось в том, что в штате Иллинойс в конце 90-х гг. была запущена программа проверки уголовных дел с использованием технологии ДНК-идентификации. (Если среди улик имелись биоматериалы преступника, то из них выделялась ДНК и сравнивалась с ДНК осуждённого лица). Проверке прежде всего подлежали дела, по которым были вынесены смертные приговоры, и осуждённые ожидали их исполнения. 12 раз подряд губернатор Иллинойса отменял исполнение смертного приговора разным приговорённым, либо основываясь на выявленных несовпадениях ДНК, либо просто милуя преступника, и Эндрю Кокорейлес был твёрдо уверен в том, что окажется тринадцатым помилованным. Он истово молился в последние дни перед казнью, уверял в телефонных разговорах с друзьями и родственниками, что «обрёл Бога», и вообще, пребывал в возбуждённом состоянии. Даже когда за сутки до казни его перевезли в специальную тюрьму, в которой приводились в исполнение смертные приговоры, Эндрю не верил, что для него всё закончится плохо.

Лишь когда его пристегнули к лежанке, и врач приготовился ввести иглу в вену, Кокорейлес-младший осознал, что помилования не будет. Увидев через стекло, что в помещении для наблюдателей находятся родители Лорри Боровски, Эндрю попросил у них прощения и признал своё участие в убийстве девушки.

В очень сложном положении оказался и Эдвард Спрейтцер, который, как отмечено выше, сначала давал признательные показания, затем от них отказывался, затем вновь сознавался и… вновь отказывался. Эти фокусы с изменением показаний Спрейтцер проделывал по самым скромных подсчётам четыре или пять раз, и каждый его новый рассказ отличался от предыдущего. Он действительно находился в сильной психологической зависимости от Робина Гечта и, потеряв своего гуру, лишился всяческих ориентиров. В конце концов, после полуторагодовалого расследования Спрейтцер признал свою вину в убийствах Линды Саттон, Сандры Делавэр, Шуй Мак, Роуз Бек Дэвис и Рафаэля Торадо, наркоторговца, застреленного в телефонной будке 6 октября 1982 г. Любопытно, что стрелял в Торадо на самом деле Робин Гечт, но его в этом никто не обвинил, а дурачок Спрейтцер сидел за рулём, за что и был обвинён в убийстве (потрясающее правосудие!). Поскольку убийства совершались в разных округах, Спрейтцеру предстояло пройти через два судебных процесса. В 1984 г. его осудили за убийства Делавэр, Шуй Мак, Дэвис и Торадо к 4 пожизненным срокам, а в феврале 1986 г. за убийство Линды Саттон он был приговорён к смертной казни. На тяжесть последнего приговора повлияли, видимо, натуралистические детали, сообщённые обвиняемым — Эдвард признал, что лично застёгивал на руках Линды Саттон наручники, насиловал её, отрезал женщине грудь и после этого опять насиловал жертву. На какое отношение к себе он рассчитывал, делая такие признания, трудно понять.

Как и в случае с Эндрю Кокорейлесом, после вынесения смертного приговора началась яростная борьба аболиционистов за спасение жизни убийцы. Новый адвокат Спрейтцера выяснил, что тот попадал в автомобильную аварию, в которой получил травму мозга. Этот момент тут же был использован для апелляции, мол, присяжные заседатели не были проинформированы об этом судьёй. Затем выяснилось, что Спрейтцер имел гомосексуальный опыт и Робин Гечт располагал фотографиями, на которых первый был запечатлён в роли пассивного партнёра во время гомосексуального полового акта. Этими фотографиями Гечт, дескать, шантажировал Спрейтцера. Средства массовой информации начали «лепить» из Эдварда Спрейтцера эдакого тихого, безвольного, поддающегося чужому влиянию молодого человека, волю которого подавил более зрелый и злобный Робин Гечт. Находясь в тюрьме, Эдвард прошёл проверку для установления уровня интеллекта, и оказалось, что его IQ равен всего лишь 76. Этот факт также стал активно использоваться аболиционистами в борьбе за пересмотр смертного приговора Спрейтцеру. (Следует подчеркнуть, что Гечт никогда не подтверждал гомосексуальности Спрейтцера и не признавал факта существования фотографий с упомянутыми выше сценами. Момент этот не ясен до конца и поныне — вполне возможно, что Спрейтцер выдумал историю про «шантаж», дабы уменьшить меру собственной ответственности за преступления).

Эдвард Спрейтцер.

В октябре 2002 г. преступник подал на имя губернатора штата прошение о помиловании, в котором поведал и о трудном детстве, и об ушибленной голове, о низком IQ и о том, что он — Эдвард Спрейтцер — вообще-то добрый и внимательный человек, и если бы не злобный Робин Гечт, то он принёс бы в этот мир много добра. Сообщение о том, что Спрейтцер направил подобное прошение губернатору, вызвало взрыв негодования среди родственников женщин, погибших от рук «чикагской бригады смерти», а также работников правоохранительных органов, причастных к разоблачению этой банды. На телевидении и в газетах появились заявления с призывами не допустить отмены смертного приговора такому отвратительному убийце, как Эдвард Спрейтцер. Тем не менее в январе 2003 г. Губернатор Иллинойса объявил о помиловании всех 164 смертников, находившихся в тюрьмах штата, и замене смертных приговоров пожизненным заключением. В числе упомянутых смертников, которым была сохранена жизнь, оказался и Эдвард Спрейтцер. Таким образом ему удалось избежать повторения судьбы Эндрю Кокорейлеса.

29 марта 2019 года Томас Кокорейлес, которому исполнилось на тот момент 58 лет, был освобождён.

Томас Кокорейлес незадолго до освобождения из тюрьмы в 2019 году.

Справедливо опасаясь того, что проявленный гуманизм вызовет всплеск негодования и чреват расправой над освобожденным, власти организовали целую операцию по его вывозу из тюрьмы. Кокорейлес был доставлен в неизвестное место, где получил новые документы. О его нынешнем местонахождении и роде занятий не сообщается, впрочем, начавшаяся вскоре covid-ная истерия вытеснила из массового сознания связанные с этой историей эмоции.

В настоящее время остальные члены бывшей «чикагской бригады смерти» содержатся в разных тюрьмах и эпизодически дают интервью писателям и журналистам. Наибольший интерес вызывает по вполне понятным причинам Робин Гечт, который ныне, как и 30 лет назад, продолжает твердить о своей полной непричастности к убийствам. Для доказательства своей невиновности он настаивает на проведении тестов для сравнения его ДНК с ДНК из биологических образцов, обнаруженных на жертвах «чикагской бригады».

Робин Гечт во время телеинтервью в 2009 г. Глубокомысленно-сосредоточенно он рассуждает о несправедливости американской юридической системы, не позволяющей ему доказать свою невиновность в убийствах женщин посредством проведения «ДНК-идентификации» биологических следов.

Все его просьбы такого рода встречают неизменный отказ Департамента юстиции штата. Жена Гечта всемерно поддерживает его. В 2022 году Робин Гечт получил формальную возможность просить об условно-досрочном освобождении.

Остаётся добавить, что 7 марта 1999 г. Дэвид Гечт, сынок Робина, получил 10-летний тюремный срок за непредумышленное убийство с использованием огнестрельного оружия. (В компании с тремя друзьями он приехал на «стрелку» с конкурирующей бандитской группой, в результате неудачно сложившихся переговоров началась стрельба, и Дэвид смертельно ранил своего друга. Примечательно, что конкурирующая «компания» не была привлечена к ответственности, а вот Дэвид и его дружки отправились за решётку.).

Завершая разговор о «чикагской бригаде смерти», нельзя не отметить, что точное число жертв этой банды так и не удалось установить. Преступники меняли показания не только потому, что хотели запутать следственные органы, но и потому, что банально не помнили многих деталей собственных же действий. Это объяснялось тем, что на преступления они отправлялись, будучи в состоянии алкогольного опьянения и наркотической токсикации, причём в процессе совершения преступления поддерживали «градус возбуждения» приёмами новых доз наркотических веществ.

Слева: Робин Гечт во время встречи с журналисткой Викторией Редсталл. Справа: обратная сторона фотографии с надписью, оставленной рукой Гечта.

Когда Томас Кокорейлес пожелал показать полиции место, в котором был оставлен труп Кэрол Пэппас, он просто не сумел его отыскать. А ведь Кэрол явилась одной из последних жертв группы — она была похищена 11 сентября 1982 г.! Официально считается, что «чикагская бригада смерти» повинна в смерти 18 женщин, но причастные к расследованию лица уверенно говорят, что жертв гораздо больше. Речь может идти о трёх десятках женщин или даже большем их количестве. В поле зрения следствия попадали в основном жертвы, связанные с районом Чикаго работой или проживанием. Те женщины, что оказывались в городе или его пригородах проездом, исчезали, не привлекая к себе внимания. Кроме того, все известные жертвы были похищены либо в самом Чикаго, либо в его пригородах, а преступники, между тем, были мобильны и нередко уезжали в другие районы Иллинойса. Вполне возможно, что они совершали преступления и там, только никому не приходило в голову связывать разрозненные случаи исчезновения женщин с появлением красного «доджа» Робина Гечта.

Исчерпывающе полной истории «чикагской бригады смерти» мы, видимо, не узнаем никогда. Таков закон жанра — преступник всегда боится правды о самом себе…

Несмотря на раннюю весну, вода в небольшой речке Сэлмон, протекающей по территории Норхемптон-парка в штате Нью-Йорк, США, оставалась в конце марта 1988 г. очень холодной. Именно поэтому полураздетый женский труп, обнаруженный рыбаками 24 марта, оказался на удивление хорошо сохранившимся. Он даже не пострадал от рыб, изобилием которых река Сэлмон традиционно славится. Полицейские врачи получили в своё распоряжение тело, на основании исследования которого смогли довольно подробно реконструировать обстоятельства гибели женщины.

Не подлежало сомнению, что смерть наступила в результате насилия. Обширные гематомы на лице, груди и животе свидетельствовали о нанесённых побоях, гортань была сплющена, что указывало на душение жертвы убийцей. Ногти на руках погибшей были обломаны, что служило косвенным указанием на имевшую место попытку сопротивления с её стороны. В таких случаях из-под ногтей жертвы обычно удаётся извлечь фрагменты эпидермиса нападавшего, но в этот раз исследование ногтей оказалось безрезультатным: вода смыла все микроскопические следы, которые мог оставить преступник.

При патологоанатомическом исследовании трупа стало ясно, что причиной смерти женщины явилось удушение. Отсутствие выраженного странгуляционного следа наводило на мысль, что преступник не пользовался верёвкой или ремнём, а, скорее всего, задушил женщину руками.

Погибшая была топлесс, и это служило косвенным указанием на сексуальный характер преступления. Берега реки Сэлмон были обследованы вверх по течению на протяжении более 10 км, но недостающих частей одежды отыскать так и не удалось.

Зато полицейским удалось без труда идентифицировать погибшую. Это была Дороти Блэкбёрн, 30-летняя профессиональная проститутка из городка Рочестер в штате Нью-Йорк. В службе окружного шерифа её знали очень хорошо, поскольку эта женщина несколько раз штрафовалась за мелкие правонарушения. В своей «профессиональной» среде Дороти Блэкбёрн имела кличку «Дотси» и славилась неуживчивым характером. «Работала» Блэкбёрн на Лэйк-авеню в Рочестере — это был своеобразный район «красных» фонарей, располагавшийся среди заброшенных корпусов промышленных предприятий. Опросом её компаньонок удалось выяснить, что Дороти исчезла примерно за месяц до момента обнаружения её тела, то есть в 20-х числах февраля 1988 г. Любопытно, что точную дату исчезновения женщины никто из её знакомых так и не смог припомнить.

Поскольку «Дотси» была остра на язык и весьма конфликтна, то очевидной представлялась самая банальная версия убийства — ссора с клиентом. Именно в этом направлении повёл следствие отдел расследования убийств полиции Рочестера. Нетрудно догадаться, что спустя месяц установить фамилию последнего клиента погибшей было делом почти безнадёжным. Можно было разве что надеяться на чудо, но чуда не произошло: расследование убийства Дороти Блэкбёрн повисло «глухарём» без всяких перспектив скорого раскрытия.

Закончился март, миновала первая половина апреля. И опять в реке Сэлмон всплыл женский труп. 20 апреля 1988 г. полиция извлекла из воды сильно разложившиеся останки, которые, как показало дактилоскопирование, принадлежали ещё одной рочестерской проститутке — Энн Стеффен.

Обширные гематомы на лице и животе свидетельствовали о жестоком избиении, которому подверглась погибшая перед смертью. Женщину душили руками, но непосредственной причиной смерти послужило захлёбывание в воде; другими словами, Стефен утопили. Смерть наступила дней за 5–6 до того, как тело было обнаружено; тёплая погода в значительной степени способствовала быстрому разложению тканей.

Вода смыла все следы убийцы. На теле и одежде погибшей женщины не осталось никаких улик, которые могли бы помочь криминалистам персонализировать убийцу: ни волос, ни кожи, ни спермы, ни волокон одежды — ничего. Попытка проследить связи погибшей дала противоречивые результаты: в жизни Энн Стефен подозрительных контактов и конфликтных ситуаций было слишком много для того, чтобы сразу отдать предпочтение одной из нескольких равноценных версий. В конце концов, следствие вроде бы склонилось к тому, чтобы считать убийство следствием криминальной разборки: дело в том, что Энн Стефен за несколько месяцев до гибели сменила опекавшую её «крышу». Она ушла с Лэйк-авеню и стала промышлять проституцией на автодорогах, а эти «промыслы» курировались различными бандитскими группировками. Это обстоятельство вполне могло спровоцировать месть со стороны прежнего сутенёра.

Хотя эта версия представлялась довольно перспективной, продвинуться в этом направлении следствию не удалось.

Никто не связал убийства Блэкбёрн и Стеффен, хотя обе женщины были проститутками и погибли одинаково. Никому в полиции не пришло в голову внимательнее присмотреться к «клиентуре» женщин этого сорта; никто не заподозрил начала серии убийств. Так продолжалось вплоть до августа 1989, когда поблизости от всё той же реке Сэлмон было найдено ещё одно женское тело.

Сильно разложившиеся останки немолодой женщины, спрятанные под поваленной сосной буквально в десяти метрах от воды, обнаружили рыбаки. Погибшая была обезглавлена, голову её так и не нашли. Полицейский врач, осматривавший тело на месте его обнаружения, уверенно заявил, что убийство было совершено довольно давно, восемью-десятью неделями ранее, то есть в середине июня 1989 г. Тем не менее личность погибшей установили быстро — её фамилия была написана на внутренней стороне дешёвого кошелька, найденного неподалёку от тела. Погибшую звали Дороти Келлер, ей было 58 лет. Помимо надписи на кошельке, было и ещё одно обстоятельство, способствовавшее установлению личности погибшей: лица, знавшие Дороти Келлер, опознали её одежду.

Эта женщина не была проституткой: она работала официанткой в небольшом придорожном кафе. Строго говоря, она была бродяжкой, дома своего не имела, путешествовала по стране автостопом, несколько последних месяцев провела в штате Нью-Йорк. За свои 58 лет эта женщина не накопила денег, так что всякую меркантильную мотивацию преступления можно было смело отбросить.

Насильственный характер смерти не вызывал сомнений. Голова была отрезана ножом в несколько приёмов. На теле Келлер виднелись следы жестокого прижизненного избиения, в частности, оказалось сломано одно из рёбер.

Итак, за 15 месяцев в реке Сэлмон либо в непосредственной близости от неё полиция обнаружила три женских трупа. Все погибшие относились к категории легкодоступных женщин. Все они были жестоко избиты перед смертью. Преступник, явно имевший при себе нож (которым он отрезал голову Дороти Келлер), не спешил пускать его в ход и предпочитал действовать кулаками и ногами. Это, очевидно, отвечало какой-то его внутренней потребности. Все эти соображения заставляли думать, что в окрестностях Рочестера стал действовать серийный убийца.

Что можно было сказать об этом преступнике на основании материалов, накопленных к тому моменту полицией? Фактически только то, что он имел автомобиль, поскольку без машины он никак не смог бы транспортировать трупы к воде. Кроме того, убийца, по-видимому, неплохо знал окрестности, неслучайно же он отвозил трупы именно к реке, а не бросал их где-либо в лесу. Исходя из этих предпосылок, следствие приступило к первым поисковым мероприятиям.

Прежде всего, полиция приступила к прочёсыванию того района Драйвинг-парка, который примыкал к реке Сэлмон.

И очень быстро сделала ещё одно неприятное открытие: буквально в двухстах метрах от поваленной сосны, под которой нашли тело Дороти Келлер, было обнаружено ещё одно женское тело. Погибшая лежала в неглубокой яме, забросанная лесным мусором: ветками, листьями и прочим. Она явилась жертвой явно недавнего убийства. Труп удалось дактилоскопировать, и благодаря этому личность погибшей была установлена очень быстро. Ею оказалась некая Патрисия Ивз, женщина 25 лет, профессиональная проститутка, не раз задерживавшаяся прежде за мелкие правонарушения.

Также как и все предшествующие жертвы, Ивз подверглась жестокому избиению. Непосредственной же причиной смерти явилось удушение руками. Преступник по-прежнему не использовал для убийства какие-либо орудия, всецело полагаясь на силу рук. Убийство Пэт Ивз до такой степени напоминало прежние преступления, что теперь даже убеждённые скептики согласились с тем, что в Рочестере орудует серийный убийца.

Первые жертвы серийного убийцы, оставлявшего тела по течению реки Сэлмон в районе Рочестера, штат Нью-Йорк. Слева 28-летняя Энн Мари Стеффен, справа — 25-летняя Патрисия Ивз.

Патрисия Ивз «работала» на Лэйк-авеню, и это дало основание думать, что убийца появляется в том районе. Скорее всего, тамошние проститутки должны были его знать и вполне доверяли ему. Именно в силу этого соображения полиция бросила большие силы на опрос местных проституток и проверку полученной от них информации. Под полицейскую проверку попадали все мужчины, замеченные в склонности к насилию в отношении проституток, а также лица с необычными сексуальными фантазиями. Существенно мешало следствию нежелание многих профессиональных проституток взаимодействовать с полицией. Предпосылки подобного недоброжелательного отношения понятны и не требуют особых пояснений. Расследования убийств проституток всегда были весьма специфичным видом сыска. В этой связи имеет смысл процитировать американского криминального психолога, офицера ФБР Джона Дугласа, специализировавшегося на расследованиях серийных убийств, который в своей книге «Охотники за умами» таким образом характеризовал подобные расследования: «Задача остаётся сверхсложной. Проститутки ведут кочевой образ жизни. Если приятель или сутенёр сообщает, что девушка пропала, никому не известно, то ли с ней что-то случилось, то ли она просто перебралась в другое место (…). Многие из них используют только клички, что превращает идентификацию в сущий кошмар. А сотрудничество между полицией и сообществом проституток, мягко говоря, оставляет желать лучшего».

Опросами проституток с Лэйк-авеню детективы пытались сформировать как можно более полный список потенциальных преступников. Сама по себе подобная идея была неплоха, но в силу нечётко сформулированных критериев отбора в категорию подозрительных лиц попало очень большое число мужчин. Полиция фактически захлебнулась в проверке полученных материалов.

И, разумеется, детективы не могли пройти мимо того обстоятельства, что убийца неплохо ориентировался в лесном массиве Норхемптон-парка. Это соображение сразу бросало тень подозрения на местных рыболовов и охотников. Полиция приступила к методичной и скрупулёзной проверке лиц, покупавших когда-либо охотничьи или рыболовные лицензии. Объём проверки был очень большим. Конечно, значительную часть людей можно было сразу отсеять по формальным признакам, но тем не менее счёт людей, чьё alibi потребовалось досконально проверить, шёл на сотни. Понятно, что при таком объёме работы рассчитывать на быстрый успех не приходилось.

Полицейские, разумеется, обратили внимание на то, что преступник изменил свою манеру действия: если в 1988 г. он бросал тела убитых женщин в реку, то теперь прятал трупы на берегу. Зачем он так поступал?

Вопрос этот был совсем не праздным. Какая-то мотивация подобному изменению должна была существовать. Следователи предположили, что убийца начал прятать тела для того, чтобы иметь возможность периодически к ним возвращаться. Видимо, он стал чувствовать себя увереннее и, убедившись в неэффективности действий полиции, заметно осмелел.

Пытаясь проследить путь Дороти Келлер и Пэт Ивз, полицейские опросили большое число людей, которые могли бы видеть женщин. Нашлись свидетели, которые в июне 1989 г. видели Келлер загоравшей на берегу реки Сэлмон неподалёку от той самой поваленной сосны, под которой позже нашли её тело. Женщина была в обществе немолодого мужчины, ловившего рыбу спиннингом. Был получен неплохой словесный портрет рыбака: белый мужчина в возрасте 45–50 лет, умеренно полный, он имел волосы с сильной сединой и заметную лобную залысину. Самое интересное заключалось в том, что человека, подходящего под это описание, встречали на этом месте и позже. Напрашивалось предположение, что это и есть преступник, возвращавшийся к телу убитой им женщины.

Вместе с тем ценность полученного описания не следовало преувеличивать. Никто из свидетелей не мог назвать точную дату, когда именно он видел Дороти Келлер в лесу, и эта неясность существенно снижала ценность полученной информации. В самом деле, Дороти Келлер могла в одиночку явиться на понравившееся ей живописное место спустя несколько дней после рыбалки и именно тогда стать жертвой нападения. Хотя, конечно, её друга-рыбака в любом случае следовало отыскать и тщательно допросить. В течение сентября — октября 1989 г. полиция Рочестера проверила большое количество мужчин, информация о подозрительном поведении которых поступала из среды местных проституток, но ни один из проверенных не был тем рыболовом, с которым загорала Дороти Келлер.

Исходя из того, что убийца был явно привязан к реке Сэлмон, было решено организовать регулярное обследование её берегов. Примерно раз в неделю несколько десятков полицейских, как в пешем порядке, так и на лошадях, густой цепью прочёсывали различные участки Норхемптон-парка, прилегающие к реке Сэлмон.

Для регулярного прочёсывания лесного массива в районе реки Сэлмон патрульные службы шерифа и привлеченные им в помощь сотрудники нескольких местных полицейских управлений были посажены на лошадей.

Хотя подобные действия полиции можно считать хаотичными и бессистемными, эти прочёсывания всё же дали результат: 11 ноября 1989 г. в кустарнике возле самой воды был найден очередной — пятый по счету — женский труп.

Как и в предыдущих эпизодах, убийца жестоко избил свою жертву, а затем задушил руками. Женщина погибла дней за 7—10 до момента обнаружения тела. Кустарник не был местом убийства; анализ микрочастиц, найденных в волосах и на одежде женщины, свидетельствовал о том, что первоначально тело находилось в таком месте, где было много строительной пыли. Лишь впоследствии, в силу каких-то своих соображений, убийца перевёз труп в лес.

Погибшая не значилась в базах криминального учёта полиции и ФБР, и потому дактилоскопирование не позволило идентифицировать тело. Полицейским пришлось приглашать для опознания местных сутенёров; они-то и сообщили детективам имя и фамилию погибшей. Ею оказалась лишь недавно приехавшая в штат Нью-Йорк молодая проститутка Франсис Браун. Её ещё плохо знали на Лэйк-авеню, а потому никто не мог вспомнить, когда именно и при каких обстоятельствах она исчезла.

Если до этого момента полиции удавалось не афишировать тот факт, что на территории графства действует серийный убийца, то после обнаружения тела Франсис Браун дальнейшее молчание сделалось уже невозможным. Местные газеты поместили заметки, полные справедливых упрёков в адрес властей, а обсуждение хода расследования сделалось с этого времени неотъемлемой частью региональных новостей. Орудовавший в окрестностях реки Сэлмон преступник получил неофициальное прозвище «Рочестерский душитель». Были у него и другие клички: «Речной убийца», «Сэлмон-ривер-киллер». Последнее прозвище перекликалось с другим — «Убийца с Грин-ривер» — которым американская печать наградила одного из самых кровожадных и удачливых серийных убийц в истории страны. «Убийца с Грин-ривер» действовал почти два десятилетия в штате Вашингтон (если точнее, с июля 1982 г. по ноябрь 2001 г.). Осенью 1989 г. родилась версия, согласно которой убийства женщин на реке Сэлмон осуществляет «Убийца с Грин-ривер», специально для этого регулярно пересекающий Соединённые Штаты с запада на восток и обратно[5].

Предположение это было вовсе не таким уж фантастичным, как могло показаться на первый взгляд. Хотя традиционно серийные убийцы предпочитают действовать в привычной им обстановке (то есть, не отдаляясь от дома, или даже прямо в собственном жилище), тем не менее некоторые яркие представители этой категории преступников были склонны к разъездам, причём подчас весьма дальним. Немало поколесили в своём фургончике Норрис и Биттейккер, довольно далеко от Сан-Франциско уезжал так и не пойманный полицией ZODIAC[6], а один из самых известных серийных убийц — Тед Банди — совершал нападения на женщин в 5 штатах! Мигрирующие серийные убийцы вовсе не миф — к концу 80-х годов 20-го века криминалисты это уже знали.

К середине ноября у полицейских Рочестера стало крепнуть чувство собственной беспомощности. Сказывалось отсутствие опыта в расследовании подобного рода преступлений. Руководство полиции официально обратилось в территориальное управление ФБР с просьбой оказать любую помощь, на которую эта служба была бы способна. К тому времени специалисты ФБР США уже около 10 лет отрабатывали совершенно новую методику раскрытия серийных преступлений на основе построения «профиля личности» убийцы и добились неплохих результатов. В составе центрального аппарата ФБР было создано особое подразделение — так называемый Исследовательский отдел поддержки — оказывавший методологическую и консультационную помощь в раскрытии конкретных преступлений на всей территории страны. Специалисты по «профилированию личности» появились во всех территориальных управлениях ФБР. Эта спецслужба приняла весьма деятельное участие в розысках «Сэлмон-ривер-киллера», о чём подробнее будет рассказано ниже.

Между тем, 23 ноября 1989 г. была сделана новая страшная находка: в густом кустарнике возле местного пляжа мальчишки наткнулись на женский труп, залитый кровью. Погибшей оказалась 46-летняя Джун Скотт.

Патологоанатомическое исследование показало, что смерть женщины наступила за 3–4 дня до обнаружения тела. Преступник впервые пустил в ход нож, которым он неудачно попытался отрезать кисть руки и искромсал половой орган. Однако маленький (длина лезвия 5 см) перочинный ножик не был орудием убийства. «Рочестерский душитель» остался верен себе: избив женщину, он задушил её руками и лишь после этого принялся резать тело. Джун Скотт перед гибелью имела половое сношение, но это, скорее всего, не было изнасилование. Женщина была одета, а это означало, что с момента полового акта до убийства прошло некоторое время. Возможно, именно тогда преступник принимал решение о нападении.

Джун Скотт не была проституткой. Однако эту разведённую женщину можно было отнести к категории «легкодоступных жертв» в том смысле, что убийце было нетрудно заманить её в уединённое место под видом любовного свидания.

Несмотря на активные розыскные мероприятия, полиции так и не удалось найти свидетелей, которые бы видели спутника Джун Скотт. Тем не менее мало кто из местных жителей сомневался в том, что убийство этой женщины совершил «Рочестерский душитель».

Детективы ещё активно отрабатывали все версии, связанные с гибелью Джун Скотт, как поступила информация об исчезновении другой женщины. Речь шла о молодой проститутке Дарлин Триппи. Она «работала» на Лэйк-авеню, где её и видели в последний раз 23 ноября 1989 г. Триппи не собиралась покидать Рочестер, и всё выглядело так, будто в тот день её куда-то увёз «клиент». Ни самого «клиента», ни его машины никто не видел.

В полиции самым серьёзным образом отнеслись к поступившему сообщению, тем более что это был первый случай, когда полученная информация была упреждающей, то есть поступившей до момента обнаружения трупа. Были начаты массированные розыскные мероприятия, в ходе которых полиция и национальная гвардия осматривали берега реки Сэлмон. В последний день ноября 1989 г. труп Дарлин Триппи нашли спрятанным в лесу, примерно в километре от реки. Убийца — без всяких сомнений — уже понял, что река попала в зону пристального внимания полиции, и изменил своей традиции оставлять тело в воде либо в непосредственной близости от неё. В остальном преступник повторил ставшую для него традиционной манеру действия: тело убитой им женщины носило следы жестоких побоев, а непосредственной причиной смерти послужило удушение руками.

Полицейские и работники службы коронера выносят из леса тело Дарлин Триппи.

Ноябрьские убийства с очевидностью продемонстрировали, что преступник осмелел и стал действовать увереннее. Публикации в местных газетах были полны самых мрачных прогнозов. Представители полиции воздерживались от комментариев, но было ясно, что расследование преступлений «Рочестерского душителя» буксует. В обществе росло осознание того, что возможны ещё многие жертвы, прежде чем полиция нейтрализует убийцу. Всё это создавало предпосылки для всеобщей неуверенности и страха.

Большие надежды возлагались на специалистов из ФБР, которые, по всеобщему мнению, смогут придать розыску необходимый толчок.

Прежде чем коснуться разработанного в ФБР «профиля личности» «Сэлмон-ривер-киллера», необходимо сделать небольшое отступление. Отечественная и зарубежная криминалистика выделяет два основных (весьма несхожих между собой) типа серийных убийц: организованный несоциальный и дезорганизованный асоциальный.

Роберт Хейзелвуд, психолог центрального аппарата ФБР США (фотография из видеозаписи интервью 1996 года). Именно этому человеку мы обязаны рождением термина «серийные убийства». Этим понятием Хейзелвуд описывал совокупность преступлений, совершаемых одним и тем же лицом в схожей манере для снятия периодически накапливающегося сексуального по своей природе внутреннего напряжения. Строго говоря, до сих пор не существует юридически корректного определения этого понятия. Всего в мире существует более 400 его определений.

Первый тип объединяет преступников, имеющих высокий уровень самоконтроля и социальной адаптации. Эти люди умеют контролировать проявления своих чувств, их поведение можно сравнить с поведением опытного охотника, постоянно совершенствующего свои навыки в процессе выслеживания и уничтожения жертвы. Организованные преступники загодя подготавливают убийство, подгоняя его под заранее разработанную оптимальную на их взгляд схему. Если в процессе реализации этой схемы наступает сбой, организованный преступник способен отложить реализацию плана. Эта категория серийных убийц склонна к похищению жертв, их продолжительным истязаниям и умерщвлениям посредством различных орудий, зачастую весьма экзотических. Термин «несоциальный» в названии преступников этого сорта означает их сознательное отстранение от человеческого сообщества; живя внутри общества, они тем не менее остаются внутренне свободны от традиционной человеческой морали, нравственности, этики, искреннего религиозного чувства. Это холодные эгоисты, эгоцентрики, интроверты, нередко демонстрирующие черты шизофренических расстройств психики. При этом они не являются психически больными в брутальном, клиническом значении этого понятия. Из числа серийных убийц, очерки о которых помещены на нашем сайте, можно назвать таких организованных несоциальных преступников, как Дин Коррл, Кеннет Бьянки, Джон Гейси, австралийский маньяк Уильям МакДональд.

Второй тип серийных убийц — дезорганизованные асоциальные — во многом отличается от первого. Эти преступники несдержанны в эмоциях и совершают нападения нередко под воздействием внезапно овладевающей ими неконтролируемой ярости. Понятие «дезорганизованные» в названии этой категории преступников обозначает как раз их неспособность к самоконтролю и самодисциплине. Они имеют низкий социокультурный статус, что в значительной степени обуславливает то чувство ущербности, с которым они идут по жизни. Презирая образование, они оказываются не в силах получить полезные для жизни и высокооплачиваемые специальности, что предопределяет их положение на самом дне общества и лишь укрепляет чувство собственной неполноценности. Движущим мотивом совершаемых этими людьми преступлений является ненависть к человечеству вообще и каждому отдельному человеку в частности; невозможность обладания красивой женщиной формирует у них устойчивую ненависть к женскому полу. Классический женоненавистник — это как раз дезорганизованная асоциальная личность. Вместе с тем такие преступники обыкновенно демонстрируют сильную психологическую зависимость от матери или сестры. Спонтанность проявления ненависти заставляет таких убийц совершать преступления без предварительной подготовки. Иногда их называют «ситуационными преступниками», поскольку они совершают неожиданные нападения безо всякой предварительной подготовки, обусловленные всего лишь удачным для них стечением обстоятельств. В отличие от организованных несоциальных серийных убийц эти люди не задумываются над выбором оружия и не готовят его заранее: они пускают в ход кулаки, поднятый с земли камень, табуретку — словом, любое оружие, которое в минуту нападения окажется в их распоряжении. Если «несоциальный» преступник ощущает себя стоящим вне человеческого сообщества, чувствует себя выше других людей в силу неких особых черт своей личности, то «асоциальный» — ненавидит людей, завидует им, комплексует перед ними. Из числа серийных убийц, очерки о которых представлены на нашем сайте, можно назвать такого классического дезорганизованного асоциального преступника, как Питер Кюртен. Хорошо известный в России маньяк-изувер Чикатило тоже был ярким представителем именно этого сорта серийных убийц.

Однако не всякого серийного убийцу можно подвести под один из упомянутых классов, как говорится, «в чистом виде». У многих из них какие-то признаки выражены ярко, а какие-то — нет. Но при этом абсолютное большинство серийных преступников всё же можно уверенно разделить на два больших упомянутых класса.

Психологический поисковый портрет «Рочестерского душителя» готовил специалист из так называемой группы следственной поддержки центрального аппарата ФБР Грэг МакКрэри (Gregg McCrary).

Грэг МакКрэри, один из опытнейших сотрудников центрального аппарата ФБР США в области «профилирования личности», занимался практической разработкой поисковых психологических портретов многих известных серийных преступников. В качестве консультанта он привлекался к расследованию серийных преступлений канадского дуэта Хомолка-Бернардо в начале 90-х гг. 20-го века.

Стандартный формуляр этого документа включает в себя 21 пункт, по которым оцениваются как личность преступника, так и его поведенческие предпочтения. Говоря о личности «Рочестерского душителя», МакКрэри без колебаний отнёс его ко второму типу серийных убийц — дезорганизованному асоциальному. На это ясно указывала его неспособность воспользоваться заранее приготовленным оружием. Из семи случаев нападения он всего лишь один раз пустил в ход перочинный ножик, да и то неудачно: кисть руки своей жертвы убийца так и не смог отрезать. Вместе с тем тот факт, что убийца отрезал и унёс голову Дороти Келлер, свидетельствовал о его «экспериментах» с трупами. Подобное обычно проделывают убийцы, склонные возвращаться к телам своих жертв, чтобы заниматься рядом с ними онанизмом. Если это предположение верно, то можно было бы попробовать захватить его во время очередного вояжа в лес; для этого следовало возле очередного обнаруженного трупа выставить засаду, а сам факт обнаружения скрыть от прессы. Многочисленные и чрезмерные телесные повреждения, которые причинял преступник, по мнению эксперта, ясно указывали на обуревавшую его ярость, которую он был не в силах контролировать. Как уже упоминалось, дезорганизованные преступники обычно имеют низкий социокультурный статус. На основании этого специалист из ФБР предположил, что «Рочестерский душитель» занят низкоквалифицированным трудом, беден и даже, возможно, находится на содержании близкой ему женщины: матери, старшей сестры, сожительницы. Серийные преступники совершают свои первые посягательства на жертвы одной с ними расы; поскольку все убитые женщины были белыми, то очевидно предположение, что и сам убийца — белый. Преступник, скорее всего, имел старую, но большую машину, за которой почти не ухаживал. Это означало, что при обыске его автомобиля можно будет получить важные улики. Возраст преступника составлял 30–35 лет. Он совершал прежде правонарушения на сексуальной почве и мог состоять на учёте в полиции.

Начался декабрь 1989 г., и в оперативный штаб, руководивший всеми розыскными мероприятиями по делу «Рочестерского душителя», поступило сообщение об исчезновении в середине ноября ещё одной проститутки с Лэйк-авеню — Мэри Уэлч. В силу специфики своей «работы» эта женщина попадала в категорию лиц высокого риска, и потому в полиции со всей серьёзностью отнеслись к полученной информации. Были брошены все возможные силы на прочёсывание местности, полиция штата направила в округ Уэйн, где орудовал «Рочестерский душитель», весь личный состав, который смогла собрать для усиления местной полиции. В тот момент, возможно, такой плотности полицейских сил не было нигде больше в США. Наряды дорожной полиции досматривали весь подозрительный автотранспорт, поскольку была надежда поймать преступника при перевозке тела убитой им женщины; детективы были заняты поголовной проверкой всех лиц, соответствовавших поисковому портрету, а также тех, в отношении которых поступала ориентирующая информация. Было налажено круглосуточное воздушное патрулирование района Норхемптон-парк, где протекала река Сэлмон. Перед вертолётными патрулями была поставлена задача выявлять все автомашины, останавливающиеся в лесной зоне или съезжающие с дороги, и наводить на них дорожные патрули с целью их немедленной проверки.

К концу 1989 года газеты штата Нью-Йорк внимательно следили за ходом расследования преступлений «Рочестерского Душителя». Буквально каждую неделю появлялись новые обзорные материалы — порой весьма объёмные! — посвященные различным обстоятельствам и деталям работы правоохранительных органов: экспертизам, идентификациям тел, поискам пропавших без вести женщин и пр. В обществе поддерживалась нервная и настороженная атмосфера, росли недоверие и страх.

Между тем, тревожная информация продолжала поступать в полицию. В середине декабря стало известно об исчезновении проститутки Элизабет Гибсон. Она «работала» на автомобильных трассах и в дорожных закусочных. Из-за этой особенности своего промысла ей приходилось бывать в постоянных разъездах, и потому её исчезновение было замечено не сразу. Несмотря на предпринятые масштабные розыскные мероприятия, Элизабет Гибсон найти так и не удалось.

Перед самым Рождеством исчезла ещё одна проститутка — Джун Цицеро.

А после Рождества — Фелисия Стефенс. Она была негритянкой. Если её действительно убил «Рочестерский душитель», то это была бы его первая жертва не белой расы.

Хотя новых трупов найти не удавалось, в полиции не сомневались, что преступник продолжает активно действовать. Скорее всего, он либо отказался от своей привычки оставлять тела рядом с Сэлмон-ривер (поскольку этот район попал под плотный полицейский контроль), либо принялся лучше их прятать (например, стал закапывать их). Более того, «Рочестерский душитель», видимо, сделался смелее и, видя неуспех розысков, уверовал в собственную неуязвимость. Приходилось надеяться на то, что подобная самоуверенность подтолкнёт убийцу к роковой для него ошибке.

Новый 1990 г. округ Уэйн встречал в состоянии мрачной апатии. Всё население знало о действиях серийного убийцы, ни один выпуск новостей не обходился без интервью или комментариев, так или иначе связанных с ходом расследования. Было ясно, что следствие не имеет ни одного сколь-нибудь перспективного подозреваемого; преступник был на свободе, и это создавало атмосферу неуверенности и страха.

В среду 3 января 1990 г. патрульный вертолёт зафиксировал остановку легкового автомобиля возле моста через Сэлмон-ривер. Водитель покинул салон и спустился под мост, где оставался довольно долго — примерно 5–6 минут. Воздушный патруль вызвал для проверки подозрительной машины дорожный полицейский наряд, а сам продолжал слежение за подозрительным автомобилем.

Машина непродолжительное время двигалась по 31-му шоссе, затем повернула в городок Спенсерпорт. Там она припарковалась возле одного из жилых домов, в который и вошёл водитель. Вертолёт барражировал над домом до тех пор, пока не появились два патрульных полицейских автомобиля.

Прибывшие с противоположных направлений два полицейских наряда остановились рядом с подозрительной машиной. По рации они запросили информацию о владельце. Оказалось, что машина принадлежит женщине и не числится в угоне. Автомобиль был сравнительно новым — его купили чуть более двух лет назад, что не соответствовало поисковому портрету «Рочестерского душителя». Пока полицейские осматривали машину, из дома, перед которым она была припаркована, вышла женщина и поинтересовалась: «В чем дело?» На встречный вопрос «знает ли она водителя этой машины?» женщина ответила, что это её муж, и предложила полицейским войти в дом.

За ней последовал патрульный по фамилии Ведгевут, остальные трое остались на улице. Он попросил всех людей, находившихся в доме, представиться. Женщина назвалась Уолли Роуз, а поднявшийся из подвала мужчина — Артуром Шоукроссом. Он выглядел очень удивлённым появлением полиции, но не стал отрицать того, что подъехал к дому на припаркованном рядом автомобиле.

Артур Шоукросс в январе 1990 года.

Ведгевут попросил Шоукросса пройти с ним в полицейскую машину и там ответить на некоторые вопросы. Шоукросс безропотно повиновался. Он выглядел озадаченным, но очень спокойным.

Сидя в полицейской машине, он объяснил, что автомобиль, на котором он приехал, принадлежит Кларе Нил. Эта женщина разрешает ему пользоваться собственной машиной и сможет подтвердить это. На мосту через Сэлмон-ривер он остановился потому, что собирался помочиться, но, услыхав шум вертолёта, решил не дразнить полицейских и сразу уехал. Из-за этого Шоукроссу пришлось справить малую нужду в бутылку, которую он оставил в салоне и продемонстрировал полицейским.

Пока продолжался этот полудопрос-полуразговор, подъехал детектив окружного отдела по расследованию убийств по фамилии Дециллис. Он стал более обстоятельно расспрашивать Шоукросса о событиях последних часов. Артур Шоукросс спокойно сообщил Дециллису, что был судим за убийства двух детей — мальчика и девочки — и отсидел 15 лет. Решением комиссии по помилованиям штата Нью-Йорк он был выпущен на свободу летом 1987 г. Устроился на работу, теперь вот собирается жениться. Одним словом — реабилитировался.

Трогательные слова о реабилитации детектив Дециллис пропустил мимо ушей и предложил Шоукроссу проехать с ним в полицейский участок. Там начался допрос, продолжавшийся более пяти часов. Шоукросса попросили рассказать об убийствах детей. Тот объяснил, что 4 июля 1972 г. убил 10-летнего Джека Блейка, а в сентябре того же года — 8-летнюю Карен Энн Хилл. Последнюю он изнасиловал, а тело спрятал под мостом через небольшую Блэк-ривер. Тело Джека Блейка было закопано им в лесу. Уже будучи под арестом, он отвёл полицейских к этому месту. Благодаря сотрудничеству со следствием в 1972 г. его официально не обвинили в убийстве мальчика. Шоукросс постарался объяснить полицейским, что он — педофил, а потому секс со взрослой женщиной ему неинтересен. В целом рассказ его звучал убедительно, да и сам он держался довольно спокойно. Допрашивавшие его полицейские решили отпустить Шоукросса, чтобы получше подготовиться к новому допросу.

Артур Шоукросс во время оформления ареста осенью 1972 года. Во время допроса 3 января 1990 года мужчина не скрывал факт собственного осуждения за тяжкие сексуальные преступления, но подчёркивал, что полностью искупил вину, отбыл отмеренное судом наказание и, освободившись, не нарушал закон.

Когда вечером 3 января Артур Шоукросс вернулся к себе домой, его жильё уже находилось под плотным полицейским наблюдением. Неизвестно, удалось ли той ночью заснуть Шоукроссу, но то, что детективы из оперативного штаба не сомкнули глаз — это точно. В течение ночи и первой половины дня 4 января 1990 г. они проделали очень большую работу.

Прежде всего, несколько полицейских групп отправились по маршруту, который утром 3 января на автомобиле Клары Хилл проделал Артур Шоукросс. И сразу последовало попадание в «десятку». Под тем самым мостом через Сэлмон-ривер, под который спускался Шоукросс, было обнаружено тело мёртвой Джуны Цицеро, проститутки, исчезнувшей перед Рождеством 1989 г. Снега под мостом не было, так что трудно было судить о том, подходил ли Шоукросс к трупу. В принципе, он мог заявить, что вообще тела убитой женщины не заметил, но этот успех окрылил сыщиков. Теперь никто не сомневался в том, что Шоукросс и есть тот самый «Рочестерский душитель», которого столько времени искала полиция целого штата.

Спустившись под мост через Сэлмон-ривер, полицейские обнаружили обнаженный женский труп, замаскированный ветками и мусором.

Были затребованы, получены и изучены все материалы на Артура Шоукросса, которые только удалось обнаружить: из службы шерифа округа Бингхэмптон, из тюрьмы «Грин-хэвен», из тюрем в городах Обурн и Аттика. К утру оперативный штаб располагал следующей информацией о Шоукроссе.

Артур Джон Шоукросс родился 6 июня 1945 г. в штате Мэн, США. Матери его — Бэсси — исполнилось в то время 18 лет, отцу — Артуру Рою Шоукроссу — 21 год. Ребёнок был рождён недоношенным и имел значительный дефицит веса. Шоукроссы построили домик в 10 километрах от городка Брайнвиль в штате Нью-Йорк. По американским меркам это был настоящий «медвежий угол». Первые признаки осмысленного девиативного поведения Артур стал демонстрировать в возрасте 6 лет, после рождения младшего брата (всего Артур Шоукросс имел двух младших сестёр и брата): он умышленно коверкал свою речь, стал убегать из дома. В возрасте 8 лет перестал общаться с младшими сестрой и братом, но при этом был очень нежен с другой своей сестрёнкой — Джеанни. Психологическое тестирование в школе, проведённое в 1954 г., показало, что Шоукросс уже тогда испытывал сильную внутреннюю враждебность в отношении родителей (особенно матери) и сверстников. До 14 лет спал в детской кроватке, которую не позволял выкинуть. Трижды оставался на второй год по причине фатальной неуспеваемости. С течением времени делался всё более агрессивным по отношению к сверстникам, неоднократно был пойман на поджогах.

В 1960 г. последовал первый арест за попытку ограбления универмага. В 1964 г. Артур Шоукросс впервые женился, от брака родился сын. Менее чем через три года брак распался. В 1968 г. мобилизован в вооружённые силы. Во время действительной военной службы женился вторично. Был направлен во Вьетнам.

Впоследствии Шоукросс повсюду рассказывал, будто служил снайпером, но это была ложь: в действительности он служил в тыловом подразделении, занимавшемся транспортировкой боеприпасов. По информации военной полиции США во время пребывания во Вьетнаме Шоукросс задерживался за нападения на проституток в Сайгоне; одной из избитых им тогда проституток было всего 11 лет. В 1969 г. возвратился из Вьетнама и продолжил службу на военной базе в Форт-Силл, штат Оклахома. В том же году жена Шоукросса пожаловалась военному психиатру на агрессивность мужа и неадекватность его поведения. В 1969 г. и 1970 г. совершил два крупных поджога; в первом случае — бумажной фабрики, во втором — сыроварни. Арестован, уволен из вооружённых сил и осуждён на 5 лет. Сначала отбывал наказание в тюрьме в г. Аттика, затем был переведён в тюрьму Обурн.

В 1970 году Артур Шоукросс впервые отправился надолго в тюрьму. Осуждён он был за поджоги, в местах лишения свободы 25-летнему участнику боевых действий во Вьетнаме предстояло отбыть 5 лет. Если бы он действительно задержался в тюрьме, то с немалой вероятностью последующие трагические события не произошли бы. Однако благодаря удивительному стечению обстоятельств будущий серийный убийца получил шанс вернуться в общество нормальных людей.

Там во время бунта заключённых Шоукросс спас жизнь охраннику и за это в 1971 г. был досрочно выпущен на свободу.

Во время тюремной отсидки вторая жена развелась с Шоукроссом, и в 1971 г. он женился в третий раз. С новой супругой и двумя её детьми он поселился в городке Уотертаун. Там 4 июля 1972 г. исчез 10-летний мальчик, Джек Блейк, отправившийся ловить рыбу на речку Кловердейл. Мать исчезнувшего ребёнка заявила о своих подозрениях в отношении Артура Шоукросса, поскольку сын ей рассказывал, что этот человек частенько устраивался ловить рыбу рядом с ним и стремился всячески расположить мальчика к себе. Несмотря на подозрения, против Шоукросса не было выдвинуто официального обвинения. Хотя полиция организовала масштабные розыски, тело Джека Блейка в то время так и не было найдено. Через два месяца в Уотертауне исчезла 8-летняя Карен Энн Хилл. Тело её удалось найти очень быстро: преступник оставил его под мостом через Кловердейл. Свидетели показали, что накануне исчезновения Карен с нею разговаривал Шоукросс. Кроме того, его видели на упомянутом мосту в день исчезновения девочки: Шоукросс ел чипсы из пакета. После интенсивного допроса, длившегося почти 15 часов, Артур Шоукросс признался в изнасиловании и убийстве Карен Энн Хилл. Кроме того, он пообещал детективам показать место захоронения Джека Блейка при том условии, что против него не будет выдвинуто официальное обвинение в его убийстве. Соглашение было достигнуто, и Шоукросс показал могилу мальчика в лесу. Он сообщил, что в первые дни после убийства приходил в лес и совершал с трупом анальные совокупления.

Артур Шоукросс за убийство Карен Хилл был осуждён на 25 лет. Преступник отбывал срок в тюрьме «Грин-хевен». В течение первых 8-ми лет имел множество стычек с заключёнными, устраивал поджоги вещей в собственной камере, а также был замечен в иных нарушениях режима содержания. Однако к 1980 г. поведение его выправилось, и Шоукросса даже стали ставить в пример другим заключённым. За время пребывания в «Грин-хевен» Шоукросс выдержал четыре комплексных психиатрических обследования: в 1972 г. с ним работал психиатр Дресслер, в 1973 г. — МакВильямс. в 1976 г. — Боксия и в 1977 г. — Хейвеливел. Заключения специалистов чрезвычайно интересны и красноречивы; они сходились в том, что Шоукросс — шизоидный психопат, склонный к перверсиям и безудержный в своих сексуальных фантазиях.

По словам Шоукросса, с 7-летнего возраста он стал оральным способом удовлетворять старшую сестру матери. Тогда же начал заниматься онанизмом и совокупляться с животными: коровой, лошадью, цыплёнком, овцой, собакой и прочими. В 14 лет он вступил в интимные отношения с младшей сестрёнкой Джеанни. Шоукросс утверждал на собеседованиях с психиатрами, будто собственная мать насиловала его рукоятью швабры. Ещё одним сексуальным партнёром Артура была его двоюродная сестра Линда. Помимо этого, Шоукросс совокуплялся и с другими девушками. Однажды один из братьев его подружки изнасиловал Шоукросса. Во время экспертиз преступник рассказывал врачам и о других случаях его изнасилования, например, о том, будто в возрасте 16 лет его поймал в лесу некий мужчина и под угрозой ножа совершил с Шоукроссом орально-генитальный сексуальный контакт. А во время пребывания в тюрьме г. Аттика в 1971 г. Шоукросса якобы изнасиловали четыре негра-сокамерника. Но он им отомстил: каждого выследил, изнасиловал и убил (такой вот «тюремный ужас на крыльях ночи», можно сказать).

Несмотря на живописные детали этих рассказов, психиатры считали их мифотворчеством. Никаких объективных подтверждений того, в чём пытался их убедить Шоукросс, найти так и не удалось. Хотя врачи были очень дотошны и даже встречались со школьными учителями Артура. Примечательно резюме в последнем по времени заключении психиатра Хейвеливела, в котором тот следующими словами охарактеризовал Шоукросса: «Это шизоид, антиобщественная и глубоко разрушенная личность».

Тем не менее преступнику удалось выйти на свободу. В 1985 г. он закончил программу средней школы и умудрился даже заочно поступить в колледж при университете Пенн. Комиссия по помилованиям при губернаторе штата Нью-Йорк сочла возможным рекомендовать Шоукросса «к повторному введению в общество». Хотя среди членов комиссии не было согласия, всё же большинством голосов было решено выпустить преступника на волю в 1987 г. Детективы из оперативного штаба позвонили одному из членов комиссии по помилованиям — Роберту Кенту — и тот в телефонном разговоре произнёс пророческие слова: «Шоукросс из числа самых опасных преступников, освобождённых за многие годы». Впоследствии Кент неоднократно повторял своё мнение и утверждал, что всегда был противником помилования Шоукросса.

Преступника выпустили на свободу с условием соблюдения «индивидуального комендантского часа» (это запрет выходить на улицу с 23.00 до 07.00 часов), а также ряда ограничений: ему запрещалось употребление спиртных напитков, вменялась в обязанность ежедневная контрольная явка к полицейскому куратору, не позволялось любое общение с лицами младше 18 лет независимо от их пола. В постановлении Комиссии по помилованиям особо подчёркивалось, что Шоукроссу запрещено появляться возле школ, а также мест, где дети проводят досуг. Освобождённый мог поселиться и работать только в пределах округа Бингхэмптон штата Нью-Йорк.

Однако прошло несколько месяцев, и эти условия были существенно смягчены. Для властей эта мера оказалась отчасти вынужденной. Дело в том, что Шоукросса и его гражданскую супругу отовсюду гнали местные жители, а работодатели отказывали им в работе. Сначала их выгнали из Бингхэмптона, затем из городка Дели, где Роуз имела квартиру. Комиссия по помилованиям разрешила Шоукроссу выехать за пределы округа. Артур и Роуз переехали в городок Флейшменн, однако вскоре и там местные жители устроили вооружённую демонстрацию перед домом, в котором они остановились. Страшась самосуда горожан, парочка несколько недель скиталась по штату, пока не остановилась в городке Рочестер. Шоукросс устроился работать упаковщиком салатов.

Примечательно, что за прошедшие с момента освобождения два с лишним года он так и не женился на Роуз Уолли, хотя уверял комиссию по помилованиям, что мечтает об этом. Более того, Шоукросс нашёл себе любовницу — Клару Нил — и поддерживал интимные отношения сразу с двумя женщинами. Благодаря Кларе Нил он всегда имел в своём распоряжении автомобиль, которым управлял по доверенности. Именно из-за отсутствия личного автомобиля Шоукросс не попадал в список подозреваемых по делу «Рочестерского душителя» (напомним, что наличие у преступника личного автомобиля было одним из ключевых элементов его поискового портрета).

Когда фотографии Артура Шоукросса показали свидетелям, видевшим Дороти Келлер с седым рыбаком, они без колебаний его опознали. Именно Шоукросс был тем человеком, с которым Келлер отправилась ловить рыбу в Сэлмон-ривер. И именно Шоукросс впоследствии несколько раз приходил к тому поваленному дереву, под которым, как выяснилось позже, было спрятано тело убитой женщины.

Но ещё более важным оказалось сообщение проститутки с Лэйк-авеню, которую допросили в оперативном штабе утром 4 января 1990 г. Фамилию этой женщины следствие скрыло в силу понятных причин. В предъявленной ей фотографии Артура Шоукросса она опознала регулярно приезжавшего на авеню клиента, которого хорошо знали многие тамошние проститутки, в том числе и погибшие. Шоукросс в их среде имел кличку «Митч». Он очень комплексовал по поводу своего маленького пениса, но даже не это была его главная беда: Шоукросс был полуимпотент, он не мог провести половой акт с… живой женщиной. Чтобы вызвать эрекцию, он заставлял проституток притворяться мёртвыми. Если в процессе совокупления женщина не выдерживала роли, Шоукросс впадал в ярость и начинал её избивать. Его гневливый, раздражительный характер был хорошо известен на Лэйк-авеню, и многие проститутки отказывались иметь с ним дело, опасаясь побоев.

Особое внимание следователи уделили выработке тактики предстоящего допроса Шоукросса. Было ясно, что им будет противостоять злобный, агрессивный и упорный оппонент. Человек, не раз сидевший в тюрьме (причём в последний раз 15 лет), сам по себе ни в чём не сознается и не раскается. Специалисты из ФБР, полицейские психологи-переговорщики, приглашённый консультант-психиатр предложили повести допрос в форме жёсткой конфронтации, не предоставляя подозреваемому перерывов для отдыха и восстановления психологического равновесия. (Следует подчеркнуть, что гражданские права и «презумпция невиновности» отнюдь не препятствуют полицейским властям США устраивать «конвейеры», о которых столь часто пишут, едва только речь заходит о преступлениях отечественных ЧК-НВКД-НКГБ. Известно, что серийный убийца Тед Банди, прежде чем дал признательные показания, подвергся непрерывному допросу продолжительностью почти 40 часов, причём полицейские ограничивали его в еде. Ну, чем не пытка?!) Ввиду важности предстоящего допроса его решили провести лично начальник полиции штата Нью-Йорк Дэннис Блит и начальник полиции Рочестера Леонард Бориэлло.

Трудно сказать, догадывался ли Шоукросс о том, что его ожидает. Скорее всего, он чувствовал, что тучи над ним сгущаются. Во всяком случае, он не выразил удивления, увидев полицейских, которые явились в полдень 4 января 1990 г. доставить его в управление полиции на допрос. Шоукросс тупо отпирался весь день и вечер. Вплоть до полуночи он напрочь отрицал все подозрения в свой адрес, продемонстрировав отличную психоэмоциональную устойчивость в стрессовой ситуации. Чтобы вывести его из себя и тем самым спровоцировать на саморазоблачительные действия, полицейские решили устроить Шоукроссу очную ставку с той самой проституткой с Лэйк-авеню, которая накануне опознала его как «Митча». Женщину перед очной ставкой проинструктировали, поставив задачу постараться вывести Шоукросса из себя.

Расчёт полицейских психологов полностью оправдался. Шоукросс поначалу не признавал факт знакомства с проституткой, но когда женщина со смехом заговорила о его «крошечном недоразвитом пенисе», он изменился в лице и в бешенстве закричал, что «сейчас порвёт её». Это был тот самый «момент истины», который был так нужен следователям. Шоукросс попался, и даже сам не сразу это понял.

В ночь на 5 января 1990 г. с тайной «Рочестерского душителя» было покончено.

Артур Шоукросс стал с готовностью сотрудничать со следствием. Многие убийцы на сексуальной почве надеются детальными и точными рассказами о собственных зверствах убедить окружающих в своей невменяемости. Видимо, подобный расчёт грел душу и Шоукроссу. Он скрупулёзно, шаг за шагом восстановил на допросах собственный кровавый путь, растянувшийся почти на два года.

Представленный после ареста журналистам местных радиостанций и телевидения «Рочестерский душитель» Артур Шоукросс оказался немногословен и мрачен.

Дороти Блэкбёрн, проститутка по кличке «Дотси», действительно являлась первой жертвой Шоукросса. Поначалу он вовсе не планировал её убивать. В конце февраля 1988 г. Шоукросс договорился с нею за 30$ на взаимный оральный секс, и женщина села к нему в машину. Они отъехали совсем недалеко от Лэйк-авеню и остановились позади какого-то заброшенного склада. Женщина разделась топлесс и выполнила заказ Шоукросса. Ему неожиданно захотелось поиздеваться над «Дотси»: он несколько раз ударил её головой о руль, затем бросил тело под ноги и стал топтать его ботинками. Это доставило Шоукроссу большое удовольствие. Потерявшую сознание женщину преступник связал её же одеждой и по шоссе № 104 повёз в Норхемптон-парк. Шоукросс был заядлым рыбаком и прекрасно знал окрестности реки Сэлмон. Ещё не убив женщину, он уже решил, что именно туда и бросит труп.

Между тем Дороти пришла в себя и стала угрожать Шоукроссу. Её крики могли услышать какие-либо зеваки, и преступнику пришлось без промедления её задушить. Поиздеваться над своей жертвой всласть Шоукроссу не удалось. Это его отчасти расстроило. Ещё большее беспокойство доставила убийце необходимость сидеть в автомашине с трупом. Пока не сгустились сумерки и дорога совсем не опустела, он трясся от страха, боясь полицейского патруля. Когда же, наконец, движение по автотрассе закончилось, он выволок труп из салона автомашины и бросил его с моста в реку.

В ту ночь он остановился в придорожном кафе и больше часа пил кофе, с наслаждением вспоминая детали убийства. Хотя не всё прошло так, как ему хотелось бы, Шоукросс остался доволен собой. Тогда-то он решил, что непременно убьёт ещё.

Следующая жертва подвернулась Шоукроссу случайно. Энн Мэри Стефен голосовала на трассе, когда там проезжал Шоукросс. За интимные услуги Стефен просила всего 20 $, и преступник решил вступить с нею в интимные отношения. Парочка заехала в Норхэмптон-парк и остановилась в тихом месте неподалёку от Сэлмон-ривер. Однако у «горячего мачо» эрекции не наступило. Половая беспомощность вызвала смех проститутки, а женского смеха над собой Шоукросс не прощал. Он стал избивать женщину, выбросил её из автомобиля и сам вышел следом. Энна скатилась в воду, просила преступника простить её. Шоукросс зашёл в реку следом и опустил голову женщины под воду. Он удерживал Стефен в таком положении до тех пор, пока женщина не захлебнулась.

Не утолив, однако, ярость убийца попытался утопить труп и столкнул его на глубокое место. Тело, однако, не утонуло, и это повергло преступника в панику. Он считал, что его смогут быстро вычислить по горячим следам: он был весь мокрый, следы его ног остались на берегу, шум борьбы могли слышать случайные свидетели и прочее. Он считал, что допустил слишком много ошибок. Шоукросс до такой степени испугался разоблачения, что затаился более чем на год. Ему казалось, что полиция непременно придёт к нему в дом с целью проверки его alibi, ибо кого следует проверять в первую очередь, как не убийц на сексуальной почве, каковым он и был? Однако проходил месяц за месяцем, а Шоукросса никто не беспокоил. Преступник поначалу просто не мог поверить, что опасность миновала. Когда же он в этом убедился, то снова вышел на свою кровавую охоту.

Свою следующую жертву — Дороти Келлер — Шоукросс выбирал осмысленно. Дороти работала официанткой в придорожном кафе и у неё было много знакомых, а потому её флирт с Шоукроссом не привлёк внимания окружающих. Никто не стал бы разыскивать эту бродяжку в случае её исчезновения. В самом деле, ну, поработала она в кафешке, а потом снялась с места и уехала, а куда? — кто знает! Дороти Келлер представлялась Шоукроссу идеальной жертвой.

Он пригласил женщину на рыбалку в один из выходных дней июня 1989 г. Они занимались сексом в лесу, затем развели костёр и поели у огня. Шоукросс засомневался в том, следует ли ему убивать Келлер в этот день, поскольку их увидели другие рыболовы. Но, в конце концов, желание убить пересилило, и он признался Келлер в том, что он — убийца детей и женщин. Она ему сначала не поверила, но Шоукросс сумел убедить её в своей правдивости. Келлер растерялась, наивно пробормотала, что об этом необходимо сообщить в полицию. Женщина как будто до последней секунды не понимала, что же её ждёт. Шоукросс набросился на неё и с огромным удовольствием задушил. Тело он спрятал под поваленной сосной. Впоследствии он несколько раз возвращался к нему и занимался онанизмом, рассматривая труп. В такие минуты Шоукросс чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Чтобы затруднить опознание тела, он во время последнего посещения отрезал голову и утопил её. Расчёт преступника до некоторой степени оправдался: папиллярный узор на пальцах трупа в силу посмертного разложения оказался непригоден для идентификации, а отсутствие головы помешало полиции реконструировать внешность убитой. Поэтому опознание тела Дороти Келлер действительно оказалось весьма трудоёмким и продолжительным по времени. Имя убитой было написано на подкладке кошелька и Шоукросс этой детали не знал, но следует понимать, что опознание по вещам жертвы всегда считается предварительным, поскольку вещи могут быть подброшены преступником умышленно — такое встречается очень часто. Отрезав голову, убийца создал объективное затруднение для судебных медиков, хотя и не решил свою задачу в полной мере [как на то рассчитывал].

Преступник всё более смелел. Он решил, что может и дальше безбоязненно убивать проституток, а полиция не будет обращать внимания на эти преступления. Шоукросс продолжал появляться в том самом кафе, где ещё недавно работала Дороти Келлер и где многие его хорошо знали. На автостоянке перед этим заведением он познакомился со своей следующей жертвой — проституткой Пэтти Ивз. Преступник увёз её совсем недалеко и занялся с нею сексом прямо на обочине дороги. Шоукросса нисколько не смущало то обстоятельство, что многие видели, как Ивз усаживалась к нему в автомашину. После занятия сексом проститутка попыталась обокрасть Шоукросса, и это вызвало его гнев. Сначала он просто избил женщину, а потом, когда она потеряла сознание, совершил с нею анальный половой акт. Продела он это вовсе не для удовольствия, а с целью унижения жертвы. В конце концов, он задушил Пэтти Ивз и отвёз тело в лес, где бросил его в неглубокую яму и закидал ветками.

Шоукросс знал, что имелись свидетели, которые видели, как он увозил Патрисию Ивз с автостоянки. Поэтому он на какое-то время затаился, ожидая появления детективов. Однако проходили неделя за неделей, а никто не проявлял интереса к его персоне. Шоукросс не мог поверить в происходящее: он методично убивал женщин, а полиция никак не могла выйти на него!

Следующую свою жертву — Франсис Браун — убийца тоже посадил к себе в машину совершенно открыто. Женщина была проституткой и согласилась на оральный секс с Шоукроссом, но тот даже не попытался приступить к этому: он напал на Браун сразу же, лишь только они оказались в безлюдном месте. Задушив женщину, Шоукросс испытал сильное половое возбуждение и совершил половой акт с трупом. Тело убийца решил не выбрасывать, а спрятать, дабы иметь возможность вернуться к нему. К этому времени он уже ясно сознавал, что посмертные манипуляции с трупом доставят ему больше удовольствия, нежели простое изнасилование или убийство. Шоукросс спрятал тело Франсис Браун в одном из заброшенных домов в районе старой набережной Рочестера и несколько раз приезжал к нему. Мастурбирование при созерцании разлагающихся останков доставляло убийце сильное удовольствие. В конце концов, опасаясь, что тело в доме окажется найденным, Шоукросс переместил его в кусты в хорошо знакомом ему лесистом районе возле Сэлмон-ривер.

Показания Шоукросса прекрасно объяснили происхождение мелкого строительного мусора в волосах Франсис Браун: он появился там во время перемещений тела внутри полуразрушенного дома.

Хотя после обнаружения тела Браун местная пресса подняла шум, Шоукросса это ничуть не насторожило. Он всё более верил в свою звезду и необыкновенное везение. Убийца осмелел до такой степени, что даже решился на убийство близкой подруги своей сожительницы Джун Скотт. Встретив её случайно в городе, он пригласил её на загородную прогулку. Парочка отправилась на местный пляж, где принялась резвиться на песке и кормить птиц. Весёлый досуг плавно перетёк в занятие сексом. После коитуса Шоукросс с присущим ему цинизмом заявил 47-летней Джун, что она «давно уже не целка!» Это было в его манере — оскорбить доверившегося человека…

В ответ на негодование Джун Скотт, преступник ударил её кулаком в лицо, затем ещё и ещё раз. В конце концов, он убил женщину. После этого Шоукросс решил, что неплохо было бы попробовать покромсать тело ножом. Он вытащил свой перочинный ножик и принялся тыкать им в половой орган своей жертвы. По его уверениям, он вырезал часть влагалища и съел его сырым (это утверждение вызвало сомнения психиатров), после чего принялся отрезать кисть руки Джун. Сделать это ему не удалось. В конце концов, потеряв немало времени и изрядно перепачкавшись кровью, он бросил тело, крайне неудовлетворённый тем, «как вышло на этот раз».

Следователи не были склонны доверять утверждениям преступника. Они считали, что на самом деле Шоукросс отнюдь не занимался каннибализмом, а пытался отрезать руку своей жертвы, чтобы помешать идентификации тела. Вообще, убийца был в своих действиях гораздо более рассудочен, чем пытался это представить в своих рассказах.

Шоукросс прекрасно помнил и обстоятельства следующего убийства — Дарлин Триппи. Так получилось, что эту женщину он убил в тот самый день, когда полиция отыскала тело Джун Скотт, т. е. 23 ноября 1989 года.

Преступник познакомился с Дарлин на Лэйк-авеню и увёз её на отдалённую парковочную площадку. По своей традиции убийца предложил проститутке оральный секс, но эрекция у Шоукросса так и не наступила. Триппи обозвала его «импотентом» и тем самым подписала себе смертный приговор. Избив женщину, он задушил её руками и выбросил тело в лесу на территории Норхемтон-парка. К реке Сэлмон он приближаться побоялся, поскольку понял к тому моменту, что окружающая её территория попала под тщательный контроль полиции.

Вообще, преступник почувствовал ужесточение полицейского контроля. Из сплетен он уже знал, что полицейские поголовно опрашивают всех проституток с Лэйк-авеню; он видел возросшую активность дорожных патрулей; частое появление полицейских вертолётов над автомобильными трассами также не осталось незамеченным им. Поэтому свою следующую жертву — Элизабет Гибсон — убийца выбирал со всей возможной осторожностью. Шоукросс договорился с Гибсон, что она сядет в его автомобиль, когда он сам покинет салон и отправится покупать кофе в закусочной. Проститутка должна была накрыться пледом и дожидаться его возвращения. Благодаря этой уловке Шоукросс, никем не замеченный, вывез Элизабет Гибсон из Рочестера и за городом занялся с нею оральным сексом. После этого он приступил к исполнению своего традиционного плана: принялся избивать женщину и душить её руками. Однако быстро оглушить Элизабет у него не получилось: проститутка стала бороться с нападающим, в результате чего сломала ногой «бардачок» на передней панели. Шоукроссу пришлось быстро, без должного смакования, убить Гибсон и как можно скорее избавляться от тела, поскольку ему надлежало вечером вернуть автомобиль хозяйке. Преступник отвёз тело своей жертвы к самой границе округа Уэйн, где он и спрятал его неподалёку от дороги в лесу. Шоукросс побоялся пересекать границу округа, поскольку по условиям освобождения из тюрьмы он был ограничен в своих передвижениях. Спрятав тело Элизабет Гибсон, преступник помчался на станцию автосервиса, где попросил срочно отремонтировать «бардачок». На его удачу поломку удалось быстро исправить, и Шоукросс в тот же вечер вернул автомашину Кларе Нил. Хозяйка ничего не заметила, и эта удача лишь укрепила уверенность Шоукросса в собственной неуязвимости.

Следующую свою жертву Артур Шоукросс присмотрел загодя. Джун Цицеро была итальянкой с броской, запоминающейся внешностью, и она очень понравилась преступнику. Ещё до нападения он решил, что тело убитой женщины спрячет получше, чтобы иметь возможность вернуться к нему без опаски. С живой Джун Цицеро убийца даже не стал заниматься сексом, что лишний раз подтверждает усиление с течением времени его некрофильских наклонностей. Едва очутившись в уединённом месте, Шоукросс набросился на Цицеро, избил и задушил её. Фактически это преступление произошло под носом у полиции: к середине декабря 1989 г. полицейские патрули мелькали уже на всех дорогах штата, а сотрудники в штатском наводнили Рочестер. Несмотря на большую плотность полицейских сил, Шоукроссу повезло и в этом случае. Никто и ничто не помешало ему убить Джун Цицеро и спрятать её тело под мостом через Сэлмон-ривер. Там он завалил его ветками и мусором, чтобы сделать труп не таким заметным.

В последнюю декаду декабря 1989 г. Шоукросс несколько раз возвращался к телу Джун Цицеро и занимался онанизмом, вспоминая обстоятельства её убийства и фантазируя на эту тему. В одно из таких посещений он нанес трупу несколько ранений перочинным ножом в область половых губ, которые затем отрезал и, по его неподтверждённым уверениям, съел.

Несмотря на то, что у Шоукросса была возможность продолжать издеваться над трупом Джун Цицеро, он решил совершить ещё одно убийство. Тело очередной жертвы он также предполагал спрятать так, чтобы иметь возможность возвращаться к нему. На этом Шоукросс хотел на некоторое время прервать серию убийств: он явственно видел активность полиции и начал всерьёз опасаться привлечь к себе внимание. Двух тел, спрятанных в разных местах, по его собственным словам, «должно было хватить до весны». Среди его жертв ещё не было негритянок и азиаток; Шоукросс решил, что ему следует восполнить этот пробел. Его следующей (и последней) жертвой стала чернокожая проститутка Фелисия Стефенс. Преступник пригласил её в свою машину, убил в безлюдном месте, а тело спрятал неподалёку от Сэлмон-ривер. Надо сказать, что места, где Шоукросс оставлял тела Дороти Блэкбёрн (своей первой жертвы), Джун Цицеро и Фелисии Стефенс (предпоследней и последней из убитых им женщин) находились неподалёку друг от друга, их разделяли буквально две сотни метров.

Артур Шоукросс активно сотрудничал со следствием и с готовностью показал места, где оставил тела, не найденные полицией к моменту его ареста. Он лично отвёл детективов к трупам Фелисии Стефенс и Элизабет Гибсон. Убийца прекрасно ориентировался на местности, помнил многочисленные детали, связанные с преступлениями, и это выдавало в нём человека вполне адекватного.

Хотя преступник и рассказывал о двух случаях поедания половых органов своих жертв, эти сообщения не подтверждались ни данными аутопсии, ни заключениями психиатров. Каннибализм в современном обществе является безусловным свидетельством серьёзного психического отклонения. Ни один здоровый человек не станет есть мясо другого человека в целях получения удовольствия, поскольку табу на поедание себе подобных относится к разряду самых серьёзных нравственных запретов, выработанных человеческой цивилизацией. Разумеется, Шоукросс, сталкивавшийся не раз в своей жизни с психиатрами, знал об этом. Именно стремлением убедить всех в своей психической неполноценности и были продиктованы его откровения о собственном каннибализме.

Вместе с тем доктор Краус — психиатр, приглашённый для официального освидетельствования Шоукросса — констатировал наличие у обвиняемого целой гаммы патологий. «Рочестерский душитель» действительно имел недоразвитый пенис и весьма слабую потенцию. Так что проститутки не зря издевались над его «вялым сморчком». Шоукросс имел выраженные нарушения высшей нервной деятельности, плохую память, с трудом понимал прочитанное и прочее. Он практически не читал газет и мало интересовался новостями; во многом эта узость кругозора объяснялась неспособностью понимать элементарные вещи. Но при этом убийца прекрасно помнил всё, связанное с совершёнными прежде преступлениями; тут его память становилась остра и точна!

Томограмма мозга преступника выявила наличие у него довольно большой (размером с черешню) кисты в височной доле. Однако многомесячное наблюдение не выявило как сколь-нибудь заметного роста, так и негативного влияния этого новообразования на окружающие ткани. Нейрохирурги и психиатры (среди которых был ведущий специалист ФБР в этой области Парк Дитц) сошлись во мнении, что девиантные наклонности Шоукросса не находятся в зависимости от появления этой кисты, другими словами, не предопределены болезнью мозга. Эта киста могла существовать многие годы и никак не влиять на рост агрессивности преступника; тысячи людей с подобными новообразованиями не совершают преступлений и не являются опасными для общества.

Шоукросс был эпилептиком, но те помрачения рассудка, что характерны для людей, подверженных этой болезни, также не превращали его автоматически в опасного преступника. Эпилептик, скорее, представляет опасность для самого себя, нежели для окружающих.

Анализ крови Шоукросса показал, что он имел отклонения в метаболизме (то есть механизме расщепления веществ и их усвоения организмом), что выражалось в его повышенной восприимчивости к алкоголю. Шоукросс пьянел даже от незначительной порции спиртного. Подобный метаболизм характерен для некоторых народов, не принадлежащих к белой расе, например, индейцев или чукчей. Так что наблюдаемое у Шоукросса нарушение с полным основанием можно считать нетипичным (аномальным). Примечательно, что сам преступник прекрасно знал об этой своей особенности, и поэтому был очень осторожен со спиртным. Будучи за рулём, он пил только кофе и в этом отношении являл собой воплощение образцового шофёра.

Доктор Краус констатировал существование у преступника набора тяжёлых комплексов, связанных как со службой в армии, так и тюремным бытом. Шоукросс боялся, что его изнасилуют сокамерники; страшился того, что полицейские начнут его избивать; он опасался одиночного заключения, голода, жажды… Может показаться смешным, но этот безжалостный садист просыпался по ночам весь в липком холодном поту из-за мучительных кошмаров. Хвастливая самонадеянность удивительным образом сочеталась в нём с полнейшим отсутствием личного мужества.

И вместе с тем в душе Шоукросса угнездилась вселенская, глобальная ненависть ко всем, кого он считал лучше себя. А таковыми были обладатели больших пенисов, больших автомобилей, просто богатые люди, которые нравились красивым женщинам. О чем бы ни начинал говорить преступник, он непременно сворачивал свой монолог на злобные выпады в адрес неких абстрактных обидчиков, вся вина которых заключалась в том, что они не убивали, подобно Шоукроссу, детей и потому не сидели подолгу в тюрьмах. «Его душу сжигает убийственная ярость („murderous fury“),» — неоднократно говорил о Шоукроссе доктор Краус.

Именно эта ярость, всепоглощающая ненависть к миру и людям была тем мотивом, который гнал убийцу на кровавую охоту.

Адвокаты пригласили известного доктора-психиатра Дороти Левис, которая оказалась единственным свидетелем защиты. Левис построила свою экспертизу на объективно зафиксированном факте существования височной кисты, тяжёлом детстве, в котором Шоукросс якобы подвергался изнасилованиям и инцесту, на тяжёлых воспоминаниях об армейской службе и негативном опыте пребывания обвиняемого в тюрьме. Всё это, по мнению эксперта, следовало расценивать как существенные смягчающие вину Шоукросса обстоятельства. Примечательно, что преступник после общения с Дороти Левис начал подыгрывать психиатру: он неожиданно стал демонстрировать провалы в памяти, которых у него не было раньше, с сомнамбулическим видом сидел в суде и делал вид, что не слышит обращённых к нему вопросов.

Во время судебного процесса Артур Шоукросс принялся изображать душевнобольного сообразно тому, как представлял себе таких людей. Он сидел в безучастным видом, уставившись под стол или куда-то в пространство, делал вид, будто не понимает обращенных к нему вопросов, отвечал невпопад и также невпопад улыбался. Разумеется, игра эта не могла обмануть психиатров и никак не повлияла на ранее сделанные выводы.

Но самонадеянность и в этом случае сыграла с Шоукроссом плохую шутку. Еще до суда он написал Кларе Нил письмо, в котором хвастливо заявил, что благодаря экспертизе Дороти Левис он сможет попасть в психиатрическую лечебницу, а не в тюрьму. Письмо это было перехвачено тюремной охраной и оглашено в суде. Эта саморазоблачительная писанина с очевидностью продемонстрировала присяжным истинное лицо Артура Шоукросса, преступника вполне способного действовать хитро и весьма рассудочно.

Надо сказать, что хотя «Сэлмон-ривер-киллера» обвиняли по 11 преступным эпизодам (что само по себе немало), совещание присяжных было очень коротким — всего 6,5 часов. Это косвенно указывает на единодушие их оценок. Присяжные признали виновность Шоукросса в предъявленных ему обвинениях «без снисхождения» (юридическая форма вердикта допускала признание виновности с указанием на снисхождение к преступнику), тем самым продемонстрировав беспомощность всех усилий Дороти Левис. В законодательстве штата Нью-Йорк отсутствует смертная казнь, поэтому судья, используя принцип суммирования наказания, приговорил Артура Шоукросса к 250 годам тюремного заключения. Первую половину этого срока — то есть до 2115 г. — осуждённый не должен был иметь права на подачу прошения о помиловании.

Местом его содержания была выбрана известная на всю Америку тюрьма строгого режима в городке Даннемора, неподалёку от канадской границы. Заживо похороненный в этой темнице, Артур Шоукросс оказался обречён встретить там свою смерть.

Убийца прекрасно за решёткой, что вообще характерно для серийных преступников. Артур избегал конфликтов как с соседями, так и с тюремным персоналом, проводил вечера в упражнениях по рисованию. Постепенно он научился довольно неплохо работать карандашом и акварелью. Шоукросс несколько раз передавал на свободу свои «художества» и они неплохо продавались через «eBay». Это прямо запрещалось правилами внутреннего распорядка, но до поры до времени Шоукроссу такие мелочи сходили с рук. Возможно, в этих маленьких финансовых махинациях не обошлось без коррупционной составляющей, то есть передача рисунков и картин осуществлялась не без ведома тюремного персонала.

В конечном итоге художественные развлечения Шоукросса закончились нешуточным скандалом. Тюремная администрация на протяжении 35 лет проводила выставку разного рода художественных работ заключенных — рисунков, вышивок на ткани, тканных полотен и т. п. — дабы способствовать развитию и поощрению творческого потенциала узников. В 2002 году Шоукросс представил на эту выставку 10 своих работ, которые в скором времени покинули тюремные стены и оказались выставлены на «eBay». Там они оказались куплены оптом за 5,4 тыс.$ — это огромные деньги для тюремного заключенного. Художественная ценность этой мазни была нулевой и не вызывало сомнений, что неизвестный покупатель заплатил деньги именно за авторство приобретенных работ. Фактически покупатель инвестировал в скандальную популярность художника, что представлялось совершенно аморальным, учитывая то, кем являлся этот самый «художник»!

Когда информация о случившемся просочилась в средства массовой информации, разразился страшный скандал, причём вполне обоснованный. Всем представлялось очевидным, что на подобный бизнес «наложила лапу» тюремная администрация, но кроме этого сам по себе факт зарабатывания денег убийцами, эксплуатирующими собственную скандальную славу, спровоцировал волну негодования.

В результате весьма острого обсуждения случившегося как властями штата Нью-Йорк, так и журналистским сообществом, было принято решение выставку в Даннеморе закрыть и более не возобновлять, Шоукросса поместить в одиночное заключение на 2 года, а саму практику получения денег заключенными от творческого труда признать незаконной. В последующие годы аналогичные решения были приняты и в других штатах. Поэтому мы вряд ли ошибёмся, сказав, что Артур Шоукросс «испортил малину» таким, как он преступникам, по всей стране. Уж простите автора за низкий слог, но по сути именно так и получилось.

Примечательно то, что сам преступник от всего случившегося не очень-то и пострадал. У него неожиданно образовался новый бизнес-проект, никак не связанный с мазнёй на холсте и торговлей через «eBay». Уже в XXI столетии его отыскала дочь и был снят документальный фильм о том, как жестокий убийца-изувер на склоне своей унылой жизни обращается к семейным ценностям — ласкового разговаривает с дочерью, знакомится с внуком, рассматривает семейные фотографии… Автор не может рекомендовать к просмотру это совершенно отвратительное киноподелие, поскольку от него за версту несёт пафосом и постановкой, но такой фильм был снят и некоторый гонорар за участие в съёмках Шоукросс получил.

За пару лет до смерти Артур Шоукросс снялся в документальном фильме о самом себе. В нём он лениво и даже вальяжно рассказывал дочери [и всем зрителям] о важности семейных устоев, ценности человеческой жизни и высокой любви мужчины к женщине. Если не знать, что вся эта демагогия лилась из уст серийного убийцы, можно было бы подумать, будто зрителю предложена видеозапись лекции какого-либо скучного проповедника. Или коуча…

Утром 10 ноября 2008 года Артур Шоукросс пожаловался конвоирам на боль в ноге. Поскольку возникло подозрение на отрыв тромба, заключенного направили на обследование в больницу в городе Олбани. Там он и скончался вечером того же дня от сердечной недостаточности.

Что можно сказать о расследовании преступлений «Рочестерского душителя», бросая, так сказать, ретроспективный взгляд?

Прежде всего, следует указать на те серьёзные просчёты консультантов из ФБР, которые существенно затормозили расследование. В последние годы вокруг разработанного в США метода «построения поискового психологического портрета» (или «профиля личности преступника») сложилась своего рода мифология, абсолютизирующая этот сравнительно новый способ разоблачения преступников. Между тем, как и всякий научный подход, профилирование личности имеет свои ограничения и не является абсолютно эффективным. МакКрэри при разработке профиля личности «Рочестерского душителя» допустил серьёзную ошибку в определении возраста преступника, дезориентировав тем самым следователей. Разумеется, это не вина лично МакКрэри (кстати сказать, очень компетентного в своей области специалиста, о котором мы ещё непременно будем вспоминать в очерке о канадских серийных преступниках Поле Бернардо и Карле Хомолке), это, прежде всего, несовершенство самой методики «профилирования». Ошибка офицера ФБР лишний раз подтверждает ту истину, что абсолютных истин не бывает!

Конечно же, детективов сбивал с толку тот факт, что Шоукросс не являлся владельцем автомобиля. Никто не сомневался, что «Рочестерский душитель» имеет в своём распоряжении машину. По американским понятиям, где автомобилизация населения является практически поголовной, это означало, что преступник имеет машину в личном владении (причём специалисты по профилированию даже предположили, какими должны быть возраст, цвет и тип автомобиля, и утверждали, что их прогноз имеет высокую долю достоверности). И тут они, что называется, попали пальцем в небо. Шоукросс ездил на машине совершенно не соответствовавшей ФБР-ской ориентировке (оно и понятно, ведь машину-то выбирал не он, а женщина, пристрастия которой заметно отличались от мужских!). Возможность того, что преступник вовсе не имеет своей автомашины, никем серьёзно не рассматривалась. Именно поэтому Шоукросс не оказывался в списках подлежащих проверке лиц.

Детективы из Рочестера пренебрегли описаниями спутника Дороти Келлер, с которым её видели в лесу неподалёку от Сэлмон-ривер. Между тем, полученный летом 1989 г. словесный портрет довольно точно соответствовал внешности Шоукросса. Если бы кто-то из сыщиков догадался проверить список рецидивистов, проживавших на территории округа, и поставил полученное описание в соответствие Шоукроссу, то преступный путь последнего был бы прерван месяца на 4 ранее. Нельзя не признать, что разоблачение преступника произошло фактически случайно. Тем не менее это отнюдь не означает, что усилия правоохранительных органов оказались бесцельны или бессмысленны. Как раз именно благодаря высокой концентрации полицейских сил, их бдительной и педантичной работе Шоукросс был разоблачён. Вообще, нельзя не признать тот факт, что правоохранительные органы США накопили большой опыт борьбы с серийными преступлениями. Средний срок активной деятельности серийных убийц в США составляет 23–24 месяца, за это время они успевают совершить 6 преступлений. В других странах эти показатели несравнимо выше.

Есть, конечно, в деле «Рочестерского душителя» и некий сюрреализм, нечто такое, что придаёт ему элементы бреда. В самом деле, Шоукросс — мужчина явно полуненормальный, полуимпотент с весьма странными сексуальными наклонностями, которые вряд ли могли бы заинтересовать нормальную женщину. Казалось бы, этому уродцу обеспечена жизнь бобылём. Ан нет! Нашлась женщина, которая согласилось посадить его на свою шею. И не просто на улице подобрала, а вытащила рецидивиста из тюрьмы! Выйдя на свободу, этот полуимпотент умудрился отыскать ещё одну женщину, которая согласилась стать его любовницей. Складывается такое впечатление, что для американских женщин предел их сексуальных мечтаний — это немолодой плешивый нищий рецидивист. И это странное чучело-полумужчина умудрился сожительствовать с обеими женщинами почти полтора года, причём обе любовницы знали друг о друге и смиренно сносили выпавший им удел. А когда Шоукросса разоблачили как «Рочестерского душителя», обе дуры стали писать ему в тюрьму сентиментальные письма и бегать на свидания с пирогами из черники. Эта жизненная коллизия просто не укладывается в голове!

Думается, что психиатрической экспертизе следовало бы подвергнуть не только Артура Шоукросса, но и связанных с ним женщин. Напомним, что лишь благодаря ходатайству Роуз Уолли, согласившейся выйти замуж за Шоукросса, последнего выпустили из тюрьмы. Поэтому нельзя не признать, что эта женщина тоже несёт персональную ответственность за совершённые «Рочестерским душителем» злодеяния. И оправданиями типа «она не думала…» — «она не хотела…» невозможно оправдать ни наивность, ни глупость…

Нам очень мало известно о жизни, привычках и даже внешности Мэри Саймеринг (Mary Simering). Автор должен признаться, что не сумел отыскать её изображения, а потому нам остаётся только догадываться о том, как выглядела женщина, с именем которой связана завязка самой, пожалуй, необычной криминальной истории Чикаго XIX века. До нас дошли только какие-то обрывочные данные, связанные с этой женщиной. Например, мы знаем, что она была «довольно молода» и привлекательна, и в 1897 году за 12$ в неделю работала горничной в огромном доме крупного чикагского предпринимателя Адольфа Лютгерта (Adolph Luetgert). Это был внушительный особняк в 2 этажа с высотой потолков по 4 метра, с внушительной мансардой на 5 комнат и подвалом, в котором полуэскадрон гусар мог бы устроить манеж для тренировки лошадей. Это внушительное здание Мэри Саймеринг убирала в одиночку, поскольку её работодатель деньгами не разбрасывался и считал, что для поддержания порядка в доме будет достаточно единственной горничной.

Оценивая события той поры, мы можем с полным основанием утверждать только одно — Мэри была хорошим человеком: внимательным, заботливым и очень ответственным. И именно в силу этих черт своего характера она обратила внимание на то, что хозяйка особняка — Луиза Лютгерт (Louisa Luetgert) — не появилась 2 мая, чтобы переброситься с нею парой слов. Обычно хозяйка находила время на общение с горничной — это было необходимо хотя бы для того, чтобы дать распоряжение о предстоящей в течение дня работе: последовательности уборки комнат, очерёдности перестила постельного белья, смене и чистке чехлов на мебели, стоящей на открытом воздухе, и тому подобном. Работы у Мэри Саймеринг было много, поскольку семья Лютгертов сравнительно недавно переехала в дом № 1501 по Эрмитаж-авеню (Hermitage avenue, но эту трассу также называли Хендерсон-авеню (Henderson avenue), и именно второе название закрепилось с течением времени). Необходимость обживать огромный особняк и что-то в нём постоянно мыть и начищать приводила к тому, что горничная виделась с Луизой Лютгерт ежедневно и даже не по одному разу.

Но не 2 мая…

Помимо хозяев особняка — Адольфа и Луизы Лютгерт — в доме проживали 3-е детей — старший, Арнольд (Arnold), был рождён в первом браке Адольфа, и на описываемый момент времени ему уже перевалило за 20, а мальчики помладше — 11-летний Луис (Louis) и 5-летний Элмер (Elmer) — являлись общими детьми супругов.

Поговорив с Луисом, горничная узнала, что накануне вечером всё в доме было как обычно. Луиза Лютгерт уложила детей немногим позже 10 часов вечера, но у кровати Луиса задержалась — сын рассказывал ей о посещении цирка. Женщина вышла из его комнаты около 11 часов вечера и отправилась наверх в свою спальню. Однако горничная, войдя в спальню хозяйки дома, обнаружила, что постель Луизы осталась не тронута, стало быть, женщина в неё не ложилась. Это выглядело довольно странно, но именно в ту минуту Мэри не придала особого значения данному обстоятельству. Мэри Саймеринг в течение дня убирала в доме и практически забыла думать об отсутствующей хозяйке, но появление Адольфа Лютгерта (Adolph Luetgert), заскочившего домой буквально на пару минут в середине дня, побудило горничную поинтересоваться, где сейчас находится Луиза.

Адольф на ходу бросил что-то вроде «она, вероятно, отправилась навестить кого-то из своих друзей» («She has probably gone to visit some of her friends») — во всяком случае, именно так Саймеринг впоследствии воспроизводила ответ главы семейства. Фразу эту можно было истолковать таким образом, что Луиза ушла совсем недавно, то есть уже утром или днём 2 мая, но горничная к тому времени уже знала, что хозяйка не спала в своей кровати. То есть ответ Адольфа ничего не объяснял.

Мэри Саймеринг не оставалось ничего другого, как пожать плечами и продолжить свою монотонную работу. Благо работы было много!

К этой же самой работе она возвратилась на следующий день 3 мая. И снова горничная не увидела Луизу Лютгерт, а между тем Мэри Саймеринг необходимо было получить от хозяйки дома кое-какие указания по перестилу белья. Выдача чистого постельного белья для перестила и учёт использованного являлись прерогативой хозяйки дома, поскольку услуги прачки были платны, и Луиза, рачительная немка, была крайне дотошна во всех деталях, связанных с постельным бельём. 3 мая постели остались без перестилов, и никто из детей не мог ответить на вопрос горничной, когда же появится мама.

На следующий день — 4 мая 1897 года — ровным счётом ничего не изменилось. Адольф Лютгерт с раннего утра умчался на свою колбасную фабрику и не показывался целый день. По дому беззвучно слонялись дети, и даже самый младший Элмер (Elmer) был непривычно тих… Появлялись и исчезали разного рода люди — бригада грузчиков втащила громадный короб с новой люстрой, на кухню привозили мясо, зелень и молоко. Однако некому было взяться за выпечку булочек и хлеба — этим традиционно занималась сама Луиза, и повариха не касалась приготовления свежего хлеба.

А вот теперь хлеб и выпечка закончились.

Всё это выглядело очень странно и даже подозрительно. Мэри Саймеринг встревожилась до такой степени, что решилась действовать самостоятельно. Обращаться за разъяснениями к Адольфу Лютгерту было бы верхом неблагоразумия — тот являл собой типаж мужчины умного и даже ушлого, энергичного, острого на язык, и что-то подсказывало горничной, что её расспросы он воспринял бы в штыки. Попытка задать ему неудобный вопрос вполне могла закончиться для Мэри не просто бранью, а увольнением. Поэтому горничная решила зайти с другой стороны.

Вечером 4 мая она написала письмо Дидриху Бикнезе (Diederich Becknese), родному брату Луизы Лютгерт (последняя в девичестве также носила фамилию Бикнезе). Мэри знала, что Луиза была очень привязана к брату, с которым они вместе провели детство и отрочество в Ганновере, а потом в ноябре 1872 года на борту парохода прибыли в Соединённые Штаты Америки. Как-то Луиза в разговоре с горничной обмолвилась, сказав, что брат всегда придёт ей на помощь и защитит в любой ситуации. И вот теперь — 4 мая 1897 года — Мэри решила, что такой момент настал и Дидриха Бикнезе следует попросить о помощи.

Дидрих с большой семьёй проживал в сельском районе Солт-крик (Salt Creek), расположенном приблизительно в 15 км западнее границы Чикаго. Чтобы узнать его адрес, Мэри Саймеринг пришлось залезть в письменный стол Луизы и покопаться в её бумагах. Поступок этот, конечно же, нельзя назвать красивым, но горничная была уверена, что у неё есть веские основания так поступить.

Узнав адрес Дидриха Бикнезе, женщина написала ему небольшое — буквально с дюжину предложений — письмо, содержание которого осталось нам неизвестно. Сам Дидрих никогда его не показывал и на него не ссылался, не желая впутывать в грязную историю незнакомую ему неравнодушную женщину. Но сама Мэри Саймеринг впоследствии признавала факт написания небольшого письма, в котором она постаралась передать адресату ощущение тревоги за судьбу Луизы.

Цель послания была достигнута. Получив его 5 мая, Дидрих проникся осознанием серьёзности ситуации и засобирался в дорогу. В описываемое время — то есть в мае 1897 года — Дидриху Бикнезе уже исполнилось 40 лет [он родился в феврале 1857 года]. После переезда в Штаты в ноябре 1872 года он почти 8 лет ждал натурализации. Хотя Соединённые Штаты считались «страной иммигрантов», на самом деле процесс получения гражданства даже в условиях характерной для последней четверти XIX столетия лояльности к приезжим был весьма непрост. И совсем не быстр. Дидрих явно тяготел к тихому деревенскому укладу жизни и фактически всю свою жизнь на территории США провёл в небольших городках в Иллинойсе. Бракосочетавшись в возрасте 26 лет — женой его стала 20-летняя Луиза Софи Рэйб (Louise Sophie Rabe), из хорошей немецкой семьи — Дидрих быстро превратился в чинного отца большого семейства. За неполные 12 лет — с августа 1884 года по май 1896 — в браке родились 7 детей (4 дочери, 3 сына). И всё в жизни Дидриха обстояло, в общем-то, неплохо, но незадолго до описываемых событий у него был диагностирован туберкулёз. Лечить эту болезнь в те годы не умели, и даже в самых богатых странах мира смертность от туберкулёза входила в пятёрку основных причин смертности населения. Известие о грозной болезни, конечно же, неприятно поразило Дидриха, но к его чести следует сказать, что духом он не пал и сохранил свою активность и энергию.

Примерно так в 1897 году выглядел Дидрих Бикнезе.

Испытав искреннюю тревогу по прочтении письма Мэри Саймеринг, мужчина без долгих колебаний и промедлений отправился в путь. Но не один! С Дидрихом поехал его друг и племянник 22-летний Фред Миллер (Fred Miller), сын другой сестры Дитриха по имени Вильгельмина. Фред мог быть полезен как свидетель разговора, обещавшего быть весьма нелицеприятным. Ранним утром 7 мая мужчины уже стояли на пороге особняка на Эрмитаж-авеню. Неожиданное появление нелюбимых родственников явно застало Адольфа Лютгерта врасплох. «Колбасный король» и ранее не особенно церемонился с Дидрихом — как по причине разницы в возрасте [Адольф был на 11 лет старше], так и общей успешности своей карьеры. Последнее обстоятельство, по-видимому, служило моральным оправданием его высокомерия и пренебрежительности, которые он демонстрировал в отношении всех родственников жены. Как бы там ни было, разговор Адольфа с явившимися в его дом мужчинами не задался с самого начала.

Дидрих заявил, что хотел бы увидеть сестру. Адольф моментально парировал, сказав, что и сам бы хотел того же. Продолжая свою мысль, он сообщил посетителям, что некоторое время тому назад он узнал об измене Луизы, та якобы сообщила, что планирует его оставить. Адольф закончил свой непродолжительный монолог словами о том, что его ничуть не удивляет отсутствие жены, которая, по-видимому, привела в исполнение свой замысел, связанный с уходом из дома.

Дидрих, услыхав столь странное объяснение отсутствия сестры, заявил, что не может поверить в то, что мать 4-х детей [из них двое умерли в младенчестве], прожившая в браке с Адольфом 19 лет, способна вот так исчезнуть в одночасье, а потому если он не получит её адрес от мужа, то будет вынужден обратиться в полицию. Лютгерт, и до того говоривший с явным раздражением, после этих слов вспылил. Он закричал Дидриху, что тот может обращаться куда угодно, но в доме на Эрмитаж-авеню Луизы нет, и где она может находиться, ему — Адольфу Лютгерту — неведомо. Но когда брат её отыщет, пусть напомнит о том, что у неё есть дети, которых не следовало бы забывать!

В общем, конфликтный разговор мужчин не продлился и 5 минут. До мордобоя не дошло, но услышанного хватило Дидриху, чтобы понять — дело плохо и Луиза действительно исчезла! Не теряя времени, мужчины — Бикнезе и Миллер — направились к ближайшему полицейскому участку с твёрдым намерением сделать заявление о безвестном отсутствии человека.

Адольф Лютгерт (фотография относится к середине 1890-х гг.).

В течение нескольких последующих часов они прошли целый ряд уровней полицейской иерархической лестницы и очутились в конечном итоге в кабинете капитана Германа Шюттлера. В своём месте мы скажем несколько слов об этом человеке — в контексте настоящего повествования личность капитана очень важна — но пока не станем отклоняться от сюжетной канвы, дабы не распылять внимание читателя. Капитан Шюттлер, выражаясь современным языком, выполнял функции начальника уголовного розыска полиции Северного Чикаго, хотя в то время понятия «уголовный розыск» не существовало в принципе. Формально он считался «начальником детективов», и на его плечах лежала задача организации и ведения оперативно-розыскной работы.

Рассказ о женщине, якобы решившейся после 19 лет брака бросить богатого мужа и детей, произвёл на капитана определённое впечатление. Он хорошо знал район Северного Чикаго, в котором находилась фабрика Адольфа Лютгерта, и особых иллюзий, связанных с безопасностью проживания там, не испытывал.

Жилой дом семьи Лютгерт и принадлежавшая главе семейства колбасная фабрика занимали целый квартал в промышленном районе к северу от реки Чикаго. Строго говоря, локацию эту правильнее было бы назвать фабрично-кабацкой, поскольку вокруг находились не только промышленные предприятия, но и питейные заведения. Западнее территории, принадлежавшей Лютгерту, в соседнем квартале, находились мрачные корпуса крупного металлургического завода компании «M. Lassing bridge & iron works» [число занятых превышало 1,5 тысячи человек]. Кварталы эти разделялись глухими заборами и двумя рядами железнодорожных путей, эксплуатировавшихся компанией «Сhicago & North Western railway». Юго-западнее колбасной фабрики находился крупный машиностроительный завод фирмы «William Deering & Co. agricultural works», выпускавший разнообразную технику для сельского хозяйства [число работников этого предприятия весной 1897 года превышало 1,2 тысячи человек]. Наконец, южнее фабрики Лютгерта располагались ещё 2 довольно крупных завода, хотя и поменьше поименованных выше. Один из них — фирмы «Twin works» — занимался различными подрядными работами, связанными с механической обработкой металлоконструкций, а другой, принадлежавший компании «Northwestern terra cotta works», специализировался на выпуске всевозможных фаянсовых изделий [изоляции электропроводки, санитарно-гигиеническом оборудовании и прочем]. Наконец, 2 квартала восточнее участка Лютгерта были заняты жилой застройкой. К северу от колбасной фабрики также располагались жилые кварталы.

Остаётся добавить, что в радиусе 200 метров от особняка Лютгертов располагалось по меньшей мере 5 питейных заведений. Их количество и плотность размещения легко объяснимы — измождённый непосильным трудом пролетарий должен иметь в шаговой доступности пивнушку, в которую можно отнести в конце недели честно заработанные деньги, дабы отдохнуть душой и телом.

Эта карта демонстрирует расположение различных городских объектов в районе пересечения Диверси-стрит и Эрмитаж-авеню весной 1897 года. Условные обозначения: 1) серый прямоугольник — квартал, принадлежащий Адольфу Лютгерту, на территории которого находились жилой дом (обозначен L1), колбасная фабрика (L2), подъездная дорога, рабочая площадка, конюшня и сад; 2) квартал, занятый металлургическим заводом «M. Lassing bridge & iron works»; 3) корпуса машиностроительного завода фирмы «William Deering & Co. agricultural works»; 4) здание фабрики «Twin works»; 5) завод фаянсовых изделий «Northwestern terra cotta works»; знаком # («решётка») обозначены ж/дорожные пути, а знаком * («звёздочка») показаны питейные заведения (салуны).

Поименованные заводы являлись отнюдь не единственными крупными промышленными объектами в той части города. Ряд предприятий, расположенных неподалёку от фабрики Лютгерта, здесь просто не упомянут с целью не перегружать текст излишними деталями. Просто следует иметь в виду, что каждый день район Диверси-стрит пересекало до 10 тысяч рабочих, направлявшихся на работу и с работы. В то время 8-часового рабочего дня ещё не существовало — профсоюзы за него ещё только боролись! — а потому обычный рабочий день продолжался с раннего утра — приблизительно с 7:00 или 7:30 — до 20 часов и даже 21. Кроме того, нормой являлись различные сверхурочные работы. По этой причине даже в вечернее время тамошние улицы — Райтвуд-авеню (Wrightwood ave.), Эрмитаж-авеню, Диверси-стрит, Клайбурн-авеню (Clybourn ave.) — были полны всевозможной малопочтенной публикой, да притом ещё и нетрезвой! Если по какой-то причине Луиза Лютгерт оказалась в одиночестве в вечерний час на улице, то ничего хорошего это ей не сулило.

Помимо общей криминогенности района, обусловленной многочисленностью пролетарской и люмпенизированной публики, проблему для безопасности женщины могла представлять близость 2-путной железной дороги, не имевшей освещения в тёмное время суток. Если по какой-то причине Луиза поздним вечером или ночью ушла из дома и решила перейти железнодорожные пути, то в условиях плохой видимости она могла неверно оценить расстояние до движущегося паровоза. С ней мог произойти несчастный случай, и паровозная бригада могла попросту того не заметить.

Обдумав как следует заявление Бикнезе и Миллера, капитан Шюттлер отдал несколько распоряжений. Во-первых, он направил в район Эрмитаж-авеню несколько групп полицейских в форме, которым поручил пройти «мелким чёсом» по окрестностям фабрики Лютгерта в поисках свидетелей чего-либо необычного, произошедшего 1 мая либо в ночь на 2-е число. Полицейским надлежало задавать вопросы как о судьбе Луизы Лютгерт, так и об обстановке в её семье и состоянии бизнеса её мужа Адольфа. Помимо поиска свидетелей, полицейским надлежало провести осмотр территории с целью поиска как следов несчастного случая или совершения преступления (крови, обрывков одежды, личных вещей, оружия и прочего), так и женского трупа. Особое внимание следовало обратить на осмотр как железнодорожных путей, так и полосы отчуждения вдоль них. Шюттлер допускал, что тщательный осмотр местности позволит обнаружить замаскированный труп пропавшей женщины. Руководство поисковой операцией капитан Шюттлер поручил опытному и уважаемому полицейскому Джорджу Смиту (George Smith).

Река Чикаго в последние годы XIX столетия. Квартал, территорию которого занимала фабрика и дом Лютгерта, находился на удалении примерно 250 метров от этой важной для города водной артерии. Места, как можно легко заметить, воистину безблагодатные! Река Чикаго использовалась не только для местного судоходства, но и как ассенизационный накопитель — в неё выводились стоки городской канализации. К концу века её воды оказались до такой степени загрязнены, что стали представлять угрозу для флоры и фауны озера Мичиган. Городские власти запустили масштабный проект по изменению русла реки, в результате чего в 1900 году течение поменяло направление на противоположное. С того времени река Чикаго не впадает в Мичиган, а наоборот — вытекает из озера.

Во-вторых, помимо поисков вокруг фабрики и особняка Лютгертов, капитан решил собрать информацию и на самой фабрике, точнее, среди её персонала, соседей, а также родственников пропавшей женщины. Отдавая себе отчёт в том, что «колбасный король» является человеком очень состоятельным и неглупым, капитан решил эту часть поисковой операции провести по возможности тихо. Два толковых детектива в штатском — Дин (Dean) и Квэйли (Qualey) — были откомандированы для разведки как на колбасной фабрике, так и в крупных салунах, расположенных в непосредственной от неё близости. Известно, что на Диверси-стрит менее чем в 100 метрах от фабрики в то время находились 2 крупных питейных заведения, принадлежавших Фидлеру (Fiedler) и Тоши (Tosch), и до полудюжины мелких. Именно в этих злачных местах детективам в штатском и надлежало провести то, что нынешняя теория оперативно-розыскной деятельности называет обтекаемым словосочетанием «оперативный опрос» (то есть сбор сведений об интересующем лице без раскрытия лицами, проводящими данное мероприятие, своей принадлежности к правоохранительным органам).

Уже к полудню следующего дня капитаном Шюттлером были получены от подчинённых первые отчёты. Оказалось, что колбасная фабрика Лютгерта с начала года закрыта якобы на ремонт, но при этом ведутся разговоры о финансовых затруднениях её владельца. Тем не менее на фабрику периодически завозится какое-то оборудование, и на её территории копошатся некие работники, чем-то там занятые. Данное обстоятельство объективно затруднило сбор сведений среди рабочих колбасной фабрики ввиду малочисленности таковых.

Нельзя не отметить того, что район колбасной фабрики был довольно пустынен, поскольку он находился на границе обширной индустриальной застройки, и потому был мало популярен у частных владельцев. Тем не менее несколько домохозяйств в пешей доступности от особняка Лютгертов имелись. Жительница одного из этих домов — некая Амелия Кайзер (Amelia Kaiser) при опросе детективами рассказала, что видела Луизу Лютгерт около 22 часов 30 апреля. Та была очень меланхолична, спокойна, и ничто в её поведении не указывало на возможность неких эмоциональных действий вроде самоубийства, бегства и тому подобного. Последний разговор с Луизой запомнился свидетельнице ввиду очень необычного обстоятельства — Луиза передала детям Амелии 4 апельсина. Ранее ничего подобного она не делала, и потому этот подарок выглядел очень странно.

Амелия Кайзер, соседка семьи Лютгерт. Амелия видела Луизу одной из последних — женщины разговаривали около 22 часов 30 апреля. В ходе этого разговора Луиза передала детям Амелии 4 апельсина, чего ранее никогда не делала. Этот подарок выглядел странно и необъяснимо.

Разумеется, первостепенную важность для расследования имела информация о том, кто видел пропавшую женщину последним. В этом отношении очень ценными оказались показания Луиса Лютгерта (Louis Luetgert), 11-летнего сына Луизы и Адольфа. Мальчик хорошо запомнил события вечера 1 мая — в тот день он ходил в цирк и вечером рассказал матери об увиденном представлении. Разговор этот произошёл перед отходом Луиса ко сну между 22:30 и 23 часами. Мальчик умел определять время, и в его комнате находились часы, так что в точности указанного им интервала можно было не сомневаться. По словам мальчика, во время его беседы с матерью в комнату вошёл отец, который сказал, что направляется на фабрику. В руках он держал фонарь. Луис добавил, что отец в последние месяцы всегда уходил по вечерам на фабрику с фонарём, поскольку занимался охраной предприятия от расхитителей. Домой он возвращался в рассветом, но ненадолго и, наскоро позавтракав, снова уходил. Пересказывая полицейским содержание этого разговора, мальчик настаивал на том, что ничего необычного или настораживающего в поведении матери не заметил. Всё было как обычно — спокойно и непринуждённо.

Основываясь на рассказе Луиса, можно было уверенно утверждать, что около 23 часов 1 мая Луиза в хорошем настроении и добром здравии находилась в собственном доме. Однако в свою кровать она так и не легла, а утром следующего дня уже никто её не видел.

Информация, поступившая от родственников Луизы, звучала настораживающе. Племянница пропавшей женщины — Фредерика Мюллер (Frederica Mueller), имя которой обычно сокращали до лаконичного Фрида — сообщила полицейским, что отношения тёти с мужем были напряжёнными, они часто спорили, и конфликты эти продолжались подолгу. Фрида, вообще, оказалась очень ценным свидетелем, поскольку хорошо знала бизнес Адольфа Лютгерта. Это было связано с тем, что она ещё в 1890 году стала работать на него бухгалтером, и не будет большой ошибкой сказать, что слава «колбасного короля» родилась на её глазах. Через несколько лет Адольф удалил её, очевидно, не желая терпеть контроль за денежными потоками со стороны родственников жены, и весной 1897 года 27-летняя Фрида работала обычным кассиром в магазине.

Нельзя не отметить того, что Фрида стала тем человеком, кто первый допустил утечку информацию о происходящих событиях в газету, хотя полицейские просили всех опрашиваемых до поры до времени держать рот на замке. Уже 9 мая Фредерика Мюллер рассказал журналисту «Chicago Tribune» о ведущейся поисковой операции и своих подозрениях в отношении Адольфа Лютгерта. Некоторые её высказывания мы можем квалифицировать сейчас как неуместные — это если говорить максимально обтекаемо. В частности, Фрида заявила, что «Господин и госпожа Лютгерты часто ссорились. Госпожа Лютгерт была не из тех людей, что убегают и совершают самоубийство, даже несмотря на то, что её муж потерпел неудачу в делах или из-за ссоры. Они конфликтовали часто и подолгу, и продолжалось это длительное время.»[7] Говорить такое, разумеется, не стоило — на следующий день весь Чикаго прочитал сентенции Фредерики, которая таким вот незамысловатым образом, по-видимому, сводила счёты с неприятным ей родственничком.

Однако женщина, судя по всему, упустила из вида то немаловажное обстоятельство, что извлечение на свет Божий чужих семейных тайн — не самая умная тактика. Это дверь, которая открывается в обе стороны, что последующие события и доказали вполне убедительно.

Уже первые дни розысков привели к появлению свидетелей, утверждавших, будто они видели Луизу Лютгерт после 1 мая. Одним из них стал некий Мэтью Шоли (Matthew J. Scholey), владевший баром в отеле «Мэпл» (hotel «Maple») в городе Кеноше, расположенном в 60 км севернее Чикаго.

Мэтт Шоли, бармен из отеля «Мэпл» в Кеноше, рассказал газетчикам о появлении в первых числах мая в его заведении Луизы Лютгерт.

Отель находился неподалёку от вокзала, и женщина, появившаяся в баре 5 мая, как будто пришла именно со стороны вокзала. Шоли утверждал, что она хотела остановиться в отеле, однако не имела денег, поэтому спросила находившегося за стойкой свидетеля, может ли тот поселить её с тем условием, чтобы она отработала долг на кухне. Шоли объяснил, что не является владельцем гостиницы и не может брать постояльцев без оплаты, что же касается помощи в работе на кухне, то в таковой сейчас нужды нет. Его насторожило то, что женщина путешествовала налегке — любой человек, связанный с гостиничным бизнесом, скажет, не задумываясь, что постояльцы, путешествующие в одиночку и без багажа, внушают подозрения, поскольку частенько оказываются источником проблем. Это либо сумасшедшие, либо преступники, либо просто какие-то неадекваты, и даже если у них имеются при себе деньги, сие не гарантирует от каких-либо эксцессов в последующем.

В общем, появление странной женщины и её необычная просьба заставили Шоли насторожиться, когда же он узнал о проводящихся в Чикаго розысках, то сразу же припомнил посетительницу. Он сделал соответствующее заявление местной полиции, а оттуда информация поступила в Чикаго. Не желая терять времени, капитан Шюттлер распорядился проверить информацию о пребывании Луизы Лютгерт в Кеноше. Город находился в штате Висконсин, и формальный запрос о проверке мог блуждать между разными юрисдикциями многие недели, поэтому капитан отрядил в Кеношу одного из детективов, дабы тот попросил у местной полиции помощи в проведении проверки без лишних проволочек.

В Кеношу отправился один из детективов, поговоривший с барменом и предъявивший ему фотографию пропавшей женщины. Шоли уверенно опознал Луизу. Однако, побеседовав с работниками отеля, детектив выяснил, что 5 мая бар был закрыт и более того — в тот день Мэтт Шоли вообще уехал из Кеноши. На основании собранной информации детектив пришёл к выводу, что воспоминания бармена о появлении подозрительной женщины представляют собой либо умышленную мистификацию, либо добросовестное заблуждение, но чем бы они не являлись в действительности, к поискам Луизы Лютгерт рассказ Шоли отношения иметь не может.

В те же самые майские дни полицейские, занимавшиеся осмотром местности, отыскали в бурьяне неподалёку от железнодорожных путей мужской пиджак с бурыми пятнами на правом рукаве. В карманах находились несколько мелких монет, расчёска и… большой носовой платок с вышитыми инициалами «LL». Означали ли эти инициалы «Луиза Лютгерт», или же находка не имела отношения к исчезновению женщины, никто сказать не мог. Также никто не мог сказать, являлись ли бурые пятна на рукаве пиджака человеческой кровью — нужная для этого технология появится в распоряжении судебных медиков лишь через несколько лет.[8]

В те же самые дни первой декады мая полицейские проверили и другие «зацепки», которые могли бы привести к Луизе Лютгерт, если только та действительно надумала добровольно покинуть дом. Полицейские посетили хорошую знакомую пропавшей женщины по фамилии Харрисон (Mrs. Harrison), проживавшую на Кливленд-авеню (Cleveland avenue), и выяснили, что та не видела Луизу более 2-х недель. Были проверены адреса в городах Уитон (Wheaton), Элгин (Elgin) и Канкаки (Kankakee), по которым проживали различные знакомые и родственники Луизы — там она могла появиться после 1 мая. Упомянутые города можно было назвать пригородами Чикаго, все они находились на удалении от него менее 20 км. Проверка показала, что ни к кому из родственников и знакомых Луиза не приезжала.

Помимо осмотра прилегающей к фабрике территории, полиция прошла, что называется, «мелким чёсом» по весьма обширной области Северного Чикаго вдоль одноимённой реки и пляжам вдоль озера Мичиган. Сейчас эти территории застроены, однако в конце XIX-го столетия там имелись и обширные пустыри, и промышленные зоны, и жилые кварталы. Большое внимание было уделено району, в котором тогда проводилась добыча глины — это было идеальное место для сокрытия трупа, там в некоторых местах даже проводились раскопки. Осматривалась городская береговая линия, в том числе и с воды, поскольку нельзя было исключать того, что Луиза Лютгерт утопилась, однако никаких вещей, которые можно было бы связать с пропавшей женщиной, не было найдено ни в воде, ни на берегу.

Во второй половине дня 10 мая появилась информация иного рода, также заслуживавшая самого внимательного анализа и проверки. Департамент полиции Нью-Йорка уведомил коллег из Чикаго о том, что получены сведения о пребывании Луизы Лютгерт в Нью-Йорке 7 мая. Это сообщение до такой степени заинтересовало капитана Шюттлера, что тот решил проверить его лично. Капитан оставил все дела, сел в ночной экспресс и уже в полдень 11 мая появился в приёмной начальника Департамента полиции Нью-Йорка.

Там ему сообщили, что некий Александер Гротти (A.W.C.Grotty, встречается также написание фамилии Gratty), проживавший в Нью-Йорке по адресу дом № 14 по Западной 115-й улице (West 115 street), а ранее живший в Чикаго, обратился накануне в полицию с заявлением. В нём он утверждал, будто повстречал разыскиваемую полицией Чикаго Луизу Лютгерт на Бродвее утром 7 мая, о чём и готов официально свидетельствовать перед коронерским жюри и в суде.

Капитан Шюттлер, получив в поддержку детектива местной полиции, отправился на розыск свидетеля. Из беседы с Гротти капитан выяснил следующее. Утром 7 мая — между 10 и 11 часами — Гротти шёл по манхэттенскому Бродвею (Broadway) в обществе своих товарищей Ричарда Шалхова (Richard L. Shulhof), проживавшего в доме № 163 по улице Мерсер (Mercer street), и Рудольфа Шинцки (Rudolph Schintzky), чьё место жительства — дом № 52 по Улице Принс (Prince street). Шинцки являлся довольно крупным торговцем, хорошо известным в деловых кругах Нью-Йорка, а Шалхов был его помощником. Этот выходец из России, точнее, из Царства Польского, по-видимому, носил фамилию «Чулков», но из-за некорректной транслитерации она превратилась в неблагозвучный обрубок, режущий слух как американца, так и выходца из Восточной Европы.

Вся троица — Гротти, Шалхов и Шинцки — возвращались из офиса юридической фирмы Кука, находившегося в нижнем Манхэттене. Неподалёку от отеля «Broadway Central», расположенного на пересечении улиц Бродвей и Западной 3-й (West 3 street), Гротти увидел Луизу Лютгерт, шедшую в обществе незнакомой ему женщины. Они были хорошо знакомы на протяжении нескольких лет. Зная, что Луиза замужем за весьма состоятельным предпринимателем и постоянно проживает в Чикаго, Гротти немало удивился. Он подошёл к женщине и поздоровался — она сразу же его узнала. Они немного поговорили, в частности, Луиза сообщила, что приехала из Чикаго «только что» и добавила, что остановилась в отеле «Occidental» на пересечении улиц Брум (Broome street) и Бовери (Bowery). Упомянутый отель находился примерно в 1300 метрах от места встречи, так что не было ничего удивительного в том, что женщины прошли это расстояние, гуляя.

Здание отеля «Бродвей централ» на пересечении Бродвея и Западной 3-й улицы, неподалёку от которого Гротти повстречал [или якобы повстречал] Луизу Лютгерт. Встреча произошла между 10 и 11 часами утра 7 мая, то есть спустя почти неделю с момента исчезновения Луизы из Чикаго. Здание это интересно тем, что 3 августа 1973 года рухнуло буквально за 20 минут до начала концерта в баре, находившемся на его 1-м этаже. Причиной несчастного случая явилось усталостное разрушение несущих конструкций. Удивительно, но из 350 человек, находившихся в здании, погибло только 4 — это произошло потому, что здание разрушалось не одномоментно, а на протяжении нескольких минут, поэтому люди успели выбежать.

Продолжая свой рассказ, Гротти заявил Шюттлеру, будто пригласил Луизу и её спутницу на обед в ресторан отеля «Бродвей централ». Женщины вежливо отказались. Присутствие посторонних — то есть Шалхова и Шинцки, а также спутницы Луизы — до некоторой степени стесняли Гротти, а ему между тем хотелось пообщаться с нею в спокойной обстановке. Он продиктовал Луизе номер своего домашнего телефона и попросил её позвонить, дабы они могли встретиться через некоторое время. Женщина записала телефонный номер в небольшой блокнот и пообещала связаться с Гротти.

На этом они раскланялись и пошли в противоположные стороны. По прошествии некоторого времени — одного или двух дней — Гротти прочитал о ведущихся в Чикаго поисках Луизы Лютгерт и понял, что женщина скрылась из города умышленно.

Александер Гротти захотел разобраться в случившемся и попытался встретиться с Луизой. 9 или 10 мая он посетил отель «Оксидентал», где попытался навести справки о женщине, приехавшей из Чикаго в период с 1 по 10 число. Одна из горничных сообщила ему, что дама, соответствовавшая приметам Луизы Лютгерт, выехала 7 мая. Крайне озадаченный услышанным, Гротти прошёл тем путём, каким должна была идти Луиза и её спутница от отеля «Оксидентал» к Бродвею. Его внимание привлекла реклама агентства «Falk & company» на пересечении улиц Гранд (Grand street) и Бовери (Bowery) — эта фирма занималась торговлей билетами на трансатлантические рейсы в Европу и Южную Америку. Гротти вошёл в офис этой компании и стал расспрашивать о покупке билетов с датой отплытия корабля во второй половине 7 мая. Он узнал, что некий Эмиль Брюкнер (Emil Bruckner) приобрёл 2 билета — для себя и супруги — на следовавшее в Гамбург судно «Palatia». Женщина, которую Брюкнер представлял как свою жену, удивительно напоминала Луизу Лютгерт.

Отдавая себе отчёт в том, что является важным свидетелем, Гротти обратился к полиции Нью-Йорка с заявлением об имевшей место встрече.

Капитан Шюттлер, выслушав это в высшей степени необычное повествование, предпринял кое-какие меры по проверке услышанного. Прежде всего он побеседовал с Шалховым и Шинцки, которые якобы являлись свидетелями встречи Гротти с пропавшей женщиной, и продемонстрировал обоим её фотографию. И Шалхов, и Шинцки подтвердили тот факт, что утром 7 мая неподалёку от отеля «Бродвей централ» Гротти действительно заговорил с некими женщинами, одну из которых назвал своей давней знакомой. Далее воспоминания свидетелей вступали в радикальное противоречие. Шалхов после предъявления ему фотографии пропавшей женщины опознал в собеседнице своего товарища Луизу Лютгерт. А вот Шинцки — нет! Он заявил, что Гротти разговаривал с некоей пышнотелой молодой женщиной, чей возраст Шинцки определил в 23 года. Она была брюнеткой с большой грудью и бёдрами и мало походила на худощавую Луизу Лютгерт. Кроме того, Шинцки заявил, будто после окончания разговора Гротти со смехом сказал ему, что эта пышнотелая дама ранее являлась его любовницей. В этом месте следует сразу же внести ясность — Шалхов подобных слов Гротти не запомнил.

Капитан Шюттлер вместе с сопровождавшим его детективом нью-йоркской полиции направил свои стопы в отель «Оксидентал», где по прибытии из Чикаго якобы остановилась Луиза. Опрос персонала показал, что в период с 1 по 10 мая Луиза Лютгерт в отеле не появлялась. Также стало ясно, что женщину, чьи приметы соответствовали бы её приметам, в «Оксидентале» никто не видел. Поиски горничной, у которой якобы наводил справки Александер Гротти, успехом не увенчались — таковой среди персонала гостиницы не оказалось.

Заинтересовала Шюттлера и личность самого Гротти. Наведя необходимые справки, он выяснил, что в свидетельстве о его браке, выданном в 1894 году, датой рождения указан… 1863 год! Поскольку Луиза Бикнезе бракосочеталась с Адольфом Лютгертом в 1878 году, то получалось, что Гротти на момент их свадьбы было всего-то 15 лет. Другими словами, он был на 6 лет младше Луизы. Мог ли такой мужчина представлять интерес для женщины? Для последней четверти XIX столетия это выглядело не очень достоверно!

И наконец, капитан узнал ещё кое-что, что посчитал в той обстановке весьма важным. Коллеги из нью-йоркской полиции рассказали ему, что Гротти ранее уже попадал в аналогичную историю, то есть, он заявлял о том, будто видел человека, объявленного в розыск, но последующие события доказали лживость его утверждений.

Это была довольно примечательная история, хотя и лишённая какой-либо криминальной подоплёки. Вкратце суть её сводилась к следующему. Некий полковник Роуз, один из совладельцев компании по производству виски, отправился в срочную командировку, не заехав предварительно домой и не известив лично о предстоящем отъезде членов семьи. Он отправил телеграмму с вокзала, в которой сообщил об отъезде, и на том успокоился. Телеграмма же не дошла до получателей, в результате чего встревоженные члены семьи обратились в полицию. В Нью-Йорке начались розыски Роуза, и тут через пару дней появился Гротти, рассказавший, будто он повстречал полковника. По его словам, они были знакомы ранее и при встрече сразу же узнали друг друга. Встреча произошла в поезде, следовавшем в Баффало, штат Нью-Йорк, при этом Роуз находился в обществе некоей весьма привлекательной дамы.

Рассказ Гротти вызвал живейший интерес и даже попал в нью-йоркские газеты. Однако рассказчик наслаждался славой недолго. Буквально через 3 дня Роуз возвратился из командировки, и всё встало на свои места. Члены семьи полковника даже собирались судиться с газетами за диффамацию, но в конечном итоге обошлось без этого ввиду досудебного урегулирования претензий.

В общем, по словам нью-йоркских полицейских, Гротти имел репутацию болтуна и мифомана, готового ради нескольких минут славы [или невеликую мзду!] выдумать любую, даже самую вздорную чепуху. Мол, верить этому человеку не следует, и проверка его говорильни — это время, потраченное напрасно.

Луиза Лютгерт (в девичестве Бикнезе). Фотография относится к первой половине 1880-х гг., известно, что впоследствии [после 4-х родов!] женщина заметно располнела.

Капитан Шюттлер посчитал, что узнал в Нью-Йорке всё, что ему требовалось для дальнейшего расследования. 14 мая он возвратился в Чикаго, абсолютно уверенный в том, что Луиза Лютгерт в Нью-Йорке не появлялась и вообще вряд ли покидала пределы ближайших к колбасной фабрике кварталов.

Однако, забегая немного вперёд, следует обратить внимание читателя на то, что Гротти со своим необычным рассказом из настоящего повествования не исчезает. Нам ещё придётся говорить и об этом человеке, и о его показаниях, но для того, чтобы лучше понимать внутреннюю логику последующих событий, следует сделать акцент на выводах проведённой Шюттлером проверки.

Дело в том, что выводы капитана-детектива могут быть если не опровергнуты безоговорочно, то, выражаясь корректнее, обоснованно поставлены под сомнение. Пойдём по порядку:

1) Рудольф Шинцки заявил, будто встреченная Гротти женщина была молода, пышнотела и мало походила на Луизу Лютгерт. Однако видел он фотографию молодой Луизы, ту самую, что приведена в этом очерке выше. В девичестве она действительно была стройна и худощава — настоящая тростинка! — однако после 19 лет замужества и 4-х родов фигура её заметно изменилась. Что не должно удивлять… В 1897 году Луиза была, что называется, женщиной в теле, поэтому прямого опровержения сказанному Гротти в словах Шинцки нет. Что же касается оценки возраста [якобы 23 года, по мнению Рудольфа], то к подобного рода суждениям надо относиться очень осторожно — они крайне субъективны. Есть мужчины, которые испытывают сильные затруднения при оценке женского возраста «на глаз», кроме того, разного рода женские ухищрения [косынки на шее, перчатки, искусная косметика, причёска и тому подобное] способны успешно дезориентировать мужчин. Рудольф Шинцки очень не хотел попасть в «полицейскую историю», и беседа с капитаном Шюттлером его явно напугала. Свидетель постарался максимально дистанцироваться от Гротти и, кстати, по этой причине нельзя исключать того, что Шинцки попросту выдумал слова Гротти о «встреченной любовнице». Тем более что Ричард Шалхоф не подтверждал подобных заявлений Гротти. Хотя на первый взгляд кажется, будто Шинцки опровергнул выдумку своего младшего товарища, при внимательном анализе становится ясно, что непримиримого противоречия между их рассказами о встрече на Бродвее нет.

2) То, что в отеле «Оксидентал» никто не вспомнил Луизу Лютгерт, и в книге регистраций постояльцев не оказалось её фамилии, отнюдь не исключало возможность появления женщины в Нью-Йорке. Во-первых, она могла поселиться под вымышленным именем и фамилией, что кажется вполне логичным для человека, сбежавшего из дома и не желающего, чтобы его отыскали. Во-вторых, она могла изменить свою внешность и стала мало походить на собственное изображение на фотографии. Что, кстати, также представляется весьма логичным. Наконец, в-третьих, Луиза Лютгерт могла остановиться в другой гостинице, и «Оксидентал» она назвала своему бывшему приятелю умышленно, чтобы направить его [и полицию] по ложному следу.

3) Несовпадение возрастов Гротти и Луизы Лютгерт может быть кажущимся, иначе говоря, мужчина мог быть старше, нежели это решил капитан-детектив, исходя из записи в свидетельстве о браке. Во время бракосочетания в 1894 году Гротти по каким-то причинам мог умышленно занизить свой возраст. В США в ту пору не существовало системы паспортного учёта и контроля даже в том весьма условном и упрощённом виде, в котором такого рода контроль имел место в странах Европы. Персональные данные в подавляющем большинстве случаев — при устройстве на работу, поселении в гостинице, обращении в банк или страховую компанию и тому подобном — регистрировались со слов обратившегося лица. Замечательным образчиком того, как на практике работала такая система «доверия слову джентльмена», являются похождения американского серийного убийца Маджета-Холмса. В моём очерке «1895 год. Дом смерти на 63-й улице»[9] можно найти весьма любопытные примеры того, как люди выдавали себя за тех, кем не являются и, используя присвоенные или выдуманные биографии, вступали в брак, заключали договора страхования жизни, покупали и продавали недвижимость и тому подобное. По этой причине ссылка на свидетельство о браке ни в коем случае не может признаваться однозначным свидетельством того, что Гротти родился именно в 1863 году, а не, скажем, десятью годами ранее. Кстати говоря, и описку в рукописном документе [с последующим исправлением или без оного] исключать нельзя — для документов того времени это вполне обычное дело.

4) Что же касается предупреждения о склонности Гротти к разного рода выдумкам и мифотворчеству, которое капитан Шюттлер получил (или якобы получил) от своих нью-йоркских коллег, то этот аспект представляется вообще недоказуемым. В своём месте мы увидим, как капитан-детектив попробует использовать этот аргумент и что из этого получится, так что не станем забегать вперёд.

Подводя итог поездке Шюттлера в Нью-Йорк, можно сказать так: капитан Шюттлер посчитал, что обоснованно опровергнул предположение о появлении там Луизы Лютгерт, однако этот вывод оказался преждевременен, и начальник детективов явно поспешил, сбрасывая со счетов Гротти.

Итак, детектив-капитан возвратился 14 мая в Чикаго. Там его ждали до некоторой степени неожиданные новости. Оказалось, что в полицейское управление Северного Чикаго (так называемого «Норт-сайда» (North side)) 13 мая явился Адольф Лютгерт. В довольно резкой и даже бескомпромиссной форме он сделал заявление, в котором потребовал от местного полицейского руководства сообщить средствам массовой информации, что его никто не подозревает в причастности к исчезновению жены. И что таковое исчезновение вообще не имеет никакой криминальной подоплёки. Согласитесь, довольно неожиданное заявление от человека, подозрения с которого отнюдь не сняты, и более того, с каждым днём эти самые подозрения укрепляются!

Выяснилось, что в некоей местной газете 12 или 13 мая появилось лаконичное сообщение, извещавшее читателей о розыскной операции, проводимой полицией в районе колбасной фабрики мистера Лютгерта на Диверси-стрит. Автор должен признаться, что заметку эту обнаружить не смог, и потому её тон и точное содержание остались неизвестны [первая заметка в газетах, которая мне известна, относится к 19 мая 1897 года]. Но насколько можно судить по пересказам этой истории полицейскими чинами, упомянутая заметка была весьма лаконична и ни в чём Лютгерта не обвиняла. По этой причине реакция мужа пропавшей женщины представлялась до некоторой степени неадекватной. Имелась и другая странность, связанная с визитом «колбасного магната» в здание полиции. Полицейские, беседовавшие с Адольфом Лютгертом, обратили внимание на то, что мужчина ни в какой форме не обсуждал факт отсутствия жены — его данное обстоятельство вообще не беспокоило. Его главной заботой являлась газетная заметка и то, как она может повредить его репутации.

Что же касается фактической стороны проводимых полицией розысков, то размер осматриваемой территории увеличивался с каждым днём. 13 и 14 мая полицейские уже принялись осматривать берега реки Чикаго, разделившей две части города — Норт-сайд и Вест-сайд — а также прилегающие к ней пока ещё не застроенные участки земли. Все эти усилия положительного результата не имели в том смысле, что следов Луизы Лютгерт обнаружить не удалось.

Капитан Шюттлер решил, что пришло время лично познакомиться с мужем пропавшей женщины. Тем более что и повод подходящий уже представился [имеется в виду появление Адольфа Лютгерта в здании полиции во время отъезда Шюттлера из города]. 15 мая капитан в обществе своего подчинённого лейтенанта Хатчинсона прибыл в офис колбасной фабрики, находившийся на 1-м этаже главного производственного здания на Диверси-стрит, где впервые встретился с владельцем предприятия Адольфом Лютгертом. Нам известно содержание этого разговора, корректного по форме и конструктивного по содержанию. Капитан сообщил, что полиция хотела бы осмотреть принадлежащую Лютгерту территорию — как самой фабрики, так и особняка, и парка. Адольф дал согласие на проведение необходимых мероприятий, не настаивая на предъявлении ордера [которым полиция не располагала]. Лютгерт ответил на несколько вопросов, связанных с отсутствующей женой. Он, в частности, заявил, что видел её в последний раз вечером 1 мая в районе 21 часа или чуть позже.

Также Адольф пояснил, почему не обращался в полицию с заявлением об исчезновении жены и не пытался вести её розыски самостоятельно. Из его слов следовало, что Луиза с некоторых пор стала демонстрировать признаки душевного заболевания, что не стало для него — Адольфа Лютгерта — новостью, поскольку в роду его жены такие случаи прежде уже отмечались. В этой связи его гораздо больше беспокоила не болезнь жены, а угроза передачи этого недуга детям. Своё нежелание заниматься розысками Адольф объяснил тем, что испытывал сильный стыд от сложившейся ситуации и боялся разглашения происходящего. Сейчас все силы были брошены на решение проблем, связанных с запуском производства, поскольку фабрика не работает с 1 января, а потому он несёт ежедневные убытки из-за её простоя, ввиду чего сил на то, чтобы одновременно с этим лично заниматься розыском жены, у него просто не остаётся.

По мнению Лютгерта, крайне неприятная ситуация должна будет разрешиться сама собой — жена послоняется по окрестностям, потратит все деньги да и вернётся домой.

Рассуждения мужа выглядели хотя и цинично, но довольно прагматично. По-своему он был логичен и говорил, казалось, искренне. Однако капитан Шюттлер обратил внимание на мелочь, которую сам Адольф Лютгерт, судя по всему, не заметил. Во время своего разговора с Бикнезе и Миллером он заявил, что его жена ему изменяла и бежала с любовником… Теперь же в качестве объяснения её отсутствия прозвучал совсем иной тезис, а именно — душевная болезнь, которая обострилась в последние месяцы. Сложно сказать, существовало ли это противоречие объективно и насколько точно Дидрих Бикнезе передал слова зятя полицейским. Но если он не клеветал на Адольфа Лютгерта, то последний и впрямь видоизменил свою версию событий.

Итак, начиная с 15 мая большая группа полицейских — более 15 человек — приступила к систематическому осмотру территории и построек, принадлежавших «колбасному королю». Однако прежде чем перейти к рассмотрению результатов этих осмотров по существу, необходимо сказать несколько слов о событии, произошедшем 16 мая, то есть на следующий день после беседы капитана Шюттлера и лейтенанта Хатчинсона с Адольфом Лютгертом. В тот день Шюттлер вновь появился на пороге офиса последнего, но на этот раз рядом с ним стоял капитан Майкл Шаак. Последний являлся начальником Шюттлера [хотя формально они имели равные звания «капитана полиции»]. Между полицейскими и «колбасным магнатом» состоялся ещё один разговор, о котором нам известно лишь то, что он произошёл. Детали этой беседы никогда никем из её участников не разглашались.

По мнению автора, это был очень интересный разговор, детали которого и результат непосредственно повлияли на весь ход последующих событий. Иначе говоря, сложись разговор немного иначе, чем это произошло в действительности, и мы бы увидели совсем другую историю. Во время этого важного [и даже судьбоносного!] разговора два капитана — Шаак и Шюттлер — попытались запугать Адольфа Лютгерта и сделали ему некое предложение. В своём месте автор попытается обосновать собственную убеждённость в сказанном.

На данном же этапе повествования следует сделать отступление и сказать несколько слов об обоих упомянутых выше капитанах полиции. Это важно по двум несхожим причинам. Во-первых, такой рассказ позволит наглядно продемонстрировать приёмы и методы полицейской работы в конце XIX столетия, которые, скажем прямо, весьма далеки от современных требований к законности оперативно-розыскной деятельности. А во-вторых, осведомлённость о личных качествах руководящих полицейских кадров поможет лучше понять многие аспекты и нюансы этого расследования. Без такого рассказа читатель просто не поймёт, почему участники истории, ставшей сюжетом настоящего очерка, поступали так, а не иначе, почему они говорили то, что говорили, и как внутренняя логика событий предопределяла повороты сюжета, казавшиеся на первый взгляд случайными.

Главным полицейским начальником в чикагском Норт-сайде являлся упомянутый чуть выше капитан Майкл Джон Шаак (Michael John Schaack), человек необычной судьбы и весьма неординарного характера. Родился он в апреле 1843 года в Люксембурге, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 54 года. Семья Шааков эмигрировала в США в 1853 году, и мальчик, не имевший возможности учиться, рано познал тяжесть подневольного труда. За 3 доллара в неделю он работал учеником мастера на мебельной фабрике, потом ушёл на пивоварню, а в возрасте 18 лет устроился юнгой на шхуну, совершавшую каботажные плавания по Великим озёрам. Именно в бытность Шаака моряком проявилась удивительная — прямо-таки невероятная! — везучесть этого человека. Несколько кораблей, в составе экипажей которых он числился, утонули, но с головы Шаака волос не упал. Он то увольнялся перед последним плаванием, то попадал в больницу, то задерживался на берегу, и корабль уходил в последний рейс без него… В общем, все вокруг гибли, а молодой Майкл Шаак оставался цел и невредим! Эта удивительная везучесть неоднократно проявлялась и во время полицейской службы Шаака, о чём ниже ещё будет сказано.

В полицию Майкл попал в возрасте 26 лет (летом 1869 года) и уже в самом начале полицейской карьеры продемонстрировал свои лучшие качества — бесстрашие и верность долгу. Так, однажды во время ночного патрулирования Шаак с напарником обнаружили следы взлома окна богатого особняка и предположили, что преступники находятся внутри здания. Пара полицейских проникла в дом, не зная, что преступников четверо, и они уже заложили взрывчатку под сейф, который предполагали вскрыть. В момент задержания преступников произошла отчаянная схватка, один из грабителей бросился на Шаака с ножом, а другой выстрелил в него из револьвера. Апофеозом сражения стал взрыв пороховой шашки… Шаак стрелял в противника, но его пистолет дал осечку, а потому обезоруживать нападавшего пришлось врукопашную. Двое грабителей бежали, но двоих Шаак и его напарник приволокли в полицейский участок.

Майкла Шаак.

Таких историй за время продолжительной службы Майкла было множество. В 1874 году Шаак, ставший к тому времени сержантом, был переведён в детективы и в период с 1874 года по 1879 произвёл задержания 865 преступников. Многие его расследования были связаны с непосредственной угрозой жизни. Так, например, однажды Шаак, преследовавший убегавшего вора-«домушника» Чарльза МакКарти (Charles McCarthy), застрял на пиках высокой ограды — то ли штаны зацепились, то ли длинное пальто… Убегавший преступник, увидев, что его преследователь оказался в беспомощном положении, решил поглумиться над ним и принялся расстреливать неподвижную «мишень» из револьвера. История эта могла бы иметь для Шаака самый печальный исход, но напарник Майкла по фамилии Долан подоспел своевременно и обезоружил стрелявшего. Другая поразительная история приключилась в 1877 году при задержании убийцы Томми Эллиса (Tommy Ellis), хвалившегося, что он не сдастся полиции живым. Эллис практически в упор дважды выстрелил в Шаака и… не попал! Так что преступнику пришлось прогуляться в застенок помимо собственной воли.

В августе 1879 года Майкл был произведён в лейтенанты. К этому времени он стал уже широко известен, и его карьеру можно было безо всяких оговорок считать удачной. Однако в первой половине 1880-х годов появились первые признаки неблагополучия и того, что мы назвали бы сейчас «профессиональной деформацией». Стали появляться сообщения о практикуемых Шааком незаконных методах ведения следствия — пытках, угрозах в отношении свидетелей и подозреваемых, участии в разного рода коррупционных схемах и даже их целенаправленной организации. Сами по себе обвинения такого рода не являются чем-то необычным — это, скорее, норма для хорошего детектива, поскольку каждый первый арестованный уголовник будет рад оговорить его, но… Но обвинения Шаака в многочисленных правонарушениях и даже прямых преступлениях были не беспочвенны. В какой-то момент ситуация стала до такой степени нетерпимой, что один из судей отказался рассматривать дела, расследованием которых занимался Майкл Шаак. Автор должен признать, что это единственный известный ему случай такого рода!

Чтобы «не выносить сор из избы» и поскорее погасить возникший конфликт, полицейское руководство переместило лейтенанта Шаака на север Чикаго в другой судебный округ. И присвоило ему звание капитана, очевидно, в порядке компенсации за доставленное неудобство.

Капитаном Шаак стал в августе 1885 года, а менее чем через год — 4 мая 1886 года — произошло одно из самых громких преступлений в истории Чикаго XIX-го столетия. Речь идёт о так называемом «взрыве на Хеймаркет-сквер». Майкл Шаак, командовавший тогда «летучим отрядом по борьбе с анархизмом», отметился в этом довольно мутном и совершенно бестолковом криминальном сюжете сверх всякой меры. Спустя несколько лет [в 1889 году] он даже написал книгу «Анархия и анархисты», в которой весьма выспренно и пафосно постарался разъяснить читателям, какой он молодец и как ловко защищает Закон и Порядок в американском обществе.

Однако историческая правда груба и имеет мало общего с той версией событий, на которой настаивал в своей книге капитан полиции. В 1880-х годах начало мая в Чикаго традиционно отмечалось всевозможными стачками и забастовками. Кстати сказать, современный праздник 1 мая — пресловутый «День международной солидарности трудящихся» — апеллирует как раз к той идущей из Чикаго традиции. 4 мая 1886 года на площади Хеймаркет-сквер собралась большая демонстрация, перед участниками которой выступил ряд ораторов, придерживавшихся преимущественно анархистско-социалистической идеологии. Кто-то из них говорил о необходимости устранения государства, ставшего инструментом порабощения, кто-то напирал на экономические аспекты классовой борьбы и призывал бороться за 8-часовой рабочий день… Ораторы, закончив выступление, спускались с повозки и смешивались с толпой, по крайней мере один из них вообще покинул площадь [эта деталь имеет значение].

В общем, митинг благополучно близился к концу, чему, кстати, способствовал начавшийся сильный дождь, но именно в самом конце мероприятия и произошла трагедия. В какой-то момент на площадь вышла колонна из 170 полицейских, которая после недолгих переговоров приступила к разгону митинга. В полицейских была брошена ручная граната, после взрыва которой «законники» открыли беспорядочную стрельбу из табельного оружия. В конечном итоге погибли 7 полицейских: 1 от взрыва гранаты и 6 — от «дружественного огня» других полицейских. Количество убитых и раненых митингующих никогда не разглашалось — хотя таковых было, безусловно, много больше! — но все они были признаны неизбежным сопутствующим ущербом.

Самое интересное последовало далее. Властям надо было на кого-то списать произошедшее. Ну, в самом деле, нельзя же сказать, что бравые полицейские перестреляли самоё себя?! Проблема заключалась в том, что личность бросившего гранату установить не удалось. Этот пустяк, однако, не остановил капитана Шаака. С его подачи в случившемся были обвинены… ораторы. Их обвинили в подстрекательстве к убийству, что с юридической точки зрения было некорректно, поскольку никто из выступавших на митинге не говорил о необходимости убивать полицейских или бросать в них бомбы. Кроме того, следствие не смогло доказать осведомлённость подсудимых о подготовке теракта. Обвинение звучало совершенно несуразно ещё и потому, что один из обвиняемых [по фамилии Парсонс] явился на демонстрацию с женой и дочерью, сложно было поверить в то, что он знал о наличии гранаты и умышленно подверг опасности жизни близких ему людей. Кроме того, этот же самый подсудимый покинул митинг задолго до появления на площади полиции и в момент взрыва находился в другом месте. Alibi Парсонса было подтверждено с абсолютной надёжностью, что, однако, не привело к снятию обвинений.

Упомянутый Парсонс после всех этих событий уехал из Иллинойса и перешёл на нелегальное положение. Он был недосягаем для чикагских «законников», но, узнав о подготовке судебного процесса, принял решение вернуться в Чикаго, рассчитывая на полное оправдание в результате честного и беспристрастного разбирательства. Наивный!

Судебный процесс, проходивший в июле-августе 1886 года под председательством судьи Джозефа Истона Гэри (Joseph Easton Gary), оставил массу вопросов. Хотя в целом общественные настроения можно было охарактеризовать как «антианархические», тем не менее грубые огрехи обвинения способствовали нарастанию критики как полицейской работы, так и судебной системы в целом. Судья Гэри несправедливо приговорил к смертной казни 7-х из 8-х подсудимых — это был явный перебор, принимая во внимание, что бросавшего гранату на скамье подсудимых не было вообще!

После того, как один из осуждённых покончил с собой, взорвав во рту капсюль-детонатор, губернатор Иллинойса заменил 2-м осуждённым смертную казнь пожизненным заключением. В отношении остальных 4-х человек приговор был оставлен без изменений, и 11 ноября 1887 года они были повешены. Был повешен, кстати, и упоминавшийся выше Парсонс, который с женой и дочерью находился более чем за километр от места взрыва и спустя пару месяцев добровольно прибыл в Чикаго, рассчитывая на беспристрастность чикагского Правосудия. Похороны повешенных собрали около 200 тысяч человек — к тому моменту уже всем стало ясно, что правовая система дала чудовищный сбой, и потому произошедшая трагедии никого не могла оставить равнодушным. Власти опасались массовых беспорядков и даже революции, потому в день похорон повешенных анархистов на улицы Чикаго были выведены части Национальной гвардии.

Остаётся добавить, что спустя немногим более 5 лет — в июне 1893 года — губернатор Иллинойса помиловал 2-х оставшихся в живых осуждённых, и те вышли на свободу. Разного рода русофобы, как, впрочем, и коммунисты-интернационалисты, любят рассказывать о «свинцовых мерзостях» российского Самодержавия и произволе отечественных держиморд в синих жандармских мундирах, причём в качестве примера «свинцовых мерзостей» и «произвола» обычно называется «дело Бейлиса». Но нельзя не признать того, что «дело Бейлиса» в сравнении с расследованием взрыва на Хеймаркет-сквер в Чикаго — это просто эталон юридической чистоты и объективности.

Как отмечалось выше, капитан Майкл Шаак не только принимал деятельнейшее участие в осуждении анархистов, но даже написал книгу об этом расследовании и своём участии в нём. Если бы он знал, что вся эта история через несколько лет приобретёт совсем иные коннотации, то не спешил бы гнаться за лаврами писателя-криминолога, обладание которыми очень скоро превратится в компрометирующий фактор.

В начале 1889 года капитан Шаак издал весьма объёмную книгу с говорящим названием «Анархизм и анархисты» (слева), в которой поведал о своей блестящей работе по разоблачению преступников, виновных в трагедии на Хеймаркет-сквер. Капитан поторопился и недооценил коварство Судьбы, ведь в скором времени выяснится, что «виновные в трагедии» на самом деле в ней не виновны, а сам Шаак лишится своего красивого капитанского мундира. На фотографии справа: литография Шаака на титульном листе книги и его подпись.

То, что последовало далее, можно без преувеличения назвать историческим примером мгновенной кармы. Буквально через 4 недели после выхода книги Шаака был убит доктор Кронин (Cronin), и капитан Шаак расследовал дело в присущей ему энергичной манере. Доктор был убит 4 мая 1889 года, 27 мая его труп был найден в канализационной трубе под улицей, а уже 29 числа капитан нашёл одного из причастных к преступлению. Тот дал признательные показания, газеты сообщили жителям Чикаго о блестящей — как обычно! — работе местной полиции, а потом… Потом оказалось, что вину в совершении преступления признал человек, совершенно к нему не причастный. И сделал это под грубым давлением полиции, иначе говоря, под пыткой…

История получилась крайне неприятная для имиджа полиции. Надо было как можно скорее изобразить исправление ошибок и перегибов. И поэтому уже 11 июня капитан полиции Шаак именовался газетчиками «бывшим капитаном полиции». Надо сказать, что капитан отделался малой кровью, один из его подчинённых — детектив Дэн Кофлин — был отдан под суд, признан виновным и отправился в тюрьму. Правда, затем последовал второй суд, оправдавший бедолагу детектива, на которого свалили чужие грехи, но из песни слов не выкинешь — Шаак не провёл за решёткой ни единого дня, хотя именно его и следовало отправить в застенок. Поскольку именно Шаак распорядился пытать невиновного и добиться от него признания вины!

Казалось бы, карьера коррумпированного бессовестного капитана должна была на этом увольнении и закончиться.

Но нет! На то она и коррупция, чтобы иметь длинные, цепкие и очень сильные щупальца. Три года бывший капитан полиции Майкл Шаак маялся без служебного жетона, револьвера и 14-дюймовой дубинки из светлого американского дуба. Вы представляете, как ему было тяжело?! Может показаться невероятным, но — факт! — он восстановился на службе в 1892 году. Неоднократно скомпрометированный, безусловно, коррумпированный старший офицер полиции вернулся на службу…

В штатном расписании чикагской полиции для него не было места — все руководящие позиции были заняты [что неудивительно]. Для Майкла Шаака создали новую должность, которую назвали странно и неопределённо «инспектор Северного района» (то есть Норт-сайда). При этом инспекторов южного, восточного и западного районов так и не появилось. Загадка? Или, напротив, всё ясно без слов?

С этого времени — то есть с 1892 года — Майкл Шаак сделался начальником полиции северной части Чикаго. Формально он считался начальником «4-го дивизиона», но свой нос совал во всё, что казалось ему интересным. Он имел очень весомую поддержку на уровне региональных политических деятелей, в том числе из ближайших помощников губернатора штата.

Достойно упоминания и то обстоятельство, что буквально в те самые дни, о которых ведётся повествование — то есть в начале мая 1897 года — вокруг Шаака разгорался очередной скандал. Он был связан с незаконными методами ведения следствия при расследовании убийства, в результате чего обвиняемый Томас О'Мэлли был оправдан судом. Дабы не перегружать повествование излишними деталями [коих и без того много!], отметим, что скандал вышел на уровень мэра Чикаго, к которому обратилась группа влиятельных граждан с требованием убрать Шаака из городской полиции. Мэр Картер Харрисон-третий некоторое время колебался, но по здравому размышлению решил, что заслуги и достоинства столь опытного полицейского как Майкл Шаак перевешивают отдельные просчёты, допускаемые им в работе… В конце концов, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, верно?! Придя к этому глубокомысленному выводу, мэр оставил капитана Шаака на прежней должности.

Капитан Майкл Шаак являлся одним из самых коррумпированных старших офицеров полиции Чикаго за всё время существования этого ведомства. Человек жестокий, склонный к волюнтаризму и равнодушный к страданиям других, он был чужд каких-либо этических ограничений в работе и всегда был готов выполнить политический заказ. Поэтому он оставался непотопляем при любом губернаторе штата и любм мэре Чикаго.

Сейчас мы можем открытым текстом сказать, что Майкл Шаак являлся одним из самых отвратительных, коррумпированных и подлых сотрудников полиции Чикаго за всё время её существования. Это не подлежит сомнению, как таблица Пифагора. Через год после описываемых событий Майкл Джон Шаак умер, и величина его состояния на момент смерти превысила 500 тыс.$. Эту сумму можно по-разному пересчитывать в современный денежный эквивалент, но она огромна в любом случае — это что-то от 20 млн. до 50 млн. нынешних долларов США. Капитан полиции Чикаго не мог законно заработать такие деньги, даже если бы всю жизнь не пил, не ел и ходил босиком без одежды. Для того, чтобы читатель лучше ориентировался в зарплатной шкале того времени, можно заметить, что детектив-сержант получал около 1,5 тыс.$ в год [с учётом оплаты сверхурочных], а окружной прокурор — 3,2–3,5 тыс.$ в зависимости от округа и штата. Чтобы накопить полмиллиона долларов, капитану Шааку потребовалось бы откладывать деньги более 200 лет!

Женился Шаак в молодости на необеспеченной малограмотной женщине, и этот брак не позволил бы капитану разбогатеть. В браке были рождены трое детей — два мальчика и девочка — и чтобы поставить их на ноги и вывести в люди, также были потребны немалые деньги. Шаак не только нашёл деньги на всё, но ещё и оставил приличное состояние в банковских депозитах, драгоценностях и объектах недвижимости. Источник благосостояния высокопоставленного полицейского кроется, безусловно, во всевозможных прегрешениях по службе — это и банальное получение взяток, и хищения ценных улик и вещдоков, поступавших в полицию на хранение, и хищение имущества потерпевших после того, как воры покинули место совершения преступления. А также самая отвратительная форма коррупции в правоохранительных органах — автор имеет в виду непосредственную смычку с профессиональным криминалитетом по схеме «вы крадёте, сколько надо, а мы смотрим в другую сторону, после чего мы вас не находим, а вы заносите нам назначенную долю».

Однако помимо капитана-«инспектора Северного района» в дом Адольфа Лютгерта прибыл и капитан Герман Шюттлер (Herman Schuettler). Этот человек представляет для нас интерес даже в большей степени, чем Шаак. Причина этого интереса станет в своём месте понятна.

Родившийся в июле 1861 года Герман Шюттлер был на 18 лет младше Майкла Шаака. Кроме того, в отличие от последнего он являлся уроженцем Чикаго, коренным американцем, Свой трудовой путь Герман начал кондуктором «конки», прообраза трамвая на конной тяге. В июне 1882 года Шюттлер вступил в ряды чикагской полиции, начинал патрульным, но довольно быстро попал в дивизион детективов (уголовный розыск). Этому способствовали некоторые личные качества молодого полицейского — знание города, языка и обычаев жителей, предприимчивость, физическая сила и энергия. В течение ряда лет Шюттлеру удавалось демонстрировать весьма похвальную результативность в работе — он отправил за решётку нескольких воров, считавшихся неуловимыми.

Кроме того, Шюттлер поймал Луиса Лингга, того самого анархиста, который, согласно официальной версии следствия, изготовил гранату, брошенную 4 мая на Хеймаркет-сквер в ряды полиции. Лингг при аресте оказал сопротивление, в результате чего Шюттлер… откусил ему палец. Объясняя собственные действия, полицейский заявил, что анархист пытался в него выстрелить. Непонятно, как угроза оружием привела к перегрызанию пальца, но история эта не имела неприятных для Шюттлера последствий. Остаётся добавить, что Луис Лингг явился тем самым анархистом, приговорённым к казни за взрыв на Хеймаркет-сквер, который сумел покончить с собой за несколько дней до повешения. Товарищи «с воли» передали ему в камеру капсюль-детонатор, который он и разгрыз.

В 1888 году 27-летний Герман попал в «летучий отряд по борьбе с анархизмом», которым командовал Майкл Шаак — так состоялось близкое знакомство полицейских. Шюттлер чем-то очень понравился Шааку — чем именно, мы можем только гадать! — но в дальнейшем они служили вместе и всегда с полным взаимопониманием.

В 1888 году Герман стал сержантом, в том же году Шаак «выбил» для него звание лейтенанта, что, кстати, следует признать крайне нетипичным для того времени карьерным скачком. Всё-таки Герман служил в полиции всего 6 лет. Шаак явно ему очень благоволил, хотя не вполне ясно, чем эта милость объяснялась. В 1889 году свежеиспечённый детектив-лейтенант поучаствовал в том самом «деле Кронина», из-за которого капитан Шаак оказался изгнан из рядов полиции на 3 года, но для Германа история эта закончилась на удивление благополучно. Шюттлер продолжил службу в полиции, а вот его напарник Дэн Кофлин, как было сказано выше, отправился под суд и далее в тюрьму.

В самом начале следующего 1890 года — а именно 21 января — Шюттлер получил звёздочки капитана [и это на 8-м году службы!]. Буквально через несколько дней — 29 января 1890 г. — он оказался в ситуации, которая едва не стоила ему карьеры и самой жизни. В ходе конфликта с тремя этническими ирландцами, недовольными произволом полиции в «деле Кронина», Герман пустил в ход револьвер и убил одного из них — Роберта Гиббонса. Молодой капитан — Шюттлеру ещё не исполнилось и 29 лет! — был отдан под суд, но оправдан. Его действия были сочтены необходимой обороной.

Герман Шюттлер, капитан полиции Чикаго, в 1897 году.

Остаётся добавить, что Герман Шюттлер, как и большинство руководящих офицеров чикагской полиции, не избежал обвинений в мздоимстве и коррупционных связях с лидерами преступного мира. Такого рода подозрения преследовали его практически на всём протяжении полицейской карьеры, но особенно усилились после 1904 года, когда Шюттлер занял должность заместителя начальника Департамента полиции Чикаго.

Можно много рассказывать об уголовных делах, которые Герман Шюттлер успешно расследовал, о пойманных им опасных преступниках и значительных успехах полиции Чикаго в борьбе с уголовной преступностью, что имели место не без его участия. Такой рассказ наверняка показался бы кому-то занимательным, но он очень сильно увёл бы настоящее повествование в сторону. Между тем для характеристики этого человека гораздо важнее перечислить не пойманных им преступников, а обрисовать особенности его личности.

Человек, безусловно, умный, знающий людей и жизнь, высокоорганизованный и при этом предельно циничный, Герман Шюттлер отличался жестокостью и полным безразличием к своим противникам. Известны воспоминания о нём, рисующие образ этого полицейского с весьма неожиданной [мягко говоря!] стороны. Журналист Хехт в книге своих воспоминаний, изданной в 1963 году, рассказал, что лично слышал, как Шюттлер пообещал изувечить известного убийцу Тедди Шедда (Teddy Shedd) при задержании. Он даже пояснил, что именно сделает с преступником — сломает челюсть и отрежет ухо. Согласитесь, довольно странно слышать угрозу подобного самосуда от должностного лица, призванного защищать Закон и Порядок. Подобное заявление выглядит стократ опаснее, если принять во внимание примитивный уровень развития тогдашней криминалистики, коррумпированность полиции и склонность «законников» той поры фабриковать дела и улики. Обычный гражданин, попавший по ошибке или несчастному стечению обстоятельств в руки такому держиморде, рисковал выйти из полиции изувеченным либо не выйти вовсе.

Герман Шюттлер в 1910-х годах.

Помимо присущей Шюттлеру склонности к жестокости и даже садизму, следует указать и на то, что он страдал некими «нервными срывами», которые делали его совершенно недееспособным. Сейчас нам очень сложно сказать, какая именно патология скрывается за странным эвфемизмом «нервный срыв». Автор подозревает, что этим словосочетанием коллеги капитана и его родственники маскировали одно из двух: либо попытку самоубийства, либо некие эксцессы на почве алкоголизма [как вариант, наркомании, поскольку конец XIX-го — начало XX-го столетий являлись эпохой расцвета опийной и морфиновой наркомании, вещества этой группы спокойно продавались в аптеках без рецептов]. Впрочем, суицидальные инциденты также могли иметь место по причине пьянства, так что указанные обстоятельства не противоречат другу друга, а скорее дополняют.

Первый «нервный срыв», который не удалось скрыть от окружающих, произошёл с Шюттлером осенью 1913 года прямо на рабочем месте. Ему тут же предоставили оплачиваемый отпуск и отправили в санаторий во Флориду. Ему тогда было 52 года — по нынешним меркам капитан был ещё достаточно молод для того, чтобы заканчивать службу в полиции. Однако состояние его в последующие годы быстро ухудшалось, в последние месяцы жизни он уже был нетрудоспособен, хотя со службы его не увольняли. Умер он в августе 1918 года, едва пережив 57-летний порог. Принимая во внимание то, как вопрос его здоровья обходили современники и даже некрологи эту тему затрагивали кратко и неопределённо, ухудшение здоровья сильно компрометировало капитана полиции в глазах окружающих.

Сейчас важно отметить, что к маю 1897 года капитаны Шаак и Шюттлер были не только хорошо знакомы, но и имели за плечами богатый опыт совместной работы. Работа эта не всегда была законна, и не подлежит сомнению, что оба капитана полиции систематически выходили за пределы отмеренных законом полномочий. Именно вольное отношение к уголовно-процессуальным нормам и объясняло в значительной степени эффективность их работы.

Итак, что же увидели и услышали полицейские, появившись на Эрмитаж-авеню?

Резиденция Лютгеров и колбасное производство, принадлежавшее компании «AL Luetgert Sausage & Packing Co.», имели разные адреса. Семья фабриканта проживала в доме № 1501 по Эрмитаж-авеню, а фабрика располагалась в комплексе зданий под №№ 601–629 по бульвару Диверси (Diversey boulevard). Правда, бульвар этот часто именовали улицей, т. е. стрит, по-видимому, современники не видели особой разницы между тем и другим, а потому допускались оба названия. Несмотря на несовпадение адресов, резиденция семьи Лютгер находилась в непосредственной близости от фабрики. Чтобы лучше представить устройство производства и взаимное расположение объектов, имеет смысл рассмотреть схему, приведённую ниже.

Жилой дом отделяли от производственной территории сад и ограда. Через калитку в ограде можно было пройти на территорию фабрики, не выходя на улицу. Именно этим путём и ходил Адольф Лютгерт. Данная деталь имела значение, поскольку жители окрестных домов и случайные прохожие, находившиеся на тротуаре Эрмитаж-авеню, не могли видеть калитку и, соответственно, не могли заметить движение из дома на территорию фабрики и обратно.

Сама же фабрика состояла из 2-х больших зданий, 2-х зданий поменьше (электроподстанции и насосной станции) и двора. Северо-восточный угол фабричного двора был огорожен внутренним забором — эту территорию занимал курятник. Проход на территорию фабрики был возможен с трёх сторон — с севера через основное здание (позиция 2 на схеме), с юга — через через калитку в изгороди (позиция 1) и с запада — через пропускной пункт для железнодорожных вагонов (позиция 4). Основные фабричные корпуса соединялись на уровне 2-го этажа надземным переходом. В здания можно было войти с противоположных сторон — с севера (упомянутый выше вход с Диверси стрит) и с юга — через ангар для разгрузки фургонов со скотом (позиция 3).

Схема колбасной фабрики и резиденции семьи Лютгерт.

Компания «AL Luetgert Sausage & Packing Co.», принадлежавшая Адольфу Лютгерту, была зарегистрирована менее года назад, но это вовсе не означало, что предприниматель занялся колбасным бизнесом только тогда. На самом деле созданная в 1896 году компания выросла из другого предприятия Лютгерта, так что последний отнюдь не являлся новичком в данном виде предпринимательской деятельности. О специфике бизнеса Лютгерта будет в своём месте сказано особо, пока же отметим, что комплекс зданий №№ 601–629 по бульвару Диверси приобретался специально под новую компанию. Лютгерт как бы начинал с «чистого листа» — формально новая компания, новый бренд, новое производство, новые работники, новая вилла для проживания семьи. Судя по тому, что нам известно о нём, Адольф являлся перфекционистом, то есть человеком, стремящимся делать всё, за что он берётся, наилучшим образом.

Комплекс зданий на бульваре Диверси после его приобретения фирмой Лютгерта подвергся переустройству, связанному со спецификой производства. Фабрика закупала живой скот — это гарантировало свежесть мяса и надлежащий санитарный контроль на входе. Объёмы закупок были очень велики и достигали 500 голов скота — лошадей, коров и свиней — в сутки. Скот поступал как по железной дороге, так и доставлялся местными фермерами в фургонах. После разгрузки фургонов и ветеринарного осмотра производился забой животных и их свежевание. В этом здании также находился большой участок по переработке костей. Следует иметь в виду, что до появления пластмасс и их широкого внедрения в обиход кости животных [прежде всего рога и копыта] являлись ценнейшим материалом для изготовления всевозможных бытовых мелочей — расчёсок, шкатулок, оправ для очков, всевозможных элементов декора и тому подобного. Кроме того, костная мука рассматривалось как важное сырьё для химической промышленности [для производства удобрений, клея и тому подобного]. Костная мука также производилась в этом здании.

Подготовленные к выделке шкуры (отмытые и стриженые) поступали в основной 5-этажные корпус. Там осуществлялся полный цикл их обработки и превращения в кожу. Надо сказать, что Адольф Лютгерт значительную часть своей жизни работал на кожевенном производстве, более того — выделка кож являлась наследственным промыслом его семьи на протяжении чуть ли не 300 лет. То есть Адольф являлся не столько даже мастером изготовления колбас, рулек и сосисок, сколько специалистом по выделке кож. В подвале упомянутого здания находился участок по очистке, дублению и сушке шкур. Значительную часть здания занимал большой холодильник для заморозки свежего мяса (оно шло в продажу). На 1-м этаже располагался магазин с отдельным входом с Диверси стрит, позади магазина — большая кладовая.

Производство мясной продукции было сосредоточено на верхних этажах этого здания. Там находились многочисленные участки по приготовлению фарша, набивке колбас, а также коптильни [каждая под свой температурный режим]. В этом же здании разместились правление, помещения для персонала, прачечная и бойлерная [для стирки и сушки рабочей одежды].

Вверху: рекламный плакат, призывающий приобретать продукцию фабрики Адольфа Лютгерта. Надпись гласит: «Производство всевозможных германских, итальянских и французских колбас». Рядом адрес и телефонный номер «Лэйк-вью 217». На плакате изображено главное 5-этажное производственное здание, выходившее на бульвар Диверси. Внизу: то же самое здание, нарисованное газетным художником.

До этого другая компания Адольфа Лютгерта, именовавшаяся «Summer sausage works», занимала два здания — № 69 и № 71 по Норт-авеню (North avenue). Большее из этих зданий имело 4 производственных этажа площадью 18 м * 21,5 м каждый. Даже простейшее сравнение размеров производственных помещений убеждает в том, что Лютгерт, переведя производство на бульвар Диверси, масштабировал его кратно. Возможно даже на порядок [то есть в 10 раз].

Компания Адольфа Лютгерта вела обширную торговлю мясными продуктами на протяжении всего 1896 года. По оценкам некоторых специалистов, ставших известными журналистам, Адольф Лютгерт в тот год заработал более 1 млн.$ — это были колоссальные деньги для того времени. Бизнес его был на подъёме и, казалось, успеху «мясного короля» Чикаго никто и ничто ему не могло угрожать. Однако 1 января 1897 года производство было остановлено. Что послужило тому причиной владелец никому никогда не объяснял, среди друзей и деловых партнёров распространялись слухи о масштабном ремонте и больших планах на будущее, однако параллельно с этим циркулировали разговоры о финансовых затруднениях Лютгерта и даже о его намерении продать бизнес.

Привлечённые к расследованию полицейские припомнили, что несколькими неделями ранее — в последней декаде марта — они уже сталкивались с Адольфом Лютгертом по весьма малоприятному поводу. У владельца колбасной фабрики пропали 2 английских дога, и он обратился в полицию с требованием организовать расследование случившегося. В полиции ему вполне ожидаемо ответили, что исчезновения собак и вообще происшествия с животными, если только случившееся не затрагивает жизнь и здоровье людей, к компетенции полиции не относятся. Соответственно, никто ничего расследовать не будет и тратить время на розыск собак не станет. Лютгерт возмутился подобной реакцией и принялся доказывать, что пропавшие собаки являлись не элементом декора, а использовались для охраны фабрики, их исчезновение связано с преступлением либо уже совершённым, либо подготавливаемым. Аргументация эта на полицейских впечатления не произвела, но Лютгерт тем не менее неоднократно появлялся в здании центральной полицейской станции Северного округа Чикаго, настаивая на том, что полиция должна провести полноценное расследование.

Его активность в конце марта и начале апреля сильно контрастировала с тем безразличием к исчезновению жены, которое он продемонстрировал в мае. Получалось, что судьбой пропавших собак мясной магнат был обеспокоен больше, чем судьбой жены, матери его детей! Это, вообще, нормально для мужчины?!

Другим интересным моментом, связанным с поведением Адольфа Лютгерта, стал скандал, связанный с публикацией в местной прессе сообщений о проводимом в Северном Чикаго розыске пропавшей женщины. При этом упоминалось, что первая жена Адольфа умерла при не вполне ясных обстоятельствах. Предприниматель страшно возмутился, он явился в штаб-квартиру полиции в Норт-Энде (то есть в Северном Чикаго), сунул дежурному офицеру под нос газету и потребовал, чтобы представители полиции дезавуировали этот пасквиль. Офицер попытался его успокоить и постарался объяснить, что полиция не имеет ни малейшего отношения к появляющимся в газетах сообщениям, но миролюбивый тон «законника» как будто бы только разжёг антагонизм Лютгерта. Тот кричал около 20 минут и всё никак не мог угомониться. При этом все полицейские, ставшие свидетелями этой некрасивой сцены, отметили тот любопытный факт, что Адольф не выразил ни малейшего интереса к результатам розысков его жены. Между тем задать соответствующие вопросы в ту минуту было бы вполне уместно. Но — нет! — Адольфа Лютгерта такие пустяки, по-видимому, совершенно не интересовали…

Ветераны полиции припомнили и кое-что ещё, связанное с Лютгертом, помимо пропавших в марте 1897 года собак. Примерно 20 годами ранее имела место какая-то мутная история, связанная с тяжкими обвинениями в адрес Адольфа. Никто из ныне служивших полицейских деталей уже не помнил, поэтому около недели ушло на розыск тех, кто мог бы внести ясность. К счастью, удалось отыскать нескольких полицейских на пенсии, которые припомнили нужные детали, а от них ниточка потянулась к участникам событий. В самом общем виде история выглядела следующим образом: 9 сентября 1879 года некий Хьюг МакГоуэн (Hugh McGowan) был убит Адольфом Лютгертом после ссоры с последним. Хьюг вместе с группой наёмных рабочих трудился в сарае, принадлежавшем Лютгерту. Им надлежало переставить тяжёлые ящики с грузом и расчистить часть помещения для приёма нового груза. По окончании работы Адольф отказался заплатить и для получения денег предложил выполнить дополнительное поручение. Сейчас подобное поведение называют «кидаловом», но в Чикаго того времени особого термина для его обозначения не существовало. Хьюг отказался выполнять дополнительную работу, возникла перебранка, которая быстро переросла в потасовку. В результате Хьюг скончался прямо в сарае, где работал.

Сын убитого — Джеймс МакГоуэн (James McGowan) — в мае 1897 года сообщил полицейским, что видел тело отца сразу после случившегося. По его словам, в сарае произошло не убийство по неосторожности или несчастный случай, а целенаправленная расправа с элементами мучительства и издевательствами. В горло отцу затолкали пачку жевательного табака, а голова его была расколота мощными ударами топора или лопаты. Джеймс заявил, что сквозь разошедшиеся кости черепа видел мозг. Рабочие, присутствовавшие при расправе, рассказали Джеймсу, как погиб его отец, однако никто из них не пожелал повторить сказанное полиции или коронеру — все они заявили, что находились вне сарая, когда Хьюг упал, подавившись табаком. Эта версия вполне устроила коронера, который постановил, что МакГоуэн умер от апоплексического удара, и травма его головы появилась ввиду неконтролируемого падения на землю.

Так обстояла ситуация в середине мая 1897 года, когда капитаны Шаак и Шюттлер явились к «мясному магнату» и провели некие переговоры за закрытыми дверями. Остаётся добавить, что в период с 7 мая [когда полиция приняла в работу заявление об исчезновении Луизы] и до 15 мая интерес полиции был сосредоточен в основном на районах и кварталах, расположенных окрест колбасной фабрики. Теперь же было решено сосредоточиться на самом предприятии и жилом доме семьи Лютгерт. Логика этого решения выглядит довольно странной, поскольку именно с жилого дома и следовало начинать поиск. Если говорить начистоту, то автор склонен думать, что именно так оно и было в действительности — то есть дом и фабрика осматривались с самого начала — но в силу неких причин этот осмотр либо не был доведён до конца, либо… появились некие предпосылки для проведения повторного осмотра.

Во всяком случае, на эту странность следует сейчас обратить внимание — она отнюдь не единственная в этом деле. В своём месте нам ещё придётся хорошенько проанализировать действия полиции в этом расследовании и те результаты, которыми эти действия увенчались.

Предполагая, что если с Луизой что-то и произошло, то на пути из спальни Льюса к её собственной спальне, полицейские тщательно осмотрели эту часть особняка Лютгертов. В результате были обнаружены бурые пятна на дверной панели со стороны спальни Луизы. Пятна эти были сочтены каплями человеческой крови, но в этом месте необходимо отметить, что развитие судебной медицины того времени не позволяло идентифицировать человеческую кровь[10]. Пятна на дверной панели были распределены так, как будто они падали с некоего предмета, проносимого мимо двери. Этот вывод следует признать очень лукавым, и довольно сложно понять, как же именно они выглядели. У нас нет точного описания этих «кровавых следов» — мы не знаем их количества, размера, формы, точного расположения на дверном полотне [высота от пола, расстояние от петель]. Тем не менее полицейские посчитали, что капли попали на дверь с головы женщины, которую выносили из спальни на руках. Этот вывод, сам по себе довольно спорный, вызвал воодушевление детективов, которые решили, что идут в верном направлении, и продолжили осмотр дома с максимальной тщательностью.

Рвение их оказалось вознаграждено! На кухне был найден пестик, покрытый бурыми пятнами, которые полицейские также сочли человеческой кровью.

Таким образом, получалось, что убийство [или по крайней мере тяжёлое ранение] Луизы Лютгерт имело место в доме. В этой связи интересной представлялась деталь, на которую полицейские обратили внимание в первый же день обследования колбасной фабрики [точнее вечер 15 мая]. Они попросили показать им помещения заводоуправления. Осматривая их, они отметили необычную чистоту пола в кабинетах, что сильно контрастировало с общей неряшливостью обстановки. Капитан Шаак, узнав о необычной чистоте пола в заводоуправлении, глубокомысленно предположил, что преступник попытался играть с полицией. Лютгерт умышленно приказал самым тщательным образом вымыть пол в офисных помещениях, рассчитывая, что это отвлечёт внимание детективов от настоящего места совершения преступления — спальни Луизы.

Производственные помещения колбасной фабрики Адольфа Лютгерта на бульваре Диверси. Рисунки сделаны по фотографиям с целью удобства их воспроизведения в газетах.

Полицейские не могли не допросить людей, работавших на фабрике. Процесс производства колбасных изделий ещё не был запущен, поскольку в помещениях фабрики продолжался монтаж оборудования, но некоторое количество рабочих являлось на фабрику на протяжении всего апреля практически ежедневно. Они занимались уборкой территории и помещений, а также тем, что мы сейчас называем пуско-наладочными работами. Их опросы ничего ценного полиции не дали — рабочие сообщали, что Адольф Лютгерт принимал самое деятельное участие в подготовке фабрики к запуску и появлялся практически ежедневно.

Намного более интересными оказались показания некоего Фрэнка Бялка (Frank Bialk), крупного мрачного мужчины, исполнявшего обязанности ночного сторожа. Кроме него в фабричном штате имелся и второй сторож — Фрэнк Одоровски (Frank Odorofsky) — но именно Бялк, дежуривший в ночь с 30 апреля на 1 мая, сообщил полицейским то, что они хотели услышать. По его словам, Адольф Лютгерт, не доверяя сторожам, частенько обходил территорию фабрики в тёмное время суток лично, проверяя целостность решёток на окнах и замков на дверях. Обычно он это делал с парой огромных английских догов, но собаки пропали в последней декаде марта, о чём в своём месте уже упоминалось.

В последние дни апреля Лютгерт отдал Бялку несколько довольно странных распоряжений, которые тот и выполнил. Первое распоряжение было связано с переноской в подвал 2-х бочек с неким сыпучим материалом, которые были привезены ещё в марте предшествующего года [то есть 1896 года] и до того стояли без надзора на 3-м этаже здания. В бочках хранился какой-то очень мелкий порошок, похожий на цемент, только розового цвета. Бялк являлся этническим немцем в возрасте 64 лет, не очень хорошо владевшим английским языком, и потому впоследствии его допрашивали на родном ему немецком языке. Во время первого допроса свидетель не смог объяснить, что за вещество находилось в бочках, но, по его словам, оно было очень активно и жгло глаза и кожу. Поскольку бочки с розовым порошком были тяжелы — вес каждой превышал 100 фунтов, то есть достигал 45–50 кг — в одиночку с их переносом справиться было сложно. Адольф Лютгерт распорядился, чтобы Фрэнк Одоровски, упоминавшийся выше второй сторож, помог Бялку. Следует заметить, что во время последующих допросов Бялк несколько видоизменил эту часть показаний и стал утверждать, будто в переноске бочек с 3-го этажа в подвал участвовал лично Адольф Лютгерт, но в первоначальной версии этим занимались только Бялк и Одоровски. Сложно сказать, чем объясняется такое изменение показаний, возможно, свидетелю и впрямь было сложно говорить по-английски, а слушателям, соответственно, непросто его понять. Но возможно и иное объяснение — детективы подсказали Фрэнку Бялку, что следует немного подкорректировать повествование и тот благоразумно не стал с этим спорить.

Итак, что же последовало далее? Бялк и Одоровски перенесли обе бочки с третьего этажа в подвал [на обобщенной схеме колбасной фабрики, приведенной на стр. 307 этот подвал находится под кладовой магазина]. После этого Лютгерт отдал другой приказ — пересыпать розовый порошок из бочек в средний из 3-х чанов, стоявших в подвале. Однако от длительного хранения порошок слежался, и извлечь его из бочек оказалось делом совсем непростым. Тут-то Бялк на собственной шкуре — в буквальном значении этого словосочетания! — испытал, до какой же степени едким был порошок, принесённый в подвал. При попытке раздробить слежавшиеся куски порошок мелкой пылью поднимался в воздух и, попадая на кожу, обжигал, точно язык пламени или кислота! Дышать воздухом, в котором находилась взвесь этого порошка, было невозможно — слизистые носа и рта начинали гореть, словно их натёрли красным перцем. Чтобы обезопасить себя от едкой розовой дряни, Бялк надел толстые перчатки и замотал голову тряпьём. Одоровски оказался не столь предусмотрителен — рот и нос он закрыл, а вот руками пренебрёг — в результате чего порошок попал на кожу его рук и вызвал сильные ожоги. Бедолага страдал от них до сих пор, то есть спустя 2 недели! Сразу уточним, что полицейские проверили слова Бялка и попросили Одоровски показать руки — кожа на них хотя и поджила, но носила совершенно явные следы химического ожога. Рассказ Одоровски о том, как он получил этот ожог, в точности соответствовал тому, что поведал полицейским Бялк.

Итак, разбив слежавшийся порошок на куски, мужчины перегрузили его из бочек в средний чан. Общий вес едкого вещества Бялк определил в 200 фунтов [90 кг], но следует иметь в виду, что оценка эта была сделана свидетелем на глаз, и сколько именно розового порошка было помещено в чан, не знал никто.

Ни Бялк, ни Одоровски не могли припомнить точную дату своей работы по переноске бочек и перегрузке порошка в чан, но, по их мнению, им пришлось этим заниматься незадолго до 1 мая. Что же последовало далее?

Вид подвала под главным зданием колбасной фабрики. Можно видеть 2 из 3 больших чанов, использовавшихся для вымачивания и дубления кож, а также двери больших коптильных печей. По словам Бялка, владелец фабрики на время проведения своих химических опытов снял эти двери и накрыл ими среднюю из ёмкостей.

Явившись на работу в 6 часов утра 1 мая, Бялк заглянул в подвал и с удивлением обнаружил там некоторую перемену. В средний чан — тот самый, куда был загружен розовый порошок — были подведены медные трубы, подключённые к одному из 2-х котлов, питавших систему парового отопления. Котёл был разогрет и заполнен водой, в нём уже было выработано некоторое количество пара. Остаётся добавить, что чан, в который был высыпан розовый порошок и в который опускались трубы от котла, оказался накрыт прочными, обшитыми железом щитами [в роли таковых были использованы массивные двери коптильных печей].

Вскоре появился Адольф Лютгерт. Он отдал распоряжение Бялку в течение дня следить за паровым котлом и поддерживать в нём давление, объяснив это тем, что ночью ему понадобится пар. После этого владелец фабрики ушёл, а Бялк провёл весь день, контролируя огонь в топке и давление пара. В 21:15 возвратился Адольф Лютгерт, проверил давление пара в котле и сразу же отправил Бялка в аптеку за лекарством, вручив тому рецепт. Название лекарства сторож спустя 2 недели припомнить уже не мог, но, по его мнению, оно было «от нервов». Перед уходом Фрэнка владелец фабрики особо предупредил, чтобы тот по возвращении не спускался в подвал, а подошёл к воротам, ведущим к колбасному участку, и постучал в них, объяснив это тем, что услышит стук и подойдёт к этим же воротам с другой стороны. Необходимо уточнить, что так называемый «колбасный участок» или, точнее, участок набивки колбас, находился в том же подвале, что и дубильная мастерская, только в другом его конце. Между этими участками находилось пустое помещение.

Бялк выполнил данное ему поручение в точности, на что потребовалось немногим более получаса. Примерно в 22 часа он возвратился на фабрику и постучал в ворота перед колбасным участком. Через минуту или две появился Адольф Лютгерт, не открывая ворот, вернее, едва их приоткрыв, взял бутылку с «лекарством от нервов» и… тут же дал новое поручение.

Теперь Бялку надлежало отправиться в ту же самую аптеку за бутылкой минеральной воды. При этом Лютгерт дал немного другое распоряжение относительно того, как Бялк должен будет передать ему покупку. На этот раз сторожу надлежало пройти через ворота, спуститься в помещение участка набивки колбас и, находясь там, постучать в дверь, ведущую в пустое помещение между дубильней и колбасным цехом.

Что оставалось делать сторожу? Беспрекословно выполнять новое поручение!

Вторая поездка потребовала больших затрат времени, нежели первая, но в конечном итоге всё у Фрэнка Бялка получилось как надо. Он привёз бутылку минеральной воды, спустился в подвал [в помещение колбасного участка] и громко постучал в запертую дверь. Через некоторое время загремел засов, и Адольф Лютгерт приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было просунуть руку. Бялк отдал владельцу фабрики покупку. За ту секунду, что дверь оставалась приоткрытой, сторож успел заметить, что дверь за спиной Лютгерта была плотно прикрыта. Дверь эта вела в помещение дубильного участка.

Владелец фабрики был явно озабочен тем, чтобы ночной сторож не увидел лишнего!

Что же последовало далее? После передачи бутылки минеральной воды — а произошло это около 23 часов или чуть ранее — Бялк вернулся к исполнению своих обязанностей сторожа. Он видел, что Лютгерт покинул подвал примерно в 3 часа пополуночи [т. е. уже 2 мая].

Перед уходом с работы в конце смены Бялк заглянул в заводскую контору. Там он увидел Адольфа Лютгерта, расслабленно сидевшего в кресле за столом и положившего на стол ноги. Казалось, он дремал. Сторож, стараясь не разбудить начальника, тихонько вышел.

Следующая смена Бялка приходилась на вечер 2 мая. Он заглянул в подвал, стараясь понять, что же там происходило ранее. Картину он увидел довольно необычную. Три массивных двери от коптилен, которыми прежде был накрыт средний чан, теперь были подняты и стояли у стены. Неподалёку от чана находился стул, явно принесённый из офиса — прежде его тут не было! Медные трубы, проведённые ранее от парового котла к среднему чану, отсутствовали, и ничто не указывало на то, что такая система подвода пара существовала прежде. Зато в средний чан был опущен рукав пожарного шланга, протянутый от водопроводной магистрали. По шлангу поступала холодная вода, которая уже переполнила чан и теперь проливалась на пол.

На полу в непосредственной близости от среднего чана была вывалена горкой некая вязкая субстанция, похожая на глину. Прежде Бялк не видел ничего похожего. По общему состоянию обстановки в подвале можно было решить, что некто убрал с чана закрывавшие его щиты [двери коптилен], разобрал паропровод от печи, вычистил чан и решил его отмыть, пустив воду из водопроводной магистрали.

В этом месте следует сделать важную ремарку: в первоначальных показаниях Бялка сообщалось, что странная вязкая субстанция, которую прежде свидетель никогда не видел, находилась возле среднего из чанов. Из этого можно было сделать вывод, что именно из него она и была извлечена. Впоследствии рассказ о местоположении подозрительной субстанции изменился — по словам свидетеля, субстанция была вывалена на пол перед одной из печей. Насколько мы можем сейчас судить, точка расположения субстанции переместилась на 8—10 метров.

Это довольно подозрительное изменение показаний детективы объясняли тем, что при первой беседе Бялк говорил на английском языке, который знал не очень хорошо. Именно проблемы с пониманием свидетелем задаваемых вопросов и сложности с корректной формулировкой ответов привели к тому, что полицейские поняли его слова неверно. В действительности же подозрительная субстанция находилась именно возле печи, о чём Бялк вполне определённо сообщил в ходе детального допроса, проведённого на немецком языке с использованием переводчика.

Фрэнк Бялк, лысый, непропорционально сложённый выходец из Силезии, говорил по-английски с сильным акцентом и имел довольно отталкивающую внешность. Его косноязычный и оттого казавшийся совершенно безыскусным рассказ о событиях ночи с 1 на 2 мая производил пугающее впечатление, благодаря чему Фрэнк сразу сделался одним из ценнейших свидетелей правоохранительных органов. Правда, впоследствии рассказ ночного сторожа претерпит кое-какие существенные изменения и дополнения, отчего возникнут обоснованные вопросы, связанные с тем, насколько внимательно полицейские его слушали и что понимали из сказанного.

Сообщение ночного сторожа сразу же привлекло внимание полицейских к упомянутому подвалу под коптильным цехом. В ходе его тщательного осмотра были сделаны в высшей степени любопытные открытия. В подвале цеха выделки кож были установлены три больших прямоугольных чана [ванны] рабочим объёмом примерно по 3,5 кубических метра каждый (этот подвал можно видеть на нижней иллюстрации, приведённой на стр. 316, также он изображен на другой иллюстрации, размещенной на стр. 320). Две ёмкости получили условные названия «восточная» и «западная» соответственно тому, к какой из стен подвала они стояли ближе. Третья ёмкость, расположенная между ними, получила название «центральная» [или средняя].

«Восточная» и «западная» ёмкости были чисты и сухи, а вот в «центральной» находились остатки некоего едкого вещества. Кроме того, следы этого же вещества можно было видеть на полу возле ёмкости и возле одной из больших печей на удалении 6–7 метров. После полного осушения на дне «центрального» чана были обнаружены весьма любопытные артефакты.

Во-первых, были найдены 2 золотых кольца. Одно — высокой пробы и хорошей сохранности — имело вес 3,6 грамма [18 карат], а на его внутренней стороне присутствовала хорошо заметная гравировка «LL». Второе кольцо имело меньший размер, содержало меньше золота, и потому сильнее пострадало от воздействия активного реагента, содержавшегося в чане. Оба кольца вечером 16 мая обнаружил детектив Дин, тот самый сотрудник полиции, что работал по этому делу буквально с первого дня расследования. Детектив обратил внимание на то, что кольца были плотно прижаты друг к другу и как бы образовывали единое целое, лишь после приложения некоторого усилия их удалось разъединить. Раздумывая над этим необычным наблюдением, Дин заподозрил, что кольца всё время находились плотно прижатыми друг к другу на одном пальце и в чан они попали именно вместе с пальцем, а не поодиночке. Другими словами, кольца не соскользнули с руки — они оказались на дне ёмкости вместе с рукой! Как мы увидим из дальнейшего хода событий, найденные в чане кольца будут вскоре сочтены важнейшими уликами, но об этом в своём месте будет сказано особо.

Золотые кольца, найденные детективом Дином в «центральной» ёмкости в подвале одного из зданий колбасной фабрики. Более массивное кольцо [весом 3,6 грамма] имело на внутренней стороне гравировку в виде букв «LL». Меньшее кольцо имело худшую сохранность и было лишено каких-либо индивидуальных особенностей, способных помочь определению его принадлежности.

Во-вторых, в том же самом чане [ванной] было найдено большое количество костных фрагментов, которые полицейские идентифицировать не могли. Но, по мнению тех, кто видел эти кусочки, они могли быть частицами человеческого черепа. Разумеется, это предположение требовало проверки специалистами по остеологии[11] и антропологии в целом.

В том же подвале находились 3 большие печи, так называемые «коптильные», основной функцией которых являлась выработка большого количества горячего воздуха. Воздух этот по специальным воздуховодам подавался в помещения на 2-м и 3-м этажах здания, где попадал в специальные герметичные камеры-коптильни, в которых отдавал своё тепло сырым колбасам и сосискам, развешенным в этих самых коптильнях. На 2-м этаже находились коптильни «горячего» копчения, туда поступал дым из коптильной печи, имевший температуру более 50 °C, пройдя через них он охлаждался и поднимался выше — в камеры «холодного» копчения на 2-м этаже. В нём продукты обдувались дымом, имевшим температуру ниже 30 °C. Конструктивно коптильные печи в подвале представляли собой скорее огромные камины, нежели печи в привычном понимании. Это были большие камеры, в которые человек мог войти, не пригибаясь. Топились они не углём, а дровами и специальной древесной щепой (сосновой, кипарисовой и прочими) для придания дыму специфического аромата. Печи были устроены так, чтобы обеспечивать циркуляцию через внутреннее пространство печи больших объёмов воздуха, ведь производство больших объёмов дыма являлось главной задачей этих конструкций. Для быстрого охлаждения дыма, имевшего на выходе из печи температуру 750 °C и выше, внутри здания была устроена протяжённая система дымоходов.

На дощатом полу перед одной из коптильных печей полицейские обнаружили следы воздействия некоего активного вещества, по-видимому, той самой «вязкой субстанции», о наличии которой в подвале рассказывал Бялк. Проводившие осмотр чины полиции посчитали, что эти следы указывают на переноску в коптильную печь чего-то, что изначально помещалось в центральном чане.

Это предположение побудило полицейских осмотреть коптильные печи и… бинго! В одной из них были найдены обугленные костные фрагменты. Это было нечто, похожее то ли на расколовшиеся зубы, то ли на кусочки раздробленных костей… Первым столь важную находку сделал патрульный Барни Прюз (Barney Pruese). После его доклада на осмотр печей были направлены 6 полицейских, которые тщательно просеяли огромное количество золы, извлечённой из печей. В результате было найдено около 20 неких твёрдых фрагментов, которые в первом приближении можно было считать частицами костей. Принадлежность этих «условно костных» частиц полицейские самостоятельно определить не могли. Но в данном случае большое значение имел сам факт подобных находок, поскольку в коптильной печи никаких костей не могло быть по определению. Коптильная печь — не крематорий!

Прежде чем продолжить повествование, автор считает необходимым сделать небольшое пояснение относительно того, какие именно иллюстрации и почему использованы в оформлении настоящего очерка. Здесь не так много фотографий и карт, но гораздо больше карандашных зарисовок, имеющих довольно любопытную историю. До 1895 года газеты издавались с минимумом графических изображений — в основном это была реклама, клише которой было однажды изготовлено и далее повторялось из номера в номер. Не существовало технологий воспроизведения в газетной печати фотоизображений, а между тем отчётливый запрос на иллюстративный материал существовал.

Прорыв произошёл в 1895 году, когда газета «Chicago daily news» поместила первые рисунки Джона Фрэнсиса Хольма (John Francis «Frank» Holme). Карандашные наброски оказалось довольно просто воспроизводить типографским гравёрам благодаря использованию техники проецирования изображения на медную пластинку. Благодаря этому стало возможным иллюстрировать наиболее интересные статьи рисунками, выполненными художником, ставшим свидетелем описываемого события. С этого времени главной проблемой стало не воспроизведение рисунка, а мастерство художника, предоставляющего редакции оригинал рисунка.

В упомянутой газете «Chicago daily news», ставшей фактически пионером в области иллюстративной периодической печати, в 1897 году работали аж 3 замечательных художника — Джон Хольм, Джон МакКатчен (John T. McCutcheon) и Уилльям Шмедтген (William Schmedtgen). Именно им принадлежат зарисовки, использованные в качестве иллюстраций к этому очерку (автором большинства из них является Джон Хольм). Некоторые из них выполнены на высоком художественном уровне и весьма выразительны, причём это понимали современники описываемых событий. По этой причине в период с 16 по 26 декабря 1897 года в «Институте искусств Чикаго» («The Art Institute of Chicago») была устроена выставка-продажа тех графических работ этих художников, что были использованы для иллюстраций газетных публикаций по «делу Лютгерта». Цена рисунка колебалась в диапазоне 5—10$, что весьма немало в ценах того времени.

Впрочем, заговорив о декабре 1897 года, автор забежал далеко вперёд. Вернёмся к изложению событий в их хронологической последовательности.

Итак, 16 мая два капитана — Шаак и Шюттлер — посетили Адольфа Лютгерта и провели с ним некие переговоры. Не прошло и суток, как начались первые находки в подвале — таковыми оказались 2 золотых кольца и некие костные фрагменты.

Однако события того дня на этом не закончились. Вечером 16 мая Адольф Лютгерт неожиданно появился на пороге небольшой квартирки, арендуемой Фрэнком Бялком и его семейством. Визит оказался совершенно неожиданным для последнего. Ну, в самом деле, крупный предприниматель, миллионер, приходит в дом своего работника, причём самого низового звена… Бялк затрепетал, заволновался, провёл важного гостя в небольшую гостиную, выгнав при этом из квартиры всех членов семьи. Но… если кто-то подумал, что подобное суетливое заискивание явилось следствием рабского низкопоклонства, то поспешим внести ясность — Бялк вовсе не заискивал, он готовил для своего работодателя ловушку и обдумывал, как лучше провести довольно щекотливую комбинацию.

Дело заключалось в том, что с 1 мая Фрэнк Бялк сдал одну из небольших комнат молодому полицейскому по фамилии Клингер (Klinger). Несколько раз они коротали вечерок за рюмкой виски и, разумеется, обсуждали разнообразные всевозможные городские происшествия и новости. Бялк рассказывал арендатору о событиях на фабрике, поэтому Клингер имел общее представление о действующих лицах [хотя сам никакого отношения к расследованию капитана Шюттлера не имел]. И вот теперь Фрэнк Бялк, заглянув в комнату полицейского, в нескольких торопливых фразах объяснил, что в его гостиной сидит тот самый Адольф Лютгерт, жену которого полиция ищет уже 2 недели, а для чего явился — неизвестно…

Предупредив Клингера о появлении нежданного гостя, Бялк возвратился в гостиную, но… предусмотрительно неплотно прикрыл дверь. Благодаря этому Клингер получил возможность подслушать разговор владельца фабрики с ночным сторожем. Сразу внесём ясность — сам по себе этот разговор ничего криминального не содержал. Лютгерт несколько раз с искренней тревогой в голосе спросил Бялка о том, что полиции удалось отыскать на фабрике. Бялк в ответ клятвенно уверял почтенного гостя, что насколько ему известно, обыск фабрики оказался совершенно безрезультатен, да и что такого криминального там вообще можно отыскать…

В данном случае имело значение не то, что именно говорилось в ходе этого непродолжительного разговора, а сам факт подобной беседы. Лютгерт явно был чем-то встревожен, и надёжный свидетель — полицейский Клингер — мог это подтвердить.

Однако это был ещё не конец вечера! Полицейский решил посмотреть, куда именно направится фабрикант после того, как покинет квартиру Бялка. Пользуясь тем, что Лютгерт не знает, кто он, Клингер проследил за «колбасным магнатом», и слежка эта дала результат весьма неожиданный. Проехав на трамвае, Лютгерт вошёл в парк и встретился там… с женщиной! После непродолжительного разговора Адольф передал ей складной нож.

После того, как Лютгерт и неизвестная женщина расстались, полицейский, крайне заинтригованный увиденным, проследовал за дамой. Клингеру было необходимо установить личность таинственной незнакомки, причём таким образом, чтобы не вызвать её подозрений. Благодаря удачному стечению обстоятельств сделать это удалось в высшей степени изящно. Клингер увидел знакомого полицейского в форме и, лаконично объяснив ситуацию, попросил помочь. Была разыграна незатейливая комбинация — Клингер, обгоняя неизвестную женщину, небрежно её задел, а его знакомый полицейский тут же остановил его. Полицейский заявил неизвестной дамочке, что обогнавший её мужчина [то есть Клингер] является карманным вором и, возможно, он только что у неё что-то похитил. Женщина проверила свои кольца, серёжки и заколки, заглянула в сумочку и заверила, что все её вещи при ней. Клингер при этом настаивал на том, что произошла досадная ошибка и господин полицейский его с кем-то перепутал.

В ходе оживлённого разговора патрульный заявил, что доставит Клингера в участок для установления личности и, вытащив из кармана оперативный блокнот, попросил женщину назвать себя. Дескать, ежели задержанный вздумает заявить жалобу, то могут понадобиться её показания об обстоятельствах задержания. Дамочка назвалась Кристиной Фелдт (Christina Feldt), после чего полицейский поблагодарил её за сотрудничество и повёл Клингера в ближайший полицейский участок.

Не прошло и часа, как обо всех этих событиях капитан Шюттлер получил исчерпывающий доклад. По наведённым справкам было установлено, что Кристина Фелдт является очень богатой вдовой, и в последние месяцы её часто видели в обществе «колбасного магната» Лютгерта. По мнению Шюттлера, эта женщина являлась последним элементом пазла, который складывала уголовная полиция, и с её появлением всё вставало на свои места. Капитан посчитал, что пришёл подходящий момент для ареста Адольфа Лютгерта — тот уже напуган и явно паникует, а значит, заключение под стражу сможет подтолкнуть его к признанию вины.

Утром следующего дня — 17 мая — в офисе окружного прокурора Чарльза Динана (Charles S. Deneen) прошло совещание, посвящённое ходу расследования. Обсудив состояние дел с капитанами Шааком и Шюттлером, окружной прокурор согласился с выводом о своевременности ареста колбасного фабриканта. Многие детали дела оставались покуда неясны, в частности, определённые вопросы вызывали мотив преступника и технология уничтожения трупа, но общая совокупность данных вполне определённо указывала на то, что исчезновение Луизы Лютгерт не связано с действиями постороннего лица, тайком проникшего в дом. А из близкого окружения пропавшей женщины только муж мог напасть на Луизу в её спальне, убить там, перенести тело в подвал коптильного цеха и уничтожить, практически не оставив следов.

В момент ареста, произведённого незадолго до 11 часов утра 17 мая, Адольф Лютгерт громогласно закричал: «Я совершенно невиновен! Моя жена не в своём уме, она явно куда-то забрела, но возвратится» («I am entirely innocent! My wife was not in her right mind and she wandered off somewhere, but will come back»). Несмотря на демонстрацию гнева и возмущения, Лютгерт, по мнению производивших арест детективов, хорошо собою владел, и арест не явился для него неожиданностью.

Адольф отыграл роль возмущённого человека сообразно своему пониманию того, как должен был вести себя в минуту ареста невиновный, после чего… быстро взял себя в руки и перешёл к решению практических задач. Он сразу же озаботился не только поиском адвоката, что следует признать ожидаемым и понятным, но и решением иных насущных для тюремного сидельца проблем — заказом еды из ресторана за свой счёт, стрижкой и бритьём, возможностью стирки белья и одежды и даже — не надо смеяться! — возможностью массажа стоп и услугами мозольного мастера!

Отклоняясь немного от основной канвы событий, заметим, что все свои бытовые проблемы Адольф Лютгерт решил. Разумеется, в той степени, в какой решение таковых проблем возможно в тюремных условиях. Он договорился с тюремной администрацией о допуске в его камеру мозольного мастера, которому надлежало делать тёплые ванны с солью для его ног и массажировать стопы. Ну, и попутно стачивать мозоли и остригать ногти на ногах, ибо в хорошей модельной обуви так быстро нарастают мозоли!

Да, в американских тюрьмах в конце XIX столетия богатые люди могли договориться с администрацией о разного рода мелких поблажках и привилегиях…

После 17 мая в газетах стали появляться многочисленные сообщения о странном исчезновении жены состоятельного предпринимателя и необычных обстоятельствах расследования — многодневных обысках его жилища и принадлежащей ему фабрики, пугающих находках и версиях правоохранительных органов [одна страшнее другой!]. В течение нескольких дней история «колбасного короля», вернее, связанных с ним подозрениях, сделалась одной из доминирующих тем местной прессы. Впрочем, мрачная история вскоре вышла далеко за границы Чикаго и штата Иллинойс, превратившись в сенсацию федерального масштаба. На протяжении первых недель со времени ареста Лютгерта полиция очень скупо делилась информацией с газетчиками, но недостаток сведений журналисты с лихвой компенсировали богатым воображением и собственной аналитикой, имевшей, впрочем, весьма малое отношение к реальности.

Одна из первых публикаций, посвящённых детальному обзору «дела Лютгерта», появилась уже 19 мая 1897 года в газете «Marietta daily leader». Её заголовок настраивал читателя на встречу с душераздирающей тайной: «Подробности ужасной смерти миссис Лютгерт из Чикаго. Её мёртвое тело размолото в колбасной мясорубке и сожжено». Хотя представители правоохранительных органов никогда ничего не говорили об использовании преступником мясорубки, воображение газетчиков дополнило картину. Ну, в самом деле, если у убийцы имеется мясорубка, то логично измельчить тело жертвы именно в мясорубке, не так ли? Справа: рисунок, изображавший ту самую мясорубку, в которой якобы производилось измельчение в фарш трупа несчастной Луизы Лютгерт.

Разумеется, всеобщий интерес вызывала личность предполагаемого преступника. Каким надо быть человеком, чтобы убить и уничтожить без следа собственную жену, мать твоих детей? Судя по тому, как искусно «мясной король» избавился от трупа, он обдумывал свои действия заблаговременно и совершал убийство вполне хладнокровно. И явно он имел веский мотив, некую скабрёзную тайну… А ведь ничто так не греет сердце обывателя и не будоражит его воображение, как чужие романтические похождения и скабрёзные тайны!

Надо сказать, что Адольф Лютгерт был хорошо известен жителям Чикаго, и словосочетания «мясной король» или «колбасный магнат» не являются авторскими метафорами. Можно по-разному относиться к этому человеку, но нельзя не признавать того, что он прошёл большой путь из самых низов общества в первые ряды тогдашней бизнес-элиты и по праву может считаться предпринимателем, сделавшим себя сам.

Адольф Лютгерт. Очень выразительный рисунок, которым хочется предварить рассказ о характере и жизненном пути этого необычного человека.

Родился Адольф Лютгерт 27 декабря 1845 года в один день с братом-близнецом Хейнрихом Фридрихом (Heinrich Friedrich) в небольшом городке Гётерсло (Gutersloh) в германской земле Северная Рейн-Вестфалия. Обширный род Лютгертов занимался винокуренным промыслом и выделкой кож на протяжении по меньшей мере двух с половиной столетий. Достаточно сказать, что родственникам Адольфа принадлежала старейшая винокурня на территории германских земель, непрерывно работавшая с самого начала XVII столетия. Некоторые члены весьма разветвлённого клана пренебрегали традиционным семейным бизнесом и пробовали себя в иных направлениях деятельности. Так, например, было известно, что в XIX веке Лютгерты пытались заниматься переработкой и покраской шерсти, а один из членов семьи даже пошёл учиться в университет, стал юристом и впоследствии занял должность судьи в городе Бреслау [этот Лютгерт умер в 1842 году и к настоящему повествованию никакого отношения не имеет]. Но такие примеры следует признать нехарактерными для весьма обширного рода, подавляющее число членов которого занималось перегонкой спирта и дублением кож и, судя по всему, оставалось довольно своей жизнью.

Итак, Адольф имел брата-близнеца, а такие родственники обычно демонстрируют очень сильную привязанность друг к другу. Однако в данном случае формированию подобной психоэмоциональной связи помешало то обстоятельство, что в возрасте 7 лет Адольф был удалён из семьи. В качестве подмастерья он был передан Фердинанду Кнабелю (Ferdinand Knabel), владевшему дубильной мастерской, и стал жить в его семье. Вообще же, семья Лютгертов была довольно велика — помимо родителей, она включала в себя 14 детей (12 мальчиков и 2 девочек) — но Адольф ввиду удаления из семьи быстро потерял психоэмоциональную связь с родственниками. Традиция отдавать детей в подмастерья восходит к европейскому Средневековью, но даже в середине XIX столетия, как видим, она оставалась вполне актуальной по крайней мере для части немецких семейств.

В возрасте 20 или 21 года — в точности этого не помнил уже никто, даже сам Адольф — он перебрался в Соединённые Штаты Америки, где только-только закончилась кровопролитная Гражданская война. В те годы прямиком из германских земель в Северную Америку попасть было практически невозможно, поэтому Адольфу пришлось сначала переехать в Великобританию и уже оттуда отправиться через океан. В Нью-Йорк он приплыл в 1865 или 1866 году всего с 30$ в кармане, что лучше, чем ничего, но маловато для нормального обустройства даже в одиночку. Помыкавшись немного в Нью-Йорке, Адольф направил свои стопы в город Квинси, штат Иллинойс, где проживали друзья его старшего брата Генри, прибывшие в Соединённые Штаты несколькими годами ранее. Прожив у них около 4 месяцев, Адольф принял решение отправиться в Чикаго, расположенный примерно в 300 км северо-восточнее. Это был второй по величине город США [порядка 300 тыс. жителей], воплощавший самые передовые концепции тогдашнего урбанизма — по улицам передвигались движимые лошадьми пассажирские вагоны («конка»), предвестники будущих трамваев, активно развивалась первая на континенте централизованная система канализации и водоснабжения, велась масштабная застройка капитальными зданиями.

Адольф Лютгерт устроился работать на фабрику производства кож фирмы «Union Hide and Leather Company». Этот промысел был хорошо ему знаком, поскольку являлся в каком-то смысле семейным ремеслом. Попутно сильный и энергичный эмигрант подрабатывал грузчиком в небольшой компании по доставке грузов.

В 1867 году Адольф устроился на кожевенную фабрику, принадлежавшую компании «Engle, Crossley & Co.» Через год он поменял место работы и перешёл на фабрику фирмы «Craig, Clark & Company», где продолжал заниматься выделкой кожи. Однако работодатель не выполнил принятых на себя условий и не повысил Адольфа до бригадира, и потому тот в 1870 году принял решение вернуться на производство «Engle, Crossley & Co.». Там он оставался до 1872 года.

В том году Адольф Лютгерт женился на 20-летней Каролине Рёпке (Caroline Roepke), девушке не очень привлекательной, но из зажиточной немецкой семьи. В браке родился мальчик, которого назвали Максимилианом, но прожил он недолго. Макс скончался 29 июля 1875 года в возрасте 2,5 лет. Второй сын получил имя Арнольд (Arnold), он родился в том же 1875 году. Каролина, по-видимому, не отличалась крепким здоровьем, поскольку детей у супругов более не было, да и сама она прожила недолго. Она умерла 17 ноября 1877 года в возрасте 25 лет. После ареста Лютгерта смерть его первой жены привлекла пристальное внимание как правоохранительных органов, так и газетчиков — было бы очень соблазнительно связать случившееся со злонамеренными действиями мужа, однако следует сразу внести ясность в этот вопрос [дабы не возвращаться к нему в последующем]. Свидетели тех событий оставались живы и смогли дать необходимые разъяснения, кроме того, тело умершей подверглось патологоанатомическому исследованию, в результате чего причиной смерти был признан перитонит, то есть острое воспаление брюшины, последовавшее из-за разрыва аппендикса. Сама Каролина, остававшаяся в сознании на этапе обострения заболевания, никаких жалоб на действия мужа, которые могли бы спровоцировать разрыв аппендицита, вроде ударов в живот, сдавления и прочего не заявляла. По-видимому, смерть женщины последовала в силу естественных причин и неспособности тогдашней медицины оказать квалифицированную помощь.

Адольф грустил недолго. Ровно через 2 месяца — 18 января 1878 года, — он отвёл под венец Луизу Бикнезе (Louise Bicknese). Девушка была очень красива, но происходила из бедной семьи. Она имела 3-х старших братьев — Фридриха (Fredrich, родился в 1847 году), Людвига (Ludwig, 1851 года рождения) и Хейнриха (Heinrich, 1853 года рождения) — старшую сестру Вильгельмину (Wilhelmina, родилась в 1849 году) и младшего брата Дидриха (Diedrich, 1857 года рождения).

Во втором браке родились 4 ребёнка. Первая девочка — Луиза (Louise) прожила немногим менее 11 месяцев и 8 июля 1881 года умерла от холеры. Второй ребёнок — Луис (Louis) — появился на свет только через 4 года, в июне 1885. Третьим вновь стала девочка Элси (Elsie), появившаяся на свет в июле 1888 года. Она прожила 13 месяцев и 28 августа 1889 года умерла от холеры [как и первая дочь Адольфа и Луизы]. Наконец в марте 1892 года родился ещё один мальчик — Элмер (Elmer) — которому ко времени описываемых событий уже исполнилось 5 лет.

Луис (слева) и Элмер Лютгерты.

С дочерьми Адольфу Лютгерту явно не везло, а вот сыновья выросли вполне здоровыми, и каждый прожил жизнь долгую и насыщенную. В момент исчезновения Луизы все 3 сына проживали в особняке при колбасном заводе.

К концу 1870-х годов Адольф продолжал работать на различных кожевенных предприятиях в качестве наёмного рабочего. Поскольку он отлично разбирался в выделке кож, а кроме того, являлся мужчиной сильным, работящим и исполнительным, его назначили бригадиром, надзирающим за работой других работников. Убийство Хьюга МакГоуэна, которое, по словам сына последнего, произошло в 1879 году, Адольф Лютгерт совершил именно в качестве бригадира. Все подчинённые Лютгерту рабочие, по-видимому, опасаясь лишиться источника дохода, дали показания, из которых следовало, что смерть МакГоуэна явилась следствием несчастного случая. Фактически они покрыли преступление бригадира, и, возможно, это было не единственное его преступление такого рода.

Будучи человеком рачительным и не склонным разбрасываться деньгами, Адольф Лютгерт постоянно копил деньги и в какой-то момент почувствовал в себе силы заняться бизнесом самостоятельно. Начал он с небольшой мастерской по выделке кожи, поскольку хорошо знал этот промысел и мог лично контролировать качество работы. Уже в 1884 году Адольф успешно произвёл и продал первые партии кожи собственного изготовления. Размышляя о возможностях расширения бизнеса, Лютгерт принял решение, которое напрямую повлияло на всю его последующую жизнь. Он решил дополнить бизнес по выделке кожи производством мясной продукции. Это выглядело вполне логичным — привозится живая скотина, забивается, свежуется, шкуры отправляются на выделку, а мясо — перерабатывается в фарш и продаётся в качестве полуфабриката либо используется для самостоятельного изготовления колбас и сосисок. И даже рога и копыта продаются производителям изделий из кости. Получается почти что безотходное производство!

Работа с мясом была для Лютгерта внове. И вот тут следует отдать должное ему как предпринимателю — он добросовестнейшим образом изучил все тонкости этого производства, причём не только с точки зрения использования кустарных приёмов, но и понимания сути процессов с точки зрения фундаментальной науки. Адольф являлся мужчиной — признаем это прямо! — малообразованным, даже не закончившим школу, однако в 1880-х годах он брал уроки химии у принятых на работу специалистов, делал конспекты и в интересующей его области хорошо освоил эту науку.

Стремясь как можно больше расширить своё производство и тем самым добиться максимально возможной прибыли, Адольф Лютгерт решился на внедрение довольно смелой бизнес-модели. Он стал позиционировать свою мясную продукцию как лучшую в Чикаго и притом всегда гарантированного качества. В те времена в обиходе горожан не существовало холодильников, и по этой причине срок хранения мясо-молочных продуктов был крайне ограничен. Мясные продукты скоро портились и служили потенциальным источником пищевых отравлений разной степени тяжести. Производители сосисок и колбас частенько закладывали в фарш несвежее мясо, а для сокрытия запаха и вкуса тухлятины злоупотребляли всевозможными приправами, прежде всего перцем. От них не отставали и продавцы колбас в розницу, которые, пытаясь сбыть лежалый товар, также пускались на всевозможные уловки вроде обтирания уксусом и чесноком. При этом никого не волновало то обстоятельство, что некачественные продукты могут нанести серьёзный ущерб здоровью покупателей.

Адольф Лютгерт постарался сделать так, чтобы его колбасы и сосиски стали эталоном качества. Для этого он использовал при их производстве только мясо, которое поступало с его собственной бойни, при этом скот, приобретавшийся для забоя, проходил обязательный ветеринарный контроль. Заготовленное мясо полностью шло в работу и не оставлялось на следующий день. Если по каким-то причинам мясо не уходило полностью в «закладки», его выбрасывали. Лютгерт категорически настаивал на том, чтобы его производство работало по принципу «для свежей колбасы только свежее мясо».

Помимо неустанной борьбы за качество своей продукции, успеху предприятия Лютгерта способствовала и разработанная им самим новая технология набивки колбас и сосисок в оболочку. В те годы не существовало пищевкусовой промышленности, способной производить искусственные оболочки для мясных продуктов. По этой причине использовались кишки животных, для чего требовалось сначала тщательно их очистить от естественного содержимого, промыть, а затем аккуратно набить фаршем, не допуская проколов или порезов. Это была операция крайне неэффективная с точки зрения затрат времени и сил персонала, она требовала от работников определённой сноровки и тщательности, а кроме того, являлась постоянным источником брака — при набивке фарша в кишках оставались пустоты, при ненадлежащей промывке в полостях оставались очаги гниения и тому подобное. В общем, подобный способ, придуманный ещё во времена Древнего мира, плохо подходил для крупного промышленного производства.

Адольф Лютгерт от этой технологии отказался, причём не совсем понятно, что же именно он придумал взамен, поскольку своё «know how» он не патентовал, опасаясь кражи патента. Или, выражаясь мягче, несанкционированного заимствования. Но фактом является то, что Лютгерт радикально изменил принятую до него технологию подготовки оболочки, в результате чего не только избавился от значительных трудозатрат, но и значительно ускорил процесс получения готового изделия.

Таким образом, Адольф не только «выбросил» на рынок очень качественный для своего времени продукт, но — и это оказалось даже важнее! — он мог предлагать этого продукта много и по весьма конкурентным ценам. Разработанные им технологии оказались легко масштабируемы, то есть Лютгерт мог без особого напряжения производить как 2 тонны продукции в день, так и 20 тонн — главное, чтобы поставщики привезли нужное количество скота для забоя, а покупатели забрали произведённую продукцию.

Не будет ошибкой назвать Адольфа Лютгерта перфекционистом — он стремился сделать всё, за что брался, наилучшим образом. Причём спуску не давал ни себе, ни своим подчинённым. Неукоснительное соблюдение того стандарта качества, который он сам же и выработал, со временем принесло Лютгерту и его производству славу лучшего производителя колбас и сосисок в Чикаго. Произошло это, разумеется, на сразу, но к 1890 году небольшой колбасный цех превратился в полноценную фабрику, работавшую 24 часа в сутки без выходных и контролировавшую заметную часть мясного рынка Чикаго. Именно тогда упоминавшаяся выше Фрида Миллер и пришла работать бухгалтером в заводоуправление. В ту пору для бизнеса Лютгерта было характерно экстенсивное расширение и энергичная борьба за рынок. Дабы вытеснить конкурентов, Адольф активно привлекал к работе розничных торговцев и нещадно демпинговал. В денежном выражении производство и сбыт колбасной продукции в десятки раз превысило доход от производства и выделки кож, однако Адольф Лютгерт от этого бизнеса не отказался и всячески его поддерживал.

За последующие 5 лет Лютгерт кратно нарастил собственное присутствие на высоко конкурентном чикагском рынке колбасных изделий. Именно тогда — в первой половине 1890-х годов — он и получил вполне заслуженно, кстати, прозвище «колбасного короля» Чикаго. Зарегистрированная Лютгертом в 1896 году компания «AL Luetgert Sausage & Packing Co.» контролировала более 3/4 чикагского рынка колбас и сосисок; из города торговая экспансия пошла в глубинные районы штата Иллинойс и даже за его пределы.

Планы владельца бизнеса, связанные с расширением географии сбыта продукции, побудили Адольфа приобрести комплекс зданий на пересечении улицы Диверси и Эрмитаж-авеню. Сложно сказать, насколько эта инвестиция оказалась хорошо продумана — Адольф вложил значительную сумму в ремонт зданий и установку оборудования. Кроме того, обустройство особняка и парка вокруг него также привело к серьёзным издержкам. Фабрика, проработавшая около 8 месяцев, была остановлена в ночь на 1 января 1897 года якобы для проведения ремонта. Что послужило причиной остановки было не совсем понятно, владелец компании отказывался давать объяснения на сей счёт даже ближайшим партнёрам. Фактически последние месяцы Лютгерт только тратил накопленную в предыдущие годы денежную «подушку» и после его ареста выяснилось, что даже резиденция заложена в банке. То, что владелец компании оказался в тюрьме ставило под большой вопрос возможность реанимации производства.

В день ареста Адольфа Лютгерта детективы ещё раз побеседовали с Фредерикой Миллер, той самой племянницей пропавшей женщины, чья неумеренная болтливость привела к разглашению тайны проводимого расследования. Фриде объяснили, что её рассказы о плохих отношениях супругов Лютгерт очень ценны, и потому она будет вызвана для дачи показаний перед Большим жюри. Кроме того, ей предстоит появиться в суде, дабы свидетельствовать в интересах обвинения.

Услышанное повергло Фриду в состояние близкое к обморочному. В какой-то момент ей стало дурно, и разговор пришлось прервать, дабы женщина могла выпить воды и немного прийти в себя. Фрида не хотела появляться на публике с рассказами о жизни любимой тётушки, она боялась неизбежного перекрёстного допроса и была готова бежать из Чикаго, лишь бы только уклониться от неприятной обязанности. В то время Фриде уже исполнилось 27 лет, ей нужно было выходить замуж, она находилась в поисках мужа, и появление в суде в качестве важного свидетеля обвинения могло поставить жирную кляксу на её репутации добропорядочной невесты. Видимо, лишь в тот день она стала понимать, что в весёлую игру под названием «расскажу миру всю подноготную» можно играть вдвоём. Одно дело рассказывать журналистам всякого рода семейные тайны [причём чужой семьи!], и совсем другое — выйти на свидетельское место и повторить всё то же самое после присяги и под угрозой наказания за лжесвидетельство.

Хотя Фредерика Миллер просила полицейских не включать её в список важных свидетелей и не вызывать для дачи показаний, те остались глухи к этим мольбам. Ей официально запретили покидать Чикаго и обязали явиться по повестке на заседание Большого жюри.

После ареста полиция продолжала сбор всевозможных свидетельств, которые могли бы подкрепить линию обвинения. Прежде всего интерес вызвала личность той самой Кристины Фелдт, с которой Адольф Лютгерт встретился накануне ареста и отдал нож.

Кристина Фелдт. Эта женщина была назначена окружным прокурором на роль любовницы или, как вариант, возможной любовницы Адольфа Лютгерта. Именно ради отношений с нею «колбасный магнат» по мнению обвинения решился на убийство законной жены.

Эта женщина отлично подходила на роль злокозненной искусительницы, побудившей Адольфа Лютгерта расправиться с законной женой. Фелдт являлась вдовой, унаследовавшей от умершего 4 года назад мужа огромное состояние, и именно её материальный достаток мог питать интерес Адольфа Лютгерта. По крайней мере так считала окружная прокуратура. Адольф был знаком с Кристиной несколько лет, однако именно в последние полгода их отношения стали очень короткими, как было принято говорить в те годы.

Они стали настолько близки, что после исчезновения своей жены Адольф оформил на Фелдт доверенность на распоряжение собственным банковским счётом! По результатам официальных запросов, направленных окружным прокурором в коммерческие банки, в которых Лютгерт держал деньги, выяснилось, что в период с 1 по 16 мая Кристина сняла c одного из банковских счетов Лютгерта в несколько приёмов в общей сложности 4 тыс.$.

Женщина, разумеется, была допрошена и в ходе допроса отвергла любые подозрения, связанные с возможной интимной связью с Адольфом Лютгертом. Она признала факты неоднократного снятия денег со счёта «колбасного короля», но довольно убедительно объяснила цель этих операций. По её словам, Адольф верил в её честность и бескорыстие и потому попросил опекать детей в случае его ареста. Опасаясь ареста банковских счетов в случае взятия под стражу, он предложил Кристине снять столько денег, сколько она посчитает нужным для обеспечения 2-х младших мальчиков всем необходимым на протяжении полугода. Что Кристина и проделала, разумеется, оповестив Лютгерта о предпринятых действиях.

Полицейские предложили Фелдт выдать вещь, полученную от Лютгерта накануне ареста последнего. Причём сама вещь не была названа — это был своеобразный тест на честность женщины. Кристина не стала прикидываться, будто не понимает, о чём ведётся речь, и разъяснила, что действительно получила из рук Адольфа складной нож, и объяснила, где именно в её доме полицейские смогут эту вещь отыскать. Посланный наряд обнаружил нож и передал его в распоряжение следствия.

Работа полиции по осмотру территории колбасной фабрики не останавливалась вплоть до конца мая, то есть продолжалась и после ареста её владельца. В результате в помещении участка выделки кож в подвале было найдено несколько десятков фрагментов чего-то, что казалось похожим на кусочки костей. Самый большой из таких фрагментов, имевший длину около 10 см, и в самом деле походил на часть крупной человеческой кости, возможно, бедренной. Другие же были гораздо меньше человеческого ногтя, и для определения их происхождения требовалось заключение специалиста.

25 мая полиция организовала «утечку информации» в газеты, из которой следовало, что в том же подвале, где располагались металлические чаны, но в соседнем отсеке были найдены разнообразные предметы одежды, как мужской, так и женской. При этом на мужской одежде имелись следы крови… Одежда находилась на удалении около 30 футов [немногим более 9 метров] от того чана, где, по мнению «законников», осуществлялось уничтожение человеческого тела неким активным веществом. Почему на обнаружение одежды — даже в случае её маскировки! — потребовалось 8–9 или даже 10 дней с момента первых подозрительных находок в подвале, никто ответить не мог. Точнее говоря, никто этим вопросом не задавался.

Но «утечка информации» отнюдь не ограничивалась рассказом о находке одежды! При всей занимательности этого повествования имелось кое-что ещё, не менее забористое…

Колонка в газете «Bridgeton pioneer» в номере от 27 мая 1897 года была посвящена допущенной полицией «утечке информации» и сообщала читателям о находках в помещениях колбасной фабрики, последовавших спустя неделю со времени ареста её владельца. Заказной характер статьи, целиком инспирированной правоохранительными органами, сомнений не вызывал, но этот пустяк никого в Чикаго тогда не волновал — публика жаждала сенсаций, и она их получала!

Неизвестный информатор из числа полицейских сообщил газетчикам о появлении некоего важного свидетеля, который на первых порах именовался Джоном О'Коннеллом (John O’Connell), а затем плавно превратился в Джона О'Доннелла (John O’Donnell). Этот человек в ночь предполагаемого исчезновения (убийства) Луизы Лютгерт возвращался домой в интервале между 2 или 3 часами ночи. В это время он услышал страшный женский крик, который привлёк его внимание. Он приблизился к кварталу, занятому фабричными корпусами, и обратил внимание на дым, выходящий из одной из труб в дальней части предприятия. О'Коннелл (он же О'Доннелл) заглянул в подвальные окна главного корпуса из красного кирпича, выходившего фасадом на Диверси-стрит.

Не удовлетворившись этим, свидетель поднялся на крыльцо, ведущее к двери в заводоуправление, и принялся заглядывать в окна 1-го этажа. Выше уже отмечалось, что район Диверси-стрит, как и вообще Северный Чикаго вдоль течения одноимённой реки, в те годы являлся местом весьма опасным. Заглядывать в окна заводоуправления в 2 часа пополуночи — это, мягко выражаясь, поведение весьма неосторожное, поскольку бдительный сторож, подозревая злой умысел, мог спустить сторожевого пса, а мог пальнуть из дробовика… В общем, О'Коннелл (он же О'Доннелл) повёл себя в те минуты крайне неосторожно, но речь сейчас даже не об этом!

Свидетель якобы сообщил на допросе в полиции, что в те самые минуты увидел Адольфа Лютгерта, перемещавшегося по территории фабрики. И репортёры об этом, разумеется, поспешили сообщить своим читателям.

Заказной характер публикаций, связанных с пресловутой «утечкой информации», совершенно очевиден и вряд ли нуждается в особом доказывании. Правоохранительные органы умышленно вбрасывали избыточную информацию перед предстоящим открытием работы Большого жюри. Цель этой незатейливой «информационной игры» вполне прозрачна — она заключалась в том, чтобы перегрузить защиту Лютгерта избыточной информацией и не позволить ей сосредоточиться на тех аспектах, которые будут действительно нужны для противодействия обвинению.

Однако история, связанная с появлением пресловутого О'Коннелла — или всё же О'Доннелла? — представляется не лишённой интереса и важна для дальнейшего повествования. Почему? Потому, во-первых, что такой человек, безусловно, существовал, и что-то такое нелепое он полиции в 20-х числах мая 1897 года действительно рассказывал. Во-вторых, потому, что его показания вступали в явное противоречие с той версией событий, которой придерживались окружная прокуратура и полиция Чикаго в конце мая. Напомним, что основная версия сводилась к тому, что убийство Луизы произошло в её спальне в особняке, где были найдены следы крови, причём преступление это произошло довольно рано, ещё до того, как женщина легла спать. Однако из рассказа О'Коннелла (он же О'Доннелл) следовало, что убийство произошло не тогда и не там! Запомним сейчас это небезынтересное противоречие — оно ещё проявит себя, и нам придётся о нём вспомнить.

Возвращаемся, впрочем, к фабуле повествования.

Поиск подходящих экспертов стал одной из первоочередных задач окружного прокурора Чарльза Сэмюэла Динана (Charles Samuel Deneen), лично возглавившего следствие по делу Адольфа Лютгерта. Этот сравнительно молодой функционер Республиканской партии — ему только-только исполнилось 34 года — делал вполне успешную политическую карьеру и был избран на должность окружного прокурора менее чем за год до описываемых событий. Прежде Динан работал клерком в окружном суде, занимался юридической практикой, заседал в городском санитарном совете и никаких впечатляющих успехов за плечами не имел. Юридическая фирма, которую Динан учредил вместе с таким же точно, как и он сам, начинающим адвокатом по фамилии МакИвен (McEwen) никаких выдающихся результатов не демонстрировала и заметных денег своим создателям не принесла. В этом месте можно отметить, что Динан познакомился с упомянутым МакИвеном в 1885 году, то есть за 12 лет до описываемых событий. По странной иронии судьбы они оба в один день приехали в Чикаго и в один день устроились на работу помощниками судьи Бута (Booth). Впоследствии их жизненные пути не расходились. После того, как Динан занял в 1896 году должность окружного прокурора, он моментально закрыл фирму, а дружка и делового партнёра МакИвена оформил в штат окружной прокуратуры на должность помощника прокурора. В «деле Лютгерта» МакИвен принял самое деятельное участие, являясь фактически двойником прокурора и принимая на себя его функции в тех случаях, когда сам Динан в силу каких-либо причин не мог этого делать.

Именно ввиду отсутствия каких-либо крупных успехов на профессиональном поприще Чарльзу Динану требовалось участие в сенсационном деле, эдакое впечатляющее, а главное быстрое, разоблачение серьёзного преступника. Нужен был успех, который всерьёз и надолго обеспечил бы ему симпатии электората!

Чарльз Сэмюэл Динан. Прокурор округа Кук отнёсся к расследованию исчезновения Луизы Лютгерт очень ответственно, он явно хотел продемонстрировать жителям округа Кук, что материальный достаток и влиятельность подозреваемого не имеют для него — окружного прокурора — ни малейшего значения.

Мы вряд ли ошибёмся, сказав, что свою дальнейшую политическую карьеру Динан связывал с убедительным разоблачением Адольфа Лютгерта. Дело явно обещало быть сенсационным, и тут осечки нельзя было допустить. Уже в последней декаде мая 1897 года окружной прокурор озаботился подбором представительной команды экспертов, способной не только справиться с идентификацией костей, но и грамотно представить результаты своей работы в суде.

В ходе переписки и личных переговоров, растянувшихся почти на месяц, обвинение подобрало довольно внушительную группу специалистов, в которую вошли 2 профессора Медицинского колледжа Раша (Rush Medical college) — Уолтер Хейнс (Walter S. Haines) и Марк Белафонтейн (Mark Belafontaine) — а также заведующий кафедрой отоларингологии этого же самого колледжа Норвал Пирс (Norval H. Pierce). К ним присоединился практикующий доктор Гибсон (Dr. Gibson) и сравнительно молодой [всего 29 лет!] доктор философии Джордж Амос Дорси (George Amos Dorsey). Группа экспертов получилась довольно любопытной и заслуживающей того, чтобы о некоторых её членах сказать несколько слов особо.

Начать, пожалуй, следует с последнего из упомянутых — Джорджа Дорси. Это был человек разносторонних интересов, умудрившийся проявить себя на нескольких весьма несхожих жизненных и научных поприщах, что, вообще говоря, удаётся немногим людям. Сначала Дорси изучал в Гарвардском университете археологию, затем переключился на антропологию, после чего увлёкся этнографией, изучил юриспруденцию и в 1909 году умудрился стать доктором юридических наук, но в 1920-х годах решил, что ему следует сосредоточиться на литературной деятельности, ушёл из семьи и… стал сочинять романы. Нельзя не отметить и того, что Дорси на протяжении многих лет был связан с военной разведкой США, что привело его на должность заместителя военно-морского атташе в Лиссабоне [он находился на этом посту в 1919–1921 годах]. Достойно упоминания и то обстоятельство, что Джордж Дорси входил в группу экспертов американской делегации, участвовавшей по окончании Первой Мировой войны в мирных переговорах в Париже. Мы вряд ли сильно ошибёмся, сказав, что научная деятельность и авторитет в научном мире являлись своего рода прикрытием разведывательной работы Дорси в разных странах, которой он посвятил немалую часть своей жизни.

Безусловно склонный к авантюризму Дорси принял участие в нескольких довольно опасных экспедициях. В ходе одной из них, предпринятой в 1891–1892 гг., он в составе небольшого научного десанта высадился на необитаемом острове в устье Ла-Платы, где обнаружил ряд древних захоронений южноамериканских индейцев. Также на протяжении многих лет Дорси исследовал индейские захоронения на территории США. В ходе научных командировок он посещал многие страны во всех концах света — Индию, Шри-Ланку, Египет, Японию и другие. В ходе поездок Дорси занимался не только антропологическими исследованиями, но и этнографическими, издал сборник индейских сказок и оставил после себя большой фольклорный архив, так толком и не разобранный.

В интересующее нас время — то есть в середине 1897 года — Джордж Дорси занимал должность помощника хранителя антропологического фонда Музея Филда в Чикаго (Field Columbian Museum), сейчас это учреждение называется Музей естественной истории имени Филда (The Field Museum of Natural History). Летом того года Дорси собирался в экспедицию на Западное побережье США, где намеревался раскапывать древние индейские захоронения, но, получив приглашение окружного прокурора провести экспертизу, принял его не раздумывая. Причём в августе 1897 года он отправился-таки в эту поездку, но затем прервал её и возвратился в Чикаго.

Следующим любопытным участником экспертной группы следует упомянуть Норвала Пирса. Областью его научных интересов являлась отоларингология — раздел медицины, связанный с изучением, диагностикой и лечением болезней уха, горла и носа. Инициатором приглашения в состав экспертной группы Пирса стал упомянутый выше Джордж Дорси. Логика такого решения представлялась довольно простой. Человеческий череп является наиболее трудноуничтожимой частью тела ввиду большой массы и наличия значительного количества практически неразрушимых элементов, прежде всего зубов и массивных костей. Толщина свода черепа может достигать 13–15 мм и даже более в зависимости от пола человека, возраста, питания, особенностей развития и тому подобного. Если от трупа остались некие костные фрагменты, то с большой вероятностью они могут происходить именно от черепа, а не от пальцев рук или ног, которые довольно просто уничтожить без остатка. Причём в человеческом черепе присутствуют как очень толстые и массивные кости, так и очень тонкие, и притом сложной геометрии. Строение человеческого черепа напрямую относится к области научных интересов врачей-отоларингологов, и потому именно специалист в этой области мог лучше других распознать фрагменты разрушенного черепа.

Норвал Пирс был хорошо известен профессиональному сообществу — он организовывал тематические конференции, издавал научные труды, организовал продуктивное взаимодействие учёных из 5 медицинских колледжей США и в целом много сделал для развития национальной школы отоларингологии. Норвал Пирс оставался во главе кафедры до 1924 года. В середине XX века была учреждена ежегодная премия, носившая его имя, её вручали врачам-отоларингологам за значимый вклад в развитие науки.

Наконец, нельзя пройти мимо ещё одного довольно эпичного участника экспертной группы. Автор имеет в виду Уолтера Хейнса, имевшего докторскую степень по химии и являвшегося врачом по своему базовому образованию. Родился этот человек с серебряной ложечкой во рту — отец принадлежал к политической элите штата Иллинойс и дважды избирался на должность мэра Чикаго. А потому не следует удивляться тому, что уже в возрасте 22 лет он занял профессорскую кафедру в Чикагском медицинском колледже (Chicago Medical College), а через 4 года получил аналогичную должность в более престижном Медицинском колледже Раша (Rush Medical College). Воистину все научные работники равны, но есть те, кто ровнее! Помимо химии, Хейнс преподавал лечебное дело и токсикологию. Уже в начале XX столетия он подготовил внушительный [в 2-х томах!] учебник по токсикологии, который выдержал несколько изданий. Хейнс являлся членом различных научных обществ и на протяжении 20 лет входил в состав комиссии федерального правительства, занимавшейся выработкой стандартов аптечного дела и фармакопеи и выпустившей первый национальный справочник лекарственных препаратов. Остаётся добавить, что на протяжении многих десятилетий Уолтер Хейнс активно сотрудничал с правоохранительными органами самых разных юрисдикций [не только Чикаго и Иллинойса], выполняя всевозможные судебно-химические исследования в интересах проводимых уголовных расследований. Кроме того, Хейнс нередко выступал в судах в качестве эксперта в химии и токсикологии и в роли такового обычно бывал очень хорош. Современники отмечали его выдержку, корректность предлагаемых им формулировок и умение вести полемику — в общем, это был опасный для противостоящей стороны свидетель, которого было невозможно поймать на оговорках, небрежности и поспешности умозаключений.

Это, так сказать, краткое изложение его официальной биографии, а если точнее, то её «лакированного» варианта. Всё из перечисленного выше можно прочесть в многочисленных биографиях Уолтера Хейнса, доступных в самых разных источниках, в том числе и в «Википедии». Публикации эти имеют тон весьма комплиментарный и всячески превозносят заслуги Хейнса во всех делах, за которые он брался. Однако помимо этого блестящего фасада, личность крупного учёного Уолтера Хейнса имела и свою тёмную сторону, о которой сейчас вряд ли кто-то помнит.

А между тем помнить о ней следует, поскольку она имеет прямое отношение к теме настоящего повествования. В моём очерке «Персональная бактериологическая война доктора Хайда»[12], продемонстрирована весьма своеобразная работа профессора Хейнса при проведении токсикологической экспертизы при расследовании серии загадочных заболеваний и смертей родственников полковника Своупа, одного из богатейших жителей штата Канзас. События, описанные в упомянутом очерке, относятся к 1909–1910 годам, то есть они последовали приблизительно через 12 лет после исчезновения Луизы Лютгерт.

Эксперты обвинения (слева направо): Джордж Дорси, Норвал Пирс, Уолтер Хейнс.

Детали этой истории пересказать здесь нет никакой возможности ввиду их запутанности и взаимной обусловленности. Чтобы понять, почему автор пришёл к тем выводам, к каковым пришёл, следует прочесть очерк, поэтому мотивировочную базу сейчас следует опустить, но вывод имеет смысл повторить. По моему мнению, эксперты обвинения — главным из которых явился Уолтер Хейнс — бесцеремонно фальсифицировали результаты судебно-химических экспертиз. И сделано это было, разумеется, в интересах стороны обвинения, пригласившей этих самых экспертов. Разумеется, сейчас [спустя более века!] доказать это невозможно, но огромное количество ляпов, нестыковок и явных нарушений принятых в те годы правил весьма убедительно указывают на недобросовестность Уолтера Хейнса. Назовём сейчас навскидку несколько примечательных моментов, поясняющих это предположение.

— Судебно-химическая экспертиза обнаружила в эксгумированных трупах 2 быстро действующих яда — стрихнин и некий яд циановой группы, предположительно цианистый калий. Специфика действий этих ядов такова, что они не могут быть приняты человеком один за другим. Оба этих яда судебная медицина того времени относила к категории ядов судорожного действия, и после начала их растворения в желудке человек уже не мог ни пить, ни глотать. Кроме того, обнаружение цианового яда спустя несколько месяцев после предполагаемого отравления представляется практически невозможным при тогдашнем техническом оснащении судебно-химических лабораторий.

— Контрольные фрагменты печени эксгумированных трупов хранились не в своём естественном виде, а были измельчены, причём никто так и не смог объяснить, кем и с какой целью это было проделано. По мнению автора, измельчение контрольных фрагментов печени преследовало единственную цель — ввести в орган умершего человека яд, которого там изначально не было, то есть фактически фальсифицировать экспертизу. Кроме того, контрольные фрагменты хранились в ненадлежащих условиях и заплесневели.

— Уолтер Хейнс препятствовал проведению независимой судебно-химической экспертизы, призванной проверить полученный им результат, и не выдал контрольные образцы печени, когда к нему обратились с подобным требованием. Более того, он даже не выполнил соответствующий судебный приказ, аргументируя это тем, что он и его лаборатория в Чикаго находятся вне юрисдикции канзасского правосудия.

В общем, работа Уолтера Хейнса по упомянутому делу — надо сказать, по-настоящему сенсационному! — оказалась далеко не идеальна и породила массу вопросов, связанных с научной честностью и человеческой порядочностью господина профессора. Казалось бы, случившееся тогда можно списать на неудачное стечение обстоятельств и случайный эксцесс, от которого никто не застрахован, но… подобный «прокол» в биографии маститого эксперта приключался отнюдь не единожды.

Буквально в то самое время, когда разворачивались события настоящего очерка — то есть весной — летом 1897 года — уважаемый профессор химии и токсикологии отметился в другом весьма громком, хотя и позабытом ныне, уголовном деле. Речь идёт об обвинении доктора Сиднея Гудмансона (dr. J. Sidney Goodmanson) в отравлении 26 сентября 1894 года собственной жены. Эти весьма драматические события произошли в городе Пендере (Pender), штат Небраска. Жена на глазах свидетелей выпила стакан воды, находясь в кабинете мужа, и скончалась через 15 минут в сильных судорогах. Последнее обстоятельство навело правоохранительные органы на подозрение об отравлении стрихнином.

Для проведения судебно-химической экспертизы был приглашён из Иллинойса профессор Хейнс, который лично отправился за 800 км, чтобы изъять для исследования печень трупа. Проведя токсикологическую экспертизу, маститый токсиколог нашёл сверхдозу стрихнина, подтвердив тем самым предположение об отравлении. В общем, Гудмансон пошёл под суд, который несколько раз откладывался, но, в конце концов, состоялся-таки, и 6 мая 1897 года стоматолог был признан виновным в убийстве 1-й степени и приговорён к пожизненному заключению.

Этот приговор был оспорен ввиду предвзятости суда, что подкреплялось большим количеством убедительных доказательств. Верховный суд штата назначил новый суд в другом округе и постановил провести новое судебно-химическое исследование. В ходе нового судебного процесса выяснилось много интересного, не звучавшего ранее. Оказалось, что умершая женщина имела врождённое заболевание сердца и ещё за 8 дней до смерти обращалась к врачу с жалобами на самочувствие. Никакой сверхдозы стрихнина повторная экспертиза не обнаружила. Наличие же этого яда в следовых количествах объяснялось тем, что женщина принимала его в составе стимулирующих таблеток [в те годы стрихнин в небольших дозах назначался при сердечно-сосудистых и лёгочных заболеваниях в качестве эффективного стимулятора]. Назначение этого лекарства было подтверждено лечащим врачом. То, что женщине стало плохо во время стоматологических манипуляций, удивлять, в общем-то, не должно — такое происходит и сейчас, несмотря на наличие весьма эффективных обезболивающих средств. Судороги, замеченные свидетелями, не соответствовали симптоматике действия «судорожного яда», и объяснялись они отнюдь не приёмом стрихнина, а агонией…

Газетные публикации, посвящённые суду над Сиднеем Гудмансоном.

Уже в июле 1897 года, в ходе 2-го судебного процесса, доктор Гудмансон был полностью оправдан и вышел на свободу. История эта широко освещалась прессой и стала довольно известна. Однако на репутации Уолтера Хейнса, едва не отправившего невиновного человека на пожизненное заключение, она не сказалась — профессор признавался компетентным экспертом по широкому кругу медицинских вопросов, токсикологии и химии в целом.

А если в этом месте добавить, что профессор Хейнс отметился и в деле, связанном с расследованием взрыва на площади Хеймаркет, о котором в своём месте уже упоминалось, то картина получится ещё более наглядной. Как нетрудно догадаться, уважаемый эксперт в этом деле работал в интересах стороны обвинения и в своём экспертном заключении подтвердил всё то, о чём его просили заказчики экспертизы. По прошествии нескольких лет результаты этого расследования были поставлены под сомнение, и выводы экспертизы Уолтера Хейнса также оспаривались, но для казнённых это уже не имело значения.

Кстати, тут нельзя не упомянуть того, что в расследовании взрыва на площади Хеймаркет мы находим фамилии тех же самых полицейских, что и в деле Лютгерта [речь идёт о Шааке и Шюттлере]. Складывается ощущение, что профессор Хейнс прекрасно с ними ладил и члены этой милой компании понимали друг друга с полуслова. То есть полицейские давали профессору установку, или, выражаясь мягче, ориентировали его надлежащим образом, а тот подводил под версию полиции нужную научную базу. Эдакий эксперт из категории «чего изволите?», очень удобный для тех, кто заказывает экспертизу.

Следует ясно понимать, что по традиции тех лет экспертизы весьма щедро оплачивались, поскольку являлись своего рода экзотикой. Забегая немного вперёд, можно сказать, что поименованные выше 5 экспертов обвинения получили от окружной прокуратуры в общей сложности 5 тыс.$ гонорара, что следует признать весьма щедрой оплатой в реалиях того времени [ставка профессора даже в самых престижных ВУЗах страны тогда не превышала 1,5 тыс.$ в год]. Уолтер Хейнс зарабатывал своими «независимыми» экспертизами кратно больше того, что мог бы получить от чтения лекций студентам — именно по этой причине он на данной стезе был чрезвычайно активен и при обещании щедрой оплаты был согласен ехать за тысячи километров от Чикаго.

Кстати, он занимался не только судебно-химическими экспертизами, но и вполне безобидными проверками новых веществ, красок, лаков, добавок, присадок и тому подобного, которых в конце XIX столетия становилось всё больше. Это направление деятельности Хейнса можно сравнить с современной сертификацией товаров. В тексте приведена реклама разрыхлителя теста, в качестве которой цитируется фрагмент заключения Хейнса, проверявшего качество этого разрыхлителя в марте 1887 года.

Реклама разрыхлителя теста, представляющая собой фрагмент заключения, подписанного Уолтером Хейнсом 1 марта 1887 года.

Такого рода проверочные экспертизы новых веществ также проводились за плату и приносили профессору немалые деньги. Вообще же, чем больше неизвестной ранее информации об Уолтер Хейнсе всплывает, тем крепче становится убеждённость автора в том, что этот человек являлся не столько учёным, сколько дельцом от науки. Хотя самого себя он, разумеется, позиционировал как эдакого «профессора Паганеля», озабоченного лишь чистой наукой и постижением новых знаний.

Впрочем, после этого подзатянувшегося отступления вернёмся к «делу Адольфа Лютгерта».

Поименованным выше экспертам было предложено высказаться о природе обнаруженных в среднем чане и внутри коптильной печи костных фрагментов, а также реконструировать технологию, которой воспользовался Адольф Лютгерт для уничтожения трупа своей жены. Кроме того, экспертам был представлен нож, переданный Лютгертом накануне собственного ареста Кристине Фелдт, и поставлен вопрос о возможном использовании этого ножа для убийства и последующего расчленения трупа Луизы Лютгерт. Дабы в последующем не отклоняться от основной линии повествования, скажем несколько слов о результатах работы экспертов [но следует иметь в виду, что результаты эти появились не одномоментно, а поступали постепенно на протяжении июня и июля 1897 года].

Итак, эксперты сошлись в том, что хотя большая часть обнаруженных полицией при обыске колбасной фабрики костных фрагментов принадлежит животным, среди них есть некоторое количество фрагментов, происходивших от человека.

А именно:

— 2 фрагмента пястных костей с наибольшими длинами 7 и 8 мм;

— 2 фрагмента 2-х разных головок рёбер (головка ребра — это та его часть, которой ребро крепится к позвоночнику). Один из фрагментов имеет наибольший размер 7 мм, другой — 5 мм;

— 2 фрагмента разных фаланг пальцев рук, один из фрагментов имел наибольший размер 6 мм, другой — 5 мм;

— 3 сесамовидные кости, происходящие из 2-х человеческих ступней. Сесамовидные кости — это небольшие кости, располагающиеся возле суставов в толще сухожилий, они играют важную роль в эргономике живого организма, увеличивая плечо силы, воздействующей на сустав через сухожилие. В человеческой ступне находится 2 сесамовидных кости, обе они располагаются рядом с большим пальцем ноги; таким образом, обнаружение 3-х таких костей свидетельствовало об их происхождении от 2 стоп. Иллюстрация, приведённая в тексте, позволит читателю лучше представить форму этих костей и место их крепления возле сустава;

Иллюстрация в газете «Chicago daily journal», наглядно разъяснявшая читателям, что такое сесамовидные кости и где именно они находятся в человеческой стопе. Эта наглядная схема может быть полезна и современному читателю.

— фрагмент кости клиновидной формы и наибольшей длиной 18–19 мм, происходивший из плечевой кости человека;

— верхняя часть бедренной кости человека без головки и обоих вертелов (большого и малого). Фактически это была гладкая кость, от которой были отколоты выступающие части. Длина данного артефакта достигала 10 см, фактически это был самый большой костный фрагмент, имевшийся в распоряжении обвинения;

— фрагмент лицевого нерва человека толщиной 1 мм и длиной 25 мм, обнаруженный в рассыпавшемся костном фрагменте височной кости.

Все описанные выше фрагменты, по мнению экспертов, указывали на уничтожение в подвале колбасной фабрики человеческого тела. О половой принадлежности и возрасте уничтоженного тела на основании найденных фрагментов сделать вывод не представлялось возможным.

Эта иллюстрация фрагментов костей, найденных в подвале фабрики Адольфа Лютгерта, может показаться избыточной для настоящего повествования, поскольку их описание присутствует в тексте. Однако такой рисунок позволяет получить наглядное представление о том, что же именно представляли из себя вещественные улики по «делу Лютгерта». Полиция не фотографировала эти улики и не позволяла их фотографировать посторонним, во всяком случае их фотографии сейчас неизвестны, между тем качественные изображения фрагментов костей могли бы иметь большую ценность для исследования и правильного понимания всех обстоятельств этой весьма неоднозначной истории.

При изучении складного ножа, переданного Лютгертом накануне собственного ареста Кристине Фелдт, в пазу для лезвия была обнаружена засохшая масса, состоявшая из небольших частиц кожи и крови. Мы ещё будем в своём месте говорить о достоверности выводов экспертов обвинения, но сейчас отметим, что в 1897 году судебная медицина не располагала знаниями и технологиями определения видовой принадлежности крови. Лишь через 4 года после описываемых событий — в 1901 году — наука получила в своё распоряжение точную и чувствительную методику, позволявшую определять происхождение следов крови не только от человека, но и от живых организмов других видов [птиц, рыб, млекопитающих]. Поэтому заключение экспертов о неких «следах крови» и «частицах кожи» на ноже имеет ценность околонулевую.

Но особую ценность для обвинения представляла реконструкция того, как именно Адольф Лютгерт мог уничтожить тело своей жены, практически не оставив следов содеянного и останков. Использование чана, в который подавался пар из котла, указывало на процесс растворения, а использование коптильной печи — на сожжение жертвы, но… чем именно он растворял человеческое тело?

Вопрос о принципиальной возможности уничтожения человеческого тела безо всякого остатка имел для судебной медицины фундаментальное значение. В этом месте внимательные читатели наверняка припомнят мой очерк, посвящённый убийству и уничтожению трупа крупного бостонского ростовщика Джорджа Паркмена в 1849 году[13]. При расследовании этого интригующего преступления перед властями также встал вопрос о принципиальной возможности полного уничтожения человеческого тела. Одному из экспертов для проведения натурного эксперимента был выдан труп повешенного по приговору суда пирата, эксперт расчленил тело и поместил его в печь на 10 часов. В результате он выяснил, что сжечь труп без остатка нельзя и, кстати, немало этому удивился, поскольку первоначально полагал, что полное сожжение вполне возможно. Другой эксперт в рамках того же расследования исследовал возможность уничтожения костей и плоти в сильных кислотах. Напомним, что подозреваемый в убийстве ростовщика являлся профессором химии и имел в своей лаборатории не только тигельную печь с большим запасом древесного угля и кокса, но и 2 галлона азотной кислоты. В принципе, эксперт нашёл ответ на поставленный перед ним вопрос и дал суду ответ о том, как именно надлежит растворять человеческую плоть в сильных кислотах, какую надлежит составить из них смесь и какое количество кислот для этого будет потребно.

Однако события, описанные в очерке «1849 год. Таинственное исчезновение Джорджа Паркмена», произошли почти за полвека до интересующего нас 1897 года. Понятно, что прошедшие десятилетия обогатили естественные науки как новыми знаниями, так и новыми технологиями и оборудованием. Ответы, полученные при расследовании исчезновения Джорджа Паркмена, не годились для «дела Адольфа Лютгерта» хотя бы потому, что в распоряжении последнего не было ни азотной кислоты, ни серной, ни соляной, да и тигельной печи у него не имелось! Что же он сделал с трупом жены?

Ответ на этот вопрос надлежало найти Уолтеру Хейнсу как лучшему специалисту по химии. Изучив остатки розового порошка, найденные на дне бочек, которые Бялк и Одоровски переместили в подвал, Хейнс установил, что это поташ — карбонат калия (К₂СО₃) — используемый со времён Древнего мира для изготовлении мыла, пороха, стекла. Поташ являлся продуктом взаимодействия калия и угольной кислоты — ни сами эти реагенты, ни их производные не являлись чем-то диковинным, их свойства были давно и хорошо изучены. Одоровски при работе с поташем получил довольно сильные химические ожоги открытых частей рук и лица, но от химических ожогов до полного растворения волос и больших костей настоящая пропасть.

Хейнс здраво допустил возможное усиление активности поташа неким веществом-присадкой и посредством использования пара, который при конденсации должен был создавать водную среду и одновременно с этим разогревать получавшийся раствор, усиливая его химическую активность. Он обратился к окружному прокурору с просьбой организовать передачу ему трупа для проведения исследований, объясняя это тем, что туши крупного скота — лошадей, коров или свиней — не годятся ввиду наличия в них толстых костей [аналогов которым в человеческом теле нет]. После 2-недельных переговоров ведомство коронера передало эксперту бесхозное тело, принадлежавшее скончавшемуся в больнице безымянному нищему. На протяжении июня и июля Уолтер Хейнс ставил эксперименты по растворению крупных фрагментов человеческой плоти смесями активных веществ на основе поташа. В конце концов, Хейнс посчитал, что нужный результат получен и он готов объяснить, как именно уничтожалось тело Луизы Лютгерт, и даже продемонстрировать это посредством натурного эксперимента.

Впрочем, тут мы немного забежали вперёд, поскольку об упомянутом натурном эксперименте будет ещё сказано особо, пока же лишь отметим, что располагая вполне правдоподобной версией случившегося и группой компетентных экспертов, готовых эту версию подтвердить, сторона обвинения в конце мая 1897 года вышла в Большое жюри округа Кук. Окружная прокуратура ставила перед собой двоякую задачу — с одной стороны, необходимо было добиться вердикта жюри о признании факта убийства Луизы Лютгерт, а с другой — подтверждения обоснованности подозрений в отношении Адольфа Лютгерта и необходимости содержания его под стражей для последующего предания в руки окружного суда.

Ну, а что же защита «мясного короля» Чикаго? И существовала ли таковая вообще? Да, существовала, и нам, безусловно, имеет смысл посмотреть на расследование её глазами.

В качестве адвоката Лютгерт пригласил человека довольно интересного, безусловно, заслуживающего того, чтобы сказать о нём несколько слов. Уилльям Александер Винсент (William Alexander Vincent) являлся антиподом окружного прокурора Динана не только по отведённой ему роли в уголовном судопроизводстве, но и по фундаментальным жизненным установкам. Окружной прокурор ставил перед собой задачу сделать политическую карьеру и своё прокурорское поприще рассматривал в качестве рычага, призванного обеспечить карьерный толчок. Адвокат же, напротив, отказался от блестящей политической карьеры для того, чтобы заниматься любимым делом, то есть юридической практикой. Примечательно, кстати, и то, что адвокат и прокурор принадлежали к партиям-антагонистам — первый являлся демократом, а второй — республиканцем.

Родился Уилльям Винсент в январе 1857 года, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 40 лет. За плечами он имел довольно богатое прошлое, которое во многом определялось тем фактом, что отец Винсента являлся мэром города Спрингфилда и крупным функционером Демократической партии. Жизненный старт Уилльяма можно признать весьма и весьма благоприятным — получив юридическое образование в Огайо, он переехал в штат Нью-Мексико, где сначала устроился в правление железной дороги, а затем занялся адвокатской практикой. От регионального руководства Демпартии Винсент получил предложение баллотироваться в Конгресс США, но перспектива стать депутатом федерального парламента его не заинтересовала, и он продолжил адвокатскую практику. В 1888 году — то есть в возрасте всего-то 31 года! — Винсент стал Председателем Верховного суда штата Нью-Мексико, и такое назначение, как нетрудно догадаться, было бы совершенно невозможно без крепкого политического лоббирования. Буквально на следующий год Винсент ушёл в отставку и сразу же получил назначение на должность Председателя Верховного суда штата Монтана.

Конечно же, Нью-Мексико и Монтана в те временя являлись штатами сравнительно молодыми и ещё малонаселёнными, но это не отменяет того факта, что молодой юрист имел блестящие перспективы в качестве политика федерального уровня. Он обладал серьёзными связями в руководстве Демократической партии и рассматривался в роли политика с большой будущностью. Однако сам Винсент не хотел для себя такой карьеры и с политикой себя не связывал. Когда на следующий год ему предложили отправиться в Юту, чтобы возглавить Верховный суд этого штата, Уилльям это лестное предложение отклонил. Вместо Юты он направил свои стопы в Иллинойс и поселился в Чикаго.

Уилльям Винсент. Летом 1897 года адвокату шёл 41-й год, его карьера находилась на взлёте, сенсационное дело «колбасного короля» Чикаго могло отлично подкрепить и без того отличную деловую репутацию юриста. Винсент взялся за защиту Лютгерта с азартом опытного игрока в покер, то есть человека, способного просчитывать чужие ходы и при необходимости блефовать. Привлечение к делу опытного юриста с большим политическим весом сулило принципиальное противостояние, в котором ни одна из сторон не согласилась бы признать собственное поражение.

Получив аккредитацию адвокатской палаты штата, он стал партнёром юридической фирмы, учреждённой бывшими судьями Коллинзом и Гудричем. На протяжении почти 3-х последующих десятилетий Винсент деятельно занимался адвокатской практикой, полностью отбросив какие-либо политические амбиции. Не подлежит сомнению тот факт, что к 1897 году Уилльям Винсент являлся адвокатом высокооплачиваемым, уважаемым и притом с большим весом в деловых и политических кругах. В этой связи достаточно упомянуть о том, что он входил в попечительский совет Всемирной выставки 1893 года в Чикаго, одной из самых известных и высокобюджетных в числе прочих мероприятий такого рода.

То, что Адольфу Лютгерту удалось заручиться поддержкой юриста такого уровня, как Уилльям Винсент, явилось несомненной удачей «колбасного короля». Винсент отличался выдержкой и холодной трезвостью ума, он не стремился проводить внешне эффектные демарши и не делал громких заявлений. Как мы увидим из последующего хода событий, адвокат действовал рассудочно и в высшей степени рационально. Судя по всему, Винсент по своему темпераменту и образу мышления отличался не только от окружного прокурора Динана, о чём было сказано чуть выше, но и от подзащитного. В отличие от горячившегося Лютгерта, склонного говорить быстро, много и зло, адвокат был склонен выражаться корректно, кратко и по существу. А потому слова его всегда звучали весомо.

То, что Винсент доставит проблемы стороне обвинения, стало ясно уже по ходу рассмотрения дела Большим жюри округа Кук. Следует понимать, что Большое жюри — это не суд и не орган следствия, это особая инстанция, призванная оценить весомость собранных правоохранительными органами улик и перспективы судебного преследования обвиняемого. Большое жюри не может осудить арестованного, но может полностью его оправдать, закрыв расследование как не имеющее судебной перспективы.

После взятия Адольфа Лютгерта под стражу сначала местная пресса [а затем и федеральная!] принялась весьма деятельно рассказывать читателям об ужасном нраве Адольфа Лютгерта, склонного к тирании и семейному насилию. Все эти рассказы основывались на информации, сообщаемой родственниками пропавшей женщины и представителями правоохранительных органов, сам же Лютгерт и его сторонники голоса не имели. Дело казалось настолько ясным и однозначным, что единственный вопрос, которым задавался в те дни обыватель, сводился к следующему: почему окружной прокурор медлит с судом?

Однако Большое жюри, собравшееся на заседание по «делу Адольфа Лютгерта» 1 июня, высветило историю исчезновения Луизы Лютгерт с неожиданной стороны. Точнее говоря, не Большое жюри как таковое, а заявления адвоката Винсента, прозвучавшие в ходе заседаний.

Прежде всего Винсент попросил окружную прокуратуру… привести на заседание Большого жюри Хейнриха Бикнезе (Heinrich Bicknese), или Генри Бикнезе, как его называли на «энглизированный» манер. Поскольку присутствующие не поняли, о ком ведётся речь, адвокат пояснил, что Хейнрих Бикнезе является одним из братьев пропавшей Луизы, он родился в 1853 году, то есть был на 2 года старше неё. Продолжая свой рассказ, адвокат сообщил присяжным, что Хейнрих-Генри является признанным душевнобольным, и одним из проявлений его заболевания стала дромомания (тяга к перемене мест, бродяжничество). Хейнрих неоднократно уходил из дома, порой отсутствовал несколько лет, его пытались лечить, но без особого результата. В 1873 году этот человек ушёл из дома в очередной раз, и след его надолго затерялся. Впоследствии, спустя несколько лет после описываемых событий, его жизненный путь удалось частично восстановить. В частности, стало известно, что перемещаясь по стране, он пользовался именами «Герман» и «Фред» — а такая смена имен и фамилии весьма характерна для склонных к дромомании лиц — а в 1888 году он был помещён в приют для душевнобольных в городке Пуэбло, штат Колорадо. После прохождения курса лечения его выпустили из лечебницы, и Хейнрих-Генри остался жить в Пуэбло. Скончался он в 1899 году, то есть спустя 2 года после описываемых событий. Но ещё раз подчеркнём, что эти детали стали известны много позже после описываемых событий.

Если бы Хейнриха-Генри удалось отыскать летом 1897 года и представить правоохранительным органам, то история исчезновения Луизы Лютгерт могла бы повернуться в самом неожиданном направлении. Но в тот момент никто не знал, какова судьба исчезнувшего много лет назад родного брата Луизы. Тем не менее утверждение адвоката Винсента о душевной болезни младшего брата пропавшей без вести женщины заслуживало самого серьёзного внимания. Утверждения Адольфа Лютгерта о развитии у Луизы на протяжении последних лет душевной болезни теперь выглядели совсем иначе, нежели прежде. По мнению адвоката, эти данные требовали соответствующей проверки, однако окружная прокуратура проигнорировала это направление расследования, отдав предпочтение версии о криминальной причине исчезновения Луизы.

Комментируя далее сообщение окружного прокурора о подозрительных манипуляциях обвиняемого с одним из чанов в подвале, оборудовании паропровода и его последующей разборке, а также переносе в подвал двух бочек поташа, адвокат отметил то весьма важное обстоятельство, что Адольф Лютгерт на протяжении многих лет интересовался химией и много экспериментировал с новыми веществами. Успехом в бизнесе он не в последнюю очередь обязан собственной технологии, работе над которой уделял много времени и сил. Его эксперименты с поташем объясняются тем, что в последнее время Лютгерт был занят разработкой новой рецептуры мыла, а поташ, как известно, является самым главным «моющим компонентом» всякого мыла.

Надо сказать, что довод, согласно которому Лютгерт занимался разработкой собственной рецептуры мыла, был очень хорош. В те времена не существовало общепринятых стандартов качества моющих средств, при этом представления о чистоте и личной гигиене широко внедрялись в массовое сознание. В газетах тех лет можно видеть рекламу самых разных товаров бытовой химии — ваксы для обуви, красителей ткани, зубных порошков, мыла, средств борьбы со всевозможными паразитами и тому подобного. Товаров такого рода появлялось множество, и с их рецептурой экспериментировали многие. Серийный убийца Джон Маджет (он же Холмс)[14], активно действовавший в Чикаго в первой половине 1890-х гг., также упражнялся в разработке собственной технологии изготовления мыла. И, кстати, не только мыла. Такого рода увлечения материально обеспеченных людей являлись для конца XIX столетия скорее нормой, нежели диковинной забавой.

Кроме того, адвокат довольно остроумно парировал довод обвинения о том, что 12-летний сын Луизы Лютгерт не слышал вечером 1 мая шагов матери, спускавшейся по лестнице. При этом шаги отца он слышал прекрасно и узнал без колебаний. Из этого рассказа мальчика окружной прокурор делал вывод, согласно которому Луиза не выходила из дома, а её — мёртвую или лишённую сознания — той ночью вынес Адольф Лютгерт. Винсент весьма здраво заметил, что из рассказа мальчика можно было сделать совсем другой вывод, кстати, более реалистичный — Луиза, стремясь сохранить свой уход из дома в тайне, вышла из дома посреди ночи беззвучно, возможно, даже разувшись!

Продолжая рассуждать об умышленном уходе Луизы под воздействием помешательства, адвокат обратил внимание на то, что окружная прокуратура не проявила заинтересованности в проверке многочисленных сообщений о том, будто пропавшую женщину видели в различных местах штата Иллинойс и даже на территории других штатов. Защита Лютгерта располагает информацией о нескольких таких сообщениях, но понятно, что основным получателем подобных сообщений является полиция Чикаго, которая явно не заинтересована в их проверке.

Адвокат во время своего выступления перед Большим жюри, а также многочисленных реплик во время заседаний неоднократно указывал на предвзятость полиции, которая демонстрирует обвинительный уклон, в то время как сам факт совершения преступления не только не доказан, но даже и не обоснован сколько-нибудь убедительно.

Хотя Большое жюри заседало за закрытыми дверями, тем не менее тезисы сторон стали известны репортёрам. Хладнокровие адвоката Винсента, уверенно отбивавшего основные тезисы окружной прокуратуры, произвели определённое впечатление — всем стало ясно, что дело не так однозначно и понятно, как об этом твердили родственники Луизы и представители обвинения в последнюю декаду мая. Да и обвинение объективно «провисало» по некоторым пунктам. Так, например, окружной прокурор пообещал представить заключения научных консультантов-экспертов позже, то есть во время судебного процесса. Тем самым он как бы попросил Большое жюри поверить ему на слово, что, разумеется, было против всех юридических правил. Открытым оставался вопрос о мотиве расправы обвиняемого — многие семейные пары живут не очень хорошо, но мало кто убивает жену и растворяет её тело в поташе… Обвинение не упоминало о Кристине Фелдт, по-видимому, не желая раньше времени раскрывать свои карты. По этой причине версия об адюльтере ни в каком виде не затрагивалась, что, разумеется, порождало ощущение неполноты обвинительного материала.

Лицевая часть вердикта Большого жюри округа Кук, штат Иллинойс, закончившего 3 июня 1897 года рассмотрение обвинительного материала в отношении Адольфа Лютгерта. Заслушанные свидетели поименованы, указаны места их проживания, внизу справа — подпись секретаря Эрнеста Мэйгерштадта.

Тем не менее Большое жюри вынесло 3 июня вердикт, согласно которому собранный окружной прокуратурой обвинительный материал признавался достоверным, убедительным и вполне достаточным для представления дела в окружном суде с участием присяжных заседателей. Таким образом статус Адольфа Лютгерта как лица, обвиняемого в убийстве 1-й степени [то есть по умыслу и с предварительной подготовкой] официально подтверждался, что практически исключало возможность освобождения под залог.

Хотя «колбасный король» содержался со всеми удобствами, которые только можно было приобрести в тюрьме за деньги, его морально-психологическое состояние нельзя было назвать удовлетворительным. В те летние дни и недели Адольф Лютгерт почти ежедневно писал письма Кристине Фелдт, которые без досмотра выносил из тюрьмы адвокат Винсент [его бумаги как официального защитника Лютгерта досмотру не подвергались ни на входе в тюрьму, ни на выходе из неё]. Дабы не вступать в личный контакт с этой женщиной, которой с большой вероятностью предстояло появиться в суде в статусе свидетеля, адвокат передавал письма старшему из сыновей своего клиента — 22-летнему Арнольду — который и встречался с Кристиной в приватной обстановке. В своём месте мы ещё скажем несколько слов об этой переписке, поскольку содержание писем Лютгерта было предано огласке. Не подлежит сомнению, что Кристина Фелдт также передавала через адвоката некие сообщения, но их содержание осталось неизвестно, поскольку Адольф, по-видимому, уничтожал их после прочтения.

10 июня 1897 года произошло событие, сильно уязвившее самолюбие Лютгерта, и притом не без оснований. В тот день в тюрьме был проведён торжественный бал, посвящённый вводу в строй нового корпуса окружной тюрьмы. На балу присутствовало городское руководство, командный состав полиции штата и города, службы шерифа, окружной прокуратуры и различных судебных инстанций, а также представители бизнес-сообщества, спонсировавшие строительство. Заключённые под руководством тюремной администрации подготовили развлекательную программу — пели песни, играли на различных инструментах, а карманники и карточные шулеры демонстрировали всевозможные фокусы.

Лютгерт должен был находиться среди гостей этого бала хотя бы по той причине, что он являлся весьма активным жертвователем на благотворительные нужды и, вполне возможно, что на постройку нового тюремного корпуса «колбасный магнат» также передавал некие суммы [хотя это в точности неизвестно, но кажется вполне возможным]. На этом балу в числе гостей присутствовали его деловые партнёры и хорошо знакомые лица из городской администрации. А Адольф в это время не только не присутствовал за столом в числе приглашённых гостей, но, что было гораздо постыднее, оказался в категории тех изгоев, для кого новый тюремный корпус и был построен! Насколько сейчас известно, Лютгерт не привлекался к обслуживанию бала, и никто из гостей его не видел, но это мало утешало его уязвлённое самолюбие.

Ирония судьбы состояла ещё и в том, что буквально на следующий день после прошедшего бала Адольфа переместили в новый корпус. Он представлял собою типичную американскую тюрьму, какой мы её знаем по голливудским фильмам. Все камеры имели стандартную величину — длина 3 метра, ширина — 1,5 метра, высота потолка — 2,1 метра. Торец камеры представлял собой решётку, выходившую в коридор, для входа и выхода часть решётки откатывалась вбок. С пульта охраны можно было открывать как решётки всех камер в коридоре, так и отдельных камер в произвольном порядке. Ширина коридора, разделявшего камеры, составляла 5,1 метра.

Довольно быстро Адольф Лютгерт завоевал симпатии тюремных сидельцев. Следует заметить, что в окружной тюрьме содержались как лица, находившиеся под следствием и не выпущенные под залог, так и уже приговорённые судом к лишению свободы, но не убывшие в тюрьмы штата. Контингент был весьма пёстрым и с большим процентом профессиональных преступников, совершивших тяжкие насильственные преступления. Богатый и успешный предприниматель среди этой публики смотрелся как нечто совершенно инородное. Однако Адольф Лютгерт неожиданно легко нашёл общий язык с представителями этого весьма специфического сообщества. По-видимому, сказалось его происхождение из простого сословия, энергия и харизма. Кроме того, часть тюремного сообщества видела в нём человека, пострадавшего от женской злокозненности, что вызывало определённое сочувствие и даже сострадание. В уголовной среде имеют широкое распространение предрассудки, награждающие образ матери всяческими добродетелями и одновременно с этим наделяющие всех прочих женщин самыми негативными чертами — лживостью, продажностью и тому подобным.

В общем, Адольф Лютгерт никаких проблем с окружающей его публикой не имел. Насколько мы можем сейчас судить, его пребывание в окружной тюрьме летом 1897 года оказалось максимально комфортным, разумеется, в той степени, в какой вообще возможно употреблять понятие комфорта к пребыванию в тюрьме.

В то самое время, пока эксперты обвинения деятельно работали над тем, чтобы выполнить данные им окружной прокуратурой поручения, сторона защиты проводила свою работу. Только в отличие от Динана, адвокат Винсент обделывал свои делишки в полной тишине и о планах никогда никому не говорил. Он тоже консультировался со специалистами по химии и медицине, но никаких фамилий не называл и о результатах консультаций не рассказывал.

На протяжении июня газеты Иллинойса и других штатов публиковали разнообразные материалы, посвящённые ходу расследования исчезновения Луизы Лютгерт, однако данных о движении дела ни от полиции, ни от окружной прокуратуры подсудимый не получал. Лютгерт содержался в тюрьме на основании вердикта Большого жюри, которое, напомним, во много было вынесено авансом. То есть многие важнейшие в процессуальном отношении документы — прежде всего свидетельство о смерти Луизы Лютгерт — не были представлены Большому жюри, и предполагалось, что они будут надлежащим образом оформлены и приобщены к следственным материалам в ближайшее время. Однако проходили неделя за неделей, а… ничего не менялось. Обвиняемого не вызывали на допросы, не предъявляли новых улик, и даже злосчастное свидетельство о смерти так и не было оформлено надлежащим образом. Картина получалась абсурдной — Лютгерта обвиняли в убийстве жены и уничтожении её тела, но при этом сам факт её смерти оставался не доказан учёными, не признан властными инстанциями и не зарегистрирован юридически.

Пользуясь этим довольно очевидным нарушением процессуальных норм, адвокат Винсент решился на шаг весьма полезный для его подзащитного. 30 июня он обратился к судье окружного суда по фамилии Гиббонс (Gibbons) с прошением о «хабеас корпус» («habeas corpus») для Адольфа Лютгерта и его освобождении под залог. Следует пояснить, что «хабеас корпус» представляет собой довольно любопытную норму англо-американского права, смысл которой заключается в ограждении интересов подозреваемого лица от своеволия правоохранительных органов и прежде всего в защите подозреваемого от необоснованного ареста.

Недобросовестный правоохранитель может взять под стражу человека без достаточных к тому оснований, обосновывая это тем, что считает того подозрительным. В этом случае помещение «под замок» превращается в инструмент запугивания человека и «выбивания» из него нужных показаний (или признаний) даже без формальных угроз или пыток. «Хабеас корпус» призван минимизировать своеволие должностного лица посредством привлечения к разбирательству третьей стороны — независимого судьи. Судья выступает в роли арбитра, чьё решение окажется обязательным для конфликтующих сторон.

Само же словосочетание «habeas corpus» восходит к закону, принятому в Великобритании в 1679 г., который обязывал судебную власть проверять правильность ареста по требованию заинтересованного лица. С течением времени норма эта несколько видоизменилась, но суть её осталась прежней: адвокат мог обратиться к судье с требованием проверки правильности ареста и помещения в тюрьму любого лица. Интересно то, что даже пребывание под стражей по приговору суда не исключает проверки законности лишения свободы на основании требования «хабеас корпус». Разумеется, подобная проверка возбуждается не на основании голословной просьбы, а при предъявлении свидетельств, позволяющих усомниться в справедливости заявленного подозрения, официально выдвинутого обвинения или вынесенного приговора. В каком-то смысле принцип «habeas corpus» аналогичен существующему в отечественной судебной практике понятию «возбуждение дела по вновь открывшимся обстоятельствам», хотя первый гораздо шире и может быть применим вообще к любым видам лишения человека свободы. Правда, в этом месте следует указать на то, что существуют определённые ограничения на применение «хабеас корпус», но для нас сейчас важно то, что к Адольфу Лютгерту они не имели отношения. А значит, данная норма могла быть к нему применена.

Как же реализуется «хабеас корпус» на практике? Адвокат является к дежурному судье и рассказывает тому о ненормальной ситуации с подзащитным, который лишён свободы без должных для того оснований, либо если основания эти неизвестны подзащитному и его адвокату. Судья, получив на руки от адвоката требование «хабеас корпус», немедленно вызывает должностное лицо, задержавшее подзащитного. Должностное лицо обязано появиться в суде и дать необходимые разъяснения, его неявка для ответа автоматически влечёт освобождение задержанного из-под стражи. Появившись в суде, должностное лицо должно в присутствии адвоката задержанного объяснить причины задержания и целесообразность именно этой меры пресечения. Объяснения эти должны быть полны, развёрнуты и точны, они должны убедить судью в правильности решения о лишении человека свободы. Если судья согласится с должностным лицом, то задержанный останется «под замком», если нет — то этот человек подлежит немедленному освобождению безо всяких оговорок.

Мера эта очень интересна и порой оказывается очень эффективной, поскольку «законники» не всегда хотят и не всегда могут раскрывать то «тело доказательств», на которое опираются. Часто бывает так, что обвинительный материал до поры до времени лучше не раскрывать, и вот именно в такой ситуации требование адвоката о «хабеас корпус» способно застать правоохранительные органы врасплох.

Итак, Уилльям Винсент, появившись 30 июня перед судьёй Гиббонсом, сообщил тому, что Адольф Лютгерт содержится под арестом по обвинению в убийстве 1-й степени, при этом факт убийства не подтверждён, и жертва юридически не признана умершей. Лютгерту приписана сложная схема «почти полного» уничтожения трупа, однако за 4 прошедшие недели со времени вынесения Большим жюри вердикта никаких доказательств возможности подобного уничтожения не представлено. Все обвинения окружной прокуратуры имеют умозрительный характер и, по сути, бездоказательны. По версии стороны обвинения Лютгерт действовал в одиночку и без свидетелей, а значит, его освобождение из-под стражи не позволит ему влиять на таковых. На основании этого адвокат просил судью аннулировать ордер на арест и освободить Лютгерта до суда под залог.

Формально Винсент был прав по всем пунктам. Даже с точки зрения формальной логики ситуация выглядела абсурдной — Луиза Лютгерт официально считалась живой, а её муж в это время находился в окружной тюрьме по обвинению в её убийстве!

В высшей степени интересна реакция судьи Гиббонса. Тот вызвал представителя окружной прокуратуры по фамилии МакИвен (McEwen) и капитана полиции Шюттлера, выслушал их разъяснения обстоятельств ареста Адольфа Лютгерта, после чего отказал в удовлетворении ходатайства Винсента и даже строго отчитал адвоката. В частности, он категорично заявил, будто Лютгерт пренебрёг возможностью разъяснить обстоятельства произошедшего, не боясь, что его слова будут обращены против него. Прямо скажем, это был очень странный упрёк, учитывая, что Лютгерт предложил свою версию событий — психическое заболевание жены и её бегство из дома — и ничего кроме этого разъяснять не должен был. Примечательна концовка монолога судьи, которую имеет смысл воспроизвести здесь дословно — это любопытный образчик юридической демагогии: «Имеется множество мелких деталей, придающих последовательность и убедительность основной версии (стороны обвинения), которые я даже не пытаюсь суммировать, и на основании всех известных обстоятельств я неизбежно прихожу к выводу, согласно которому проситель должен содержаться под стражей без залога. Если в конечном итоге выяснится, что просителю была нанесена непоправимая травма, то он не может винить в этом никого, кроме самого себя.»[15]

История с неудачной для Лютгерта подачей требования «хабеас корпус» весьма выразительно продемонстрировала предвзятое отношение к подсудимому в сообществе правоохранителей. Судья Гиббонс не был объективен, если говорить откровенно, то прошение Уилльяма Винсента было составлено очень ловко, а потому отклонить его по чисто юридическим основаниям было практически невозможно. Гиббонс не стал заморачиваться со сложной юридической аргументацией отказа — да он таковой, возможно, и не располагал в ту минуту! — а просто переложил вину с больной головы на здоровую, обвинив Лютгерта в том, что тот якобы не пожелал дать необходимые разъяснения детективам полиции. Утверждение это следует признать демагогическим и не соответствующим действительности, поскольку во время заседаний Большого жюри сторона защиты аргументированно парировала доводы обвинения и представила свою трактовку событий и ничего более ни от Лютгерта, ни от его защитников и требовать-то было нельзя!

Это был хороший урок для обвиняемого и его защитника, но случившееся отнюдь не означало, что дело «мясного короля» априори провалено. В начале июля Уилльям Винсент затеял очень интересную и даже остроумную игру с прокуратурой, участником которой стал упоминавшийся выше Александер Карл Гротти. Тот самый житель штата Нью-Йорк, что видел (или якобы видел) Луизу Лютгерт 7 мая на Манхэттене.

В начале месяца Гротти приехал в Чикаго и разместился в отеле в центре города, где жил тихо и не привлекал к себе лишнего внимания. Скорее всего, приехал он не сам по себе, а по приглашению адвоката Винсента, но в точности это неизвестно. Некоторое время никто из местных газетчиков не знал о появлении Гротти, но во второй декаде июля информация о присутствии в городе важного свидетеля стала достоянием гласности — очевидно, с подачи пригласившего его адвоката Винсента — и репортёры буквально устроили на него охоту. Разумеется, Гротти был быстро найден и без долгих препирательств дал несколько интервью, разумеется, не безвозмездно. Сначала его отыскал репортёр газеты «The world», и именно в этой газете уже 20 июля появилась первая развёрнутая статья, посвящённая рассказу Александера Гротти о встрече с пропавшей без вести женщиной. В последующие дни и в других печатных изданиях появились публикации схожей тематики.

Следует иметь в виду, что во время заседаний Большого жюри капитан Герман Шюттлер упоминал о своей поездке в Нью-Йорк и проверке сообщения Гротти. Капитан полиции кратко пересказал заявление свидетеля, и подытожил эту часть своих показаний утверждением, согласно которому проверка Гротти показала его ненадёжность. Деталей, однако, Шюттлер не сообщил, и хотя репортёрам фамилия Гротти была известна и рассказ его в общих чертах тайны не составлял, история о его встрече с пропавшей женщиной в Нью-Йорке представлялась в тот момент довольно тёмной и непонятной. Теперь же таинственный свидетель получил возможность высказаться, и не будет ошибкой сказать, что рассказ его произвёл эффект разорвавшейся бомбы!

Александер поведал репортёрам о том, как пытался разыскать Луизу Лютгерт в отеле «Оссидентал»… как обратился за справкой в агентство «Falk & company»… как узнал там о покупке билетов на рейс парохода «Палатиа» женщиной, отвечавшей приметам Луизы… что её сопровождал некий представительный джентльмен… что пара эта назвалась «мистер и миссис Эмиль Брюкнер» (Emil Bruckner) … и эта немецкая фамилия является явной аллюзией Бикнезе — девичьей фамилии Луизы!

Всё сошлось в этом сентиментально-драматическом сюжете — тайная любовь замужней женщины, бегство от постылого мужа-миллионера, отплытие на пароходе в сумрак безвестности — а ведь это именно то, что так любит обыватель, живущий монотонной суетной жизнью и скучающий по страстям и интригам! Рассказ Александера Гротти публиковался в чикагских газетах под заголовками «Лютгерт в безопасности», «Лютгерт спасён», «С Лютгерта снимаются подозрения» и тому подобными.

Заголовок статьи в номере газеты «The world» от 20 июля, посвящённой изложению рассказа Гротти, гласит: «Лютгерт спасён. Если эта история не жестокий романс. Предполагаемая мёртвая жена замечена живой». Чикагские газетчики приняли рассказ Александера Гротти, что называется, «на ура!» и, по всеобщему убеждению пишущей братии, появление столь ценного свидетеля полностью аннулировало все подозрения в отношении Адольфа Лютгерта. Общую тональность публикаций 20 июля и в последующие дни можно передать следующей фразой: Гротти спас «колбасного короля», и теперь прокурору придётся снять все обвинения!

История эта, разумеется, не могла понравиться ни окружному прокурору Динану, ни полицейским, расследовавшим под его чутким руководством предполагаемое убийство Луизы Лютгерт. От газетного вброса крепко попахивало манипуляцией общественным мнением, а представители власти очень не любят, когда подобными манипуляциями занимается кто-то, кроме них.

Что могли предпринять в сложившейся ситуации представители правоохранительных органов? Разумеется, надавить на Гротти и добиться того, чтобы тот прикрыл фонтан собственного красноречия. Этот выход представляется самым простым и удобным, дескать, ты развязал язык и поставил себя в двусмысленное положение, так вот теперь подумай, как из этого положения выходить, а не то… Один из подчинённых капитану Шюттлеру детективов — нам известно, что он носил фамилию О'Брайен (O’Brien) — встретился со свидетелем и допросил его. Формально допрос был посвящён уточнению деталей рассказа Гротти, однако на самом деле это была попытка убедить гостя города изменить свои показания и уехать из Чикаго подобру-поздорову.

Однако не вышло! Гротти явно имел далеко идущие планы, связанные с собственными показаниями, и насколько мы можем сейчас расценивать эту ситуацию, он рассчитывал продать свой голос тому, кто предложит лучшую цену. Если его рассказ нужен защите Лютгерта, то пусть заплатят как следует, а если сторона обвинения желает видоизменения рассказа о встрече, то — пусть заплатит больше. А вот запугивать его, Гротти, не надо, он не из пугливых.

В общем, разговор детектива О'Брайена с Александером Гротти не сложился. Последний без долгих колебаний передал газетчикам новость о проведённом допросе, то есть приватность своего общения с детективом Александер сохранить не пожелал. Эта вызывающая наглость незамедлительно спровоцировала острую реакцию представителей полиции.

В последние дни июля 1897 года капитан Герман Шюттлер повстречался с некоторыми репортёрами и, что называется, «слил» им информацию о Гротти. Рассказ капитана, не лишённый сарказма и раздражения, был призван высмеять Гротти и выставить его в самом нелепом свете. Всякий, имеющий опыт интернет-дискуссий, согласится с тем, что если в ходе полемики удастся продемонстрировать абсурдность утверждений оппонента — пусть даже кажущуюся абсурдность! — то спор можно триумфально заканчивать. Именно на этой ниве капитан и поупражнялся.

Детектив-капитан Герман Шюттлер.

Шюттлер довольно подробно рассказал газетчикам о своей поездке в Нью-Йорк и не отказал себе в удовольствии от души поиздеваться над Гротти. Капитан, в частности, подчеркнул, что уважаемый нью-йоркский торговец Рудольф Шинцки, в обществе которого находился так называемый «свидетель», не опознал во встреченной женщине Луизу Лютгерт. Полицейский сделал акцент на том, что Гротти в действительности проживал не в Нью-Йорке, а в городе Трой, штат Мичиган, в 800 км от Нью-Йорка, и по наведённым справкам имел там весьма дурную репутацию. Якобы Гротти был должен деньги многим тамошним торговцам и не имел возможности погасить долги. Далее Шюттлер сообщил, что когда Гротти были заданы вопросы о его пребывании в Чикаго и знакомстве с Луизой Лютгерт, тот заявил, будто останавливался в отеле «Савой», однако отказался сделать какие-либо уточнения о месте и времени. Продолжая свои рассуждения, капитан предложил подсчитать, каков же был возраст Гротти, когда тот якобы пытался ухаживать за Луизой Бикнезе. Поскольку он был младше последней, то получалось, что в период ухаживаний ему должно было быть 15 или 16 лет! Капитан не без сарказма назвал Александера Гротти «юным купидоном», и это прозвище моментально приклеилось к свидетелю.

Рассказ Шюттлера в целом звучал не просто убедительно, а по-настоящему убойно. Казалось, капитан полиции полностью разоблачил домыслы мистификатора Гротти и уничтожил его репутацию безоговорочно и навсегда.

Однако… Очень скоро выяснилось, что ситуация выглядит вовсе не так однозначно, как её преподносил уважаемый капитан полиции.

Репортёры обратились за комментариями к Уилльяму Винсенту, и тот придал всей этой истории довольно неожиданное направление. Прежде всего адвокат подчеркнул, что никогда не встречался с Гротти и не беседовал лично, исключив тем самым предположение о возможных переговорах по телефону. Далее Винсент сообщил репортёрам, что имеет на руках «стейтмент» Гротти. «Стейтмент» — это особый документ, представляющий собой заявление в произвольной форме, от начала до конца записанное нотариусом, который удостоверяет личность заявителя, а последний в свою очередь особо оговаривает добровольность и истинность собственных слов [соответствующая преамбула делалась в самом начале документа]. «Стейтменты» принимались американскими судами и по своей доказательной силе приравнивались к устным показаниям свидетеля перед судьёй. Откуда на руках Винсента появился «стейтмент» Гротти, не вполне понятно. Тут возможны два варианта — либо Гротти оформил этот документ и предоставил его адвокату в инициативном порядке, либо в контакт с Гротти вступил Альберт Фален (Albert Phalen), помощник адвоката, который и подсказал Гротти, как надлежит поступить. Как бы там ни было, адвокат Винсент имел на руках некий документ, суммировавший показания ценного свидетеля, причём никто в правоохранительных органах не знал, что именно в этом документе написано. Следует понимать, что Гротти мог видоизменить свой первоначальный рассказ — в этом не было ничего противозаконного, поскольку его общение с капитаном Шюттлером в мае носило характер сугубо неформальный, то есть без оформления протокола и приведения к присяге. Кроме того, сам Шюттлер мог неким образом видоизменить слова свидетеля, придав им желательный для полиции вид — возможность такой незатейливой манипуляции тоже не следовало сбрасывать со счёта.

В общем, сдержанное упоминание адвоката о том, что он располагает неким официальным документом, составленным от лица Александера Гротти, не могло не заинтриговать. Далее Винсент сообщил, что в имеющемся у него на руках «стейтменте» Гротти нет ни слова об ухаживаниях за Луизой Бикнезе до её замужества, но говорится, что Гротти познакомился с Луизой в 1890 году, то есть всего лишь 7-ю годами ранее. В это время он являлся уже вполне зрелым мужчиной, и шутки капитана Шюттлера по поводу юного возраста свидетеля выглядят неуместно.

Словно бы между делом адвокат заметил, что капитан Шюттлер прав, говоря о том, что Рудольф Шинцки не запомнил Луизу Лютгерт и не опознал её на предъявленной фотографии. Но при этом уважаемый капитан почему-то умалчивает о том факте, что Ричард Шалхов, второй спутник Александера Гротти, встреченную на Манхэттене женщину запомнил и опознал именно как Луизу.

Адвокат также прокомментировал проблему, связанную с проживанием либо непроживанием Гротти в отеле «Савой» в Чикаго. Винсент заметил, что родной брат упомянутого выше Ричарда Шалхова владеет баром в Чикаго и хорошо знаком с Александером Гротти. По этой причине у последнего нет никаких проблем с тем, чтобы найти крышу над головой в этом городе. Гротти вовсе не обязан был отвечать на вопросы о месте проживания в Чикаго, и его нежелание это делать вполне понятно, учитывая предвзятое отношение полицейских к свидетелю.

Уилльям Винсент очень удачно вбросил свои комментарии в информационное поле. Адвокат заставил думать всех, будто защита Лютгерта имеет серьёзные планы по использованию Александера Гротти в суде и намерена строить свою тактику, именно опираясь на показания этого свидетеля. В этом месте автор считает необходимым допустить небольшой спойлер и сразу же внести ясность — защита Лютгерта не намеревалась использовать Гротти в своих интересах, и этот свидетель в суде не появился вообще! Но этого в последние дни июля 1897 года ещё никто не знал — вполне возможно, что этого не знал и сам Винсент! Поэтому со стороны казалось, что на показаниях Гротти защита будет основывать версию бегства Луизы из дома.

По мнению автора, адвокат умышленно путал своих противников, побуждая готовиться к тем угрозам, которых в действительности не окажется. Вся совокупность известной ныне информации и дотошный ретроспективный анализ убеждают в этом. Автор надеется, что по прочтении очерка читатель полностью согласится с высказанной точкой зрения. И даже если автор ошибается и адвокат Винсент не имел далеко идущих планов по дезориентации стороны обвинения, тем не менее подобная дезориентация имела место, и проявилась она в целой серии довольно примечательных действий, предпринятых в те дни полицией и прокуратурой.

О чём идёт речь?

Прежде всего, следует отметить публикацию 6 августа 1897 года официальной версии убийства Адольфом Лютгертом собственной супруги. Это был весьма пространный документ — его объём приближался к 10 тысячам знаков — представлявший собой «выжимку» из обвинительного акта, с которым прокуратуре предстояло выходить в суд. Публикация такого рода документов для того времени являлась в Соединённых Штатах чем-то из ряда вон выходящим, если быть совсем точным, то это, пожалуй, единственный пример такого рода в XIX веке. То, что окружная прокуратура ещё до суда посчитала целесообразным передать в газеты основные тезисы обвинительного заключения, свидетельствовало, с одной стороны, о сенсационности предстоящего судебного процесса, а с другой — указывало на очевидное желание переключить внимание общественности с фигуры Александера Гротти и его показаний, столь неудобных и опасных для обвинения.

В опубликованной 6 августа версии убийства Луизы Лютгерт сообщалось о дурных отношениях между супругами и желании Адольфа Лютгерта избавиться от жены, дабы иметь возможность вступить в новый брак. Хотя о месте расправы над Луизой и способе её умерщвления прямо ничего не говорилось, тем не менее в опубликованном тексте сообщалось, что 11-летний Луис, чья спальня находилась рядом с лестницей, слышал шаги отца, но вот шагов матери — нет. Также сообщалось о следах крови, найденных в спальне Луизы, и заправленной кровати, в которую пропавшая женщина так и не легла. Из всего этого читатель должен был заключить, что Луиза не выходила из дома самостоятельно, местом убийства явилась её спальня, и труп женщины перенёс в подвал одного из корпусов колбасной фабрики Адольф Лютгерт. Время смерти определялось также со слов Луиса, который разговаривал с матерью примерно до 23 часов.

После убийства жены обвиняемый перенёс труп в фабричный подвал, где сначала растворил его в чане, заполненном 90 килограммами поташа. Для усиления активности вещества в чан подавался пар по специально смонтированному из медных труб паропроводу. Дабы исключить ненужное и прямо опасное любопытство со стороны ночного сторожа Бялка, преступник дважды удалял его с территории фабрики под надуманными предлогами. Процесс растворения занял от 2-х до 3-часов и в основном был закончен к 3 часам пополуночи. После этого Адольф Лютгерт извлёк оставшиеся на дне чана остатки крупных костей и одежды убитой женщины и поместил их в одну из печей, расположенных тут же в подвале. Во время переноски содержимого из чана в печь он оставил на полу довольно много следов едкого поташа, благодаря чему не составило труда понять, откуда и куда перемещалось содержимое чана.

Разведя огонь в печи, убийца покинул фабрику, предоставив огню доделать начатое им дело. Огонь горел 2 суток, но не уничтожил полностью останки, в результате чего правоохранительные органы получили в своё распоряжение некоторое количество костных фрагментов. Также уликами, доказывающими факт убийства и растворения тела Луизы Лютгерт в среднем из 3-х чанов, явились 2 золотых кольца (одно из них с инициалами «LL») и несколько стальных спиц от женского корсета, найденные в нём.

Появление в печати документа, живописно излагавшего цепочку волнующих и пугающих событий, привлекло внимание всей читающей и пишущей публики. «Дело Лютгерта», и без того ставшее уже сенсацией федерального масштаба, теперь волновало всех — многочисленные публикации о нём с начала августа стали появляться даже в местных газетах самых дальних регионов страны вроде Техаса или Аляски. Счёт этим статьям шёл на тысячи — и это не авторское преувеличение.

Однако публикации версии обвинения показалось окружному прокурору Динану недостаточно для надёжного отвлечения внимания публики от Александера Гротти. Прокурор считал, что необходимо подбросить ещё какой-либо волнующий рассказ, причём такой, который смог бы гарантированно скомпрометировать выдумщика из Нью-Йорка.

Каким должен был быть такой рассказ? Как его можно было написать? Что требовалось для гарантированной компрометации Гротти? Вопросы эти требовали скорейших ответов, и притом ответов убедительных. Для стороны обвинения было бы очень желательно показать связь между Адольфом Лютгертом и Александером Гротти, существование между ними сговора и оплату лжесвидетельства Гротти. Но никаких свидетельств того, что Лютгерт и Гротти когда-либо встречались, полиция отыскать не смогла. Существование какой-либо тайной связи между ними, скажем, почтовой или телеграфной переписки, телефонных звонков, наличие общих друзей или чего-то подобного также обнаружить не удалось.

И тогда правоохранительные органы решились на довольно гадкую провокацию. Автор позволит себе выразить уверенность в том, что эта провокация явилась отнюдь не первой в данном деле, но о прочих проделках полиции и прокуратуры говорить покуда рано — для такого разговора найдётся место и время поближе к концу повествования. А вот сказать несколько слов о провокации, затеянной стороной обвинения в июле 1897 года, момент как раз подходящий.

В тюрьме округа Кук, на территории которого находится город Чикаго, летом того года коротал свои деньки газетный репортёр Фред Хейнс (Fred Haines) [это однофамилец учёного-химика, выступавшего экспертом по «делу Лютгерта»; родственной связи между этими людьми не существовало]. Сейчас мы назвали бы его «фрилансером», человеком, который добывает где-либо какой-либо интересный материал и предлагает его кому-либо за выплату некоего гонорара. Если волка ноги кормят, то фрилансера не кормят даже они, поскольку по огромному городу можно бесцельно метаться целый день и ничего путного не увидеть и не узнать — только башмаки стоптать, да мозоли натереть. В общем, фрилансерство плохо наполняло кошелёк Фредерика Хейнса, а вот подделка чеков — тоже плохо, но получше!

Хейнс несколько раз рассчитался необеспеченными чеками и — что ещё хуже — по меньшей мере дважды подделал чеки на чужие фамилии. Возбуждение уголовного дела по такому составу преступления ставило крест на журналистской карьере Хейнса и гарантировало тюремную «посадку». Перспективы Фреда в конце июля выглядели весьма и весьма печально, но… неожиданно незадачливого фрилансера навестил в тюрьме один из детективов, производивший его задержание. Этот человек сделал Фреду Хейнсу предложение, от которого тот не смог отказаться. Он дал репортёру прочесть газету с изложением рассказа Александера Гротти и предложил ему подумать над тем, как рассказать миру о том, что именно он — Фред Хейнс — организовал появление этого «свидетеля». Дескать, ты журналист, ты придумай убедительную историю своего сговора с Гротти, а мы организуем её публикацию и закроем дело по обвинению в банковском мошенничестве. А потом ты выйдешь на свободу, и полиция Чикаго замолвит за тебя словечко в паре редакций, так что ещё и работа у тебя будет!

Хейнсу имело бы смысл насторожиться и отклонить предложение, ведь детектив предлагал ему оболгать 2-х человек, один из которых обвинялся в убийстве 1-й степени, а значит, в прямом смысле рисковал собственной шеей! Хейнс, однако, не справился с дьявольским искушением решить все свои проблемы одним махом и сделал то, что ему предложил детектив. В начале августа он заявил газетчикам, будто являлся посредником между Лютгертом и Гротти. Последний стал «говорящей головой», которой надлежало произносить текст, заготовленный Хейнсом по договоренности с Лютгертом.

По словам Хейнса, Лютгерт ранее уже занимался созданием «фальшивых свидетелей». Когда его деловой партнёр Карлайл Харрис, проживавший в Нью-Йорке, был обвинён в отравлении жены, Адольф Лютгерт нанял нескольких человек, которые заявили, будто умершая женщина в разное время и в разных местах говорила о том, что намерена покончить с собой, и имеет дома яд. Разумеется, Лютгерт не лично искал и вербовал «фальшивых свидетелей» — этим занималось частное сыскное агентство, но «колбасный король» оплатил все расходы, благодаря чему Харрис оказался оправдан.

Теперь же Лютгерт якобы просил Хейнса проделать ту же самую операцию для него. Хейнс не отказал и связался с Александером Гротти, объяснив, что следует говорить и делать, и, разумеется, пообещав щедрое вознаграждение. Всё прошло, как задумывалось, Александер Гротти великолепно сыграл свою роль и теперь вот прибыл в Чикаго явно для того, чтобы получить обещанную выплату, но тут Фред Хейнс якобы испытал прилив терзаний совести и решил сорвать дьявольский план «колбасного короля». Ведь благодаря его — Хейнса — соучастию, убийца может избежать Правосудия!

Это было весьма пафосное признание, причём явно недостоверное. Лживость «признания» Хейнса становилась очевидной без каких-либо специальных расследований или сбора дополнительной информации — для этого было достаточно просто сопоставить даты, о которых сообщал Хейнс. Из его рассказа следовало, что он вступил в контакт с Лютгертом после ареста последнего [и уже после этого написал письмо Гротти в Нью-Йорк]. А арест «колбасного короля» был произведён, напомним, 17 мая. Между тем Гротти со своим сообщением о встрече с Луизой Лютгерт появился неделей ранее — 10 мая. Таким образом, контакт репортёра и Лютгерта должен был состояться до этой даты. И никак иначе! Об этом пустяке Хейнс, по-видимому, не знал! Он прочитал июльскую газету, сообщавшую о приезде Александера Гротти в Чикаго, и решил, что именно в июле тот впервые озвучил свою историю о встрече с Луизой на острове Манхэттен.

Конечно же, адвокат Винсент яростно отрицал правдивость сделанного Хейнсом признания и настаивал на том, что его подзащитный никогда не был знаком с репортёром, не встречался с ним в тюрьме и не вёл переписки. То же самое, кстати, касалось и Гротти. Нам сейчас сложно сказать, насколько убедителен оказался Винсент и как его слова были восприняты жителями Чикаго — в те августовские дни газеты были заполнены всевозможными публикациями о «деле Адольфа Лютгерта», и многие важные детали просто тонули в море второстепенной информации и явной чепухи.

Как бы там ни было, Фред Хейнс отработал данное ему поручение, и каким-то образом оно, несомненно, повлияло на создание в массовом сознании негативного образа Александера Гротти. Сторона обвинения поставленную цель могла считать достигнутой. Однако заявление Хейнса имело и другое следствие, явно неожиданное как для заказчиков всей этой неблаговидной комбинации, так и для её исполнителя.

Дело заключалось в том, что к началу августа 1897 года Адольф Лютгерт стал уже довольно популярен среди обитателей окружной тюрьмы. На него смотрели как на жертву обстоятельств и женской злокозненности, кроме того, некоторое значение имело и то обстоятельство, что о нём постоянно писали газеты. Для малообразованных маргиналов, каковые составляли абсолютное большинство тюремных обитателей, герой газетных публикаций — неважно даже, положительный или отрицательный — почти всегда получает статус человека крайне необычного и даже исключительного. В общем, Лютгерт стал до некоторой степени популярен, хотя никаких особых усилий к тому, как нам сейчас известно, не прикладывал.

Когда среди находившихся в тюрьме узников распространились слухи о том, что Фред Хейнс оболгал Адольфа Лютгерта — а это прямо утверждал адвокат Уилльям Винсент в нескольких своих заявлениях в начале августа — то очень скоро последовала реакция тюремного сообщества. Причём реакция крайне неприятная для журналиста. Сначала некоторые узники пригрозили Хейнсу расправой, тот попросил у тюремной администрации защиту и получил её. Правда, помогла она не так чтобы очень эффективно.

Хейнса перестали выпускать на прогулку, и в то время, когда решётки всех камер открывались, его оставалась закрыта. Разумеется, соседи по тюремному блоку прекрасно поняли, что это означает, и решили устроить бывшему фрилансеру серьёзную обструкцию. Проходя мимо его решётки, они стали… плевать на него через прутья. Поскольку просто плеваться было не очень интересно, вскоре они додумались плеваться жевательным табаком, который не только имеет отвратительный запах, но и ввиду наличия клейковины обладает свойством прилипать к поверхности по мере высыхания. От заплёвывания табаком тюремное воображение быстро эволюционировало в сторону более изощрённой шутки — узники стали выходить в коридор с кружками и выплёскивать их содержимое в запертую камеру Хейнса. Если вы подумали, что в кружках они носили воду, то ваша фантазия сильно уступает фантазии обитателей окружной тюрьмы.

Можно не сомневаться, что к концу дня камера Фреда Хейнса превращалась в зловонную клоаку, вонявшую мочой и табаком. Мокрое постельное бельё заключённого по вечерам никто не менял, поскольку окружная тюрьме — это не гостиница, и перестил белья там по щелчку пальцев не закажешь! Да и одежду репортёр сменить не мог…

Подобные издевательства продолжались много недель. Тюремные надзиратели не считали нужным защищать незадачливого фрилансера — в конце концов, насилия над ним никто не устраивал, а плевки жевательным табаком и обливание мочой через решётку — это скорее меры не физического воздействия, а морально-психологического. Если Фреду Хейнсу что-то в этом не нравится, так пусть в ответ он тоже плюётся и мочится на проходящих!

Репортёр довольно быстро понял, что сильно напортачил, согласившись сотрудничать со стороной обвинения. И тогда он не придумал ничего иного, как рассказать о случившемся правду. Хейнс собственноручно написал покаянное письмо, в котором признавался в том, что от начала до конца выдумал историю о своём знакомстве с Адольфом Лютгертом и о переписке с Александером Гротти. Эти бумаги он постоянно держал при себе, рассчитывая передать их Лютгерту при первой же возможности.

В конце концов, шанс такой представился. Однажды в сентябре конвой провёл Лютгерта через коридор, в котором находилась камера Фреда Хейнса. Не совсем понятно, почему это случилось — нам точно известно, что до этого дня Лютгерт и Хейнс ни разу не встречались и внутри тюрьмы, выражаясь метафорически, ходили разными дорожками. «Колбасный король» даже не знал, как выглядит человек, его оболгавший — он спокойно прошёл мимо камеры репортёра и сообразил, кто перед ним, лишь после того, как Хейнс его окликнул и представился. В ярости «колбасный король» бросился на Хейнса — тому, чтобы не попасть под кулак, пришлось отбежать вглубь камеры. Репортёр объяснил Лютгерту сложившуюся ситуацию и причину своего поведения, попросил прощения и передал заранее заготовленное признательное письмо.

Лютгерт забрал поданные Фредом Хейнсом бумаги и в последующем передал их газетчикам. В результате подноготная всей этой отвратительной истории получила огласку — местные газеты «Chicago journal» и «Chicago dispatch» в своих номерах, вышедших 25–28 сентября 1897 года, рассказали о мистификации Фреда Хейнса, точнее, о той лжи, которую репортёр распространял в начале августа.

Заговорив о событиях конца сентября, мы очень сильно забежали вперёд, но история лжесвидетельства Фреда Хейнса представляется настолько важной и красноречивой, что её следовало рассказать полностью. Но необходимость следовать хронологической последовательности событий возвращает повествование к началу августа 1897 года.

Утром в субботу 7 числа эксперты обвинения Уолтер Хейнс и Марк Белафонтейн, оба являвшиеся профессорами Медицинского колледжа Раша, провели в помещении упомянутого колледжа наглядную демонстрацию той технологии, которой, по их мнению, воспользовался Адольф Лютгерт для уничтожения тела собственной супруги. Эта в высшей степени необычное представление было устроено для дюжины сотрудников городской полиции и окружной прокуратуры, которым в преддверии суда над Лютгертом следовало убедиться в том, что официальная версия преступления полностью согласуется с естественнонаучными данными и не может считаться фантастической.

На протяжении всего предшествующего месяца почтенные учёные мужи — имеются в виду профессора Хейнс и Белафонтейн — упражнялись с различными составами активной смеси. Получив для своих изысканий от службы коронера бесхозный труп, учёные расчленили его на крупные фрагменты, которые и пытались растворить. Довольно быстро они поняли, что чистый (то есть без примесей) поташ не вполне подходит для достижения поставленной задачи. Поташ, растворённый в кипятке, хорошо уничтожал мягкие части тела, превращая их в нечто, похожее на жёлто-бурый бульон, очень жирный и густой по своей консистенции. Однако с костями возникала проблема — поташ на них воздействовал, отчего они становились ноздреватыми, но процесс этот оказывался крайне растянут во времени. Растворение костей могло потребовать сутки и даже более, между тем обвинение исходило из того, что преступник избавился от тела буквально за 2–3 часа.

Перебирая различные активные вещества, которые Адольф Лютгерт мог заполучить, не привлекая к себе излишнего внимания, Хейнс и Белафонтейн пришли к выводу, согласно которому «колбасный король» добавлял в поташ каустическую соду. Это гидроксид натрия (NaOH), раствор которого использовался на предприятиях мясо-молочной промышленности для чистки оборудования. На фабрике Лютгерта хранились сотни килограммов каустической соды, так что доступность этого вещества сомнений не вызывала. Учёные провели несколько опытов, подбирая оптимальный состав смеси «поташ-каустическая сода», и убедились в том, что добавка гидроксида натрия значительно усиливает активность поташа. В конце концов, они получили оптимальное соотношение компонентов и заявили, что готовы продемонстрировать результаты изысканий.

Интерес к работе экспертов проявил окружной прокурор Динан, несколько его подчинённых, капитаны полиции Шаак и Шюттлер, а также несколько детективов. Для демонстрации из морга колледжа был взят труп безвестного нищего. При жизни это был маленький худенький старичок, имевший вес 59 кг (130 фунтов), то есть с точки зрения анатомической его тело вполне соответствовало женскому. Исходя из того предположения, что Лютгерт расчленил тело жены перед её помещением в чан, подопытный труп также был разделён на крупные фрагменты — от торса были отделены конечности и голова, а грудная и брюшная полости вскрыты для скорейшего доступа химикатов к внутренним органам.

Расчленённое тело было помещено в большой медный котёл, подвешенный над большой печью. В котле находился концентрированный раствор смеси поташа и каустической соды, суммарная масса растворённых едких веществ относилась к массе тела в соотношении 2:1. Во время эксперимента в печи поддерживался огонь, обеспечивавший постоянное кипение раствора в котле. Эксперимент продлился 2 часа 20 минут, по истечении которых в котле осталась лишь густая жидкость бурого цвета с сильным отталкивающим запахом. После её слива на дне котла была обнаружена бесформенная горка костных останков, которые утратили прочность и легко крошились пальцами.

Прокурор Динан, лично следивший за ходом эксперимента от его начала до конца, констатировал, что продемонстрированный способ уничтожения человеческого тела полностью соответствует предположениям обвинения и может служить веским доводом в пользу правоты выработанной версии. Через несколько дней, подготовив официальный отчёт о проведённом следственном эксперименте, окружной прокурор сообщил о нём газетчикам.

Одна из газетных публикаций, посвящённая следственному эксперименту по растворению человеческого тела в растворе поташа и каустической соды, проведённом профессорами Хейнсом и Белафонтейном.

Подготовка к судебному процессу над Адольфом Лютгертом шла полным ходом, когда во второй декаде августа для стороны обвинения возникли неожиданные проблемы, причем оттуда, откуда никто не ожидал. Много неприятностей прокурору Динану доставил Александер Гротти со своим неуместным рассказом о встрече с Луизой, но к 10 августа эту токсичную тему вроде бы удалось перебить. Гротти исчез со страниц газет, и ничто уже не напоминало жителям Чикаго о существовании этого свидетеля. Но воистину по «закону подлости» появились другие свидетели, о существовании которых в тот момент никто не подозревал.

Началось всё с того, что к окружному прокурору явился некий Николас Фейбер (Nicholas Faber), прочитавший в газетах официальную версию убийства Луизы Лютгерт её мужем, и заявивший, что в действительности события развивались не так, как написано в газетах. По его словам, Адольф и Луиза вместе пришли на территорию фабрики через калитку со стороны сада! Фейбер, работавший на фабрике штатным пожарным, лично видел супругов около 23 часов 1 мая. Ошибка опознания исключалась — Фейбер хорошо знал обоих и спутать их с другими людьми не мог.

От Фейбера прокурор Динан поначалу отмахнулся, списав его рассказ на банальную путаницу в датах, дескать, пожарный видел супругов ранее и попросту перепутал дни.

Однако через день в офис Динана явился другой свидетель с рассказом, во всём схожим с рассказом Фейбера. Новым свидетелем оказалась 20-летняя Эмма Шимке (Emma Schimke), и самое интересное в её показаниях заключалось в том, что в тот вечер она была не одна! Девушка возвращалась домой вместе с 16-летней родной сестрой Готтлибой Вильгельминой Шимке (Gottliebe Wilhelmina Schimke). Сёстры прошли по Эрмитаж-авеню вдоль ограды, отделявшей резиденцию Лютгертов от тротуара, и видели мужчину и женщину, вышедших из здания и направившихся в сторону сада. Эмма хорошо рассмотрела этих людей, поскольку на крыльце резиденции светили 2 фонаря, девушка опознала по фотографиям Адольфа и Луизу Лютгерт.

Готтлиба полностью подтвердила сообщение старшей сестры.

Таким образом, к середине августа уже 3 человека уверенно опровергали — пусть и частично! — версию обвинения. Получалось, что муж убил Луизу не там и не тогда, где и когда предполагала прокуратура. И признание этого неприятного факта влекло вполне обоснованный вопрос: если обвинение ошиблось в этом вопросе, то, может быть, оно ошиблось в чём-то ещё? Например, в выборе подозреваемого…

Окружной прокуратуре надо было что-то срочно предпринимать. Свидетелям можно было бы попробовать заткнуть рты — это, наверное, было бы не очень сложно сделать — однако могли появиться новые свидетели. Кроме того, свидетели могли отправиться со своими рассказами к адвокату Винсенту, и кто знает, как тот сумел бы использовать их слова для защиты Лютгерта.

По здравому размышлению прокурор Динан решил воспользоваться мудростью, восходящей чуть ли не ко временам Римской Империи: если не можешь остановить процесс, возглавь его!

Окружной прокурор склонился к мысли переделать официальную версию событий. И тут к месту пришлись показания того самого О'Коннелла (или О'Доннелла), упоминавшиеся ранее. Напомним, этот человек утверждал, будто, проходя по Диверси-стрит, слышал около полуночи женский крик. Услышанное до такой степени его встревожило, что он даже принялся заглядывать в окна заводоуправления… В своё время обвинение отмахнулось от этих показаний как идущих вразрез с официальной версией, однако теперь это эпическое повествование оказалось очень даже к месту! И поэтому когда во время судебного процесса пришло время озвучить обвинительное заключение, выяснилось, что оно довольно сильно отличается от того варианта, о чём в своём месте ещё будет сказано несколько слов.

На процесс был назначен судья окружного суда Ричард Стэнли Татхилл (Richard Stanley Tuthill). В этом месте можно привести формальную биографию этого весьма своеобразного человека, указав, что в описываемый момент времени ему шёл 56-й год, и ранее он занимал должности прокурора Чикаго и окружного прокурора. Можно также упомянуть о его воинской службе во время Гражданской войны — тогда он был разведчиком, а кроме того, служил в артиллерии и принимал участие в нескольких крупных сражениях. Но подобный рассказ, согласитесь, мало что поведает о личности судьи.

Куда больше об этом человеке расскажут маленькие, но выразительные детали его поведения в быту и на службе. Так, например, в возрасте 68 лет [т. е.уже после описываемых событий] Татхилл решил продемонстрировать неким молодым джентльменам, чего стоят мужчины «старой закваски» и отважно сиганул в воды озера Эри с высокого мола. Это зазнайство едва не закончилось трагически — судья стал тонуть и… жизнь ему спасла девушка-пловчиха, оказавшаяся рядом в воде. Она вытащила джентльмена «старой закваски» на мелкое место и скрылась, не представившись. Судья оказался посрамлён таким вот неожиданным образом, и инцидент, едва не ставший трагическим, превратился в комический.

А вот в мировой истории юриспруденции обессмертила сего персонажа совсем иная выходка, которую мы сейчас не можем назвать иначе, как в высшей степени своевольной, неуместной и неумной! Татхилл в апреле 1916 года вынес приговор, которым признавал, что Уилльям Шекспир… не являлся автором драм, приписанных ему по ошибке. Абсурдность и скандальность этого решения, как, впрочем, и бесцеремонность судьи, взявшегося рассуждать о предметах, далёких от его понимания, были очевидны даже современникам. Этот неординарный инцидент вызвал среди юристов-профессионалов полемику об адекватности американского правосудия, которое периодически выходит за рамки профкомпетентности судей и общечеловеческого здравого смысла.

Статья в газете «Chicago tribune» в номере от 22 апреля 1916 г., посвящённая совершенно скандальному приговору судьи Татхилла.

Приговор Татхилла, бестрепетно «отменившего» Шекспира, по праву занимает место в ряду самых одиозных судебных решений новейшей истории. Рядом с ним можно поставить такие образчики юридического скудоумия, как «обезьяний процесс» 1926 года по обвинению школьного учителя Джона Скоупса в преподавании эволюционного учения, или процесс над серийным убийцей Андреем Чикатило в Ростовском областном суде в 1992 году. Ростовский областной суд, напомним, зафиксировал своим приговором наличие у подсудимого некоего феномена под названием «парадоксальное выделительство», противоречащего данным медицинской науки и не существующего объективно. Появление в приговоре фантастического феномена, даже без учёта юридической стороны доказывания многих вменённых подсудимому эпизодов, превратило этот документ в чистейшую профанацию.[16]

Впрочем, Татхилл прославился не только «отменой» Шекспира, но и тем, что некоторое время являлся специальным судьёй по рассмотрению уголовных дел в отношении несовершеннолетних. Строго говоря, он явился первым судьёй на территории штата Иллинойс, который в начале XX столетия стал специализироваться на ведении подобных судебных процессов. На этом поприще Татхилл оставил о себе память весьма неоднозначную. Он явно пытался заработать репутацию справедливого и гуманного судьи, и по этой причине демонстрировал странную снисходительность и милосердие даже в отношении весьма жестоких преступников. Для того чтобы не выносить обвинительных приговоров, Татхилл избрал довольно циничную тактику — он отказывался заслушивать свидетелей обвинения под надуманными и зачастую абсурдными предлогами. Судья был склонен безоговорочно принимать на веру утверждения обвиняемых, что вызывало вполне понятное негодование как потерпевших, так и представителей стороны обвинения. Ещё одной его «фирменной фишечкой», если так допустимо выразиться в данном случае, сделалась остановка судебного следствия ввиду недостаточной мотивировки обвинения. Татхилл взял за правило возвращать дела на повторное их рассмотрение Большим жюри или коронерским жюри.

Подобный возврат в рамках англо-американских процессуальных норм допустим, но он расценивается как мера исключительная. Татхилл же умудрился в течение одного года остановить судебные процессы и возвратить дела по 37 обвиняемым, и такая частота выглядела совершенно ненормальной. Действия Татхилла вызвали возмущение в профессиональной среде, многие юристы называли подобное поведение судьи саботажем. Татхилл явно заигрался в гуманизм, упустив из вида то весьма важное обстоятельство, что подростки склонны к преступлениям крайне жестоким и обычно не задумываются над соразмерностью применяемого насилия. Кроме того, подростки лживы и склонны к оговорам — это следствие инфантилизма, незрелости их морально-этических установок. Все эти нюансы хорошо известны юристам, строго говоря, их учат этому в университетах в рамках курса криминальной психологии, однако Татхилл, похоже, плохо учился в университете.

Ричард Татхилл во время суда над Адольфом Лютгертом (осень 1897 года).

В общем, его действия в качестве специального судьи по делам несовершеннолетних едва не привели к грандиозному скандалу. Чтобы избежать конфликта, грозившего основательно подорвать репутацию правоохранительной системы штата, были срочно назначены дополнительные судьи, которым и стали поручать ведение новых дел. Татхиллу позволили закончить начатые ранее слушания, после чего мягко «отодвинули» от судов по делам несовершеннолетних.

Сказанного, думается, достаточно для того, чтобы составить представление об этом весьма специфическом и малоприятном человеке. Мы вряд ли сильно ошибёмся, назвав его своенравным, настырным, лишённым гибкости и, судя по всему, не очень умным.

Судебный процесс открылся 23 августа 1897 года в обстановке всеобщего ажиотажа. После 2-х установочных заседаний, во время которых рассматривались всевозможные ходатайства сторон, связанные с регламентом и разного рода техническими деталями, начался довольно изнурительный отбор присяжных заседателей. С самого начала было ясно, что ввиду широкого освещения прессой обстоятельств «дела Лютгерта», подобрать членов жюри будет непросто, ведь требовалось отыскать таких людей, которые были бы совершенно не осведомлены о деталях истории исчезновения жены «колбасного магната».

Вначале Татхилл попросил канцелярию суда предоставить данные о 300 кандидатах в члены жюри, затем повысил запрос до 500 человек. К концу 6-го заседания стало ясно, что этого количества кандидатов явно не хватит, и тогда судья повысил планку до 1 тысячи человек. В истории суда округа Кук до того времени ещё не было процесса, для которого отбор жюри потребовал бы привлечения такого количества кандидатов. Лишь к 30 августа состав жюри удалось согласовать, и суд получил возможность перейти к рассмотрению дела по существу.

Жюри присяжных на процессе по «делу Адольфа Лютгерта».

Интересные открытия начались сразу же. С обвинительной речью выступил помощник прокурора МакИвен (McEwan), который по мере того, как разворачивалась его реконструкция преступления, представлял вещественные улики. Присутствовавший в зале репортёр газеты «The daily morning journal and courier» получил возможность во время перерыва рассмотреть поближе разложенные на столах предметы, которые он описал в следующих выражениях: «Немного розоватой жидкости в жестяных коробках и бутылках, несколько кусочков зубов, несколько фрагментов костей и небольшая свернувшаяся масса волос оказались всем, что осталось от тела Луизы Лютгерт.»[17] Розоватая жидкость, представленная в качестве улики, являлась содержимым среднего чана и тем, что было найдено на полу подвала возле печи.

Обвинительное заключение, прочтённое МакИвеном, оказалось интересным не только потому, что сопровождалось демонстрацией и описанием вещдоков. Гораздо более интересным аспектом этого текста стало то, что к концу августа он претерпел заметные изменения по сравнению с той его версией, что была предана огласке через газеты 3-я неделями ранее [если точнее, то 6 августа].

Что же изменилось в новой официальной версии преступления по сравнению с предыдущей? Во-первых, место убийства было перенесено из резиденции Лютгертов в одно из помещений заводоуправления, а именно в ту комнату, в которой Адольф Лютгерт иногда укладывался спать. Во-вторых, из обвинительного заключения исчезли все упоминания о неких подозрительных пятнах в спальне Луизы Лютгерт, тех самых, что прежде признавались кровавыми. В-третьих, подозрительные пятна, похожие на кровавые, вдруг появились в помещении заводоуправления, которое предположительно явилось местом совершения убийства. При этом пропали все упоминания о том, что занятые заводской конторой комнаты в начале мая были «подозрительно» чисты — эта деталь в первоначальной версии событий подчёркивалась как очень важная, и на её основании делался глубокомысленный вывод о попытке Лютгерта навести следствие на ложный след. В-четвёртых, исчезли упоминания о якобы найденном на кухне в резиденции Лютгертов пестике с подозрительными бурыми следами, и вместо него в качестве орудия преступления назывался складной нож, переданный Адольфом Лютгертом своей знакомой Кристине Фелдт. И в-пятых, точно также ни единым словом не упоминалась «окровавленная мужская и женская одежда», обнаруженная в подвале 25 мая на удалении 30 футов от среднего чана. В своё время газеты многословно смаковали факт обнаружения этих «красноречивых свидетельств ужасного преступления», но к моменту начала судебного процесса вдруг выяснилось, что они не имеют ни малейшей юридической ценности!

Что и говорить, поразительная свобода в обращении с фактами. То, что признавалось прокуратурой весьма важным до 6 августа, вдруг перестало быть таковым к 30 числу. Разумеется, это рождало обоснованные вопросы о том, чего стоят все эти «веские доводы» господина Динана, если он так легко вводит их в повествование, а затем непринуждённо от них отказывается. В этом месте, конечно же, нельзя не вспомнить «старину Мюллера» из «Семнадцати мгновений весны» с бессмертной фразой, вложенной в его уста Юлианом Семёновым: «Отказ от своих слов всегда дурно пахнет!» 30 августа стало ясно, что сторона обвинения отказалась от некоторых весьма важных своих утверждений и сделала это непринуждённо, как бы мимоходом, словно речь шла о неких пустяках.

Однако не это было самым удивительным событием того дня! После того, как МакИвен закончил своё пространное выступление, судья предложил адвокату обратиться к присяжным со вступительным словом. Это было совершенно рутинное предложение, от которого никто никогда не отказывался, но Уилльям Винсент неожиданно пренебрёг своим правом выступить. Он объяснил это тем, что в интересах его подзащитного сначала выслушать аргументацию противной стороны и лишь после этого приступать к её предметному опровержению.

Последующий ход процесса до некоторой степени повторял шаги следствия. Дитрих Бикнезе рассказал о супружеской жизни сестры и начале её розысков в минувшем мае, а Луис Лютгерт — о своём последнем разговоре с нею. Том самом, в ходе которого он описывал матери впечатления от посещения цирка. Теперь рассказ мальчика дополнился важной деталью — он сообщил, что этот разговор был прерван вынужденно, поскольку в спальню вошёл отец, потребовавший от матери заканчивать «болтовню». Луиза подчинилась и вышла, поцеловав сына напоследок. По словам мальчика, отец держал в руках фонарь, а это означало, что он намеревался отправиться на фабрику, чтобы сторожить её в ночное время.

Дали показания свидетели обвинения (сёстры Шимке и Николас Фейбер), рассказавшие суду о том, что они видели Луизу, направлявшуюся в ночь своего исчезновения на территорию фабрики в обществе мужа. На этом этапе процесса Винсент очень лояльно проводил перекрёстные допросы свидетелей обвинения. Он мог бы попытаться поймать их на каких-либо противоречиях или как-то иначе поставить под сомнение точность звучавших рассказов, но Винсент этого не делал — он словно бы безоговорочно соглашался с той версией событий, что рисовала прокуратура.

Однако едва только адвокат пытался обратить внимание присяжных на некоторые важные детали свидетельских показаний, судья Татхилл резко и довольно нелюбезно его останавливал. Явная предвзятость судьи очень хорошо проявилась при перекрёстных допросах ночных сторожей Фрэнка Бялка и Фрэнка Одоровски. В этом месте нельзя не отметить того довольно двойственного впечатления, которое произвёл на всякого, знакомого с материалами дела, допрос в суде Фрэнка Бялка, одного из основных свидетелей обвинения. О его показаниях достаточно сказано в начале очерка, но их первоначальная версия к сентябрю претерпела незначительные, но любопытные изменения. В суде ночной сторож заявил, что перенос бочек с 3-го этажа в подвал он осуществлял не с Фрэнком Одоровски, другим фабричным сторожем, а с самим Адольфом Лютгертом. Одоровски появился лишь в 11 часов утра следующего после переноса бочек дня. Он помогал Фрэнку Бялку до 16 часов пересыпать из этих бочек розовый порошок, и именно тогда — в интервале с 11 до 16 часов — Одоровски и получил сильные химические ожоги кожи лица и рук.

Также в рассказе Бялка теперь появились 3 небольшие бочки, поставленные в средний из чанов — тот самый, к которому впоследствии Лютгерт пристроил паропровод. Согласно показаниям Бялка, именно в эти 3 небольшие бочки и был перегружен розовый порошок, спущенный с 3-го этажа в 2-х больших бочках. Согласитесь, это звучало несколько сложно и непонятно, но… почему нет? Появились и иные детали, дополнявшие и до некоторой степени видоизменявшие прежнюю версию событий, в частности, Бялк припомнил, что когда он 2 мая спустился в подвал, Лютгерт это заметил и сразу прогнал его. При этом он выглядел крайне раздражённым, хотя Бялк не мог объяснить причину столь странной эмоциональной реакции. Этот момент, кстати, прямо противоречил первоначальному рассказу Бялка полиции в мае — тогда сторож рассказал, что, покинув поутру фабрику, он видел Лютгерта, спавшего в кабинете заводоуправления — тот сидел в кресле, положив ноги на стол — и более не встречал владельца фабрики почти 2 суток. Появились и иные подозрительные детали, ранее почему-то не упоминавшиеся, в частности, Бялк припомнил некие «мешки» или «холсты», запачканные чем-то розово-красным, сушившиеся в подвале над средним чаном.

Звучало это крайне драматично и даже мрачно, хотя и выглядело совершеннейшей бессмыслицей и никак версией обвинения не объяснялось. Ну, да ладно, улучшение памяти свидетеля, хотя и кажется подозрительным и недостоверным, в действительности вполне возможно. Свидетель может видоизменять первоначальные показания — это нормально и вполне допустимо.

Адвокат Винсент, по-видимому, рассуждал точно так же и потому не стал ловить Фрэнка Бялка на несоответствиях заявлений, сделанных в разное время. Но он задал ряд обоснованных вопросов, которые явно застали свидетеля врасплох. Так, например, адвокат попросил уточнить маршрут, которым бочки с 3-го этажа опускались в подвал. Бялк ответил, что для этого использовался лифт, на что Винсент тут же отреагировал, заявив, что в подвале к лифту подойти невозможно — он загромождён массивными элементами строительных лесов и многочисленными мешками с мусором [напомним, на территории фабрики в период с января по апрель велись ремонтные работы]. Сторож занервничал и стал настаивать на том, что проход от лифта в центральную часть подвала был свободен, и именно по нему он вместе с Адольфом Лютгертом и тащил эти бочки. Винсент не унимался и заявил, что подход к лифту в подвале был невозможен весь апрель и первую половину мая, вплоть до момента появления на фабрике полицейских. Чтобы усилить эмоциональное воздействие на Бялка, адвокат заметил, словно бы между прочим, что многие работники фабрики подтвердят правоту его — Винсента — слов. Бялк явно потерялся и, почувствовав, что не может аргументированно парировать слова адвоката, в крайнем раздражении буркнул нечто малопонятное вроде того, что «когда я переносил бочки, проход был свободен».

Фрэнк Бялк в суде. Показания одного из важнейших свидетелей обвинения по сути своей были просты, понятны и опровержению не поддавались, а потому напортачить с таким рассказом под присягой было почти невозможно. По крайней мере так казалось на первый взгляд. И тем не менее адвокат Винсент очень технично поставил под сомнение сказанное свидетелем — он даже ничего не опровергнул, а просто сделал акцент на деталях, не сообщённых свидетелем. Следует признать, что Уилльям Винсент в качестве адвоката был очень хорош, и нервная реакция судьи на его слова, действия и ходатайства как нельзя лучше подтверждала способность Винсента находить самые чувствительные для противной стороны просчёты и изъяны.

Дальше стало интереснее, Винсент неожиданно поинтересовался, получал ли Бялк деньги от Департамента полиции Чикаго. Свидетель помялся и, решив, что Судьбу лучше не искушать лжесвидетельством, дал утвердительный ответ. Адвокат не унимался и попросил уточнить, получал ли свидетель деньги от полиции именно после того, как стал свидетелем обвинения по данному делу. Бялк вздохнул и ответил утвердительно второй раз. Тогда адвокат задал третий вопрос, поинтересовавшись, было ли обещано вознаграждение Бялку после окончания процесса, если тот даст нужные стороне обвинения показания? Адвокат явно знал о правиле «трёхкратного согласия», также иногда называемом «правилом трёх „да“», согласно которому если человек согласился с двумя схожими по смыслу утверждениями, то он, скорее всего, согласится и с третьим, также близким по смыслу, но отнюдь не являющимся истинным. Это старый полемический приём, широко использовавшийся во время допросов не очень образованных людей или, выражаясь точнее, интеллектуально неразвитых.

Судья Татхилл, разумеется, понял, к чему клонится дело, и немедленно вмешался. Он остановил перекрёстный допрос и запретил свидетелю отвечать, заявив, что адвокат вышел за границы обсуждаемой темы. Всем, наблюдавшим эту сцену, стало ясно, что судья попросту спас полицию Чикаго от публичного признания того факта, что с целью получения желательных показаний это ведомство прибегало к тактике подкупа свидетелей. И хотя формально признание этого факта не прозвучало в зале суда, все, наблюдавшие за разыгравшейся сценой, сделали очевидный вывод, так что адвокат добился необходимой ему цели по дискредитации свидетеля.

Кстати сказать, адвокат Винсент, высказав свои подозрения в воздействии полиции на свидетеля, был недалёк от истины. Сейчас мы можем говорить вполне определённо, поскольку нам известны события, последовавшие после окончания «дела Лютгерта». Фрэнк Бялк не зря трудился на неблагодарном поприще помощи Правосудию — он был вознаграждён весьма щедро, хотя и в опосредованной форме. Не прошло и года после закрытия дела, как сын ночного сторожа — Джон Бялк — был зачислен в ряды чикагской полиции и в последующие годы сделал там весьма неплохую карьеру. Правда, закончилось для него всё очень нехорошо — через полтора десятилетия, уже будучи детективом-сержантом, Джон Бялк был убит, причём убит как-то донельзя глупо и фактически случайно. Проходя мимо жилого дома, он услышал шум на 2-м этаже — это ругалась семейная пара — и решил вмешаться. Он поднялся в нужную квартиру, сделал замечание мужчине, и в результате тот ударил детектива ножом в грудь. Жена убийцы никаких телесных повреждений не имела.

В результате вдова и пятеро детей детектива-сержанта остались без кормильца. История эта получила некоторую огласку, и все репортёры, писавшие о нелепой гибели Джона Бялка, подчёркивали связь его отца с «делом Лютгерта». Часто говорят, что смысл христианского воздаяния заключается в том, что за грехи отцов отвечают дети — так вот в данном случае это правило сработало с буквальной точностью.

Фотография вдовы и детей Джона Бялка в одной из публикаций об убийстве последнего. Изображение самого детектива-сержанта приведено на врезке.

Есть такая старая русская песенка — довольно шутливая по форме и содержанию — со словами: «Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты!» В данном же случае хочется на её мотив пропеть: «Не ходил бы ты, Бялк, в детективы!»…

Судья Татхилл регулярно приходил на помощь стороне обвинения, всячески сглаживая неприятные для неё ситуации и тем демонстрируя свою предвзятость. Судья вообще не отягощал себя попытками сохранять объективность и равноудалённость от сторон процесса. Очень ярко ангажированность Татхилла проявилась во время дачи показаний Фрэнком Одоровски, ещё одним — наряду с Бялком — важнейшим свидетелем обвинения.

Одоровски, как и Бялк, являлся американцем в первом поколении и, по-видимому, очень гордился своим правом выступить в американском суде. Его допрос превратился в настоящее шоу, которое нечасто можно видеть в столь невесёлом учреждении, как суд. Одоровски во время ответов подскакивал со своего кресла и начинал активными телодвижениями демонстрировать то, о чём рассказывал. Он показывал, как разбивал молотком и зубилом слежавшийся розовый порошок, как подметал его с пола и пересыпал в чан. Чтобы слушатели поняли, как он замотал тряпьём руки и лицо, Одоровски вытащил из кармана носовой платок и стал наматывать его на кисть левой руки. Хотя поведение свидетеля выглядело смешно и неуместно, судья наблюдал за этой пантомимой, если уместно так выразиться, не без доброжелательного любопытства. Допрашивавший Одоровски прокурор также не препятствовал свидетелю.

Чувствуя расположение должностных лиц и явно упиваясь собственной ролью, Одоровски в какой-то момент, что называется, «потерял берега». Он пустился в рассуждения, мало связанные с перегрузкой розового порошка из больших бочек в малые, — хотя его участие именно в этом процессе и явилось причиной вызова в суд. Тем не менее Одоровски стал рассуждать в том духе, что ранее, дескать, мистер Лютгерт «был ничего», но со временем совсем испортился и даже начал «мухлевать» с качеством колбас. Поскольку никто свидетеля не остановил, Одоровски принялся рассказывать о том, что по приказу Лютгерта некачественную колбасу помещали в некие «квасцы», дабы она приобретала цвет и запах мяса.

Адвокат Винсент, возмутившийся этими рассуждениями, тут же заявил протест и потребовал удалить из стенограммы высказывания Одоровски, посвящённые качеству продукции фабрики Лютгерта. Адвокат совершенно справедливо указал на то, что человек, исполнявший обязанности разнорабочего и сторожа, не может быть в курсе нюансов колбасного производства, тем более что технология Лютгерта содержалась в секрете, а потому Одоровски делает своё заявление с чужих слов. Кроме того, затронутая свидетелем тема — качество колбасной продукции — никак не связана с тем предметом, о котором ему надлежит свидетельствовать [имелась в виду перегрузка розового порошка]. Тем не менее судья Татхилл отклонил протест адвоката и разрешил Одоровски продолжить свой неуместный монолог.

Фрэнк Одоровски очень хотел понравиться судье и присяжным, а потому во время дачи показаний в суде вёл себя как настоящий паяц — вскакивал с кресла и изображал всё то, о чём говорил. Выглядело это, учитывая серьёзность момента, крайне ребячливо, нелепо и неуместно, однако сам свидетель ничуть не тушевался и явно упивался собственной ролью.

Судья, конечно же, был неправ. Можно по разному относиться к Адольфу Лютгерту, но нельзя не признавать справедливость заявленного Винсентом протеста. Честный и беспристрастный судья, безусловно, остановил бы зарвавшегося свидетеля, но только не Татхилл!

Впрочем, как отмечено выше, Винсент не особенно стремился ловить свидетелей обвинения на нелогичных или противоречивых заявлениях. И вскоре стало понятно, почему защита выбрала такую линию поведения. 3 сентября Винсент неожиданно для всех обратился к судье с ходатайством о приобщении к материалам дела результатов независимой экспертизы, согласно которым уничтожение человеческого тела за 3,5 часа таким образом, как это описывало обвинение, совершенно невозможно. Очевидно, данное ходатайство представляло собой реакцию на ту часть обвинительного заключения, которая была посвящена уничтожению трупа Луизы Бикнезе. Прокурор Динан немедленно заявил протест, указав на то, что защита сможет изложить свою точку зрения во время прений, но не тогда, когда сторона обвинения представляет суду своих свидетелей.

Адвокат Винсент в ответ на это весьма здраво указал на необходимость приобщения результатов независимой экспертизы именно сейчас, а не позже ввиду того, что во время перекрёстных допросов экспертов обвинения ему [адвокату Винсенту] придётся обращаться к выводам этой экспертизы, для чего она должна уже находиться в судебных материалах. Возникла довольно напряжённая полемика, в результате которой судья Татхилл склонился к мнению прокурора, что, кстати, следует признать вполне ожидаемым. Тем не менее адвокат Винсент выторговал довольно неожиданную уступку — судья счёл допустимым провести эксперимент, призванный подтвердить или опровергнуть правильность выводов экспертизы обвинения. Эксперимент этот должен был заключаться в том, чтобы поместить в одну из печей в подвале колбасной фабрики крупные человеческие кости, развести в печи огонь и посмотреть, сохранятся ли в топке какие-либо костные остатки. Огонь в печи должен был поддерживаться 2 суток — именно столько времени согласно версии обвинения Адольф Лютгерт сжигал не растворившиеся в поташе крупные кости. В качестве топлива предполагалось использовать 10 мешков кедровой стружки по 45 кг каждый. Именно такое количество топлива должно было дать слой золы толщиной 60 см, найденный полицейскими при осмотре печи. Поскольку полицейские отыскали в печи некие косточки во время проведения обыска, то и теперь в золе должны были остаться несгоревшие остатки костей.

Судья Татхилл согласился провести предложенный адвокатом натурный эксперимент и распорядился в течение 72 часов подготовить всё необходимое. Побеспокоился он и насчёт человеческих останков — Медицинский колледж Раша в ответ на обращение судьи выдал несколько крупных костей (лопаточную, череп, 5 позвонков и таз) бесхозного трупа, использовавшегося в качестве наглядного пособия для подготовки студентов. Это был уже 3-й по счёту труп, который надлежало уничтожить в рамках «дела Лютгерта» [напомним, первое тело использовалось химиком Хейнсом для отработки методики растворения человеческой плоти, а второе — при демонстрационном уничтожении тела, осуществлённом 7 августа перед представителями полиции, прокуратуры и службы коронера].

Все, следившие в те дни за ходом процесса, поняли, что защита будет делать упор на опровержение экспертизы обвинения, а отнюдь не на реконструкции перемещений пропавшей женщины. Другими словами защите неважно, куда и когда ходила Луиза Лютгерт, для защиты важно то, что её тело в случае убийства не могло быть уничтожено так, как об этом рассказывала прокуратура.

Распоряжение судьи было выполнено, и около полудня 6 сентября в той самой печи, в которой при обыске колбасной фабрики полицейскими были найдены кусочки костей, судебные маршалы развели огонь. Поверх толстого слоя кедровой стружки, заполнившей печь до середины бедра взрослого человека, был водружён толстый металлический лист, а на него уложены человеческие кости. Далее последовало разведение огня. В подвале был выставлен пост, которому надлежало поддерживать горение на протяжении 48 часов и исключить постороннее вторжение в течение эксперимента.

Всё это обещало интереснейшую интригу! Однако таковая в тот день закрутилась не только на территории колбасного завода, но и в зале суда. Обвинение вызвало для дачи показаний Кристину Фелдт. Причём появление этой женщины оказалось предварено весьма двусмысленной фразой прокурора Динана, сообщившего суду, что между вызванной свидетельницей и подсудимым имела место «доверительная переписка». Причём слова эти был произнесены без какого-либо уточнения, и присутствовавшим оставалось только гадать, когда именно эта переписка велась и что именно содержала. Не подлежит сомнению то, что Динан умышленно продемонстрировал свою осведомлённость о переписке — этим он хотел «подогреть на медленном огне» своих противников и заставить их гадать в ожидании неприятных сюрпризов.

Расчёт прокурора, по-видимому, оправдался, и появление Кристины Фелдт в зале суда неприятно поразило как Адольфа Лютгерта, так и адвоката Уилльяма Винсента. Присутствовавшие в зале репортёры отметили перемену выражений лиц обоих, переглядывания и быстрый обмен репликами. Хотя… в этом месте нельзя исключать определенной игры подсудимого и его адвоката, поскольку они несомненно должны были понимать возможность вызова Кристины в суд. Как-никак она получила из рук Адольфа Лютгерта нож, который сторона обвинения назвала орудием убийства! Разве можно было её не допросить?

То, что последовало далее, можно безо всяких оговорок считать классической иллюстрацией важнейшего процессуального принципа, гласящего: защитник или обвинитель, вызывая свидетеля в суд для дачи показаний, должен в точности знать, что и как тот будет говорить. Несоблюдение этого базового принципа, иначе говоря, невнимание к мелочам, приводит порой к результатам не только неожиданным, но и нежелательным для того, кто вызвал свидетеля.

Показания Кристины Фелдт на первый взгляд можно было бы признать весьма неприятными для обвиняемого. Что представляется удивительным, учитывая приватную переписку обвиняемого со свидетельницей, продолжавшуюся весьма долгое время и не прервавшуюся после заключения Лютгерта в тюрьму. Более того, во время пребывания в тюрьме Адольф стал писать Кристине чаще, практически ежедневно, и для сохранения конфиденциальности передавал эти послания не тюремной почтой, а через Арнольда, старшего из сыновей.

По словам Кристины, подсудимый не делал тайны из семейных конфликтов и частенько говорил о том, что напряжённые отношения с женой создают в доме неприятную обстановку. Жену он называл «тушкой» («carcass»), что звучало уничижительно и некрасиво. На обращённые Адольфу вопросы о том, почему же он не разводится, подсудимый обычно отвечал, что если только жена создаст серьёзные проблемы, он легко и быстро их решит. Прокурор Динан ухватился за эти слова и стал добиваться разъяснения, что именно могла бы, по мнению свидетельницы, подобная фраза означать. Конечно, обвинитель желал услышать нечто, указывающее на существование у Адольфа Лютгерта криминального умысла, однако Кристина Фелдт не дала прокурору желаемый ответ. Она уклончиво заявила, что, по её мнению, слова Адольфа свидетельствовали лишь о том, что тот обдумывал вероятность расставания с супругой и имел на этот случай некий план, которому и желал следовать. Понятно, что подобный план не обязательно должен был быть преступным, например, супруги могли просто разъехаться и жить по разным адресам, юридически не фиксируя развод. Для начала XX столетия это была вполне рабочая схема отношений.

На прямой вопрос обвинителя о возможном существовании взаимной симпатии, Кристина Фелдт ответила, что Адольф ей не нравился, в том числе из-за неуважительного отношения к жене. Однажды он признался ей, что она нравится ему более жены, но это было только один раз, и Кристина, по её словам, моментально пресекла любые разговоры такого рода. Прокурор Динан остался явно не удовлетворён таким ответом. Намереваясь подтолкнуть допрос в сторону большей открытости, обвинитель заявил, что ведутся разговоры о существовании интимной связи Кристины с подсудимым, и попросил их прокомментировать. Женщина рассмеялась — и это было по-настоящему неожиданно для такого места! — а затем, немного успокоившись, категорически отвергла мысль о возможности каких-либо плотских отношений с Адольфом. Она подчеркнула, что Лютгерт как мужчина ей совершенно неинтересен.

Далее, стремясь убедить сторону обвинения и суд в том, что ей нечего скрывать, Кристина Фелдт заявила, что готова передать прокурору письма, написанные ей Адольфом Лютгертом из тюрьмы. На вопрос Динана, когда он эти письма может получить, свидетельница ответила, что прямо сейчас, после чего открыла сумочку и передала ему в руки внушительную стопку конвертов.

Это был неожиданный поворот, застигший врасплох всех присутствовавших. Динан обратился к судье с просьбой приостановить допрос Кристины Фелдт, дабы продолжить его после прочтения писем. Утром следующего дня — а это был вторник 7 сентября — Лютгерт и сопровождавшие его адвокаты Винсент и Бинилед (Biniled) появились в судебном зале, явно пребывая в хорошем настроении. Подсудимый даже улыбнулся присяжным и приветствовал их кивком, чего ранее не делал. По-видимому, обсудив с защитниками ситуацию, он понял, что действия Кристины Фелдт объективно играют ему на руку и разглашение содержания писем ему не повредит.

Прокурор Динан постарался выжать из писем максимум возможного. Он многозначительно сообщил суду, что многие из писем Адольфа, адресованные Кристине Фелдт, начинались довольно интимно. Лютгерт называл адресата «Возлюбленная» («Beloved»), «Дорогая Кристина» («Dear Christine») или даже «Возлюбленная Кристина» («Beloved Christine»), постоянно встречавшееся в тексте обращение «Друг Кристина» автор писем писал отдельными буквами. После чего прокурор зачитал выдержки из некоторых посланий — все они оказались весьма нейтральными по содержанию. Адольф рассказывал о тюремном быте и страданиях, которые ему пришлось пережить, оказавшись в каменном мешке. Он неоднократно подчёркивал собственную невиновность и ошибочность ареста. Также из писем можно было составить определённое представление об отчаянном финансовом положении подсудимого, который просил Кристину Фелдт передать ему 2 тыс.$ наличными и упоминал, что его старые деловые партнёры собрали для него 3,9 тыс.$. Обвинитель не отказал себе в удовольствии прочитать и некоторые бранные сентенции, встречавшиеся в письмах Лютгерта, по-видимому, нередко. Так, например, инспектора Шаака и его офицеров Лютгерт без лишних экивоков называл «бандой» («gang»), а прочих полицейских — «собаками» («dogs»).

Некоторые зачитанные в зале фрагменты оказались не лишены определённой доверительности, но отнюдь не в сексуальном смысле. Прокурор отыскал в одном из писем Лютгерта фрагмент, в котором тот давал характеристику адвокату Винсенту. В этом месте уместно процитировать репортёра, присутствовавшего в ту минуту в зале суда и ставшего свидетелем чтения: «Ведущий адвокат Лютгерта Винсент, [его помощник Бинилед] и заключённый заметно вздрогнули, когда прозвучало суждение автора письма, назвавшего адвоката Винсента „жадным“. В письме далее говорилось, что Лютгерт намеревался освободить Винсента [от исполнения обязанностей адвоката], так как не считал его способным справиться со столь запутанным делом».[18]

Цитирование этого письма вообще не имело отношения к установлению виновности Адольфа Лютгерта в инкриминируемом преступлении, а преследовало довольно циничную цель спровоцировать конфликт между обвиняемым и его главным защитником. Такой конфликт был бы на руку прокурору, вот только помочь в установлении истины он никак не мог. Говоря строго, попавшие в руки прокурора письма ни в чём обвиняемого вообще не уличали. Они лишь свидетельствовали о его раздражении от происходившего с ним и вокруг него, но, учитывая то, где находился Адольф Лютгерт и в чём его обвиняли, это чувство следует признать хорошо понятным.

Покончив с письмами, прокурор Динан продолжил допрос Кристины Фелдт, который вёл динамично более полутора часов. Обвинителю очень хотелось добиться от «своего» свидетеля более негативных и эмоционально ярких сентенций в адрес подсудимого, но ничего из этого не вышло. Кристина, как и накануне, если и позволяла себе какие-то нелестные высказывания, то сугубо по второстепенным аспектам вроде недостаточного воспитания или кругозора Адольфа. Ничего, что можно было бы истолковать как признак существования у подсудимого криминального умысла или его готовности разделаться с женой насильственным образом, из уст Кристины Фелдт не прозвучало.

Это, несомненно, стало серьёзным поражением окружного прокурора. Самое смешное заключалось в том, что присутствовавшие в зале не поняли скрытого смысла произошедшего. Подавляющая масса зевак сходилась в том, что Кристина Фелдт цинично «предала» своего незадачливого ухажёра. В этом отношении можно считать типичной точку зрения корреспондента немецкоязычной газеты «Illinois Staats-zeitung», наблюдавшего за ходом процесса лично и в статье в номере от 8 сентября 1897 года поделившегося с читателями впечатлением об увиденном: «Поскольку он (обвиняемый — прим. А. Ракитина) до последнего момента верил, что она (Кристина Фелдт — прим. А.Р.) поддержит его, он оказался крайне разочарован. Он недоверчиво посмотрел на неё, как будто не понимая, как она могла так поступить с ним, затем, бледный, опустил голову и в течение всего допроса избегал смотреть на присяжных и кого-либо ещё. Как видно из его писем, г-жа Фелдт являлась не только госпожой Фелдт, с которой он поддерживал деловые отношения, но прежде всего другом, которому он раскрывал свои тайны и у которого часто спрашивал совета. Тот факт, что именно эта женщина отвернулась от него и была готова выступать в качестве обвинителя, казалось, глубоко ранил его. Между прочим, госпожа Фелдт попыталась изобразить отношения с Лютгертом как совершенно односторонние. Вероятно, он был её парнем, но она не была его девушкой»[19].

Между тем такой взгляд на произошедшее 6–7 сентября в корне неверен. Кристина очень грамотно и ловко выбила из рук обвинения важнейшее оружие — достоверный и понятный мотив расправы с женой. Свидетельница продемонстрировала бессмысленность подозрений, связанных с возможным в будущем браком между ней и Адольфом Лютгертом. Она убедительно показала, что такой брак был совершенно невозможен и не рассматривался ею ни при каких условиях. При этом она обосновывала отсутствие всякого интереса к Лютгерту как раз тем, что тот третировал жену и вообще вёл себя как не подобает джентльмену. То есть формально она ругала Адольфа, но объективно выбранная ею тактика поведения работала ему на пользу.

Что и говорить, ловкая женщина! Кристина Фелдт полностью лишила официальную версию мотива. Если угодно — безоговорочно… И это стало серьёзной проблемой для прокурора Динана, что и станет ясно из последующего хода событий.

Тем не менее сторона обвинения демонстрировала бодрость духа и всем своим видом показывала, что дела идут как надо! В те же дни — то есть, 6–7 сентября — в суде племянницами Луизы Лютгерт были опознаны кольца, найденные в среднем из чанов, и, кроме того, ряд свидетелей рассказал суду о том, что пропавшая женщина была замечена вечером 1 мая выходящей из дома.

Казались не лишёнными интереса показания Джона П. Кларка (John P. Clarke), продавца химико-фармацевтической компании «Lord, Owen & Co», рассказавшего суду о приобретении 12 марта 1897 года Адольфом Лютгертом 375 фунтов (170 кг) каустической соды и 50 фунтов (22,7 кг) мышьяка. Кларк знал, что Лютгерт занимается производством продуктов, и особо предупредил об опасности попадания мышьяка в пищу. В ответ на это покупатель заверил Кларка о своей осведомлённости в данном вопросе и заверил, что приобретение данных весьма опасных соединений не имеет отношения к изготовлению продуктов питания. Поясняя, Лютгерт добавил, что разрабатывает новый рецепт мыла, и каустическая сода и мышьяк нужны ему для производства нескольких пробных партий с различающейся рецептурой. Во время дачи показаний в суде Кларк заявил, что, по его мнению, купленные Лютгертом химикаты при производстве мыла не нужны вовсе и покупку эту «колбасный король» делал вовсе не для мыловарения. Вот только не пожелал сознаться в этом.

Во время допроса этого свидетеля прокурор Динан сделал особый упор на приобретении подсудимым мышьяка. Однако, говоря объективно, невозможно было понять, что именно должны были подумать на сей счёт присяжные, ведь в своём обвинительном заключении окружная прокуратура напирала на наличие неких подозрительных следов, якобы похожих на кровавые, в помещениях фабричной конторы. Более того, был даже представлен свидетель, якобы слышавший женский крик, исходивший из главного фабричного корпуса на Диверси. Из чего следовало, что именно там по мнению обвинения и произошло жестокое нападение на Луизу Лютгерт! Однако для подобного нападения мышьяк был вовсе не нужен… Кроме того, приобретение столь крупной партии яда — а 22,7 кг мышьяка могли гарантированно убить более 65 тыс. человек! — с точки зрения подготовки преступления представлялось делом совершенно бессмысленным. Неужели рачительный хозяин и крайне экономный глава семейства надумал поменять свои привычки? Следовало учитывать и другой весьма важный нюанс — покупка столь огромного объёма опаснейшего яда, несомненно, запечатлелась бы в памяти многочисленных свидетелей (продавцов, грузчиков, работников склада и тому подобное), а ведь для любого отравителя скрытое приобретение яда является первейшим залогом успеха задуманного отравления!

Покупка крупной партии мышьяка могла иметь — и, судя по всему, имела! — самое невинное объяснение. Мышьяк в те времена являлся активным компонентом потравы для крыс и мышей. Понятно, что крупное колбасное производство нуждалось в постоянной и притом эффективной защите от крыс. Опытные бизнесмены не полагались на готовую потраву, которая зачастую оказывалась малоэффективной, а предпочитали готовить таковую самостоятельно, порой по уникальным рецептам. Такая потрава имела вид пасты и готовилась из паштета, имеющего очень привлекательный для грызунов запах и вкус. Говоря объективно, в реалиях того времени ничего криминального и даже подозрительного в том, что владелец колбасного производства надумал приобрести большую партию мышьяка, не было.

В общем, прокурор Динан с этим мышьяком явно напортачил и принялся наводить тень на плетень там, где делать этого вовсе не следовало.

Очень интересным оказался допрос Николаса Фейбера (Nicolaus Faber), которому окружной прокурор явно отводил весьма немалое внимание. Этот свидетель рассказал, что вечером 1 мая отправился на запланированную встречу и, проходя мимо колбасной фабрики Адольфа Лютгерта, увидел на территории предприятия подсудимого и его жену. На плане фабрики он указал место, где якобы проходила мирно разговаривавшая пара [они находились в глубине двора возле бойни]. Свидетель не знал точного времени встречи, но по его расчёту он видел мужчину и женщину примерно в 23 часа. Ночь была тихой, и Фейбер различал голоса мирно беседовавшей пары, но содержание услышанного передать не смог, поскольку беседа велась на «нижнегерманском диалекте». Отвечая на наводящие вопросы прокурора Динана, допрашиваемый описал одежду женщины — та была в летнем платье без шляпки — но вот об одежде мужчины ничего сказать не смог, поскольку не обратил на него особенного внимания.

После этих слов Лютгерт подскочил со своего места и бросился к Фейберу, явно намереваясь пустить в ход кулаки. Дело могло закончиться весьма плачевно для подсудимого — подобная выходка квалифицировалась как неуважение к суду и могла закончиться удалением из зала до конца процесса и весьма значительным штрафом. Сие следовало признать весьма вероятным при том отношении к Лютгерту, которое демонстрировал Татхилл. До рукоприкладства дело, однако, не дошло. Адвокат Винсент с неожиданным для его тучной комплекции проворством вскочил следом и буквально повис на своём подзащитном, не позволяя тому сделать и шага.

Всё произошло очень быстро — ни судебные маршалы, ни сам судья отреагировать не успели. Адвокат силой втолкнул Лютгерта в его кресло и что-то яростно зашипел ему на ухо… Что именно вызвало необъяснимый прилив бешенства подсудимого, осталось непонятным — Винсент никогда не пытался разъяснить этот эпизод, как, впрочем, и сам Лютгерт. Последний в ходе процесса слышал много неприятных для себя откровений — чего только стоят показания Бялка, Одоровски и многих чинов полиции! — но ни до, ни после 7 сентября Лютгерт подобной вспышки гнева не демонстрировал.

По мнению автора, в тот день в суде произошло весьма примечательное событие, которое непременно должно быть объяснено любой версией, пытающейся непредвзято объяснить скрытую подоплёку «дела Лютгерта». В своём месте автор предложит своё объяснение странной вспышке гнева подсудимого, пока же просто необходимо зафиксировать внимание читателя на данном инциденте.

Во время перекрёстного допроса адвокат Винсент осведомился у свидетеля, на каком расстоянии тот находился от увиденной пары — оказалось, что речь шла о нескольких десятках метров — и уточнил: как же тот сумел увидеть и опознать в позднее время людей, которых видел через ограду и к которым не подходил близко? Тем более что люди эти находились в глубокой тени высокого здания… Фейбер бодро заверил адвоката, что это не составляло ни малейшей проблемы, поскольку небо было ясным, и тень фабричного корпуса не особенно мешала видеть детали. Винсент не стал ничего опровергать или доказывать, а лишь пожал плечами и вернулся на своё место, давая понять, что допрос окончен. Между тем заявление Фейбера по сути своей оказалось одной из многочисленных ловушек, в которое угодило обвинение, и в своём месте нам ещё предстоит вспомнить этот легкомысленный рассказ о ясном небе и прекрасной видимости.

На следующий день — 8 сентября — обвинение перешло к представлению улик, связанных с обнаружением золотых колец в среднем из 3-х больших чанов, стоявших в подвале. Нашедший кольца полицейский Дин поведал затаившему дыхание залу, как он вытащил из розовато-бурой жидкости 2 кольца, как будто бы сросшихся между собой. По его словам, находка выглядела так, будто кольца ранее были вплотную надеты на один палец, но затем палец исчез, а кольца остались плотно прижатыми друг к другу. То кольцо, что было толще и массивнее и имело на внутренней стороне гравировку «LL», оказалось изготовлено из золотого сплава высокой чистоты, и потому воздействие едкого вещества на его состоянии никак не отразилось. Второе же — узкое, с низким содержанием золота и явно невысокой стоимости — выглядело сильно пострадавшим от активного реагента.

Показания Дина, вне всякого сомнения, оказались очень полезны для обвинения. Однако произведённый эффект вскоре оказался «смазан» весьма любопытным инцидентом, который поначалу показался досадной осечкой, однако его истинный подтекст следовало бы назвать весьма зловещим. Вызванный в суд в качестве свидетеля обвинения владелец ювелирного магазина Винсент Вермочи (Vincent Vermochie) подтвердил факт продажи Луизе Лютгерт 2-х одинаковых золотых колец. На внутренней стороне одного из них была сделана гравировка из букв «LL», что означало имя и фамилию владелицы. Одно кольцо Луиза планировала оставить себе, а второе предназначалось в подарок. Свидетель не знал, кому именно, но мы сразу внесём ясность и уточним, что второе кольцо досталось Софии Тьюз (Sophia Tews), кузине Луизы.

Всё это было очень хорошо, в том смысле, что подтверждало ранее звучавшие показания свидетелей, утверждавших, что пропавшая женщина носила кольца на безымянном пальце левой руки. Теперь становилось ясно их происхождение. Но… в хорошей детективной истории всегда есть место для зловещего «но», и данный случай исключением не стал!

Посмотрев на представленные ему кольца, найденные в подвале колбасной фабрики, ювелир неожиданно заявил, что они вряд ли могли принадлежать Луизе Лютгерт. Они просто не соответствовали её размеру — пальцы женщины были гораздо толще!

Это заявление оказалось крайне неприятным для обвинения. И опровергнуть его было чрезвычайно сложно, поскольку высказал его самый компетентный человек — продавец кольца. Это было настолько не к месту и так разрушало всю конструкцию обвиняющих доказательств, что помощник прокурора МакИвен сразу же закончил допрос, явно не желая фиксировать внимание присяжных на словах ювелира. Расчёт этот не вполне оправдался — защитник обвиняемого задал уточняющий вопрос, и Вермочи повторил свои слова о несоответствии предъявленных ему колец размеру пальцев рук Луизы Лютгерт.

Далее стало интереснее. Занявшая 10 сентября свидетельское место Ида Харрис, одна из подруг Луизы, без колебаний опознала оба кольца, найденных детективом Дином. По словам свидетельницы, г-жа Лютгерт всегда носила два кольца — тонкое обручальное и так называемое кольцо дружбы — на безымянном пальце левой руки: большее — сверху, а меньшее — снизу.

Свидетельница не видела внутреннюю часть колец в течение пяти или шести лет, потому что г-жа Лютгерт больше не могла снимать кольца, но знала, что «кольцо дружбы» имело на внутренней стороне гравировку в виде «LL».

Дабы закрепить произведённый на суд благоприятный эффект, обвинение вызвало для дачи показаний Софию Тьюз (Sophia Tews), двоюродную сестру пропавшей женщины — ту самую, что упоминалась несколькими абзацами выше. Тут следует пояснить, что София явилась первым свидетелем, сообщившим детективам о кольцах на руках Луизы и наличии на одном из них гравировки. Произошло это в самом начале розыскной операции — буквально 10 или 11 мая — и информация эта, разумеется, была расценена как очень важная и имеющая немалое ориентирующее значение. Теперь показания Тьюз призваны были нивелировать сказанное Винсентом Вермочи и убедить присяжных в том, что никакой путаницы с кольцами не существует.

Софию допрашивали намного обстоятельнее, нежели ювелира, очевидно, потому, что представители обвинения знали, что именно она скажет, и были уверены в её ответах. Женщина рассказала, что это именно она уговорила Луизу купить одинаковые золотые кольца и сделать на них гравировку из букв-инициалов имени и фамилии. Кольца они купили одновременно, и тогда же гравёр в их присутствии сделал соответствующие гравировки на внутренних сторонах украшений. В момент пребывания в зале суда кольцо Софии находилось на её руке, она сняла его с пальца и передала присяжным. Тем самым члены жюри получили возможность лично удостовериться в идентичности кольца Софии Тьюз кольцу, обнаруженному в среднем чане в подвале фабрики.

София Тьюз, двоюродная сестра Луизы Лютгерт, дала показания очень полезные для стороны обвинения. Она опознала кольца, найденные в чане в подвале фабрики, рассказала их историю и предъявила суду аналогичное кольцо. Показания её выглядели весомо и убедительно, но свою главную задачу — опровергнуть слова Винсента Вермочи — София Тьюз так и не решила. Если рассуждать непредвзято, сказанное ею ничуть не противоречило показаниям ювелира.

Допрос Софии Тьюз не преподнёс никаких неприятных сюрпризов стороне обвинения, и на первый взгляд можно было подумать, что эта женщина дезавуировала [по крайней мере до некоторой степени] утверждения Вермочи. Однако подобный вывод следует признать совершенно необоснованным — свидетельница утверждала, что найденное полицией кольцо выглядит так же как то, что покупала Луиза, но о его размере София не сказала ничего. Если быть совсем точным, то и Винсент Вермочи признавал, что кольцо, представленное в качестве улики, выглядит таким же, что и купленное пропавшей женщиной, и даже гравировка «LL» такая же, вот только размер его меньше, что приобрела Луиза!

Данный эпизод автор считает очень важным — опираясь на отмеченное Винсентом Вермочи несоответствие мы можем обоснованно считать, что представленное в суде в качестве улики кольцо уликой вовсе не являлось. И Луизе Лютгерт никогда не принадлежало… В своём месте мы вернёмся к этому вопросу и попытаемся понять, что эта «игра в напёрстки», точнее, «игра в колечки» могла бы означать.

Следующим любопытным свидетелем, допрошенным в тот день, стал Карл Вёлкер (Karl Voelcker). Этот мужчина познакомился с Адольфом Лютгертом во время Всемирной выставки в Чикаго, открывшейся в мае 1893 года, и сразу же вызвал расположение к себе «колбасного короля». Причина симпатии не совсем ясна, возможно, она кроется в том, что оба они являлись немцами, и в данном случае просто сработал «голос земляческой общности», если так можно выразиться. В общем, Лютгерт предложил Вёлкеру работать на своей фабрике, и последний не отказался. В дни молодости Карл изучал химию в университете и, хотя курс не окончил, тем не менее определённые системные познания получил. Они ему очень пригодились, Вёлкер оказался востребован и как химик-технолог, и как преподаватель. Лютгерт расспрашивал Вёлкера о свойствах различных химических соединений, причинах вариативности их свойств при разных условиях и о прочих узко специализированных нюансах, всё услышанное старательно записывал в блокнот. По мнению Вёлкера, «колбасный король» всёрьез интересовался химией и был очень усидчив.

Свидетель тесно общался с Лютгертом около 2-х лет, расстались они в сентябре 1895 года. Карл сообщил, что во время его знакомства с Адольфом тот пытался исследовать воздействие едкого натра на дерево и ставил связанные с этим эксперименты. О разработке Лютгертом новых рецептур мыла свидетель ничего не знал, но допустил, что «колбасный король» мог заинтересоваться этой темой, поскольку она имеет большое прикладное значение и сулит немалый доход. По словам Вёлкера, он не мог представить, для каких опытов подсудимому могли понадобиться большие объёмы едкого натра и мышьяка — во время их знакомства эти вещества Лютгерта не интересовали, и он их не приобретал.

Однако самая интересная часть показаний Вёлкера оказалась связана не с этим. Он заявил, что в период 1893–1895 годов видел Луизу Лютгерт почти ежедневно — та приходила на фабрику с непонятной целью. Наверное, она пыталась контролировать мужа, хотя именно эти слова Вёлкер не произнёс. Однажды Карл стал свидетелем того, как Адольф Лютгерт избил жену, и досталось ей тогда весьма крепко, поскольку она вышла из его кабинета, едва переставляя ноги. Увидев Вёлкера, женщина воскликнула с болью в голосе: «Когда-нибудь он убьёт меня!» («O, er wird mich morden!»)

В эмоциональном отношении эта часть показаний Вёлкера оказалась очень выигрышной для стороны обвинения. Пока Карл рассказывал об увиденном, Лютгерт сидел, точно каменное изваяние, чувствовалось, что он взбешён, и вид «колбасного короля» в ту минуту был по-настоящему пугающим.

Адольф Лютгерт в суде.

Уилльям Винсент, прекрасно понимая, насколько показания Вёлкера вредят его подзащитному, во время перекрёстного допроса предпринял попытку оспорить утверждения свидетеля. В частности, адвокат постарался доказать, что Вёлкер не может говорить об избиении, поскольку находился в приёмной и не видел происходившего в кабинете за закрытыми дверями. Вёлкер, однако, не дал сбить себя с толку и довольно убедительно обосновал справедливость собственного умозаключения. Общий вывод перекрёстного допроса можно вкратце передать так: да, господин Вёлкер не видел избиения, но у него не было оснований сомневаться в том, что таковое действительно имело место.

Последующие события также доставили мало радости обвиняемому и его защите. 8 сентября началось представление суду экспертов обвинения и обоснование с их помощью версии окружной прокуратуры о растворении тела Луизы Лютгерт в чане с поташем и каустической содой. Первым были заслушаны показания профессора Делафонтейна о том, как он вместе с профессором Хейнсом минувшим летом изучал воздействие на человеческую плоть поташа в различных комбинациях с легкодоступными активными веществами вроде уксуса, соды и тому подобными. Опыты эти увенчались успешным растворением мужского трупа весом 130 фунтов (59 кг), осуществлённом в присутствии представителей прокуратуры и полиции 7 августа. В своём месте об этом натурном эксперименте уже сообщалось.

Рассказ профессора звучал чрезвычайно занимательно, но к немалому удивлению стороны обвинения и находившихся в зале зрителей особого интереса со стороны защиты Лютгерта не вызвал. Как и показания Уолтера Хейнса, занявшего свидетельское место после Делафонтейна. Хейнс сообщил суду то же самое, что и предшественник, и уточнил, что смесь поташа и едкого натра не уничтожает труп полностью, поскольку остаются фрагменты крупных и толстых костей, прежде всего тазовых и черепа, правда, в результате химического воздействия они в значительной степени теряют свою прочность и становятся хрупкими. Их объём таков, что все костные остатки можно поместить в один совок. Именно наличие нерастворимых костных остатков и побудило убийцу развести огонь в печи, дабы сжечь те фрагменты, что он извлёк со дна чана.

Во время перекрёстного допроса адвокат Винсент поинтересовался у эксперта, как тот может объяснить тот факт, что в чане сохранились человеческие волосы, в то время как в проведённых минувшим летом экспериментах человеческие волосы легко уничтожались едкими веществами [как и ногти]. Хейнс на это ответил, что сохранилось лишь небольшое количество волос, по-видимому, прижатое ко дну чана человеческим телом, и потому избежавшее воздействия активных веществ. Наибольшую активность демонстрировал верхний слой раствора, подогревавшийся сверху паром, в то время как на дне чана раствор поташа и едкого натра оставался холодным и менее активным.

Объяснение прозвучало не очень убедительно, ведь логично было бы предполагать перемешивание убийцей содержимого ёмкости, но адвокат спорить не стал. Он как будто бы чего-то дожидался, и вскоре стало ясно, чего именно!

Ближе к концу вечернего заседания в зале появился Фридландер Огаст Шульце (Friedlander August Schulze), один из научных консультантов защиты Лютгерта, который положил перед адвокатом Винсентом небольшой исписанный листочек бумаги. Прочитав его, адвокат сразу же поднялся и обратился к судье Татхиллу с просьбой сделать «немедленное заявление». В это время свидетельское место занимал доктор Гиббонс, допрос которого проводил главный обвинитель Динан. Допрос немедленно был остановлен…

Уилльям Винсент заявил, что минуту назад получил важное сообщение об окончании следственного эксперимента, проводившегося на территории колбасной фабрики Адольфа Лютгерта с 6 сентября. Напомним, что тогда по настоянию защиты было решено осуществить уничтожение костных человеческих останков в печи по той технологии, которую по мнению обвинения якобы использовал обвиняемый для избавления от останков трупа жены. Человеческие кости были помещены в ту самую печь, которой якобы воспользовался обвиняемый, в этой печи на протяжении 48 часов поддерживалось горение кедровых стружек, и по прошествии отмеренного срока огонь был загашен, а содержимое печи — тщательно изучено. Весь пепел, толщина которого превышала 60 см, подвергся просеиванию и внимательному осмотру. И что же оказалось по результатам эксперимента? Да ничего, вообще ничего! Ни единого кусочка костной ткани в печи отыскать не удалось!

Выдержав эффектную паузу, адвокат пояснил, что полученный результат его ничуть не удивляет, более того, защита Лютгерта потому и настаивала на проведении данного эксперимента, что знала, каковым должен оказаться его исход. Печь, которой, по мнению прокурора, воспользовался обвиняемый, не совсем обычна — она сконструирована таким образом, чтобы производить большое количество дыма, поскольку этот дым используется в больших коптильных камерах, создаваемая в дымоходах большая тяга уносит все несгоревшие фрагменты, как только их вес опускается ниже некоторой величины. В обычной печи сжечь труп без остатка невозможно [даже в крематории остаётся около 2 кг костных останков], однако в тех печах, что использовались на колбасной фабрике Лютгерта, от человеческого тела в результате сожжения должно было ничего не остаться. И, как показал следственный эксперимент, — ничего не осталось!

Отсюда возникал обоснованный вопрос: что в таком случае обнаружили полицейские на дне чана и просеивании содержимого печи? Если это действительно кости человека, то как они туда попали, ведь если бы их действительно сжигал Лютгерт, то он них ничего бы не осталось?! Разумеется, теперь совсем иными красками заиграл и заданный ранее вопрос о волосах, найденных в ёмкости, в которой якобы растворялось тело несчастной жертвы. Если агрессивный раствор поташа и каустической соды уничтожил всё, даже зубы, то как избежала растворения прядь волос? И почему только одна прядь? Несколькими лаконичными фразами адвокат показал, что официальная реконструкция преступления опровергнута проверкой на практике. И её научное обоснование, представляемое суду экспертами обвинения, не соответствует действительности.

Присутствовавшие в зале суда пережили в те минуты, должно быть, немалое потрясение. Сторона обвинения излагала официальную версию уничтожения тела несчастной жертвы так уверенно, так солидно, можно даже сказать, монументально, а тут…

Винсент в роли адвоката был очень хорош! Он не употребил словосочетание «полицейская провокация» и уж тем более не обвинил подчинённых капитана Шюттлера в подбрасывании вещественных доказательств — в те времена такие действия обтекаемо назывались «фабрикацией улик» — но он убедительно показал, что с пресловутыми останками Луизы Лютгерт что-то сильно не в порядке.

Судья Татхилл, явно сбитый с толку всем услышанным, подозвал к себе Динана и Винсента и некоторое время совещался с ними, явно решая, как лучше поступить далее. Было решено остановить допрос экспертов обвинения и допросить полицейского Барни Прюза (Barney Pruese), нашедшего костные фрагменты в печи в подвале колбасной фабрики.

Что и было проделано. Надо сказать, что Прюз уже находился в зале суда, поскольку ему, как и полицейскому Дину [тому самому, который осматривал среднюю ёмкость и нашёл в ней 2 кольца] надлежало удостоверить под присягой тот факт, что выставленные в числе улик фрагменты костей являются именно теми, что были обнаружены во время обыска. То есть Прюз видел и слышал всё, произошедшее в зале заседаний прежде. Полицейский, занимая свидетельское место, разумеется, понимал, что обсуждаемый вопрос гораздо шире происхождения улик — речь сейчас идёт о лично его — Барни Прюза — честности.

И что же он мог ответить в ту минуту? Лишь подтвердить, что все представленные суду фрагменты костей из печи найдены им лично. И именно в печи… И именно вечером 16 мая… И никак иначе! Сказать что-то иное в его положении в ту минуту означало уволить самого себя из полиции без пенсии и после этого с весьма большой вероятностью отправиться в тюрьму.

Ответ его, разумеется, всех удовлетворил — и прокурора Динана, и судью Татхилла. Ну, в самом деле, офицер полиции сказал под присягой, что он нашёл именно то и именно там, что и где было найдено, согласно тексту обвинительного заключения, стало быть, так и есть! Чего же вам более?

На следующий день окружной прокурор Динан, комментируя сообщение адвоката Винсента об опровержении официальной версии, заметил как бы между прочим: «Вчерашний эксперимент не представлял особой ценности с медицинской точки зрения. Ведь поташ [для растворения костей] не использовался.» («Yesterday’s experiment was of no especial interest from a medical standpoint. None of the potash solution was used in any way.») В последующем то обстоятельство, что помещённые в печь человеческие кости предварительно не подвергались воздействию раствора поташа и каустической соды, стал использоваться для обоснования тезиса о нерелевантности следственного эксперимента, проведённого 6–8 сентября в печи колбасной фабрики.

Однако на самом деле довод этот был не просто лукав, а по-настоящему лжив. Ведь если полному уничтожению подверглись прочные, находившиеся в своём естественном состоянии кости, то точно такие же повреждённые и частично утратившие в результате воздействия химически активных веществ кости были бы уничтожены тем более.

Тем не менее сторона обвинения постаралась поскорее перевернуть страницу, связанную с неприятным для неё результатом следственного эксперимента, и сосредоточилась на других аспектах обвинения. В последующие дни эксперты свидетельствовали о составе вещества, найденного на дне центральной ёмкости в подвале колбасного завода, и биологических следах, обнаруженных на складном ноже — том самом, что Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт накануне ареста.

Для дачи показаний повторно вызывались Марк Делафонтейн и Уилльям Хейнс. Теперь они рассказывали об исследовании ножа, который Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт, после чего высказались о природе костных фрагментов, обнаруженных в печи.

Хотя выступления упомянутых экспертов на первый взгляд казались весьма полезными для подкрепления обвинения, тем не менее это было не совсем так. Эксперты сошлись в том, что в тонких зазорах между деталями складного ножа была найдена кровь и некие «волокна мышечной ткани» («particles of muscular tissue»). Честно говоря, сложно представить, как «волокно мышечной ткани» может быть перенесено лезвием остро наточенного ножа из человеческого тела в щель, в которую при складывании ножа убирается это самое лезвие, ну да ладно, будем считать, что так получилось. Но даже обнаружение пресловутых «волокон мышечной ткани» мало что дало обвинению, поскольку все упомянутые выше эксперты отказались признать происхождение этих биологических образцов от человека.

И кстати, кровь на ноже они также отказались признать человеческой!

В этом месте им следует отдать должное — эксперты не покривили душой. В 1897 году ещё не существовало ни научной базы, ни практических методик, позволявших определить видовую принадлежность следов крови [как уже упоминалось в этом очерке ранее, такая технология появилась только в 1901 — это так называемая реакция преципитации крови, называемая иногда по фамилиям её создателей «реакцией Чистовича-Уленгута»].

Поэтому обвинение не имело оснований утверждать, что Адольф Лютгерт использовал свой складной нож для расчленения человеческого тела. Происхождение пресловутых «волокон мышечной ткани» и следов крови гораздо разумнее было бы связывать с разделкой рыбы или, скажем, курицы.

Одна из многочисленных газетных публикаций, посвящённая допросам научных экспертов в суде 10 сентября 1897 года. Не подлежит сомнению, что обсуждение экспертами происхождения различных микроследов и малоразмерных объектов стало своего рода «изюминкой» судебного процесса и поразило воображение американского обывателя, далёкого от криминалистики и науки вообще. Современники признавали, что процесс под руководством судьи Татхилла стал совершенно необыкновенным явлением общественной жизни Соединённых Штатов тех лет.

Также в суде неожиданно для всех появился остеолог Джордж Винсент Бейли (George Vincent Bailey), работавший в фонде антропологии Чикагского музея Филда. Бейли являлся коллегой эксперта обвинения Джорджа Дорси, проводившего идентификацию кусочков костей. Адвокат Винсент привлёк Бейли к сотрудничеству, предложив тому растворить в поташе труп собаки и сделать заключение о схожести её костей с фрагментами костей, найденными в подвале фабрики. Бейли выполнил это поручение и подготовил заключение, из которого следовало, что собачьи кости принципиально ничем — ни плотностью, ни цветом, ни шероховатостью поверхности — не отличаются от тех костных частиц, что были обнаружены полицейскими. Отличия нельзя было обнаружить не только при обычном визуальном осмотре и тактильном исследовании, но даже с использованием оптических приспособлений (увеличительных линз и микроскопа).

Винсент сообщил суду о наличии этого заключения, чем вызвал возмущение прокурора, настаивавшего на том, что защите надлежит представлять свою научную экспертизу во время заслушивания свидетелей защиты, а не при перекрёстном допросе экспертов обвинения. Винсент возражал на это, говоря, что он пользуется законным правом оспаривать мнение экспертов, для чего, собственно, и создана процедура их перекрёстного допроса. Чтобы погасить острую полемику между обвинителем и защитником, судья Татхилл решил лично задать несколько вопросов Джорджу Бейли, благо тот находился в зале и его вызов не потребовал бы много времени. Джордж Бейли повторил свой вывод, заявив, что не существует объективных предпосылок утверждать, будто в подвале колбасной фабрики найдены фрагменты именно человеческих костей, а не каких-либо низших млекопитающих.

Хотя Бейли говорил совсем недолго, слова его произвели сильное впечатление на присутствующих в зале. Чтобы как-то сгладить крайне нежелательный для стороны обвинения эффект, произведённый чеканными формулировками Бейли, прокурор Динан заявил, что вопрос о происхождении костей детальнее будет рассмотрен экспертом Дорси, которому предстоит выступить позже.

Следует отметить, что с результатами исследований вещества, найденного в среднем чане, для обвинения также получилось не очень хорошо. Эксперты в полном согласии друг с другом заявили, что на дне ёмкости находилось органическое вещество, которое содержало включения, напоминавшие плоть и фрагменты костей человека. Однако в ходе перекрёстного допроса эксперты признали, что не существует никаких специфических реакций или признаков, на основании которых можно было бы утверждать, что биологический материал из среднего чана происходит именно от человека и не может происходить от любого другого млекопитающего.

Это признание фактически обесценивало всю экспертизу, ведь не было ничего необычного в том, что на территории колбасной фабрики могла находиться [и притом в больших количествах!] плоть и кости самых разных млекопитающих — свиней, коров, лошадей, баранов.

В последующие дни адвокат Винсент продолжал весьма успешно оспаривать выводы экспертов обвинения. Так, например, он поставил под сомнение правильность идентификации самого большого из костных фрагментов, который, по мнению доктора Норвала Пирса, являлся верхней частью бедренной кости человека. В своём выводе эксперт исходил как из размеров и толщины кости, так и из расположения и направления канала, через который подходила к костному мозгу питательная артерия. Винсент продемонстрировал во всём аналогичный фрагмент кости и объяснил, что это — нижняя часть бедра телёнка, которая во всём аналогична «зеркальному отражению» человеческой. Адвокат продемонстрировал присяжным нехитрый фокус, объяснив, что если бедренную кость человека перевернуть на 180°, она в точности совпадёт с телячьей. Отличия можно было бы увидеть в местах крепления мышц к кости, но в данном случае именно этот участок на найденном фрагменте отсутствовал.

Дальше больше! Адвокат выразил недоумение тем, как в ёмкости с чрезвычайно активным веществом, уничтожившим кожу, зубы, волосы и крупные кости, сохранился фрагмент того, что доктор Пирс признал фрагментом височной кости с частью лицевого нерва, прикреплённого к ней. Как такое могло произойти?!

Пирс выглядел довольно жалко и по существу ничего ответить адвокату не мог.

Однако это был не финал истории! Финал пришёлся на 17 сентября, когда в суде наконец-таки появился антрополог Дорси, специально для этого прервавший научную экспедицию на Западное побережье страны и срочно возвратившийся в Чикаго.

Дорси спокойно и обстоятельно рассказал о человеческом скелете и собственной экспертизе. Наверное, его рассказ звучал небезынтересно и даже выглядел убедительно, но ровно до тех пор, пока к перекрёстному допросу эксперта не приступил адвокат Винсент.

Сначала он задал уточняющие вопросы о приёмах, посредством которых Джордж Дорси исследовал кости, и выяснил, что фактически главным из них является визуальный осмотр и обмер интересующего образца. Разумеется, в случае изучения мелкого отколка (фрагмента) кости обмер не несёт полезной информации. Не подлежит сомнению то, что Винсент знал, каким окажется ответ эксперта — адвокат вообще производил впечатление очень подкованного в любом вопросе, который обсуждал! — и потому он сразу воспользовался «домашней заготовкой». Достав планшет с какими-то костями, заблаговременно принесённый в зал заседаний, Винсент показал его эксперту и спросил, может ли тот определить здесь и сейчас их происхождение. Дорси стал отвечать уклончиво — он заговорил о том, что ему для работы нужны особые условия, например, хорошее освещение, увеличительное стекло, инструменты для измерения и взвешивания, но слова его звучали как банальная отговорка.

Тогда адвокат подошёл к присяжным и продемонстрировал им планшет — это была небольшая коробочка, в которой под стеклом были закреплены довольно крупные [по 5–6 см] куски каких-то костей. Обращаясь к присяжным, адвокат сообщил, что в представленной их вниманию коробке находятся фрагменты бедра и голени телёнка, овцы и человека. Винсент указал на то, что находящиеся в коробке кусочки костей между собой принципиально ничем не различаются, и если точно не знать, где чья кость, визуально рассортировать их невозможно. А ведь эти фрагменты намного больше тех, что имелись в распоряжении экспертов обвинения!

Судья Татхилл, сообразивший с некоторой задержкой, что адвокат на глазах всего зала буквально растоптал пресловутую «научную экспертизу» обвинения, вмешался и заявил, что защита не имеет права оспаривать суждения узких специалистов, поскольку не обладает необходимой для этого компетенцией. Дескать, если вы с чем-то не согласны, то можете провести собственную экспертизу…

Джордж Дорси явно проиграл в противостоянии Уилльяму Винсенту, хотя всем своим видом постарался доказать обратное.

Вторжение судьи оказалось столь же красноречиво, сколь и пагубно для Дорси. Всем, имеющим глаза и уши, стало понятно, что «непредвзятый судья» в очередной раз поспешил на помощь обвинению и постарался скрыть довольно очевидный провал эксперта.

Объективности ради следует отметить, что в англо-американском праве требование к эксперту доказать свою компетентность является вполне разрешённым приёмом перекрёстного допроса. Эксперта можно и даже нужно проверять! История знает множество примеров того, как защитники обвиняемого требовали от экспертов обвинения подтверждения заявляемых результатов. И эксперты прямо в зале суда устанавливали принадлежность отпечатков пальцев, совпадение полей нарезов на медных оболочках пуль и тому подобное. То есть они не просто объясняли научную базу, положенную в обоснование экспертизы, но и демонстрировали на практике, что называется «вживую», порядок её проведения. И даже в конце XX столетия, рассказывая, например, о никому не известной тогда молекулярно-генетической экспертизе, криминалисты затрачивали несколько часов на разъяснение её теоретической базы и последовательности своей работы, демонстрировали заблаговременно подготовленные планшеты, наглядные образцы, видеозаписи и тому подобное. То есть адвокат Винсент, попросивший антрополога Дорси продемонстрировать свою работу на практике, был, что называется, в своём праве. Автор убеждён, что Дорси без колебаний согласился бы рассортировать предъявленные ему адвокатом кости, если бы только он действительно мог это сделать. Но он не мог! Дорси объективно не мог различить фрагменты костей различных млекопитающих.

Если кто-то станет читать современную литературу о «деле Лютгерта», то увидит, что выступление в суде Джорджа Дорси, скорее всего, будет характеризоваться в самой превосходной степени. Можно будет узнать, в частности, что это было первое выступление антрополога в суде, что 17 сентября 1897 года состоялось зарождение «криминальной антропологии», что молодой — всего 29 лет! — пытливый учёный с честью выдержал натиск маститого «адвоката Дьявола» Винсента и доказал несокрушимую прочность научного знания, однако… Однако к истинному положению вещей все эти [и им подобные] сентенции имеют отношение весьма малое. Истина же заключается в том, что Джордж Дорси имел в суде, выражаясь низким слогом, вид очень бледный и свою экспертизу представил неубедительно. От тотального разгрома и признания ненаучности сделанных им умозаключений его спасло лишь вмешательство судьи Татхилла, положившего конец перекрёстному допросу. Если случившееся и впрямь явилось рождением «криминальной антропологии», то его следует признать крайне неудачным.

Наконец, чтобы поставить точку в оценке всех научных экспертиз, проведённых в рамках расследования «дела Лютгерта», имеет смысл сказать несколько слов о взгляде на них с точки зрения современных естественно-научных представлений. Даже сейчас, когда технические возможности и теоретическая база, необходимые для проведения подобных экспертиз, возросли многократно, идентификация тех костных фрагментов, что были предоставлены учёным, представлялась бы делом весьма и весьма затруднительным. Любой современный антрополог скажет, что для определения видовой принадлежности наилучшим объектом является череп или его фрагмент, если такового нет, то задача крайне осложняется и становится весьма затруднительной. Крайне желательно иметь хотя бы одну полную кость [пусть даже маленькую!], а ещё лучше несколько костей. В «деле Лютгерта» не было и этого! Некоторую информацию мог бы дать спектроскопический анализ костных фрагментов, то есть изучение спектров их излучения при нагреве, поскольку набор химических элементов в костях травоядных животных и всеядных [каковым является человек] имеет сильные различия. У всеядных присутствуют тяжёлые изотопы, которых не может быть в костях травоядных. Но применение спектрального анализа имеет ряд серьёзных ограничений и годится не во всех случаях.

Внимательные читатели в этом месте наверняка припомнят другую антропологическую экспертизу, описанную в одном из моих очерков. Проводилась она в рамках весьма запутанного уголовного расследования исчезновения девочки и молодой женщины в первой половине 1970-х годов, в ходе которого подозрения сконцентрировались на некоем Дэвиде Мейрхофере. Этой неординарной истории посвящена моя довольно большая по объёму работа «Кто тихо ходит, тот густо месит», вошедшая в сборник «Неизвестные серийные убийцы. Хроники забытых уголовных расследований»[20]. В ходе расследования было обнаружено большое количество — более 1 тысячи! — мелких костных фрагментов, рассеянных и частично закопанных на площади около 25 кв. метров. Причём, как стало ясно в ходе многомесячной экспертизы, там находились как кости животных, так и человека. История эта отчасти напоминает «дело Лютгерта» в том отношении, что там также проводилось разделение костей на фрагменты (убийца пилил и рубил тела жертв) и их последующее сжигание. Тем не менее привлечённые к экспертизе антропологи Смитсоновского института смогли идентифицировать человеческие кости. Но следует ясно понимать, что в «деле Мейрхофера» успеху экспертизы способствовал не только значительно возросший к тому времени научно-технический потенциал, находившийся в распоряжении экспертов, но и тот факт, что в их распоряжении попало некоторое количество целых костей, в частности, 2 позвонка, фаланги пальцев и довольно крупные фрагменты тазовых костей. Именно это везение позволило экспертам однозначно доказать принадлежность по крайней мере части исследованных фрагментов биологическому виду homo sapiens sapiens. В «деле» же «Лютгерта» целых костей, как мы знаем, в распоряжении экспертов не было.

Подводя итог всему сказанному, можно констатировать, что даже с точки зрения современных естественно-научных представлений экспертиза по определению видовой принадлежности костей в «деле Лютгерта» представлялась бы весьма и весьма нетривиальной задачей. Автор не утверждает, будто современные специалисты в области судебной медицины, остеологии и антропологии не смогли бы определить их принадлежность, речь о другом: можно ли на самом деле верить тому, что с этой задачей справились эксперты в 1897 году?

Автор приносит извинение за подзатянувшееся отступление — мне оно кажется вполне уместным в контексте повествования — и считает необходимым вернуться к событиям 17 сентября 1897 года.

Закончив перекрёстный допрос Джорджа Дорси, адвокат Винсент обратился к судье Татхиллу с ходатайством об отклонении всей экспертизы по идентификации костей как субъективной и не опирающейся на научные критерии. Адвокат подчеркнул, что считает антинаучной не только «экспертизу и выводы Джорджа Дорси», но и Норвала Пирса. Реакция Татхилла оказалась вполне предсказуемой — судья без каких-либо объяснений отклонил ходатайство адвоката и заявил, что идентификация в материалах суда останется.

Закончив с научными экспертизами, сторона обвинения неожиданно заявила о желательности новых допросов фабричных сторожей Бялка и Одоровски. Это намерение выглядело крайне необычно и шло против правил, поэтому судья Татхилл попросил объяснить необходимость этих действий. Окружной прокурор Динан на голубом глазу заявил, что сторона обвинения подозревает существование романа между обвиняемым и горничной Мэри Саймеринг, которая часто посещала колбасную фабрику в вечернее время, провоцируя тем самым ревность Луизы Лютгерт, которая стремилась удалить горничную из дома. Таким образом, обвинение расписалось в своей полной несостоятельности, признав фактически необоснованность подозрений в отношении Кристины Фелдт, и выразило намерение повторно вернуться к обсуждению возможного мотива убийства Луизы Лютгерт.

Судья, разумеется, удовлетворил ходатайство главного обвинителя [кто бы сомневался!], но сам по себе «заход» на повторное обсуждение мотива означал то, что сторона обвинения признала своё эпичное поражение. Можно было сколь угодно долго делать хорошую мину при плохой игре, но повторные допросы главных свидетелей обвинения лучше всяких слов убеждали в неспособности обвинения выстроить внятную и обоснованную линию поведения на процессе.

Бялк и Одоровски вполне ожидаемо рассказали суду о том, как Мэри Саймеринг приходила по вечерам на фабрику и уединялась с хозяином в офисе Адольфа Лютгерта, и, отвечая на вопросы Динана, припомнили, что горничная в общении с владельцем фабрики позволяла себе откровенные фривольности, в частности, обнимала его за шею и даже целовала. В общем, легко и непринуждённо прокуратура набросала контуры нового мотива убийства, напрочь позабыв о том, что всего-то 3 недели назад злокозненность обвиняемого объяснялась совершенно иными причинами.

«Дело защиты», то есть представление аргументации для доказательства невиновности подсудимого, началось 22 сентября. Напомним, что адвокат Винсент в начале суда не выступал, отчего на первом этапе произвёл впечатление человека безынициативного и слабого. Однако 22 сентября он открылся с совершенно другой стороны, чем, должно быть, немало поразил следивших за ходом процесса обывателей. Он заявил, что защита имеет исчерпывающие ответы по всем пунктам обвинения и докажет, что все подозрительные детали имеют самое обыденное и некриминальное объяснение. Адвокат подчеркнул, что Луиза Лютгерт жива и находится сейчас в Европе. Он пообещал доказать, что задолго до своего исчезновения женщина вынашивала мысль о побеге. Развивая свою мысль, Винсент подчеркнул, что защита представит свидетелей, слышавших такого рода откровения из уст Луизы. Это заявление вызвало бурю негодования прокурора Динана, который, весьма резко прервав адвоката, заявил протест на повтор в суде заявлений, сделанных с чужих слов. Судья Татхилл сразу же удовлетворил протест главного обвинителя, запретив допрос лиц, готовых свидетельствовать о намерениях Луизы Лютгерт. Но тут уже заявил протест Уилльям Винсент, указав на то, что запрет судьи дискриминирует защиту и посягает на конституционное право обвиняемого на беспристрастный суд.

В этом месте судья, по-видимому, сообразил, что своей постоянной услужливостью обвинению совсем уж откровенно встал на сторону обвинения. Говоря по совести, ему бы следовало отыграть назад и отозвать поспешно вынесенное решение, но поступить так Татхиллу не позволяла гордыня и непомерное самомнение. После некоторых раздумий — впрочем, не очень долгих — судья принял довольно странное [и даже бессмысленное] решение разрешить допросы свидетелей, готовых сообщить о намерениях Луизы Лютгерт, но с тем условием, что это будут не заявления с чужих слов, а показания о том, что эти люди видели и слышали лично. Это была неуклюжая попытка выйти из неловкого положения, в которое судья поставил себя своими собственными поспешными решениями.

После этого весьма примечательного инцидента главный защитник продолжил свою речь и рассказал о том, что один из журналистов, присутствовавший в зале, назвал в своём репортаже «большим сюрпризом». Винсент впервые предложил версию защиты, связанную с исчезновением Луизы Лютгерт, и версия эта прозвучала в высшей степени неожиданно. Дабы не злоупотреблять косвенной речью, процитируем самую существенную часть сказанного адвокатом: «Немногим более года назад сатана в образе англичанина по имени Роберт Дэйви, мужчины среднего роста, хорошо одетого и всеми уважаемого, явился к Лютгерту и стал причиной всех его бед. Этот человек пришёл с поддельными рекомендательными письмами, представляя себя человеком с большими средствами. Лютгерт всегда держал своё сердце открытым, как вы увидите, когда он станет давать свидетельские показания. (…) Дэйви заявил Лютгерту, что тот мог бы стать колбасным королём мира, и мой подзащитный поверил ему, поскольку Дэйви был художником, убедительно рисовавшим сияющие картины богатства и славы. Он сказал Лютгерту, что представляет английский синдикат и что вполне возможно организовать компанию с капиталом в 500 000 долларов и выпустить облигации на сумму 400 000 долларов. Компания будет известна как „Компания AL Luetgert Sausage and Packing“. Дэйви сказал, что Лютгерт получит 200 000 долларов наличными и 100 000 долларов в виде акций.»[21]

Итак, Лютгерту было предложено войти в альянс с крупнейшими мировыми производителями колбас и сосисок — компаниями «Armours», «Swifts» и «Nelson Morris» — и обычно предусмотрительный предприниматель неожиданно увлёкся этим весьма подозрительным бизнес-проектом. Он передал акции своей компании в доверительное управление нью-йоркскому брокеру «Continental Bond» и выплатил некую сумму денег Роберту Дэйви после того, как последний пожаловался на значительные издержки, связанные с ведением переговоров. 1 января 1897 года Лютгерт остановил работу своей фабрики на Диверси-стрит, поскольку это предусматривалось заключённым соглашением с английскими инвесторами. Далее, однако, случилось непредвиденное — Роберт Дэйви исчез, брокер заложил полученные от Лютгерта акции, а представители английских колбасных гигантов, от имени которых якобы велись переговоры, заявили, что никаких предложений Лютгерту по слиянию не делали. Лютгерт предпринял попытку возвратить акции, однако нью-йоркские юристы сообщили ему, что дело представляется почти безнадёжным и уж точно нескорым ввиду необходимости судебной тяжбы.

Фактически Лютгерт лишился собственного предприятия в результате циничного мошенничества. При этом он опасался разглашения приключившейся с ним неприятности и распространял слухи о закрытии фабрики ввиду необходимости ремонта. Не видя смысла запускать фабрику в работу, поскольку контроль над предприятием фактически оказался утрачен, Лютгерт решил продать своё детище. В этом месте, конечно же, возникает большой вопрос, связанный с тем, как он мог продать то, что ему уже фактически не принадлежало, но данное обстоятельство явно выходило за пределы рассмотрения уголовного процесса.

Однако, как справедливо заметил Максим Горький, беда не приходит в одиночку! Ввиду краха банка «E. S. Dryer & Co» весной 1897 года предприниматель потерял помещённые там на депозит 23 тыс.$, что поставило под угрозу возможность осуществлять повседневные платежи. Лютгерт был вынужден занять 20 тыс.$ в банке «Foreman bros.» под залог собственного дома.

Череда этих мрачных событий вызвала психоэмоциональное потрясение Луизы Лютгерт, которая неоднократно заявляла мужу, что не станет жить с неудачником.

Версия защиты, изложенная здесь очень сухо и сжато, была преподнесена адвокатом весьма обстоятельно и очень выразительно. Впечатление от сказанного главным защитником оказалось очень велико — все, находившиеся в те часы в зале суда, сходились в том, что Винсент сумел буквально перевернуть представление людей об истории исчезновения Луизы Лютгерт. Даже сам обвиняемый не скрывал восторга от услышанного — журналисты отмечали, что он встретил Винсента, вернувшегося в своё кресло после выступления, с широкой улыбкой и дружески его обнял.

Далее, не снижая градус эмоционального накала, защита вызвала для дачи показаний адвоката Гудрича (A. A. Goodrich), делового партнёра Винсента. Строго говоря, именно Гудрич вёл первоначально дела Лютгерта, и именно он посоветовал последнему пригласить для своей защиты Уилльяма Винсента. Согласно показаниям Гудрича, 3 мая к нему явился Лютгерт, рассказавший о своём бедственном положении и исчезновении жены. Адольф также сообщил юристу о залоге дома и попросил дать совет о последующих шагах. Гудрич посоветовал ему взять паузу и держать дело в секрете от газетчиков. Он особо указал на то, что банк «Foreman bros.», узнав о возможном уголовном преследовании Лютгерта, может отказать ему в праве обратного выкупа дома даже в том случае, если у предпринимателя появятся деньги.

Дургим весьма ценным свидетелем стал адвокат Ральф Брэдли (Ralph R. Bradley), ещё один деловой партнёр Винсента. Брэдли дал показания о встрече с Лютгертом 4 мая, которая состоялась в офисе юриста. По словам свидетеля, Лютгерт, рассказывая о сложившейся ситуации, плакал и пребывал в очень подавленном настроении. Советы Брэдли в целом соответствовали тому, что накануне предлагал Гудрич, то есть Лютгерту надлежало наблюдать за развитием ситуации, ждать возвращения жены и заниматься поиском «длинного» кредита [на большой промежуток времени].

Показания Гудрича и Брэдли прекрасно объяснили казавшуюся подозрительной пассивность Лютгерта в начале мая. Полиция ставила ему в вину равнодушие к судьбе жены и нежелание организовать её поиски, теперь же причина такого поведения получила естественное и логичное объяснение — он следовал советам адвокатов.

В тот день — речь идёт о 22 сентября 1897 года — в суде произошёл весьма знаменательный перелом. Суд, общественность и репортёры газет увидели, что историю исчезновения Луизы Лютгерт можно рассказать совсем иначе, нежели это делали прокурор и полицейские. Для многих такое смещение акцентов показалось фантастическим, и мы вряд ли сейчас ошибёмся, сказав, что долгожданная сенсация состоялась именно в тот день.

Однако она была далеко не последней. Следующий «переворот в мозгах», если можно так выразиться, произошёл 25 сентября. В тот день свидетельское место заняла Мэри Саймеринг, та самая женщина, чья неравнодушная реакция на исчезновение Луизы Лютгерт и привела к появлению «дела Лютгерта» в том виде, в каком мы его знаем.

Рассказ Мэри оказался очень интересен и неожиданен для абсолютного большинства находившихся в зале. Она начала с того, что сообщила суду о довольно продолжительном стаже работы на Лютгертов, который составлял 7 или 8 лет. По словам горничной, психоэмоциональное состояние Луизы в последние недели перед исчезновением неуклонно ухудшалось. Горничная знала от хозяйки дома, что семья потеряла очень большие деньги, хотя и не знала деталей случившегося и не представляла тяжести ситуации. По словам свидетельницы, Луиза несколько раз возвращалась к мысли о неизбежности ухода из семьи, объясняя своё намерение невозможностью жить в позоре нищеты. Она считала, что жена миллионера, потерявшего состояние, обречена на всеобщее презрение и насмешки.

Во время последней встречи Мэри Саймеринг с Луизой Лютгерт последняя произнесла: «Мария, я уйду. Мой муж потерял все свои деньги, и я собираюсь сбежать» («Marie, ich werde fortgehen. Mein Mann hat all’fein Gelb berloren und ich werde mich auf und davon machen.») В 7 часов вечера 1 мая она достала своё пальто, осмотрела его и сказала, что оно испорчено молью. Пальто она достала с целью одеть… В тот же вечер, по словам свидетельницы, Луиза собрала свёрток с личными вещами. Мэри поняла, что уход из дома действительно состоится, и притом в ближайшее время. Саймеринг осмелилась задать вопрос, на какие же средства Луиза планирует жить, и та ответила, что станет горничной. При этом подразумевалось, что никто не будет знать её прошлого.

На следующее утро дети сообщили Мэри о том, что их копилки с монетами пусты.

Адвокат Винсент, проводя допрос Мэри Саймеринг, особо остановился на вопросе изменения цвета волос Луизы. Данная деталь была важна, поскольку разные свидетели, утверждавшие, будто видели Луизу Лютгерт 2, 3, 4 и 6 мая, говорили о женщине, одетой одинаково, но имевшей различный цвет волос. По словам горничной, Луиза любила играть со своими волосами, постоянно их мыла, изменяла причёску и красила 2 раза в неделю. Саймеринг утверждала, что нет ничего необычного в том, что Луиза Лютгерт в течение месяца по нескольку раз могла изменять цвет волос и укладку. Горничная заявила, что в том, что Луиза взяла с собой разнообразную краску для волос, нет ничего необычного, было бы необычно, если бы этого не случилось.

Отвечая на вопрос о странностях в поведении Луизы, свидетельница отметила, что та порой попадала под влияние странных и необъяснимых мыслей. Так, например, незадолго до 1 мая она вдруг решила, что Мэри бьёт её детей. По этому поводу она даже закатила весьма неприятную сцену, и Мэри стоило немалых усилий убедить Луизу в необоснованности этих весьма странных подозрений.

Продолжая отвечать на вопросы адвоката, Мэри Саймеринг сообщила, что утром 2 мая она виделась с Лютгертом, которому рассказала о том, что жена его не ложилась в постель и, по-видимому, накануне покинула дом. По словам Мэри, тот равнодушно выслушал её и лишь попросил сказать детям, что мама уехала к родственникам. После этого Адольф ушёл на фабрику.

Далее Мэри рассказала, как 15 мая её задержали детективы полиции и доставили в полицейскую станцию на Ист-Чикаго авеню (East Chicago avenue). Там горничную продержали 2 суток, непрерывно допрашивая и угрожая. Допросы проводили инспектор Шаак и помощник окружного прокурора МакИвен. То, что допросы проводили столь высокие чины, вовсе не обязанные заниматься лично подобными техническими деталями, свидетельствовало о большой важности тех результатов, каковые они намеревались получить. Допрашивавшие добивались от горничной признания существования любовной связи с Адольфом Лютгертом, причём действовали предельно грубо и топорно. В частности, они утверждали, будто имеются свидетели её предосудительного поведения, которые покажут под присягой, будто она часто целовала «колбасного короля» на людях и, вообще, держалась с ним запанибрата. Мэри знала, что это ложь, поскольку никогда не позволяла себе того, в чём её обвиняли «законники», поэтому категорически отвергла давление Шаака и МакИвена.

Как мы знаем из дальнейшего хода событий, столкнувшись с резким противодействием Мэри Саймеринг, следствие отказалось от версии «любовной интрижки с горничной» и в качестве мотива предполагаемого убийства Луизы Лютгерт стало рассматривать «роман с Кристиной Фелдт». Как стало ясно к концу сентября, оба мотива были равно бездоказательны, а сие означало только одно — следствие так и не справилось со своей важнейшей задачей и не ответило на фундаментальный вопрос расследования любого преступления: кому и почему преступление выгодно? Ещё творцы римского права учили видеть мотив. Правильно установленный мотив почти безошибочно укажет на преступника! В «деле же Адольфа Лютгерта» следствие пошло от обратного — сначала был назван предполагаемый преступник, а потом уже под него прокурор Динан и его полицейские помощники принялись выдумывать правдоподобный мотив.

Получилось, как видим, сильно нехорошо.

В тот же самый день, когда давала показания Мэри Саймеринг — то есть 25 сентября — в суде произошло ещё одно примечательное событие, достойное упоминания. Судя по всему, сторона обвинения очень опасалась появления в суде журналиста Фреда Хейнса, того самого, что месяцем ранее распространил фальшивку, в которой утверждал, будто по поручению Адольфа Лютгерта привлёк к сотрудничеству Александера Гротти. А затем сам же эту выдумку и дезавуировал, объяснив свои действия давлением окружной прокуратуры. Журналист, по-видимому, мог многое порассказать о методах принуждения, практикуемых прокуратурой и полицией Чикаго, и рассказы эти могли сильно повлиять на присяжных заседателей и газетных репортёров. Окружной прокурор Динан и капитан полиции Шаак обратились к судье Татхиллу с ходатайством не допустить вызова в суд журналиста Фреда Хейнса.

Просьба эта была совершенно незаконной как по форме, так и по содержанию. Подобное ограничение на вызов свидетеля прямо посягало на конституционное право подсудимого защищать себя в беспристрастном, честном и состязательном судебном процессе. Тем не менее судья Татхилл намеревался удовлетворить пожелание стороны обвинения — так он поступал на протяжении всего процесса. Очевидно, свой гражданский долг он видел именно в том, чтобы во всём помогать окружному прокурору. Однако как получше обставить явно незаконное ограничение возможностей защиты?

Татхилл подозвал к себе адвоката Винсента и вступил с ним в переговоры. Ситуация оказалась забавной в том отношении, что Винсент в действительности не имел намерения вызывать в суд ни Гротти, ни журналиста Хейнса, однако адвокат умело использовал в своих интересах опасения противной стороны. Он заявил, что не согласен с ограничением свободы выбора свидетелей и если уж судья намерен удовлетворить ходатайство стороны обвинения, то пусть сделает это открыто, то есть с соответствующим объявлением о принятом решении.

После довольно продолжительных и эмоциональных препирательств Татхилл оказался вынужден объявить под запись в протоколе судебного заседания о том, что допрос журналиста Фреда Хейнса будет возможен только в том случае, если для дачи показаний будет вызван Александер Гротти. Это решение, разумеется, не осталось незамеченным — о нём написали в газетах, и странная взаимная увязка вызова свидетелей привела к появлению вполне понятных комментариев. Не требовалось большого ума, чтобы понять — окружной прокурор чувствует себя неуверенно и опасается того, что показания журналиста серьёзно скомпрометируют его ведомство.

28 сентября защита вызвала для дачи показаний Уилльяма Чарльза (William Charles), ближайшего помощника обвиняемого. Этот свидетель дал простые и убедительные разъяснения по широкому кругу вопросов, связанных с событиями минувшей весны. И многое из того, что в интерпретации прокуратуры выглядело подозрительным и даже зловещим, получило естественную и непротиворечивую трактовку.

Так, например, он сообщил суду, что покупка большого количества поташа и каустической соды производилась для того, чтобы произвести на территории фабрики очистку и уборку территории и помещений. Фабрика готовилась к продаже, и во второй половине апреля уже велись соответствующие переговоры — они проходили в «Grand north hotel». Для проведения успешной сделки надлежало провести ремонт [там, где это требовалось] и генеральную уборку. Кстати, именно по этой причине — подготовки к продаже — была проведена уборка в офисе фабричного правления. Прокуратура усмотрела в такой уборке попытку сокрытия следов преступления, но в действительности наведение порядка и уборка помещений проводились во второй половине апреля и в начале мая по всей фабрике.

Отвечая на вопросы адвоката, свидетель рассказал о том, почему закрывались двери подвальных помещений. Напомним, что Бялк, рассказывая о событиях ночи с 1 на 2 мая, сделал акцент на том, что он видел за спиной Лютгерта, принимавшего из его рук покупки, плотно притворённую дверь в соседний отсек подвала. Слова Бялка можно было истолковать таким образом, что подобное закрывание дверей являлось чем-то крайне нетипичным и потому подозрительным. В действительности же всё обстояло ровно наоборот! На фабрике было много крыс, и если бы потенциальный покупатель их заметил, то непременно использовал бы данное обстоятельство как аргумент для снижения цены. По этой причине Лютгерт пригласил кинолога с собакой породы фокстерьер, обученной охоте на крыс. Кинолог этот на протяжении нескольких недель методично обходил вместе с собакой фабрику, и для того, чтобы ограничить возможность крыс убежать от преследующей собаки, кинолог просил держать все двери закрытыми. Во второй половине апреля это стало всеобщим правилом, и Уилльям Чарльз не без иронии заметил, что ему кажется очень странным то, что ночной сторож Фрэнк Бялк не знал об этом. В том, что двери в подвале оказались закрыты, не было ничего необычного или подозрительного, как раз необычно было бы обратное.

Уилльям Чарльз. Этот свидетель защиты на протяжении нескольких лет являлся ближайшим помощником Адольфа Лютгерта во всех аспектах его колбасного бизнеса. Он был хорошо осведомлён, словоохотлив и безо всяких затруднений объяснял те детали, что выглядели подозрительно и пугающе в интерпретации стороны обвинения. Показания этого свидетеля произвели очень благоприятное впечатление и способствовали окончательной перемене общественного мнения в пользу Адольфа Лютгерта.

Обстоятельно свидетель рассказал о работе Лютгерта с центральным чаном в подвале — тем самым, в котором якобы растворялось тело Луизы. Поскольку колбасный бизнес явственно шёл к своему логическому и — увы! — печальному окончанию, Лютгерт раздумывал над различными вариантами продолжения коммерческой деятельности. Ему казалась довольно привлекательной бизнес-идея, связанная с запуском производства мыла или какого-либо дешёвого моющего средства. Уилльям Чарльз наблюдал от начала до конца подготовку к экспериментальной варке мыла по секретному рецепту Адольфа Лютгерта. Он практически ежедневно спускался в подвал и заглядывал в злополучный средний чан. По словам свидетеля, он это сделал, в частности, около 21 часа в субботу 1 мая, затем в 6 часов утра в воскресенье [то есть через 9 часов], а затем в 06:30 в понедельник. Что же он видел в этой ёмкости? По его словам, он видел, что эксперимент не удался и содержимое ёмкости разделилось по меньшей мере на 3 фракции, которые условно можно было назвать жир, масло и нерастворившиеся отходы.

То есть Адольф Лютгерт не делал тайны из своих экспериментов, более того, в понедельник 3 мая он спускался в подвал вместе с Уилльямом Чарльзом и тогда же обсуждал с ним неудачный эксперимент по мыловарению.

Разумеется, защита не могла обойти молчанием многочисленные сообщения о встречах с Луизой Лютгерт после 1 мая. Но адвокат Винсент обыграл данный аспект дела без особого аффекта, как бы между делом, и получилось это у него довольно удачно. Вызванный в качестве свидетеля защиты Джейкоб Мельбер (Jacob Melber) рассказал, что встретил Луизу 6 мая в городке Уитон (Wheaton) в 25 км от Чикаго. Винсент после его краткого допроса сделал лаконичное заявление, из которого следовало, что защита располагает многочисленными свидетельствами того, что пропавшую женщину видели 3 мая в Кеноше, 4 мая — в городке Спринг Плафф (Spring Pluff), 5 мая — опять в Кеноше и 6 в Уитоне (Wheaton). Женщина перемещалась в сравнительно небольшом районе к северу и западу от Чикаго и при этом явно не хотела быть опознанной. Она изменяла причёску и цвет волос, но вот одежда оставалась одна и та же.

После этого интригующего заявления адвокат выразил сожаление по поводу того, что многочисленные сообщения о появлении Луизы Лютгерт в различных местах не вызвали надлежащего интереса полиции Чикаго, которая самоустранилась от проверки такого рода информации и сосредоточилась на одной-единственной версии, связанной с обвинением Адольфа Лютгерта в убийстве.

На этой высокой ноте адвокат закончил обсуждение волнующей темы, полностью умолчав об интригующей истории Александера Гротти и возможном появлении Луизы Лютгерт в Нью-Йорке. Уильям Винсент умышленно сохранил некоторую недосказанность, полагая, по-видимому, что воображение слушателей дополнит необходимыми деталями набросанную им в общих чертах последовательность событий. Это был хорошо продуманный с точки зрения психологии ход, и Винсент, по-видимому, сумел произвести на присутствующих в зале желаемое впечатление.

Через несколько дней свидетельское кресло занял эксперт защиты доктор Оллпорт (dr. Allport), приглашение которого следует признать ещё одним очень удачным шагом Винсента. Чтобы не злоупотреблять косвенной речью, приведём фрагмент статьи из газеты «Morning appeal.» (номер от 2 октября 1897 года), посвящённый показаниям Оллпорта: «Доктор Оллпорт сделал заявление, которое на несколько минут вызвало подлинную сенсацию. Он исследовал кость, которую профессор Дорси ранее идентифицировал как височную кость женщины. «Эта кость не является височной костью ни человека, ни низших животных, — заявил доктор Оллпорт, пристально глядя на улику. — «Это композиция [из нескольких] костей, сложенных искусственно. След, который, по словам профессора Дорси, является контуром лицевого нерва, в действительности представляет собой волокно животного происхождения, посредством которого эти кости скреплены.» Обвинение на мгновение восприняло это заявление с чем-то вроде выражения смятения, а Лютгерт, откинувшись на спинку стула, захохотал. Помощник государственного прокурора МакИвен начал перекрёстный допрос свидетеля. Профессор Дорси представил обвинению список вопросов, изобилующий техническими подробностями и составленный с целью поставить под сомнение познания доктора Оллпорта в остеологии. Доктор Оллпорт подготовил защиту к перекрёстному допросу профессора Дорси и тем уравнял ситуацию.»[22]

Следующим, безусловно, важным для нашего повествования днём, следует назвать среду 6 октября 1897 года. Тогда произошло несколько любопытных событий. Прежде всего, в суде появился работник чикагского Бюро погоды Генри Кокс (Henry J. Cox), который дал подробную метеосводку о погоде в день исчезновения Луизы Лютгерт. Вообще-то говоря, внимательному читателю наверняка уже показалось странным то обстоятельство, что следствие никоим образом не затрагивало вопрос о состоянии погоды и возможных атмосферных аномалиях в день предполагаемого убийства. А между тем хорошо известно, что криминальная и сексуальная активность человека хорошо коррелируется с погодными и астрономическими явлениями. Например, сексуальная активность лиц обоего пола возрастает при растущей Луне, в тёплое время года [около 50 % изнасилований приходятся на 3 летних месяца], в дни магнитных бурь, смене тренда погоды [т. е. перемене циклонов и антициклонов], причём все эти нюансы были хорошо известны и в XIX столетии. Люди, быть может, не находили тогда правильного их объяснения, но обычная наблюдательность и изучение статистики убедительно свидетельствовали об объективном существовании связи между поведением человека и погодой.

Появление Генри Кокса в суде хорошо объяснило нежелание правоохранительных органов обсуждать состояние погоды в день, точнее, ночь исчезновения жены «колбасного магната». Дело заключалось в том, что атмосферное давление падало, и дело шло к сильной грозе, которая и состоялась на следующий день; небо было закрыто низкими облаками, а стало быть, свет звёздного неба и Луны не достигал поверхности Земли. Район Северного Чикаго, где располагалась фабрика Лютгерта и его особняк, не имел уличного освещения. В условиях низкой облачности на улицах в ночной час стояла тьма, что называется, глаз коли! А это означало, что сёстры Шимпке не могли видеть Луизу и Адольфа Лютгерта, вышедших из резиденции и направившихся в сторону офиса фабричного правления! Сёстры не подходили к Лютгертам, не разговаривали с ними и вообще не слышали голосов мужчины и женщины — сёстры разошлись с ними на расстоянии приблизительно двух десятков метров.

Упомянув о сёстрах и повторив слова Генри Кокса о предгрозовой низкой облачности, адвокат Винсент задал вопрос, который мы с полным правом можем считать риторическим: какова же ценность опознания Луизы и Адольфа Лютгерт сёстрами Шимке в тех условиях, как Николас Фейбер мог их увидеть в глубине фабричного двора и видели ли эти люди вообще хоть что-то из того, о чём рассказывали в суде? Пожав плечами, адвокат вернулся на своё место, давая понять, что считает совершенно излишним отвечать.

Это был очень хороший заход, убедительно поставивший под сомнение ценность опознания сёстрами Шимке и Николасом Фейбером пропавшей женщины. Но далее стало интереснее!

Адвокаты Винсент и Фален (Phalen) попросили судью прервать заседание для приватного разговора с подзащитным. Им предоставили комнату, куда все трое и прошли. Буквально на следующий день Фален рассказал журналистам о причине неожиданной остановки процесса. Дело заключалось в том, что Адольф Лютгерт очень хотел выступить свидетелем в собственную защиту и несколько раз ставил перед Винсентом вопрос о собственном допросе в качестве свидетеля. Винсент с самого начала процесса выступал против этого, опасаясь того, что горячий нрав Лютгерта и его несдержанная речь повредят обвиняемому в глазах присяжных. Однако давление подзащитного было так велико, что к концу сентября Винсент как будто бы стал испытывать колебания и в момент начала «дела защиты» — то есть 22 сентября — аккуратно высказался насчёт того, что Лютгерт сможет высказаться в собственную защиту. Однако к 6 октября такую возможность адвокат ему так и не предоставил.

Поскольку Лютгерт продолжал настаивать на немедленном собственном допросе, Винсент решил остановить процесс, дабы прояснить данное обстоятельство окончательно. Запершись в совещательной комнате, Винсент заявил, что категорически не рекомендует Лютгерту усаживаться в кресло свидетеля и объяснил почему. Его монолог Фален через несколько дней передал дословно так: «Если вы выйдете на дачу свидетельских показаний в свою защиту, вас подвергнут перекрёстному допросу, который продлится несколько дней и охватит всю вашу жизнь. Вы будете волноваться, и вы станете говорить то, что повредит вашему делу. Мой вам совет — молчите»[23]. При этом Фален, по его собственному признанию, придерживался иной точки зрения и считал, что защита набрала уже столько очков, что перекрёстный допрос прокурора Динана никак не сможет повредить Лютгерту.

И вот тут, конечно же, очень интересной представляется реакция Адольфа Лютгерта. Услыхав слова главного адвоката, он явно расстроился, было видно, что ему хочется обратиться и к присяжным, и к зрителям, и к полицейским, отправившим его под суд. Однако, помолчав, он… неожиданно спокойно согласился с Винсентом и заявил, что во всём будет следовать его советам.

Адвокаты и подсудимый возвратились в зал, при этом журналисты, пытавшиеся по их виду понять содержание срочных переговоров, отметили в своих репортажах, что Лютгерт имел страдальческий вид. Тем не менее, подойдя к своему месту, он неожиданно остановился на секунду, повернулся к залу и широко улыбнулся, давая понять, что ничего страшного за закрытыми дверями не произошло.

На этом любопытные события того дня не закончились. Для дачи показаний в защиту «колбасного короля» была вызвана Мэри Чарльз (Mary Charles), жена Уилльяма Чарльза, выступавшего в суде 28 сентября [о чём немногим выше уже было сказано]. Свидетельница заявила, что лично слышала от Луизы — и притом не раз — слова о намерении уехать от мужа. Мэри в следующих выражениях передала услышанное: «Я уеду. Мой муж потерпел неудачу в бизнесе, и люди теперь будут показывать на меня пальцем и говорить: „Она жена колбасника — неудачника“. Я этого не вынесу.» («I am going away. My husband has failed in business, and people will now point their fingers at me and say, „She is the wife of the sausage maker who failed.“ I cannot stand that.»).

По словам свидетельницы, её последняя встреча с Луизой Лютгерт произошла в день исчезновения в 11 часов утра. Тогда Луиза вновь повторила, что приняла решение уехать, поскольку не в силах вынести позора, на который обрёк семью её муж.

При предъявлении Марии Чарльз колец, найденных на дне ёмкости в подвале колбасной фабрики, женщина заявила, что одно из них [то, что было повреждено сильнее] никогда ранее не видела, а второе, хотя и похоже на то, что носила Луиза, явно меньше размером. И пояснила, что пропавшая женщина имела пухлые пальцы, а потому она попросту не смогла бы его надеть. Прокурор Динан во время перекрёстного допроса пытался сбить Мэри Чарльз с толку, говорил с ней громко и резко, откровенно враждебно, что вообще-то считается в судах недопустимым, но… в суде по «делу Лютгерта» сторона обвинения могла не опасаться замечаний судьи! Главный обвинитель, в частности, на разные лады, лишь немного меняя формулировки, спрашивал, почему Мэри Чарльз не заявила о своих сомнениях относительно принадлежности колец во время заседаний Большого жюри. Свидетельница всякий раз очень спокойно объясняла, что рассказала обо всём защитникам Лютгерта и никогда не скрывала того, что знает. Кроме адвокатов подсудимого, её мнение никого не интересовало, и никто никогда ни о чём её не спрашивал.

Окружной прокурор в тот день был взбешён, хотя и пытался демонстрировать спокойствие. Карандаш в его пальцах порхал подобно бабочке — это был верный признак крайнего волнения — и хотя он старался говорить нарочито медленно и спокойно, модуляции голоса не оставляли сомнений в его истинном расположении духа.

Окружной прокурор Динан, главный обвинитель на процессе Лютгерта, пытался демонстрировать абсолютное самообладание и выдержку, как то рекомендовалось университетскими преподавателями. Однако его выдавала мелкая моторика рук, которую он не замечал и которой не мог управлять. Прокурор имел привычку крутить в руке карандаш, и когда Динан пребывал в хорошем расположении духа, движения пальцев были ленивы и размеренны. Когда же что-то выводило обвинителя из равновесия, карандаш в его руках начинал крутиться пропеллером. Это было замечено окружающими, и в газете «Chicago daily news» появился воспроизведённый здесь рисунок Джона Хольма, иллюстрировавший хаотические движения карандаша в руке главного обвинителя. После этого Динан вдруг перестал прикасаться к карандашу, а взял за правило сидеть, крепко сцепив руки. Что ж, сделал, стало быть, необходимые выводы!

Если бы суд закрылся в тот день, то Адольф Лютгерт был бы оправдан без малейших колебаний присяжных. Аргументация защиты выглядела логичной и исчерпывающе полной, а неполнота и предвзятость следствия были продемонстрированы очень убедительно, и эти очевидные успехи адвокатов не оставляли шансов обвинению. Однако после заслушивания свидетелей защиты [так называемого «дела защиты»] судебный процесс не завершался. По процедуре, принятой в англо-американском праве, сторонам предоставлялась возможность провести уточняющие передопросы свидетелей, выступавших ранее. Смысл этого действия заключался в том, что каждая из сторон получала право парировать доводы противника, которые на данном этапе стали уже полностью известны, теми аргументами, что не озвучивались ранее. При этом новых свидетелей в процесс вводить было нельзя — данное ограничение представлялось необходимым во избежание затягивания суда и вовлечения в полемику новых лиц [что могло продолжаться бесконечно].

У прокурора Динана остался единственный способ нейтрализовать успешную защиту адвоката Винсента — провести уточняющие передопросы свидетелей таким образом, чтобы сказанное ими хоть как-то опровергало аргументацию защиты обвиняемого. Проблема заключалась лишь в том, что все свидетели, выступавшие ранее в ходе судебного процесса, не могли опровергнуть утверждения мистера и миссис Чарльз, Мэри Саймеринг, доктора Оллпорта, метеоролога Генри Кокса и многих других свидетелей защиты.

Тогда окружной прокурор решился на то, чего делать, вообще-то, не позволялось — 7 октября он заявил о намерении вызвать в суд новых свидетелей! Это было против правил, и адвокат Винсент вполне обоснованно заявил протест. Однако судья Татхилл, вспомнив старую истину «мой суд — мои правила», отклонил протест Винсента и удовлетворил ходатайство обвинителя.

Сначала в зале суда появился Уилльям Фольбах (William Follbach), конюх Лютгерта. Отвечая на вопрос прокурора, он заявил, что 2 мая Мэри Саймеринг сообщила ему, будто хозяйка [то есть Луиза Лютгерт] находится в комнатах наверху. По версии обвинения горничная умышленно обманула конюха, скрыв от него факт исчезновения женщины. Адвокат Фален в ходе перекрёстного допроса пытался добиться от Уилльяма Фольбаха каких-либо оговорок, дававших основание оспорить дату разговора, но сделать ему это не удалось, и свидетель показаний не изменил.

Уилльям Фольбах, конюх подсудимого, произвёл на всех, присутствовавших в зале суда, хорошее впечатление. Он казался человеком простым и бесхитростным, из числа тех, о которых обычно говорят «без камня за пазухой». То, что обвинению удалось столкнуть его с Мэри Саймеринг, также производившей впечатление женщины простой, доброй и открытой, явилось большой удачей прокурора Динана. Показания этих свидетелей находились в непримиримом противоречии, и теперь каждый из членов жюри присяжных был вынужден определиться с тем, кто именно — Фольбах или Саймеринг — солгал под присягой. Конечно, ложь могла оказаться неумышленной, но от этого она не переставала быть ложью!

После конюха свидетельское место повторно заняла Кристина Фелдт, появлявшаяся в зале суда месяцем ранее. Ей были предъявлены кольца, найденные в среднем чане в подвале фабрики, и Кристина их уверенно опознала. Совершенно очевидно, что её вызов в суд был призван парировать утверждение Марии Чарльз, согласно которому эти улики не имеют отношения к исчезнувшей женщине.

Затем главный обвинитель вызвал в качестве свидетеля Артура Четлэйна (Arthur H. Chetlain), судью окружного суда, к которому 17 мая была доставлена Мэри Саймеринг, задержанная полицией Чикаго 2-я сутками ранее без ордера на арест. Появление её в тот день в суде обуславливалось немаловажной причиной — адвокат горничной потребовал «хабеас корпус», а потому допрос женщины пришлось прервать. Кстати, результатом тех событий стало освобождение Мэри Саймеринг и её благополучное возвращение домой. Четлэйн сделал довольно странное и неконкретное заявление, суть которого сводилась к следующему — Мэри Саймеринг во время ответа на его вопросы 17 мая говорила не то, что впоследствии утверждала во время суда над Адольфом Лютгертом. Причём, что именно она говорила, судья сообщить суду не пожелал.

Далее последовал вызов и быстрый допрос 10 членов Большого жюри, рассматривавшего в июне обстоятельства исчезновения Луизы Лютгерт. Каждый из этих уважаемых джентльменов сделал практически идентичное заявление, из которого следовало, будто Мэри Саймеринг во время заседаний жюри говорила не то, что позднее утверждала в суде. Опять-таки, что именно она говорила или хотя бы какой темы касались её утверждения, члены жюри сообщать не стали.

Это были очень странные утверждения, которые разумный судья не должен был допускать в ходе процесса, на котором председательствовал. Подобные заявления можно было толковать очень по-разному, а многозначность в таких делах не допустима. Допустимы лишь однозначные утверждения, исключающие различные трактовки! Между тем понимать заявления членов Большого жюри можно было по-разному, например, кто-то мог подумать, что Мэри Саймеринг признала существование интимных отношений с Адольфом Лютгертом, а кто-то — что она сделала некие признания о сумасшествии Луизы, кто-то — нечто иное…

Впрочем, мы можем не сомневаться в одном — Мэри не признавалась Большому жюри в существовании интимных отношений с «колбасным королём». И это совершенно точно! Если бы такое признание прозвучало [даже с оговорками или в предположительной форме], то сторона обвинения не «назначила» бы Кристину Фелдт на роль объекта вожделения Адольфа Лютгерта. Не забываем, что именно интрижка с Кристиной была объявлена стороной обвинения в качестве мотива убийства «колбасным королём» своей жены, и с этой версией прокурор Динан носился вплоть до момента её полной дискредитации самой же Кристиной Фелдт во время суда. Если Мэри Саймеринг в своих показаниях суду действительно противоречила тому, что прежде заявляла на слушаниях Большого жюри, то противоречие это вряд ли носило принципиальный характер. Тем не менее существование такого противоречия дало прокурору Динану формальный повод заявить о дискредитации Мэри Саймеринг как надёжного свидетеля.

Далее последовал ещё один в высшей степени любопытный ход обвинения, который нельзя не прокомментировать. Прокурор Динан, очевидно, был очень обеспокоен тем обстоятельством, что защита уверенно заявила о появлении Луизы Лютгерт в штате Висконсин в первые дни мая, то есть уже после исчезновения из Чикаго. Напомним, что в суде появлялись свидетели, утверждавшие, будто они видели пропавшую женщину в Кеноше и Уитоне, причём она изменяла цвет волос, но оставалась в одной и той же одежде. Данный выпад надо было как-то парировать, и Динан сделал это довольно своеобразно. Он заявил 7 октября, что в суд вызваны важные свидетели из Висконсина, которые опровергнут показания о появлении там в мае Луизы Лютгерт.

То есть они не появились, ничего ещё не сказали и тем более не опровергли, но… они появятся и непременно опровергнут! Подобное утверждение равносильно предложению поверить на слово. С таким же точно успехом прокурор мог встать перед присяжными, положить руку на сердце и произнести что-то вроде: «Уважаемые господа! Даю слово джентльмена, что Луиза Лютгерт не появлялась в Висконсине!» Разумеется, доказательная ценность утверждения Динана о вызове в суд неких важных свидетелей — нулевая, и объективный судья должен был указать заявителю на то, что суд не может принимать к сведению подобные голословные заявления, но… Такое мог сказать непредвзятый судья, но судья Татхилл к их числу не относился.

Таким вот странным демагогическим выступлением окружной прокурор парировал доводы защиты о появлении Луизы Лютгерт в Висконсине, после чего сторона обвинения перешла к следующей части своей контратаки. Теперь объектом дискредитации стал Уилльям Чарльз, который, напомним, дал подробные и очень убедительные показания в защиту Адольфа Лютгерта. Чтобы скомпрометировать Чарльза, окружной прокурор вновь стал вызывать свидетелей, не появлявшихся в суде ранее. Это, конечно же, запрещённый приём, но почему бы и нет, коли судья закрывает глаза на подобные мелочи?!

Три человека — Алекс Суинни (Alex Sweeny), Филип Рейтц (Philip Reitz) и Уилльям Спанда (William Spanda) — следуя наводящим вопросам окружного прокурора, на протяжении почти 2-х часов выливали на Уилльяма Чарльза ушаты помоев. Рассказы их касались того, что можно отнести к деловой репутации последнего. Из сказанного упомянутыми свидетелями следовало, что Чарльз лжив, ненадёжен в делах, а кроме того, должен каждому из них денег. По существу «дела Лютгерта» эти люди ничего не говорили, и из сделанных ими утверждений вовсе не следовало, что Уилльям Чарльз в своих показаниях суду солгал. Как известно, даже остановленные часы дважды в день показывают точное время, поэтому лживость Чарльза вовсе не следовала из его плохой деловой репутации. Но тут необходимо понимать и то, что сама по себе «плохая деловая репутация» Уилльяма Чарльза не могла быть установлена на основании утверждений неких 3-х человек, репутация которых сама по себе требовала подтверждения.

В общем, появление в суде Суинни, Рейтца и Спанды мало того, что нарушило принятые процессуальные нормы, но и рассмотрению «дела Адольфа Лютгерта» по существу никак не способствовало. Если бы судья Татхилл был заинтересован в объективном рассмотрении дела, он бы, безусловно, исключил из материалов процесса показания этих людей как не имеющие отношения к прояснению обстоятельств исчезновения Луизы Лютгерт. Но ничего подобного Татхилл не сделал — к концу судебного процесса он отбросил всякую дипломатию и даже не пытался имитировать объективность.

18 октября после продолжительных и очень эмоциональных речей главных обвинителя и защитника жюри присяжных удалилось в совещательную комнату. Закончился день… второй… третий… Новостей от жюри не поступало. Присяжные лишь заказывали еду и кофе — это означало, что они не намереваются заканчивать обсуждение вердикта в ближайшее время. В принципе, это был хороший знак для подсудимого. Как свидетельствует практика, присяжные быстро возвращаются с вердиктом в тех случаях, когда обвинительный приговор не вызывает особых сомнений и обсуждать по большому счёту нечего. Но если обсуждение затягивается, значит, между членами жюри идут дебаты, и вероятность оправдательного вердикта весьма велика. Причём, чем дольше длится обсуждение — тем выше вероятность оправдания.

21 октября в середине дня члены жюри вернулись из совещательной комнаты. Выглядели они довольно необычно — понурые, уставшие, с опущенными в пол взглядами. Обыкновенно присяжные возвращаются с вердиктом — каким бы он ни был! — в хорошем настроении, поскольку для них это означает окончание возложенной обществом миссии и возможность возвращения домой.

Но в тот день жюри выглядело на удивление удручённым. Впрочем, уже первые фразы, которыми обменялись судья и старшина присяжных, прояснили ситуацию. Оказалось, что жюри не смогло принять ни одну из предложенных формулировок — ни оправдательную, ни обвинительную. По словам старшины, члены жюри потеряли надежду договориться и просят судью распустить их ввиду бессмысленности дальнейшего обсуждения вердикта. Татхилл дважды спрашивал о распределении голосов — из 12 присяжных за обвинение Адольфа Лютгерта голосовали 9, а за оправдание — 3. Судья забрал у старшины формуляр с перечнем фамилий членов жюри и указанием их мнения о виновности подсудимого.

Уже на следующий день газеты опубликовали список жюри и сообщили, кто из его членов считал Лютгерта виновным, а кто — нет. Это было против правил, тайна совещательной комнаты почиталась в англо-американском праве священной, но ввиду экстраординарности произошедшего из этого правила было сделано исключение [не совсем понятно, с какой целью].

Подсудимый, находившийся на своём месте при появлении жюри, явно был обескуражен подобным исходом дела. По-видимому, и адвокаты, и собственный здравый смысл питали его уверенность в том, что вердикт окажется оправдательным. И если оценивать судебный процесс объективно, то нельзя было не признавать того, что сторона обвинения не достигла ни одной из своих принципиально важных целей. Защита отбила все доводы окружной прокуратуры, связанные с мотивом убийства, способом его осуществления и методом последующего уничтожения тела, да что там говорить — сам факт убийства не был доказан. Даже неприкрытая симпатия судьи мало помогла стороне обвинения! Это видели и понимали все, и прежде всего сам подсудимый. Поэтому его разочарование можно признать оправданным.

Присутствовавшие в зале видели и слышали, как, повернувшись к одному из судебных маршалов за своей спиной, Лютгерт громко произнёс с хорошо различимой горечью в голосе: «Они должны были оправдать меня. Их действия показывают сомнения, а ведь судья сказал им, что моё дело даёт право на все сомнения» («They ought to have acquitted me. Their action showed doubt and the court told them I was entitled to all doubt»). Фраза подсудимого прозвучала скомканной, но её смысл был хорошо понятен — Адольф говорил о том, что любое сомнение должно трактоваться в пользу обвиняемого.

В тот же день, чуть позже, Адольф Лютгерт пригласил в тюрьму нотариуса Салливана, через которого распространил официальное заявление. Текст его, воспроизведённый на следующий день множеством газет во всех концах страны, гласил: «Результат моего суда, окончившегося сегодня, явился моей победой ввиду несогласия присяжных, но я очень разочарован и крайне удивлён тем, что члены жюри не вынесли оправдательный вердикт. Я подавляя собственное «я», не выступал в качестве свидетеля [в свою защиту], поскольку мой адвокат, судья Винсент, будучи категорически против того, чтобы я это делал, убеждал меня в том, что в этом нет необходимости. Я благодарен общественному мнению за огромную перемену в мою пользу, и время покажет, что я не только невиновен, но и по-настоящему оскорблён.

АДОЛЬФ Л. ЛЮТГЕРТ. Подписал и принял присягу в моём присутствии двадцать первого октября 1897 года нашей эры. Ф. САЛЛИВАН, нотариус штата.»[24]

Явно не удовлетворившись этим заявлением, Лютгерт вскоре написал и передал в газеты довольно пространный текст, посвященный самому себе. Его можно было бы назвать автобиографией, но написанное «колбасным магнатом» не являлось автобиографией в традиционном понимании этого слова. Адольф поведал читателям «свою правду», если так можно выразиться. В тексте, опубликованном 24 октября в некоторых местных газетах, он рассказал о своём жизненном пути, о присущих ему честности и трудолюбии, похвалил Соединенные Штаты Америки за те свободы, что он приобрёл здесь, а затем обвинил полицию Чикаго в фабрикации улик и использовании лжесвидетелей. Причём последний тезис — по сути самый важный! — оказался и самым коротким [фактически это был 1 абзац].

Текст был составлен в целом ловко и гладко, видно, что Лютгерт хорошенько поработал над ним, однако цель этой публикации не вполне понятна. Адольф не сказал ничего, что было бы неизвестно человеку, следившему за ходом расследования и суда. А ведь именно оглашение эксклюзивной информации могло бы послужить оправданием необходимости такого рода статьи и привлекло к ней всеобщее внимание. Обвинение полиции в подбрасывании улик и давлении на свидетелей — уж коли подсудимый решил заговорить на эту тему — необходимо было подкрепить конкретными примерами и логической аргументацией. Без того и другого столь скандальное заявление повисало в воздухе и приобретало характер базарной брани. В этой публикации ощущается какая-то недосказанность, казалось бы, вот замечательная возможность сообщить миру нечто важное и быть услышанным — так напиши развёрнуто и доказательно, открой читателям глаза! Но… Если написанный Лютгером текст передавал то, о чём он так порывался рассказать суду, то очень хорошо, что адвокат Винсент не дал ему выступить. Подобное выступление только смазало бы общее впечатление от свидетелей защиты.

Окружной прокурор Динан, также как и его оппоненты, остался крайне раздосадован концовкой судебного процесса. Его можно было понять — даже откровенное «подыгрывание» судьи, открыто нарушавшего принятые нормы в угоду Динану, мало помогло окружному прокурору. Последний вложил в это расследование столько сил, времени и надежды и в итоге оскандалился на глазах всей страны! В последней декаде октября главный обвинитель сделал несколько публичных заявлений, из которых следовало, что теперь он желает отправить «колбасного короля» на виселицу, как никогда ранее. Всю свою будущность Динан связывал с осуждением Адольфа Лютгерта, который теперь оказался виноват не только в убийстве жены, но и в разрушении карьеры окружного прокурора.

Данное обстоятельство, конечно же, не сулило обвиняемому спокойной жизни. Новый суд представлялся неизбежным — это было понятно всякому, следившему за развитием «дела Лютгерта». Сложно сказать, как развивались бы события далее, но несомненно то, что на их развитие повлияло расставание Адольфа с Винсентом и командой последнего. Что послужило причиной прекращения сотрудничества, мы сейчас сказать не можем — ни одна из сторон по этому поводу никогда не высказывалась — но мы можем не сомневаться в том, что некое неудовольствие от собственного адвоката «колбасный король» испытывал Собственно, он сам позволил себе высказаться на эту тему в письме Кристине Фелдт. К чести бывшего судьи Винсента можно отнести то, что он не позволил восторжествовать собственному чувству обиженного самолюбия и блестяще довёл до конца защиту клиента. Можно сказать, что профессионал победил собственный темперамент, хотя ему, конечно же, было крайне неприятно узнать о том, какие суждения позволял себе высказывать клиент за его спиной.

Уже в начале ноября чикагские газеты сообщили читателям, что между находящимся в окружной тюрьме Лютгертом и главным его защитником Винсентом пробежала чёрная кошка. Никто не знал, что именно произошло: сотрудники офиса Винсента от комментариев отказались, а Лютгерт категорически отверг существование разногласий и заверил журналистов в том, что у него нет причин быть недовольным Винсентом и Фаленом, но во время общения с журналистами всякий раз подозрительно улыбался, что было совсем не в его стиле. По-видимому, дыма без огня и впрямь не бывает, поскольку уже 6 ноября чикагские газеты назвали имя адвоката, предположительно приглашённого на замену Винсенту. Речь шла о бывшем вице-губернаторе штата Миссури по фамилии Джонсон.

Газетчики сходились в том, что Лютгерт темнит и не очень удачно маскирует предстоящий разрыв с Винсентом. Буквально через пару недель была названа фамилия возможного нового адвоката, но это оказался не Джонсон из Миссури, а Лоуренс Хармон (Lawrence Harmon), человек очень своеобразный и юрист не без имени. Достаточно сказать, что он баллотировался от Демократической партии на должность Генерального прокурора Иллинойса, что, согласитесь, свидетельствует о наличии определённого политического реноме, известности и профкомпетентности. Хармон родился в Ирландии в 1845 году, и на описываемый момент времени ему уже исполнилось 52 года, он являлся отцом 7-х детей. Лоуренс вполне состоялся как юрист — поначалу занимался юридической практикой в небольшом городке Пеория, расположенном в 190 км юго-западнее Чикаго, а в 1890 году перебрался в Чикаго. Для объективной характеристики Хармона необходимо упомянуть о 2-х довольно необычных чертах, присущих ему как юристу.

Прежде всего, Хармон брался за дела заведомо проигрышные и не сулившие адвокату шансов на более или менее приемлемый исход, то есть такой результат, который можно объявить успешным или условно успешным. В этом смысле Лоуренс Хармон ломал стереотипы и действовал примерно по такой схеме: «если все думают, что преступник Джон, и сам Джон тоже так думает, то мы докажем, что настоящий преступник Смит». И надо сказать, что результативность Хармона действительно была впечатляющей — он спасал людей от таких обвинений и при такой доказательной базе против них, что оставалось только снять перед ним шляпу, развести руками и сказать: «Молодец, чертяка!»

Адвокат Лоуренс Хармон.

Можно привести парочку примеров, дабы утверждение это не показалось голословным. В 1873–1874 годах Лоуренс Хармон вместе со своим деловым партнёром Уильямом О’Брайеном принял на себя защиту Иеремии Барретта (Jeremiah Barrett) и Томаса Шэннона (Thomas Shannon) практически без шансов сохранить им жизни. Дело заключалось в том, что обвиняемые проходили по уголовному делу, хорошо известному в округе и притом довольно грязному по сути. Согласно версии обвинения Барретт и Шэннон в ночь на 31 августа 1873 года убили Джозефа Марлатта (Joseph Marlatt), зятя Барретта. Не существовало ни единого смягчающего вину обстоятельства — жертва в поисках спасения убегала от обидчиков, не пытаясь угрожать или оказать сопротивление, нападение было групповым, бедолага Джозеф прибежал к собственному дому и был убит во дворе. Казалось, никто и ничто не способно помочь обвиняемым, одному из них или обоим непременно предстояло отправиться на виселицу. В общем, покупайте верёвку длиннее, побольше жидкого мыла и запасайтесь жареной кукурузой…

Однако в суде всё вышло совсем не так, как рассчитывал окружной прокурор. Адвокаты сумели посеять сомнения в официальной версии преступления до такой степени эффективно, что жюри не смогло принять решение [примерно так, как это произошло в случае Адольфа Лютгерта]. Ловкие действия адвокатов вызывали такой гнев в администрации штата, что для поддержки обвинения на втором процессе в провинциальную дыру приехал перспективный политик и успешный юрист Джозеф Файфер, будущий губернатор Иллинойса.

И с треском проиграл процесс! Второй суд полностью оправдал обоих мужчин. Каково?

Через некоторое время Лоуренс Хармон принял участие в ещё более сенсационном и, казалось бы, бесперспективном с точки зрения защиты деле. В сентябре 1882 году бедные батраки — Енох Нобл (Enoch Noble) и его сын Эдвард Нобл (Edward) — убили богатого и всеми уважаемого фермера Джонатана Уолгамэтта (Jonathan Walgamatte, встречается также написание фамилии Wolgamot). Убийство произошло на глазах многочисленных свидетелей, которые наблюдали различные этапы трагедии, общее число таковых свидетелей достигало 9! Свидетельские показания звучали очень достоверно — люди клялись, как лично видели, как отец избивал несчастного Уолгамэтта палкой, если точнее, обломком перил, а сынок бил жертву по голове ногами.

И вот настал суд… И дело рассыпалось, оказалось, что тот, кто будто бы что-то видел, не видел ничего, а тот, кто видел всё, вообще отсутствовал на месте преступления. В самом конце зимы 1883 года отец и сын Ноблы были вчистую оправданы.

Вверху: заметка в газете «Wheeling register» в номере от 27 сентября 1882 года с сообщением о смерти Джонатана Уолгамэтта, последовавшей в результате избиения последнего отцом и сыном Ноблами. Внизу можно видеть конец этой истории: сообщение в «The Indianapolis journal» в номере от 1 марта 1883 года уведомило читателей, что Енох Нобл и его сын Эдвард вердиктом жюри присяжных оправданы.

История убийства Джонатана Уолгамэтта представляется автору очень интересной и заслуживающей отдельного очерка. Может быть, когда-нибудь появится возможность написать обстоятельный очерк об этом преступлении и его расследовании. Пока же отметим, что защита Еноха и Эдварда Нобла была проведена Лоуренсом Хармоном блестяще и действия адвоката по праву могут считаться образцом квалифицированной юридической помощи.

Всё это, безусловно, так, но помимо потребности защищать клиентов даже в самых бесперспективных делах, имелась у Хармона и другая необычная черта. Дело заключалось в том, что Ларри постоянно подпадал под обаяние некоей идеи, которую пытался реализовать всеми доступными способами, и мысль об этой идее перебивала все прочие. Если это были здравые мысли, то настойчивость очень помогала Хармону, ну а коли вздорные — то, соответственно, вредили. Дабы дать представление о том, как проявлял себя этот механизм «довлеющей идеи», приведём один-единственный пример, который сразу же многое скажет об этом человеке.

Во время второго суда по «делу Лютгерта» произошёл любопытный эпизод, привлёкший внимание газетчиков и зрителей в зале. Когда стало известно, что жюри присяжных вынесло вердикт, покинувшие зал заседаний зеваки бросились обратно. Возник шум, гам, толкотня, и судья несколько раз призвал присутствующих к тишине и порядку. В это время члены жюри уже вошли в зал и заняли свои места, они были готовы действовать далее согласно протоколу, но судья не мог нормально общаться со старшиной присяжных, поскольку в зале стоял гул. Судья в третий раз потребовал тишины и в раздражении ударил молоточком. Этот звук был услышан всеми, и моментально воцарилась глубокая тишина. Судья повернулся к старшине присяжных и раскрыл было рот… но тут на весь зал пророкотал баритон Лоуренса Хармона, потребовавшего закрыть окно. Дело заключалось в том, что во время выхода публики из зала помещение проветривалось, теперь же люди вернулись, а окно осталось открытым.

Повисла пауза. Выждав несколько мгновений и решив, что теперь-то установилась полная тишина, судья снова раскрыл рот, и тут адвокат Хармон вновь задал вопрос о том, закроет ли кто-либо окно? Поскольку судья и старшина присяжных молчали, подал голос судебный маршал, неопределённо сказавший, что окно открывалось для проветривания. Хармон снова потребовал закрыть окно… Следует понимать, что вся эта сцена разыгралась в ответственнейший момент судебного процесса — присяжные явились с готовым вердиктом, а тут адвокат обвиняемого устраивает пререкания из-за открытого окна. И это при том, что десятки других людей молчат, и даже сам судья молчит, явно желая посмотреть, до какого же финала дойдёт эта в высшей степени неуместная сцена.

В этом месте любой человек, имеющий за плечами некий жизненный опыт, уверенно скажет, что у Лоуренса Хармона имелись некие «проблемы с головой». И не ошибётся! Лоуренс Хармон действительно страдал душевной болезнью и умер в 1923 году в психиатрической лечебнице. Туда он был помещён принудительно в 1920 году по решению судьи. К тому времени отклонения в мышлении и поведении Хармона стали проблемой для его деловых партнёров. Адвокат стал называть себя «конём Калигулы, направленным председательствовать в Сенате». Будучи доставленным в суд, в котором надлежало рассмотреть вопрос о приостановке его адвокатской лицензии, Хармон сбежал. Через 2 часа полицейский обнаружил его стоящим на перекрёстке с открытым ртом и безумно вращавшимися глазами. На вопрос, кто он такой и что здесь делает, адвокат назвал себя «конём Калигулы, направленным императором в Сенат дабы председательствовать там», что сделало путешествие в юдоль скорби неотвратимым.

Когда именно душевная болезнь Хармона дала о себе знать, в точности неизвестно. Но странная выходка с требованием закрыть окно, упомянутая выше, указывает на то, что уже в интересующее нас время, то есть к концу 1897 года, какие-то отклонения в мышлении и поведении адвоката присутствовали и проявлялись весьма не к месту. Сложно сказать, насколько подобные отклонения мешали ему работать тогда, но вряд ли можно оспаривать то соображение, что склонность адвоката следовать навязчивой идее не сулила его подзащитным ничего хорошего.

О том, что Лоуренс Хармон принимает на себя бремя защиты интересов Адольфа Лютгерта в суде, официально было объявлено 30 ноября 1897 года. Ни Винсент, ни сотрудники его юридической фирмы никак не прокомментировали приглашение нового защитника и отказ от их услуг, мы до сих пор не знаем в точности, что именно произошло между ними и их знаменитым клиентом. Нельзя не признать, что Винсент являлся блестящим адвокатом, и он буквально вытащил Адольфа Лютгерта с того света, отыскать адекватную замену такому адвокату было исключительно сложно.

Хармон пришёл с собственной идеей насчёт того, как надлежит защищать «колбасного короля». О чём идёт речь? Как мы видели, Винсент не пытался придумать историю того, куда и как исчезла Луиза Лютгерт, он считал, что это дело не его, а полиции. Винсент сосредоточился на том, чтобы последовательно разрушать версии и аргументацию стороны обвинения, и с этим он прекрасно справился. К концу судебного процесса всем стало ясно, что у стороны обвинения вообще ничего нет против Лютгерта — ни мотива, ни внятного объяснения способа убийства и уничтожения тела, при этом многие важные направления полиция надлежащим образом не отработала. Винсент сосредоточился на том, чтобы посеять сомнения в официальной версии, и ему это удалось — по этой причине Лютгерт не был повешен. Хармон же решил, что защиту «колбасного магната» надлежит строить «от нападения», другими словами, надлежит доказать в суде, что Луизу Лютгерт видели после 1 мая, и это автоматически будет означать, что в тот день её не убивали!

Формально логика Хармона выглядела безупречно, однако имелся нюанс. Адвокат предлагал защите Лютгерта сосредоточиться на розыске Луизы или её следов, однако сие означало проведение масштабной розыскной операции. Что, согласитесь, вовсе не относится к функциям юридической фирмы. Разумеется, имелись частные сыскные агентства, работавшие по поручениям адвокатских контор, но, во-первых, их оперативно-розыскные возможности были гораздо ниже аналогичных возможностей государственных структур, а во-вторых, привлечение частных детективов — дело недешёвое! Кто оплатит этот праздник жизни?!

Ситуация осложнялась и в значительной степени запутывалась тем, что сообщений о появлении Луизы Лютгерт в различных частях Соединённых Штатов на всём протяжении 1897 года поступало немало. В этом очерке более или менее подробно рассказана история Александера Гротти, также упомянуты сообщения о появлении пропавшей женщины в Висконсине (в Кеноше и других местах), но следует понимать, что этим дело отнюдь не ограничивалось. В середине августа, перед самым началом судебного процесса, адвокат Фален в одном из интервью заявил, что юридическая фирма Винсента отслеживает сообщения о появлении Луизы Лютгерт в различных частях страны, и таковых сообщений уже проверено несколько сотен. По-видимому, озвученное Фаленом число являлось сильным преувеличением, но не подлежит сомнению тот факт, что подобных сообщений в те недели действительно поступало немало. Только из газетных сообщений нам известно не менее 30 (!) заявлений о появлении Луизы Лютгерт в различных штатах, якобы зафиксированных в период со 2 мая по 31 декабря 1897 года.

Дабы дать представление о том, что представляли из себя такого рода рассказы, приведём некоторые из них.

— В июле 1897 года некая вполне добропорядочная женщина заявила, будто видела Луизу Лютгерт в пансионате в Бостоне, штат Массачусетс. Там она проживала на протяжении нескольких дней. Проверка показала, что некая дама, соответствовавшая приметам Луизы Лютгерт, действительно снимала комнату по указанному адресу. Отыскать таинственную незнакомку не удалось, хотя к её поиску были привлечены газеты и полиция.

— В конце сентября 1897 года появилась информация о том, что некая женщина 27 мая в городе Текамахе (Tekamah), штат Небраска, явилась к проживавшему там прокурору Уэйду Гиллису (Wade Gillis). Она пыталась получить у него справку о возможности «дистанционного» развода, сообщив, что муж её находится в Чикаго и не знает о её намерении. Гиллис весьма доброжелательно ответил на заданные вопросы и предложил даме обратиться к нему в официальном порядке, то есть через секретариат, и с подачей соответствующего гражданского иска. Женщина ушла, и более прокурор её не видел. Поскольку репутация Уэйда Гиллиса была безупречна, заподозрить шутку или мистификацию с его стороны было невозможно. Тем более что он не просил денег за свою информацию, и корыстный мотив в его действиях никак не просматривался. На протяжении 2-х недель [в конце сентября — начале октября] эту историю расследовала местная служба шерифа, и даже частный детектив Лютер Лафин Миллс, работавший в интересах Адольфа Лютгерта, выезжал в Небраску. Эта история казалась очень перспективной в том отношении, что сулила «выход» на сбежавшую из дома Луизу, но… Но личность женщины, обратившейся к прокурору, установить так и не удалось!

— В начале октября 1897 года интригующая история закрутилась в штате Индиана. Началось всё с того, что 6 октября некую женщину, очень похожую на Луизу Лютгерт — а её фотопортреты и скетчи из газет уже были широко известны — видели в городке Кокомо (Kokomo), а затем в Андерсоне (Anderson) и Логанспорте (Logansport). Женщина была пьяна и в разных местах представлялась по-разному. Казалось очевидным, что женщина привязана к железнодорожной линии, вдоль которой на участке около 100 км и перемещается, выходя на разных станциях, а затем опять усаживаясь в поезд. Наконец, 9 октября она была задержана и успешно идентифицирована. Оказалось, что зовут её Лилиан Инглиш (Lillian English), живёт она в городке Андерсон и сейчас оставила семью и дом, чтобы немного отдохнуть вне отеческого гнезда. Вот и вся интрига!

— Прошла неделя, и из Индианы пришло новое интригующее сообщение. На пляже озера Мичиган, на удалении около 50 км от Чикаго, некий Питер Пирсон, всеми уважаемый и хорошо известный фермер, нашёл бутылку, содержавшую странную записку, адресованную судье Татхиллу. Немного неожиданно, правда? В записке сообщалось, что Луиза Лютгерт покончила с собой во время плавания на борту парохода «Вирджиния». Кроме записки, в бутылке находилась визитная карточка некоей миссис Раак с указанием адреса её проживания. Непонятно было, существует ли связь между визиткой и запиской и когда именно произошло самоубийство Луизы Лютгерт, если, конечно, оно вообще произошло. Были предприняты активные меры по розыску таинственной обладательницы визитной карточки, и эту женщину удалось найти! Когда ей сообщили о бутылке и записке внутри, она моментально поняла, о чём идёт речь, и разъяснила, что это была глупая шутка во время пикника на борту яхты. Её друзья написали какую-то записку, содержание которой ей не сообщили, и попросили визитную карточку, которую миссис Раак им и передала. Они положили то и другое в бутылку, которую выбросили за борт, в воды озера Мичиган. Вот и вся история! Это даже не мистификация и не розыгрыш — всего лишь бессмысленная пьяная выходка.

— Значительную часть сообщений составляли преднамеренные мистификации, некоторые из которых имели отчётливый корыстный мотив, а некоторые представлялись вообще безмотивными и лишёнными всякого практического смысла. Хорошим примером такой вот бессмысленной мистификации стало появление некоего Криста Фатаха (Christ Fathan), выдававшего себя за жителя города Хелена в штате Монтана. Фатах утверждал, будто был другом юности Луизы Лютгерт, когда та проживала ещё в Германии и носила фамилию Бикнезе. В мае 1897 года она разыскала его в Хелене и осталась жить в его доме, заявив, будто сбежала от мужа. Проверка этого рассказа показала, что никто из родственников Луизы не знает человека по фамилии Фатах. Точно так же он неизвестен и жителям Хелены. Кем являлся таинственный «Фатах» и для чего он выдумал свою историю, так и осталось непонятным, однако было ясно, что он не пытался заработать на своей выдумке.

Перечисление подобных историй можно продолжать, но большого смысла в этом нет — все они были либо недоказуемы, либо содержали некий изъян, служивший основанием серьёзно сомневаться в их правдивости. Однако адвокат Лоуренс Хармон был решительно настроен отыскать-таки Луизу Лютгерт и привести её в зал суда — это должно было автоматически привести к снятию всех обвинений с подсудимого. Надо сказать, что сам Адольф Лютгерт играть в эти игры отказался и заявил, что не располагает деньгами для проверки многочисленных сообщений о предполагаемых появлениях его жены в разных частях страны. Отказ в финансировании ничуть не остановил Лоуренса Хармона, и тот заверил, что проведёт необходимые розыски за собственный счёт, а Адольф Лютгерт компенсирует его расходы после своего освобождения и возобновления бизнеса.

Замечательную самоуверенность демонстрировал адвокат, что и говорить! Ведь вложение денег с надеждой на их возврат после освобождения «колбасного короля» следовало признать рискованным инвестированием.

В то самое время, пока Адольф Лютгерт был поглощён поиском нового защитника и выстраиванием с ним отношений, окружной прокурор Динан также не сидел сложа руки. Винсент преподнёс ему жестокий и болезненный урок, буквально растоптав его репутацию на глазах всей страны. Динан, как никто другой, понимал, что от оправдательного вердикта присяжных его спасла лишь совершенно откровенная предвзятость судьи Татхилла — если бы последний был хоть немного объективнее, то Лютгерт вышел бы из зала суда с гордо поднятой головой, небрежно поплёвывая на прокурорские ботинки.

К чести прокурора следует отнести то, что он провёл весьма серьёзную работу над ошибками и ко второму судебному процессу сильно переработал обвинительное заключение. Поскольку с мотивом предполагаемого убийства Луизы Лютгерт у стороны обвинения не заладилось и ничего внятного прокурорские работники придумать не смогли, то убийство было объявлено безмотивным, совершённым спонтанно под воздействием внезапно возникшего гнева (аффекта). Ввиду изменения состава преступления менялась квалификация содеянного — из убийства I степени [то есть умышленного с заблаговременной подготовкой и использованием специальных орудий, навыков и знаний] оно превратилось в убийство III степени, то есть совершённое без предварительного планирования и подготовки под воздействием сиюминутного приступа гнева. Динан понял, что чрезмерная детализация версии, которая была призвана придать ей убедительность и достоверность, обернулась против неё же и способствовала росту сомнений общественности в том, что прокуратура вообще понимает, что и как произошло с Луизой. Поэтому схема убийства в новом варианте обвинительного заключения резко упростилась — теперь обвиняемый не убивал свою жену ножом в одной из комнат фабричного правления, а просто задушил её в неизвестном месте на фабрике, возможно, прямо в подвале. Соответственно исчезли отсылки к якобы услышанному в ночное время крику, рассуждения по поводу чистого пола и мебели в офисе и тому подобные детали. Винсент отлично подловил Динана на недостоверных деталях, поэтому окружной прокурор эти самые детали из обвинительного заключения удалил.

Судьёй на 2-й процесс по «делу Лютгерта» был назначен Джозеф Истон Гэри (Joseph Easton Gary) — человек, оставивший в истории Чикаго печальную о себе память. Именно Гэри председательствовал на судебном процессе по обвинению анархистских лидеров во взрыве на Хеймаркет-сквер. Об этой мрачной истории, ставшей чёрным пятном на репутации американского Правосудия, в настоящем очерке уже рассказывалось. Родившийся в июле 1821 года Джозеф Гэри к описываемому моменту времени был уже далеко немолод — 76 лет! — но никаких сомнений в собственной компетентности не испытывал. Не сомневались в нём и политические руководители штата, все знали, что Гэри — человек Системы, он примет те решения, какие нужны Власти, и ничто в его душе не дрогнет. Процесс над анархистами продемонстрировал это с пугающей очевидностью — Гэри отправил на виселицу людей, зная, что они никого не убивали и убивать не призывали, более того, он даже прямо об этом сказал в своём наставлении присяжным, после чего сделал вывод, согласно которому они всё равно виноваты, поскольку истинный убийца полицейских вдохновлялся их речами. Принимая во внимание, что из 7 погибших полицейских 6 были убиты «дружественным огнём» других полицейских, заявление про «убийц, вдохновлённых подсудимыми» прозвучало просто абсурдно. Но Гэри это ничуть не смутило. Он вообще никогда не смущался!

В молодости Джозеф много путешествовал. Поначалу он жил в штате Нью-Йорк, затем на 3 года остался в Солт-Лейк-сити, после чего добрался до Тихоокеанского побережья и некоторое время жил в Сан-Франциско. В Чикаго он появился в возрасте 35 лет, вступил в коллегию адвокатов штата Иллинойс и 7 лет не без успеха делал карьеру адвоката. Джозеф Гэри впервые стал судьёй в ноябре 1863 года и с тех пор из судейской мантии не вылезал. Он менял окружной суд на апелляционный и обратно, но судьёй быть не переставал. Он ладил с представителями всех партий, которые его искренне ценили. Всё-таки бесхребетный и циничный судья очень нужен любой Власти!

Джозеф Истон Гэри. Это был сухарь, книжный червь в наихудших трактовках этих понятий. Человек бездушный и равнодушный, он мог принять любое безнравственное и циничное решение, если только под него можно было подвести формально допустимую мотивировку.

Судья являлся человеком чёрствым, безэмоциональным и равнодушным к судьбам других. Его единственным увлечением являлся бильярд, в разного рода конкурсах по бильярду среди судейских чиновников его неизменно назначали главным арбитром. Гэри не без хвастовства любил рассказывать, что работает с судебными документами 6 дней в неделю, кроме воскресенья, давая понять, что таким образом чтит Высшую заповедь о дне отдыха в конце недели.

То, что Джозеф Гэри был назначен на 2-й процесс по «делу Лютгерта», не сулило подсудимому ничего хорошего. Можно было не сомневаться в том, что имеется некий политический заказ на успешное завершение судебной тяжбы, причём успешное именно в обвинительном смысле. Окружная прокуратура уже была посрамлена Винсентом, и допустить повторения такого позора на глазах всей страны было никак нельзя. Уж на что Татхилл был откровенно предвзят, но на фоне равнодушного Джозефа Гэри он казался настоящим мякишем.

Второй судебный процесс не представляет для нас никакого особенного интереса, поскольку никаких новых свидетельских показаний, никакой оригинальной аргументации, никаких неожиданных поворотов и выводов там не последовало. Основная масса свидетелей и экспертов перекочевала из первого процесса во второй, и все они повторили то, что говорили ранее. Строго говоря, ничего нового им говорить и не следовало, поскольку изменение показаний, данных ранее под присягой, было чревато крайне неприятными последствиями.

Впрочем, существует один нюанс, связанный со вторым судом по «делу Лютгерта», на который следовало бы обратить сейчас внимание. Журналисты некоторых газет, внимательно следившие за ходом судебных процессов, обратили внимание на то, что фрагменты костей, фигурировавшие во время второго суда в качестве улик, не соответствуют тем фрагментам, что можно было видеть во время первого суда. В частности, на странное видоизменение улик обратил внимание репортёр издававшейся в Чикаго немецкоязычной газеты «Abendblatt», но и не он один. В какой-то момент сообщений такого рода стало настолько много, что игнорировать их стало попросту неприлично. Уж насколько судья Джозеф Гэри был настроен доброжелательно к стороне обвинения, но даже ему пришлось как-то отреагировать на подозрительную ситуацию. В середине января, безо всякого формального к тому повода, он обратился к прокурору Динану с просьбой прокомментировать странные публикации в газетах о несоответствии улик, на что главный обвинитель, явно готовый к такого рода вопросу, бодро ответил, что улики, мол-де, те же самые, но некоторые из улик после первого процесса исчезли.

Ответ — что и говорить! — странный и недостоверный, и читатель может самостоятельно поразмыслить над этой ситуацией.

Объективности ради следует добавить, что антрополог Дорси, также выступавший в качестве свидетеля обвинения во время второго процесса, на прямой вопрос адвоката Хармона во время перекрёстного допроса не моргнув глазом ответил, что не находит различий между костными фрагментами, фигурировавшими на первом процессе, и теми, что видит сейчас перед собой.

Если бы Лоуренс Хармон привёл в суд живую Луизу Лютгерт, то вердикт присяжных, безусловно, оказался бы оправдательным. Пожалуй, это было единственное условие, гарантировавшее такой вердикт. Все же прочие варианты неизбежно отправляли Адольфа Лютгерта за решётку — это можно было считать бесспорной истиной, учитывая то, какой судья вёл процесс. Харман, несмотря на то, что в течение декабря несколько раз лично выезжал для проверки сообщений о появлении Луизы Лютгерт, а также отправлял с этой целью частных детективов, пропавшую женщину обнаружить так и не смог.

А потому вынесение обвинительного вердикта, последовавшее 17 февраля 1898 года, можно считать в каком-то смысле предопределённым. Адвокат попытался сохранить лицо, но сделал это не очень удачно. Его лаконичное заявление, растиражированное газетами, звучало бессмысленно и трудно понять, что именно он хотел сказать. Есть резон его процитировать, оно совсем короткое: «Это только наполовину победа и наполовину поражение. Вердикт не оправдан с любой точки зрения и явился компромиссом. Мы просили либо оправдательного, либо обвинительного приговора, дабы из него следовал единственный вывод, действительно ли подсудимый виновен.»[25] Честное слово, трудно понять, о чём толковал адвокат, ведь Адольф Лютгерт признавался виновным в убийстве III степени, и какую такую «наполовину победу» защитник имел в виду, знал, наверное, только он сам…

Адольф Лютгерт был приговорён к пожизненному заключению в тюрьме. Собственное осуждение он воспринял довольно спокойно, судя по всему, он задолго до окончания процесса мысленно смирился с тем, что судья Гэри на свободу его не выпустит ни при каких условиях. Во всяком случае журналисты, наблюдавшие за поведением осуждённого сразу после окончания последнего заседания, отметили хорошее расположение духа Лютгерта, который улыбался и оживлённо переговаривался с большой группой лиц, окруживших его. В числе этой «группы поддержки» находились старший сын Арнольд, младший брат Хейнрих Лютгерт (Heinrich Arnold Luetgert), супруги Чарльз, несколько старых знакомых, сотрудники адвокатской конторы Хармона и сам Хармон.

Из окружной тюрьмы Адольф был переведён в тюрьму штата в городке Джолиет, где сокамерником бывшего «колбасного магната» стал Николас Марцен (Nic Marzen), также по-своему известный преступник, хотя и не в такой степени, как Лютгерт. Марцен, подобно Лютгерту, являлся мясником, владел собственным магазинчиком, и бизнес его развивался вполне успешно. Он был осуждён за убийство Фрица Холькутера, торговца скотом и делового партнёра. Последний исчез 30 января 1895 года, и его местонахождение оставалось неизвестным на протяжении нескольких недель. Однако 27 февраля в южном пригороде Чикаго, в парковой зоне, был найден сильно обгоревший труп, который удалось идентифицировать как пропавшего Фрица Холькутера. Через месяц Марцену было предъявлено обвинение в убийстве. Согласно официальной версии, расправа произошла в сарае позади дома обвиняемого, в том же сарае труп оставался вплоть до конца февраля, когда Марцен вывез тело в Эвергрин-парк и там сжёг.

Суд над Ником продолжался более полутора месяцев и стал одним из самых длительных в истории округа Кук. Марцен был признан виновным в убийстве и приговорён к смертной казни, однако 5 апреля 1898 года Верховный суд штата Иллинойс отменил приговор как вынесенный с нарушениями, и назначил повторное рассмотрение дела. Формальным поводом для повторных слушаний послужило то обстоятельство, что во время первого суда один из присяжных сбежал из гостиницы и 2 часа отсутствовал.

Весной 1898 года Ник ждал повторного суда, а Лютгерт готовился к подаче апелляции. К тому времени относится довольно вздорная история, которую попытались было раздуть местные газетчики, но из этого ничего не вышло, и она быстро сошла на нет. Если называть вещи своими именами, то имела место очередная полицейская провокация — некий уголовник заявил, будто Адольф Лютгерт сознался ему в убийстве супруги. Уголовник подписал в присутствии государственного нотариуса соответствующее заявление, которое и стало достоянием гласности. Цель всей этой предельно незамысловатой комбинации заключалась в том, чтобы во время слушаний по апелляции представить дело так, будто Лютгерт не особо скрывает свою вину от тюремных товарищей, а потому апелляция его не заслуживает внимания.

Однако мы можем быть уверены в том, что бывший «колбасный король» никому ни в чём никогда не сознавался. Лютгерт уделил большое внимание подготовке апелляции, с которой связывал последний шанс выйти на свободу, и он прекрасно понимал, что длинный язык в тюрьме сослужит ему дурную службу. Весной того же года он продал стаю породистых охотничьих псов, которой очень дорожил и которую считал последним козырем в своём рукаве. Все деньги, вырученные от продажи собак, отдал адвокату, поскольку с успехом апелляции связывал все планы на собственную будущность.

Сложно представить, чтобы человек, поставивший на карту буквально всё до последнего цента, решился бы делать опасные для себя признания неким тюремным «товарищам», которых он и товарищами-то никогда не считал! Адольф был совсем не дурак и цену тюремным отношениям знал. Да и случай с журналистом Фредом Хейнсом, оболгавшим Лютгерта и Гротти, более чем наглядно показал, до какой степени лживыми могут быть россказни содержащихся под стражей лиц. Поэтому история о якобы имевшем место «добровольном сознании» Лютгерта не заслуживает даже того минимального времени, что было сейчас потрачено на её пересказ.

После 2-го судебного процесса Адольф Лютгерт расстался с адвокатом Хармоном, также не сделав никаких разъяснений на сей счёт. Нелишне отметить, что адвокат посчитал себя обманутым, впоследствии он признавался, что Лютгерт ничего ему не заплатил, и Хармон потратил более 2 тыс.$ личных сбережений, разъезжая по стране в поисках пропавшей женщины. По словам Хармона поведение Лютгерта выглядело так, словно адвокат больше был заинтересован в оправдании подзащитного, нежели сам подзащитный.

Однако апелляцию необходимо было подать, иначе Адольф мог застрять в тюрьме на всю оставшуюся жизнь. Он обратился к известному юристу, специализировавшемуся на делах такого рода, по фамилии Холландер. В профессиональной среде его уважительно называли «Большой Холландер» («big Hollander»), имея в виду не только внушительный рост и вес, но и большой опыт работы. Этот адвокат, в отличие от Лоуренса Хармона, не был склонен следовать за фантастическими идеями и работал только за плату, причём немалую. Именно для оплаты его услуг Лютгерт и продал стаю охотничьих собак, которой дорожил даже больше, чем домом.

Апелляция была подана 9 июня 1898 года, сделал это помощник «Большого Холландера» по фамилии Кехое (Kehoe). В своём заявлении для прессы он многозначительно объявил, что поданная апелляция представляет собой «фундаментальный документ» объёмом более 4 тысяч слов, который призван привлечь внимание членов Апелляционного суда к нарушению фундаментальных прав Адольфа Лютгерта, таких, как право на непредвзятый суд и получение защиты в суде.

Может быть, труд «Большого Холландера» и впрямь был фундаментален, но он не помог бывшему «колбасному магнату». Апелляция была рассмотрена и оставлена без удовлетворения, хотя эта новость в ноябре того же года прошла уже безо всякого внимания общественности. Новые события оттеснили в массовом сознании на задний план старые сенсации, и Адольф Лютгерт к тому времени стал уже всем неинтересен.

Впрочем, в самом конце того года фамилия Лютгерта вновь замелькала на страницах прессы, хотя повод оказался связан отнюдь не с исчезновением его жены. 22 декабря сосед Адольфа Лютгерта [их дома разделяла буквально сотня метров] и его хороший приятель Майкл Роллингер (Michael Rollinger), выходец из Австрии, был арестован по обвинению в убийстве жены. Многими деталями «дело Роллингера» напоминало «дело Лютгерта», вплоть до того, что Роллингер также занимался колбасным бизнесом [он владел магазином соответствующего профиля].

Несколькими месяцами ранее жена Майкла погибла в результате несчастного случая — так, во всяком случае, казалось поначалу. Её сильно обгоревшее тело было найдено в кровати, и обстановка выглядела так, словно имел место несчастный случай, связанный с поломкой керосиновой лампы. Тело было предано земле, и Роллингер некоторое время весьма достоверно играл роль безутешного вдовца.

Одна из первых публикаций, посвящённая «делу Майкла Роллингера», обещавшему стать новой криминальной сенсацией в масштабах всего Иллинойса.

Затем, правда, выяснилось, что безутешный вдовец неплохо утешается в обществе некоей Лины Хекер (Lena Hecker), привлекательной блондинки из той же австрийской провинции, из которой некогда прибыл Майкл. Затем проницательные члены австрийской общины выяснили, что Роллингер и Хекер близко дружили ещё при жизни жены первого. В общем, в какой-то момент подозрения превысили некий критический предел, и в полицию поступило развёрнутое сообщение от неравнодушных граждан. В полиции до такой степени заинтересовались этой историей, что быстренько организовали эксгумацию тела сгоревшей супруги Роллингера, в результате чего выяснилось, что женщина умерла ещё до пожара, и притом от удушения.

«Дело Роллингера» представляется автору довольно любопытным и, возможно, что когда-нибудь оно сделается темой отдельного очерка. Сейчас же оно представляется интересным в силу многочисленных параллелей тому, что мы видели в «деле Лютгерта», да и сам факт знакомства героев обоих криминальных сюжетов, точнее, антигероев, кажется примечательным.

Лютгерт продолжал делить свою камеру с Ником Марценом, апелляция которого, кстати, также была отклонена. Теоретически оба мясника-убийцы могли бы провести в обществе друг друга многие годы, но этого не случилось. 7 июля 1899 года Марцен обнаружил своего товарища без признаков жизни. Вызванный тюремный врач констатировал смерть 53-летнего мужчины, и поскольку причина случившегося представлялась неочевидной, было назначено внутреннее расследование.

Первое сообщение о смерти Адольфа Лютгерта. Причину произошедшего тюремная администрация назвать не могла, и поэтому последовало объявление о проведении соответствующего расследования.

Вскрытие показало, что смерть Адольфа Лютгерта последовала в результате так называемой «жировой дегенерации сердца» («fatty degeneration of the heart»), описанного в 1806 году французским врачом Корвисаром (Corvisart) заболевания, которое сам кардиолог назвал «болезнью чревоугодников и лентяев». Такого рода проблемы с сердцем возникали у людей, любивших хорошо и много поесть и при этом избегавших физических нагрузок, и мало двигавшихся. Обычному тюремному узнику умереть от жировой дегенерации сердца довольно сложно в силу очевидных проблем с питанием, но тот факт, что именно это заболевание свело Лютгерта в могилу, красноречиво говорит нам об условиях его содержания в заключении.

Бывший «колбасный магнат» был похоронен на немецком кладбище «Вальдхейм» (Waldheim German Cemetery), ныне именуемом «Форест хоум» или по-русски «Лесной дом» (Forest Home Cemetery). Упокоился Адольф на семейном участке рядом с собственными детишками, умершими ранее — напомним, что он являлся отцом 6-х детей, из числа которых пережили его только 3 сына.

Современный вид семейного участка Лютгертов на кладбище «Форест хоум». Как видим, участок довольно большой и пустой, могильные камни разрушены… Семья Лютгертов давно уже никому не интересна. Воистину, sic transit gloria mundi!

О чём ещё следовало бы упомянуть в контексте нашего повествования?

«Дело Лютгерта» положило начало живучей городской легенде, согласно которой в резиденции семьи и в корпусах бывшей колбасной фабрики перед 1 мая каждого года появляется привидение в образе женщины в белом летнем платье. Считалось, что встреча с ним сулила несчастье. Согласно другой легенде про «привидение, похожее на женщину», подобная гостья явилась к Лютгерту накануне его смерти. Правда, сам Адольф об этом не говорил, и сие предание появилось спустя более десятка лет со времени его смерти.

Наконец, на протяжении многих десятилетий в Чикаго бытовало предание, будто призрак женщины 1 мая 1902 года появился на закрытой колбасной фабрике, после чего там последовал пожар, уничтоживший весь квартал. Однако это именно легенда — в указанное время там пожара не было, как, впрочем, и в любое другое. Квартал этот не разрушен и, более того, уже в XXI столетии претерпел масштабную реновацию исторических зданий.

Квартал бывшей колбасной фабрики Адольфа Лютгерта в XXI столетии подвергся масштабной реновации. На этой фотографии можно видеть главное здание из красного кирпича, преобразованное ныне в жилой дом.

Наверное, имеет смысл сказать несколько слов о том, как в последующем сложилась жизнь героев настоящего очерка, по крайней мере о судьбе некоторых из них. Хотя детали эти не имеют непосредственного отношения к повествованию, они не будут лишены определённого интереса для читателя.

Адвокат Уилльям Александер Винсент, явившийся наряду с Адольфом Лютгертом одним из героев этой истории, продолжил успешную адвокатскую практику и в возрасте 62 лет скончался в своём рабочем кабинете во время подготовки к очередному выступлению в суде. Произошло это в марте 1919 года. Можно сказать, что он умер на своём рабочем месте. Замечательный адвокат и, безусловно, неординарный человек.

Лоуренс Хармон, принявший на себя бремя защиты Лютгерта на втором процессе, скончался в сумасшедшем доме в 1923 году на 78-м году жизни. Причиной смерти явился фурункулёз и вызванное им воспаление. Антибиотиков тогда не существовало, поэтому даже простейшая хирургическая операция по вскрытию фурункула могла привести к летальному исходу — таковы были реалии тех лет!

Окружной прокурор Чарльз Сэмюэл Динан, разоблачавший Адольфа Лютгерта на 2-х судебных процессах, сделал блестящую политическую карьеру и в период с 1905 по 1913 годы являлся губернатором штата Иллинойс. Спустя некоторое время — в 1924 году — он стал членом федерального Сената. Это был известный в масштабе всей страны и влиятельный человек, репутация которого во многом основывалась на его участии в «деле Адольфа Лютгерта». Динан скончался в феврале 1940 года, немного не дожив до 77 лет, продолжая заниматься юридической практикой и возглавляя крупное адвокатское агентство.

Судья Ричард Стэнли Татхилл после «дела Адольфа Лютгерта» ещё более двух десятилетий исполнял обязанности судьи. В 1919 году ему сделали операцию на горле, которая вроде бы прошла успешно, но весной следующего года явилась причиной осложнений. Татхилл скончался в апреле 1920 года в возрасте 79 лет.

Судья Джозеф Истон Гэри, председательствовавший на 2-м процессе по «делу Лютгерта», скончался в октябре 1906 года в возрасте 85 лет. Он не чувствовал себя стариком и в момент смерти работал над текстом наставления для жюри присяжных, в котором обосновывал необходимость смертной казни подсудимого. До последнего своего вздоха этот удивительный джентльмен хотел сделать наш мир лучше и чище, во всяком случае так, как сам понимал подобное очищение… Святой человек!

Капитан полиции Чикаго Герман Шютллер, пережив серию странных «нервных срывов», скончался в августе 1918 года в возрасте 56 лет. Безутешная вдова и трое любимых детишек получили от капитана полиции наследство, объём которого сейчас в точности уже не поддаётся определению — одних объектов недвижимости в нём насчитывалось около 2-х десятков, а общая оценочная стоимость завещанного имущества [движимого и недвижимого] превышала 300 тыс.$. Не подлежит сомнению, что капитан полиции, фактически начальник уголовного розыска Чикаго, много и не без успеха работал… Как на общественное дело, так и на собственный карман, хотя и с меньшей результативностью, нежели его коллега по службе капитан Шаак.

Капитан полиции Чикаго, он же инспектор Северного Чикаго, Майкл Джон Шаак, скончался в мае 1898 года в возрасте 55 лет по причине обострившегося ревматизма, отягощённого диабетом. Как отмечалось в начале очерка, инспектор Северного Чикаго оставил после себя огромное состояние, происхождение которого никто объяснить не мог. Его коррумпированность ни для кого не являлась секретом, но человек этот умел быть нужным влиятельным лицам в масштабе Чикаго и всего Иллинойса, а потому являлся неприкасаемым. Его дети — два сына и дочь — стали вполне респектабельными членами общества, и каждый из них прожил свою жизнь достойно и спокойно, благо папины капиталы обеспечили им прекрасный жизненный старт.

Чего нельзя сказать о сыновьях Адольфа Лютгерта. Старший из них — Арнольд — после второго судебного процесса покинул Иллинойс и уехал на Тихоокеанского побережье. Известно, что в 1920-х годах он работал торговым агентом, разъезжавшим по городам Калифорнии и предлагавшим холодильники и морозильные камеры. Предполагалось, что младшие сыновья — Луис и Элмер — будут переданы под опеку Дидриха Бикнезе, их дяди, однако последний не смог внести необходимый для оформления опекунства депозит в размере 400$, и потому летом 1899 года решение об опеке было аннулировано. Дети были переданы в приёмные семьи и некоторое время жили раздельно. Луис по достижении совершеннолетия добился опекунства над младшим братом, и несколько лет они прожили в квартире Луиса. Высшего образования они не получили и в последующие годы занимались тем, что в Америке принято называть работой для «синих воротничков» — работали на почте, в магазинах, на фабрике фасовки молока и тому подобных местах. В общем, жили очень скромно… Луис скончался в марте 1960 года, немного не дожив до 75-летия. Элмер заметно пережил его — он умер в июле 1976 г. в возрасте 84 лет.

Уже на исходе XX столетия появилась весьма любопытная информация, пролившая свет на одну из загадок «дела Лютгерта». Речь идёт об утверждениях некоторых журналистов, лично видевших во время первого и второго судебных процессов костные фрагменты, якобы принадлежавшие Луизе Лютгерт, и утверждавших, будто они различны. Другими словами, будто улики на первом суде не соответствовали уликам на втором. Некая Мэри Чобот, дочь племянницы одного из присяжных заседателей на первом суде по «делу Адольфа Лютгерта», раскрыла семейную тайну, из которой следовало, что частицы костей были похищены членом жюри присяжных Уильямом Харлевым, членом их семьи. Харлев был одним из 3-х присяжных, категорически настаивавших на невиновности Адольфа Лютгерта. Он был уверен, что дело сфабриковано полицией, и своё участие в суде полагал главным делом жизни. Хищение улик состоялось в самом конце судебного процесса — Харлев во время одного из перерывов просто собрал частицы костей с лотка, на котором они лежали, и положил в свой карман. По возвращении домой после окончания суда он аккуратно их сложил в особую коробку, в которой хранил вырезки из газет, посвящённые «делу Лютгерта». Когда начался второй суд, и в числе улик были поименованы частицы костей, найденные в подвале фабрики, Харлев сразу же сказал друзьям и знакомым, что это подлог чистой воды, поскольку настоящие улики находятся в его доме.

Уильям Харлев умер в 1925 году. Его драгоценная коробка с вырезками и костями сохранялась родственниками, но исчезла в 1928 году во время переезда.

В историю, рассказанную Мэри Чобот, можно не верить — всё-таки материальных доказательств сказанному пожилая женщина не представила! — но рассказ её отлично ложится на ту «фактуру», что нам известна «задним числом». А именно — на сообщения журналистов о визуальном несоответствии улик, фигурировавших на первом и втором судебных процессах, а также тому примечательному факту, что после второго суда фрагменты костей канули в небытие. Их не передали родственникам Луизы Лютгерт для захоронения, что было бы логично, не отправили в музей при кафедре судебной медицины какого-либо университета и даже не продали странствующему луна-парку, что вообще следует признать нормой того времени. После громких судебных процессов улики часто продавались коллекционерам для пополнения бюджета округа. Ничего этого не случилось — улики просто исчезли!

На этом, наверное, можно уже и поставить точку в подзатянувшемся повествовании, но в своём нынешнем виде история исчезновения Луизы Лютгерт оставляет впечатление некоторой недосказанности. Некоторые детали кажутся нелогичными, непонятными и необъяснёнными, да и последовательность событий апреля — мая 1897 года наверняка вызвала вопросы многих читателей.

Перечислим те моменты, которые в рамках официальной версии представляются нелогичными и даже необъяснимыми, но которые, безусловно, имели под собой некое немаловажное основание:

— Для чего инспектор полиции Северного Чикаго Шаак и его подчинённый капитан Шюттлер встречались с Адольфом Лютгертом 15 мая? Что такого важного полицейские чины намеревались сказать или услышать лично от подозреваемого, что побудило их вдвоём отправиться на переговоры в резиденцию Лютгерта? Ввиду высокого должностного положения Шаака тот не должен был вести личные переговоры с подозреваемыми. И даже если в таковых переговорах возникала некая особая необходимость [что это могла быть за необходимость?], то проводиться они должны были на территории полиции. То есть Лютгерт должен был быть задержан и доставлен в штаб-квартиру полиции. Но начальник уровня Шаака не должен отправляться для ведения переговоров в дом подозреваемого!

— Почему Адольф Лютгерт приехал на квартиру Фрэнка Бялка и принялся расспрашивать того о результатах полицейского обыска? Полицейские топтались по фабрике с 15 мая, они совали носы во все закоулки и даже обыскали резиденцию Адольфа Лютгерта, получив на то его собственное разрешение. Что встревожило «колбасного магната» именно 16 мая до такой степени, что он, бросив все дела, отправился к Бялку?

— Для чего Адольф Лютгерт встречался с Кристиной Фелдт накануне ареста, и с какой целью он передал ей складной нож? Если этот нож действительно использовался для убийства Луизы Лютгерт, то для чего его хранить? Подозреваемый мог совершенно спокойно избавиться от него на протяжении всего интервала времени со 2 по 17 мая, напомним, что до 7 числа полиция Чикаго вообще не занималась этим делом, и Лютгерт был совершенно свободен в своих перемещениях. Казалось бы, приехал на берег озера Мичиган, забросил нож на глубину, скажем, метров на 40–50 от берега, и никто никогда его оттуда не извлечёт… Но что это за цирк с передачей ножа, причём под наблюдением полицейских в штатском?

— Откуда у защиты Лютгерта возникла идея провести следственный эксперимент по сжигаю частей человеческого тела в подвальной печи? Напомним, что такой эксперимент был проведён 6–8 сентября во время первого суда над «колбасным магнатом». Он убедительно доказал, что сжигание нерастворённых останков не могло проводиться в этой печи, так как никаких кусочков костей после этого в ней не осталось бы. Такой результат оказался неожиданным для всех, кроме защитников Лютгерта. Предлагая провести эксперимент, они, безусловно, представляли, каким окажется его результат — в противном случае затея эта представляется лишённой всякого смысла. Но сами-то защитники откуда узнали, чем увенчается предложенная затея?

— Если частицы костной ткани, сжигавшейся в коптильной печи, действительно уносились сильной тягой, то чьи кости в таком случае отыскала в печи полиция?

— Если фрагменты неких небольших и сравнительно тонких костей были обнаружены на дне среднего чана в подвале и внутри коптильной печи, то почему не были найдены зубы? Их уничтожить гораздо сложнее, нежели какую-либо иную кость, а кроме того, зубов попросту много — несколько десятков!

— Что в показаниях Николаса Фейбера, утверждавшего, будто он видел Луизу и Адольфа на территории фабрики поздним вечером 1 мая, вызвало неконтролируемый прилив гнева подсудимого, побудивший Лютгерта броситься на свидетеля с кулаками? Он мог очень сильно повредить себе этой выходкой, и лишь мгновенная реакция адвоката Винсента, схватившего подзащитного за плечи, избавила его как минимум от большого штрафа. Почему Адольф Лютгерт отреагировал столь бурно? Сёстры Шимке говорили примерно то же самое, по их словам Луиза Лютгерт шла в обществе мужа по тротуару вдоль забора, и данное утверждение оставило подсудимого совершенно спокойным. По какой причине реакция на слова Фейбера оказалась не в пример яростнее и агрессивнее?

— Почему Адольф Лютгерт отказался финансировать поиск собственной жены, предложенный Лоуренсом Хармоном? Логика адвоката представляется железобетонной — обнаружение жены автоматически снимает все подозрения в отношении Адольфа Лютгерта, но почему-то тот не выказал интереса к этой затее. Он объяснил своё нежелание отсутствием денег, но нам достоверно известно, что это не вполне честный ответ — Адольф умудрялся получать значительные суммы из различных источников и после ноября 1897 года.

— Почему журналисты, видевшие улики, представленные на первом и втором судебных процессах, отмечали их различия? И почему антрополог Дорси, выступавший в качестве эксперта на обоих судебных процессах, этого не заметил? На первый взгляд может показаться, что эксперт-антрополог не увидел разницы потому, что этой разницы не было вовсе, однако теперь, после появления свидетельства Мэри Чобот, мы знаем, что разница существовала.

— Что [а главное почему] случилось с фрагментами костей, фигурировавшими в качестве улик во время второго судебного процесса? Американцы очень любят из всего устраивать шоу и зарабатывать на этом, а по этой причине любая криминальная сенсация в той или иной форме монетизируется. Улики по сенсационным уголовным делам почти всегда продавались владельцам передвижных луна-парков и многие годы путешествовали по стране, напоминая жителям о мрачных сенсациях былого. Однако с уликами по «делу Лютгерта» этого не произошло. Нам неизвестна их судьба, а стало быть, у современных специалистов нет возможности их изучить и понять, принадлежали ли вообще эти кости человеку.

Любая версия тех событий, претендующая на полноту и достоверность, должна отвечать на все эти и им подобные вопросы, а также предлагать правдоподобные объяснения различных аспектов этого дела (например, мотива убийства). Автор полагает, что имеет верное представление о том, что и как произошло в Чикаго в 1897 году, и готов предложить своё объяснение тем событиям.

По-видимому, начать надо с того, что Адольф Лютгерт действительно убил свою супругу, но сделал это вовсе не потому, что хотел жениться на Кристине Фелдт или Мэри Саймеринг. Последнее предположение вообще представляется автору абсурдным, поскольку богатый человек, притом такой самоуверенный и энергичный, как Лютгерт, мог без труда заполучить рядовую горничную безо всяких обязательств со своей стороны.

Автору кажется, что истинный мотив устранения Луизы крылся в желании свободы. Лютгерт чувствовал, что стареет, и понимал, что жена мешает ему прожить остаток жизни так, как он хочет. Ну, в самом деле, он фантастически разбогател, именно сейчас он может начать жить, как ему угодно, но под боком постылая жена, которая всюду суёт свой нос, пытается его контролировать, а главное — настраивает сыновей против своего отца! Кроме того, нельзя исключать появление у Луизы психиатрических проблем, обусловленных близким родством с психически больным человеком. Весьма вероятно, что Адольф, рассказывая о «заскоках» жены, не особенно и врал… Как бы там ни было, некогда любимая женщина превратилась в серьёзную и тягостную обузу, и Адольф, будучи мужчиной сильным, энергичным и предприимчивым, разумеется, раздумывал над тем, как убрать этот лежачий камень из-под ног.

Напомним, Кристина Фелдт рассказала во время суда, что Лютгерт жаловался ей на жену, подчёркивая при этом, что если с Луизой возникнут сложности, он знает, как их решить. Эта фраза указывает на то, что «колбасный магнат» обдумывал пути решения проблемы и в какой-то момент времени выработал приемлемый план.

План этот действительно базировался на тотальном уничтожении Луизы Лютгерт, то есть таком убийстве, после которого от жертвы ничего не должно было остаться. Адольф не имел юридического образования, но, разумеется, знал классическую для англо-американского права норму «нет тела — нет дела». Нельзя расследовать убийство, не доказав сам факт убийства — на это, кстати, весьма справедливо указывал адвокат Винсент, причём делал это неоднократно. Неплохо разбираясь в химии и располагая необходимой материальной базой, Адольф придумал технологию того, как можно навеки избавиться от жены, не опасаясь того, что кто-то когда-то отыщет её останки.

Следствие в целом правильно реконструировало технологию, использованную Лютгертом. Сначала труп растворялся в смеси поташа и каустической соды, разогретой паром, а затем нерастворившиеся остатки, прежде всего костные, помещались в печь, откуда в виде мелких раскалённых частиц уносились в сеть воздуховодов, ведущих в коптильные камеры. Лютгерт, без сомнения, проверил эффективность придуманного им метода, что было совсем несложно сделать, учитывая специфику колбасно-сосисочного производства и наличие каких угодно биологических образцов.

В своём месте автор отметил, что у нас сейчас нет возможности восстановить параметры печи — а это было бы важно для правильного понимания логики Лютгерта. Зная теплоту сгорания топлива (кедровой щепы), объём камеры сгорания, сечение и количество поддувал, можно было бы установить объём поступавшего через них воздуха и, соответственно, отводимого к коптильным камерам, поскольку между этими объёмами должно было поддерживаться равенство. Далее, зная величины генерируемого и отводимого тепла, мы получили бы верное представление о температуре рабочей зоны печи. Для правильной ориентации читателя в шкале температур отметим, что температура открытого пламени костра составляет 650–700°, обычной печи — 750 °C, тигельной — 850 °C, температура печи крематория — 900 °C, но там уже осуществляется горение газа. Сугубо для справки можно упомянуть, что металлургические печи способны разогревать рабочий объём до нескольких тысяч градусов Цельсия, но там уже используется индукционный нагрев, что по определению не подходит к рассматриваемому случаю. Следует понимать, что даже сожжение человеческого тела в печи крематория не приводит к полному уничтожению костей, масса несгораемого остатка достигает примерно 2 кг, причём целыми остаются зубы. При этом следует иметь в виду, что в печи крематория горит природный газ, чья теплотворная способность выше любого дерева! А это означает, что в коптильной печи температура должна была заведомо и притом намного ниже, чем в печи крематория.

Последнее обстоятельство представляется очень важным. По мнению автора, Адольф Лютгерт на протяжении некоторого времени, возможно, весьма продолжительного, экспериментировал с различными способами уничтожения биологических объектов. Использовал он для этого, разумеется, не трупы людей, а фрагменты туш животных, в доступе к которым до 1 января 1897 года никаких затруднений не испытывал. Он брал свиную или телячью голову, клал её на металлический лоток, который устанавливал в коптильной печи, затем разводил огонь и уходил на несколько часов. После чего возвращался, выкатывал лоток и смотрел на результат. Довольно быстро «колбасный магнат» установил опытным путём, что наибольшую для него проблему представляют зубы — даже при самом сильном огне и при самом продолжительном горении зубы не разрушались и их фрагменты, соответственно, не уносились тягой.

Лютгерт был силён и энергичен, а потому такой пустяк остановить его не мог. И не остановил! «Колбасный магнат» понял, что для успешной реализации плана ему необходимо избавиться от зубов, что совсем нетрудно сделать при использовании плоскогубцев. Разумеется, глупо засовывать в печь одежду — от неё останутся несгораемые части [костяные пуговицы, металлические крючки, спицы корсета и тому подобное] — а это означало, что труп надлежало полностью раздеть. При раздевании, само собой, следовало снять кольца — они не растворялись в едком растворе и не горели в огне.

Следует помнить, что в лице Лютгерта мы имеем дело с очень методичным человеком и опытным работником. Напомним — его предки на протяжении почти что 10 поколений занимались выделкой кож, и сам Адольф этому ремеслу не только обучился, но и долгое время зарабатывал им на жизнь. Он понимал, как важна подготовительная работа, и был лишён какой бы то ни было брезгливости.

Приняв во внимание всё сказанное выше, мы можем не сомневаться в том, что задуманный смертоносный план он реализовал чётко, последовательно и наилучшим образом. Он долго готовился к предстоящему убийству, которое, наверняка, рассматривал как важнейший шаг, суливший новую жизнь, и неужели кто-то всерьёз думает, будто «колбасный магнат» мог сплоховать при реализации задуманного?! Конечно же, нет, он не сплоховал, не запаниковал и не ошибся… И даже если запаниковал и ошибся, то в его распоряжении было много времени для исправления допущенной неловкости или невнимательности. Полиция появилась на пороге его дома вечером 7 мая и до этого момента никто из «законников» его не беспокоил, а это означает, что 2, 3, 4, 5, 6 и весь день 7 мая Адольф Лютгерт мог потратить на уничтожение опасных следов. Он мог десятки раз тщательно перепроверить свои действия, убедиться в том, что нигде ничего не забыто, не оставлены опасные следы и т. п.

Мы можем не сомневаться — он действительно осуществил идеальное убийство! Он побеспокоился о том, чтобы его не видели в тот вечер вместе жертвой, он пришёл на фабрику в одиночестве и стал дожидаться появления жены, которая должна была появиться позже. По-видимому, ей надлежало принести Адольфу пару бутербродов или термос с кофе… а может быть, имелся иной повод, чтобы заманить Луизу на фабрику. Как бы там ни было, она явилась, и это запустило цепь взаимосвязанных событий. Нам неизвестно, как именно Адольф расправился с женой, но это и не очень важно, совершенно очевидно, что произошло это в подвале рядом с тем самым средним чаном, в котором бульонилось «мыло по новому рецепту». Кстати, варка этого самого мыла могла явиться прекрасным предлогом для того, чтобы пригласить жену спуститься в подвал, дескать, пойдём, посмотрим, как продвигается дело, которое позволит нам снова разбогатеть! Точно так же Лютгерт на протяжении нескольких дней приводил к этому чану Уилльяма Чарльза, рассуждая о том, как новый патент варки мыла принесёт ему миллионы и позволит восстановить работу колбасного производства. И после убийства Луизы наивный Чарльз продолжал приходить в подвал и заглядывал в чан, сокрушаясь по поводу того, что замысел шефа не сработал и техпроцесс варки мыла надо бы как-то усовершенствовать.

Разумеется, ни в каком фабричном офисе Лютгерт свою супругу не убивал и не тащил труп на руках многие десятки метров [да притом ещё и по лестнице] в подвал! Учитывая избыточный вес и болезнь сердца, которая через пару лет свела Адольфа в могилу, такие забеги вряд ли были возможны.

Он убил Луизу возле среднего чана, раздел её донага, вырвал все зубы и снял кольца. К полуночи он закончил эти подготовительные мероприятия и опустил обнажённое тело в кипящий раствор поташа и каустической соды, после чего выждал некоторое время. Примерно в 2 часа с минутами пополуночи Лютгерт извлёк останки из чана, их уже оставалось совсем немного — череп, тазовые и бедренные кости, позвоночник. Мягкие ткани, как и волосы, отсутствовали полностью, кроме того, без остатка растворились хрящи и многие мелкие кости [кисти рук, стопы, пальцы рук и ног, рёбра и прочие]. Сложив всё то, что осталось от супруги, на металлический лоток, он пометил его в коптильную печь, в которую заблаговременно загрузил несколько десятков килограммов кедровой щепы. Разведя в печи огонь, Лютгерт спокойно отправился отдыхать — дело было сделано!

На следующий день он избивался от мешка, в котором находились последние вещественные улики, связанные с убийством — одежда жертвы, её зубы и кольца. Мы не знаем, как именно это было проделано — утопил ли их Лютгерт или закопал, но они исчезли без следа и никогда найдены не были. И на этом всё — никаких более активных действий убийца не предпринимал. Он выжидал, наблюдая, что предпримут родственники Луизы и местные «законники».

Когда полиция приступила к осмотру фабрики, то её сотрудники увидели только то, что им захотел показать Лютгерт. Да-да, грязь в среднем чане была оставлена им умышленно, и следы на полу — тоже. Лютгерт был весьма неглуп и понимал, что лучше всего спрятано то, что всё время остаётся на виду. Понимая, что работников фабрики полицейские будут допрашивать долго и с большим вниманием, «мясной король» не скрывал свою подготовку к совершению убийства, оповестив всех, что планирует варить мыло по новому рецепту. Убийца умышленно не спешил устранять последствия «неудачного эксперимента», понимая, что странная тяга к наведению чистоты сможет возбудить опасные для него подозрения. Пусть полиция осматривает и чан, и печь — она ничего там не отыщет, поскольку Адольф Лютгерт ранее уже доказал опытным путём возможность получения нужного ему результата.

При появлении полиции Лютгерт остался совершенно спокоен — он был давно готов к этому! — и дал детективам полный карт-бланш для действий на своей территории. Хотите — осматривайте жилой дом, хотите — фабрику, дескать, совесть моя чиста, и мне скрывать нечего… И в самом деле, 7 мая Лютгерту скрывать было нечего — всё было уже идеально скрыто.

Капитан Шюттлер не зря ел свой хлеб. Недельные розыски убедили его в том, что Луиза Лютгерт не покидала территорию фабрики, а наличие разногласий внутри семьи довольно определённо указывали на мужа как на виновника случившегося. Съездив в Нью-Йорк и разобравшись с историей Александера Гротти, капитан Шюттлер лишь утвердился в справедливости своих подозрений. Из Нью-Йорка начальник уголовного розыска возвратился 14 мая и тогда же, либо на следующий день доложил о состоянии расследования своему начальнику Майклу Шааку.

Последний, будучи человеком абсолютно бессовестным и коррумпированным, увидел прекрасный шанс легко «поднять денег». В самом деле — богатейший человек, миллионер, «колбасный король» Чикаго может быть с полным правом обвинён в убийстве жены! Ха-ха-ха, а сколько он готов заплатить за то, чтобы не быть обвинённым?!

Именно для проведения этих очень важных, но щекотливых переговоров, Шаак в обществе своего ближайшего помощника Шюттлера и прибыл к Адольфу Лютгерту. «Колбасного короля» нельзя было забирать в полицию, дабы не бросать на него тень подозрений раньше времени — 15 мая Шаак и Шюттлер ещё намеревались договориться о получении взятки и «сливе» расследования, поэтому порочить его в глазах обывателей не следовало. Кроме того, в здании полиции разговор мог пойти совсем не так, как хотелось бы коррумпированным полицейским, например, Лютгерт мог сразу же потребовать вызова адвоката, что лишило бы общение нужной приватности.

Итак, 15 мая Шаак и Шюттлер встретились в Лютгертом и вполне доброжелательно предложили ему следующий расклад: «колбасный магнат» заносит им некую сумму денег, возможно, переписывает недвижимость на некое подставное лицо, которое будет ему указано, и в таком случае полицейское расследование приходит к выводу, что Луиза Лютгерт сошла с ума и покинула дом по доброй воле. Александер Гротти официально признаётся важным и добросовестным свидетелем и полиция Чикаго начинает старательно искать Луизу по обе стороны океана. Если же такой вариант Адольфа не устраивает, то ситуация будет развиваться по другому сценарию — полиция обыщет дом и фабрику и непременно обнаружит следы совершённого там убийства Луизы и последующего уничтожения тела. Либо так, либо — эдак, как говорится в известной рекламе, при всём богатстве выбора другой альтернативы нет!

Лютгерт возмутился наглости явившихся к нему чинов полиции. И, разумеется, не поддался их запугиваниям! Кстати, вполне возможно, что он им просто не поверил, опасаясь, что полицейские деньги возьмут, а обещания не выполнят и «кинут» его. Шаак и Шюттлер за несколько десятилетий полицейской службы накопили фантастические состояния, и сделали они это, разумеется, незаконными методами, так что мы можем не сомневаться в том, что «кидок на деньги» являлся для них вполне рабочим инструментом обогащения. Они могли и преступника разоблачить, и деньги его присвоить — вполне рабочая схема!

Но самое главное заключается в том, что Адольф Лютгерт знал — он совершил идеальное преступление и никаких следов не оставил… Вообще никаких! Он имел в своём распоряжении много времени, чтобы всё тщательно проверить, и этой возможностью он, разумеется, воспользовался. А потому Адольф пребывал в уверенности, что ничего полицейские доказать не сумеют. И даже если подбросят какие-то улики, то опытные адвокаты отобьют все обвинения.

Если уж и платить кому-то, то хорошему адвокату, нежели продажному полицейскому!

В общем, разговор не сложился, и стороны ни до чего не договорились. И высокопоставленные полицейские чины, разумеется, испытали крайнее раздражение! Как и всем коррумпированным полицейским, им было глубоко плевать на судьбу жертвы преступления, но то, что их лишили денег, которые они уже считали своими… такое простить Адольфу Лютгерту они не могли. Теперь дело перешло в плоскость личного противостояния — «мясной король» против полиции Чикаго, кто кого?

Очень скоро последовали события, напрямую связанные с результатом переговоров. В тот же день 15 мая полиция грубо, без надлежащей санкции, задержала Мэри Саймеринг и подвергла её допросу, цель которого была предельно очевидна — получить признание в интимной связи с Лютгертом, что моментально дало бы следствию мотив для расправы над женой. Задумка, как мы знаем, не сработала — горничная дала непримиримый отпор, причём сделала это до такой степени убедительно, что про неё полицейские забыли и думать на несколько месяцев. Их внимание всецело переключилось на Кристину Фелдт.

Одновременно началась фабрикация улик. София Тьюз, двоюродная сестра Луизы Лютгерт, ещё 9 или 10 мая рассказала детективам о кольцах пропавшей женщины. София носила золотое кольцо во всём идентичное тому, что было на пальце Луизы, за исключением гравировки, разумеется. Осмотрев его, полицейские поняли, что именно им требуется «обнаружить». Они приобрели такое же точно кольцо — благо оно не имело никаких особых украшений — и сделали на его внутренней поверхности гравировку в виде букв «LL». Также было куплено тонкое дешёвое колечко из золотого сплава низкой пробы. Оба кольца были помещены на некоторое время в некое едкое вещество — кислоту либо щёлочь — в результате чего тонкое колечко корродировало, а второе, имевшее высокое содержание золота — нет.

Приобретение костей вообще не составило проблемы — они продавались во всех мясных магазинах. Купив несколько косточек, раздробив их молотком, детективы также отправили получившиеся фрагменты в едкое вещество. Работа с костями, если так можно назвать фабрикацию этих улик, была проведена довольно небрежно — так в число якобы человеческих останков попала часть бедра телёнка. Возможно, фальсификаторы не совсем понимали, какие именно фрагменты должны получиться в результате их потуг. Они искренне верили, что какие-то кости должны остаться обязательно, никому в голову не пришло, что Лютгерт разработал технологию уничтожения тела безо всякого остатка. Особенно примечательно то, что полицейские фальсификаторы не додумались подбросить в качестве улики человеческие зубы — а ведь именно зубы и имели наибольший шанс остаться после растворения и сожжения! Данная деталь убеждает в том, что фальсификацией занимались люди, имевшие самые смутные представления как о человеческой анатомии, так и о криминалистике — и то, и другое вполне характерно для детективов полиции конца XIX века.

Узнав от Бялка и Одоровски, что Адольф Лютгерт запирался в подвале и ставил там некие химические опыты, полицейские быстро определились с местом предполагаемого растворения трупа. Именно в среднем чане и одной из коптильных печей и были через день обнаружены «улики», которые детективы сами же туда и поместили.

Можно представить потрясение Адольфа Лютгерта, узнавшего о находке колец и каких-то там костей! Уж он-то знал как никто, что в подвале ничего подобного не может быть… И, разумеется, понял происхождение «улик»!

Для чего Лютгерт во второй половине дня 17 мая передал Кристине Фелдт складной нож? Автор не сомневается, что вдумчивый читатель без затруднения объяснит этот поступок — после всего, прочитанного выше, это не составит никакой проблемы. Понимая, что полиция Чикаго под чутким руководством коррупционеров Шаака и Шюттлера занялась фабрикацией дела, «колбасный король» повёл собственную игру. Он умышленно навёл полицию на Кристину Фелдт, рассчитывая, что полицейские совершенно неверно оценят её роль во всей этой истории. Расчёт его полностью оправдался — полицейские подхватили брошенную кость, назвали Кристину «тайной страстью» убийцы, нож посчитали орудием убийства и даже обнаружили на нём «следы крови» и некие «волокна живой ткани». Разумеется, не было на том ноже ни первого, ни второго — в данном случае перед нами очередная полицейская провокация, следствие шаблонной полицейской логики.

Предложенная автором версия событий прекрасно объясняет все странности и нестыковки «дела Лютгерта». Если посмотреть на него под таким углом, то становится понятно нежелание бывшего «колбасного короля» финансировать розыск собственной жены. Во-первых, ему было жаль денег на эту чепуху [поскольку денег действительно оставалось к концу года немного], а во-вторых, Лютгерт, как никто другой, знал, что найти Луизу невозможно в принципе! Понятно, почему Лютгерт бросился с кулаками на Фейбера — он прекрасно понимал, что перед ним лжесвидетель, подготовленный полицией, врущий нагло и бодро… Сёстры Шимке обознались в условиях плохой видимости, а кроме того, они говорили о паре, которую видели вне территории фабрики, а вот Фейбер прямо утверждал, будто видел супругов Лютгерт на фабричном дворе. Это была циничная ложь, и Адольф знал это, как никто другой — отсюда и такая несдержанная реакция.

«Дело Лютгерта» интересно для нас своей парадоксальностью — для борьбы со злом правоохранительные органы использовали бесчестные приёмы и руководствовались при этом отнюдь не высоким долгом служения общественному благу. Согласитесь, Глеб Жеглов, подбросивший кошелёк в карман «Кирпичу», кажется на фоне руководителей чикагской полиции эталоном безупречности. Вместе с тем история разоблачения «колбасного магната» рисует весьма наглядную картину того, как именно проводились расследования сложных уголовных дел в условиях несовершенства криминалистических познаний и навыков, недостаточности судебно-медицинских технологий и общей отсталости оперативно-полицейской тактики.

Дословно на языке оригинала: «I wish you might know, my dear one, how lonesome it is around here for your old fellow. Some time, some day, there will be a different story to tell. One of the happy days when life’s cup of bliss will be full to overflowing, where flowers will bloom, birds will sing and the music of childhood’s mirth and prattle will make an endless symphony of concord. Over and through this picture, in fact that out of which the dream is woven, floats a flaxen-haired angel, who has become, as it were, the guiding star of my ambition. How dost like the picture? And can you solve the allegory?»

На языке оригинала: «The following is the description of William Edward Hickman, wanted for the kidnapping and murder of 12-year-old Marian Parker. He is described as American 25 to 30 years old; height 5 feet 7 or 8 inches; weight 150 pounds; slender build, fetaures ordinary; smooth shaven, complexion very fair, grey, piercing eyes, very dark I brown hair parted from the right to left side, described as slightly wavy, had the appearance of having been employed in indoor work. Very neatly dressed. Hands appeared to be well kept. Gave impression of being a business man, one who may have been employed in a bank. Was carrying his hat, a pearl grey fedora, in his left hand. Wore brownish-grey overcoat, which appeared to be herring-bone cloth. Spoke in a low tone of voice, no accent, using correct English, apparently well educated. Was not excited and nerves very steady»

Дословно на языке оригинала: «I liked her and she didnТt want to go with Cramer but wished to stay with me. But we, liad to carry out our plan, which was for Cramer to hide the girl and for unto collect the money which I wanted to use in going through college. Cramer was more interested in the idea of kidnaping child than in getting money. He only wanted 200$ or 300$ of the 1500$ which we asked for in letters signed „The Fox“, which I wrote.»

Имеется в виду исследование, посвященное массовому убийству в небольшом калифорнийском посёлке «Кедди-резёт». Очерк под названием «Дом смерти № 28» включён в состав сборника: Ракитин А. И. «Дома смерти. Книга I». Книга издана в июле 2023 года с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Подробнее о расследовании преступлений знаменитого «Убийцы с берегов Грин-ривер» и его разоблачении можно прочесть в моём очерке «Охотник за головами с берегов Грин-ривер», вошедший в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга VII». Книга эта издана в сентябре 2023 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Мой очерк об этом преступнике под названием «1968 год. Зодиак: история убийцы — графомана» включён в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга II». Книга издана в июне 2021 года с использованием возможностей книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне доступна во всех магазинах электронной книжной торговли.

Дословно на языке оригинала: «Mr. and Mrs. Luetgert frequently quarreled. Mrs. Luetgert was not the sort of person to run off and commit suicide, even though her husband failed, or they quarreled. Their quarrels have been frequent and extended over a long time.»

Специфическая реакция для определения видовой принадлежности крови была открыта немецким врачом Паулем Уленгутом в 1901 году. Она основывалась на уникальном свойстве крови, именуемом «преципитация», которое в свою очередь было открыто русским судебным врачом Иваном Чистовичем в 1898 году. По этой причине технологию установления принадлежности крови конкретному виду живого организма (человеку, птице, рыбе и прочим) называют «реакцией Чистовича-Уленгута».

Имеется в виду очерк Ракитина А. И. «1895 год. Дом смерти на 63-й улице (история разоблачения американского серийного убийцы Маджета-Холмса)», вошедший в сборник «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга II». Сборник был издан с использованием книгоиздательского сервиса «Ридеро» в июне 2021 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной торговли.

Необходимая для этого технология появилась только в 1901 году, её разработал немецкий врач Пауль Уленгут, который использовал феномен преципитации крови, открытый двумя годами ранее русским судебным медиком Фёдором Чистовичем. Поэтому данную методику называют «реакцией Чистовича-Уленгута».

Остеология — раздел анатомии, предметом изучения которого является человеческий скелет в целом, отдельные кости и костная ткань, а также закономерности их роста и аномалии их развития

Имеется в виду очерк, опубликованный в сборнике: Ракитин А. И. «Грех Каина. Острые семейные конфликты на примерах подлинных уголовных расследований». Книга эта издана с использованием возможностей книгоиздательского сервиса «ридеро» в январе 2023 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Имеется в виду очерк Алексея Ракитина «1849 год. Таинственное исчезновение Джорджа Паркмена», опубликованный в апреле 2023 года в сборнике Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга V». Книга эта издана с использованием книгоиздательского сервиса «ридеро» и ныне доступна во всех магазинах книжной электронной торговли.

Этому преступнику посвящён очерк Алексея Ракитина «1895 год. Дом смерти на 63-й улице (история разоблачения первого американского серийного убийцы Маджета-Холмса)», вошедший в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга II». Эта книга была подготовлена и выпущена в апреле 2021 года с помощью книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне находится в продаже в магазинах электронной книжной торговли.

Дословно на языке оригинала: «There are many facts of minor detail which I have not attempted to summarize, which tend to lend consistency and force to the principal fact, and from all the circumstances I am irresistibly forced to the conclusion that petitioner ought to be held without bail. If it ultimately transpires that an irreparable injury has been inflicted upon the petitioner he cannot blame any one but himself.»

Рассмотрению неоднозначных аспектов пресловутого литерного дела «Лесополоса» посвящён очерк Алексея Ракитина «Чикатило: хроника неизвестного расследования». Очерк этот вошёл в книгу «Социализм не порождает преступности», опубликованную издательством «Кабинетный учёный» в 2016 году, а кроме того, находится в открытом доступе на сайте автора «Загадочные преступления прошлого».

Дословно на языке оригинала в номере газеты «The daily morning journal and courier» от 9 сентября 1897 года: «Some Pinkish fluid in tin boxes and bottles, a few pieces of teeth, several fragments of bone and a small clotted mass of hair werft introduced as all that remains of the body of Louise Luetgert.»

Дословно на языке оригинала: «Luetgert’s leading attorney, Vincent, Biniled and the prisoner visibly winced when the sentence was heard in whioh Attorney Vincent was termed „Greedy.“ The let ter oontinued to state that Luetgert in tended to release Vincent, as he did not consider him able to handle so important a case.»

Текст на языке оригинала:» (…) da er bis zum letzien Augenblictke geglaubt hatte, da? sie zu ihm stehen werde, war er um soimnehr enttauscht. Unglaubigen Bliekes starrte er sie an, als konne er nicht begreifen, wie sie so an ihm handeln konne, dann senkte er, ble8, geworden, den Kopf und vermied es wahrend des ganzen Verhors, die Geschworenen oder sonst Jemanden anzusehen. Wie aus seinen Briefen hervorgeht, war Frau Feld fur ihn nicht nur die Frau Feld, mit der er in geschaftlicher Weise zu thun hatte, sondern vor Allem seine Freundin, die er in seine Geheimnisse einweihte und die er oftmals um Rath fragte. Da? gerade diese Frau ihm den Rucken kehren, und als seine Anklagerin gegen ihn auftreten mu? schien ihn tief zu schmerzen. Uebrigens war Frau Feld bemuht, das Verhaltni? zu Luetgert als ein ganz einseitiges hinzustellen. Er sei wohl ihr Freund gewesen, aber sie nicht seine Freundin.»

Сборник издан с использованием возможностей книгоиздательского сервиса «ридеро» в июле 2023 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Дословно на языке оригинала: «A little over a year ago Satan, In the shape of a medium sized, well-dressand eudoated Englishman named Robert Davey, came to Luetgert and was the cause of all his trouble. This man came with forged letters of introduction, representing himself as a man of great means. Luetgert has always carried his heart on his sleeve, as you will see when he goes on the witness stand. (…) «Davey told Luetgert he could be the sausage king of the world. And Luetgert believed him. for Davey was an artist in painting glowing pictures of weilth and fame. He told Luetgert he represented an English syndicate and that a company would be organized with a capital of $500.000 aril bonds for an additional $400.000 would be issued. The company would be known as the «A. L. Luetgert Sausage and Packing company». Davey said, and Luetgert would be given $200.000 cash and $100.000 wortn of stock.»

Дословно на языке оригинала: «Dr. Allport made a statement that caused a profound sensation for a few minutes. He was exaiuiniug the bone which had beeo identified by Professor Djrsey as the temporal bone of a woman. „That bone is not a temporal bone either of a human or of the lower order of animals,“ — declared Dr. Allport, gazing at the exhibit intently. — „It is a composition of bones put together by artificial means. The trace here which Professor Dorsey said was the outline of a facial nerve is a fibre of animal matter with which the bones are etuck together.“ The statement received wi’h something akin to dismay by the prosecution for a moment, and Lnttgert leaned back in his chair and laughed. Assistant State’s Attorney McEwan began a hot cross examination of the witness. Professor Doreey had for the prosecution a list of question that bristled with technicalities, framed with a view to teeting Dr. Allport’s knowledge of osteology. Dr. Allport had prepared for the defense the cross examination of Professor Dorsey and the latter evened matters today.»

На языке оригинала: «If you go upon the witness stand you will be subjected to a cross examination lasting days and covering the entire period of your life. You will get excited. and you will say things which will injure your case. My advice to you is „keep mum.“»

Текст заявления на языке оригинала: «The result of my trial, ending today, is a victory for me because of the disagreement of the jury, but I am very much disappointed and very much surprised that the jury did not bring in verdict of not guilty. I did not kill my wife and do not know where she is, but I am sure that it is only a question of time until she comes home. I did not no on the witness-stand because my lawyer, Judge Vincent, was bitterly opposed to my doing so and because he advised me it was not necessary. l am grateful for the tremendous change in public sentiment in my favor, and time will demonstrate that I am not only innocent but a grievously wronged man. ADOLPH L.LUKTGERT. Subscribed and sworn to before me this twenty-first day of October, A. D. 1897. M.F. SULLIVAN.Notary Public.»

Дословно на языке оригинала: «That is only half a victory and half a defeat. It was unjustifiable from either standpoint and a compromise. We asked for an acquittal or a conviction and there could be only one conclusion if he was really guilty.»