Крик резкий, пронзительный, разом пробил утренний сон, продрал слипшиеся глаза.

— Кому калачи, прямиком из печи!

Ириней с хрустом потянулся, просыпаясь. С третьей попытки встал на нетвёрдые ноги.

— Кому калачи!.. — неслось над головой. Иринею очень хотелось калача, но кто ж даст?

Оглядел место под забором, где улежался за ночь. Нет, возвращаться на прежнее место нет ни желания, ни возможности. Пора идти, добывать калача.

Ночь выдалась спокойной и тёплой, на какой бок с вечера упал, на том и проснулся. И никак дожил до воскресного дня! Это хорошо, это по-нашему.

Ириней поднялся, оправил халат и медленно отправился туда, откуда доносился шум просыпающейся ярмонки. Халат он спёр у старьевщика, и поначалу это была вполне пристойная вещь. Но после нескольких ночёвок в грязи на голой земле он превратился в тряпку, которой и названия не было. Однако Ириней продолжал носить на плечах рванину, всё-таки это лучше, чем бродить безо всего.

Вот и торговые ряды. Каждый выхваляет свой товар или отчаянно торгуется, стараясь купить подешевле. Одному Иринею нечего ни купить, ни продать. Зато на него и внимания почти не обращают.

— Вот для народу сладкого мёду!

Проходя мимо. Ириней нарочно отвернулся, а сам макнул в кадушку грязные пальцы и, не остановившись, проследовал дальше, слизывая с ногтей украденную сласть.

Всё это хорошо и даже просто замечательно, однако хотелось бы напитать желудок плотнее, да и деньжонками разжиться не мешало бы.

Копейки на ярмонке люди держат крепко, а насчёт жратвы можно и покумекать. Открытая харчевня попала на глаза очень вовремя. Утро ещё не закончилось, и народу было немного. Ириней зашёл и уселся не за свободный стол, а туда, где сидел здоровенный дядечка, явно купеческого звания. Стол перед ним ломился от заранее поданных блюд и мисок. Купчина был поглощён похлёбкой с телячьими языками и не сразу заметил, что одну посудину у него увели из-под самого носа.

Ириней, не задумываясь, что ему удалось умыкнуть, споро работал ложкой, стремясь проглотить побольше, прежде чем его схватят за руку.

Всё съесть не удалось.

— Это что за шутки?! — взревел купец, обнаружив пропажу.

Мгновенно за спиной у Иринея возникли половой и вышибала, Иринея подхватили под микитки и вышвырнули на улицу.

То, что не дали доесть схваченное, а слова не сказав, выкинули вон, это дело привычное. К тому, что бросили на мостовую, рёбра о булыжник разбили, едва не сломав, это больно, но терпимо: не первый раз попало. Но зачем в лужу бросать, да ещё навозную? Эх, люди, ни капли в вас доброты нет. Звери вы хищные. Купец за Иринеем рагу доедать не станет, свиньям выкинут, а для человека им жалко…

Ириней завозился в луже и вдруг закричал: «Кыш! Кыш!» — замахал руками, пытаясь отогнать от физиономии пчелу, привлечённую запахом украденного мёда. Мёд вкупе с навозом, этого достаточно, чтобы пчелу разгневать. А уж отгонять её, размахивая руками, и вовсе бесполезно. Так пчелу только пуще раззадоришь. Свирепое насекомое вонзило жало в губу, там, где её не прикрывали жидкие усы. Губа разбухла на глазах, перекосив морду и превратив её в харю удивительной красоты.

Замазывать больное место жидким говном Ириней не решился. Поднялся и, постанывая, побрёл прочь от места, где так неудачно пообедал.

По пути объявилась бревенчатая церквушка, служба в которой проводилась только в ярмарочные дни. Все места на паперти были заняты немощными старушками. Ириней пристроился сбоку и затянул:

— Подайте, милостивцы Христа ради!

Козлиный его глас нарушил всякое благолепие, а разбухшая морда и смердючая вонь усилили действие. Через минуту кроме нищих на паперти не осталось никого.

— Пошёл вон, охальник! — зашипели старухи. — Вонять здесь будет, в святом месте!

У каждой второй бабки был при себе костыль, и все они обрушились на и без того избитые Иринеевы бока.

Оставалось бежать, так и не разжившись ни единой копеечкой.

Ярмонка шумела во всю мочь. Не оставалось уже ни одного свободного прилавка. Мясные ряды поражали разнообразием окороков, шеи, грудинки, языков, свиных и телячьих голов. Кучами громоздился рубец, темнела печень, кровавился прочий ливер. Всё, казалось бы, лежит свободно, протяни руку и бери, но Ириней знал, что у продавцов существует система перекрёстного контроля. Только попробуй схватить мясо не заплативши, мигом сам будешь схвачен.

В рыбных рядах существовала своя система контроля, но и там никто не сумел бы стащить с прилавка треску или леща. К тому же, сожрать сырьём седло ягнёнка или звено сомовины может далеко не каждый, а варить украденное Иринею было негде и не на чем.

Оставалось идти промышлять на вещевой рынок.

Там на самом краю Ириней обнаружил добычливое место.

Целая куча потёртых и поношенных одеяний: пальто, шинелей, салопов висела на длиной гардеробной вешалке, привлекая внимание плохо одетых прохожих. По летнему времени не так дорого всё это стоит, так что и продавец у всего богатства был один.

Ириней выждал минуту, надел крайнее пальто и, пятясь, отошёл. Оказавшись в безопасности, он быстренько переоделся: снял мокрый и вонючий халат, упрятал его в мешок, и нарядился в пальто. Вернее, когда-то это была шинель: на груди виднелся след от споротой бляхи, на плечах некогда красовались аксельбанты, давно перешедшие в руки выжигам. И всё же остатки былой роскоши создавали благоприятное впечатление.

В таком виде Ириней мог ходить по всей ярмарке, не привлекая ненужного внимания. Его признавали за небогатого, но всё же, покупателя. Ириней перепробовал все выставленные на продаже ягоды: наестся — не наелся, но зубы чем-то занял. Отщипнул помалу творога, получил пяток лучинок, обмакнутых в сметану, — в общем, неплохо провёл время.

Народ вокруг клубился, что комары над земляничной полянкой.

О! А это, никак знакомый человечек!

— Здорово, братан, сколько лет, сколько зим!

— Здорово! Только я тебя что-то не припомню.

— Как же не припомнишь, меня забыть нельзя, — Ириней сломил баранку со связки, висящей на груди неожиданного знакомца, — Иринеем меня зовут. А ты — Семёха, я тебя хорошо помню. Пошли, братан, нальёшь мне за встречу шкалик водочки.

— Если бы ты мне налил, я бы, может, с тобой и пошёл. А так — извини-подвинься. Какой ты Ириней — не знаю, а я вовсе не Семёха, — сказал и, как мигнул — исчез в толпе.

— Как же, не Семёха? — пробормотал Ириней. — Я тебя оченно хорошо помню. Лет пять тому я у тебя на похоронах гулял. Эх, не захотел старого знакомца признать. Жмотом ты Семёха был, жмотом и после смерти остался. А ведь мог бы в честь такой встречи не шкалик выставить, а полуштоф.

Бормоча нечто в таком духе, Ириней нечувствительно очутился в шинке, где заказал полуштоф водки и тарелку мочёного гороха. Всклень налил пузанчик водочки, помянул как следует покойного Семёху, захрустел баранкой от Семёхи полученной. Второй раз помянул, зажевал горохом. Целовальник наклонился к Иринею, что-то спросил.

— Сейчас Семёха подойдёт, он заплатит, — ответил Ириней.

Целовальник кивнул и удивительно ловко снял с Иринея недавно надетую шинель.

На улице Ириней очутился без шинели, без водки и без единой горошины. И куда всё делось?

Дело шло к вечеру. Смеркалось. На улице холодало. Вроде бы самая макушка лета, днём жарища стоит, не то что в пальто, в халате жарко, а ночами заморозки, травы инеем серебрятся. От такой погоды огурцы рость перестают и поднимаются в цене, так что не украдёшь. А Иринею не об огурцах, а о себе думать надо. По такой погоде под забором не переночуешь, там до смерти замёрзнуть можно. Надо тёплый ночлег искать.

Ириней поёжился, растряхнул и надел халат. Просохнуть халат не успел, теплее не стало. Побрёл, не зная куда, надеясь на судьбу. Нетвёрдые ноги идти не хотели, но не ложиться же здесь, на дороге у поздних покупателей.

Тёмное трёхэтажное строение встало на пути. Да это же ночлежный дом! Скоро начнут пускать, тогда в окнах засветятся огоньки.

Ириней зашарил по карманам халата и драных портков. Ничего, кроме грязи и всякого сора. А за вход в ночлежку надо пятнадцать копеек давать. И невелика сумма, а, поди ж ты, взять негде.

Стащил с ног опорки, листом лопуха как мог пообчистил с них грязь. Зашёл в помещение, грохнул опорки на конторку. Мужик на пропуске, которого уважительно называли швейцаром, неодобрительно опорки оглядел, а потом выложил на конторку двугривенный. Внутри у Иринея всё задрожало. Двадцать копеек это та сумма, с которой можно завалиться в кабак. Гороха не дадут, но водочки нальют непременно. А это как раз то, что нужно Иринею.

Швейцар, уловив жадную дрожь, прикрыл монету заскорузлой ладонью. Деньги даются только за вход в ночлежку.

Печально вздохнув, Ириней расстался с последней обувью, получил сдачу и прошёл в ночлежный дом. Теперь ему предстоит относительно тёплая ночь, за семишник ему дадут миску пустой, без масла и соли пшённой каши, а на завтра у него останется три копейки денег и необходимость искать какую-то обувь на босые ноги.

Жаль ярмонка завтра заканчивается, и вместе с ней кончается вольготная жизнь.