Это 14-й том серии. первый том тут: https://author.today/work/203823

Лето 1988 года. Грузинская ССР. Тбилиси.

В комнате стоял тяжелый, горячий воздух, несмотря на приоткрытые с расчётом на сквозняк окна. Жара была, как в духовке. Ленивый ветер лишь шевелил занавески, принося уличные запахи с примесью сигаретного дыма. За окном шумел древний город, где жизнь текла неторопливо, но внутри помещения было иначе — здесь царила напряжённая тишина.

На столе громоздились пухлые папки, тяжелые от фотографий и протоколов. Дело о хищениях в лёгкой промышленности Грузии выходило на финишную прямую. Все ниточки распутаны, виновные найдены, схемы вскрыты до основания. Допросы и очные ставки почти все проведены — осталось лишь добить бумажную рутину, сшить многотомники и отправить их прямиком в Москву.

Местному суду такое не доверяли. Масштабы хищений и список причастных лиц не оставляли выбора — только Военная коллегия Верховного суда. А там разговор короткий, без проволочек. Позади месяцы работы, бессонные ночи, горы допросов. Казалось бы, можно выдохнуть, но вместо удовлетворения — только усталость и одно-единственное желание: вот бы в отпуск.

Лето, солнце, Ялта… Ну, на крайний случай — Судак. Ведомственный санаторий МВД «Сокол» вполне неплох, да и дороги в Судаке куда лучше — не козьи тропы, как в Ялте. Так я размышлял, и точно так же мечтали мои коллеги — кто о море, кто о мягких вечерах на террасе с бокалом чая под тёплым крымским ветром.

И только Горохов не терял боевого настроя. Крепкий пенсионер, который ни в какую не хотел уходить на покой. Оно и к лучшему — привыкли мы к нему, а он к нам. Жизнь без работы, без дела, без очередного разоблачения была ему попросту неинтересна. Но вот сейчас на него, как на руководителя межведомственной группы и следователя в одном лице, свалилась куча бумажной работы в кавказской республике — родине вина, пения чудесным многоголосием и вкуснейших хачапури.

Мы в нашей команде уже смеялись: в последний год только и занимаемся хищениями, а сами стали как бумажный конвейер — а где же маньяки, где убийцы, где банды, которые нужно было искать по лесам и снегам?

Горохов шутил в своей манере:

— А всех серийных убийц мы, товарищи дорогие, с вами переловили и на тот свет отправили, через расстрельные статьи! С ними ж не цацкались — приговор да в исполнение, быстро, чтоб другим неповадно.

В его голосе звучал не цинизм, не презрение или издёвка — а простая констатация факта. Закон суров, и такова наша работа.

Шеф сидел за столом, поглаживая красную от жары переносицу, и участливо разглядывал нас. В его взгляде читалось что-то очень нехорошее. Я уже знал этот взгляд — он означал, что отдых опять откладывается.

— Ну что, товарищи? — тяжело вздохнув, произнёс Никита Егорович. — Поздравляю нас с тем, что сидим мы тут по уши в бумажках. И самое обидное — не в тех, которые можно обменять на рубли, как у них здесь в республике принято, а в тех, что надо подписывать, сшивать да отправлять в Москву.

Горохов пытался поддеть шуткой местные порядки и нравы, но в голосе его слышалась усталость. Его кристальная честность сильно настрадалась за время этой командировки. Грузия в конце восьмидесятых была настоящим рассадником коррупции, и мы в этом убедились на собственной шкуре — и, правду сказать, Горохову откровенно тяжело было видеть масштаб картины и находить тому всё новые свидетельства. Теневая экономика здесь не просто процветала — она разрослась, как сорняк, заполнив собой каждую щель. Заводы гнали продукцию налево, контрабандисты таскали товар через границу, а торговля процветала под надёжной крышей партийных чиновников. Покупка должностей стала делом обычным — хочешь место потеплее, заноси наверх. Фальшивые отчёты приносили премии, фиктивные планы давали показатели, а показатели — очередные награды. И этой карусели, казалось, не было конца.

Милиция? КГБ? Они не боролись с преступностью, они с ней дружили. Взяточничество, откаты, «братская» помощь — за долю малую любой вопрос решался в кабинете с плотными шторами. А те, кто стоял у руля, не просто купались в деньгах — они вообще жили по другим законам. На ключевых постах сидели только свои, проверенные. Клановость была цементом, скрепляющим всю эту прогнившую систему.

Мы, конечно, навели шороху. Где-то напугали, где-то прижали, кого-то даже упрятали за решётку. Но это капля в море. Мы знали: стоит нам уехать — и всё вернётся на круги своя. От этой мысли не было злости, только тяжесть в груди. Не то чувство, что испытываешь, когда ловишь душегуба-маньяка, на совести которого десятки загубленных жизней. Там ты знаешь — возможно, ты спас кого-то, а может, и не одного человека. Тогда приходит ощущение настоящей победы. Здесь же — только рутинная пустота и ощущение тяжелого гнёта.

— Ну вы же не для этого нас собрали, Никита Егорович, у себя в номере, чтобы поздравить с сомнительным достижением? — хитро прищурился я на шефа, помогая ему решиться и сказать: «Отпуск, ребята, отменяется».

— Отпуск отменяется, товарищи, — пробубнил Горохов, бегая взглядом по ковру с узорами покруче персидских.

Мы с Федей переглянулись, Света закатила глаза, Катков хмыкнул.

— Нужно поработать, — поджал губу шеф.

— А мы думали, что это и есть наша работа, Никита Егорович, — заметила Света, покачав головой и кивнув на гору бумаг.

Мы не доверяли местной милиции и хранили документацию прямо в номере Горохова, который охраняли два постовых милиционера, присланные из Москвы. Сейчас они терлись в коридоре, как, впрочем, и всегда.

— Конечно, работа, — ответил он, сделав неопределённый жест рукой, видимо, подбирая слова. — Только вот было бы неплохо после работы и отдохнуть как следует. Но не судьба…

Я кивнул. Тут не поспоришь. Полгода на одном деле — испытание не для слабых нервами.

— Так вот, — продолжил Горохов, доставая из папки телефонограмму, — только мы закончили одно чертово дело, как из Москвы пришло «особо важное поручение», будь оно неладно.

Я нахмурился. Всё стало ясно. У нас новое задание…

— Нижний Лесовск. Кто-нибудь слышал о таком месте? — спросил он, скользя по нам взглядом, будто хотел поиграть в викторину и немного развеселить нас.

Но мы не улыбались, хотя понимали шефа — мы с ним хоть на край Земли, и даже без отпуска и Ялты.Но ответить было нечего — города Нижний Лесовск не знал даже Катков, книжная душа.

— Нижний чего? — нарушил тишину Федя и почесал за ухом.

Так громко почесал, что перебил шум настольного вентилятора, который гонял туда-сюда теплый воздух. Толку от него мало, но он тихонько колыхал волосы Светы, и я не переставал украдкой любоваться на свою жену и благодарить этот бестолковый вентилятор.

— Нижний Лесовск, Федор, — ответил Горохов. — Городок, окружённый болотами и лесами. Там во-от такенные комары, говорят… Городок суровый, как солдатская каша. Климат — дрянь, народ — мрачный, перспективы — туманные. У меня дружок армейский оттуда. Рассказывал.

Он сделал глоток из гранёного стакана, словно это была водка, хотя через стекло проглядывался кефир.

— И что там приключилось? — спросил я.

— Пропадают люди. Уже много лет. Много людей исчезло… Следы простыли, а нас туда отправить хотят.

— Ну что за дела? — раздувал пухлые щеки криминалист Катков. — Могли бы и месяцок подождать, никуда бы потеряшки не делись, раз они такие давние.

Света напряглась, уже в уме прикидывая отпуск на осень. Погодин сосредоточенно посмотрел на телефонограмму.

— И что, только сейчас спохватились? — спросил я. — Где же они раньше были?

Горохов усмехнулся, одарив меня долгим взглядом.

— Ну, ты сам подумай, Андрей Григорьевич. Когда у нас спохватываются? Вот, правильно. Только когда на имя Генерального секретаря приходит письмо, да?

— Опять? — присвистнул Федя. — Да у нас уже второе дело будет из-за писем. Люди бы ещё Брежневу писали… На тот свет.

— Федор! — осадил его Горохов, цокнув языком. — Ты бы хоть раз подумал, прежде чем что-то ляпнуть. Ильича-то хоть не трожь, правильный был мужик, не то что этот сейчас, чую, доведет страну…

Последние слова он пробормотал себе под нос, и никто, кроме меня, их толком не расслышал. Я, как обычно, стоял ближе всех к шефу, поэтому уловил каждую букву. Федя виновато замолк, глядя в пол.

— Значит, жалоба? — уточнила Света.

— Именно, — кивнул Горохов, скривив лицо, словно только что откусил кислого лимона. — Письмо написала учительница. Прямо на имя самого Горбачёва. Мол, местные власти бездействуют, милиция в носу ковыряется, а люди исчезают.

Он почти беззвучно сказал «тьфу» в сторону, будто сам вкус этих слов был ему противен.

— Конечно, письмо бы спустили обратно в область, чтоб кто-то из местных чиновников его подшил, так сказать, в дальний ящик, но нет… Наш дорогой Михаил Сергеевич решил показать себя в выгодном свете. Какой он, понимаешь, чуткий, всевидящий руководитель, мол, даже простые граждане могут до него достучаться. Вот и поручили нам теперь это дело. Вернее, даже не дело, а чёрт знает что. Оно, скорее всего, вообще не возбуждено, а есть отдельные, не связанные между собой материалы о без вести пропавших. И далеко не по всем этим случаям заведены дела, — Горохов нахмурился, пробормотал что-то себе под нос, потом выдохнул: — Да что там. Бардак, а разгребать его нам. Перестройка, мать их так…

— Так. Кто именно исчезает? — уточнил Катков.

— Копия письма учительницы ещё не дошла, но, судя по имеющейся информации, пропавшие — далеко не почётные жители области. Какие-то… я бы даже сказал, маргиналы, Алексей. Люди без семьи, без связей. Алкоголики, рабочие-одиночки, бывшие заключённые. В общем, те, кого искать никто особо и не будет. Кому они нужны, кроме нас?

Шеф говорил спокойно, но в голосе его так и сквозил скепсис. Видно, он и сам не слишком верит в криминальный характер исчезновений. Ну потерялись и потерялись. Перекати-поле, ни родины, ни флага, для таких раствориться на просторах Союза — раз плюнуть. Кто-то спился и канул в небытие, кто-то махнул в другую область, кто-то сгинул в заброшенной хибаре. Не исключено, что через пару лет всплывут где-нибудь. Или не всплывут.

Вопрос в другом — почему этим заинтересовались в Москве?

— Ага, и за столько лет ни одного трупа? — заметила Света, глядя на телефонограмму.

— Именно, — кивнул Горохов. — Ни тел, ни следов. Просто исчезли — и всё.

Я постучал пальцами по столу.

— МВД РСФСР проверяло?

— Нет, — ответил он. — Никого туда не отправляли, сразу вот, видишь, с козырей решили зайти, нас снарядить. А это всё куда? Растуды в качель? — Горохов, процитировав Ильфа и Петрова, махнул рукой на папки с томами дела.

— Так что теперь? — наконец спросил Катков. — Здесь заканчиваем и сразу в этот… Верхний Лесовск?

— Нижний, — хмыкнул следователь. — Но, как говорится, хрен редьки не слаще…

Все окончательно поняли: лето накрылось. Работать придётся без остановки, и никакого тебе отпуска, никакого моря. Я снова представил ведомственный санаторий, белоснежные корпуса на фоне волн, и вздохнул, прощаясь с этими мечтами на пока. Ну, значит, не судьба.

— Слушайте, а давайте я туда смотаюсь первым? — предложил я. — Гляну, что к чему.

Горохов посмотрел на меня с лёгким удивлением. И одновременно с надеждой.

— А что? — продолжил я. — Оперативное сопровождение Федя здесь легко потянет, фигуранты по грузинскому делу у нас под арестом, никто никуда не денется. Документы под охраной, — я кивнул на дверь гостиничного номера, за которой дежурили наши московские постовые. — Так что я свободен. Могу раньше начать наводить оперативные позиции, прощупать почву. Может, информация вообще не подтвердится, и этот Лесовск тогда нам не сдался.

— Андрей Григорьевич дело говорит, — довольно крякнул Горохов, а коллеги, явно благодарные за шанс не мчаться в глушь, сломя голову, дружно закивали.

И только Света надула губки. Она не привыкла, что её муж отдельно от жены по командировкам мотается. Но спорить не стала — понимала, что под угрозой не только наша с ней поездка в Крым, а летний отпуск для всей нашей дружной команды.

— А! Андрей Григорьевич, ты поедешь туда, — шеф подскочил и стал ходить взад-вперед, утыкаясь то в гостиничный встроенный шкаф, то в свою кровать, а мы чуть посторонились к стеночке, знали, что от ходьбы у Никиты Егоровича полушария лучше работают, видимо, кровь от ног разгонялась и к голове шла усиленно. — Оформим на тебя командировку, как на проверяющего… Ага… Мол, нужно проверить информацию, то да сё… Отличная идея, товарищ майор! Хе…

— Сделаем, Никита Егорович, — подбодрил я шефа.

— Так… Выясни, действительно ли там есть, чем нам заняться. Если правда творится что-то неладное — звони, здесь закончим, приедем и разберёмся. Если нет — разруливай там всё на месте, пиши рапорт и подробную докладную да и возвращайся в Москву. Надеюсь, мы тоже скоро в столице будем.

Я задумчиво вздохнул, потёр переносицу.

— Никита Егорович, а если это реально серьёзно? В этом подлеске.

— Ты человек умный, Андрей Григорьевич. Лучший в своём деле. Потому тебя туда и отправляю. Если это пустяк — ты разберёшься быстрее, чем я бумагу с подписью составлю. Если там что-то серьёзное — мы подтянемся и дожмём как надо. Как раньше… Но надеюсь, что это письмо писала полоумная. Хоть и учительница, но полоумная.

А в моей голове уже начала складываться картина. Город на болотах, пропавшие люди, жалоба на имя Горбачёва, как крик души…

— А если это какая-то местная самодеятельность? — тихо сказала Света. — Может, местные власти что-то замалчивают.

— Ну так закроем дело и уедем, — пожал плечами Горохов. — Но чую я, что эта вся бодяга с Нижним Лесовском выеденного яйца не стоит.

Я усмехнулся.

— Чуйка у вас, Никита Егорович, как правило, не подводит.

Он криво улыбнулся.

— Ну так чего? Готов к поездке на край света?

Я поправил галстук.

— Как в пионерском лагере, Никита Егорович. Всегда готов.

Горохов смотрел на меня с одобрением.

— Вот и славно, — а потом еле слышно добавил: — Только вот лагерь этот тебе точно не покажется весёлым. Говорю же, дружок у меня там жил. Тоже нет в живых его уже, кстати.

Советские аэропорты были везде, даже в таких городишках, как Нижний Лесовск, где самолёты садились редко, а улетали ещё реже.

АН-2, он же «Аннушка», он же кукурузник, плюхнулся на узкую асфальтовую полосу, едва не подпрыгнув обратно в небо от удара. В салоне было трое пассажиров, и, когда машину перед посадкой знатно тряхнуло, сердце тоже ухнуло вниз вместе с воздушной ямой.

Но всё обошлось. Мы выбрались наружу, ловя ртом свежий воздух. Земля! Твёрдая, надёжная, родная…

Я вдохнул полной грудью, но вместе с ним в лёгкие тут же проникла тяжёлая смесь запахов — сырость болот, горячий асфальт и что-то сладковато-тухлое, словно где-то вдалеке тлела гнилушка.

Пройдя в здание крошечного аэропорта, я ещё раз оглянулся на взлётную полосу. Здесь мог сесть разве что Ил-14, да и тот, наверное, с трудом развернулся бы. Само здание — одноэтажное, низкое, с еще не облезшей штукатуркой. Внутри — зал ожидания с потертыми скамейками, стойка кассы с заляпанной вывеской «КАССА» и скучающий в углу автомат с газировкой. На стене плакат, на нём девушка в униформе и с подносом фруктов в руках и текст: «Летайте самолетами АЭРОФЛОТА».

Я улыбнулся, ведь иных самолетов гражданской авиации в СССР сейчас и не было… Потом машинально кинул монету в автомат, сделал пару глотков тёплой, слабо газированной воды и вышел на улицу.

Возле здания стояла чёрная «Волга», будто специально отдраенная к чьему-то приезду, с блестящими крыльями и тонированными задними стёклами. У капота — коренастый мужчина в светлом летнем костюме, с хитрым прищуром и глубокой залысиной. Лицо его, казалось, застывшее в лёгкой полуулыбке, дышало уверенностью. Глаза цепкие, оценивающие, но при этом доброжелательные — не тот случай, когда встречающий просто исполняет приказ. Он стоял расслабленно, но чувствовалось, что при необходимости может двигаться быстро, несмотря на возраст.

— Товарищ Петров? — голос его был спокойным, чуть насмешливым, будто он заранее знал, кто перед ним, но решил удостовериться для проформы.

Я шагнул ближе.

— Да.

— Гавриил Захарович Мещерский. Председатель Нижнелесовского горисполкома.

Я приподнял бровь.

— Сам глава города встречает командированного сотрудника милиции? За что же я такой чести удостоился?

Нет, я, конечно, предполагал, за что, но позволил себе немного слукавить. Посмотрим, что он скажет и как.

— А как же! — он усмехнулся. — Гость из Москвы — у нас редкость. А уж такой человек, как вы, товарищ майор, — это вообще событие. Знаем, знаем ваши подвиги, газеты читаем, телевизор смотрим.

— Мой прилет — событие?

— Конечно! Вас вон вся страна знает. Ваши дела, статьи в «Огоньке», передовицы в «Известиях»… Настоящий советский герой.

Я только задумчиво кивнул. Комплименты меня никогда не впечатляли, а вот намерение того или иного чиновника их делать — уже вопрос.

— Садитесь, пожалуйста, прошу, по дороге поговорим.

Я сел на заднее сиденье, рядом плюхнулся сам Мещерский. За рулём сидел водитель, молчаливый мужик с грубым лицом, закатанными рукавами и натруженными руками.

Машина плавно тронулась.

За окном проплывали обшарпанные пятиэтажки, магазины с потускневшими вывесками, деревянные домики с палисадниками, где вдоль заборов сушились простыни. На центральной площади возвышался памятник Ленину с вытянутой в светлое будущее рукой, а над городом торчали трубы завода.

— Город у вас небольшой, — заметил я.

— Ага, столицы из нас не выйдет. Но живём. Не жалуемся.

— И фабрики-заводы у вас, смотрю, есть?

— Конечно. Главный у нас — Нижнелесовский текстильный комбинат «Красная нить», — заговорил Мещерский, глядя вперёд, на дорогу. — Основан в тридцать втором, ещё при первой пятилетке.

— Что выпускает? — спросил я, будто не знал.

— Ну, войну работал на армию, потом шил форму для железнодорожников, милиции, фабричных. Сейчас выпускают ткани — ситец, бязь, мешковину, спецовку, постельное бельё.

— Замечательное предприятие, — кивнул я, раздумывая, как далеко зайдет чиновник, рассказывая про «Красную нить», я-то подготовился и прочитал о городе и предприятиях все, что смог быстро нарыть.

Конечно, на бумаге всё красиво. А на деле… дефицит сырья, перебои с хлопком, постоянные недостачи. Руководство комбината давно научилось выкручиваться. Накладные подделывают, браковку занижают, списанное сырьё уходит налево. Чёрный рынок живёт за счёт таких вот фабрик. Ну и деньги там, соответственно, водятся…

— Передовик! Орденоносное, понимаете ли, предприятие. Гордость области, можно сказать. Вон, ещё при Хрущёве фабрика Орден Трудового Красного Знамени получила — за выдающиеся успехи в развитии лёгкой промышленности. Потом, в семидесятых, ещё удостоились Ордена Дружбы народов — за работу на экспорт, поставки в братские страны. Между нами говоря, чисто для галочки, конечно, но звучит красиво.

Я усмехнулся и кивнул:

— Сейчас, наверное, нелегко?

— Наоборот. Новая эпоха, новые веяния…

Я скользнул по нему взглядом.

— Да? Это какие?

— А вы разве не в курсе? Обязательный госзаказ сократили на треть. Почти везде так. Теперь комбинат может работать на хозрасчёте и часть продукции реализовывать по рыночным ценам, — с довольным видом пояснил тот.

— То есть поднимать цены?

— Именно.

— Директор фабрики — кто? — спросил я будто бы из любопытства, на самом деле про директора я тоже кое-что узнал. Не совсем как из жизни замечательных людей.

— Даур Вахтангович Шамба, — ответил Мещерский. — Человек деятельный, честный… Он, кстати, сегодня проставляется. Неформальный банкет, так сказать, устраивает. И от его имени я уполномочен вас пригласить, Андрей Григорьевич.

Я задумался. Машина плавно затормозила у гостиницы, но Мещерский не спешил глушить двигатель.

— Ну так что, Андрей Григорьевич? Заскочите со мной? Я вас подожду здесь, вы пока заселяйтесь. Мероприятие камерное, для своих. Посидим, выпьем, обсудим. Заодно с нужными людьми познакомитесь, — он усмехнулся. — Ваша работа, я так понимаю, как раз про это.

— Не совсем, — улыбнулся я. — Я здесь как проверяющий по предписанию, но моя цель в другом. Выяснить, куда у вас тут люди пропадают. Бесследно.

Я глянул в окно, на небо, будто не сказал ничего такого.

— Ой, ну что вы такое говорите, брехня это все, сами убедитесь скоро… Краснова эта, бурю в стакане подняла, а еще учительница. Наша вина тоже есть, не углядели, панику допустили. Ну, сгинули два-три бичка в лесах, так что ж — всегда так было. Они там летом ягоду для рынка собирают, теряются частенько, леса у нас глухие.

— Ну вот я как раз это и проверю, Гавриил Захарович, мне в ГОВД надо, — возразил я, потянувшись к дверной ручке.

Мещерский посмотрел на меня так, будто услышал нечто удивительное.

— В ГОВД? — переспросил он, приподняв брови. — Да оно уже закрыто.

— Милиция работает круглосуточно, — напомнил я, нахмурившись.

Мещерский рассмеялся.

— Работает, конечно. Дежурная часть бдит, дежурная опергруппа на месте. Но что вы от них-то хотите? Все кабинеты закрыты, оперативники, инспектора по домам, руководство — тем более. Никто вас там сейчас не ждет, поверьте.

Я молчал, понимая, что он, в общем-то, прав.

— Утро вечера мудренее, товарищ Петров. Тем более, начальник милиции как раз и будет на банкете, — продолжил он, хитро прищурившись. — С ним там и поговорите. В неофициальной обстановке, без бумаг, без лишних ушей. Иногда так даже лучше.

Я ещё раз глянул на здание гостиницы. День был длинный, усталость наваливалась.

— Ладно, — сказал я, распахивая дверцу «Волги», — ждите меня здесь, я сейчас заселюсь, оставлю чемодан и вернусь. Только в магазин заедем по пути, я коньячок куплю, не хочу с пустыми руками.

— Вот это по-нашему, — довольно ухмыльнулся Мещерский. — Только коньяка в магазинах наших вы не найдете, у нас не столица. Но есть одно местечко, заскочим.

Я вышел из машины и стал подниматься по ступенькам гостиницы. А городок не так прост, как кажется. Я это чувствовал, а чуйка меня никогда ещё не подводила…

Девятиэтажное здание гостиницы возвышалось над небольшой площадью с простеньким одноструйным фонтаном, словно памятник. На его фасаде — огромные мозаики: колхозницы с корзинами спелых яблок, улыбающиеся рабочие в комбинезонах, тянущие то ли провода, то ли трубы (в общем, что-то однозначно индустриальное) к светлому будущему.

У входа, под массивным бетонным козырьком, висел барельеф Ленина, а по бокам от дверей стояли ещё и бронзовые факелы. Над ними текст, выложенный мозаикой из красных стекляшек: «Слава труду!» и «Пятилетка в четыре года!». Надписи уже запылились и немного поисцарапались, но пока ещё впечатляли. В СССР любили строить огромные гостиницы в малых городах. Такие сооружения становились центром — не только на карте города, но и в его жизни. Сюда приезжали командировочные на совещания, съезды и конференции. А местные смотрели на здания снизу вверх — как на символ новой, урбанистической эпохи.

Двустворчатые высоченные двери гостиницы открылись с тихим скрипом. Внутри пахло старым лаком, дешёвыми духами и выцветшими коврами.

Администраторша за стойкой — строгая женщина лет пятидесяти с идеальным начёсом на голове — окинула меня взглядом с головы до ног. Её лицо напоминало тех самых передовиков с заводских досок почёта — собранная, неулыбчивая, с легким оттенком брезгливости ко всему, что нарушает заведённый порядок.

Она дежурно поздоровалась, взяла мой паспорт, пролистала страницы, сверилась с журналом и, едва заметно вздохнув, протянула ключ.

— Ваш номер — 113, — голос звучал бесцветно, ведь она повторяла эти слова десятки раз за день. — Двухместный, но больше никого не подселим. Одноместные заняты.

Я кивнул, расписался в книге постояльцев, забрал ключ — тяжёлый, с крупной латунной табличкой, на которой выдавлены две единички и тройка, — и направился по коридору. Номер был самый обычный. Сероватый сумрак плотно засел по углам, но я поспешил включить свет. Лампа под потолком вспыхнула тусклым жёлтым светом.

Осмотрелся. В комнате стояли две одинаковые узкие кровати с деревянными спинками, покрытые лоснящимися гобеленовыми покрывалами в мелкий цветочек. Между ними — маленькая тумбочка с телефоном. У стены — шкаф, потертый и чуть перекошенный, рядом — стол, на котором стоял графин с двумя гранёными стаканами, покрытыми лёгкой пылью. Под окном — массивная чугунная батарея, выкрашенная в белый. У стены на овальном маленьком столике — телевизор «Рекорд» с комнатной антенной.

Я поставил чемодан у кровати, закатал рукава и первым делом вымыл графин и стаканы. Вода из крана сперва шла ржавая, будто давно спала в трубах, но спустя несколько минут потекла чистая, ледяная. Наполнив графин, я поставил его на стол. Теперь можно и на выход.

Снова прошёл мимо стойки администратора.

— Молодой человек, вы куда? — встрепенулась женщина, приподнявшись в кресле. — А ключ сдать?

— Так я один в номере, — возразил я. — Никого же подселять не будете.

— Сдайте ключ, не положено, — её голос из просто сухого стал строгим.

Я вернулся к стойке и тихо произнёс:

— Ключ я вам оставить не могу, у меня там в номере хранится… — я еще больше понизил голос и поманил женщину пальцем, сам чуть наклонился ближе.

Она недовольно сощурилась, но всё же подалась вперёд, насторожившись.

— Там у меня колготки… — я выдержал паузу. — Нельзя, чтобы кто-то видел.

— Какие колготки? — округлила глаза администраторша.

— Польские, — многозначительно произнёс я. — Много колготок… Вам, кстати, надо?

— Почём? — тут же переспросила она, и глаза у нее заблестели живым интересом.

Я нагнал ещё больше таинственности, подался вперёд и прошептал цену. Администраторша удовлетворённо кивнула и теперь уже сама перешла на шёпот:

— А можно мне две пары? Нет, лучше три… Ещё невестке надо, ага…

— Конечно, можно, только никому, тс-с… — я приложил палец к губам.

— Понимаю, понимаю, — закивала она, быстро поглядывая по сторонам. — Могила…

Я бросил взгляд на табличку за её спиной: «Дежурный администратор: Эльвира Марковна». Подмигнул ей и направился к выходу, прикидывая, где теперь достать три пары капроновых колготок. Пусть даже не польских, а хотя бы белорусских, из Бреста.

Я вышел на улицу, спустился с крыльца и столкнулся с ней.

Старуха.

Худая, небольшого роста, в потёртой кофте и выцветшем платке, который когда-то был синим. Она еле ковыляла, опираясь на тонкую, гладкую палку и шепча что-то себе под нос — слова путались, но в них всё-таки угадывалась осмысленность, будто эта женщина разговаривала с кем-то, кого видела только она.

Я сделал шаг в сторону, инстинктивно пропуская её, но в этот момент она внезапно выронила какой-то свёрток. Кулёк, свернутый из мешковины или чего-то подобного.

Сверток шмякнулся о землю. Я нагнулся, поднял его и протянул ей. Она молча посмотрела на меня. Глаза необычные: не пустые, не мутные, как у стариков, потерявших счёт времени. Нет, эти глаза смотрели на меня пристально, изучающе. Как у человека, который понимает больше, чем должен.

— Вы уронили, — сказал я протягивая сверток.

На ощупь он был тугой. Интересно, что в нем?

Она, однако, протянутое не взяла, будто это была вовсе не её вещь, будто хотела оставить эту посылочку мне. Ну уж нет, скорее всего, там какой-нибудь торф для цветочков или куриный помет для… Даже думать не хочу.

— Москва… — пробормотала она, словно пробуя слово на вкус.

— Что?

— Ты из Москвы… В командировке?

Я не удивился её проницательности. В таких городках все друг друга знают, а определить по мне москвича не так уж сложно: костюмчик из ГУМа, штиблеты по моде, стрижка далеко не сельская. Хотя… разве старушки разбираются в таких вещах?

Не пойму, чего ей надо, но чем-то она меня зацепила, и я к ней тоже присмотрелся. Было в ней что-то… Вроде, обычная бабка с виду, может, царя видала, наверняка пережила войны, коллективизацию…

А всё равно будто что-то не так.

— Может, и в командировке, — пожал я плечами. — А вы кто будете?

— Марфа Петровна я… Меня тут все знают.

— Вот как.

— Хошь, погадаю?

Я прищурился.

— Так вы гадалка?

Старуха фыркнула и сплюнула себе под ноги.

— Тьфу ты, гадалки — у цыган в таборе, шарлатанки! А я — провидица.

— Спасибо, но как-нибудь в другой раз, — сказал я, собираясь её обойти.

Но я не решался далеко отойти, потому что всё ещё не всучил ей обратно свёрток, а бабка шагнула вперёд и перегородила мне путь, да палку свою выставила, будто копьё. Стоит, улыбается. Но не тепло, не по-доброму. Эта улыбка была странная — древняя, знающая.

— Я знала, что ты приедешь.

— Да ну? — скептически хмыкнул я.

Ну-ну. Обычный приём деревенских шарлатанок: сказать что-то расплывчатое, чтобы посеять сомнение, а дальше уже зацепить человека. Ну и ладно, пусть меня раскручивает, меньше сил на наивных горожан останется.

— Ну и? — спросил я, стараясь не выдать раздражения.

— Уезжай.

Я усмехнулся.

— Почему это?

— Ты не первый, кто сюда приезжал.

Я прищурился.

— И что?

Старуха качнула головой, словно вздрагивая.

— Больше их никто не видел.

Я уже куда более внимательно посмотрел на неё.

— О ком вы?

Она чуть подалась вперёд, будто собиралась сказать что-то важное, но лишь выдохнула:

— Уезжай, Петров. Чёрное озеро тебя убьёт.

Я не успел спросить, откуда она знает мою фамилию.

Ничего не успел. Потому что вдруг она рассмеялась.

Но не глухо, не хрипло, как дряхлые старухи, а странно, глубоко, будто эхо плеснулось в пустом колодце.

Я даже чуть вздрогнул. А она в это время не по годам шустро юркнула мимо и засеменила прочь, цепко держась за свою палку.

— Эй! — окликнул я её, но тут же воздух разрезал звук клаксона, заглушив мой голос.

Я повернул голову — это сигналил Мещерский. Он уже стоял возле машины и махал мне рукой.

— Андрей Григорьевич, ну что же вы? Садитесь в машину!

Я проводил старуху взглядом. Она скрылась за углом. Вздохнул и не спеша подошёл к «Волге».

Председатель горисполкома с привычной учтивостью распахнул передо мной дверь «Волги»:

— Ну что, готовы?

— Готов, — кивнул я, усаживаясь в салон. — А что это за старушка была?

— Какая старушка? — Мещерский плюхнулся рядом, поправил светлый костюм.

— С которой я у крыльца гостиницы разговаривал. Только что.

Мещерский нахмурился, чуть подался вперёд, заглядывая мне в лицо.

— Не понял вас, Андрей Григорьевич. Вы так… шутите?

— В каком смысле? — теперь уже нахмурился я. — Это я вас не понял, Гавриил Захарович.

— Да в том смысле, что возле крыльца вы стояли один. Что-то бормотали себе под нос, руками размахивали.

— Один? — я вскинул брови. — Ну нет, я из ума не выжил… Там была бабулька, назвалась Марфой Петровной.

— Гречихина?

— Фамилии не знаю, она не говорила. Так всё-таки я был не один?

Мещерский внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, трезв ли я.

— Один, один, Андрей Григорьевич, — медленно проговорил он. — А Марфа Петровна у нас… местная достопримечательность. Как бы это помягче сказать… предсказательница.

Я усмехнулся.

— Гадалка, что ли?

— Ну, если хотите — так. Только народ у нас ей верит. Кто-то даже клянётся, что она будущее видит. Представляете?

— Представляю, — сказал я сухо. — Чего только не говорят.

— Вот и я скептик, атеист до мозга костей, но факт остаётся фактом. Люди к ней ходят. Вопрос только в другом: откуда вы о ней узнали?

— В смысле?

— Да в том смысле, что возле вас никого не было. Миша, скажи! — он хлопнул водителя по угловатому плечу.

— Угу, — пробурчал тот. — Никого больше не было.

Я молчал. В голове неприятно зудела мысль: либо кто-то хочет убедить меня, что я не в себе, либо духи местных провидиц действительно вышли на связь.

Хотя… Скорее всего, тут третье «либо», о котором я пока не знал.

В любом случае — в эти бабкины россказни я не верил. Ни в провидцев, ни в мистику, ни в проклятия. Всему и всегда есть логическое объяснение. И его я, черт возьми, найду.

Ладно. Разберёмся. Главное, что она сказала: «Озеро тебя убьёт». Я невольно усмехнулся про себя. Меня много кто пытался убить. И я каждому объяснял, почему это плохая идея. А тут какое-то озеро? Однако наведаться туда, посмотреть, что к чему — мысль, пожалуй, дельная.

Но это потом. А пока предстояло ещё гулять с сильными мира сего.

«Волга» мягко шла по вечерним улицам. Горели редкие фонари, освещая фасады пятиэтажек и деревянные заборы домов. За окнами мелькали вывески магазинов: «Продукты», «Гастроном», «Книги». Всё казалось привычным, стандартным для советского городка, но всё-таки ощущение, что здесь что-то не то, не уходило.

— И много у вас людей пропало? — спросил я, не особо рассчитывая на внятный ответ. Разговариваю ведь с хозяйственником, а не с оперативником, и сводки он знать не обязан.

Мещерский выдержал паузу, словно решая, как лучше сформулировать.

— Вы же понимаете, Андрей Григорьевич… — наконец сказал он, чуть вздохнув. — Все эти разговоры про исчезновения… Это просто слухи.

Я посмотрел на него.

— Слухи? Вы полагаете, меня просто так отправили?

— Ну, любит у нас народ байки. А уж про наше Мёртвое озеро сколько небылиц сложено — не сосчитать, — он выдержал эффектную паузу, будто сам поверил в то, что собирался сказать дальше: — Озеро у нас старое, солёное, вода там тяжёлая. Ни рыба не водится, ни птицы над ним не летают. Потому и название прилипло.

— Мёртвое? А ещё есть Черное? — вспомнил я слова гадалки. Или духа. Или кого-то, с кем я разговаривал у гостиницы. — Сколько ж у вас странных озёр в округе?

— Да нет, — замотал головой Мещерский, и при этом его крепкая шея, будто вырубленная из пня, даже не дрогнула. — Это одно и то же озеро. Чёрное, Мёртвое. Вода в нём чернеет периодически, раз в месяц примерно.

— Тоже байка?

— Отнюдь. Чистейший факт. Даже из «Очевидное — невероятное» приезжали, снимали сюжет.

— И почему же оно чернеет? — полюбопытствовал я, не скрывая скепсиса.

— А кто его знает, — пожал плечами Мещерский. — Сам видел, как темнеет. Но анализы никто не проводил, кому это надо? Всё одно озеро бесполезное. Ни в промышленном, ни в рыболовном плане его не используешь, памятником природы не признано, под охрану не подпадает.

Он слегка развёл руками — мол, мы к этому феномену никак не относимся, пускай себе существует.

— И вам, как местному жителю, не интересно разобраться? — я слегка склонил голову, внимательно глядя на него. — Я так понял, люди ведь пропадают именно в районе озера?

— Да никто у нас не пропадает, — возразил он вдруг слишком громко, а потом уже обычным тоном добавил: — Андрей Григорьевич, я понимаю, у вас профессиональная подозрительность, но вы сами всё проверите — убедитесь. А насчёт того, черная там вода или нет… мне-то какое дело? Может, угольную золу кто-то туда сыплет потихоньку. Может, бочку мазута выливает. У меня дел поинтереснее хватает. Вон снабжение хромает — вот что важно. В магазинах пусто, очереди растут, народ уже ропщет, грозится писать «куда надо». Водопровод лопнул — полгорода без воды. Трубы гнилые, менять надо, а где их взять? Строительство стоит, дома сдать должны, а кирпича нет, рабочих рук не хватает. Но кому это надо, кроме меня?

Он махнул рукой, помолчал и напоследок пробормотал:

— Чёрное озеро… Да оно мне меньше головной боли приносит, чем всё остальное.

— И всё же… — допытывался я. — Неспроста же такая нехорошая репутация у этого водоема. Больше ничего не хотите рассказать?

— Да что там может быть, Андрей Григорьевич? Место, конечно, по-своему значимое, но таких у нас… Когда-то туда белогвардейцев скидывали, потом наших же комиссаров топили, потом заключенных туда сгоняли. История тяжёлая, а людям лишь бы мистику раздувать. Вот и сочинили, что в озере нечисть водится.

— Действительно, непростая у вашего озера история. Озеро, оно как яма, — я смотрел на него, следил за реакцией. — Глотает и не возвращает. Вам так не кажется?

Он чуть помолчал, покачал головой и усмехнулся:

— У нас в городе всё под контролем. Нижний Лесовск — образцовый советский населенный пункт. У нас производство, у нас порядок, у нас планомерное движение вперёд, а не этот мракобесный фольклор!

Мне показалось, что в его голосе промелькнуло что-то большее, чем усталое равнодушие. Раздражение, да — но не от пустых разговор, а будто бы от попытки что-то обойти. Что-то он недоговаривал.

Я помолчал и проговорил:

— И все же я здесь, и проверку буду обязан провести по полной… И на озеро ваше проеду.

— Конечно, конечно, — кивнул он. — Я буду оказывать вам всяческое содействие. Ведь мне важно, чтобы наш город соответствовал высокому стандарту современного советского социалистического общества, был, так сказать, примером передовой индустрии и культуры.

Прозвучало это так, будто он зачитывал текст перед делегатами съезда. Я усмехнулся:

— Разберёмся, Гавриил Захарович. И с озером, и с городом… в хорошем смысле разберёмся.

Мещерский не возражал, но скептически хмыкнул, глядя в окно.

Тем временем машина свернула с главной дороги и пошла за город. Лес уже подступал плотной стеной, дорога становилась уже, темнота сгущалась.

Вскоре показался резкий поворот, а за ним — ржавая стойка с облупившимся знаком: «Туристическая база Чёрное озеро». Буквы стерлись, облезли, в сумерках казалось, сам знак вот-вот рухнет под собственной тяжестью, но он стоял крепко, будто древний могильный крест.

На верхушке указателя восседала ворона. Чёрная, неподвижная, она ковыряла клювом облупленные буквы, словно пыталась склевать слово «Чёрное».

«Волга» резанула её жёлтым светом фар. Птица нервно встрепенулась, с хриплым карканьем взмыла в воздух и растворилась в ночи.

Солнце село быстро. Лес сомкнулся над дорогой, и темнота под кронами деревьев проглотила нашу «Волгу».

Машина поплутала по извилистому просёлку, фары выхватывали из темноты то корявые стволы, то редкие дорожные столбики. Наконец, деревья нехотя расступились, и лес, будто с тяжёлым вздохом, выпустил нас на широкую поляну, где под тёмным небом притулились домики турбазы и светились огоньки.

— Приехали! — радостно махнул рукой в сторону строений Мещерский и тут же почесал нос, точно в предвкушении закуски и доброго стакана.

«Волга» въехала на неогороженную территорию и остановилась, слегка скрипнув тормозами.

— Миша, покури пока, — бросил Мещерский, открывая дверь. — Шашлычок поспеет — принесу тебе шампур!

Я молча отметил про себя: правильные начальники своих водителей, как правило, за общий стол сажают, рядом, почти как равных. Но, видно, тут случай другой. Может, Мише пить нельзя. Может, характер у него не тот.

Огляделся. Стандартные домики-«скворечники» стояли по периметру. Но выделялось в центре одно здание — двухэтажный деревянный корпус с длинной верандой, выкрашенный в свежий коричнево-жёлтый цвет. Сбоку виднелась баня — оттуда валил лёгкий пар, даже пахло берёзовым веником и дымком. А чуть дальше — большая деревянная беседка с длинным столом. Там уже собрались местные: директора, начальники, люди в костюмах и без, с приосанкой и рюмками в руках. Смех, перекрикивания, хруст огурцов и гул голосов разносились по поляне, будто подбадриваемые запахом шашлыка и лесного разнотравья.

— Ну вот, товарищ майор, — с довольной улыбкой сказал Мещерский, указывая на шумную компанию за длинным деревянным столом. — Вот они, наша опора. Крепкий хозяйственный коллектив, золотой фонд города. Кто производством рулит, кто людьми руководит, кто товаром заведует. В общем, цвет и соль земли Нижнелесовской.

Пока шли к беседке, я уже взглядом выцепил несколько ключевых фигур. Во-первых, начальник милиции — тот самый Бобырев Виктор Игнатьевич, о нем я уже навел кое-какие справки. В кителе с подполковничьими погонами, лысоватый, с округлым животиком, тяжёлыми щеками и глазами немного навыкат, отчего казался всё время немного удивленным. По манерам и повадкам — этакий сытый кот, не кастрированный, но сам давно уже мышей не ловит, только командует.

Во-вторых, сам виновник торжества — Даур Вахтангович Шамба, директор фабрики «Красная нить». Узнать его было несложно: орлиный нос, усы чёрные, как гудрон, волосы с сединой, но всё ещё густые, ершистые. Абхазец, как я и думал. Костюм сидит на нём, как влитой, запонки сверкают — и похоже, они бриллиантовые — а рубашка не просто отглажена, а накрахмалена. А глаза — хитрые, быстрые, бегают, будто проверяют, все ли на месте. И будто не говорит — поёт, руками машет, бровями играет, голос — с интонацией, с актерским придыханием, словно на сцене.

— Товарищи! — окликнул гостей Мещерский.

Те спорили наперебой, смеялись, кто-то гудел про гласность, кто-то язвил про перестройку — мол, скоро, глядишь, по телевизору каждый сможет на партию жаловаться. Главное — без мата. Ха-ха!

— Мы прибыли! Прошу внимания, — председатель исполкома выдвинул меня вперёд, как породистого жеребца на выставке. Я, однако, тут же шагнул чуть в сторону, в тень — оттуда тоже неплохо видно.

— Вот и наш гость из Москвы. Прошу любить и жаловать: Андрей Григорьевич Петров, майор милиции.

За столом загудели теперь уже одобрительно. Послышались перешёптывания: «Тот самый, из Москвы», «Молодой какой».

Шамба, не теряя ни секунды, вскочил, словно пружиной вытолкнутый, и шагнул ко мне навстречу.

— Андрей Григорьевич! Да-арагой! — произнёс он с широкой, масляной улыбкой. Рука его была крепкой, но без лишнего давления — деловой человек, знает, где как здороваться. — Какая радость видеть вас у нас! Я — Даур Вахтангович, скромный труженик предприятия «Красная нить». Наверняка видели нашу фабрику из окна аэропорта — жёлтая крыша, трубы не дымят!

— Рад знакомству, — коротко ответил я.

— О, дорогой, позвольте, я вас угощу! — махая руками, воскликнул Шамба, метнулся к мангалу, подцепил шампур с дымящимся мясом и ловко переложил его на тарелку. — Ух! Палчик аближи-ишь! — воскликнул он, нарочито смакуя акцент, хотя говорил по-русски чётко, как диктор по «Маяку». — Сам жарил! Барашек — свежайший! Вчера ещё по поляне бегал, а сегодня — нам на знакомство!

Как-то слишком торжественно элита города приняла мой приезд, не ожидал. За столом снова раздался смех, одобрительный гул, кто-то уже поднимал рюмку.

Я кивнул, взял тарелку и молча уселся за общий стол, рядом с начальником милиции Бобырёвым. Видимо, мне специально оставили место возле коллеги — чтобы, как говорится, рядом посидели и пригляделись друг к другу.

Подполковник повернул ко мне своё круглое, немного взмокшее лицо.

— Андрей Григорьевич, — сказал он, протягивая руку, — рад лично познакомиться. Давно про вас слышал… Теперь, значит, вместе поработаем. Или, как минимум, выпьем за встречу.

— И выпьем, и поработаем, — сказал я, пожимая его пухловатую, тоже чуть влажную ладонь. Рука была мягкая, как тесто, и я сразу понял: этот из тех, кто легко перетечёт из одной власти в другую, кто завтра первым перекрасится, если запахнет жареным. Подстроится под кого угодно, лишь бы самому остаться на плаву.

— Насчёт последнего не беспокойтесь, — заулыбался Бобырев, откинувшись на спинку лавки. — Краснова, учительница местная, как всегда, паники нагнала. Никто у нас не исчезает, и тем более — не убивает. Это я вам как руководитель местных органов внутренних дел заявляю. Маньяков у нас нет. Отдыхайте спокойно. Тут, как говорится, максимум — самогон да семейные разборки.

Кто-то ещё протянул мне руку, представился, что-то сказал, но я не запомнил. Не привык я к таким вот светским раутам, где каждый тебе улыбается. Обычно, если проверяющего сразу с дороги тащат в баньку или за стол — значит, есть что скрывать. Посмотрим, что здесь за радушие такое вдруг прорезалось.

Тем временем Шамба уже рассказывал анекдот:

— Слушай, слушай, брат! Старушка в гастрономе продавцу:

— У вас есть сервелат?

— Нет!

— А краковская?

— Нет!

— А брауншвейгская?

— Ну и память у тебя, бабка!

Стол покатился от смеха. Шамба сам хохотал, от души, хлопая себя по колену, потом уже махал кому-то рукой, командуя на разливе.

Рюмки терялись между тарелками и блюдцами. На столе — полный парад закусок: малосольные огурчики, золотистые грибочки, сало с мясной прослойкой, сёмга слабого посола, нарезки колбасные, сыр, зелень, хруст, запахи — аж в нос ударяло.

— Попробуйте! — Даур Вахтангович сам плеснул мне до краёв из пузатой бутылки. — Это чача, моя родина передавала!

Он встал и поднял рюмку.

— Дорогие товарищи! Сегодня у нас праздник! Во-первых — уважаемый майор Петров из самой Москвы пожаловал к нам! А во-вторых — наш комбинат вступает в новую эру хозрасчёта. Теперь можем работать эффективнее, и, иншаллах, принесём больше пользы нашему городу!

— И себе в карман! — хихикнул кто-то сбоку, вызвав волну гогота.

— Ну-ну, товарищи, — развёл руками Шамба, будто и не слышал. — Всё для народа, как говорится!

— За народ! — поднял рюмку Бобырев.

— За народ! — вторили остальные.

Я поднял рюмку, глядя на эти довольные лица. Тост был правильный. Но в их устах звучал он… странно. Слишком легко, слишком привычно. Как слова, которыми без лишних сомнений прикрываются, когда душа молчит.

— А знаете ли вы, что сказал Горбачёв на последнем заседании Политбюро? — подал голос прокурор, рыжеватый мужик с усами и лукавым взглядом.

— Просвети! — отозвался кто-то с дальнего конца стола.

— Спрашивает: как у нас идёт борьба с пьянством? А Лигачёв отвечает: «Первый этап завершили успешно — закуску ликвидировали!»

Стол снова затрясся от смеха.

— А я слышал, — добавил Бобырев, — что хотели перестройку сначала на хомячках провести. Да потом решили: зачем время терять — лучше сразу на нас!

Шум, смех, звон рюмок. Эти люди, облечённые властью, уже не верили ни в партию, ни в лозунги. Они хохотали над всем — даже над собой. Чувствовали, что система трещит по швам, и потому старались урвать, пока не отбирают.

— А давайте выпьем за перестройку! — снова поднялся Шамба.

— Чтобы она нас не перестроила раньше времени! — подхватил кто-то, и веселье снова покатилось вдоль стола.

Я пил. Молча. Смотрел на улыбающиеся лица и чувствовал — что-то не так. Под всей этой шумной бравадой скреблась тревога. Вечер был весёлый, но в нём будто что-то подвывало на заднем плане. Как сквозняк в старом доме.

И тут я почувствовал взгляд. Холодный, цепкий, словно снег упал за шиворот.

Повернулся резко. На краю поляны, где кончался свет от мангала, стояла фигура. Человеческая — но не совсем. Слишком прямая, слишком тёмная. Ни жеста, ни движения. Тень? Живая? Я моргнул. Фигура исчезла. И тут, из-за деревьев, потянулся протяжный звук, неясный, будто крик. Он не был похож ни на звериный, ни на человеческий.

Я поставил рюмку, а присутствующие вздрогнули, смех мгновенно стих. Все разом обернулись туда, откуда донёсся этот крик.

— Это ещё что такое?.. — сдавленно пролепетал толстяк в круглых очках — кто-то из руководства базы «Промторг».

— Понятия не имею, — хмуро отозвался Мещерский.

Гости повскакивали из-за стола. Бутылки зазвенели. Кто-то от неожиданности опрокинул тарелку с огурцами.

Начальник милиции, подполковник Бобырев, должен был бы по всем законам выступить вперёд — погоны-то не для красоты. Но он, наоборот, чуть отступил, не отходил от лавки, озираясь из-за моего плеча. Рука его к поясу даже не дёрнулась, хотя у каждого уважающего себя милиционера там привычно должна висеть кобура. Да даже, если сегодня её там нет — жест всё равно остаётся. Но не у него.

Я взял инициативу. Схватил кочергу — тяжёлую, железную, ту самую, которой Шамба ещё недавно жар с мангала ровнял, — и шагнул в темноту.

Никто за мной не пошёл. Ни один из местных не решился поддержать и проверить, кто же так бессовестно нарушил веселье на нашем лесном банкете.

Только Мещерский, опомнившись, прокашлялся и крикнул:

— Андрей Григорьевич, вам бы фонарик… посветить не мешало бы!

— Сам справлюсь, — бросил я через плечо.

Но тот не отступился.

— Миша! — позвал он громко.

Из темноты фары машины моргнули и тут же погасли. Михаил, водитель, видимо, дремал за рулём, но от крика встрепенулся и теперь вылез, сонный, взъерошенный.

— Посвети! — рявкнул Мещерский.

Михаил нехотя пошарил в багажнике, выудил оттуда старенький рыбацкий фонарь — советский, на тяжёлых батарейках — и, ворча себе под нос, включил. Луч прошил темноту, выхватив край турбазы и пригорок, уходящий в лес.

Я шёл впереди. Под ногами похрустывали еловые иглы и старые ветки. Лес сомкнулся надо мной, как огромная хищная пасть — глухой, чёрный, пропитанный сыростью и тенью.

И вдруг темнота стала ещё гуще — фонарь погас.

— Да чтоб тебя! — раздался приглушённый мат Михаила за моей спиной. Видно, фонарь закапризничал, и он теперь тряс его, пытаясь наладить.

Я замер.

Впереди, буквально в нескольких шагах, словно из самого леса вырос силуэт. Фигура. Несомненно — человек. Только… он не двигался. Стоял, как вкопанный. На плече — предмет, похожий на… Твою мать, это что? Топор? Ну да, точно он…

— Топор брось! — скомандовал я твёрдо, чуть пригнувшись.

Кочерга — наперевес, рука готова к удару.

Человек не шевельнулся. Просто стоял. И я чувствовал — он смотрит на меня, хотя глаза его скрывались в темноте. И было в этом невидимом взгляде что-то нечеловечески тупое и в то же время цепкое, как будто мне противостоит не разум, а инстинкт.

И тут фонарь вновь вспыхнул. Луч прорезал мрак и вырвал из тьмы лицо таинственного незнакомца.

Молодой неряшливый парень. Лет двадцать — двадцать пять. Лицо… пустое, будто у манекена, и испуганное одновременно. В глазах — ужас, как у собаки, которую били слишком часто. Он боялся меня. Боялся моего голоса. А кочерга в моих руках, признаться, выглядела убедительно.

На плече у него и вправду топор: ржавый, тяжёлый, с тупым лезвием.

— Да это ж Гришка! — вдруг воскликнул водитель, с облегчением засмеявшись. — Гришка Лазовский, дурачок местный. Он у нас по лесу бродит. Любит по ночам шастать. Гриня, ну ты даешь! Вот ты орать…

А я стоял и смотрел на топор. Дурачок — не дурачок, а штука в руке его опасная.

— Гавриил Захарыч! — крикнул шофёр, оборачиваясь. — Всё нормально, это Гришка опять на свой маршрут пошёл!

Из беседки донеслось оживлённое обсуждение. Смех, вздохи облегчения, перешёптывания:

— Гришка, ну ты и перепугал…

— Да я думал, всё, леший!

— Тьфу, дурак он, а не леший.

Напряжение спало. Кто-то засмеялся громче других, кто-то чокнулся в воздухе рюмками — за то, что всё обошлось.

А я стоял. Смотрел на Гришку. И что-то внутри не отпускало. Потому что этот взгляд… Так не смотрят просто дурачки. Так смотрят те, кто видел то, что другим лучше не знать.

— Ты чего орал? — спокойно спросил я у местного слабоумного.

Гришка что-то промычал в ответ, явно неосмысленно, но, уловив мой ровный тон, понял, что бить его кочергой я не собираюсь. Даже улыбнулся, поправил на плече свой ржавый топор и, не говоря больше ни слова, юркнул в чащу, исчез, будто растворился в темноте. Ну а я повернулся к столу.

— А вы смелый, Андрей Григорьевич, — восхищённо воскликнул Мещерский, протягивая мне рюмку, доверху наполненную. — Напугал нас этот Гришка!

— А чего он, простите, по лесу-то с топором бродит? — спросил я, принимая рюмку, но пить не торопясь.

— Кто ж его знает, — отозвался уже начальник милиции. — Уже не первый год замечаем его в лесу. Так-то он безобидный. Жалко парня. Семья-то приличная, Лазовские. Уважаемые люди у нас. Но… вот дал бог им сына.

— И что, насколько он слаб умом? — уточнил я.

Ответил мне сухонький мужичок в очках, носивший аккуратно подстриженные усы и щеточку бородки. По его ответу я понял: медик. Ну, а учитывая, какой контингент здесь собрался, можно предположить, что главврач, не меньше.

— У него классическая олигофрения. Стойкая умственная отсталость врождённого характера, — вещал «профессор». — Либо генетика дала, так сказать, сбой, либо внутриутробная патология. Судя по всему, степень умеренная. Развитие — как у ребёнка лет шести-восьми.

— Восьми? — переспросил я. — А разговаривать не умеет.

— Наш Гриша Лазовский умом не блещет, но говорить может, — заверила медицина, похрустывая грибочком. — Речь, конечно, бедная, логика примитивная. Но имеется.

— Ему бы подлечиться. Орал так, будто режут.

— Больные с подобным диагнозом, бывает, издают такие вот истошные вопли. Но, уверяю вас, Андрей Григорьевич, Лазовский-младший совсем не опасен, но и самостоятельной жизни не ведёт. Его семья о нем заботится.

— Так заботятся, что ночью в лес с топором отпускают?

Я покачал головой, а про себя подумал — странное место этот Нижний Лесовск. Люди пропадают, озеро темнеет ни с того, ни с сего, дурачок с топором по ночам шастает. И никто, вроде, не удивлён. Всё как будто в порядке вещей.

Окружающие, заметив мою настороженность, стали наперебой уверять:

— Да он добрейший парнишка, Андрей Григорьевич.

— С ребятишками в войнушку играет.

— На речке червей копает, рыбачкам помогает.

— Только бы дали удочку подержать да леща вытащить. На всё готов.

Тем временем застолье продолжалось. Тосты шли один за другим. Каждый считал своим долгом мне подлить, будто сговорились: споить москвича любой ценой. Я вежливо принимал, но больше налегал на закуску — жирную баранину, соленья, сёмгу, чтобы не окосеть. Пару раз и вовсе незаметно вылил рюмку под стол — в траву, как в воду.

Нет, трезвым оставаться не собирался, но голова должна быть относительно ясной. А вся эта чрезмерная местная радушность… слишком она уж настойчивая. И это меня слегка настораживало.

— Ну что! — хлопнул по столу Шамба. — Предлагаю в баньку! Дрова берёзовые, венички эвкалиптовые — с родины мне передали! Это вам не пихтой париться!

За столом зашевелились, загудели. Кто-то уже откровенно был не в кондиции и, махнув рукой, отказался. Мне, как почётному гостю, предложили идти первым. Мол, остальные подтянутся. Шамба лично вручил мне аккуратно свёрнутый вафельный халат, полотенце и мягкие, новенькие тапки.

— Для особых гостей, — подмигнул он. — Не для всех, но для вас — обязательно банный комплект найдется.

— А кто-то ещё пойдёт? — спросил я, бросив взгляд на весело гомонящую компанию.

Те хитро переглянулись, кто-то хмыкнул, кто-то отшутился. Я улыбнулся в ответ — как человек, которому будто бы внимание приятно, но доверять не спешит.

— Ну что ж, пойду, — сказал я, удовлетворенно хмыкнув.

В компании пьяных голых мужиков париться не люблю. А вот одному — самое то.

Баня стояла чуть в стороне, у опушки. Снаружи — добротное срубовое строение, пахнущее свежим деревом, дымком и лесной влагой. Внутри — тепло, полумрак, лампочка под сизым абажуром, легкий пар в воздухе.

Парилка — широкая, с мощной железной печкой из паровозной стали, наглухо забитой камнями. Полок — чистый, свежий. На нем уже расстелена белая простынка. В комнате отдыха — медвежья шкура, широкая деревянная лавка, стол со скатеркой, самовар электрический мельхиоровым пузом сверкает, низенький чайник с заваркой — из его носика тянуло мятой и еще какими-то травами. Всё в лучшем виде в ожидании дорогих гостей.

Оно и хорошо, всё-таки надо выдохнуть после лесного приключения. Я быстренько разделся, вошёл в парилку. Сел на горячий полок, немного попотел. Погрелся. Без фанатизма — пьянка и баня не очень совместимы, если не хочешь вреда для здоровья, знал я это хорошо. Но разогнать хмель слегка — не повредит.

Долго сидеть не стал, скоро вышел в комнату отдыха. И — замер. На лавке, укутанная в белоснежную простыню, сидела девушка.

Красивая. Молодая. Лицо — ясное, светлое. Волосы тёмные, чуть влажные. И улыбка — не дурашливая, не заигрывающая, а тихая, уверенная. И ее совершенно не смутил мой обнаженный вид.

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказала она, будто знала, кто я, но судя по интонации, всё же видела меня впервые.

Я стоял, босой, с полотенцем в руках, которым забыл даже прикрыться, а в голове стучало: «Откуда я тебя знаю? Кто ты?»

И тут я вспомнил её…

Это была Лиза. Елизавета Грунская. Глаза — живые, дерзкие, и что-то в них было… зрелое не по годам. В руках — бокал с вином. На столе открытая бутылка.

— Андрей Григорьевич, — проговорила она, и голос её был будто из другого времени. — Не скучно вам париться в одиночестве?

Я не ответил сразу. Стоял, глядя на неё, как на привидение. Ведь я её прекрасно знал. Не по паспорту и не по рассказам. Я знал её из другой жизни. В девяностых её звали Груней. Мамка, хозяйка борделя в моем родном городе, попав туда еще в девяностые уже бывалой проституткой. Но за непробиваемым образом развязной и разбитной шалавы и уличными ухватками тогда скрывалась женщина с крепкими мозгами и нервами. Она помогала мне. Сливала данные на бандитов, торговцев наркотой, докладывала о всех сомнительных клиентах борделя, у кого нелады с законом. Была со мной на связи, как агент. Работала тонко, ни одного прокола, будто мстила криминальному миру за свою сломанную жизнь. А потом…

Потом бандосы её вычислили. И убили в начале нулевых, когда в городе ещё были группировки. Просто однажды её выловили из реки: в пальто, без обуви, горло перерезано.

Я узнал, кто это сделал, и нашёл ублюдков. Одного пристрелил лично при задержании, двоих засадил. Но Груню, конечно, это не вернуло.

И вот теперь она сидит передо мной. Живая, молодая, совсем не увядшая. На самом краю судьбы, с которого она однажды свернула не туда.

— Лиза… — выдохнул я.

— Вы меня знаете? — девушка сначала удивилась, а потом заулыбалась. — А, ну да… Меня все знают.

— Что ты тут делаешь? — задал я вопрос, который так и рвался с губ, хотя и не имел смысла.

Понятно было, что она ответит. И Лиза игриво промурлыкала, склонив голову набок:

— Отдыхаю.

— Так, а другого места отдыха не нашлось? — изобразил я недовольство, настраиваясь всё-таки изображать, будто впервый раз ее вижу.

— Простите… Вам разве не приятно общество такой симпатичной дамы?

— Я здесь не за этим, — в этот раз проговорил я более мягко, чтобы совсем не отпугнуть.

— Жаль… Но я выполняю просьбу хороших людей. Сказали, вы серьёзный человек. Майор из Москвы. Заслуживаете культурного сопровождения, так сказать. Вот я и пришла. Я должна показать наше гостеприимство.

Она завела волосы за ухо и посмотрела на меня искоса.

— Гостеприимство? — прищурился я, уже обмотавшись полотенцем и усевшись на лавку напротив, между нами был только стол.

— Не бойся, — она рассмеялась, перейдя на «ты», — я не кусаюсь. Пока. Хотя… если ты будешь милым и попросишь — могу укусить. Хи-хи…

— Кто тебя прислал? — спросил я прямо.

— Ой, да какая разница? — Лиза встала, показывая соблазнительное бедро. Простыня чуть дрогнула и соскользнула с ноги. — Сама пришла… А ты расследовать что-то приехал, да? Говорят, что-то важное, говорят, ты знаменитый сыщик. Ой, мамочки, как интересно… Расскажешь?

На слове «знаменитый» она сделала особое ударение, будто я был как минимум звездой мировой эстрады. Обойдя стол, девушка подошла ближе. Тепло её тела чувствовалось на этом коротком расстоянии.

— Служебная тайна, — улыбнулся я.

Она наклонилась и вдруг спросила с некоторой грустью:

— Я знаю, ты не простой, это сразу видно. Умный. Видящий. Вот и посмотри на меня. Видишь, кем я могу стать? Видишь, куда меня тянут? Ну…

Я даже вздрогнул — почему она спросила у меня это? Будто Груня почувствовала нашу связь из будущего. Я смотрел ей в глаза: всё тот же взгляд, только ещё без прожитых лет, без боли, без пелены той усталости, что ляжет потом печатью на ее лице, забирая остатки молодости и красоты. Она — ещё не падшая. Её ещё можно спасти. Наверное.

— Не с того жизнь начинаешь, дорогая, — тихо сказал я. — Сверни, пока не поздно. Пока ты ещё не стала той, кем… однажды можешь стать.

— А если уже стала? — прошептала она, уселась рядом, игриво обвив мою шею руками, и попыталась поцеловать.

Я мягко отстранил ее, показывая, что у нас всего лишь беседа, пусть и по душам.

— Нет. Поверь мне, я бы почувствовал. В людях я немного разбираюсь.

В банной комнате повисла на миг тишина. Лишь тикали настенные деревянные часы да чайник с травами посапывал на краю стола.

Она сидела, закутавшись в простыню, босая, опустив плечи, будто не пряталась — а, напротив, ждала, когда я заговорю. Волосы её блестели от пара, спина по привычке чуть кокетливо выгнута, но не напряжена.

— Не все так просто, Андрей Григорьевич, — проговорила всё-таки собеседница, и теперь напускная её игривость уже улетучилась.

Я знал про ее проблемы. Знал, почему так все с ней обернулось.

— А у тебя с отцом, значит, не ладилось? — спросил я негромко, будто в никуда.

Лиза подняла на меня глаза. В них что-то дрогнуло — обида, смешанная со скрытой злостью на родителей.

— Ты откуда знаешь? — голос её чуть дёрнулся, но не сорвался.

— Бывает, угадываю, — пожал я плечами. — А иногда просто знаю — я много знаю. Работа такая. Ну так что, расскажешь?

Она отвернулась, глядя в стену, на медвежью шкуру, прибитую к брёвнам.

— Он… бил. Не всегда. Но так, что не забыть. А мама… — она сглотнула. — Мама делала вид, что ничего не происходит. Боялась, что он её тоже начнёт. Я уходила из дома ночами. Потом — на недели. А потом и вовсе не вернулась. И знаешь… никто не искал.

Она замолчала. Я налил ей в глиняную кружку тёплого чаю, подал.

— Спасибо… — сказала она тихо, не глядя.

— Сначала ты искала, где теплее. Потом — где проще. А потом оказалось, что назад не вернуться, да?

Она кивнула. Слёзы стояли в глазах, но Лиза не плакала. Только губы чуть дрожали, как у ребёнка, потерявшегося на вокзале.

— А сейчас? — спросил я. — Чего ты хочешь сейчас, Лиза?

Она впервые посмотрела прямо, в упор. Я теперь не был её клиентом, но кем я для неё был? Сочтёт другом — или только случайной «жилеткой»?

Я слушал.

— Устала, — выдохнула она. — Я не шлюха, понимаешь? Я просто… Я с ними потому, что думаю: может, кто заметит, может, вытащит… А никто не тянет. Только берут. И платят. Как за вещь.

И тут уже не сдержалась. Закрыла лицо ладонями, зарыдала. Беззвучно, только вздрагивали острые плечи.

Я сел ближе, не касаясь, но рядом. Тихо, почти шепотом, сказал:

— Лиза, уезжай отсюда. Здесь тебе жизни не будет. Поступай в техникум, на заочное. Устройся на работу. Есть заводы, фабрики — дают общежитие. Ничего, обживёшься. Найдёшь парня, заведешь семью, ребёнка родишь. Всё у тебя будет.

— У меня?.. — она вскинула голову. — С чего ты взял?

Я усмехнулся, подбирая слова:

— Ну-у… у меня просто чуйка. Сильная. Ты же сама сказала, я знаменитый сыщик.

Я провоцировал её — буквально толкал на то, чтобы она мне поверила. А для неё это было сложнее всего — и одновременно так просто.

— Ты так говоришь, будто знаешь, как всё будет… — помотала головой Лиза.

— А ты будто не подозреваешь? — прищурился я. — Куда может привести такая дорожка.

— А что? Я хуже других? Я, может, тоже красиво жить хочу, — с некоторым вызовом проговорила она, выгнув спину, отчего простынка спала, обнажая налитую грудь. Но она ничуть не смутилась и совсем не торопилась поправлять этот покров, а поглядывала на меня, всем видом говоря, мол, посмотри, какая я.

— Это всё так, да только пока ты молодая… А потом?

Она задержала на мне взгляд, нахмурилась.

— А ты… Кто ты, Андрей Григорьевич? Ты же не просто милиционер, да?

Я усмехнулся.

— А кто у нас сейчас просто милиционер? В наше-то время. Так что обещай подумать над моими словами, договорились?

Она кивнула, медленно, понимающе. Тихо сказала:

— Спасибо. За всё. За чай… и за правду.

— Уезжай, пока не поздно.

И в этот момент я увидел её совсем другой. Какой она могла быть. Какой она уже была когда-то — и как могла бы стать снова. Только бы повернула. А я… я знал, что должен что-то сделать, чтобы на этот раз она выжила.

Мы сидели и пили чай, как давние друзья, Лиза успокоилась и даже повеселела, чувствуя неведомую ранее для нее поддержку. А я решил поспрашивать ее о мутных делах, что творятся в городе.

— Ты знаешь, Лиза, что в Нижнем Лесовске пропадают люди? — спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она отвела взгляд, скользнула им по полу, выдохнула медленно, будто внутри какая-то тяжесть её давила.

— Что молчишь? — подбодрил я. — Мне можешь довериться. Всё, что скажешь — останется между нами.

— Знаю, что пропадают… Все знают, — сказала она негромко. — Только никто об этом сильно не говорит. Боятся чего-то, опасаются. Власти — молчат. Милиция делает вид, что всё в порядке. А люди… они исчезают, и все, в основном, в районе Чёрного озера. Всегда там.

Такого ответа я и ждал, а потому бровью не повёл и продолжил.

— Ты откуда это знаешь?

— Да кто же не знает? Только вот недавно на одном из этих… вечеров. Ну, ты понял. — Лиза покосилась на меня, а затем кивнула на маленькое занавешенное оконце, за котрым раздавлись звуки гулянки, и щеки у неё чуть покраснели. — Когда они там выпивают, обсуждают всякое между собой, откровенничают… Я сидела рядом, молча. А у женщин-то ухо острое.

— Кто — они?

— Шамба, Мещерский. Ещё один был, не знаю кто. В тени сидел, только голос помню — грубый такой, прокуренный… как будто камнями по стеклу скребёт. Они говорили как раз про озеро. Смеялись. Радовались, что народ туда носа не суёт. Словно так и надо.

— Вот как? — удивленно кивнул. — А что именно обсуждали?

— Не разобрала. Они шептались, бокалами звенели, да всё с подколками. Только один сказал: «Главное — чтобы туда никто не совался. Остальное само решится». А другой ответил: «Так народ и не сунется. Само место отпугивает.»

— Значит, они знают, что там творится?

— Наверное… — Лиза поёжилась. — Ты, пожалуйста, Андрей Григорьевич, не говори, что это я сказала. Они улыбаются, шутят, водку пью… но я видела, как Шамба смотрит, когда кто-то ему перечит. Я их боюсь. А Мещерский… Он может улыбаться тебе в лицо, а потом…

— Убить? — спросил я, глядя на неё в упор. — Может, пропавшие люди как-то связаны с ними?

Она вздрогнула.

— Нет-нет. Я не знаю. Может, и связаны, утверждать не буду. Но то, что в нашем городе могут просто исчезнуть некоторые, такие как я, это запросто. И никто искать не будет. Ни семьи же, ни связей, ни привилегий.

Я откинулся на спинку скамейки.

— Слушай, Лиза. Это все очень странно. Я здесь, чтобы с этим разобраться. Ты сможешь для меня разузнать больше? Про Чёрное озеро и про всё, что здесь творится.

Она на секунду будто онемела, только приоткрыла рот. Наконец, выдохнула:

— Как?

— Ну, просто продолжай слушать, и, если будет что-то интересное, расскажешь.

Она снова остановила на мне внимательный взгляд. Потом кивнула.

— Смогу. Я и сама хочу уехать отсюда, особенно после твоих слов. Только пока не могу. Лето — сезон, деньги идут. А уехать — дело затратное, надо накопить сперва. К осени, может, получится. Я хочу начать нормально, как ты сказал. Без этой всей… дряни.

— Лучше уехать сейчас, — высказался я, жертвуя своим новоиспеченным агентом. — Чем потом.

Она качнула головой.

— Я не из тех, кто прыгает, не зная, где приземлится. Я привыкла твердо стоять на ногах. Ещё немного, и смогу. А пока… я помогу тебе. Всё, что услышу, скажу. Только ты меня прикрой. Если что.

Я посмотрел на неё, и что-то в груди сжалось. Было бы у неё чуть по-другому… может, она бы и не погибла в той жизни. Может, теперь у нас шанс переписать судьбу.

— Договорились, — тихо сказал я. — А пока давай выпьем еще по кружечке чая, пусть все думают, что мы нашли общий язык.

Когда девушка ушла, в баню завалилась пьяненькая ватага. Мещерский, весело рыгнув от ночного шашлыка и тостов, вылез первым, хлопнул меня по плечу:

— Ну что, Андрей Григорьевич, отдохнули? Наша Лиза, небось, как следует вам спинку потерла, а? — подмигнул он, заглядывая мне за спину, взгляд его скользил по дивану у стены.

Я лениво усмехнулся:

— Да, Гавриил Захарович, потерла. Уважила. Спасибо, как говорится, за радушие.

Он довольно фыркнул и уставился в сторону, как бы случайно, туда, где на диванчике в банной комнате лежала простыня. Кристально разглаженная, девственно чистая, даже не примятая. Моргнул, но промолчал.

На следующее утро Мещерский довез меня до моей гостиницы. Я вошел в здание. У стойки, как коза на привязи, уже сидела она — Эльвира Марковна, администраторша. И этот взгляд училки, которая поймала тебя курящим в школьном туалете.

— Здравствуйте, товарищ Петров, — протянула она, карамелью растягивая слова. — Доброе утро вам… Как ваши… колготки?

Я прищурился:

— Тише, Эльвира Марковна, договорились же, всё строго между нами.

Но тут, как из-под земли, нарисовались двое милиционериков. Один в лейтенантской форме, другой сержант. Молоденькие, старательные, ну чисто комсомольцы на отчетном собрании.

— Соловьёв и Крюков, — представился один за двоих с выражением долга на лице. — Поступил сигнал. Гражданин, ваши документы.

Эльвира Марковна хихикнула:

— Попался, значит? Спекулянт! Барыга! Я сообщила, куда надо!

Я вздохнул, как человек, который уже устал объяснять людям прописные истины.

Ну да ладно… парнишки не в курсе, кто я, а мегера и подавно, так что придется объяснить.

— Майор милиции Петров Андрей Григорьевич. Спецгруппа МВД СССР, — я достал удостоверение и сунул в изумленные лица сотрудников.

Глаза у обоих увеличились будто бы раза в два. Оба вытянулись по струнке, козырнули:

— Э-э… виноваты, товарищ майор, — пролепетал старший. — Ошибочка вышла. Мы тут…

— Ничего, бывает. Благодарю за бдительность, лейтенант.

— Разрешите идти?

— Идите, — благосклонно кивнул я.

И, как вихрь, смылись за дверь.

Я повернулся к Эльвире Марковне. Та теперь стояла как вкопанная, с лицом, на котором отражались все стадии сначала побледнения, а потом покраснения.

— Эльвира Марковна, ну что же вы? С вами никаких дел нельзя иметь. Колготки — это было, так сказать, мое прикрытие. Я здесь по очень важному и секретному делу. Надеюсь, теперь вы будете держать язык за зубами. Так вот, слушайте внимательно: никому, слышите, никому ни слова, кто я и что я. Дело государственной важности. Все ясно?

Она охнула, прикрыла рот рукой и зачастила:

— Да, да, да… что же вы сразу не сказали? Я… я…

— Если кто-то будет про меня спрашивать, немедленно меня известите.

— Да, конечно…

Я зашагал к своему номеру, слыша, как сопит на своем посту администратор.

В номере я открыл шкаф, вытащил костюм понаряднее, аккуратно разложил его на кровати. Гладкие зеленые брюки со стрелками, что порезаться можно, светлая рубашка с отутюженным воротом, галстук — всё как положено.

Смахнул с лица остатки сна прохладной водицей в умывальнике. Бритва «Нева» (обошлось всего парой порезов), крем для бритья и ершистый помазок. Одеколон «Шипр» — капельку за уши, для настроения. Чёрный дипломат лёг в левую руку, правой я нащупал кобуру под пиджаком. Время работать.

Здание ОВД Нижнелесовского горисполкома встретило меня кирпичными стенами и низким крыльцом, на котором скакали по теньку воробушки.

Распахнув дверь на пружине, я вошел внутрь. Помещение давно без ремонта, как, впрочем, и многие подобные учреждения в конце восьмидесятых. Пожелтевшие плакаты — «Береги государственное имущество», «Советский милиционер — опора закона!» — встречали посетителей с некоторой иронией в такой обстановке. В углу за стеклом дежурной части уткнулся в обыденную писанину сержант, при моём появлении он встрепенулся было, окинув изучающим взглядом, но, увидев удостоверение, козырнул: проходите.

Кабинет подполковника Бобырева располагался на втором этаже, за покрытой лаком дверью с табличкой «Начальник ОВД». Я постучал и вошел.

— О! Наш уважаемый Андрей Григорьевич! — радостно прогудел Виктор Игнатьевич, приподнимаясь из-за стола. Вид у него после вчерашнего был помятый, как у старой подушки, в которой слежался пух, но улыбка бодрая. — Как банька? Присаживайтесь. Подлечиться, так сказать, не желаете? По пять капель, для здоровья, чисто профилактика, — он уже потянулся к ящику стола за коньяком или чем-то подобным.

Видимо, обычно все соглашались.

— Благодарю, Виктор Игнатьевич, я на работе не пью, — мягко, но твёрдо ответил я.

Бобырев крякнул и отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Ну, это вы правильно. Мы, значит, так-то тоже не злоупотребляем, ага. Что нужно — говорите, окажем содействие.

— Та-ак… — я покачал ногой, будто только сейчас собираясь с мыслями. — Мне нужен кабинет, печатная машинка и сейф, — перечислил я. — Работа серьёзная.

— Будет сделано. Как раз кабинет освободился — один инспектор наш в отпуске, а второго уволили. Пойдемте, покажу.

Он лично проводил меня. Кабинет был небольшой, но светлый. На окне фикус, у стены металлический шкаф, стол с потёртой столешницей. На стене — схема полной разборки ПМ и почему-то портрет Андропова, чуть покосившийся.

— Печатная машинка «Ятрань» — в шкафу. Бумага — вот в этом ящике. Ага….

— Хорошо. Спасибо. А теперь, Виктор Игнатьевич, мне нужны материалы по всем без вести пропавшим за последние пять лет. Распорядитесь, пожалуйста, мне их принести сюда.

Подполковник сдержанно всплеснул руками:

— Ай, Андрей Григорьевич… Архив у нас на прошлой неделе погорел. Проводка старая, а кто-то кипятильник воткнул. Архив, картотека — всё в дым. Чуете? — он повёл носом. — Еще до сих пор гарью пахнет. Но виновные уже наказаны. Вот этого, кто сидел на вашем месте, уволили.

— Удобно, — сухо заметил я.

— Что — удобно? — будто не понял подкола начальник милиции.

— И что теперь думаете делать?

— Вы не волнуйтесь! Что надо — восстановим. У оперативников кое-что осталось. Списки, розыскные дела на пропавших… в прокуратуре возбужденные хранятся.

— Но возбуждали вы далеко не все? Так?

— Ну, всё в рамках закона, Андрей Григорьевич. Где-то отказные, где-то дела… Проверки тщательно проводили.

— Только теперь не проверишь, — зажевал я губу.

— Ну так…. — пожал плечами подполковник.

— Тогда позовите сотрудника, который занимается розыском без вести пропавших.

Бобырев поёжился:

— У нас нет такой линии в уголовном розыске. У нас все по чуть-чуть. Универсалы, так сказать. Один и потеряшку ищет, и подозреваемого ловит, и кражу расследует, и в школу лекции ходит читать… Обязали нас с этого года — агитацию проводить среди молодёжи.

И вздохнул — мол, работы невпроворот, и всё-то валят сверху.

— Понятно, — хмуро усмехнулся я. — Значит, и тут, и там — и в итоге нигде. Бардак.

В кабинете повисла тишина. А за окном, через силуэт фикуса, сквозь мутноватое стекло я увидел, как во дворик ГОВД медленно въехала черная «Волга».

Ага, кто-то пожаловал. И что-то подсказывало, что по мою душу.

Из машины вышел сухощавый мужчина в светлом костюме, галстук под цвет глаз, неширокий, по-модному. И костюм непростой, или на заказ сшит, или импортный, но лаконичный, как и полагается серьезным людям. Настолько лаконичный и даже, на первый взгляд, неприметный, что от этого становилось окружающим немного не по себе. Так обычно одевались люди, чьё дело — оставаться незаметными. Движения неспешные, аккуратные. Уверенность прибывшего не показная, сдержанная.

Через несколько минут этот субъект постучался и, не дожидаясь ответа, чуть ли не по-хозяйски распахнул дверь и уверенным шагом вошел в кабинет.

— Добрый день, товарищи, майор госбезопасности Орлов, — представился он мне, не протягивая руки, а лишь кивнув. На Бобырева он даже не взглянул. — Борислав Гордеевич. Руководитель местного отделения.

Начальник милиции, выйдя из оцепенения, вызванного столь внезапным появлением гостя, наконец, ринулся к нему и протянул руку. Орлов только сухо ее пожал.

— Прошу, Борислав Гордеевич… — Бобырев заискивающе махнул рукой в мою сторону. — Вот, собственно, и наш гость из Москвы — майор Петров. Ну, тот самый… Ага.

— Из Москвы, — повторил Орлов с лёгкой усмешкой, словно говорил «из другой галактики». — Позвольте без формальностей, товарищ подполковник — извините нас, нам нужно обсудить нечто с глазу на глаз. Вы же понимаете?

Бобырев с готовностью кивнул, отступил к двери, но на прощание бросил:

— Если что — я в кабинете. Общайтесь… Угу…

Когда дверь закрылась, в комнате на пару секунд повисла тишина. Я наблюдал за Орловым, как за шахматистом, расставляющим фигуры перед партией. Хотелось смести все фигурки и вытолкать его за дверь. Этот тип мне сразу не понравился, но опыт учит ждать первого хода — Е2-Е4. Белые начинают, а черные…

— Андрей Григорьевич. Ознакомьтесь, пожалуйста, — вывел меня из размышлений гость. Он вытащил из кожаного портфеля бумагу: — Вот…

— Что там? — брать документ я не торопился.

— Совместный приказ КГБ и МВД. Я приставлен к вам как представитель Комитета. Для содействия.

— Содействия? Извините, мне содействующие не нужны…

Тот едва заметно поднял бровь.

— Ну и, так сказать, для контроля.

— Еще не лучше, — усмехнулся я. — Спецгруппа Горохова нуждается в контроле? Раньше бы не поверил.

— Нет, там другое. Да вы почитайте, — он, тихо настаивая, протянул чуть ближе ко мне листок с гербовой печатью и угловым штампом.

Какой вкрадчивый.

Я мельком пробежал глазами. Подписи стояли серьёзные. В приказе говорилось, что майор Орлов прикреплен к нашей группе на период проведения расследования.

О как!

Никаких других внятных ответов на возникшие насущные вопросы я там не обнаружил.

— М-да, — протянул я. — Всё ясно, что ничего непонятно… Скажите, Владислав Гордеевич, — поскреб я гладко выбритый, всего с двумя тонкими порезами после утренней «Невы» подбородок, — зачем же Комитету понадобилось дело о без вести пропавших? Обычно такими вещами МВД и прокуратура занимается. Подследственность явно не ваша.

— Борислав.

— Что?

— Не Владислав, а Борислав Гордеевич.

— Что ж, приношу извинения. Сути не меняет. Это же не ваш профиль — гражданские потеряшки, ведь так?

— Да, — Орлов сел, закинув ногу на ногу, — но есть нюанс. Личное распоряжение генерала Черненко. Вам, кстати, привет передавал.

Я вскинул бровь:

— Алексей Владимирович? Когда ж вы его видели?

— Недавно, в Москве, — Орлов понизил голос, сделав его доверительным, но всё равно в тоне сквозил холодок. — Он… Он сказал, вы человек особый. И если вы здесь — значит, вопрос не так прост.

Я прищурился. Черненко был не просто моим знакомым, который тоже начинал службу в Новоульяновске — он и вправду знал по долгу своей службы, на что я способен. И если в это дело вмешался он…

— И все же я не понял, — наша игра в недомолвки и полутона продолжалась. — Почему Алексей Владимирович вдруг заинтересовался этим делом? Это же обычная жалоба, таких генсеку пачками пишут. Перестройка же. Гласность — можно жаловаться на всё и всех.

Что-то темнит Владислав-Борислав, недоговаривает. Орлов же немного помолчал, раздумывая о чем-то, затем продолжил:

— По нашим данным, в деле может быть замешано руководство города. И не исключено — милицейское в том числе. Потому мы и здесь. Чтобы, так сказать, не позволить волку стеречь овец.

Я хмыкнул и кольнул:

— Красиво сказано. А если волк — это вы?

— Тогда уж я, скорее — пастух, — спокойно ответил он.

Мы обменялись взглядами. Долгими. С виду два вежливых собеседника, внутри — каждый готов к атаке.

— Насколько я понимаю, выбора у меня нет… — сказал я, перебирая пальцами листок с межведомственным приказом. — Ну, хорошо. Будем работать вместе. Но до приезда остальных члленов группы и её руководителя Горохова — каждый по-своему. Нас двое, и формально приказом старший в отсутствии Никиты Егоровича не обозначен. Получается, что мы оба старшие, так?

— Наверное, — не стал пока спорить тот.

— Ну, тогда будем работать каждый по своему плану.

— Конечно, — нехотя кивнул Орлов, ему явно не понравилось такое предложение, ведь он рассчитывал идти бок о бок со мной, понять бы еще, зачем. — Главное — не наступать друг другу на ноги.

— А если наступим?

— Тогда будем извиняться. Или… объяснять.

Он повернулся, будто собрался уходить, но вдруг остановился и произнёс:

— Кстати, архив местный, говорят, сгорел. Не правда ли, удобно?

Я только кивнул — будто и мне тоже удобно, хотя я-то по другую сторону баррикад, а этот всю милицию под одну гребенку.

Орлов ушёл. За ним тянулся тонкий след одеколона — дорогого, но безликого и непонятного, как вся его деятельность.

А я остался один, присел, провёл пальцем по строкам приказа, задумался, вчитываясь в витиеватые формулировки. Если уж комитетчики сунули нос, значит, в этом озере прячется что-то куда большее, чем просто тёмная вода.

И где-то в глубине души я уже знал — с Орловым придётся идти до конца. Только вот до какого? Ну-у… мне не привыкать… однажды я и убил следователя прокуратуры. За дело, конечно.

Я решил навестить гражданку Краснову — ту самую учительницу, из-за которой, собственно, и закрутился весь этот клубок. Вернее, благодаря Надежде Ивановне мы вообще о нём узнали.

— Вот её домашний адрес, — деловито сообщила в школе тётка в строгом костюме с массивной брошью на лацкане. Завуч, видимо. — Но дома вы её не застанете.

— Почему?

Тётка хмыкнула и подбоченилась.

— Сейчас каникулы, отпуск. А она, вместо санатория или юга, всё лето в пыльном музее да в архивах торчит. Такая у нас учитель истории — краевед-любитель. Даже на полставки туда устроилась, чтоб под неё расписание подгоняли, как ей удобно. Совсем ни стыда, ни совести, — добавила та с обидой, как будто Краснова испортила ей жизнь.

Музей краеведения города Нижний Лесовск прятался в старом купеческом особняке — обшарпанном, посеревшем от времени, но всё ещё пытавшемся держать спину.

Я вошел внутрь. Под стеклом — бронзовые наконечники стрел, облупленные ножи, кости, бусины. В углу чучело облезлого волка с мутными глазами, устремлёнными в вечность. Всё — как положено в провинциальном музее, время здесь зависло.

Прошёл по скрипучим коридорам, а мои шаги будто шли за мной же — отдавались гулким эхом, как в полупустом театре. Администраторша с жуткой химией на голове на мой вопрос ткнула пальцем:

— Левое крыло. Там и сидит, как обычно.

Дверь в кабинет Красновой была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Комната напоминала логово архивной крысы. Стопки жёлтых бумаг, ящики с надписями «Фонд № 3», «Копии актов за 1957», тут же какая-то большая старая бумага, наверное, карта города, свернутая в рулон и зажатая резинкой. На подоконнике — герань в банке из-под сгущёнки, полуувядшая, но цепляющийся за жизнь и лучик солнышка, что пытался пробиться сквозь плотные занавески в мрачноватое архивное царство.

За столом сидела женщина лет тридцати пяти. Простое серое платье, волосы собраны в тугой хвост, лицо строгое, без следа косметики. Вся — сдержанная, спокойная. Она была погружена в чтение какой-то потрепанной книги толщиной с московский телефонный справочник.

Подняв глаза, она настороженно посмотрела на меня.

Я шагнул ближе и раскрыл удостоверение:

— Милиция… Надежда Ивановна Краснова?

— Да. Это я, — вздохнула она и отложила книгу. — Вы опять по тому же поводу? Я уже всё рассказала — горкому, журналистам, даже тому из Комитета, что в в костюме и дурацком галстуке. Все спрашивают: зачем, почему, с какой целью. А я-то думала, кто-нибудь приедет разобраться, а не пальцем грозить. Что вы опять от меня хотите?

— А я и приехал, как раз, чтобы разобраться, — я спокойно убрал удостоверение. — Петров Андрей Григорьевич. Майор милиции, прибыл из Москвы.

Она внимательно посмотрела на меня, будто пыталась прочитать по лицу, кто я на самом деле. И в её взгляде впервые мелькнуло что-то тёплое.

— Значит, стращать не будете?

— Наоборот, помогать. Но я бы хотел, чтобы вы мне всё рассказали. Подробно.

Она вскочила, достала толстую папку, выложила на стол листы с аккуратными записями, газетными вырезками, списками. Бумаги были пожелтевшие, исписанные от руки, с заметками на полях. Работала она, видимо, серьёзно и явно не один год материал собирала.

— Вот… я… я интересуюсь нашим городом, историей, событиями. И всем тем, что обычный горожанин не замечает. И я случайно обнаружила… Они исчезают поодиночке. Раз в месяц, если примерно. Но какая-то закономерность есть, она должна быть.

Она занервничала, видимо, сочтя, что незнание причин и закономерностей — её недоработка, и всё пыталась поровней разложить передо мной свои бумаги.

— Успокойтесь. Все нормально, не торопитесь.

Учительница перевела дух и продолжила:

— И эти бедняги… ну, пропавшие…. почти все из них такие люди, что, знаете, никому не нужны. Пенсионеры, работяги без родни, есть и пьющие, и сидевшие. Никто не пишет заявление. Никто… никто не ищет.

Я молча листал ее наработки. Там были рукописные записи, какие-то фото незнакомых людей, газетные вырезки, копии ее писем в область и в другие инстанции. Но особенно меня заинтересовал один документ — список людей, которые пропали. Ага! Это очень гуд. В милиции такого списка нет, якобы документация сгорела, а тут его я могу позаимствовать.

— А милиция? — поднял я бровь на собеседницу, подстёгивая ее к откровенности.

— Говорят, заявлений нет. Проверим, дескать. А потом — тишина. И самое странное — почти все же исчезли в районе Чёрного озера.

Я поднял взгляд.

— Его уже упоминали.

— Да. Это у нас… Странное место. Вода чёрная, будто отработкой кто-то залил. Даже школьники туда не ходят. Я искала хоть какие-нибудь химические отчёты, анализы воды. Ничего. Как будто озера нет.

Я сложил бумаги.

— Надежда Ивановна…. Вот этот список пропавших, можно я его возьму?

— Да, конечно. У меня, если что, есть копия. Уверена, что это не полный список, я ведь только недавно стала всё анализировать и проверять.

— Спасибо. Вы серьёзно помогли.

— Только вы — вы никому не говорите, что это я дала. Я и так тут словно белая ворона. Да и живу я этим городом, этой историей. Просто не хочу, чтобы люди пропадали, как будто их никогда и не было.

Я не успел задать Красновой следующий вопрос, как дверь в её кабинет распахнулась с гулким стуком, и на пороге возник субъект странного вида.

Он был высок и худощав, с лихорадочным блеском в тёмных глазах. Патлатый — волосы до плеч, слегка волнистые, спутанные, но чистые. Козлиная бородка, которая толком и не росла, так — тянулась из последних сил, как сорняк из трещины в асфальте, придавала ему сходство то ли с проповедником сектантской общины, то ли с музыкантом-неформалом. Вельветовая куртка с заплатами на локтях (то ли по моде, то ли после ремонта), поношенные джинсы, на ногах рваные кеды — всё выдавало в нём кого-то навроде хиппаря, но было в его фигуре что-то собранное, даже сосредоточенное и интеллектуальное. Наверное, так мне казалось из-за его очков, а может, взгляд шибко глубокомысленный.

— Это вы?.. — выдохнула Краснова, уставившись на вошедшего, а затем порывисто поднялась со стула.

— Я! — радостно тряхнул бородкой незнакомец. — А вы… вы — Надежда Ивановна?.. — произнёс он с нескрываемой улыбкой.

— Я вас сразу узнала! — проговорила учительница и, зардевшись, как в старом фильме, шагнула к нему. — Прямо как с фотографии в «Науке и жизни», только… моложе!

— Спасибо, — удивительно, но «хиппи» тоже смутился. — А я вас себе именно так и представлял… — он неловко протянул руку, хотел пожать, но передумал, будто пожалел, что всё слишком официально. Вместо рукопожатия они на мгновение просто стояли рядом, глядя друг другу в глаза, словно между ними уже успела установиться невидимая, но прочная связь. Но только когда и как, я пока не понимал. Ведь, судя по их диалогу, видели они друг друга впервые.

— Андрей Григорьевич, — встрепенулась Краснова, словно вспомнив обо мне, — познакомьтесь, это Валентин Ефимович Мельников, кандидат геолого-минералогических наук, сотрудник Всесоюзного института геохимии и аналитической минералогии имени Вернадского.

— Очень приятно, — я кивнул, — а я из милиции.

— Милиция? — удивился он. — Что случилось?

— Ничего, — заверила учительница и ткнула в потолок. — Андрей Григорьевич по моему обращению туда.

— А-а… Все понятно, — закивал геолог, будто бы с некоторым облегчением, убедившись, что я не претендую на даму его сердца. — Вас, получается, Чёрное озеро привело, как и меня?

— Есть такое, — сказал я. — А что вы про него можете рассказать?

Мельников кивнул с живым интересом и почесал подбородок.

— Надежда Ивановна писала мне про феномен периодического почернения воды. Всё это крайне… нестандартно и занимательно. У меня уже собран материал. я планирую работать в этом направлении, и, быть может, получится защитить докторскую. Поэтому я здесь…. я хочу разгадать тайну этого озера. Объяснить все с научной точки зрения.

— А думаете, наука поможет? — спросил я.

— Всё можно объяснить с точки зрения науки, — спокойно кивнул тот.

Как будто домыслы и фантазии очень его раздражали, а вот наука — наука была его богом.

Я про себя ухмыльнулся. Знал бы ученый, кто я на самом деле и как очутился в СССР!

— И как вы думаете, почему чернеет вода? — продолжал я допытываться.

Он прищурился, как будто уже собирался защищать работу.

— На данный момент затрудняюсь ответить. Нужно провести ряд исследований, чтобы подтвердить гипотезу. Возможно, минеральный состав дает такой эффект, редкие металлические включения, возможно, подземные выбросы. В одном я уверен точно — это не мистика. Это наука. Но пока… не буду забегать вперёд. Расскажу, когда проверю.

— А исчезновения людей? — вмешалась Краснова, её голос был полон сомнений. — Как это можно объяснить? Ведь практически все пропадали именно там, возле озера.

— Надежда Ивановна, — с теплом проговорил Мельников, — я верю только в то, что можно доказать. По поводу пропавших людей ничего сказать не могу. А вот озеро, возможно, действительно уникально. Если удастся — мы с вами перевернём представления в геофизике.

Краснова засияла, ученый так и вовсе цвел и пах. Я смотрел на них. Как он косился на неё — не как на коллегу. И как она поправляла воротничок платья, чуть раскрасневшись, хотя в комнате было вовсе не жарко.

— Кстати, я привёз с собой образцы из похожего карстового озера в Коми. Хочу сравнить спектральный состав. Но… — он замялся, — не могли бы вы помочь с доступом к береговой линии? Насколько я понял, туда сейчас попасть не так просто.

— Просто, — подтвердил я. — В том-то и странность, что доступ на озеро не закрыт. На месте властей я бы задумался. Но вы будьте осторожнее. И в одиночку туда не ходите.

— Благодарю, — он кивнул с тем самым живым блеском в глазах, что был у тех, кто верил в открытия больше, чем в зарплату или ордена.

А потом, будто вспомнив что-то, Мельников порылся в сумке и вытащил небольшой, завёрнутый в пару слоев бумаги предмет. Подал его Красновой.

— Вот. Обещал. Настоящий метеорит с Таймырской экспедиции. Он — как напоминание. Что наука тоже может быть… романтичной.

У Красновой загорелись глаза. Она бережно взяла сверток, прижав его к груди, как мать младенца, и выдохнула:

— В наш музей!..

Мне на секунду показалось, будто вся эта сцена — вовсе не случайность. Будто кто-то собрал нас здесь — нарочно. Чтобы столкнуть между собой разные истины, разные судьбы. Из их беседы я понял, что познакомились и почти влюбились в друг друга они по переписке. Такое не редкость сейчас. Мне конечно, приятно смотреть, как буквально на глазах формируется новая ячейка общества, только вот надо в ближайшее время наведаться на это чертово озеро. Уже пора взглянуть самому, что в нем такого ужасного.

Из размышлений меня вывел звук. За приоткрытой дверью кабинета, в глубине музея, где стояли чучела и щиты, вдруг что-то лязгнуло. Будто упал тяжёлый металлический предмет. Или кто-то наступил на жестяной лист.

Мы замерли.

— Что это? — спросила Краснова, поглядывая на щель в дверном проеме.

— Возможно, кто-то остался после закрытия… — сказал Мельников, но голос его стал тише, он зажевал губу.

Я уже шёл к двери. И мысленно убирал с предохранителя воображаемый «Макаров». К настоящему тянуться не спешил, все-таки — музей, культурное место.

Мы здесь не одни — кто-то ещё был в здании. И, возможно, вовсе не турист. И этот кто-то явно нас подслушивал.

Я вышел в коридор, который был одновременно и экспозиционным залом. Под ногами скрипнул паркет, а потом воцарилась тишина. И тут я уловил движение. Что-то — или кто-то — юркнуло за стеллаж с чучелами. Я расстегнул пиджак, ослабил галстук, чтобы не мешал. Бесшумно подошёл ближе. Силуэт снова мелькнул — и я не стал ждать. Бросился вперёд и, не дав «призраку» шанса на рывок, врезал коротко, попал куда-то в корпус. Шпион сдавленно ойкнул, поскользнулся, рухнул на пол. Я сразу придавил его коленом, заломал руки и, выдернув у него из пояса ремень, начал стягивать запястья.

— Лежать, не дёргайся! — рявкнул я. — Ты кто такой?

И только тут разглядел профиль. Нахмурился. Твою дивизию! Да это ж… Гриша Лазовский.

— Гриша?.. Ты что, мать твою, тут делаешь⁈

— А-а… п-печенька… — пробормотал он растерянно, глядя на меня виноватыми, как у побитой собаки, глазами.

— Чего? Какая к черту печенька?

Послышался топот каблуков, и возле нас очутилась Надежда Ивановна.

— Что вы делаете⁈ Отпустите Гришеньку, он ни в чём не виноват!

— Этот «не виноват» нас подслушивал. Тихо, как мышь, прятался за стеллажами.

— Да что вы такое говорите? Он же… он же Гриша! Он любит «Юбилейное», еще ириски. Я его подкармливаю, а он помогает.

— Помогает? — удивился я, не отпуская Гришу, но хватку ослабил. — Каким образом?

— Коробки таскает в архив, подвал помогает проветривать и выносить экспонаты, что там на хранении, которым места на экспозиции не нашлось, но они ценные, сколько раз я директору говорила. У нас же там сырость… Условия жуткие. Экспонаты плесневеют, полотна вздуваются, гипс трескается. А Гришеньке не в тягость, он как прибился к музею пару лет назад — так и ходит. Не мешает, помогает. Да и… свой он уже.

— А как он вообще попал в здание? Закрыто же, — я сверился с часами на руке.

— Юлия Петровна его пропустила. Она знает — если Гриша приходит, значит, ко мне. Я её предупреждала. Он и днём-то здесь больше, чем дома…

Я отпустил ремень, поднял Гришку, слегка отряхнул.

— Ну, если так… Гриша, ну ты бы хоть не прятался. А то ведь и по шее можно получить. Не в обиду, но в следующий раз заходи, как человек, — сказал я, глядя на него сверху вниз.

Он растерянно застыл, сутуля плечи, будто собирался втянуться внутрь самого себя. Уши покраснели, взгляд мечущийся, как у щенка, которого поймали на тёплом. Лицо его было простое, округлое, с мягкими чертами, и в нём не было ни злости, ни страха — только непонимание и детская обида. С одной стороны лба кудри слиплись от пота, рубашка висела мешком, а шнурки на ботинках были связаны узлом — один раз и навсегда.

— Я… я не подслушал… — начал он медленно, чуть ли не по слогам, сбиваясь и ковыряя пальцем пуговицу на груди. — Я просто… я пришёл… как всегда… Я знал, Надя здесь… Я дверь — тихо… потом — голос… Вы… разговариваете… я не мешал… Я в угол… Я сел… Я, как мышь… Я тихий…

Он замолчал, опустив голову, а потом поднял её с робкой надеждой:

— Можно… печеньку?..

Слова он проговаривал с трудом, словно жевал каждую фразу, перед тем как сказать — и всё равно они почти не соединялись меж собой. Говорил, как ребёнок, хотя внешне был мужиком, двадцать пять ему точно есть. Только вот время внутри него застыло где-то на шести-семи годах, а может, и того меньше. В голосе — ни тени лжи. Только искренность и боязливое желание быть нужным.

Я вздохнул и кивнул:

— Можно, Гриша. Конечно, можно. Только в следующий раз — не прячься. Хорошо?

Он закивал, посерьёзнел:

— Я не буду… я хороший. Я Наде помогаю. Ящики таскал… там, в подвал. И ещё… я… мышь поймал. Настоящую. Живую…

Я хмыкнул и слегка потрепал его по плечу:

— Верю. Молодец. Только держись подальше от разговоров взрослых. А то — испугаешься. Или тебя кто-нибудь испугается.

Он замер, потом вдруг тихо сказал, почти на ухо:

— А я… видел. Там… кто-то. За стеклом. Смотрел…

— Где? — напрягся я.

Он показал в сторону тёмного зала.

Но когда я обернулся — ничего там не увидел.

— Ну ладно, — сказал я, похлопав его по плечу, — проехали. Только будь осторожен. А то не все такие добрые, как Надежда Ивановна. Вот и я тебя помял. Понял?

— Печенька будет? — спросил он, посмотрев на Надежду Ивановну.

— Будет, будет, — мягко улыбнулась она, — пойдём, я угощу. И ещё помогать будешь, да?

— Да! — кивнул он. — Я… люблю музей.

Он пошёл за ней, немного волоча одну ногу, чуть припадая на бок, видимо, все-таки хорошо я его приложил об пол.

А я задержался в коридоре, слушая, как его шаги растворяются в гулком пространстве музея.

И вдруг подумал — а может, он видел больше, чем мы думаем? Ведь его никто не опасается, при нем могут разговаривать без утайки… Эх… Вот бы залезть к нему в голову и все выведать. Но это невозможно. Что он там говорил? Кого-то видел в зале?

Я еще раз оглядел пространство там, куда этот взрослый малыш показывал, и заметил чучело филина… он все время наблюдал за нами своими стеклянными глазами, как живой.

— Это тебя Гриша видел? — хмыкнул я и подмигнул птице. — Или кого-то другого… Молчишь?

Мутный всё-таки городишко, очень мутный…

Ветер к вечеру стих, и над озером раскинулась почти мертвая тишина, лишь слышно было, как потрескивает сучок в костре. Палатка стояла у самой кромки леса, на чуть приподнятой поляне, заросшей луговиной. За кустарником начиналась темная гладь воды озера. Пока ещё обычная — с зеленоватым отблеском, в меру мутная, как всякая стоячая вода. Но Валентин Ефимович Мельников знал — что иной раз вода в озере чернеет, будто в ней просыпается что-то изнутри.

Геохимик приехал сюда с конкретной задачей. И сейчас он собирал образцы: озерная вода, отложения, донный ил, проба почвы. Всё складывалось в пробирочки, баночки, бюксы. Пузырьки бережно составлялись в деревянный лоток, подписывались, запечатывались. На коленях лежал блокнот, где его чётким, «кабинетным» почерком уже были занесены десятки наблюдений. Из кожаного чехла выглядывал японский диктофон «Sanyo» — дорогая вещь, подаренная на юбилей коллегами из института.

— Сорбция ила нестабильна… — бормотал он, нажимая кнопку записи. — Возможно присутствие переменных валентностей железа. Или марганца. Надо брать глубже.

В котелке на углях кипела вода. Из консервной банки с надписью «Говядина тушёная. Госрезерв» он выковыривал ложкой плотные, чуть разваливающиеся волокна тушёнки с прожилками желтоватого жира и аккуратно опускал в кипяток с крупой. Пахло сытно: смесь вареного мяса, укропа и закопчённого дерева. Пища без изысков, но вкусная и сытная.

Через час солнце село. Над лесом повисла серая мгла. Мельников затушил костёр, стянул сапоги, залез в палатку и застегнулся в спальнике, оставив только щель для дыхания. Ночи в лесу прохладные, будто не лето вовсе.

За брезентом стояла плотная тишина. Слишком тихо: ни шелеста листвы, ни комариного писка. Как будто всё вокруг вымерло. Где-то вдалеке ухнула птица — разово, чуждо, будто случайно, и тут же замолкла. Мельников ворочался в спальнике, не находя удобного положения. Что-то кольнуло в бедро — он поискал рукой, это была авторучка, застрявшая в складке одеяла. Геохимик выругался шёпотом, без мата, а по-интеллигентному даже культурно. Вытащил её, перевернулся на другой бок… и всё-таки задремал.

Проснулся внезапно. Отчего — сам не понял. Словно не звук — давление услышал. Что-то едва ощутимое, но гнетущее, продавило темноту палатки. То ли стон, то ли шорох — непонятно.

А потом — снова звук, но уже другой: как будто кто-то прошёлся пальцами по внутренней стороне платки.

Как? Это невозможно! — промелькнули мысли в голове ученого. Я ведь зашнуровал вход в палатку крепко-накрепко!

Мельников резко сел. Сердце колотилось, пальцы торопливо нащупывали застёжку спальника. Он потянул за язычок, звук молнии показался громким.

Нет, Валентин был не из пугливых. Тайга, скалы, горные пещеры, заброшенные шахты — всё это он прошёл. Один. С приборами, журналом, термосом и жаждой исследований. Суровая природа, одиночество, глухая ночь — привычное для него дело. Но здесь… здесь было иное. Как будто нечто природное отвернулось от этой земли. Ученый это нутром чувствовал, на инстинктах. Это и пугало — когда привычное научное мышление и логика не могли помочь, он вдруг почувствовал себя беспомощным, словно ребенка кинули в джунгли, кишащие хищниками. Это было неправильное место.

Он прислушался.

Шаги.

Тихие. Крадущиеся. Будто кто-то босиком пробирался по мокрому мху. То ли человек, то ли зверь, то ли нечто иное. Нечто, что не должно ходить на двух.

Мельников замер. Дыхание стало неглубоким. Но грудь ходила часто, как у загнанного зверя. Он медленно, дрожащими руками, потянулся к «Ленинградскому» фонарю, лежавшему у головы.

Пальцы не слушались. Кнопка будто исчезла. Сердце стучало в ушах. Он надавил сильнее.

Щёлк!

Луч света резанул темноту. Как ножом. Он прошёлся по стенкам палатки, по вещам, по входу… пусто, а шнуровка не нарушена…

Но звук не исчез. Снаружи кто-то остановился. Прямо рядом.

И тогда по брезенту кто-то провёл когтями или ичем-то острым — медленно, тягуче, с противным скрежетом.

— Кто здесь⁈ — собравшись с силами, крикнул ученый. — Немедленно отойдите от палатки! Я… я буду стрелять!

Стрелять было не из чего. Никогда Валентин не держал в руках огнестрельного оружия. Он стал шарить по рюкзаку и извлек складник. Жалкий и несуразный, с тупым лезвием — карандаши точить. Мельников еле сдержал вздох. Губы его шептали что-то, бессвязное, почти детское, молитвенное. Луч метался, фонарь дрожал в левой руке, в правой трясся ножик.

И вдруг тишина.

Мёртвая. Абсолютная. Даже комары исчезли. Даже камыш не шевелился.

Он остался один? Или — враг притаился? Неизвестность давила и сковывала страхом.

— Кто здесь? — снова повторил ученый и облизал пересохшие губы, голос его прозвучал хрипло.

И вдруг палатку с силой качнуло. Да так, будто это был порыв урагана.

— Вот список пропавших, — я аккуратно положил на стол начальника местной милиции бумагу с фамилиями, которую мне дала Краснова. — Надо собрать по каждому всё, что есть. Где жили, когда исчезли, кто заявлял — если заявлял. Участковые пусть подключаются, оперсостав тоже. Максимально подробно и быстро. По каждому жду развернутую справку и объяснения от соседей, возможных свидетелей и очевидцев.

Бобырев почесал затылок, как будто я попросил его вручную разобрать архив ЦК КПСС.

— Андрей Григорьевич… — замялся он, теребя в руках листок со списком. — На это потребуется время… много времени… Всё вручную, все заявления, журналы перелопатить, людей опросить, подворовые обходы, запросы… Ух, мать честная, да здесь на полгода работы.

— Два дня, — отрезал я.

— Что?

— Виктор Игнатьевич, я даю вам на основные мероприятия — два дня. Можете ночью работать, тогда получится 48 часов.

— Но я… Но вы-ы… — раздувал щеки Бобырев. — Вы не можете приказывать, я руководитель этого отдела, и как начальник я…

Договорить я не дал. Что он мне рассказывает, будто я на земле ни дня не проработал?

— У меня особые полномочия, — я шлепнул на его стол свежую телефонограмму, там говорилось, что при необходимости отдел внутренних дел Залесского горисполкома переходит под мое прямое руководство в целях эффективного выполнения порученного задания. — Приказ позже, спецсвязью придет. Естественно, через канцелярию вашего областного главка. Пока спустится, много времени пройдет. Поэтому пока вот — ознакомьтесь.

Вчера я связался с Гороховым, он еще был в Грузии, и попросил содействия, мол, с местными каши не сваришь. Тот, конечно же, пошел навстречу, быстренько подключил Москву, и вот теперь из проверяющего я превратился в местного командира. Ну а как еще, если по-другому этот городок не понимает?

— М-да-а… — чесал залысину Бобырев, читая телефонограмму. — Но я… А как? А?

— А кому сейчас легко? — отозвался я уже с улыбкой, усаживаясь поудобнее. — Тем более, как я понял, у вас с архивами — беда. Так что учитесь работать с массивом бумаг, так сказать, на ходу.

— Нет, я не об этом. Я что же, отстранен от руководства отделом?

— Ну что вы, Виктор Игнатьевич. Все по-прежнему. Разделим с вами обязанности честно: я не лезу в вашу работу, а вы помогаете мне. Свои особые полномочия я буду распространять лишь на это, — я постучал пальцем, будто вколачивал гвоздик, по листу со списком пропавших. — Так что давайте-ка хорошенько возьмёмся за работу, товарищ подполковник.

Теперь я чуть смягчал формулировки. Если долго давить — отстрелит, так что кнут лучше всё же чередовать хоть с каким-то подобием пряника.

— Сделаем, — буркнул он с плохо скрываемой досадой. — Только бы бумажку не потерять. Список этот.

Сказал он это, вроде, без сарказма, но что-то в голосе промелькнуло недоброе. Но я готов был и к такому повороту.

— Не переживайте, я её уже перефотографировал. На всякий случай. Знаете, с вашей склонностью к возгораниям…

Бобырев угукнул, но больше ничего не произнёс. Я же вернулся к себе, сел за стол и принялся листать наработанные материалы. По крайней мере, те, что уже успел насобирать сам в отделе.

Фамилии. Даты. Возраст. На первый взгляд, их ничего не связывало: пьяницы, сторожа, молодые и старики, один даже библиотекарь. Но главное — их больше нет. Уверен, что проверка по адресам ничего не даст. Я уже успел проверить троих. Как сквозь землю провалились. Соседи и родственники (у кого они вообще были) в полной растерянности. А некоторые потеряшки, как оказалось, и вовсе никому не нужны. На них и заявлений-то не было — просто исчезли.

Будто растворились.

Я задумался. Должна быть какая-то в этом система. Я вдумывался в приметы, листал в уме и на бумаге обстоятельства. Наконец, я нашел ту самую деталь, которая связывала всех этих пропавших людей. Они пропадали с некой цикличностью. Почти каждый месяц. Плюс-минус день-два. Как будто кто-то невидимый, но методичный, собирал их в определённое время. И знал, когда нужно.

Вдруг из коридора донёсся раздражённый голос дежурного:

— Да сколько можно, Леонтий Прохорович? Опять вы? Ну каждый же раз одно и то же. Опять писать пришли? Давайте обойдемся. Уже сколько раз такое было — пропадает, пошляется потом сам и возвращается. Чего нам статистику-то портить пустыми заявлениями?

Я поднялся. Недовольство в голосе дежурного насторожило. Вышел в коридор. У стеклянной перегородки дежурной части стоял мужчина лет под шестьдесят. В выцветшем, но чистеньком костюме, с прямой осанкой и взглядом, в котором угадывались прошлые командные привычки.

— В чем дело, лейтенант? — резко спросил я. — Почему не хотите принимать заявление?

Дежурный стушевался:

— Да это… Гришка его опять… ну, как всегда. Он у нас каждую неделю пропадает. Шатается по лесам. А потом сам и появляется. Чего из-за него… Показатели только… И бумагу портить, да людей отвлекать.

— Он мой сын, — с укором проговорил мужчина.

— Положено — значит, регистрируй, — отрезал я. — Или ты у нас теперь решаешь, кого искать, а кого нет?

Дежурный, пыхтя, взял книгу, размашисто вписал каракули, будто мстя бумаге за мои слова.

Я повернулся к мужчине:

— Леонтий Прохорович Лазовский, если не ошибаюсь?

— Да… А вы откуда знаете?

— Ну вы в городе личность известная, — чуть отшутился я, не сказал, что навел о нем уже кое-какие справки — ведь всё-таки его сынок шатался с топором по ночному озеру, а в таком деле каждый под подозрением у меня.

Проверить нужно всех и вся.

Он кивнул, слегка нахмурившись и всё ещё вглядываясь в меня — видно, удивлялся новому, незнакомому лицу. Приглашающим жестом я указал в сторону своего кабинета.

— Пройдёмте. Поговорим.

Мы прошли ко мне в кабинет, я прикрыл дверь. Только начал расспрашивать Леонтия Прохоровича о сыне Гришке, как телефон, до того молчавший, вдруг ожил и надсадно зазвенел.

— Петров слушает, — ответил я, беря трубку.

Сначала — только всхлип. Потом голос. Женский и знакомый, но почему-то жалобный.

— Андрей Григорьевич… Мельников пропал.

— Что?

— Это… это Краснова. Надежда Ивановна… из музея. Вы же… помните?

Я выпрямился на стуле и прижал трубку крепче к уху, чтобы посетитель не слышал звук из динамика.

— Конечно, помню. Просто вы меня сразу огорошили. Давайте по порядку. Что случилось?

— Он… Он исчез, потерялся… — голос её дрогнул. — Валентин Ефимович так и не вернулся. Обещал сразу — с озера — заглянуть в музей, рассказать о своих наблюдениях, выводах… Но не пришёл.

— Может, задержался? — осторожно предположил я. — Дел у него, сами понимаете… Или забегался. Люди науки — они такие.

Я старался не выдать лишнего и потому говорил кратко, но следил за голосом, чтобы звучал помягче.

— Нет, — перебила она. — Он бы пришёл. Или передал через администратора гостиницы какую-то информацию. Я звонила в гостиницу, его и там не было. Он еще там, вы понимаете — на Чёрном озере…

Я молчал. А она продолжала — громко дыша в трубку, обдавая женским страхом за человека, которого едва знала. Хотя, похоже, тут я ошибаюсь — она в ученого уже влюбилась, еще по переписке. Сейчас таким никого не удивишь.

— Я разберусь. Съезжу на место, — пообещал я и, посмотрев на часы, продолжил: — Прямо сейчас мне некогда, но обещаю, что сегодня же проскочу туда и все проверю. Обойдемся пока без заявления, мы ему не родственники и заявлять не можем, ведь прошло слишком мало времени. Но уверяю вас, сегодня же я все проверю, только чуть позже.

— По… позже? — даже через трубку я ощутил, как Краснову охватил тихий ужас.

— Ну да… Вечером. Да хоть даже если и ночью придется. Я проверю, я же вам пообещал.

— Ночью не надо, Андрей Григорьевич, лучше тогда до утра подождите.

— Все будет нормально, план действий оставьте мне.

— Вы не поняли… Вода… она же должна снова потемнеть. По моим расчётам, скоро. Он… он там один…

— Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь. Где именно он был, вы знаете?

— Не точно… Валентин говорил: северный берег, ближе к старому кордону. Где камыши и впадина — место с замуленным дном… вроде как, там… Я могу дать вам старую карту.

— Я примерно понял, где это, — успокоил я женщину, хотя понятия не имел, что там за камыши и впадина, но это можно будет у местных спросить по ходу дела, сейчас главное — панику не разводить. — Как только все выясню, позвоню вам на домашний. Ну или через музей вас найду.

— Спасибо, — прошептала она. — Звоните в любое время дня и ночи. Только… прошу вас, Андрей Григорьевич… не ездите туда ночью. Пожалуйста. Я вас очень прошу. Уже темнеет. Я… я знаю, как это звучит, но… лучше утром. Лучше при свете. Вода… она скоро…

— Надежда Ивановна, я не из пугливых, — сказал я, уже с некоторым трудом скрывая раздражение. — Байками меня не испугать.

— Это не байки… — прошептала она. — Люди пропадают как раз в эти дни. Именно ночью.

— Буду осторожен, — пообещал я. — До связи.

Я повесил трубку и выдохнул. В голове гулом отдавался её голос, дрожащий, натянутый, как леска. И страх в нём — не бабья тревожность, а настоящий. Тот, что приходит не от суеверий, а от чего-то реального. От чего? Разберемся… Никогда у меня не было подобных дел. где всё так запутано и неясно. Есть труп, есть убийство. есть маньяк — и я его ловлю. Вот на чём мы специализировались, а тут… чертовщина какая-то.

Благо, я не верю в мистику и прочую хрень. Но осадочек на душе остаётся. Когда я не могу понять своего противника, всегда такой осадочек. И кто он вообще — это противник? Ну не озеро же. Ха!..

Помощников брать я с собой на вечернюю вылазку не собирался. Лучший помощник у меня всегда с собой — девятимиллиметровый Макаров. А вот с кем из местных можно работать — пока неясно. Честные тут, конечно, есть, должны быть… но пока они для меня — тени. А к тени я спиной не поворачиваюсь.

— Что-то случилось? — спросил Лазовский. Голос у него спокойный, но во взгляде сквозило любопытство.

— Да ничего особенного, так… рабочие будни, — ответил я. — Давайте лучше поговорим о вас и вашем сыне. Услышал тут в коридоре, что заявление от вас не хотели принимать. Так?

Он кивнул, не отводя взгляда.

— Ну да… Но их понять можно… Не впервой. Гришка, бывает, уходит. А потом — сам возвращается. Но сейчас — другое, слишком долго его нет, ушел еще вчера вечером. Мать беспокоится. Я… тоже.

Он скользнул беспокойным взглядом по кабинету, вернулся ко мне.

— Часто уходит?

— Не так чтобы. Но если уж уходит — к утру возвращался всегда. А сейчас… уже пошёл второй вечер. Тишина. Вот я и пришёл, чтобы хоть зафиксировали. Хотя, если честно? — он чуть усмехнулся. — На наших я особых надежд не питаю. Но жена… вы ж понимаете. Надо было что-то сделать. Чтобы, так сказать, совесть была чиста.

— Понимаю. Но по правилам, Леонтий Прохорович, теперь к вам домой должна выехать группа. Осмотр места происшествия провести. Жилище — последнее место пребывания. Так положено.

— Домой? — он удивился и чуть поджал губы. — Обыск, что ли?

— Не обыск. Осмотр. Никто вас ни в чём не подозревает. Просто — протокол заполнить, но с понятыми, как положено. Я тоже приеду и все проконтролирую.

— Да? Сколько раз писал — никто и не думал приезжать. А теперь вот… — он посмотрел на меня и пожал плечами. — Ну, если теперь всё по-другому — поехали со мной, я на машине.

— Хорошо, — кивнул я. — Сейчас дежурному скажу: пусть поднимает дежурного следователя, криминалиста и оперативника. А мы с вами — уже и поедем.

— Да, конечно, — коротко сказал он и направился к выходу.

Я же задержался на секунду. Посмотрел на телефон. Он уже молчал, будто знал, что сказал достаточно. Но мне казалось, за молчанием этим кто-то прячется. И слушает. Твою маковку! Мне уже самому всякая чертовщина надумывается. Пора уже разобраться с тайнами этого городка.

Красный «Москвич-412» громко ворчал, пробираясь по окраине города. Лес начинался почти сразу за последними дворами. Мы свернули на широкую улицу, поросшую бурьяном. На ней — один-единственный дом.

— Приехали почти, — кивнул на строение Лазовский.

Огромный особняк. Я приподнял бровь. А вот это уже интересно: дом — массивный, кирпичный, с двумя подъёмами на крыльцо, с резными балками под крышей, явно построен в царские времена. Стеклянные витражи на верхнем этаже, облупившиеся лепные узоры — всё говорило, что строили его с размахом и вкусом. Но сейчас особняк обветрен и придавлен временем, живет несбывшимися мечтами о реставрации. Такую махину отремонтировать — нужна куча денег. Вряд ли это по карману семье Лазовских.

— Откуда в Нижнем Лесовске такая барская постройка? — когда машина подъезжала к дому, поинтересовался я будто из любопытства, почти как турист.

На самом деле для меня сейчас важна каждая деталь.

— До революции жил здесь промышленник. Поговаривали, что он занимался контрреволюционной деятельностью. Советская власть дом культурной и исторической ценностью не признала — жилище врага народа не может охраняться государством. И остался особняк простым зданием. Большим, да. Места тут, как считается, на три семьи. Но нам повезло — заселили одних.

— Повезло… — повторил я, присматриваясь к теням у боковых стен. — За привилегии и заслуги выделили жилплощадь с таким размахом?

— Какие уж тут привилегии, Андрей Григорьевич, — пожал плечами Лазовский. — Я — работник на фабрике, на «Красной нити». А супруга моя — воспитатель в детском доме. Люди обычные.

— Вы не похожи на обычного труженика, скорее, на руководителя, — хитро заметил я.

— Ну, да… ИТР-вец, главный технолог.

— Наверняка и достижения трудовые имеются? Ветерана труда получили?

Тот в ответ лишь кивнул. А я подумал, что и звание победителя соцсоревнований в его копилке наверняка имеется. Всё-таки статус, вот и дом такой дали. Ну еще и вспомнил разговор на турбазе, что семья Лазовских в городе уважаемая. Вот только Леонтий Прохорович — всё-таки не академик и не великий писатель, чтобы такие площади получать от государства.

Собеседник, видимо, уловил мой немой вопрос и пояснил:

— Да вы не думайте, мы люди простые. А дом? Ну просто никто больше не захотел в него заселяться.

— Вот как? Почему же?

— Озеро рядом, лес с плохой репутацией… Боязливый у нас народ. И потом — история с прошлым владельцем. После того, как вся его семья погибла в аварии, он сам… — Лазовский провёл пальцами по своему горлу и чуть вверх. — Повесился на балке в подвале. Вот люди и обходят стороной дом, суеверничают.

— А вы, значит, не верите во всё это?

— А во что тут верить? Люди умирают, Андрей Григорьевич, всегда так было: от болезни, от войны, от старости и ран. Смерть — это не мистика, это жизнь. А дом добрый нам достался. Правда, топить приходится много зимой, в холодное время мы часть комнат вообще закрываем, нам на четверых хватает и трети от его площади.

— У вас, значит, есть еще дети?

— Тоже сын… Игорь. Ну хоть он нормальный, — тихо скрежетнул зубами глава семейства.

Я не ответил. Мы стояли у старой калитки. За ней начинался двор, заросший лопухом, с облупившейся скамейкой у штакетника. Забор был не чета строению и смотрелся, как колченогая дворняжка рядом со старым породистым догом.

На втором этаже вспыхнул свет.

— Анна, наверное, зажгла. Проходите, Андрей Григорьевич.

Я шагнул внутрь.

Хозяйка встретила нас в широкой прихожей. Женщина невысокая, с тихой улыбкой и такими глазами, в которых сразу угадывалось — живёт по мужу. Таких, как она, в народе называли «мягкая подушка под жёсткое плечо». Она поздоровалась, даже, мне показалось, поклонилась еле заметно головой. Одёрнула фартук и виновато взглянула на мужа, как будто ждала от него команды.

— Это Андрей Григорьевич, проверяющий из Москвы по линии милиции, — представил меня хозяин, а вот супругу назвать не удосужился.

Та в ответ улыбнулась и проговорила еле слышно:

— Анна Васильевна, очень приятно…

— Накрой на стол, — бросил Леонтий Прохорович. — Чай поставь. Мы с Андреем Григорьевичем поговорим.

— А Гриша?.. — робко спросила она, поправляя соскользнувшую прядь.

— Заявление подано, ищут уже. Вот, Андрей Григорьевич как раз на контроле держит.

— Всё будет хорошо, — сказал я мягко, стараясь приободрить её. — Разберёмся, где он и почему пропадает. Но прежде — небольшая формальность. Сейчас сюда приедут сотрудники — осмотр проведут, но вы не волнуйтесь.

— Осмотр?.. — в глазах Анны Васильевны мелькнула тревога. — А… искать Гришу?

— Понимаете, — сказал я, — это стандартная процедура. Так положено.

— Не дрожи, — отрезал Лазовский, — надо — значит, надо.

Женщина кивнула, почти беззвучно, и исчезла в недрах дома — так, словно растворилась в его старинных стенах. Через несколько минут в гостиной, просторной и внушающей почти физическое чувство тяжести, появился поднос. На нём — пузатый заварник с потемневшими от времени стенками, пара чашек с тончайшими, как у кукольной посуды, витиеватыми ручками. Позолота на них местами стёрлась, но именно это придавало им подлинность — это была не бутафория, а будто сама память о времени, в котором эти чашки, возможно, стояли в буфете промышленника.

Сама же гостиная напоминала старую театральную декорацию, забытую после последнего спектакля. Тяжёлый резной шкаф, дверцы которого криво сходились внизу, хранил за стёклами какие-то пыльные статуэтки и книжные тома в потемневших переплётах. В центре — кожаный диван с высоким изголовьем, иссохшийся и растрескавшийся. Под ногами скрипел паркет — не просто скрипел, а глухо стонал, словно помнил многое и не мог этого забыть. Где-то под обоями местами вздулись стены, а в углу, у дальней стены, в чернеющей пасти массивного камина висела густая паутина — кажется, сама вечность запуталась в ней. Камин был давно мёртв, но казалось — он по-прежнему надеялся, что однажды кто-то снова разожжёт в нём живой огонь.

Мы с Лазовским сели на диван перед журнальным столиком. Чашка в руке — теплая, с тонкой трещиной, как шрамом. Я сделал пару глотков, и именно в этот момент дверь в гостиную распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, поджарый, в синем трикотажном спортивном костюме. За спиной — спортивная сумка через плечо. Волосы коротко подстрижены, лицо скуластое, с той угрюмой концентрацией, какая бывает у людей, привыкших не уступать. Взгляд не по-домашнему настороженный, словно он даже здесь, в родных стенах, привык держать оборону.

Он бросил короткое «Здрасьте», запах пота и кед повис в воздухе на пару секунд.

— Игорь, — кивнул Лазовский с нескрываемой гордостью. — Сын мой. Тренер в нашей ДЮСШ, боксёров гоняет. Познакомься, Игорёк, это Андрей Григорьевич из милиции, он руководит поисками нашего Гришки.

— Добрый вечер, — сказал Игорь, коротко глянув на меня. — А чего его искать? Сам вернется.

— Эх! Вот нисколько не переживаешь за брата… А между прочим, он не виноват, что таким уродился, — привычно выговорил ему Леонтий Прохорович.

— Извините, на тренировку опаздываю, — пробурчал Игорь Лазовский и направился к выходу.

Он исчез так же быстро, как появился. Пока пили чай, подъехала здешняя оперативно-следственная группа. Я показал удостоверение, коротко ввёл их в курс дела. Осмотр начали с комнаты Гришки. Ничего особенного: кровать, кресло, и куча детских игрушек. Мебель вся не из этого дома, а советская, но уже потрепанная. Стола нет, видимо, решили, что дурачку он ни к чему.

Я, как положено, заглянул под кровать и в шкаф. И в этот момент я уловил, как хозяева — оба, и Леонтий, и Анна Васильевна — как-то напряглись. На лицах у них не тревога, не страх, а какая-то настороженность. Отметив это про себя, я комментировать ничего не стал и продолжил работу.

Не успели ещё закончить описание обстановки — как с улицы раздался хлопок калитки, шаги, и в дом буквально ввалился Григорий. Помятый, испачканный, с ссадинами на лице, в грязных штанах и рваной рубахе. Пахло от него сыростью, травой и… чем-то странным.

— Гриша! — ахнула Анна Васильевна и бросилась к нему, чуть всхлипывая. — Где ты был⁈

— З-з-заблудился, — пробубнил он, опустив голову.

Отец сжал губы в нитку, шагнул вперёд.

— Ты сколько раз… Ты меня позоришь! Я уже заявление подал. Люди приехали, милиция! Отрываю от дела! А ты!.. Опять ты!

Я поднял ладонь:

— Никакого позора. Он действительно пропал. Мы сделаем отказной материал, но реагировать обязаны были. Не ругайте его. Давайте я с ним поговорю.

И добавил:

— С глазу на глаз.

Лазовский нахмурился, но молча кивнул и вышел, а за ним и остальные. Мы остались с Гришей.

— Ну что, Григорий, где был-то? — спросил я мягко, но строго. — Где так поцарапался?

Он замялся, теребя край рубахи.

— Я… Лес… Ходил. Лес сильный. Я поранился. Веткой.

— Это у тебя что, кровь? — я кивнул на пятна на рукавах.

— Моя. Гриша не дурак, Гриша с лесом дружит, — он посмотрел в сторону окна, на чёрнеющие деревья. — Лес — он живой.

— Как это? — уперся я в него взглядом.

Видимо, слишком сильно, потому что парень тут же втянул голову в плечи и пробормотал:

— Никто не верит. А Гриша знает.

— Что знает?

Но тот в ответ лишь стал раскачиваться, что-то бубнить и хмуриться. Я молча подошёл, дружески похлопал его по плечу.

— Ладно. Иди, мойся, переодевайся. Но учти: в следующий раз, если опять пропадёшь — может быть, уже никто и не найдёт. Люди в вашем лесу теряются. Навсегда. Ты разве этого не боишься?

Гриша вдруг улыбнулся, как-то совсем по-детски.

— Гриша не боится. Гриша смелый. Гриша… лес понимает.

Я не ответил. Просто посмотрел в окно, где над деревьями сгущались сумерки. И впервые почувствовал, что, может быть, Гриша… действительно знает что-то, чего мы не знаем. Но как мне из него это выудить? Может, зря я тут один, и Света справится? Как психолог, она найдет подход к такому человеку.

Эх… Как же я по ней соскучился. Скорей бы они в этой Грузии все закончили и приехали сюда. Работы и им найдется.

Вернулись мы в отдел на милицейском УАЗике. Я вышел из машины и направился к крыльцу вместе с прибывшими, когда почувствовал на спине взгляд. Чуть задержался и отстал от коллег.

— Андрей Григорьевич… — кто-то позвал меня.

Голос был тихий, почти шёпот, как ветер между деревьев. Я обернулся. Из-за тополя у крыльца мелькнула тонкая фигура. Лиза. Та самая. Из прежней жизни. В простом плаще — вечером в Нижнем Лесовске зябко.

— Привет!

Я кивнул. Через минуту мы уже шли в сторону пустой аллеи, где старые фонари ещё не зажглись, и только багровое небо над крышами медленно гасло.

В сквере было пусто. Лишь где-то вдали хлопнуло окно и прошмыгнула старушка с пуделем на поводке. Мужик в пиджаке, поношенном и нелепом, мимо проплыл, обнимая авоську, в которой тихо звенели бутылки.

Мы сели на лавочку. Доски были холодные. Лиза придвинулась ближе, зябко кутаясь в свой плащ. Я видел, как дрожат у неё пальцы — то ли от холода, то ли от чего другого.

— Ну, рассказывай… Что-то накопала? — подбодрил я девушку.

— Я… слышала, — начала она, глядя себе под ноги. — На последнем, скажем так, неофициальном мероприятии, ну, как на турбазе…

— Можешь не подбирать слова, — улыбнулся я и тронул ее за руку. — Всё понимаю. Рассказывай.

— Там разговор я случайно подслушала, что они гадалке нашей местной денег дали. Много дали… Мол, сделала бабка всё правильно.

— Хм… Гадалке? Какой гадалке? И как это связано с пропажами людей?

— Тут все связано, я это чувствую… А гадалку зовут Марфа Петровна Гречихина.

— О-па… Это такая худая высохшая старушка? В платке выцветшем ходит, да?

— Она самая, вы ее видели?

— Видел, — задумчиво жевал я губу, вспоминая о том, что ведь именно она предостерегала меня на крыльце гостиницы: мол, убьет тебя Черное озеро. И звучало это — ну, почти убедительно. Для другого человека.

А Мещерский еще тогда сказал, что я был один и никто со мной не разговаривал. Значения я тогда этому не придал. Нет, я не чувствовал себя сумасшедшим, просто бабульку могли и не заметить за моей широкой спиной. Но теперь она опять засветилась в связке с Мещерским. Еще и деньги фигурируют.

— Скажи, Лиза… Ты веришь, что Марфа действительно гадалка… Их же не бывает, ты в них веришь? Может, она обычная шарлатанка?

— Есть у нее дар… — девушка чуть замялась. — Что-то есть. Я… сама не верила. Но как-то раз… Подруга моя, Таня, хотела… Ну, это — шагнуть с моста да и в реку. А та её остановила. Не зная ничего. Просто подошла и сказала: «Не делай этого. У тебя ещё два поворота впереди, и один счастливый». И Таня осталась. А через год вышла замуж и родила. Вот.

Я покачал головой. Любая молодая женщина может выйти замуж и родить. Невелико предсказание. Другое дело, что от суицида спасла. Но ведь бабка, многое повидав, могла просто распознать страх и горе в глазах и остановить девушку. Вот и вся мистика.

А что мы имеем? Мещерский и компания передают этой «колдунье» крупную сумму денег. За что? Уж не за то ли дельце, которое она провернула со мной — напугать хотела. Хм… Очень и очень интересно, это надо срочно проверить. Пожалуй, навещу сегодня местную Вангу.

— Спасибо, Лиза, — сказал я, вставая. — То, что ты рассказала — важно. И вовремя. Ты помогла. По-настоящему.

— Я не знала, пригодится ли… — она подняла на меня глаза. — Но… подумала, что… тебе надо знать. Ты… не такой, как они. Ты… другой. Настоящий.

Мы встали одновременно. Она вдруг взяла меня за руку. Тонкие пальцы — холодные. Но в них была сила. Женская. Тоскливая. Слишком давно не знавшая защиты.

— Мне… страшно. Но с вами — не страшно. — она сделала шаг ближе. — Только не уходите… — и тут же, не дожидаясь, потянулась ко мне губами.

Я мягко остановил её. Дыхание девушки было горячим, взволнованным. Она смотрела в глаза. Молча.

— Извини, Лиза. Ты красивая и умная девушка. Но… я женат, — я даже показал кольцо на пальце.

Она выдохнула. Потом улыбнулась — грустно, как будто знала ответ заранее.

— Все вы женаты, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Но не все… по-настоящему.

И развернулась. Плащ взлетел, как крыло. Лиза исчезла, затерялась в вечернем полумраке Нижнего Лесовска. А я остался стоять, ощущая ещё в пальцах её прикосновение.

И снова в голове всплыла фраза старухи: «Черное озеро тебя убьёт». Я направился в отдел, чтобы узнать адрес Гречихиной и немедленно, прямо сейчас, нанести ей «визит вежливости».

Нужно поторапливаться, ведь мне еще на озеро проскочить нужно и Мельникова поискать. Горе-геолог, похоже, действительно растворился.

Я шагал к дому Марфы Петровны Гречихиной, чтобы расставить все точки над «Ё». На дворе почти полночь — такое время, когда обычный человек дома сидит.

Моросил дождь, асфальт отсырел, тучки придавили дома, а город, как пожилой волк, прижал уши и ждал чего-то тревожного.

Я не верил в магию, предсказания и всякую чертовщину. Всю жизнь — реалист, атеист. Шёл, по следу, по фактам, по крови. Но чем больше я копался в этом деле, тем явственнее чувствовал — рациональное здесь не держит форму. Что-то ускользает. Что-то прячется между словами, в тенях, в этих старых домах, в озере. С другой стороны — моё попадание сюда, в это вот время — тоже ведь не из учебников физики. Даже никакого тебе квантового портала. Погиб в одном времени, очнулся — в другом, и никаких объяснений.

Дом Марфы располагался в старой части города, откуда несколько веков назад и начинался Нижний Лесовск. Бревенчатая изба — черная, как сажа, словно сама ночь впиталась в древесину. Крыша — двускатная, деревянная и выгоревшая на солнце, на коньке — железный флюгер-петушок, правда, давно застывшего в одном направлении — стержень явно перекосило, и крутиться он больше не мог. Ставни с резьбой по дереву, то ли с узорами, то ли с вензелями, но тоже потрескавшиеся и высохшие — будто на них пепел осыпался.

Фундамент, как элемент конструкции, отсутствовал здесь напрочь. Дом стоял прямо на земле нижними венцами. Отчего со временем немного просел, врос в почву, как замшелый пень. И чуточку согнулся, будто мне в поклон.

Калитка скрипнула, я шагнул внутрь. Во дворе — заросли крапивы и тропинка к крыльцу. В окнах разглядел свет — тусклый, будто из керосинки. Хотя весь город давно электрифицирован.

Я постучал по закрытым ставням. Стук отозвался в доме, дрогнуло оконное стекло.

И тут, как из-под земли, выскочила псина. Чёрная, лохматая, огромная. Глаза — в отблеске сверкнули, пасть — хрястнула в воздухе, нацелена прямо мне на штанину.

Я не отпрянул. Бежать от нападающей собаки — себе дороже. Вместо этого нагнулся резко, сделал вид, что поднимаю камень с земли. В руке — ничего, но собака отшатнулась, рыкнула и замерла. Собаки чуют: если не боишься — ты опаснее, чем кажешься. Да и жест с камнем им знаком. Я смотрел ей в глаза, пока она не отошла к сараю, рыча и скалясь, но на меня кинуться всё же не решаясь.

Молодец, умница. Не хотелось стрелять в такую черную бестию. Редкая масть, без единого светлого пятнышка, будто демон, а не пёс.

Дверь скрипнула. За ней показалась старуха. Та самая: в платке, в вязаной кофте до колен с огромными карманами. Лицо — как сморщенное яблоко, но глаза — пытливые, живые. И сейчас недобрые.

— Ну, здравствуй, провидица, — сказал я. — Извини за поздний визит. Помнишь меня?

— Первый раз вижу, — проскрипела она. — Если приворот — то в пятницу приходи. Если от сглаза заговор — завтра к вечеру узнай, когда время свободное у меня найдется. А сейчас я спать.

— Погоди, Марфа Петровна, — я подставил ногу и не дал двери захлопнуться. — Я же вижу, ты меня узнала. Привороты мне не нужны. Дело серьёзней. Срочное.

— А что, срочные дела теперь по ночам решают? — пробурчала она. — Народ с ума сошёл.

Я вытащил удостоверение. Блеснул гербом.

— Я не народ. Я охраняю народ.

Она прищурилась:

— Без очков всё равно не вижу. Откуда мне знать, что ты не вор?

— Не зря же ты ко мне подходила. Тогда, на крыльце гостиницы. Кто подослал? Мещерский? Зачем? Чтоб я испугался и уехал?

— Не знаю, о чём ты, касатик, — пожала та плечами. — Я здесь живу, народ лечу. У кого скот дохнет, у кого ребёночек в животе не заводится. Кто, только шёпотом, просит вернуть любимого, кто хочет, чтоб муж меньше пил. На дому людей и принимаю, никуда не хожу, а ты иди, не мели чушь…

Я иронично хмыкнул:

— Придется все же тебе со мной поговорить, Марфа Петровна, не обессудь. Или здесь, или в отделении по повестке, сама решай.

Она фыркнула, отступила внутрь:

— Ладно… Входи, коли уж пришёл.

И я вошёл. Изба Марфы Петровны встретила меня тяжёлым воздухом, настоянным на сушёных травах, пыли и чём-то терпком и пряном, будто старинный сундук с лекарствами раскрыли посреди таёжной чащи. Половицы под ногами прогибались с приглушённым скрипом. Стены были увешаны связками сухой мяты, зверобоя, багульника и каких-то тёмных корней, больше похожих на кулачки чертят. Над дверью — распятая шкурка то ли хорька, то ли огромной крысы, в углу — чучело ворона, чёрное как деготь. Глаза у него — искусственные белые бусины, в которых тускло отражался свет. Точнее, не свет — отсвет. Бабка не включала электричества. Она, поджав губы, и теперь зажгла несколько свечей — и тотчас тени на стенах зашевелились.

— Ну вот… — пробормотала она, — теперь можно и беседу вести.

— А что, при свечах лучше видно будущее? — усмехнулся я.

— При свете лампы человек врёт. А при свете огня — душа снаружи, — скривилась в улыбке бабка. — Ну, присаживайся, касатик. Погадаем. Или боишься?

— Ну вообще-то, вопросы я должен задавать.

— Боишься, значит… — щурилась старуха.

— А давай, только без театра. Глянем, на что ты способна, — кивнул я и сел к шаткому столу, заставленному склянками и какими-то книгами.

На стене — старая репродукция с изображением здешнего Черного озера, тусклая, потемневшая от времени. Под ней — веник, будто венец. В том, что на картине изображено именно то самое озеро — я не сомневался. Я узнал его по фотоснимкам, которые видел в музее у Красновой.

Бабка что-то пробормотала, выкладывая карты на клеёнку. Движения пальцев были ловкие, отнюдь не стариковские.

— Плохо дело, — еле слышно проговорила гадалка, ее рука с картами двигалась так медленно, что почти замерла, будто она сама не хотела видеть то, что показывала колода.

Вдруг свеча на столе затрещала — пламя дрогнуло и погасло. В тот же момент ворон в углу тихо повернул голову. Я вздрогнул. Секунду спустя — с глухим звуком зашаталась картина с озером, замерев в положении маятника.

— Вот оно… — прохрипела старуха. — Слушай, что скажу. Послан ты не по воле своей. Душа твоя разорвана между мирами. Один — живой. Другой — былой. Ты чужой здесь, и всё же ты — ключ. Кто-то, очень старый, ведёт тебя. Зачем? Сам узнаешь… Не сегодня.

Я снова посмотрел на стол. Марфа недооценила меня, я-то за ней наблюдал. За свечой — тонкий шнурок. Тянется от ножки стола к окну. В щели — едва заметная леска. Стоило дёрнуть ногой — и окно распахивалось, а уж сквозняк гасил огонь. Ворон? Да он вовсе не чучело — самодельный макет с подвижной шеей. На проволоке. А картина… ну, такого легко добиться, всего лишь ослабленный гвоздь, ну и тоже леска там, как волос, проглядывает. Вот зачем был полумрак, чтобы никто не разглядел эту постановку.

А не потому, что электрический свет на враньё настроен.

— Убедительно, — хмыкнув, я встал и показательно проверил всю эту бутафорию. — Особенно про «два мира». Но так про любого можно сказать, мол, переродился и всё такое. Индусы вообще верят, что следующую жизнь жучком могут прожить. Так что, гражданка Гречихина, твой театр на меня не действует. Давай-ка теперь лучше на мои вопросики поотвечаем.

— А если я не хочу на твои отвечать?

Она даже почти не сменила тона.

— Ну, не знаю…. Ты мне, я тебе… Люди друг дружке помогать должны. Или не так?

— И чем же ты мне поможешь?

— Тем, что закрою глаза на твою незаконную деятельность.

— Колдовство не запрещено, милок. Особенно белое, — хмыкнула она.

— Колдовство не запрещено, потому что его не существует. А вот за нетрудовые доходы уголовным законом у нас ответственность ещё как предусмотрена. Ты же с людей мзду берешь за услуги, не за спасибо колдуешь.

— Ты не простой, — старуха прищурилась. — Я по глазам вижу. Остальные бы струхнули. А ты нет. Раскусил бабушку дремучую… Гордишься, небось… Эх, молодежь, нет уважения к старшим. Мы уже из ума выживаем, а вы нас…

Марфа театрально всхлипнула — мол, обидели старушку, но глаза оставались хитрыми, наблюдали за моей реакцией.

— Подожди на молодежь наговаривать, — я вернулся к столу. — Ты сама далеко не глупая. Более того — ты-то явно из тех, кто разбирается в психологии. Ты вовсе не дремучая деревенская гадалка, ты… — я замолчал и прищурился. — А ну-ка…

Я подошёл к старому шкафу, где между пыльных томов «Малая медицинская энциклопедия», «Ветви мирового дерева» и «Ванга. Правда и вымыслы» торчал угол синей обложки. Я вытянул — и замер. Старый диплом университета на имя Гречихиной Марфы Петровны. Биологический факультет. Специальность — биохимия.

— Вот оно как… — протянул я. — Всё с тобой ясно. Хороша ведьма с биохимичеким образованием. Ха! Не удивлюсь, что ты еще и степень научную имеешь…

— Кандидат, — неохотно выдавила старуха. — Когда-то писала работу про биологические ритмы, циркадные изменения в пресноводных средах. Потом замуж. Потом сын. Потом всё рухнуло. Война. Институт расформировали. А я осталась… здесь. Сбоку от науки. Сбоку от жизни.

Все это выдала Марфа с какой-то грустью. Видимо, устала притворяться перед людьми всю жизнь. Порой хочется хоть кому-то рассказать про себя…

— А теперь, получается, обманываешь простых людей? Трюками, ловкостью рук, знанием их психологии. Угадыванием чаяний и желаний.

— Я не обманываю, — проговорила старуха, уже без театра. — Я им даю надежду. А это, знаешь ли, важнее правды.

— Да? А с Мещерским? Он тоже за надеждой приходил? Или за другим? Какие у вас с ним дела?

— Это уж ты у него спроси, касатик, — голос её стал холодным.

Я прищурился. Вот теперь разговор начинался по-настоящему.

— Ладно… — сказал я. — Тогда расскажи, что ты знаешь про Черное озеро. Только правду.

В комнате повисло молчание. Марфа дышала тяжело, взволнованно, и губы её дважды дрогнули — будто она просто не решалась сказать то, что хотела.

— Оно старше нас всех, — прошептала она наконец. — И кто тронет воду — исчезнет. Не сразу, не в тот же день. Но исчезнет. Всегда.

— Так. Что значит — исчезнет?

— А то и значит, вода в нем чернеет, бывает. Вот тогда лучше к ней не подходить.

— Больше на сказку похоже, Марфа Петровна, уж извини… Откуда информация? Только не говори, что видения.

— Я жила долго, — буркнула она, наливая себе что-то мутное из пузатой бутылки. — Видела, как деревни пустеют, как поодиночке исчезают люди. Крепкие и больные. Молодые и старые. И никто их потом не находит, ни живых, ни мёртвых. Озеро не возвращает.

— Я смотрю, у вас, у местных, во всех бедах озеро виновато…. Чего же ты раньше молчала?

Ты вскинула на меня взгляд.

— А ты думаешь, не говорила? — усмехнулась она. — В горкоме на меня пальцем крутили у виска, сказали — партбилет отнимут, и отправили в милицию. Там Витька, паскудник, обещался участкового отправить, разобраться. Ну так что — никто так и не пришел.

— Какой Витька?

— Бобырев, начальник милиции. Та еще вша крутливая. Всю жизнь лукавил и выкручивался, таким и остался.

— Так никто и не пришел?

— Не совсем, конечно… Пришел-таки участковый. Предупреждал: мол, хватит, бабка, пугать народ. Все у нас в городе гладко.

Я раздумывал и ходил по комнате, не обращая больше внимания на антураж и скрипучий пол. Мой взгляд, однако, продолжал изучать обстановку, казалось — что-то я упустил. Но, что? На полке, между банкой с корнем лопуха и пузырьком из-под валерианы, стояла старая чёрно-белая фотография в самодельной деревянной рамке. Мужчина в пиджаке и женщина — молодая, красивая, ещё совсем девочка — обнялись на фоне узнаваемой панорамы Нижнего Лесовска. На пальце у него кольцо. И смотрит он на неё — так, как не смотрит чужой. А она — чуть улыбается, но в её глазах отражён весь свет этого момента.

— Это ты? А это твой муж, Марфа Петровна? — тихо спросил я, не глядя на фото.

Старуха шумно втянула воздух:

— Не твоё дело, — отозвалась хозяйка резко, но всё-таки голос дрогнул. — Просто старый портрет висит, выбросить всё недосуг. Да и дыру закрывает.

— Просто висит, да? Случайно? А вот не верю я в такие совпадения. Здесь у тебя каждая веточка, каждая паутинка — с умыслом. Ты выстроила себе сцену, в котором каждая деталь — как спектакль. А это — не бутафория. Сразу видно, это память. Единственное настоящее в этом балагане.

Я подошёл ближе, кивнул на фотографию:

— Он погиб? На фронте?

Марфа молчала, лишь губы шевелились беззвучно. Я, конечно, всё понял. И сказал прямо, не жалея её — или как раз потому, что только так теперь и надо было:

— Ты его любила. До сих пор любишь. Потому и осталась здесь. Потому и не уехала. И потому всё это… — я обвёл рукой пространство — … тоже появилось. Магия, привороты, заговоры. Ты не ведьма. Ты просто хочешь, чтобы тебя слушали. Чтобы приходили. Чтобы делились болью. Чтобы ты не была одна со своей.

Она отвернулась. Плечи мелко дрожали.

— Люди приходят, — продолжил я, мягко, почти шёпотом. — Изливают душу. А ты слушаешь. И становится легче… им и тебе. Так ведь?

— Петенька… — прошептала старуха, глядя на фото, встала и погладила стекло так бережно, словно могла согреть ладонью изображение.

Я подошёл ближе. Положил руку ей на плечо. Сказал с тем же спокойствием:

— Все мы кого-то теряли. Или потеряем. Это — жизнь. Но есть вещи, с которыми мириться нельзя. Люди исчезают. Здесь, у вашего озера. И я знаю, ты что-то чувствуешь. Что-то знаешь. Помоги мне.

Она подняла глаза — мутные, покрасневшие от слёз. Гадалка молчала.

— Давай сделаем так, — сказал я. — Поможешь мне, а я постараюсь, чтобы таких вот фотографий, как у тебя, стало меньше. Чтобы было кому глядеть в глаза с любовью, а не в замерший навеки портрет. Но без тебя будет долго и трудно — мне нужна твоя помощь…

Марфа Петровна кивнула. Склонилась над столом, порылась в ящике и достала старый блокнот.

— Вот, — сказала. — Это записи моих наблюдений…

Я взял его, стал листать. Там были даты. Ровные столбцы, каждая строчка — с годом, месяцем и днём. Иногда — с пометками вроде: «чёрная гладь с вечера», «почернело под утро», «шевеление камышей», «запах гнили».

— Это что ещё за дневник наблюдений? — я нахмурился.

Марфа Петровна вздохнула и села за свой перекошенный стол. Руки дрожали чуть, но взгляд оставался твёрдым.

— Я наблюдала за ним… за озером. Пятнадцать лет, сынок. Сначала — для себя, потом — просто по инерции. Каждый раз, когда оно чернело, я это фиксировала. Как учёный. Понимаешь… если я знаю, когда оно темнеет — значит, у меня есть ключ. Тайное знание. А для моей… профессии… это, знаешь ли, не пустяк.

Я пробежал глазами по датам. И вдруг — замер. Листок будто сжал кулак и ударил мне в грудь. Мать честная…

Эти даты… Почти в точности совпадали с исчезновениями из списка Красновой. В точности. С минимальным разбегом — в день-два. Один в один. Я вспомнил фамилии. Возраст. Адреса. Город жил своей жизнью, как будто ничего не происходило, но озеро — как неумолимый метроном — звало кого-то раз в месяц. И они исчезали.

— Ты точно всё это сама записывала? — спросил я, раздумывая. — Не по слухам?

Ведь разве не к ней стекались все разговоры? И, может быть, месяц за месяцем, год за годом — она научилась им верить?

— Первые годы — сама. Ходила, смотрела. Потом ноги сдали, возраст. Только слухи. как ты говоришь, и оставались. Но слухам здесь доверять можно больше, чем газетам. Не поверишь — бабки на завалинке точнее календарей.

Я молча кивнул, снова уткнувшись в блокнот. Это был след. Самый настоящий. А ещё это может быть и ловушка…

— Береги его — он у меня в одном экземпляре. Столько лет записи делала. И… Надеюсь, хоть как-то поможет.

Я внимательно посмотрел на Марфу Петровну, стоявшую в тени избы, в полумраке, озарённом тёплым отблеском свечей.

— Спасибо тебе, бабушка, — сказал я. — За всё, что рассказала. Но одно мне всё же не даёт покоя… За что тебе заплатил Мещерский?

Она будто сжалась, плечи поникли, глаза опустились в пол.

— Я не могу сказать… Ты человек приезжий, и… Пусть это… останется на моей совести.

Я не ответил. Уже собирался уйти, но что-то в её молчании — не злоба, не хитрость, а скорее, глухая усталость и боль — не давало мне просто шагнуть за порог. Как у человека, которому стыдно, но он всё равно не может признаться. Я прищурился, глядя ей в лицо, и сказал негромко:

— Ты ведь всё понимаешь, Петровна. Мы оба не вчера родились. И я не в суде, не протокол пишу. Просто скажи по-человечески. Не мне — себе. Правда, ведь легче носится чистая совесть?

Старуха подняла глаза. В них сверкнуло что-то — не слеза, но, может, её отражение. Или боль, или стыд, но мои слова её проняли.

— Да, — выдохнула она. — Заплатил. Сказал, мол, приедет какой-то там «московский проверяльщик». Слишком умный. Слишком копает. Скажи ему, что смерть его ждёт у Чёрного озера. Напугай, чтоб в свою столицу обратно убрался.

— И ты согласилась, — кивнул я, не осуждая, просто констатируя.

— А что мне было делать, касатик? Я одна. Старуха. Пенсия не бог весть какая, кому я нужна? А я уж… думала, скажу, ты и уедешь восвояси, не знала, что ты так за правду. А ты, гляди, не испугался. Вот и вышло, что соврала зря.

— Всё ясно, — сказал я, нащупывая в кармане Макарова и крепче сжав пальцы. — Спасибо, что призналась. Это важно. Очень важно.

Она вздохнула и тихо, почти на выдохе добавила:

— Будь осторожен, сынок, у них руки длинные…

Я вышел на крыльцо, постоял несколько секунд, прислушиваясь. Пытался привести мысли в порядок. В голове всё крутились совпадения — слишком уж гладко они ложились друг на друга: даты, имена, исчезновения. И если хотя бы часть этого — не случайность, то сегодня ночью произойдёт что-то, чего я потом себе не прощу, если останусь в стороне.

Нужно действовать. И я шагнул в темноту улицы, быстрым и решительным шагом направившись к зданию ГОВД, сжимая блокнот, который вручила мне Гречихина. Если она была права — а всё указывало на это — то времени оставалось в обрез.

На крыльце отдела милиции горела одинокая лампочка, излучавшая желтый тусклый свет. Я вошел внутрь. Дежурный, скрючившись, как школьник на последней парте, мирно спал за столом, уткнувшись носом в скрещённые руки. Рядом — раскрытая книга регистрации: старая, казённая, обтрепанная.

— Рота, подъём! — громко сказал я, шагнув в помещение дежурной части. — У тебя жулики из КПЗ сбежали!

— Как — сбежали⁈ — дежурный подскочил, хватаясь за телефон, но, увидев мою физиономию и усмешку, замер. — А… это вы. Шутите, товарищ майор?

— А ты не спи на посту. А то, кроме жуликов, и тебя самого однажды вынесут — не заметишь.

— Да у нас тут тихо, — зевнул он, отставляя телефон, так что шнур его змеёй полез обратно за стол. — Скука. Что у нас тут может случиться?

— Ну, раз всё так тихо, — я достал свою записную книжку, вырвал из нее листок и разложил перед ним, — вот тебе сообщение о возможном преступлении. Регистрируй, как положено. Валентин Ефимович Мельников, кандидат наук. Прибыл в Нижний Лесовск из Москвы для проведения исследований. Сутки назад ушёл к Чёрному озеру и не вернулся.

— А… ну… времени ведь ещё мало прошло, — замялся дежурный. — Может, задержался. Или на турбазе какой остался, выпил чего…

— Я тебе русским языком сказал — пропал. А если я сказал — значит, пиши.

— Да не, я не против… — он замялся, — Может, сначала участкового послать? Он по месту его пребывания соседей опросит, справки наведет, а потом уже…

— Отставить, — я шагнул ближе. — Регистрируйся и поднимай участкового, а на место я сам поеду. Но мне нужна машина. Срочно. Где водила ночной?

— А водитель наш… — он сжался, снова как школьник, только теперь у доски, — … на ужине. Домой отбыл.

— Бардак, — сквозь зубы процедил я. — Зови его по рации.

Он мигом подскочил и отстегнул от корпуса радиостанции трубку-гарнитуру, клацнул кнопкой, прижал к губам и заговорил, не глядя на меня:

— Двенадцатый, двенадцатый, приём… — дежурный уткнулся в рацию, как в молитвенник. — Двенадцатый, ответь Чертополоху.

В динамике — шипение, хриплый щелчок. Тишина. Потом ещё один щелчок, как от старой зажигалки.

— Приём… — голос дежурного стал тонким.

— Ну что там? — я прищурился, хотя ответ уже знал

— Тишина… — дежурный сглотнул. — Но — это, он скоро будет… Надо подождать.

Я уже чувствовал, как внутри поднимается негодование. Молча шагнул к нему, выдернул трубку из рук. Сам позвал неуловимого двенадцатого. Прислушался. Только шипение, щелчки, мёртвый эфир.

— Бардак… — процедил я. — А если убийство? А у тебя водитель разгуливает неизвестно где. Не поздновато для ужина?

Дежурный развёл руками, глядя в пол.

— Да отъехал он, Андрей Григорьевич… Минут на сорок. Обещал — скоро вернётся.

— У меня нет сорока минут. Мне ехать надо. Давай машину. Пусть без водителя. Сам справлюсь.

— Так… — он замялся, глядя в сторону. — У нас одна… Вторая — на ремонте. А эта… на ней водитель уехал. Она одна и есть. Все смены на ней. А у начальства «Волга» — в боксе. Под ключом. Без распоряжения никак…

Я медленно развернулся к нему:

— Как — одна?

— Ну… Вот так… Одна.

Я подошёл к дежурному вплотную, чуть наклонился к нему и сказал негромко, но так, чтобы каждое слово врезалось в уши, как удар резиновой дубинки:

— Слушай сюда. У меня особые полномочия. Хочешь — проверяй. Хочешь — не проверяй. Но если ты мне не поможешь сейчас, через полчаса я подниму по тревоге весь отдел. И поверь, ты первым будешь писать объяснительную, почему дежурный проспал возможное ЧП на озере, где, возможно, гибнут люди. Ты меня понял?

Он сглотнул и медленно кивнул.

— Да, да… Я понял… — дежурный сейчас напоминал кролика, взгляд его растерянно заметался по стене, но вдруг на чем-то сфокусировался, став более осмысленным. — Есть мотоцикл… «Урал». С коляской. ГАИшный, у нас на подхвате стоит. Ключи — вот висят.

Я подошёл к крюку с пучком ключей, взял нужный — маленький и плоский на веревочке. Когда-то, в юности, я уже имел дело с такой техникой, как-нибудь справлюсь.

— Пойдёт, — кивнул я.

— Только… только вы осторожнее, товарищ майор, — пробормотал дежурный. — Говорят, туда лучше ночью не ездить.

Я усмехнулся.

— Говорят, что в озере черти сидят.

Он замолчал, будто хотел что-то сказать, но передумал. Я посмотрел на часы — время за полночь.

«Урал» стоял в тени гаражей, пыльный, видно было, что им давно никто не пользовался… Надеюсь, хотя бы заведется. Я открыл кран бензобака, повернул ключ зажигания. Потянул на себя рычажок воздушной заслонки, проверил нейтраль. Один вдох — и резкий удар ногой по кикстартеру. Рык, щелчок — не завёлся. Второй удар — и двигатель с хрипом ожил, заурчал. Я убрал заслонку, дал мотору немного прогреться. Из трубы вырвалось облако сизого дыма, как будто воскрешали спящего дракона. Сцепление тугое, руль широкий. Поехали! Я тронулся с места, и улица заскрипела под колёсами.

Мотоцикл пробивался сквозь ночную пустоту. Фары «Урала» выхватывали из темноты деревянные дома, торчащие на перекрестках одинокие деревья и клумбы с пересохшими от летней жары стеблями.

Проехал квартал — и вдруг впереди, с воем сирены, мимо пронесся пожарный ЗИЛ. Где-то в ночи горел дом.

Я хмыкнул, не сбавляя скорости.

— Тихо у них, значит, в городе… — сказал вслух, перекрывая шум двигателя. — Тишь да благодать… а дома горят.

А в груди сжалось что-то нехорошее. Интуиция давала собственную пульсацию, как жилка в виске: что бы ни пылало — это не случайно. И я повернул обратно, за ЗИЛом. Нужно проверить, что там горит.

Впереди, у перекрёстка, пожарная машина резко свернула влево — знакомый маршрут. Я крутанул руль, прибавил газу. Сердце сжалось: с каждой секундой становилось яснее — горит именно её дом.

Огненное зарево било в небо, окрашивая ночной небосвод в медно-кровавый цвет. Искры сыпались столпом, танцуя в воздухе. Чёрный дым медленно стелился по крыше, заворачиваясь в спирали, словно змея.

Я затормозил у обочины, бросил мотоцикл, и через несколько шагов врезался в толпу. Крики, хлопанье вёдер, суета. Кто-то тащил воду от колонки, кто-то лопатой ковырял землю. Кто-то просто стоял — молча, наблюдая за суетой и пожаром. А дом уже вспыхнул весь, сразу, будто кто-то окатил его горючим. Почему же дом Марфы так споро воспламенился?

Машина только-только остановилась. Пожарные медленно — слишком медленно — начали стягивать рукава. Один, видно, старший, усатый, с чёрным налётом сажи на лице, мрачно сказал:

— Бесполезно. Тут нашей бочкой не обойдёшься. Главное — не дать соседним домам загореться. Остальное уже поздно.

Я подскочил:

— Вы что, спите⁈ Там человек был!

— Кто сказал? — нахмурился он.

— Я час назад разговаривал с хозяйкой. Старуха. Здесь жила.

Не дожидаясь ответа, я схватил ведро у колонки, плеснул на себя, сорвал с верёвки наволочку от подушки, обмотал ею голову и бросился к крыльцу. Позади закричал пожарный:

— Эй! Ты чего⁈ Там жара адская! Не лезь — сгоришь!

Я влетел во двор, уже был у двери. Спустил рукав рубахи на ладонь, дёрнул нагревшуюся от пламени ручку — закрыто. Заклинило? Дёрнул еще — глухо. Нет, не просто заклинило — под дверью что-то подставлено. Или брусок, или клин, не вижу. Кто-то специально её подпер.

Дёрнул ещё. Ручка осталась в руке — облезлая, раскалённая. И тут — глухой хлопок. Лопнуло оконное стекло. Жар ударил в лицо. Я отпрянул.

«Её убили…» — пронеслось в голове. «Специально. Сразу после нашего разговора».

На крыльце — след. Чёткий отпечаток грубого сапога. Насечки, пятка. Свежий. Я опустился ниже, вгляделся… И тут ударила струя воды — прямиком в меня. Окатило холодом. Струя ударила и по следу, не прошло и секунды — смыла его.

— Эй! — крикнул усатый. — Не сгори!

Пожарные специально окатили меня водой, но не знали, что уничтожили улику. Поздно. Всё, что только могло — исчезло, а остальное сгорит дотла.

Я вытер лицо, отошел от раскаленного дома. Во рту горький пепел, а на душе — мерзкое ощущение, что я не успел. Там, где в нормальных условиях приехали бы эксперты, собрали бы улики, провели исследование, здесь — только пепел и дым. Никаких зацепок, никаких выводов. Только догадки.

Я развернулся, подошёл к старшему расчета, вытирая с лица пепел и остатки воды:

— Это поджог. Я проверил — дверь была заклинена.

Пожарный — коренастый, весь в саже, с опухшим от жара лицом — шумно сглотнул, потер ладонью усы и глянул на меня с усталой обречённостью:

— Ну, и как ты это докажешь? Там уже всё сгорело. Только твои слова останутся. А мало ли кто, что скажет…

Я молча достал удостоверение, показал:

— МВД СССР. Надеюсь, теперь достаточно моих слов?

Он расправил плечи, кивнул:

— Ладно. Тогда следака вызовем.

Я снова посмотрел на дом. Балки внутри уже осели, потолок осыпался, пламя лизало стены с двух сторон. Ещё недавно здесь жила женщина, которая хранила тайны. Теперь — только обугленные брёвна, пепел и молчание. Дом явно облили горючим, не мог он от простой свечи или искры так быстро вспыхнуть… или мог? Теперь уже не определишь.

Я обвел взглядом немногочисленную толпу, которая успела собраться у дома Марфы. Женщины в халатах, мужик с котомкой, какой-то подросток. Все испуганно мотают головами, жмутся к забору. Тут взгляд зацепился за фигуру на краю толпы. В тени стоял мужик лет за сорок — крепкий, жилистый, с широкими плечами. Волосы тёмные, коротко остриженные, лицо жёсткое, нос перебит, губы узкие. Из-под закатанных рукавов армейской рубахи торчали синие наколки.

Папироса медленно тлела в уголке рта, а сам он наблюдал за пожаром с интересом — не страхом, не тревогой — с этаким спокойным вниманием.

Я подошёл ближе:

— Гражданин. Предъявите ваши документы.

Он слегка усмехнулся, не сдвигаясь с места.

— А вы кто будете?

— Милиция, — я достал ксиву и показал греб, не раскрывая корочек.

Он мельком взглянул и пожал плечами:

— Документов нема, гражданин начальник. Ночью, сами понимаете, не таскаю. А в чём дело?

— Что вы здесь делаете?

— Да я тут рядом живу, чё. Ниче не делаю. Просто вышел.…

— Имя, фамилия, — наседал я.

— Иван Иванович Беспалый. Хата моя тут поблизости, на Тракторной шесть. Вон там, за старым гастрономом.

— Знаете его? — спросил я тетку, что слушала наш разговор.

Она была в ночнушке до пят и фуфайке поверх нее, явно из близлежащего дома.

— Ванька, это, Бес, — кивнула тётя. — Не врёт, с нашего околотка.

Я занёс в память: Беспалый Иван Иванович. Примерно 45 лет. Проживает: ул. Тракторная, 6. Ранее судим.

— Так что тут делаешь, Беспалый? — снова я повернулся к бывшему сидельцу.

Он выпустил дым, прищурился.

— Шум увидел, зарево — вот и вышел. Марфу жалко… Бабка-то была, как есть, правильная. К чаю звала, травы сушёные давала от хворей. Между нами говоря, я в ее шарлатанство не верил. Говорил ей — фуфло всё это, но она по-своему жила, душевная была, по-людски. А теперь вот…

— Никого не видел? — спросил я, вглядываясь ему в глаза. — Ни до пожара, ни после? Никого подозрительного?

Он повёл плечами.

— Да нет, никого. Дым валил в харю, глаза резал, темень… Сам только недавно выбежал. Кто там шастал или нет — не скажу. Не видел, начальник.

— Ладно, — кивнул я, разглядывая его обувь. Он был в рваных калошах, а не в сапогах или грубых ботинках, след от которых я видел на крыльце. — Вспомнишь что — приходи в отдел. Спросишь майора Петрова.

— Ну, если вспомню, — буркнул он, будто нехотя, но без вызова.

Я вернулся к «Уралу». Завёл. Двигатель рыкнул, выпустил сизый дым из трубы. Мотоцикл дрогнул, будто чуял — путь предстоит нехороший.

Я сел, выжал сцепление, переключил скорость ногой и, не оглядываясь, поехал в сторону Чёрного озера.

Несмотря на ночь, дорогу я нашел безошибочно. Запомнил еще тогда, по поездке на турбазу. Выехал на берег и направился вдоль него, вглядываясь в каждый куст на небольшой скорости. Вот и озеро. Я остановил мотоцикл и заглушил мотор.

Мертвое озеро открылось сразу — тёмное, неподвижное, будто не вода, а гладь, будто затянутое свинцом. Оно не было чёрным в буквальном смысле, но и ночной свет не отражало, а глотало. Казалось, оно не плоское, а уходит куда-то вглубь, как шахта без дна, как самая настоящая бездна. Выглядит зловеще. Может, поэтому его называют Черным? Может, оно вовсе и не чернеет, а просто этакий оптический эффект? Отсюда и суеверия.

Пробираясь через кусты, я подошёл ближе, медленно опустил пальцы в воду. Холодная — не ледяная, но с каким-то непривычным, вязким ощущением. Казалось, она не обтекала пальцы, а обволакивала, цеплялась, будто пытаясь увлечь за собой в бездну. Не вода — вещество. Хм… или мне просто кажется? Наслушался баек, теперь вот надумываю.

Жар после пожара уже отпустил. Но губы пересохли, а пить здесь я не стал. Эту воду не пьют, потерплю.

Я вернулся к мотоциклу, достал планшет, разложил на баке старую карту. Место, отмеченное Красновой, — бухта, к югу от основной линии берега. Там, где, по её словам, остановился Мельников.

Я проехал немного дальше, сколько позволяла тропка. Дальше только пешком — тропа стала узкая, звериная, кругом кусты, сырой мох. Лес сдвигался по бокам от меня, становясь все гуще. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за мокрую рубаху, а я шёл, не сбавляя хода. Впереди должно быть то, что я ищу.

Палатка обнаружилась внезапно — среди тёмных кустов, чуть в стороне от тропы. Свет фонаря выхватил брезент, кляксу кострища, пару крупных камней. Угли между ними были серыми и сухими — костёр не горел уже давно.

Осторожно подошёл ближе, крадучись, словно боялся спугнуть невидимого зверя. Сбоку палатка была разрезана. Острый, но кривой надрез, похоже, что сделанный изнутри. Я провёл пальцами по краю, наклонился, посветил внутрь.

Спальник скомкан, как будто из него выдернули человека. Один ботинок под днищем палатки, второй валялся метрах в двух, в траве. Вещи из рюкзака разбросаны как попало. Вся сцена напоминала не сборы, а бегство. На полу я заметил раскрытый блокнот. Подсвечивая лучом фонаря, я пробежался взглядом по строчкам, написанным неразборчивым почерком. Ладно, потом прочту, сейчас не до этого. Торопливо сунул блокнот в карман и продолжил осмотр.

Пройдя несколько шагов, я увидел, как что-то белеет на ветке кустарника. Это оказался клочок ткани с каплей засохшей, почерневшей крови.

Всё указывало на то, что человек вырывался. Лез наружу, а значит, что-то произошло. Что-то, из-за чего он забыл про ботинки, вещи и все остальное. Выходит, был сильно напуган. Кто же тебя так напугал, Мельников?

Я огляделся. Лес словно подался ещё ближе. Стволы деревьев казались толще, ветки — ниже. Как будто сама чаща стала плотнее. Где-то в стороне что-то хрустнуло — не громко, но ясно. Я повернулся на звук. Тень? Нет. Никого.

Звук не повторился.

Я остался стоять, глядя на разрезанную палатку. Внутри пусто. Снаружи — пусто. А всё равно ощущение, будто кто-то смотрит. Поднял голову — небо заволокло. Ни одной звезды.

Наклонился, ещё раз посмотрел на следы. И подумал: если бы я приехал раньше… Может, всё было бы иначе. Но теперь — поздно.

Я стоял на берегу, прислушиваясь к лесу. Смотрел на озеро, ведь оно-то прекрасно видело, что случилось с учёным. И тут мое внимание привлекла водная гладь. Там, где минуту назад было хоть какое-то ощущение привычного мира — теперь что-то изменилось.

И тогда тучи начали расползаться. Небо, затянутое свинцом, вдруг будто дёрнули с двух концов. Между обрывками туч медленно, почти неохотно, появилась луна. Полная, жёлтая, но почему-то неровная, как гнилой зуб в пасти неба. Свет её был не серебряным, как в книжках, а тускло-грязным, словно еле тлеющий закопченный фонарь в тумане.

Она смотрела вниз — прямо на меня, на озеро, на этот лес.

Старухи в таких случаях бормочут про оборотней, мол, в такие ночи нечисть выходит из чащи. Я в это не верю. Не верил. Но то, что произошло в следующий миг — выбило из-под ног всё.

На моих глазах озеро начало темнеть.

Не так, как в сумерках. Не так, как при смене погоды. Вода, секунда за секундой, становилась гуще, чернее, как будто в неё вливали тушь. Я щурился, тёр глаза, но иллюзией это не было. Она чернела наяву — с характерной медленной неизбежностью, как будто кто-то тянул на дно громадную, невидимую занавесь.

Я сделал шаг назад, отходя от воды. Твою дивизию! Что происходит?..

Пальцы сами нащупали клапан кобуры. Отщёлкнули. Рукоятка Макарова легла в ладонь.

Чёрт! Озеро продолжало темнеть.

Тот самый эффект, о котором судачил весь город — и Марфа Петровна. Это действо и происходило, сейчас, здесь, у меня на глазах. Я смотрел, как завороженный.

И тогда сзади послышался шорох.

Я резко рванул, развернулся всем телом — пистолет наготове, палец на спуске, дыхание задержал. Но не успел.

Что-то вынырнуло из темноты сзади — не силуэт, не тень, а резкий скачок движения. Удар пришёлся точно, выверенно — мне в висок. Всё обрушилось в один миг: гул, боль, провал.

Последнее, что я видел, прежде чем рухнуть на мокрую землю, — это озеро. Оно было абсолютно чёрным.

Как дьявольский зрачок.

Как смерть.

Я упал на спину, ударившись плечом о торчащий корень. В голове зазвенело, но сознание не ушло, а в голове мелькнуло какое-то удивление:

«Не вырубился!»

Тут же, на автомате, я втянул голову в плечи, защищая лицо. Перекатился в сторону, но в ту же секунду на грудь навалилось что-то тяжёлое, мощное. Придавило к земле.

Темно, ни черта не видно. Только сиплое дыхание и чужие пальцы, стискивающие мое горло.

Душит, сука!

Противник рассчитывал, что я отключусь после первого удара. А теперь пытался добить, задушить. Искры в моих глазах ещё плясали, но адреналин быстро пришёл на выручку — мышцы собрались, дыхание прорезалось сквозь спазм. Перед глазами все плывет, но я уже готов к схватке и вцепился в ответ. Борьба, попытка скинуть тело с себя.

Я вслепую нащупал его правую руку и резко вывернул запястье. Должен был быть щелчок, хруст и крик боли — но нет. Противник успел податься за рукой, не дал взять сустав на излом. Сработал грамотно. Боец, не уличный.

Следом — короткий прямой удар мне в лицо. Я подставил плечо, и удар скользнул. Сам же вцепился в его одежду.

Пиджак?

Твою мать! Кто здесь носит пиджак по ночам? Неважно. Главное — не дать ему выйти на дистанцию удара, с которой он меня забьет сверху. Так что я прижал врага к себе, сблизил корпуса и борол.

Он был тяжелее, и позиция выгоднее — выше. Давил, дышал через нос, коротко, с рыком. Челюсти стиснуты. От него несло потом, лесом и… одеколоном? Почему запах мне знаком? Эти мысли пронеслись в голове со скоростью звука, время будто замедлилось. Мы барахтались на земле. Он пытался меня придушить или ударить, я же вязал его руки, бил в ответ. И даже пару раз знатно зарядил по скуле.

Выждал момент. И вот — сместил ногу, поворот, толчок, рывком повёл корпус вбок — и скинул его. Он глухо грохнулся о землю. В этот момент я стал лихорадочно шарить по земле, там, куда упал пистолет.

Пальцы скользили по колючему дёрну, но через секунду нащупали сталь, и вот я уже почти встал, но ухватить рукоятку не не успел — он лягнул, врезал мне в живот. Я отлетел, ударился о дерево. Воздух вышибло из лёгких. Пока я пытался вдохнуть, он уже поднялся.

Свет луны, перечеркнутый навесом веток, давал слабое пятно, вычерчивал разве что силуэт врага. Крепкий гад, широк в плечах. Я увидел, как противник нагнулся, поднял что-то с земли. Камень? Удерживал он его двумя руками. Тяжёлый.

Замахнулся.

— Брось, сука! Стрелять буду! — рявкнул я, выставив вперёд руку, будто держал оружие, но на самом деле направил лишь палец, надеясь, что он не умеет видеть в темноте.

Человек замер. Стоял пару секунд. Потом камень с глухим стуком выпал из его рук.

— Петров?.. — выдохнул он. Голос хриплый, будто после десятикилометровой пробежки, знакомый. — Это ты?..

Я молчал. Дышал тяжело, выравнивал пульс.

— Кто ты такой, твою мать? — выдохнул я, наконец.

Тот шагнул ближе. Вышел из-под тени огромного дерева. Небесный ночной свет скользнул по его лицу — усталому, искажённому удивлением. Лоб в грязи, под глазом свежий синяк. Успел я его потрепать знатно.

— Не бей… — проговорил тот. — Не узнал. Я… я свой…

Пользуясь его замешательством, я быстро подхватил с земли пистолет, навёл точно в грудь уже по-настоящему.

— Стоять. Какой-такой свой? — спокойно, но жёстко осадил его я. — Руки вверх. Дернешься — стреляю.

— Андрей Григорьевич, погоди… — голос был знакомый, но я не мог понять, чей. — Майор госбезопасности Орлов я.

— Борислав Гордеевич? — и тут уже я удивился, но не убрал оружия. — Какого чёрта ты на меня налетел? Ещё чуть-чуть — и всё, прибил бы я тебя в темноте. И правильно бы сделал.

Не ожидал я такого от конторских.

— Не поверишь, Андрей Григорьевич. Ошибся… — вздохнул он. — Темно, на нервах… Не признал тебя.

— Ошибся? — процедил я. — Нихрена себе ошибочка. Ты что здесь прячешься по кустам? На милиционеров кидаешься…

Я уже поднял фонарь и посветил. Да, точно он — КГБшник Орлов. Тот самый, которого я официально отправил «на паузу», потому что его приставили к нашей группе, но я сказал, что группы нема, а я здесь, как проверяющее лицо. Но он, судя по всему, тот еще «вольный художник» — не ушёл, не отступился, следил, копал. Ещё и к Марфе захаживал, если верить её рассказу. Ну кто еще мог к ней заявиться с корочками? и по описаниям Гречихиной — похож.

А теперь вдруг тут нарисовался. Ну, красавец. Прямо возле лагеря пропавшего учёного.

— Опусти пистолет, Григорьевич, — осторожно проговорил Орлов.

— Не указывай, — я по-прежнему держал ствол нацеленным на КГБшника. — Объясни-ка лучше, товарищ начальник отделения… какого рожна ты здесь забыл? И на кого ты напал? Ну если не признал меня, то думал — кто?

Он откашлялся, вытер лоб, облизал пересохшие губы.

— Долгая история.

— А я не тороплюсь… И тебе не советую. Давай, выкладывай.

— Я стал наводить справки… С Марфы Петровны начал. Все нити к ней вели. Озеро, пропавшие… Ну и плюс — с Москвы сообщили: Мельников здесь. Геохимик известный. Светило, мать его в коромысло… А для меня он — потерпевшая ученая голова, блин. Полез со своими исследования сюда совсем не вовремя. Здесь люди пропадают, а он… Ну в общем, стал я за ним наблюдать. Но исчез он как-то быстро. Фьюить, и нет. Понимаешь? С гостиницы смылся бесследно. Сначала подумал, что просто ушёл погулять, а потом понял — нет. Что-то не так. Узнал через Краснову — оказывается, здесь, на берегу его лагерь. Ну, я и пришёл. Она место описала. Палатку увидел, оборудование — а человека нет. Кровь на суку там, разрез брезента, сам же наверняка всё видел. Ясно — бежать пришлось интеллигенту. Ну, или утащили его, или пришибли. Думаю: убийца где-то рядом. «Волга» моя там, за пригорком, а я сел, подождал. Потом — ты вдруг нарисовался. В темноте я и не разобрал…

— И решил сразу вломить, — отозвался я. — Без предупреждения. Без попытки установить, кто перед тобой?

— Ну а как еще? Сам посуди, Григорич… ночь, лес, пропавший геолог, кровь на дереве.

— Геохимик, — уточнил я.

— Все одно, я в ученых степенях и специальностях сильно не разбираюсь. Но факт налицо — хана, скорее всего, командировочному. А я без оружия, решил тебя вырубить кулаком, — ответил он похлопывая себя по карманам и показывая, что кобуры на нём нет. — Приказ у нас — работаем под «гражданских», не светимся, без табельного то бишь. Озвучили — «не тревожить, не пугать население». Сбор информации, анализ, в общем, только оперативными методами, не силовыми… Вот такие дела.

Я не ответил. Такое запросто могло быть. Особенно с учётом характера дел, которыми занимался Орлов. Да и подход у конторских иной — тихий, без лишнего шума.

— Ну и? — спросил я. — Дальше что думаешь делать?

Он глянул в сторону озера.

— Надо искать Мельникова. Пока не поздно. Живого или нет — всё равно надо найти.

— Где искать? Есть мысли? — я не опускал пистолет.

— Я не враг тебе, Петров, — спокойно сказал он. — Если б хотел — давно бы копал под тебя. Общее дело делаем, надо нам объединяться. Что скажешь?

Я молчал. Что-то не сходилось. А майор пошевелился.

— Один шаг в сторону — и стреляю, — сказал я негромко. — Ты же помнишь?

Орлов кивнул. Без слов. И сразу было видно: понял, что не шучу.

— Ладно, допустим, — сказал я, не опуская пистолета и раздумывая. — Допустим, я тебе поверил, Борислав Гордеевич. И, допустим, ты действительно не узнал меня… Но скажи мне честно: ты видел, как озеро чернело? Только что…

Орлов прищурился.

— Ха! В каком смысле — чернело?

— В прямом, бляха-муха! Почернело. Как в байках городских местные судачили.

Он повернулся, посмотрел на воду.

— Сейчас темно. Обычная вода. Да, густая, тёмная — но ведь ночь же.

Я тоже повернулся к озеру. И похолодел.

Сейчас оно было обычным. Тёмная, будто маслянистая гладь, как и должна быть в такую ночь. Никакой черноты, никакой потусторонней глубины, никакого провала в ад. Просто вода и вода, какая и может быть в ночном лесу.

— Твою мать, — пробормотал я. — Этого не может быть…

Орлов посмотрел на меня с непониманием.

— Что не так, Петров? — спросил он. — Показалось? Бывает… Ты же только что по голове получил.

— Я точно видел, — отрезал я. — Оно было чёрное. Как мазут. Я это видел, как сейчас вижу тебя. Оно прямо на глазах темнело, как будто кто-то тушь в него вылил.

Он молчал. Потом, неуверенно и с некоторой иронией, добавил:

— Не в обиду, Григорич, но знаешь… э-э… психи, говорят, тоже всегда уверены, что они нормальные.

Я усмехнулся без веселья.

— Ну да, есть такое… Но не про меня. У меня жена — криминальный психолог. Уж она бы давно раскусила, если бы я поехал крышей.

— Тогда, может, и правда… — Орлов глянул на воду. — Что-то было.

Сказал это, будто просто хотел подбодрить меня, а не потому, что вдруг поверил.

— Не «что-то». Оно чернело, сука, на моих глазах. Я видел. А теперь — ничего. Как будто не со мной было. Странно…

Я смотрел на озеро, но внутри уже клокотало другое: злость. Смешанная с непонятной тревогой от неизвестности. Если это был не бред, то что тогда?

Орлов полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный вчетверо лист.

— Вот, смотри, — протянул. — То, что успел собрать. Пока местные дурака валяли. Может, пригодится.

Я развернул лист. Обычная писчая бумага, записи шариковой ручкой. Несколько дат, фамилии, какие-то пометки, стрелки.

— Это что?

— Записи. Периоды, когда озеро якобы чернело. Совпадают с пропажами людей. Свидетели есть, но не по всем эпизодам. Я с ними говорил.

Я вчитался.

— Угу. Почти то же всё, что у меня. Только у меня есть и третья колонка. Материалы, по которым так и не были заведены дела.

Орлов проникновенно кивнул.

— Вот видишь! Одно дело делаем, а ты не доверяешь мне, Григорич. А нас обоих ведёт одно и то же. Одна ниточка. Только местные этого не хотят. Ни милиция, ни прокуратура. В чем-то замазаны.

— А ты? Ты-то тоже местный, — усмехнулся, вспомнив, что майор — руководитель подразделения КГБ, дислоцированного в Нижнем Лессовске.

— Я — другое… Наша организация всегда особняком держалась, всегда за правду была.

— Прям уж всегда? — может, в темноте и не видно было, как я вздернул бровь, но по тону всё должно быть вполне понятно.

Он посмотрел прямо.

— Я по закону всё делаю… Как и ты…

Я ещё раз внимательно окинул взглядом коллегу. Тот стоял спокойно, не ёрзал, не отводил глаза. Усталый, потный, с веткой в волосах — выглядел так, как и должен был выглядеть человек, который шёл по бурелому, а не сидел в засаде с чётким планом. И всё же напряжение между нами пока никуда не делось. Не привык я вот так сразу менять свое мнение. Присмотрюсь к майору, а дальше видно будет.

— Ладно, — проговорил я. — Проверим твою версию насчет местных. Признаться, она у меня тоже вырисовывается уже с самого первого дня пребывания в вашем мутном городке. Но пока ты — под моим контролем. И будем делать то, что я скажу. Если что, я и пальнуть могу, так что без глупостей.

— Никогда чекист не выполнял приказы МВД-шников, — хмыкнул он, но без злобы, а как бы раздумывая.

— Значит, ты будешь первым.

Он кивнул, будто этого и ждал, но тут же добавил:

— Договорились… Но если я что-то накопаю вперед тебя… что-то важное для нашего общего дела, то я буду старший. По рукам?

— А давай! — прищурился я и с размахом хлопнул его по ладони, мы пожали друг другу руки, скрепили спор-договор. — А теперь надо осмотреть место происшествия более детально.

Мы подошли к палатке. Я приподнял полог, посветил внутрь. Спальник смят, будто исследователь выскакивал в панике. Рюкзак — распахнут, содержимое вывалено частично наружу: консервы, коробка со стеклянными пробирками, какие-то мешочки с пористой породой. Мельников работал здесь не для проформы. Он копал, искал, собирал.

— Помоги, — сказал я Орлову и сам начал разгребать.

Возле рюкзака валялась толстая записная книжка. Потёртая, крашеная под кожу, на пружине. Блокнот в модной обложке. Явно импортный.

Я развернул фонарь, подсел, раскрыл. Пошли записи. Мелкий, частый почерк — без полей, как у человека, который привык работать в полевых условиях. Несколько страниц — схемы, цифры, химические формулы.

— Геохимия, — произнёс я, почесывая затылок. — Он по аномалиям работал. Я в этих формулах не копенгаген. Вот что всё это значит, скажи? У вас там есть в области выход на химиков — или кто такое умеет читать?

— Я — немного, — ответил Орлов.

— Чего? — мои брови встали домиком, ведь совсем недавно, он утверждал, что не разбирается ученых и их степенях.

— Тут не формулы, тут расчёты концентраций, — хмурился новоявленный напарник. — Кремний, бор, фтор… Тут он фиксировал, что в воде превышены показатели по отдельным химическим элементам. Вот, смотри — «Si — 6.1 мг/л, Fe — нестабильно, выбросы неравномерные, фон колеблется». А здесь — «РН провален в сторону кислотности. Органика? Нет, не может быть».

— Я все равно нихрена не понял… А ты откуда в химии разбираешься? А? Вас этому учат в школе КГБ? Хе.

— Не все комитетчики одинаковые, — улыбнулся Орлов с хитринкой в глазах. — Я ведь по образованию… а впрочем, неважно. Давай, листай, что там дальше…

Мы перелистнули ещё пару страниц. Все исписаны, по полям — каракули, стрелки, вопросы.

— Он что-то нашёл, — сказал я, ощущая, как внутри снова поднимается то чувство, которое накатывает на сыщика, когда он в шаге от ответа.

И тут — последняя страница.

Посреди листа — жирные, давленные строчки:

«Кажется, я разгадал тайну Чёрного озера»

Ниже:

«Все подробности — в моём диктофоне»

Мы с Орловым переглянулись.

— Видел здесь где-нибудь диктофон? — спросил он.

— Нет, — покачал я головой. — Ни в спальнике, ни в рюкзаке. Может, выпал?

— Или забрали. Те, кто его пугал… или кто за ним пришёл.

— Твою маковку, Гордеич, ищи диктофон, чую, в нем вся разгадка… Это шутка такая маленькая с динамиком, как радиоприемник, только маленький и с кассетой.

— Думаешь, я не знаю, что такое диктофон? — проворчал Борислав.

— Ну а вдруг? — пожал я плечами. — Позарез нужна кассета учёного. Эх… куда же она завалилась?

Я поднялся и выбрался наружу. Осветил пространство вокруг палатки. Земля кое-где примята, явно ногами, но четких следов не отпечаталось. Сломанная ветка, пустая консервная банка, обрывок обожженной газеты. Но диктофона нигде не было.

— Придётся искать, — сказал Орлов. — Эта запись может быть ключом ко всему.

— И к тому, почему он сбежал, — добавил я. — Или куда его утащили. И теперь геохимика придется добавить в наш список потеряшек. Не люблю, когда список жертв растет, а ты не можешь ничего с этим поделать. Обычно так маньяки работают. Ну, серийники которые…

— Думаешь я не знаю, кто такие маньяки? — снова фыркнул Орлов.

— Слушай… вы же только… ну, чем там занимаетесь? Безопасность государства и всё такое, контрразведка, борьба со шпионами и скрытыми врагами, пресечение идеологических диверсий. Маньяки — никак не ваш профиль.

— Это так… — задумчиво жевал губу Орлов, — но по факту — мы занимаемся всем, что власть считает угрозой.

— Ага, ясно… сегодня — инакомыслие, завтра — религиозные кружки, послезавтра — твой сосед, что слушает «Голос Америки» по ночам. Мы везде, где начинается шорох. Где система чувствует, что почва под ней двинулась. Работа тихая, без оркестра. Досье, прослушки, вербовки, подковёрные игры. Иногда — в открытую. Но чаще — в тени. Нам не нужно, чтобы нас любили. Достаточно, чтобы боялись. Так?

— Не ёрничай, Андрей Григорьевич, у каждой службы свои недостатки. Можно подумать, МВД — без греха… Ангелочки с крылышками…

— Ладно, забудь… Я пошутил. Обстановку разрядил, так сказать. Нам теперь с тобой в одной связке все это дерьмо разгребать. Так что давай уже привыкать — на шутки друг друга не обижаться.

Ветер слегка тронул деревья. Где-то вдалеке хлопнула сухая ветка. Мы оба насторожились. Я сунул блокнот во внутренний карман и проверил пистолет. Теперь мы искали не только Мельникова. Мы искали его открытие, его правду. И кто-то точно не хотел, чтобы мы её нашли.

А дальше всё произошло внезапно. Тишину ночного леса прорезал глухой шум голосов, за которым последовал тяжёлый рёв — характерный, с вибрацией, как у мотоциклетного двигателя.

— Мы не одни, — тихо произнёс Орлов, наклоняясь ко мне.

— Посмотрим, — кивнул я.

Ещё раз поправил кобуру, оставив клапан расстегнутым. Мы двинулись в сторону звука. По мере приближения шум становился всё отчётливее — разноголосый смех, отдельные короткие реплики, глухие разговоры. Явно не двое. Человек пять-шесть, не меньше. А может, и больше… А не такое уж и безлюдное сегодня это чёртово озеро.

Метров через двести, пробравшись через колючий и неприветливый ельник, мы вышли на поляну — и на мгновение остановились. Деревья расступились и перед взором открылась интересная картина.

Вдоль опушки стояли мотоциклы. Навскидку, восемь-десять штук, не меньше. И среди них — как перекрашенные и потасканные, так и ухоженные, блестящие. «ИЖ-Планета», «Урал» с коляской, пара чехословацких «Яв» — редкость в наших краях, явно доставались не через магазин. Один «Днепр» был заметно переделан — низкое самодельное сиденье, на баке — грубо нарисованный череп с костями, на руле — обмотка из кожаного ремня.

Компашка под стать. Несколько рокеров, как их сейчас называли, находились на поляне, выделяясь одеждой совершенно необычной для советской повседневности. Косухи — частью заводские, частью переделанные из кожанок. У кого — джинсы, у кого — брезентовые штаны, у некоторых — старые, но хорошо сохранившиеся армейские галифе. На головах — банданы, вязаные шапки, какие-то непонятные фуражки без кокард.

Лица — тертые и обветренные, с полукриминальным прищуром и насмешливым выражением, отрицающим порядки и правила. На вид — не мальчики, вполне себе мужики, кому за тридцать, кому за сорок. Не подростки — уже с жизнью знакомы.

У костра шкварчал кусок сала, фляга по кругу шла неспешно. Слышалась глухая музыка из переносного радиоприёмника.

— Это что еще за собрание? Кто они? — шепнул я.

— Местные рокеры, — так же тихо проговорил Орлов. — в наших рапортах и справках фигурируют, как «Неформальное объединение мотолюбителей». Ничего такого за ними не наблюдается, мы проверяли, когда рейд по линиии пресечения антисоветской пропаганды был.

Однако же мотоциклисты не так просты. Я сразу заметил, что на краю поляны сидит парнишка, весь съежился. А проходящий мимо рокер ткнул его сапогом, после чего все заржали. Они явно издевались над парнем. Твою дивизию! У них что, тут пленник? Его не били — пока. Но тыкали ботинками, подтрунивали, пинали по спине. Один из них плеснул ему на лицо из армейской фляжки, и это вызвало новый всплеск гогота.

Я сделал шаг вперёд. Орлов остался полшага позади, но держался напряжённо, я слышал его пыхтение.

— Слышь, Клык, глянь, — донеслось с поляны. — Гости…

Головы повернулись в нашу сторону. Один встал сразу — высокий, с патлами до плеч, в кожанке с изрезанным рукавом и в джинсах. На поясе — самодельные ножны с широким ножом. Похож и на пирата и на байкера одновременно.

— Это кто? — кивнул я на пленника.

Кто-то застыл с флягой у губ. Кто-то с раскрытым ртом. На секунду повисла тишина. А потом — неровный смех.

А тот кто встал первым, приблизился. Высокий, жилистый, с тяжёлым взглядом, я его разглядел теперь детальнее. На нём была настоящая косуха с прорезанными клапанами и клёпками. Джинсы — «Wrangler», поношенные, но настоящие. На ногах — тяжелые ботинки на грубой рифленой подошве. На голове — чёрная бандана с черепами. Щёки поросли неровной щетиной, как бурьяном, губы растянулись в презрительной усмешке.

— Слышь, паря, — проговорил он, обращаясь ко мне и отпивая портвейн прямо из горла, — ты, я смотрю, бессмертный?

Шёл прямо ко мне, не торопясь, с бутылкой в руке. Уверенно, как тот, кто привык, что его не перебивают. Остальные пока не двигались, ждали от своего главаря показательной сцены для чужаков, что вторглись на их территорию. Орлов тоже сзади замер, но я чувствовал его присутствие по нарастающему сопению, и знал, что на майора можно рассчитывать, а пока он просто прикинулся памятником — выжидал.

— Что за собрание? — грозно спросил я и, ткнув пальцем на пленника, добавил: — Какого хрена вы его пинаете?

— Ха! Ну точно бессмертные! — воскликнул главарь, всматриваясь в наши лица, голос у него хриплый, прокуренный. — Ну и кто вы тут такие? — Хотя… Какая разница. Всё равно без подарочка не уедете. Так что, земеля, в живот или по роже?

Я краем глаза заметил, как Орлов дёрнулся к нагрудному карману. Удостоверение, наверное. Стоп. Я слегка качнул головой ему. Здесь это не работает. Здесь закон другой — в лесу и прочих глухих местах слушают сильного, а не того, кто с ксивой.

— В нос, — ответил я.

— Чего? — рокер даже прищурился от удивления, думая что ослышался.

Но я не стал повторять.

Шаг вперёд, корпус чуть влево, нога за опорную, и удар — короткий, точный, выверенный, как на тренировке. Кулак вошёл в переносицу с глухим хрустом. Я почувствовал, как под костяшками промялись хрящи.

И тут же его голова запрокинулась, тело не удержалось — и наглый в косухе рухнул навзничь.

Бутылка портвейна вылетела из руки, покатилась по траве. Пауза. Мир вокруг замер, только слышно, как комар пищит. Никто не засмеялся, никто не рыпнулся. Все просто охренели от моей наглости.

Но в следующий миг на поляне сразу зашевелились. Мотоциклисты повскакивали с мест. Кто схватился за бутылку, кто — за складной нож, кто просто кинулся вперёд.

— Назад! — рявкнул я, одновременно вскинув руку с пистолетом.

Бах!

Грохнул выстрел. Сочно, чётко. В темноте эхо прокатилось по лесу, где-то вспорхнули птицы.

Бах!

Я дал второй выстрел — в землю, под ноги самому резвому: морда в шрамах, усатый, в высоких сапогах. Пуля пробила почву у самого носка, он отшатнулся, затормозил.

— Всем стоять, — бросил я, теперь уже холодно и ровно, без крика. — Первому, кто дернется — прострелю колено. Второму — выстрелю куда придётся.

И снова повисло молчание. Ни звука. Только потрескивает костёр, да парень, которого они до этого попинывали, мычит, покачиваясь на корточках. Видимо, совсем перепугался.

Рокеры смотрели, не мигая, одни — с ненавистью, другие — со страхом. Я видел, как один из них — моложе, с цепью на куртке — упёрся в нас взглядом, думал, рискнуть или нет. Типичный уличный расчёт: сколько нас, сколько их, успеет ли перехватить пистолет.

Но рядом уже стоял Орлов. Напарник не дергался, спокойный, как лед. Рука его демонстративно держится в кармане — показывая, что там у него тоже оружие, или нож, или пистолет. И это тоже сработало. Ведь КГБ-шник, несмотря на то, что был пустым, выглядел в ночном лесу очень даже опасно.

Я стоял с пистолетом в руке. Магазин уже не полон патронов. Вокруг — десять, может, двенадцать человек. Не армия, но и не компания интеллигентов. Контингент не самый законопослушный. Если нападут смело и разом, даже пистолет не спасет.

Но человек — существо трусливое. Первым под пули никто не желает лезть. Может, кто-то из них и считал про себя расход патронов. Видели, что у меня в руке обычный ПМ, восьмизарядный. Один — в воздух, второй — в землю. Осталось шесть. Но если нападут, то кому-то достанется пуля, например, в живот, и повезет ещё, кому в колено. И никто не хочет быть тем самым первым или везучим.

— Сейчас вы садитесь на свои драндулеты, — произнёс я ровно, — и сваливаете в закат… Считаю до трех. Кто не сядет на свой мотоцикл — тот останется в лесу. С дыркой в бензобаке. Или в животе. Это как получится.

В ответ сопение, зырканье гневных взглядов.

— Раз… Два…

На «три» я уже навёл ствол на бензобак ближайшего «Урала».

— Всё-всё, дядя! Не шуми! — поднял руки один из них. — Уходим мы, уходим!

Началась суета. Главаря подняли. Портвейн разлился, кто-то опрокинул банку с тушёнкой. Моторы захрипели, фары замигали. Никто даже не спорил. Вскочили на мотоциклы и, буксуя на влажной траве, унеслись в лес. На несколько секунд шум поднялся такой, что казалось, в лесу снова началась война. А потом все стихло.

Орлов подошёл ближе, посмотрел им вслед.

— Отпустил? — спросил он, не осуждающе, просто с интересом. — А если они что-то видели?

— Не видели, — бросил я, не убирая пистолета. — Если б видели, так не сидели бы беспечно, не пинали пацана. И судя по остывшим углям, геолог уже больше суток как пропал, а эти тут явно недавно, даже трех бутылок портвешка не выжрали. Но в «записную книжку» своего мозга я номера их мотоциклов вбил. Если понадобится — найдём потом, допросим каждого. А сейчас — у нас другой свидетель на земле валяется. Вот с ним и поговорим.

Я кивнул Орлову на него и подошёл. Парень лежал у дерева, обняв колени. Куртка рваная, лицо в грязи и ссадинах. Шея — вся в багровых пятнах. Лица я его не видел, он упорно на нас не смотрел, отворачивался, будто боялся или еще что-то. Я присел, взял его за плечо:

— Вставай, дружище… Ты кто?

Он поднял голову. Лицо перекошено. Глаза водянистые, глуповатые. Узнал меня — и вдруг всхлипнул:

— Д-дядь Андр… А-Андрей…

— Гриша?.. — воскликнул я. — Твою ж…

Это был он. Лазовский-младший. Мальчишка-дурачок, грязный, побитый, с рассечённой губой и взлохмаченными волосами. Весь дрожал.

— Ты чё тут, а? Опять, что ли, из дома сбежал? Ну…

— Я… я гулял, — пробормотал он, с трудом ворочая языком. — Я пошёл, а там… там дяди. Много дядей. Они… они пить дали мне. А я не пью, мне мама не велит. А они — бах! — в грудь. Потом — по лицу. Я упал, а они ногой, ногой…

Он завсхлипывал — обиды и удивления скопилось много.

— Всё, всё, спокойно, — я потрепал его по плечу. — Живой? Кости целы?

Он кивнул.

— Голову не кружит?

— Не… Только ва-ва…

Я помог ему встать. Он шатался. Орлов подхватил парня с другой стороны, взял под локоть.

— Поехали, Гриша. Домой. Тебя ждут там — опять, наверное, отец пошел в милицию заявление о пропаже сына писать. А ты… Эх, Гриня, Гриня.

Он кивнул и прошептал:

— Мне мамка скажет… не ходи один… а я опять пошёл…

— Скажет, скажет, — кивнул я. — Но ты же теперь не один. Мы с тобой.

Я уже собрался вести Гришу к «Волге», к автомобилю Орлова. На ходу бросил:

— Где у тебя машина?

Орлов кивнул куда-то в темноту, за ельник:

— Там, дальше… За просекой. Спрятал, чтоб не бросалась в глаза.

Я собирался шагать, но взгляд невольно зацепился за боковой карман Гришиной куртки — старой, с затёртыми локтями. Из кармана выпирало что-то плотное, квадратное. Не платок. И не камень. Что-то, что он явно пытался спрятать.

— Гриш, — спокойно сказал я. — Что у тебя там? Книжка?

Он не ответил. Только съёжился, руки прижал к куртке в районе кармана, взгляд отвёл. Всё лицо перекосилось — не каприз, не испуг, а что-то вроде злости, упрямства. Секунда — и он стал другим. Никакой тебе дурашливости.

Я бы и не стал копать и проверять его карманы — ну мало ли что. Но реакция у него была на этот простой вопрос слишком острая. Учитывая, что я уже не впервые нахожу его в ночном лесу, и всё время он будто бы ни при чём, хотелось понять, к чему эта настороженность. И что он тут вообще всё время делает. По логике — случайный, безобидный человек. Но…

— Покажи, — сказал я. Спокойно, но твёрдо. — Гляну и отдам. Если твоё — никто не заберёт.

Гриша мотнул головой.

— Нет… нельзя… это моё… нельзя…

— Ну-ка, Григорий… — я положил руку ему на плечо. — Ты ж меня знаешь. Я ведь не враг. Просто покажи.

Он сжал губы, опустил голову, в плечи ее чуть ли не вдавил.

— Ты с ним долго, что ли, будешь, а? — вдруг раздражённо буркнул Орлов, шагнул вперёд из-под плеча Гриши и, резко дёрнув его за руку, полез к карману.

— Моё! — крикнул полоумный и вцепился зубами в Орлова, в руку.

— Ай! — вскрикнул и отскочил тот, схватившись за плечо. — Ты видел? Он меня укусил!

— Видел, — кивнул я. — Не надо было так наседать…

Но было поздно.

Гриша, как заяц с проснувшимся инстинктом самосохранения, рванул с места. Пятки засверкали — и уже метрах в десяти. Шорох, хруст веток, и всё — нет его.

— Гриша! Стой! — крикнул я и кинулся вслед.

— Да чтоб тебя! — прорычал Орлов и побежал за мной.

Мы неслись сквозь тёмный ельник, продираясь через ветки, скользя по корням. Только шум впереди говорил, что он всё ещё недалеко. Но долго ли он сможет так нестись? И главное — что он так охранял в своём кармане?..

Колючий лапник бил по лицу, цеплял рукава, одежду. Под ногами проскакивали кочки, иногда ботинки проваливались в покрывале мха, вязли. Я плевался про себя, проклиная всё: кусты, туфли, неприспособленные для бега, и уж тем более по пересеченной местности, и проклятые брюки, которые липли к ногам, вязали шаг.

— Вот тебе и дурак, — пробормотал я. — Бежит, как комсомолец на зарядку…

А он и правда летел по лесу так, будто вырос тут. Проскакивал между деревьями, перепрыгивал через поваленные стволы, ни разу не сбился. Для слабоумного слишком уверенно. Хотя ведь он давно тут шастает, каждую тропку, каждый кусток знает.

Позади тяжело дышал Орлов. Потом где-то оступился, зацепился — и стих.

— Всё, Григорьевич… догоняй сам… — сипло донеслось сзади.

Я не обернулся. Если не улетел ни в какую яму, а просто сдохла дыхалка, нет сил — то сам разберётся. Не до того.

Впереди мелькнула тень. Гриша. Вильнул в сторону, нырнул в кусты — и тишина. Ни шороха, ни треска. Притаился.

«Умный…» — подумал я. — «Понял, что на ходу не уйдёт — решил затаиться. Так не каждый сообразит. А он — смог. Не так прост».

Я замедлил шаг. Пошёл тише, вглядываясь в темноту. Продвигался наугад — на нюх, на ощущение. Под ногами всё хрустели веточки — раздражали и не давали прислушаться.

— Гриша, — сказал я громко, спокойно. — Слышишь? У меня для тебя кое-что есть.

Залез в карман, достал карамель, пошуршал фантиком.

— Конфета. Смотри, мы тебя не обижаем. Те дядьки — плохие. У-ух, какие! Пинали тебя, да? Но мы их прогнали. А ты от нас зачем сбежал? Просто покажи, что прятал — и всё.

Молчание.

Я сменил тон:

— Ну и сиди… Мало ли кто в лесу ходит. Может, волк выйдет. Некогда мне тут с тобой возиться, не хочешь, чтобы я помог добраться до дома, оставайся в чаще. Сам виноват, ага!.. Я пошёл, устал уже.

Повернулся и зашагал прочь, стараясь поначалу топать громче, а потом все тише и тише. Насчитал двадцать шагов, сел за дерево, затаился. Застыл. Даже дышать стал реже.

Минута — и сработало. В кустах шорох. Осторожный он. Прополз, поднялся, отряхнулся. Двигался уже не как забитый: спина ровная, шаг уверенный.

«Да уж… не скажешь, что идиот. Хотя справки есть, лечили. Лазовские — порядочные, скрывать ничего не стали. Но…»

Я встал. Пошёл за ним тихо, шаг в шаг. Уже почти догнал. Хотел схватить за ворот — как вдруг из-за дерева прямо вперед Гриши выскочил Орлов и со всей силы зарядил ему в челюсть.

Гриша рухнул. Как мешок.

— Попался, гад, — выдохнул Бронислав, потирая кулак.

— Ты чего творишь? — подошёл я. — Я его и так бы схватил, нафига бить-то?

— А чтобы от органов не бегал… — ухмыльнулся КГБ-шник.

Гриша лежал, прижимаясь к земле, всхлипывая. Как ребёнок. Мне даже его стало жаль, но сейчас не до сантиментов.

— Наручники есть? — спросил Орлов. — А то опять удерёт.

— Полегче с ним, — я достал браслеты. — Он, может, сам не понимает, что делает.

Орлов поднял его за шиворот. Гриша даже не сопротивлялся. Только щурился, как будто снова стал тем самым «дурачком».

Щёлкнули замки на запястьях Лазовского-младшего.

Обыскивали мы его молча. Я прижал куртку, Орлов проверил карман и достал, наконец, чёрный прямоугольник.

— Ну, кто бы сомневался, — сказал он, торжественно щурясь на находку, которую выудил из кармана Гриши. — Это же диктофон.

— Ого… — присвистнул я. — Японский. Sanyo. Не из дешёвых.

— Кнопки стёрты… Пользовались часто, — пробормотал Орлов.

— А вот это уже серьёзно, — я смотрел на диктофон. — Слишком серьёзно, чтобы валялось у дурачка в кармане.

— Это же диктофон Мельникова! — выдохнул Орлов, разглядывая плоский корпус с надписью Sanyo.

— Сейчас проверим, — сказал я, нажимая на кнопку «play».

Естественно, я тоже уже об этом подумал. Щелчок, тихий треск — и зазвучал голос. Узнаваемый, с характерной интонацией научного работника: без эмоций, сухо, точно, с вдумчивыми размышлениями. Я узнал этот голос. несомненно, это был Валентин Ефимович, с которым я совсем недавно столкнулся в музее у Красновой.

— На сегодня зафиксировано аномальное изменение состава донных отложений в юго-восточной части озера. Повышено содержание железа, нестабильные показатели — возможна миграция Fe²⁺ в Fe³⁺. На поверхности наблюдается плёнка маслянистого характера, вероятно, органического происхождения, но источник не установлен.

— Далее. РН воды смещается в кислую сторону. Это нетипично для данного водоёма. Возможны процессы дегазации или активизация глубинных выбросов.

— Чёрная вода — это не образ. В моменты активации она действительно чернеет. Анализ показывает следы восстановления сернистых соединений.

— Веду наблюдение. Все данные фиксирую. Если со мной что-то случится — ищите у дна. Ответ — там.

— Я разгадал тайну Чёрного озера…

Щелчок. Тишина. И все заглохло. Я потыкал кнопки — нет, все мертво.

— Твою дивизию! Похоже, батарейки сдохли…

— Нужно вставить новые и дослушать, — с нетерпением проговорил Борислав.

Я подскочил к Грише, еле сдерживая себя, чтобы одним махом не уложить того носом в пол, а точнее, в землю, как уже сделал это в прошлый раз в музее:

— Где ты это взял? Говори!

Он втянул голову в плечи, весь сжавшись будто в бесформенный ком, и пробормотал:

— Гриша… шёл… и нашёл… оно лежит… просто было… в кустах… Гриша нашёл…

— Просто так? — я усилил хватку. — Случайно, да? Случайно оказался в лесу, случайно нашёл диктофон? Как тогда в музее, случайно нас подслушал?

Гриша замотал головой:

— Не брал… нашёл… просто шёл… Гриша шёл…

— Слишком много случайностей, Григорий, — грозно проговорил я, прищурившись. — Ты у нас вечно не при делах, а при этом всё самое интересное — рядом с тобой почему-то.

Орлов подошёл ближе:

— Ладно, хватит с ним цацкаться, — он резко схватил Гришу за грудки обеими руками и тряхнул: — А ну говори, где взял!

— Ай-ай-ай! Не надо! Гриша хороший! — тот дёрнулся, вцепился в моё плечо и спрятался за спину. — Не бей!

Я выставил руку, остановив Орлова.

— Тихо, Гордеич. Мы так только сильнее его напугаем, и он вообще ничего не скажет. Будет себе мычать и плакать. Тут по-другому надо.

Порывшись в кармане, я достал помятую конфету в шуршащем фантике.

— Гриша, смотри… карамель. Любишь такие? Хочешь?

Гриша стоял, крепко зажмурившись и втянув голову в плечи. Услышав про конфету, он с опаской открыл один глаз, затем второй. Немного расслабился и осторожно протянул руку.

— А… есть ещё?

— Будет. Поедем с нами — дам целую горсть. А пока держи эту.

Он кивнул, ловко развернул фантик, сунул конфету в рот.

— Гриша поедет. Гриша с хорошими дядями…

— Вот и ладно. Пошли, — я подтолкнул его под локоть.

Мы уже почти вышли на широкую тропу, когда Орлов, шедший чуть впереди, вдруг резко сбился с шага и замер. Потом выругался:

— Чёрт… твою мать…

Я посветил туда, куда он смотрел. Под кустом, прямо у тропинки, лежало тело. На животе. Руки в стороны. Лицо в траве.

Я сразу понял — это Мельников.

Я сделал пару шагов вперёд, осветил тело фонарём и потянул мёртвого за плечо, переворачивая его на спину. Зашелестела ткань, мокрая от крови. Свет фонарика полоснул по лицу мертвеца — и я отшатнулся.

— Бляха… — вырвалось у Орлова. Он стоял за моей спиной и теперь резко отпрянул. — Твою ж мать! Кто такое мог сотворить⁈

Валентин Ефимович лежал, раскинув руки. Лицо застывшее, серое. На шее — тёмный, неровный след, будто его пытались душить. Но самое страшное было дальше.

Я провёл лучом по груди — рубашка разорвана, вся пропитана кровью. Под тканью зияла дыра. Безжалостная, огромная, но аккуратная.

— Сердце вырезано, — тихо сказал я, не отводя взгляда. — Смотри, разрез ровный. Острый нож… как скальпель. Это точно не звери.

— Ритуал какой-то? — Орлов отошёл на шаг, глядя с отвращением и страхом.

— Похоже, — подтвердил я. — Или… хотят, чтобы мы так подумали.

Я присел, посветил чуть дальше. Увидел, как примята трава — от тела будто шла полоса, как след. Травины сдвинуты и примяты в одну сторону.

— Его сюда притащили, — сказал я. — И тащили, похоже, к воде.

— Зачем? — Орлов почесал затылок, — Может, от тела избавиться хотели?

— Возможно, — я резко повернулся к Грише. Тот стоял неподвижно, засунув указательный палец в нос, взгляд пустой.

Будто уже забыл и про конфеты, и про диктофон, да и сейчас ничего особенного перед собой не видел.

— Григорий, — сказал я, подходя ближе. — Ты ничего не хочешь нам рассказать?

Я похлопал его по плечу — получилось сильнее, чем следовало. Он вздрогнул, затряс головой, прижал подбородок к груди.

— Н-не знаю… не видел… не делал… — пробормотал он. — Гриша… просто… нашёл в лесу…

— Всё-то ты находишь. И диктофон, и трупы, — прошипел я. — Прямо археолог.

Я аккуратно, чтобы не напугать Гришу, проверил на его запястьях наручники, туго ли, надежно ли. На всякий случай, ведь новый побег нам точно не нужен. Слишком много совпадений. Может, не такой уж он и дурачок?

Лазовский даже не дернулся, только прошептал чуть слышно, как будто боялся, что кто-то может подслушать:

— Нельзя… Оно плохое. Плохое… Оно смотрит…

— Кто смотрит? — напрягся Орлов и попытался проследить за взглядом Гришки.

Но Гриша уже перестал отвечать. Уперся взглядом в чащу, туда, где едва угадывались силуэты деревьев, и застыл. Ни испуга, ни боли в его глазах. Только что-то среднее между безразличием и… вниманием. Он будто ждал.

И это «ждал» мне совсем не понравилось. Я вытащил пистолет и, не поднимая высоко, навёл в ту самую сторону, куда с какой-то неестественной настойчивостью уставился Гриша. Его взгляд был таким сосредоточенным, что у меня внутри засвербило нехорошее предчувствие.

— Что ты там увидел, а? — тихо, но жёстко проговорил Орлов, всматриваясь в ту же чащу. — Там никого нет.

Гриша тут же опустил глаза, будто его поймали на чём-то, и уставился себе под ноги. Его губы беззвучно шевелились… Что он там говорил, и себе это было или мне, я не понял.

— Андрей Григорьевич, — сказал Орлов чуть ли не шёпотом. — Мне не по себе. Он слишком хорошо всё чувствует. Не просто так он туда глядел. Такое ощущение, что ждал чего-то. Или кого-то.

— Подмога? — я держал ствол направленным в чащу, но глазами косил на Гришу, наблюдая за его реакцией.

— Не исключено. А может, он и сам не до конца дурачок. И знает больше, чем показывает.

В лесу снова повисла гнетущая тишина. Всё было обычным — ночной воздух, комары, едва слышный треск в ельнике. Но это «обычное» уже не казалось безопасным, и не было ощущения, что мы здесь одни.

— Кто бы это ни был… — тихо проговорил я, — человек с руками хирурга — это не просто псих. Это что-то другое. Оставайся с ним. Я пройду немного, гляну, может, за деревьями кто-то есть.

Орлов замялся, потом шагнул ближе:

— Слушай, Андрюх… не стоит. Правда. Идти одному в этот лес сейчас — не лучшая затея. Темень густая, как гудрон, да еще и туман от озера поднимается. А у нас с собой ни подстраховки, ни плана. Давай лучше поедем в отдел, поднимем на уши весь личный состав, организуем группу. Через час здесь всё тут прошерстим с подмогой. Так будет разумнее.

Я перевёл взгляд на дрожащий луч своего фонаря. Он уже бил тускло, пятном. Батарейки садились, надолго солевых не хватало, а алкалиновые еще не придумали. Луна опять спряталась. Через десять минут здесь будет кромешная тьма.

— Ты прав, — кивнул я. — Сейчас смысла нет. Поехали.

— Правильно, — вздохнул Орлов с некоторым облегчением и повернулся к Грише.

Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу и по-прежнему уставив взгляд в землю, и всё что-то шептал.

— Идем, придурок. Только без выкрутасов. Поедем — разберёмся.

Он жестко взял его под руку, придержал, чтоб не споткнулся в темноте.

Мы направились в ту сторону, где напарник оставил машину, подсвечивая себе дорогу умирающим лучом фонаря. В какой-то миг мне даже показалось, что мы заблудились и свернули не туда. Но вот и машина. Мотоцикл, на котором я приехал, решили пока оставить здесь. Не до него сейчас совсем.

Я открыл заднюю дверь «Волги», Гришу аккуратно втолкнул внутрь, пригнув с силой его голову. Он не сопротивлялся, стал весь каким-то отрешенным.

Орлов сел за руль, я хотел было устроиться на переднем сиденье, но передумал и разместился рядом с Гришей, чтобы точно контролировать всё, что возможно.

— Так, — сказал я. — Нам сейчас главное — добраться. А потом уже будем решать, что и как…

В отдел мы приехали глубокой ночью. Вокруг царила тишина: лампочка на крыльце жёлтым пятном заливала ступеньки, дверь чуть скрипнула, когда я потянул ручку.

Внутри, как и ожидалось, дежурный снова дремал, растекшись за столом. Рубашка вылезла выше пояса, форменный галстук набекрень, пуговица на пузе — готова была оторваться и ускакать. Погоны висели, как уставшие мухи.

— Рота, подъём! — гаркнул, входя в дежурную часть. — У нас убийство. Собирай оперативную группу, звони в прокуратуру, поднимай следователя.

Мужик вздрогнул, выпрямился, натянул форму на живот.

— Вот не было печали… — пробормотал он, сглотнув. — И в мою смену, как назло…

— А ты здесь для чего приставлен? Чтобы дремать, пока в районе людей режут?

— Как — режут?

— Прямо в сердце.

— Где труп-то? — хлопал он глазами.

Будто ожидал, что мы притащим тело прямо сюда

— В лесу. Я покажу дорогу. Ты собери народ, главное.

— Ну тут распоряжение Виктора Игнатьевича треба…

— С ним я разберусь, сам позвоню, а ты не сиди. Вперед и с песней!

Он поднялся, подволакивая затекшую ногу, и только тогда заметил Гришу, мнущегося за нашими спинами.

— Лазовский? — всплеснул он руками. — Опять ты? Ну ёшкин кот… Что тебе на месте-то не сидится, а?

— В камеру его пока. И под охрану. Приказ ясен, лейтенант?

— Он что-то натворил? — нахмурился тот. — У нас же, вроде, таких не держат. Он же блаженный…. дурачок и побирушка местный.

— Не твоё дело. Выполняй.

— Есть, товарищ майор, — отозвался тот, уже подтягивая телефон к себе, чтобы собирать оперативную группу.

Гришу завели в КПЗ. Пока — без бумаг, водворили в отдельную камеру, пока не до формальностей. Главное — чтобы не сбежал куда-то в неизвестность, а там разберемся.

Вернувшись в кабинет, я подошёл к столу, снял трубку и набрал номер. После череды длинных гудков трубка наконец-то отозвалась сонным недовольным голосом:

— Алло.

— Виктор Игнатьевич?

— Кто это? Петров? — буркнул Бобырёв.

— Он самый. Поднимайся. ЧП у нас. Найден труп Мельникова в лесу, возле Чёрного озера, с признаками насильственной смерти.

— Да ты чего… Ты… Ты уверен?

— Давай, дуй в отдел, — я проигнорировал глупый вопрос. — Поднимай личный состав. Оперов, участковых, следака — всех.

Бобырёв молча пыхтел в трубку. Слышно было, как шуршит одеяло.

— Ну ладно, — наконец, сказал он. — Понял. Через двадцать минут буду.

Через час почти весь личный состав Нижнелесовского ГОВД был, как говорится, поднят в ружьё. Во внутреннем дворе отдела, под рассеянным светом старого фонаря, слушая разве что хруст гравия под сапогами, я коротко, по-деловому обрисовал ситуацию перед строем милиционеров.

— Итак, — стоя на бетонной ступени, я окинул взглядом собравшихся. — В районе Чёрного озера обнаружено тело прибывшего из Москвы геолога Валентина Ефимовича Мельникова. Тело с явными признаки насильственной смерти, предположительно — убийство с элементами ритуала. Очевидно, это не случайное убийство и явно не первое. Все вы уже знаете, что в городе пропадали на протяжении нескольких лет люди. Противник умён, расчётлив, действует ночью, возможно, он еще в лесу. Мы не знаем, один ли он. Поэтому прочёсываем каждую тропинку, заглядываем под каждый куст. Работаем парами, в радиусе двадцати-тридцати метров друг от друга, на крик реагируем мгновенно. Не лезьте в чащу без подстраховки напарника. Опергруппа со мной. Все ясно?

— Так точно, товарищ майор, — прогудел строй голосов.

Орлов стоял сбоку, помалкивал, но внимательно слушал. Бобырёв — понурый, в кожанке поверх рубашки и с кругами под глазами — держал в руке рацию и пытался организовать транспорт. Надо отдать ему должное, он уже где-то урвал ПАЗик, посадил туда часть младшего состава.

Выдвигались кто на чём: УАЗы, пара «Волг», несколько мотоциклов. Кое-кто прибыл на личных «Жигулях» и «Запорожце».

Берег и лес прочёсывали цепью. Опергруппа под моим командованием обыскала непосредственно тот участок, где был найден труп Мельникова, и место, где до этого мы вышли на рокеров. Но трупа теперь там не оказалось.

Пусто. Будто растворился….

Ни тела, ни явных следов. Только трава примята, как будто кого-то тащили. Я встал, огляделся, фонарь у меня в руке с новыми батарейками светил получше. Подошёл Бобырёв, запыхавшийся, с грязью на брюках.

— Ну и где твой труп, Петров? — глянул на меня с недоверием. — Ты же сказал — убийство. Москвича пришили. Я людей на уши поднял, прокурору позвонил, следака выдернул. А у нас тут ничего!

Я посмотрел на него в упор.

— Ты думаешь, я это всё выдумал?

— Ну… — замялся Бобырёв, почесал щёку. — Мало ли… ночь, нервы… может, показалось.

— Показалось? — хмыкнул я. — Двоим сразу? И ещё диктофон, и наручники на Грише, и кровь в траве — тоже показалась?

Орлов подошёл, остановился рядом. Спокойно, но жёстко вставил:

— Виктор Игнатьевич, не коси под дурачка. Там был труп. Мы оба его видели.

Бобырёв вздохнул, развёл руками.

— Ну ладно, ладно… Может, кто-то его и правда утащил. Но кто? И куда?

— А вот это, — сказал я, глядя на следы волочения, уходящие к воде, — мы и собираемся выяснить.

Мы прошли к озеру. Небо за спиной уже начинало бледнеть, но над самим водоёмом висела тьма — густая, неподвижная. Кроваво-багряный рассвет поднимался с востока, словно полоса ржавчины на ребре горизонта. Лес молчал. Даже птицы пока не просыпались.

Чёрное озеро было неподвижным. Вода, хоть и не чернела буквально, смотрелась теперь стальной, с мутным отливом, будто вглубь кто-то подмешал растворённый уголь. Ни ряби, ни волн — просто гладь, как натянутая плёнка.

Я, Орлов и Бобырёв стояли на берегу. Никто ничего не говорил, но все трое смотрели на воду, будто та могла дать ответ.

— Никого, — наконец, сказал Бобырёв, и в голосе его сквозила и усталость, и раздражение. — Следов нет. Ни крови, ни следов волочения.

— Не совсем, — сказал я, кивнув на примятую траву в стороне от тропы. — Видишь? Его тянули. Вон — следы. Идут прямо к воде. Их плохо видно, но нужно, чтобы криминалист зафиксировал, отщелкал на камеру.

— Ерунда какая-то, — пожал плечами подполковник. — Плёнку еще на это тратить.

— Криминалиста зови, — в моем голосе звякнул металл.

— Да сделаем, сделаем все по уму, — залебезил начальник милиции. — Он сейчас вместе со всеми по лесу шастает. Осмотр берега проведем под протокол, да.

Орлов присел, провёл рукой по смятым стеблям.

— Свежее. Ночью его сюда затащили, — подтвердил он. — А теперь трупа нет. Сбросили? Утопили?

— Похоже на то, — кивнул я. — Надо вызывать водолазов.

— Да ты что, Андрей Григорьевич… — всплеснул руками Бобырёв. — Где я тебе возьму водолазов? Мы не в Мурманске. У нас что, тут флот стоит? Кто у нас с баллоном по дну пойдёт? У нас максимум — рыбнадзор с багром.

— Значит, звони в область, — резко сказал я. — Делай запрос. Найди людей, которые могут нырнуть. И не начинай свою волынку. Это уже не просто пропажа — это убийство. Жестокое, с расчётом. Нужно исследовать дно.

— Ну, запрос — это небыстро, — замялся он. — Пока согласуют, пока пришлют…

— Тогда слушай сюда, — я повернулся к нему, глядя в упор. — Сейчас я инициирую возбуждение дела по факту пропажи Валентина Ефимовича Мельникова. Подам рапорт об обнаружении признаков возможной серии убийств. И начну оформлять ходатайство о передаче дела на контроль группе Горохова. Лично. С визой прокурора. Понял?

— Горохова же нет здесь… — с надеждой пробормотал начальник милиции.

— Завтра-послезавтра прибудет — и примет дело к производству. А ты, товарищ подполковник, будешь у нас в оперативном подчинении. И отлынивать от исполнения прямых обязанностей у тебя тогда не получится. Как тебе такая перспектива?

Бобырёв нахмурился, потом тяжело вздохнул, вытер вспотевший лоб.

— Да я что? Я… Понял, понял… Сейчас поедем — я составлю мотивированный запрос на водолазов. Только сразу говорю — эти твои водолазы быстро не приедут. В лучшем случае — к вечеру.

— А пока — все осмотреть, прочесать и зафиксировать, — добавил я. — Всё, что можно — изъять. Стоянку и палатку Мельникова особо тщательно осмотреть и запротоколировать. А мы возвращаемся. Пускай люди работают, проконтролируй, Виктор Игнатьевич.

Я оставил местных в лесу и вернулся на мотоцикле в отдел. Орлов ехал следом. В отделе милиции мы с напарником поднялись в мой кабинет. За дверью тихо, но я всё равно закрыл ее плотно, порылся в изъятом рюкзаке Мельникова, который я прихватил с собой, и о чудо, нашел новые батарейки. Вставил их в диктофон.

Нажал кнопку.

Шорох, лёгкое покашливание. Щелчок — включается запись. Голос Валентина Ефимовича, ровный, усталый, с тихой интонацией, как у человека, привыкшего говорить для себя.

— Полевое наблюдение, номер восемь. Время: 23:41. Локация — юго-западный берег Чёрного озера. Температура воды у поверхности — 16,3 по Цельсию. Осадков нет, но над водой держится плотная дымка.

(Небольшая пауза, слышно, как кто-то перешагивает через хрустящие ветки.)

— Сейчас начинается фаза, которая повторяется с регулярностью в 28–30 дней. Я как учёный убеждён, что речь идёт не о мистике, как думают местные, а о редком геологическом явлении. Вероятнее всего — это проявление вулканогидротермальной активности в глубинной системе трещин, соединённых с озером.

(Шорох бумаги, дыхание сбивается от лёгкого волнения.)

— Каждый месяц, примерно в одну и ту же фазу лунного цикла, происходит подземный выброс. Вода из карстовых полостей насыщена железом, марганцем, возможно — сероводородом. При соприкосновении с кислородом на поверхности происходит мгновенная окислительная реакция. Вода темнеет. Почернение — это не просто цвет. Это реакция. Химическая и вполне объяснимая.

Мы слушаем внимательно, почти даже не дыша, и морщим лбы. Учёный продолжает свой доклад:

— Через некоторое время всё оседает, муть уходит, и озеро снова выглядит как обычный водоём. Но на дне остаются отложения. Очень плотный, почти жирный ил, богатый металлами и органикой. Краснова как-то брала пробы и их присылала мне. Их состав аномален даже для болотных озёр. Это и послужило причиной моего приезда.

(Пауза. Слышно, как он тяжело вздыхает, будто собирается с мыслями.)

— Такие циклы, насколько мне известно, зафиксированы на Камчатке, в Исландии… но тут, в Нижнем Лесовске — это что-то совсем другое. Здесь нет ни вулканов, ни геотермальных трещин… на первый взгляд. Возможно, мы чего-то не знаем. Или не хотим знать.

(Долгая тишина. Слышен всплеск воды — как будто кто-то кидает в озеро камень.)

— Повторюсь. Это не мистика. Это не ведьма и не проклятие. Это геология. Просто… слишком старая и слишком живая, чтобы мы чувствовали себя рядом спокойно.

(Щелчок. Запись обрывается.)

— Ты это серьёзно? — Орлов прищурился. — Выпустить? Сейчас? Этого… дегенерата?

Я стоял у стола, выпрямившись, держа руки в карманах. Дал себе пару секунд перед тем, как ответить.

— Именно.

— Ты что, Андрей Григорьевич, с дубу рухнул? — Орлов понизил голос.— Ты понимаешь, что он может быть связующим звеном? Или хуже того — куклой, через которую кто-то передаёт команды?

— Всё понимаю, — я подошёл ближе, так, чтобы никто нас не услышал. — Поверь, Борислав, я тоже не пальцем делан. Просто иногда надо дать крысе выйти из норы, чтобы узнать, куда она поползёт. Понимаешь?

Он молча смотрел. Потом чуть наклонил голову.

— Хорошо. Тогда я ничего не понял. Какой твой план, расскажи подробнее, пожалуйста.

И я рассказал. Послушав, КГБшник одобрительно закивал и проговорил:

— Ну, Григорич, ну голова…

Я кивнул дежурному, с которым мы вместе вошли в помещение КПЗ.

— Камеру номер два открой. Быстрее.

Тот щёлкнул замком, скрипнула дверь, и в проёме показался Гриша. Волосы растрёпаны, покрасневшие глаза бегают. Стоит, будто ждёт, что сейчас его снова пнут или заставят что-то делать. Ну вылитая жертва…

Я изменил голос, чтобы звучал устало, но с оттенком добродушия, только чуть театрально.

— Ну что, Гриша… Ошибочка вышла. Зря тебя в клетку посадили, перепутали. Бывает. В общем, давай выходи, ты свободен. И вот — это твоё.

Из кармана вынул «Санио» — тот самый диктофон. Протянул ему, чуть склоняя голову, будто с извинением. Он взял двумя руками, аккуратно, как святыню.

— Спасибо, — прошептал паренёк. — Гриша домой? Домой можно?

— Мать, думаю, уже чайник поставила. Дуй до хаты, и не обижайся на дяденек, ладно? А диктофон береги. Раз ты его нашел, теперь он твой навсегда.

Он ещё раз глянул на меня, будто испуганная птичка, потом — на Орлова. Вздохнул и немного зажался — точно ли идти разрешаете, мол, но я кивнул. Тогда он повернулся и вышел. Медленно, как старая собака, которую впервые выпустили со двора.

— Ну, Андрей Григоревич, — пробормотал напарник, когда дверь за Лазовским-младшим захлопнулась. — Надеюсь, твой план сработает.

Он достал сигарету, закурил. Пару секунд тянулся дым. Я ждал — сейчас начнёт еще спорить, но он просто сказал:

— А неплохо ты придумал…

Я кивнул:

— Именно. Посмотрим.

К вечеру лес вокруг города совсем притих. Птиц опять не слышно, будто все вымирало на ночь.

Григорий Лазовский брёл один по старой, почти заросшей дороге, шагал пружинисто, временами оглядываясь, будто ожидал, что за ним кто-то следит. Он не торопился, но и не плёлся, просто уверенно шёл, если бы кто смотрел со стороны, то понял бы — этот человек точно знал, куда направляется.

Дорога вела всё дальше, вглубь леса, прочь от города, от домов, от любого привычного шума. Вскоре началась плотная чаща: колючие заросли, кривые ветки, хрустящие под ногами шишки. Здесь уже не было ни тропинки, ни следов — всё казалось заброшенным и безмолвным. Он пробирался туда, где лес становился плотным, почти глухим. Постояв немного на месте и даже принюхавшись, Гриша вдруг свернул, нагнулся и, почти не сгибаясь, прошёл в узкий зелёный проём между двумя деревьями.

За зарослями неожиданно открылась полянка. Она казалась странно ровной, правильной формы, будто её расчистили вручную. В самом центре проглядывал мох, и под ним угадывалась круглая металлическая крышка. Гриша опустился на колени и стал осторожно раздвигать мох, поддевая влажные тонкие корни пальцами. Наконец, показался проржавевший люк. Петли скрипнули, но поддались. Под крышкой оказалась вертикальная лестница, уходившая куда-то вниз, в темноту.

Он спустился, медленно, надёжно держась за холодные металлические прутья. Лестница была скользкой. Под землёй обнаружилось тесное помещение, выложенное неровными досками. Потолок низкий, по стенам ползли промоины, а с потолка местами свисали корни деревьев — они выглядели как жилы, пронизывающие деревянную плоть. Это была землянка, настоящее убежище.

На полу стоял деревянный ящик с массивными стальными ручками. Гриша опустился перед ним, открыл крышку и заглянул внутрь. Всё здесь было аккуратно разложено: старые наручные часы, белый носовой платок с вышитыми инициалами, расческа, изящная женская брошь в форме ромашки, медальон с пожелтевшим детским фото, охотничий нож в тёмных ножнах.

Он достал диктофон, медленно повернул его в руках, провёл пальцем по корпусу.

— Моё… — пробормотал едва слышно. — Всё моё. Сокровище…

Я стоял на верхней ступени, глядя вниз, и наблюдал за Гришей. Бесшумно спустился на еще одну ступеньку, прежде чем Лазовский-младший обернулся. Конечно, он сразу меня увидел. А я сказал:

— Ну что, Григорий. Думаю, теперь мы можем поговорить по-взрослому.

Он вздрогнул, выронил диктофон. В панике схватил что-то с пола — старый крюк или железную скобу, ржавую, но тяжёлую. Замахнулся.

Я спрыгнул с последних ступеней и, пока он не успел ударить, нанёс прямой удар ногой в грудь. Он отлетел к стене — рухнул, выронив оружие. В глазах — испуг, не столько от боли, сколько от того, что его поймали. Но в тот же миг он зарычал, словно самый настоящий хищник, и бросился на меня, попытавшись вцепиться зубами мне в плечо или в шею.

Пистолет я не доставал. Небольшой шажок в сторону, чтобы уйти с линии его броска. Удар в ухо. Врезал сбоку, будто проводив инерцию Гриши кулаком. Он вписался в земляной пол, зарюхался и заскулил. Понял, что бесполезно рыпаться.

Орлов уже стоял за моей спиной. Вместе мы скрутили Гришу быстро, слаженно, без слов. Дурачок не сопротивлялся, только тяжело дышал и смотрел в сторону, будто происходящее его больше не касалось.

Следственно-оперативная группа прибыла через полчаса. Фары «уазика» выхватили из темноты полянку, свет лег на траву тусклыми, рассеянными пятнами. Накрапывал дождь. Сотрудники в плащах под моим руководством спустились вниз, осмотрели землянку, сфотографировали помещение и аккуратно подняли наверх ящик с предметами. Молодой следователь, деловитый и сосредоточенный, писал протокол осмотра. Я проследил, чтобы находку упаковали по всем правилам. Всё было аккуратно, все наши действия соответствовали букве закона, и теперь всё запротоколировано от и до.

А это было чрезвычайно важно.

Потому что в ящике хранилось не что иное, как вещи пропавших. Я выучил их фамилии наизусть и сразу узнал часы, на задней крышке которых было выбито: Сергею Котову. На память. От коллег.

От каждой жертвы убийца брал какую-то вещь и клал в ящичек. Как трофей, каким стал и диктофон.

Когда я вернулся в отдел, в кабинет без стука ворвался Лазовский-старший. В мокром от дождя костюме, с перекошенным от злости лицом, он сразу перешёл на крик:

— Что вы себе позволяете⁈ Моего сына всё ещё держат, как преступника! Отпустите его, немедленно! Он же не в себе, вы прекрасно знаете! Что вам ещё надо⁈

Я отложил бумажки, поднял глаза.

— Леонтий Прохорович, ваш сын задержан. Проходит пока, как подозреваемый в особо тяжких преступлениях.

— Он… он же умственно отсталый. Это же…

Лазовский, влетевший сюда на полном ходу, теперь будто совсем замер, даже слова закончились у него.

— Дальнейший его статус будет определяться в ходе судебно-психиатрической экспертизы, исходя из этого мы примем процессуальное решение в ходе расследования.

— Да что вы несёте! — он снова отмер и взмахнул рукой. — Он же не преступник! Нашёл он эти вещи. Всё ходит и ходит по лесу, вот и подобрал! Он всегда что-нибудь тащит, без разбора. Это же Гришка!

— Подумайте, как ловко он набрёл именно на вещи людей, которых искали годами, — сказал я спокойно. — Ни охотники, ни грибники, ни участковые ничего подобного не находили. А он вот нашёл.

— Где тела⁈ — закричал Лазовский, одной рукой схватившись за мокрую полу пиджака, будто пряча эти пятна от дождя. — Если нет трупов — нет состава! Вам ли не знать!

— Вы ссылаетесь на уголовный кодекс? Или ваши познания ограничиваются телепередачами и газетами?

Он нервно развёл руками, плечи его дёрнулись, и он пошёл к двери. Я встал, произнёс в спину:

— Постойте.

— Ну что еще?

— Я вас не отпускал.

— Я тоже арестован? Это беспредел!

— Пока нет. Но вам придётся задержаться. Мы готовим санкцию на обыск вашего дома.

Он остановился, обернулся и с холодной усмешкой бросил:

— Вы, похоже, забыли, кто мы такие в этом городе. Никто не подпишет вам эту бумагу. Никто.

Я не стал спорить. Просто подошел к Лазовскому и сказал:

— Пока мы не получим санкцию, вам нельзя покидать милицию.

— Боитесь, что я уничтожу следы? Улики? Ха! Но как вы меня остановите?

— Вы только что оскорбили грубой и, так сказать, нецензурной бранью сотрудника милиции, а это уже, на минуточку, мелкое хулиганство.

— Я?.. Когда, кого? Что вы несете⁈

— Суд уже не работает, — я демонстративно посмотрел на наручные часы, будто бы сверял время, — но ничего, завтра свозим вас к судье, а пока придется посидеть в камере. Вот так.

— Что⁈ Да вы знаете, кто за мной стоит? Да вы…

Я не стал дослушивать, сгреб Лазовского за шкирку и стянул вниз, на первый этаж.

— Этого в камеру, — приказал я дежурному. — За мелкое оформи.

— А… протокол? — растерянно пробормотал дежурный.

— Придумай что-нибудь, — распорядился я. — Не первый год замужем-то.

Лазовский всё ещё шумел, возмущался, топал ногами, выкрикивал что-то на грани истерики, но я уже твёрдо знал — если его сейчас не закрыть в камеру, он успеет подчистить всё, до чего ещё можно дотянуться. Конечно, если ему действительно есть, что скрывать. А вот санкции на обыск всё не было. Местный прокурор почему-то совсем не торопился с её оформлением. О причинах такой медлительности я, в общем-то, догадывался. В этом городе всё шевелится медленно, лениво, как старый сом на дне — только пока его не ткнёшь острым багром. Но пока моя задача — не разгонять местную элиту, а закрепиться по главному делу: собрать улики по исчезнувшим. А с верхушкой, если понадобится, я позже поработаю. Спокойно и по закону.

В коридоре послышались шаги, и вскоре из своего кабинета спустился Бобырев. Похоже, услышал крики Лазовского.

— Витя! — сразу завёлся Лазовский, словно только его и ждал. — Ты посмотри, что творят! В камеру меня хотят, как хулигана. За что? За то, что, мол, матюгнулся. Ты своих-то поумерь, а?

Бобырев нахмурился, расправил плечи, сразу выставил вперёд свои подполковничьи погоны и тяжело спросил:

— В чём дело?

Я повернулся к нему, тут же кивнул Орлову, и тот без слов взял Бобырева под локоть и вежливо, но настойчиво увёл в сторону, подальше… А с Лазовским я церемониться не стал. Запер в камеру. Пусть посидит, остынет. Не люблю, когда на меня голос повышают. К тому же, чуйка не просто подсказывала — она буквально уже орала, что в доме Лазовских не всё чисто. Вот бы поскорее получить санкцию. Руки так и чешутся всё проверить самому.

Утром я пришел на работу пораньше и сразу взял под контроль дежурную часть, КПЗ и Бобырева из виду не упускал. Излишние предосторожности? Да кто знает, на что пойдут местные, чтобы освободить Лазовского.

Санкции так и не было, но у меня имелся козырь в рукаве, и я ждал момента, чтобы его применить. И вот дождался… когда знакомый гул двигателя привлёк внимание. Во двор ГОВД медленно въехала чёрная «Волга». Я поднял голову от бумаг, подошёл к окну и, едва различив фигуры в подъехавшей машине, ощутил, как всё внутри будто натянулось, затрепетало.

Я быстро сбежал вниз. На крыльце первыми показались знакомые, даже родные силуэты. Вперёди шагал Никита Егорович Горохов — широкоплечий, в плаще, с видом человека, который не в провинцию приехал, а вернулся в собственный штаб. За ним — Федя Погодин, оперативник, мой старый боевой товарищ, с привычной ухмылкой на лице и походкой человека, которому всё давно ясно. Следом пыхтел грузный Алексей Катков, в очках, с чемоданом, набитым аппаратурой. Замыкала процессию Света… Моя Света. Психолог-криминалист, жена, опора. Несмотря на усталость от дороги, в её взгляде я много чего мог уловить: тревогу, решимость, теплую радость от встречи.

Я выбежал им навстречу, не дожидаясь, пока они войдут. Подошёл к Свете, обнял крепко, прижал к себе, чувствуя, как всё напряжение последних дней улетучивается, уходит и растворяется. Мы поцеловались, и в этот короткий миг исчезли кабинеты, бумаги, задержанные — осталось только мы.

— Ну ты и устроил тут, — усмехнулся Горохов, хлопнув меня по плечу. — Мы только прилетели, а нам в уши уже нажаловались на тебя — и с горкома, и с прокуратуры. Мол, свои порядки ставишь.

— Ну так, — улыбнулся я. — Работаем.

— Это правильно, красиво работаешь, Андрей, — одобрительно крякнул шеф. — Бей в самое нутро, как и привык.

— Давить будем мы, а ты копай, — добавил Федя. — Нам бы только расчистить тебе путь.

— И чтобы было, что фиксировать, — вставил Катков, уже снимая с плеча чемодан на широкой лямке.

Мы прошли ко мне в кабинет. Быстро, без лишних разговоров, сели за стол. Я задернул шторы и, включив лампу, разложил бумажки: материалы, распечатки, фотографии, всё, что успел нарыть. Света устроилась рядом, внимательно смотрела, приобняв меня за плечо, прижалась. Остальные тоже притихли, слушали, а я начал рассказывать.

— Когда я сюда приехал, задача-то стояла формальная: разобраться с жалобой на исчезновения в районе Чёрного озера. Письмо же было от местной учительницы напрямую в Кремль, не как-нибудь. Ну, это вы помните… Со стороны — почти наивный поступок, а на деле — она первая, кто рискнул поднять эту тему вслух.

Я покачал головой, словно заново вспоминая всё, что увидел здесь и услышал от разных людей. Но время тянуть не стал, продолжил:

— И чем дальше я шёл, тем яснее мне становилось, что тут не какая-нибудь бытовая халатность, здесь гнилое дело, мутное. Начальник милиции, Виктор Бобырёв, отлично изображает уверенность, держится правильно, вроде, по уставу, улыбается, когда нужно. Но стоит хоть чуть копнуть — и видно, как ему не по себе. Боится он чего-то, я это вижу. Не за свою шкуру, нет — боится, что я начну задавать не те вопросы не тем людям. Он пытался меня контролировать, намекал, что, мол, «не раздувай». А я — раздуваю, иначе зачем мы тут?

Федя кивнул, Горохов тоже как-то приосанился, оквадратив плечи. Будто в Грузии, с этими хищениями, в ссылке сидел, а теперь снова был на воле, на свободе.

— Архив милицейский с материалами — после пожара, все сгорело. Ну, или так мне сказали. Я тут начал шерстить, копать — и выяснил, что материалы многие по без вести пропавшим недоукомплектованы, дела обрываются, улик не хватает кое-где. В списке приобщенных-то они числятся, а при деле по факту отсутствуют. В нескольких делах видно, что что-то намеренно подчищено. Показания расходятся, следственные действия проведены зачастую так-сяк, не в полном объеме. Такое ощущение, коллеги, что кто-то прикрывал следы. Годами. Причём не абы как, а грамотно, будто по методичке. А потом появился парень. Григорий Лазовский. По документам — с задержкой развития, местные называют его «дурачком». И уж слишком часто он появлялся на моем пути — я принялся следить за ним. И по факту — он и вывел нас на землянку в лесу, где мы нашли настоящий склад — вещи пропавших. Причём не одну вещь, а десятки. Персональные, узнаваемые, с подтверждённой принадлежностью. Свидетели и родственники некоторые вещи уже опознали. По остальным работа еще ведется, но… фактически, дело ясное. А самое примечательное — у него при себе был японский диктофон — тот самый, с которого звучит голос геохимика Мельникова, пропавшего последним, буквально на днях. Можно сказать, при мне. Случайно? Нет.

— Этот Гриша мог убивать? — задумчиво спросила Света.

Мы с ней так часто обсуждали мотивы преступников, что порой она задавала мне такие вот вопросы — и вполне доверяла ответам. Знала, где нужно слушать буквально, а где — оттолкнуться от моих мыслей и вывести что-то своё, чисто профессиональное.

Я кивнул.

— Или самостоятельно, или в составе группы, я пока этого не выяснил. Свет, ну ты с ним поработаешь, будет эффективнее. Но, коллеги, важно вот что — странности этим не ограничиваются. Когда я только приехал, ко мне подсылали местную гадалку. Марфу Петровну. Вроде бы — из тех, кто за рубль предскажет судьбу и отворот-приворот сделает. Но на деле — женщина грамотная, кандидат наук, речь поставлена и всё такое. Хотели, выходит, меня сразу запугать или спровоцировать — и об этом попросил ее Гавриил Захарович Мещерский, председатель Нижнелесовского горисполкома. Так вот, я с гадалкой поговорил, вышел на нее, через проститутку Елизавету Грунскую.

Эксперты нашей команды ничему уже не удивлялись — только слушали очень внимательно.

— Марфа Петровна мне сама во всём призналась — подобрал я ключик, так сказать. А через несколько часов… она погибла. Пожар в доме. Уголовное дело не возбудили — мол, свечка, загорелась штора. Уж очень быстро всё закрыли. А мне ясно: это предупреждение. Чтобы не совал нос. Но я — сую.

Остальное я рассказал ещё быстрее — уж очень хотелось с этим закончить и действовать дальше.

— Что касается озера… Оно действительно чёрное. Но, по мнению геохимика, объяснение есть. Органические соединения, торфяное дно, подводные источники с высокой минерализацией. Всё это придаёт воде густой, вязкий оттенок, а по берегу — запах гнили. Вроде бы — научно. Но все, кто там бывал, чувствуют что-то другое. Не просто мрак — давление, страх, как будто что-то живёт под гладью. Рационального объяснения не хватает все-таки. И я выяснил интересную закономерность, что люди пропадали именно тогда, когда вода чернела. Почему? Для меня это пока загадка.

— И ты это все один выяснил? — восхитился Горохов. — Похвально.

— Ну, помогает мне один человечек, — ответил я. — Всё это время рядом со мной держится местный кагэбэшник — Орлов. С виду — скрытный, жесткий, и одновременно правильный. Пришёл сам, представился. Сказал, что прикомандирован для координации. Я поначалу ждал от него палок в колёса, но он, похоже, действительно хочет разобраться. Даёт информацию, не мешает. Иногда даже помогает. Но я его всё равно держу на карандаше. Потому что, если вдруг с его стороны пойдёт перекос — мы должны быть готовы. И вот теперь мы почти приблизились к разгадке. У нас есть землянка, есть вещи, есть парень, который, быть может, был звеном в этой цепи. Есть целая вереница «забытых» дел. Осталось вытащить всё это наружу, пока снова не затоптали. Потому что, если мы сейчас дадим слабину — всё уйдёт, как уходило раньше, куда-то во тьму. А если продавим — возможно, доберёмся до тех, кто действительно знает, что творится вокруг Чёрного озера. И кто за это отвечает. Но теперь вы со мной, а вместе мы их дожмем! Я уверен.

Горохов не перебивал. Лишь сжал губы, прищурился и после моей последней фразы резко хлопнул кулаком по столу.

— Сейчас они у меня попляшут. Где местный начальник?

В кабинет к нам всего через несколько минут зашёл Бобырёв. Лицо хмурое, в глазах стоит недовольство, как у человека, которого вызвали ночью просто так, но на дворе белый день. Но увидел Горохова — сразу выпрямился, как по команде. Нашего Никиту Егоровича трудно было не узнать. Все-таки личность в правоохранительных кругах очень известная, и с Москвой на «ты».

— Товарищ Бобырёв, — начал Горохов, достав из папки листок, — вот распоряжение. С этой минуты все дела по пропавшим людям и связанные материалы переходят под мой личный контроль. Вы временно отстраняетесь от управления вверенным вам отделом. До окончания расследования. Буду ходатайствовать о выведении вас за штат. А потом — будет проверка и оценка вашей деятельности. Уже после завершения расследования и принятия процессуального решения по делам и материалам.

— Вы… не имеете права! — вспыхнул Бобырёв. — У меня своё руководство, в области! Я подчиняюсь…

Он не то чтобы сдерживался — но всё-таки не решался дать при Горохове своему гневу полный ход.

— Прочитайте внимательно, — перебил его мой начальник, поднеся бумагу прямо к лицу. — Особые полномочия, читай внимательно, особенно вот здесь, где подчёркнуто карандашом. Видишь? «На время проведения следственных мероприятий, связанных с многочисленными случаями без вести пропавших граждан, все материалы, дела, а также полномочия, касающиеся расследования, передаются в ведение старшего следователя по особо важным делам прокуратуры СССР старшего советника юстиции Горохова Н. Е. Так же наделить руководителя межведомственной СОГ особыми полномочиями, касаемыми управления территориальным органом внутренних дел, на подведомственной территории которого произошли исчезновения граждан. Вплоть до отстранения руководителей отдела от исполнения обязанностей в целях эффективного расследования и проведения оперативно-разыскных мероприятий».

Горохов, закончив зачитывать, довольно крякнул. А потом вытер лоб рукавом и продолжил трясти документом:

— Подписано. Утверждено. Все процедуры соблюдены. На мое усмотрение. Всё. Точка! Не успел приехать, а терпение мое лопнуло.

— Это, простите, что ж получается? Вы меня — отстраняете? — раскраснелся начальник милиции.

— Временно, — сказал Горохов, садясь в кресло. — Я просто беру на себя то, с чем ты, извини, не справляешься. Я понимаю, у тебя, подполковник, своих дел хватает — хозяйство, служебный транспорт, административка, драки, пьяные, бытовуха и кражи… А это совсем другое. Дело на контроле в ЦК. Замминистра МВД лично курирует ход расследования. А у тебя бардак, мать за ногу! Люди десятками пропадают на протяжении многих лет, а все тишь да благодать! Это-то как же?

— А кто будет руководить отделом? — глухо пробормотал Бобырёв, уже понимая, что проиграл.

Горохов вопросительно взглянул на меня, мол, принимай бразды, Андрей Григорьевич, но я сразу покачал головой. Мне сидеть в кабинетах сейчас нельзя, я должен быть на земле. Рыть, копать, искать. Вовсе сейчас не до административно-управленческой рутины.

— Майор Катков будет руководить, — спокойно сказал Горохов и перевел взгляд на криминалиста, а Алексей под этим взглядом немного поежился. — Будет, значит, временно исполнять обязанности начальника милиции. Вот так-то.

— Я? — тихо выдохнул Катков, но потом глаза его засияли, будто он всегда мечтал порулить отделом, а не только таскаться с фотокамерой и кримчемоданом.

— Вы серьезно? — краснел все больше и больше подполковник.

Видно, Алексей по виду показался ему не столь представительным — хотя вообще-то комплекцию Катков отрастил уважительную.

— Серьёзнее некуда, — хлопнул ладонью по столу Никита Егорович, так, что стоящая на нем пишущая машинка звякнула. — Иного варианта я не вижу. Катков у нас специалист с опытом, вдумчивый, любит анализировать, вникать. А главное — работает по совести и по закону. В общем так, Виктор Игоревич… Я сейчас с главком твоим созвонюсь, все обговорю, пусть готовят приказ о ВРИО.

Бобырёв медленно встал.

— Я… простите… Но всё же… Я — Виктор Игнатьевич. Не Игоревич…

Горохов поднял бровь.

— Да хоть Иван Абрамович. Суть же ты понял.

— Так точно…

— Свободен.

Начальник милиции махнул рукой, опустил глаза и медленно вышел. Сказать ему явно было больше нечего.

— Вот и славно, — выдохнул Горохов. — Теперь местные нам палки в колёса не воткнут. Хотя, конечно… Ну всё, товарищи, начинаем по-настоящему работать.

Я кивнул, хотя внутри остался осадочек, потому что, вроде как, давили мы на своих. Но другого выхода не было. Я ведь честно давал шанс Бобыреву включиться в расследование, но он тогда не поверил, не заинтересовался — а возможно, рыльце у него уже давно в пушку. Это я выясню, и скоро.

— Никита Егорович, — сказал я, — надо бы ещё прокуратуру местную приструнить. Санкцию на обыск Лазовских жду сутки. А у меня уже руки чешутся всё перевернуть в этом доме.

Вернувшись с обыска, мы решили взяться за главного подозреваемого. Гришу вывели из КПЗ в наручниках. Он брел тихо, вялый, будто вообще ничего не понимая. То ли играл, то ли правда не в себе — я уже ничему не удивлюсь. Задержанного завели в кабинет. Света остановила Горохова у дверей, выйдя в коридор. Прикрыла дверь, чтобы Гриша не слышал.

— Я с ним поговорю одна, — сказала она.

— Уверена? — уточнил шеф, задумчиво почесав лысинку.

— Абсолютно… Никакого давления и угрозы он не должен почувствовать. Только контакт. Я женщина, я для него не угроза.

— Ну, давай, Светлана Валерьевна, — махнул он рукой. — Мы в кабинете напротив, если что. Наручники снимать не будем, даже не проси. Дурак, что с него взять. Скажешь ему, что так положено, да и…

— Можно и в наручниках, — сказала Светлана спокойно, глядя на меня. — Он к ним уже привык. Такие, как Гриша, быстро адаптируются к ограничению свободы — для них это почти привычная среда.

— Какие — такие? — вставил Федя, крутясь рядом, как школьник, которому не хватило стула. — Ущербные?

— Нет, — покачала головой Светлана. — Люди с хронической социальной изоляцией, с длительным травматическим опытом. В психиатрии мы говорим о стойких нарушениях адаптационных механизмов на фоне органического поражения. В его случае — скорее всего, олигофрения в степени умеренной.

— Только давай без жалостливых глаз, Светлана, — буркнул Никита Егорович. — Он, между прочим, может оказаться хладнокровным убийцей.

— Всё в порядке, Никита Егорович, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. — Жалости к убийцам у меня нет. Моё дело — не пожалеть, а понять и вытащить то, что он не скажет никому.

— Вот это по-нашему, — одобрительно крякнул Горохов. — Убийца не должен на свободе разгуливать. Ты уж постарайся. Я так полагаю, что врачи нам не помогут? Только твои методы?

— Традиционная психиатрия таких людей, как он, обкалывает нейролептиками. Станет тише, будет спать, не агрессировать… но нам это ничего не даёт — контакт с ним теряется. Пациент становится заторможенным, апатичным — и не добьёмся ни фактов, ни правды. Он либо замкнётся, либо будет говорить то, что, по его мнению, мы хотим услышать.

— А ты? — спросил Федя. — Как ключик подберешь?

— А я должна стать для него фигурой доверия. Не следователем, а человеком, к которому он может потянуться. Сочувствующим, но не жалостливым. С которым — может быть, впервые в жизни — он заговорит по-настоящему. Я попробую. По-другому с такими — никак.

— Ну с богом, — кивнул шеф, выдав расхожую фразу, хотя был атеистом.

После того, как Катков сделался врио начальника ГОВД, кабинетов у нас стало в достатке. Мы уплотнили следователей, БХСС-ника подсадили к оперативникам УГРО и высвободили еще два кабинета. У меня и Горохова были теперь отдельные помещения для работы. Катков заседал в кабинете Бобырева, развернув там свою криминалистическую лабораторию.

Света зашла внутрь, Гриша стоял в углу, как наказанный. Она усадила его на стул у окна, чтобы расширить пространство его обзора. Такой прием — кажется, что ты не задержан, потому что видишь улицу, небо, дворик. Сама присела напротив, но не за стол, как было бы привычно для допроса, а на старый деревянный табурет, который поставила рядом. Так, чтобы быть с ним на одном уровне, не смотреть сверху вниз. Хотя Гриша и сидя весь скрючился, будто хотел казаться маленьким мальчиком.

— Здравствуй, Гриша, — начала она мягко, без всякого давления. — Можно я посижу рядом? Мне просто надо с тобой поговорить. Ничего страшного. Хорошо?

Он кивнул едва заметно, не поднимая головы.

— Скажи, тебя когда-нибудь раньше кто-то звал вот так… просто поговорить?

Гриша пожал плечами, потом выдохнул:

— Нет…

— А ты сам хотел когда-нибудь, чтобы кто-то тебя просто послушал?

Он снова кивнул. Медленно. Света улыбнулась, подбадривая.

— Я Света. Я просто хочу тебя понять. Помоги мне. Ладно?

— Ла-адно…

— Ты жил в городе? Или всё время за городом?

— За городом… В го-ороде… тогда…гулял… с мамкой.

— А когда был в городе — гулял во дворах? С ребятами играл? Как они к тебе относились? Расскажи, не бойся.

Он сжал плечи, голос стал тише:

— Ребятки… камни кидали. Смеялись… злились. Мамке… не говорил. Боялся. Они… ещё сильнее потом.

— А кто именно? Помнишь имена?

— Не… Не знаю… Только… Серёжка был… Он зуб выбил…

— А взрослые? Кто-то защищал тебя?

— Нет. Мама… плакала. А папка — ругался. Кричал. С ремнём. Говорил: «Дурак! Позоришь…»

Светлана кивнула, как будто этого и ждала. Как будто всё было хорошо.

— А сейчас кто-нибудь тебя обижает?

Он пожал плечами.

— Не… Только ребята… иногда. А так — нету никого.

— А дома, как ты считаешь, тебя любят?

Долгая пауза — будто Гриша задумался, а потом он покачал головой.

— Мама… только молчит. А папка… ругается всё…

Светлана внимательно наблюдала. Гриша избегал взгляда, но не закрывался. Он говорил просто, без наигранности. Но всё изменилось, когда она наклонилась чуть ближе и спросила:

— Скажи, Гриша… а ты сильно злился? На тех, кто тебя обижал?

Он напрягся, подбородок дрогнул. Выражение лица стало жёстче.

— Да… Гриша… злился… иногда.

— А как ты злишься? Ты делал что-нибудь, когда злился? Скажи, что ты делал?

Он отвёл глаза в сторону.

— Кулаки… сжимал… а потом плакал.

— А потом?

— Всё, — выдохнул тот.

— Хорошо, Гриша. Знаешь, я тоже злюсь иногда. А убить кого-нибудь хотел?

Он молчал. Света не торопила.

— Я-а… Я злился. Ребята плохие…

— Это ты убил тех, кто смеялся? Камни кидал?

В этот момент он поднял голову. С лица Гриши вмиг ушла вся вялость. Взгляд стал прямым, резким. Таким он был впервые за всю беседу. Он посмотрел Свете прямо в глаза.

— Нет, — сказал он. Голос был глухим и твердым. — Гриша не убивает. Гриша не злой. Гриша хороший.

Света не сразу ответила. Перевела взгляд с подозреваемого на окно. Что-то в этих словах её насторожило. Они прозвучали иначе, чем всё, что он говорил до этого. Без обычной зажатости, без заикания. Ни испуга, ни растерянности. В нём на секунду будто появился другой человек. Или проснулся тот, кто спит годами.

Она встала, медленно подошла к двери.

— Хорошо, Гриша. Спасибо. Сейчас тебя отведут обратно, не бойся. Но я ещё приду. Мы с тобой обязательно поговорим. Хорошо?

— Ладно… — глухо буркнул он, уже снова ссутулившись.

Света открыла дверь и жестом подозвала конвоира.

— Пусть отведут в камеру. Осторожно. Постарайтесь не грубо.

Когда Лазовского-младшего увели, Света зашла в кабинет Горохова, где вся команда с нетерпением ожидала ее вердикта.

— Ну и что? — подскочил со стула Горохов, обмахиваясь носовым платочком.

Жарко было сегодня. А Света держалась ровно, да даже и не слишком напряжённо.

— Я теперь не сомневаюсь, что у него явная форма умственной отсталости, — поделилась она первыми выводами, садясь к столу. — Но… странная. Там всё перемешано. На уровне бытового восприятия он — как ребёнок. Но где-то внутри — что-то другое. Глубокое и совсем не детское.

— Убивал он? — спросил я.

Именно это мне нужно знать, а уж какое там восприятие — дело десятое. Но Света уклончиво покачала головой.

— Пока не могу сказать. Но если и убивал — то не один. И, возможно, вообще не по своей инициативе. Он… как бы носитель чего-то. Или участник, сам не зная чего. В конце беседы он закрылся, и я прекратила сеанс, но потом продолжим.

— Работай с ним дальше, — сказал Горохов. — А мы посмотрим на его родственников.

— Вся семейка замешана. Зуб даю! — воскликнул Федя.

— Андрей Григорьевич, — повернулся ко мне шеф. — Продумай и запланируй мероприятия по отработке семьи Лазовских.

— Уже думаю над этим, — кивнул я.

— С чего начнешь?

— Наведаюсь на фабрику «Красная нить», узнаю всё про Леонтия Прохоровича по месту его работы. Дома мы ничего не накопали, так что зайдем с другой стороны.

— Действуй, — одобрительно махнул рукой Горохов, но получилось, что платочком, который был зажат в пальцах — как будто прощался с кем-то.

Я подошёл к проходной фабрики «Красная Нить» в три часа дня не один. Со мной был Орлов. Еще Катков отрядил нам в помощь сотрудника БХСС. Мы прошли на территорию и направились в административный корпус мимо огромной доски почета с фотографиями ударников труда за стеклом.

БХССник, старший лейтенант Фадеев — тот ещё формалист, как ни странно, с огромным желанием пошел с нами, видимо, раньше Бобырев его не пускал с проверками на фабрику. Войдя на территорию, он будто бы сразу почуял, как пахнет вороватая бухгалтерия. Его я взял, чтобы навести шороху под видом проверки экономической и хозяйственной деятельности предприятия.

У кабинета директора нас встретила секретарша. Мы ее явно ошарашили, такую делегацию девушка видела в приемной впервые. Она поздоровалась и процокала каблучками к двери начальника. Постучала, приоткрыла:

— Даур Вахтангович, к вам товарищи из… из милиции.

Не дожидаясь ответной реакции, мы вошли в кабинет.

Директор поднялся из-за стола.Взмахнул руками, будто хотел взлететь, и поспешил к нам навстречу:

— А-а! Какие люди! Товарищ майор, Андрей Григорьевич! Борислав Гордеевич, и вы здесь? А это?.. — поручкавшись с нами, он протянул ладонь БХСС-нику.

— Старший лейтенант Фадеев, — сухо бросил тот, — старший оперуполномоченный по линии БХСС, мы с ревизией.

— Проходите, проходите… — лицо у Шамбы на мгновение перекосилось, но он тут же собрался, натянул улыбку. Гостеприимный, внимательный, тёплый — будто ничего не происходит и никто не заявился с проверкой. Только я заметил, как в уголке его глаза дёрнулся нерв. — Может, чайку? Или по чуть-чуть? Есть отличный абхазский…

— Даур Вахтангович, — остановил я, — у нас времени немного. Лучше сразу по сути.

— Совершенно верно, — подхватил Фадеев, доставая папку с бумагами. — Вопросы касаются маршрутов отгрузки тканей и другой продукции. Несовпадения по накладным, нестыковки по датам. Нас интересует, что реально выходит с фабрики, и куда это на самом деле едет.

Фадеев говорил чётко, деловито, глядя прямо в глаза. И в голосе его читалось: он не просто проверяет — он уже знает. И Шамба это почувствовал.

— Это хорошо, что вы проверяете, — ответил Шамба, в этот раз ничуть не смутившись, но с некоторой долей иронии в голосе. — Контроль — прежде всего! Сейчас всё покажу… сейчас… Ниночка! Зайди, дорогая!

Цок, цок, цок.

И в кабинете возникла секретарша. Слишком фигуристая и молодая, чтобы быть умной.

— Скажи Еременко и Ткачеву, пусть принесут все документы и отчетность из своего отдела. И сделай товарищам чай, хоть они и отказываются. Они такого чая еще не пробовали.

— Хорошо, Даур Вахтангович, — привычно кивнула секретарша с кукольной улыбкой и уцокала из кабинета выполнять поручение.

Минут через пятнадцать на столе уже лежали подшивки с документами — пухлые, в потёртых папках, прошитые грубой ниткой.

— Всё оформлено, всё как положено, — суетился Шамба, потирая руки. — Квитанции, маршрутные ведомости, акты выбраковки, счета-фактуры, накладные. Вот, пожалуйста, товарищи, проверяйте.

Я листал бумаги, ритмично, как карточную колоду. И вдруг — знакомые названия: Алма-Ата, Ташкент, Куляб, Нукус. Отгрузки шли в республики, где и своих текстильных фабрик хватало с лихвой. Но меня зацепила не география — маршруты были странные. Грузы шли не напрямую, а через Чарджоу, Кызылорду, какие-то промежуточные склады.

— Это почему у вас, скажем, в Узбекистан отгрузка — через Киргизию? — спросил я, не поднимая глаз.

БХССник скосил на меня взгляд — думал, я только для прикрытия папки листаю, не ожидал помощи. Ну а мы, сидя в Грузии, тоже поднаторели.

Шамба пожал плечами.

— Вагоны централизованно распределяют. Минтекстиль, базы снабжения, железная дорога. Мы не выбираем, нам дают накладную — мы грузим.

— А получатели кто? — уточнил Фадеев, не отрывая взгляда от бумаги.

— Комбинаты, кое-где кооперативы… при цехах. Вот, смотрите — сверки, счета, доверенности.

Я посмотрел на него. Он улыбался, но губы были напряжены. А глаза — скользнули в сторону.

Фадеев же вовсю рылся в папке, на которую поначалу никто не обратил внимания.

— Интересно, интересно, — кольнул он взглядом директора и потряс листочками. — Вот документы… Вроде, все в порядке, только две организации, на которые шли объёмы, уже числятся как ликвидированные. По справочнику — с прошлого года. А печати странные стоят.

Я пригляделся, и действительно: печати выцветшие, местами размытые, словно кто-то прикладывал их второпях или поверх копии. Стало ясно: часть этих бумаг — ширма. Прикрытие.

Я перевёл взгляд на Шамбу. Он спокойно смотрел в окно, руки сцеплены за спиной. Лицо невозмутимое, улыбка натянута, как у швейцара. Видно было, что человек он опытный. Прекрасно знал, что мы всё поняли. Но не делал ни шага в сторону — играл до конца роль лояльного директора, которому «спустили сверху», и он «только исполняет».

— Вот что, товарищ Шамба, — заявил Фадеев. — Мы это все изымаем для проведения ревизии.

— А как же фабрика без бумаг? — развел он руками.

— Ничего, — заверил старлей. — Выживете.

— Позовите понятых, будем изымать с описью, — сказал я директору.

Когда он отлучился за понятыми с одним из снабженцев, я вышел в коридор и кивнул Орлову. Мы отошли в сторонку, в закуток.

— Ну что скажешь, коллега? — спросил я, а про себя отметил, что за всё то время, что мы были на фабрике, напарник особого рвения не проявил.

— Я вот, знаешь ли, доверюсь твоей чуйке, Григорич, — пожал плечами КГБ-шник. — Не силен я в бухгалтерии.

— Тут и ежу понятно, — задумчиво проговорил я. — Что все липа. Не верю я в такие маршруты.Ткани — это прикрытие. Там идут другие грузы. Или с самого начала, или вагоны перегружают по пути. А конечный адресат — не тот, что в накладной.

— Грузы уходят в Среднюю Азию? — уточнил Орлов.

— Туда. Через Киргизию, Туркмению. А дальше — уже не наша юрисдикция. Через Кушку груз может уйти в Афганистан, Иран или Пакистан. И назад уже ничего не вернётся.

— И зачем там ткани? — усмехнулся Орлов. — У них хлопка — как у нас грязи весной.

— Вот именно, — я посмотрел на него со значением. — Им не ткани нужны. Там идёт что-то другое. Грузы могут быть любого рода — от медикаментов до комплектующих, даже оружейного металла. Всё зависит от того, как оформили бумаги.

Орлов кивнул, прикурил. Пауза затянулась. Мы оба смотрели в стену, как будто она могла нам что-то подсказать.

— Значит, фабрика — прикрытие, — проговорил он вполголоса.

— Да, — подтвердил я. — Теперь бы только понять, что именно они прикрывают.

— Ума не приложу, что там может быть… — Орлов пожал плечами, но я уже понял, что он лукавит.

Я уловил в его взгляде нечто большее, чем недоумение. Не так он удивился моим предположениям, как можно было бы ждать.

— Слушай, Гордеич, — я прищурился, — Давай начистоту… Без дураков. Ты не смотри что я молодой, не первый год работаю…

КГБшник напрягся.

— Андрюха, ты чего? — усмехнулся Орлов, слегка приподняв бровь. — Я же с тобой. Мы ж в одной лодке. Или ты мне не доверяешь?

— Вижу, что со мной, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но и вижу, что не всё говоришь. Только не обижайся, Гордеич… но скажи мне честно, с какой стати Комитет интересуется этим делом? Не поверю, что у вас там взялись за маргинальных потеряшек. Это не профиль КГБ, такие дела мимо вас проходят.

Орлов усмехнулся одним только уголком губ, но пока что промолчал. Так что я спокойно договорил:

— Так что давай уже по-человечески. Если мы действительно идём вместе — скажи, что знаешь.

Потом сделал шаг ближе и добавил:

— Я тебе не мешаю, наоборот. Помочь хочу. Но чтобы помогать — нужно понимать, в чём мы варимся. Кто это всё крутит. Только тогда можно будет просчитать, куда идти дальше. А если мы оба. как слепые котята, или вообще в разные стороны бежим, то далеко не продвинемся.

Орлов чуть опустил взгляд в пол, но я знал, что мои слова попали в цель. Он какое-то время молчал. Потом, чиркнув спичкой, прикурил. И, наконец, проговорил:

— То, что я сейчас тебе скажу, Андрей Григорьевич, — под грифом. Государственная тайна. Черненко Алексей Владимирович дал добро, сказал, тебе можно доверять. В 1956 году, через год после образования Организации Варшавского договора, в нашем городе, в окрестностях, был развёрнут один из закрытых объектов под кодовым обозначением «Объект Пирит». Он действовал под эгидой специального НИИ Министерства обороны, работающего с химическими и биологическими компонентами для боевого применения. На берегу Чёрного озера, в старой каменоломне, оборудовали подземный узел — скрытый, защищённый, полностью автономный. Проект назывался «Гранит». Его задача — создание вещества, усиливающего боевые качества человека на короткий срок.

— Оп-па… Что за вещество? — спросил я.

— ПС-63. Расшифровывается: «Периферийный стимулятор, формула 63». В узком кругу его называли «Шаг». Препарат разрабатывался на базе модифицированных катехоламинов с добавлением стабилизированных нейропептидов, если это тебе о чём-то говорит. Вводился внутримышечно бойцам.

Выдавал Орлов все это по профессорски грамотно, будто сам разрабатывал этот «Шаг».

— И как? Какое его было воздействие на организм? — спросил я.

— Через 10–12 минут — резкий подъём энергии и полный боевой ресурс. Отказ от сна, снижение болевой чувствительности, повышение двигательной и когнитивной активности, а эмоции, наоборот, притупляются. Человек мог идти без отдыха, реагировал моментально, уставал как будто «внутри», но не снаружи. Этакая боевая машина.

— Не слабо… — присвистнул я. — Сколько длился эффект?

— От 36 до 48 часов. Потом начинались неприятные последствия для организма — истощение дофаминовой и серотонинергической систем, сбой в работе лимбической зоны. Пропадало торможение, появлялись агрессия, галлюцинации. Один из участников задушил своего сослуживца без причины. Другой выпрыгнул с третьего этажа, сломал обе ноги, но продолжал ползти. Через сутки умер — отёк мозга, острая нейротоксическая реакция.

Картина вырисовывалась удивительная.

— Несколько человек умерло, я так понимаю. Значит, эксперимент свернули?

— Формально — да. Проект приостановили в 1958 году, под грифом «временной консервации». Но сам понимаешь, вещество никто не будет уничтожать, сверху поступило указание сохранить на случай особого режима — «в условиях угрозы крупномасштабного конфликта». Подземный комплекс частично затопили, своды старых каменоломен — подорвали, оформив как списание аварийного объекта. Склад с ампулами остался там, под водой. И с тех пор к нему никто не возвращался. Официально — его просто нет.

Орлов посмотрел так, что, мол, всё, рассказал. Но мне, конечно, этого было мало — это только основа, концепция, рамка. То, что было четверть века назад. Поэтому я задал следующий короткий вопрос:

— И теперь что?

— Пять лет назад наткнулись на старую вентиляционную шахту. Обычная проверка — радиационный контроль на заброшенном объекте. Под завалами оказалась дверь. Мы отреагировали. Когда вскрыли — лаборатория была пуста. ПС-63 исчез. Весь объём — двадцать два литра концентрата. По оперативным каналам отследили: ушло на юг. Сначала Узбекистан, потом Туркмения. Дальше — след через погрузки в Кушке. Несколько совпадений — на маршрутах снабжения времён операции «Каскад» в Афганистане.

Он снова замолчал. Я ждал, показывая — нет, Борислав Гордеевич, ещё не всё. Он говорил неохотно, будто уговаривал себя.

— Я здесь, чтобы понять, куда это в итоге попало. Официально я не занимаюсь этим расследованием, а прикреплен к вашей группе. Якобы для оказания помощи в поиске пропавших людей.

— Ну ни хрена себе… — я почесал подбородок. — У нас тут, выходит, не Чёрное озеро, а филиал НИИ спецхимии?

Или лаборатория сбрендившего доктора Октавиуса — это, конечно, я не стал говорить вслух.

— По стране много разных подобных объектов. Сейчас перестройка, и они никому не нужны. Но отреагировать мы обязаны.

— Только объясни: почему именно здесь? Почему не Москва, не Урал? Почему это место?

Орлов вздохнул. Снял очки, протер, долго не отвечал.

— Потому что оно идеально. Место тихое, будто от мира отрезанное. Лес, болота, старые штольни. А главное — сама вода.

Я нахмурился.

— А что с водой? Ну я видел, как она чернеет, но что с того?

Орлов слегка пожал плечами, будто удивился самому вопросу.

— Вода специфическая. Высокая минерализация, плотность выше нормы. По результатам проб — повышенное содержание железа, марганца, возможно, следовые концентрации других металлов. В придонной зоне — почти полный дефицит кислорода. Это давно наши лаборатории знали, а официально озеро было не исследовано.

Конечно, мы вместе слушали записи Мельникова, но мне ещё не вполне было ясно, в чём тут суть для лаборатории суперлюдей. Орлов же сделал паузу.

— В таких условиях разложение почти не идёт. Нет микрофлоры, нет бактерий. Всё, что туда попадает, буквально замирает. Без газа, без запаха, без изменений. Анабиоз. Формалин — отдыхает.

— Удобно, — пробормотал я. — Если нужно что-то спрятать. Я так понял, что некоторые последствия экспериментов требовали… тихой утилизации. Без бумаг, без следов. И озеро подходило идеально. Так?

Я смотрел прямо на Орлова, и он отвёл взгляд.

Потом проговорил:

— Григорич, сам понимаешь… Мне и то не всё известно. Многое по тем разработкам до сих пор под грифом. Но…

— Были жертвы?

Он кивнул.

— Да. Люди погибали.

— Кто? Подопытные?

— Заключённые. Осуждённые по особо тяжким статьям и приговоренные к смерти. Всё, что нужно было скрыть, — скрыли. И озеро справлялось с этим лучше любого спецкладбища.

— Вот, значит, как… — я зажевал губу, глядя в сторону, раздумывая. — Но люди-то почему пропадают, чёрт побери?

— Не знаю, — Орлов смотрел теперь на меня прямо, по-честному. — Я бы и сам хотел это понять.

— Как вообще сам полагаешь, пропажа людей как-то связана с исчезновением ПС-63?

— Андрей Григорьевич… ну, правда — не знаю. Всё, что знал, я тебе уже рассказал.

Я медленно кивнул, обдумывая. Секретная лаборатория… почему я не удивлен? Нет, удивлён, конечно, но не бегаю взад-вперёд по коридору или не пытаюсь хотя бы себя ущипнуть, чтобы проверить, возможно ли такое вообще. А потому что СССР умел прятать. Умел строить города, которых не было на карте, и — когда-то — лагеря, куда людей отправляли без фамилии и срока.

— А ткани Шамбы, — продолжил я, — он же отправляет как раз в те республики, что граничат со странами, где этот препарат уже «засветился», так?

— Совершенно точно, — подтвердил Орлов.

— Значит, вещество может быть у Шамбы. Это логичная версия. И объясняет все эти финты с поставками тканей. Выбей санкцию через своих — и…

Но тут Орлов громко вздохнул.

— Если бы всё было так просто, — ответил он, разводя руками. — Вряд ли мы что-то найдём у него дома. И потом… если он действительно в этом замешан, то работает не один. Такие схемы в одиночку не крутят.

— Мещерский, — кивнул я. — Председатель горисполкома. У него с Шамбой связи тесные. Я это сразу заметил. Не исключено, что и он в теме. Только действовать надо быстро. Пока они не почувствовали, что к ним подбираются.

— Скажу прямо, Григорьевич… — тихо проговорил Орлов. — По моим данным, в этом деле может быть замешана почти вся местная верхушка. Поэтому официально я здесь пыхчу только по линии пропавших без вести. Работаю с тобой, так сказать по милицейской теме.

— Один? — уточнил я, хотя ответ и так был понятен.

Он кивнул.

— Да, по-тихому… Сам понимаешь, стоит сюда приехать нашей группе из Москвы, и о тишине можно сразу забыть. Сейчас мы ещё можем работать в тени, но если всплывёт хоть что-то вот из этой темы — сразу тень закончится.

— Спасибо за откровенность… Но мне главное — убийцу поймать.

Борислав Гордеевич посмотрел на меня с удивлением.

— А Гриша? Разве это не он?

— Работаем, товарищ майор, работаем…

Работа кипела. Света продолжала вести беседы с задержанным и шаг за шагом расшатывала его защиту. Федя проверял детский дом и ДЮСШ, копался в документации, пробивал связи по месту работы Анны Васильевны Лазовской и ее сына Игоря. Первая трудилась воспитателем, а второй — тренером по боксу.

Катков был, пожалуй, свободнее всех — экспертиз в производстве пока не имел, только подписывал рапорты да бумаги от своих новых сотрудников. Делал это с удовольствием, очень даже его устраивали кабинет, кресло и ощущение важности. Даже Горохов на Алексея не ворчал, как обычно он это делал. Ну, и мы не очень-то дёргали.

Сам Никита Егорович вместе с БХСС-ником ушёл с головой в счета, накладные и фактуры, которые мы изъяли на фабрике «Красная Нить». А я собирался навестить Мещерского — председателя горисполкома. Хотел поговорить по душам и потянуть за ниточку, ведущую к Шамбе. Нюх подсказывал — они завязаны. Нужно копать именно там.

Я уже тянулся за ключами от машины, собираясь ехать в горисполком, когда кто-то тихо постучал в дверь. Стучали нерешительно, так сотрудники не стучат.

— Войдите, — сказал я, не вставая.

Дверь отворилась, и в кабинет грациозно скользнула Лиза. Груня.

— Привет, — удивился я. — Ты что, забыла, что приходить в открытую опасно?

— Я слышала, в город прибыли твои московские коллеги, — сказала она, проходя к столу. Двигалась она, как будто шла по подиуму: плавно, виляя бедрами, с тем самым видом — «я знаю, что на меня смотрят». Платье — струящееся, облегающее, с вырезом на груди вызывающим, но чертовски уместным на её фигуре. — Теперь вы быстро найдёте его… Того, кто убивает. Что мне бояться?

Она улыбнулась и добавила:

— И ещё слышала, что подозреваемый у вас уже в камере.

— Есть такое, — кивнул я и, не дожидаясь, пока разговор зайдёт в излишне личную плоскость, подошёл к двери, закрыл её и повернулся.

А она уже стояла слишком близко. Полшага — и я бы уткнулся в неё носом. Ещё секунда — и её руки, наверняка, легли бы мне на шею.

Нужно было срочно что-то делать. Я шагнул вбок, в обход, и, чуть улыбнувшись, проговорил:

— Чаю?

— А-а?.. Давай, — ответила она, хотя было видно — она пришла не за чаем.

Я налил нам по кружке. Сел напротив, поставил кружку перед ней.

— Ну, рассказывай, — сказал я. — С чем пожаловала?

Лиза перекинула ногу на ногу, пригубила чай — пила так, будто это было элитное вино. Достала из кармана сигарету, но не зажгла, просто держала. Смотрела на меня, щурилась, будто искала поддержки. Сегодня не было в ней никакой вульгарности, да даже и усталости не чувствовалось. Только какое-то предвкушение.

— Опять была на выездном собрании… у своих друзей? — спросил я, давая понять. что ее дела меня нисколько не коробят. Ну, почти не коробят… красивая девка, могла бы семью завести.

— Да. Баня. Всё, как вы, мужики, любите. Веники, тосты, анекдоты и особенно про Горбачёва.

— Ну и?

— Шамба с Мещерским отпаривались в отдельной комнатке. Выпили много — и водки, и пива. Думают, стены не слышат, потеряли бдительность. Но баня, ты сам знаешь — место, где народ расслабляется, а язык развязывается.

Она чиркнула импортной зажигалкой с позолоченным орнаментом. Закурила и выжидающе взглянула на меня.

— И о чем говорили? — побарабанил я пальцами по столу в нетерпении. — Не тяни, вижу ведь, что о важном.

Она выпустила клубы дыма мне в лицо, будто бросала вызов. Я лишь улыбнулся в ответ. Ведь я ей не враг, а союзник. В том времени она погибла, а теперь — вот она, здесь, и я сделаю все, чтобы ее путь не повторился. Пока не знаю как, но сделаю.

Лиза начала рассказывать:

— Мещерский сказал: «Надо залечь. Москвич копает. Жёстко. Если дойдёт — всё рухнет.» А Шамба только пыхтел от жара и сказал: «Он не просто милиционер. Он с той стороны. Его надо или сбить с дороги, или подставить.»

Я поморщился.

— «С той стороны»?

— Да…

— Что это значит?

— Не знаю… Думаю, они имели в виду — либо Комитет, либо кого-то ещё, кто не вписывается в их местные расклады. А потом Мещерский добавил: «Хозяин недоволен. Говорит — если всплывёт, убирать придётся всех. И тебя, и меня.»

— Хозяин? Так и сказали?

— Да…

Я встал. Прошёлся к двери, приоткрыл и посмотрел в коридор. Тихо. Только стучат пишущие машинки у следаков да рация трещит внизу в дежурке. Закрыл дверь и замкнул изнутри на замок. Уселся в свое кресло.

— Они упоминали, кто он, этот Хозяин?

— Нет. Только «Хозяин». Без имён.

— Странно… Они оба не выглядят пешками. А над ними еще кто-то стоит, оказывается. Вот уж не думал… Интересно, кто?

— Андрей, вообще-то мне страшно…. — прошептала Лиза, и в глазах её блеснула неподдельная тревога.

— Не бойся… Ты молодец, правильно поступила, рассказала… Значит так, вот деньги, — я вытащил из ящика стола купюры. — Возьми и уезжай. Ты свое дело сделала, спасибо тебе большое, что не побоялась, а сейчас — спрячься пока. Оставишь контактный телефон, я с тобой потом свяжусь, когда всё уля…

— Андрей, ты не понял, — Лиза перебила, встала и присела бедром на край стола, придвинулась ко мне. — Мне за тебя страшно. Они сказали «Его надо или сбить с дороги, или подставить». Ты не слышал?

— А-а… Ты про это… Не беспокойся, меня трудно сбить с дороги. Разберусь. А ты уезжай, ладно?

— Никуда я не поеду, — фыркнула девушка. — Вот еще, выдумал! А кто же будет твоими ушами там? У них?…

— Это не игрушки. Груня, повторяю, это опасно…

— Груня… Ты назвал меня Груней. Так называла меня бабушка только. Ой, божечки, как же я ее любила, — Лиза шмыгнула носом, на миг ее глаза налились грустью и сверкнули слезинками.

Накладочка вышла. В прошлой жизни это прозвище за ней прочно закрепилось — но уже в девяностых, а в это время, похоже, я первый, кто ее так назвал, не считая бабушки. Это чрезвычайно тронуло мою прекрасную информаторшу.

Но Груня тут же взяла себя в руки, смахнула наваждение с лица тыльной стороной кисти и проговорила с тихой злобой:

— Мы прижмем их. Мы вместе. Я хочу, чтобы эти ублюдки поплатились за все.

— Они тебя… причинили тебе боль?

— Они все причиняют, — опустила глаза женщина. — Но давай не будем об этом. Давай лучше выпьем. У тебя есть что выпить?

— Нет.

— Зато у меня есть, — она достала из сумочки небольшую изящную фляжку и ловко сцапала с полки шкафа какие-то стаканы.

Пыльные. Но Лиза просто дунула в них и разлила янтарную жидкость с дубовым коньячным душком.

— За нас?

— Нас? — прищурился я, беря стакан.

— Ну — нас, как команду… Я же теперь в команде, да? Как там у вас называется? Осведомитель?

— Ну, тогда за нас, — улыбнулся я сдержанно, и наши стаканы звянули.

Пригубили, отпили — и в ту же секунду в дверь грубо постучали. Кто-то повернул ручку, попытался войти, но не смог, ведь дверь я запер на ключ, когда понял, насколько серьёзен разговор. И снова стук — громкий, бухающий.

Так сотрудники не стучат…

Дверь в кабинет снова дёрнулась, уже не так настойчиво, но с определённой интонацией. Я бросил взгляд на Лизу, та уже поставила пустой стакан на стол, подальше.

Я подошёл к двери и, провернув ключ, открыл.

На пороге — Света. Волосы немного растрепались, на лбу выбившаяся прядка, на щеках румянец, лицо, вроде бы, спокойное, но вижу — прищур, который я знал наизусть: ничего хорошего не жди.

— Андрей Григорьевич, — произнесла она официально, проходя в кабинет. — Вы, я смотрю, заняты? Не помешала?

Я пропустил жену внутрь. Она сразу увидела стаканы, а фляжку Лиза успела спрятать в сумочку. Но от Светы не ускользнуло, что на краешке одного из стаканов есть улика — следы помады. К тому же в воздухе витал алкогольный запах добротной выпивки.

— Коньяк? — заметила она, принюхавшись и поднимая изящную бровь. — Очень интересно…

— Неформальное общение со свидетелем, — шепнул я на ухо жене, а потом уже громко добавил: — Она пришла с новой важной информацией. Я решил выслушать. Не как на допросе, по-человечески, так сказать.

Света кивнула, шагнула ближе к столу. Скользнула подозрительном взглядом по обстановке, будто искала, как минимум, разбросанное в пылу адюльтера женское белье. После чего перевела колкий взгляд на Лизу.

— Вы, простите, у нас кто будете?

— Лиза, — тихо произнесла та. — Простите, но я с Андреем Григорьевичем беседовала по делу, которое он расследует. Как свидетель беседовала…

Грунская вмиг поняла, что связывает нас с вошедшей. И это её смутило и даже обескуражило.

— Ага, — коротко отозвалась Света. — За стаканом коньячка… Недурно так беседовать.

— Это, простите, не ваше дело, я просто…

— Так… — негромко, но в то же время резко оборвала Света. — Гражданочка… Если ваша часть показаний окончена, то, наверное, вы можете быть свободной. Да, Андрей Григорьевич? Нет возражений у вас?

— Мы закончили, — кивнул я.

Лиза подхватила сумочку и продефилировала к двери. Шла, что интересно, неспешно, чинно, виляя бедрами, как она это умеет. Рисовалась, разжигая в сопернице тихую ярость.

— До свидания, Андрей Григорьевич, — уже в дверях она обернулась и одарила меня ослепительной улыбкой.

От такой улыбки не только жена заревнует.

— Всего доброго, — кивнул я сдержанно, под сканирующим взглядом Психологини.

Грунская вышла. Света, фыркнув, закрыла за ней дверь и повернулась ко мне.

— Ну что, — начала она уже другим тоном, — интересно у вас тут, Андрей Григорьевич. Коньяк, закрытый кабинет, да и свидетель — девушка. Красивая, к слову. И часто вы такие неформальные беседы устраиваете?

Я сделал шаг вперёд, улыбаясь. Света стояла у стены, будто скованная внутренним холодом, но глаза… Глаза её не были холодны. Они горели тем самым огнём, который я знал.

— Свет… — тихо сказал я. — Это работа. Ты же знаешь, что я не вру. Да? Ты психолог…

— А ты в курсе, что психологи не могут анализировать близких и самих себя? — сверкнула она взглядом, будто хотела обжечь. — Так что не надо мне тут…

Света хотела еще что-то продолжить, что-то предъявить, поревновать, но я обхватил ее крепко и, притянув к себе, занял губы поцелуем. Она ответила страстно, даже слишком, чтобы не могло не случиться продолжения. Я снова повернул ключ в скважине, но в этот раз, слава богу, никто к нам больше не постучался.

Вернее, постучался, но уже примерно через час, когда мы с женой пили чай из тех же стаканов, которые Света перед тем тщательно вымыла.

Стук был негромким, но настойчивым. Света сразу напряглась. Встала первой, шагнула к двери быстро, будто в этом шаге был весь неозвученный вопрос: «Снова она?»

Я хотел было открыть сам, но она уже дёрнула дверь и резко распахнула:

— Открыто же, чего не заходишь? — бросила она посетителю.

На пороге стоял Федя Погодин.

— Ну-у… — замялся он, но тут же нашелся, что ответить. — Может, я вам помешал. Может, вы секреты обсуждаете. Ха!

— Всё, что касается работы, в среде нашей следственной группы секретов не составляет, — наставительно проговорила Света.

— Ага, — Погодин вошел и плюхнулся на свободный стул, обмахиваясь белой кепкой. — Фух! Ну и жара сегодня. Короче, друзья-коллеги! Вы щас упадете, что я нарыл!

Он потянулся к стакану, где были остатки чая, невозмутимо вылил их в горшок с фикусом на окне, плеснул себе воды из пузатого старого графина и откинулся на стуле, довольный собой, жизнью и еще чем-то.

— Ну, говори уже, — нахмурился я. — Ты проверил Лазовскую по месту работы?

— Только что из детдома. Навёл справки. Там один отряд выделен отдельно — так называемая спецгруппа. Контингент непростой: систематические побеги, драки, поведение на грани — почти все стоят на учете в инспекции по делам несовершеннолетних. Короче, отпетые хулиганы, с такими не каждый педагог справится.

Он замолчал, будто прикидывал, как подать следующую фразу.

— И? — я щелкнул пальцами.

— Знаешь, кто у них воспитателем значится?

— Кто? — спросил я, хотя внутри уже мелькнула догадка.

— Анна Васильевна Лазовская, — выдал Федя и всплеснул руками. — Вот тебе и тихая женщина.

Света вскинула брови. Я переглянулся с ней. Потом снова посмотрел на Федю.

— Жена Леонтия Прохоровича — воспитатель в отряде трудных подростков? Та самая Анна Васильевна? Вся такая… подавленная? — удивлённо переспросил я.

— Она самая, — подтвердил Погодин, потерев ладони. — И вот, что интересно… Я думал, её там никто и всерьёз не воспринимает. А оказалось — наоборот. При её внешне забитом и мягком характере — дисциплина в группе железная.

— Не может быть, — Света нахмурилась. — И как она этого добивается?

— А вот это и странно, — Погодин поднял палец, будто подводя итог. — Я переговорил с заведующей, Лазовская у них там на хорошем счету. Как дали ей этот отряд трудных подростков, так не нарадуются. Ее слушаются, никто не спорит, не дерзит, побеги стали редкими, будто ходят по струночке. Я сам видел, как она с этими балбесами управляется. С виду — ничего вроде необычного. Но все одно, выглядело это, скажем так, не очень естественно. Какой-то есть подвох, но какой? Я так и не понял…

Светлана задумалась, а её взгляд стал сосредоточенным и собранным. Видно было, что она включилась в рабочий режим и перебирает в уме возможные объяснения, опираясь на профессиональный опыт.

— Методика подавленного авторитета? Или… психологическое подчинение? — сама себе пробормотала она. — Но нет… Что-то не складывается.

Она покачала головой. Глядя на неё, я понял — даже у человека с её подготовкой пока нет ответа, как же Анна Васильевна может быть такой разной.

— С воспитанниками разговаривал? — спросил я Федю.

— А как же…

— Со сколькими поговорил?

— С одним.

— Мало… — я даже рукой махнул.

В самом деле, непредставительная выборка.

— А что с ними разговаривать, я с педсоставом общался, все выяснил. Эти малолетки при ней стали как шелковые. Никто не матюкается, никто не бузит. Я вот с одним из них как раз и перекинулся словом — парень лет четырнадцати, дерзкий с виду. Так как только услышал, что я, мол, к Анне Васильевне — сразу как будто подменили. С лица ухмылочка вмиг слезла. Говорит: «Мы стараемся, стараемся не подвести».

Я прошёлся по комнате, раздумывая, остановился у окна. Там за стеклом, во дворике, строились на развод ППС-ники.

Света подошла ко мне, обняла сзади, прижалась:

— Думаешь, не такая она уж и безобидная?

— Пока не знаю, — ответил я. — Но проверим. Завтра поедем туда. Без предупреждения. Пообщаемся с детьми. С ней тоже — отдельно. Я сам с ней поговорю.

— Я с тобой, — добавила Света. — Хочу посмотреть на неё вживую. Не как на жену Лазовского, а как на воспитателя. И лучше мне с ней поговорить.

На секунду я задумался.

— Хорошо, — кивнул я. — Федя, спасибо, хорошая работа. Иди, занимайся своими делами.

— Да я так-то свободен на сегодня уже…

— Иди, — кивнул я на дверь.

— А-а… Ну всё, пошел, пошел, — Погодин натянул кепку и попятился к выходу. — Но я через полчасика зайду, у меня вафли есть, чаек попьем.

— Брысь! — прикрикнула на него Света, и опер испарился.

Когда дверь захлопнулась, мы с женой ещё обнялись и поцеловались. Помолчали. Но в голове роились всё больше мысли о работе.

Теперь у нас появилась новая точка интереса: тихая, незаметная женщина по имени Анна Васильевна. Которая почему-то держала в кулаке самых отмороженных подростков города. И делала это не криком, не ремнём, а чем-то другим. И я хотел знать — чем. Странная семейка эти Лазовские.

Ближе к вечеру Горохов собрал летучку. Обсудить наработки, что сделано, дальнейшие планы — и высказаться по версиям и догадкам.

— Так, товарищи, — Никита Егорович, ослабив галстук, мерил шагами кабинет, привычно. — Ситуация у нас непростая. Я бы даже сказал — патовая.

Мы сидели у стены на жёстких стульях и наблюдали, как шеф хмурился и тёр лоб, будто пытался прямо сейчас силой мысли вскрыть тайны Чёрного озера.

Я рассказал своим всё (доверял им, как себе): о законсервированной лаборатории, о пропавших запасах вещества. Но, по большому счёту, это не приблизило нас к разгадке исчезновений. Все уже понимали — пропавшие, скорее всего, мертвы. И подтверждение тому у нас было. Это — сердце, найденное под кроватью Григория Лазовского, которое лежало сейчас в морге. Экспертиза установила группу крови — она совпадала с группой крови Валентина Ефимовича Мельникова, геохимика, которого мы с Орловым искали после его исчезновения. Мы видели его лагерь, нашли дневник, нашли диктофон. Даже нашли его труп, вот только он потом исчез… и до сих пор нигде не появился. И всё, что у нас есть, — это фрагменты одной большой, грязной и кровавой головоломки.

— Я вот, что думаю… — Горохов остановился и обвел нас вопросительным взглядом. — Если люди пропадали, а тела не находили, значит, их прятали? Но где и зачем?

И тут меня словно осенило.

— Я знаю где, — и даже хлопнул себя по лбу.

Получилось звонко, и все обернулись.

— Ну? — с надеждой уставился на меня шеф, знал, что попусту брехать не буду, знал, что, как правило, мои версии почти всегда подтверждались. — Говори, Андрей Григорьевич.

— А что, если все эти пропавшие… — я встал и тоже стал прохаживаться, — те, кого не нашли. Что, если они на дне?

Федя моргнул, Горохов поскреб лысинку, Света поджала губы, а Катков стал что-то усердно черкать в блокноте.

— Э-э… В каком смысле? — шеф мял кончик галстука в пальцах.

— В самом прямом, — сказал я. — В воде. В Чёрном озере.

Он нахмурился, но не перебивал. А я уже думал вслух, вышагивая взад-вперед:

— Подумайте сами… Все даты совпадают: исчезновения людей и периоды, когда озеро «чернело». Сначала мы списывали это на случайность. Потом — некий ритуал, но — зуб даю, это не совпадение, это система. Расчёт.

— Не понял… — подал голос Катков.

— В момент, когда вода становится чёрной — а мы знаем, что это связано с химическими процессами в озере — там ничего не видно. Пропадает вся, так сказать, визуальная проницаемость. Отсутствие рассеянного света, зеркальной поверхности, даже слабых бликов — это идеальная среда, чтобы замаскировать следы. В такой воде можно утопить хоть чемодан, хоть тело — и ничего не заметят.

— Ну да, ну да… — пробормотал криминалист и тоже стал накидывать свои мысли. — Состав воды сам по себе может ведь влиять и на процессы разложения. Если там высокая концентрация химических соединений, возможно, сероводород, то дело такое — может идти своего рода анаэробное консервирование тканей. В таких условиях трупы не всплывают, как обычно. Нет газообразования, нет брожения. То есть тело не пучит, и оно остаётся на дне. Действительно, очень удобно прятать тела.

Никита Егорович одарил его хмурым взглядом. Конкретные версии он любил — но когда всё вот так нехорошо сходилось…

— Получается, убийства происходили по графику почернения — как по расписанию, — кивал я. — Потому что именно в такие дни вода становится маскировкой. Спрятать труп — проще всего именно тогда. И если мы правы, то на дне Чёрного озера сейчас может быть… всё, что угодно. И ответ — тоже там.

— Ты хочешь сказать, что их сбрасывали в воду именно в те дни, когда озеро становилось мутным? То есть, когда вода темнела? — медленно переспросил Федя. — Чтобы скрыть следы?

— Именно, — подтвердил я. — В обычной воде, даже если камней в карманы накидать, со временем начинается газообразование, разложение, и через два-три дня тело может всплыть. Это обычная физика. А у нас — особые условия. Тело просто остаётся на дне, как в консерванте.

Горохов провёл рукой по голове, задумался.

— Если это действительно так… значит, на дне Чёрного озера — не просто ил и ветки.

— Там может быть целый могильник, — произнёс я. — Никита Егорович, нам срочно нужны водолазы. Я уже выходил на область с этим вопросом, обещали в течение недели, но это не ждёт. Тут каждая минута может стоить утраты следов.

Горохов сел за стол и, не глядя, протянул руку, снял трубку телефона. А второй рукой уже листал справочник. Нашел нужную страницу, щурясь, нацепил все-таки очки, которые так не любил. Эта секундная задержка выводила его из себя.

Крякнул и стал крутить диск телефона. Прижал трубку к уху и слушал гудки. На том конце провода ответили, и шеф зычно проговорил:

— Алло! Областное управление Министерства речного флота? Дежурный? Соедините с аварийно-спасательной частью или водолазной службой. Говорит руководитель специальной следственной группы МВД СССР Горохов. Работаем в Нижнем Лесовске. Да, у вас в области…

Пауза. Щелчки. В нашем кабинете повисла тишина. Потом кто-то ответил, а Никита Егорович, снова представившись, уже другому абоненту, продолжил:

— У нас на объекте — подозрение на наличие тел в акватории Чёрного озера. Дно нужно обследовать. Так вот, нужна водолазная группа, полное снаряжение, автономка. Завтра край… с утра, конечно. Контакт через местное ГОВД Нижнего Лесовска. Руководство — в курсе, и мой телефон запишите, — Горохов продиктовал номер, красовавшийся на аппарате — на крохотной табличке, густо начёрканной кем-то ручкой, а на том конце что-то попытались возразить.

Горохов резко перехватил нить разговора:

— Подосинов, так? Запоминайте. Ваш отказ — это не разгильдяйство. Это саботаж следственных действий по линии МВД СССР. Вы мне начнёте сейчас рассказывать, через какие инстанции вам согласовывать? Мы выполняем особое поручение, приказ утверждён в Москве. Хотите копию — будет на столе у вашего начальника через час. Но завтра водолазы должны быть на берегу, — тут он буквально вколачивал каждое слово. — В противном случае — будете объясняться с прокуратурой, и не местной. Думаю, вы поняли.

Пауза.

— Кто старший группы? Романов? Отлично. Трое человек, полный комплект. Вся координация — через меня лично или через майора Петрова. Всё. Работайте.

Он повесил трубку, посмотрел на меня.

— Фу-ух. Будут. Завтра с утра.

— С боем пробили, — сказал я, усмехнувшись.

— Тут по-другому нельзя, — ответил Горохов. — У нас на дне, возможно, целый уголовный том. А может, и больше. А у них согласования, ети их в душу!

— Совсем забыл! — Катков вскочил с места. — Есть результаты вскрытия.

Он выскочил из кабинета и через минуту под недоуменные взгляды всей нашей группы вернулся с какой-то бумажкой.

— Вот… Заключение судебно медицинского эксперта, — начал он, тут же второй рукой закрывая за собой дверь. — По Гречихиной. Андрей, ты просил отслеживать — я и отслеживаю. Сегодня с утра направил своего участкового в бюро СМЭ, у которого материал по несчастному случаю, — сказал он важно, подчёркивая слово «своего». — Заключение официальное. Всё в порядке.

— И что там? — Горохов с интересом протянул руку, но Алексей не торопился ему отдавать документ. Отлистал до последней страницы, где обычно и пишутся выводы, и продолжил вещать:

— Тело, конечно, обгорело… так, вот — подверглось значительному термическому воздействию, однако процесс карбонизации тканей не был полным. Это позволило провести полноценное вскрытие. При осмотре черепа в проекции левой теменной и затылочной костей был выявлен вдавленный перелом. Форма и характер повреждения указывают на воздействие тупого предмета с довольно-таки небольшой площадью контакта. Дальше…

Катков явно не торопился, но я решил его не подстёгивать. Мне было о чём подумать.

— Судя по контурам перелома и глубине деформации — порядка полутора сантиметров — предмет, вероятнее всего, был металлическим, с тупой или плоской рабочей поверхностью. Возможно — обух топора, небольшая кувалда или аналогичное орудие. На поверхности головы в районе перелома отсутствуют признаки выраженного термического повреждения, что свидетельствует о том, что травма была нанесена до воздействия высокой температуры.

Я поиграл желваками и спросил:

— То есть сначала ударили — а потом уже подожгли?

— Так и выходит. Пожар — инсценировка. Дом сложился уже позже. Никакие обрушенные конструкции на голову потерпевшей не падали, там была бы другая картина. Характер повреждения однозначно прижизненный. Травма, скорее всего, спровоцировала быструю потерю сознания и смерть от внутреннего кровоизлияния.

Горохов присвистнул и покачал головой:

— Значит, имеем факт убийства. Думали, что огонь скроет следы, но пожарные сработали и труп вытащили.

— Да, — кивнул Катков. — Факт скрытый, замаскированный под несчастный случай. Пожарные по своей части не усмотрели криминала, но у них взгляд узкий, а эксперт — дело другое. Тут уже не отвертишься.

Я шумно выдохнул.

— Вот, что Алексей, пускай твой участковый пишет рапорт об обнаружении признаков преступления и передает материал в прокуратуру на возбуждение. А там я его подхвачу, — дал указания Горохов.

— Как вы дело-то заберете? Пока нет оснований объединять с нашей серией, — ответил Катков, который уже вжился в роль грамотного руководителя. — Формально это отдельный эпизод. Возбуждать будут местные, по линии убийства.

— М-да… Будем думать, — морщил лоб шеф.

Ну ладно, пора мне подать свою реплику.

— Есть зацепка… — вмешался я. — Я напишу рапорт, что погибшая дала мне некие ценные сведения по пропавшим без вести. Которые, в оперативных целях, я не буду раскрывать. И после этого ее убили. Ну и дверь в дом была заклинена во время возгорания, будто специально, чтобы раньше времени ее не вытащили, и тело успело сгореть, обуглиться. На основании рапорта мы подтянем дело Гречихиной под наше. Так ведь, Никита Егорович? — я выставил ладонь, как бы предупреждая возражения: — Слабоваты, конечно, основания, только с моих слов, получается, но будем продавливать… Местные-то неохотно способствуют расследованию.

— Да идут они… в баню! — хлопнул шеф по столу ладонью. — Продавим! Пиши рапорт, Андрей Григорьевич, заберем убийство себе.

— И вот еще что… — я подошёл к столу, взял чистый лист, быстро набросал рисунок. — Вот этот след я заметил, когда пытался попасть в дом. Его потом смыли пожарные, но характерный грубый протектор я запомнил. Скорее всего, промышленная рабочая подошва. Вроде спецобуви. Не самая частая штука, на самом деле, в этом Нижнем Лесовске.

Катков взглянул с серьёзным видом, кивнул.

— Занесу след в картотеку местную. Может, что-то совпадёт с последними задержаниями.

Мы вернулись в гостиницу ближе к одиннадцати. Света всю дорогу молчала, смотрела в окно служебной «Волги». По её лицу ничего не читалось, но я видел по сжатым губам: разговор о Лизе и коньяке в запертом кабинете ещё не закончился. Он просто был отложен.

В вестибюле гостиницы было по-вечернему тихо, даже немного мрачно. За стойкой — всё та же администратор Эльвира Марковна. Высокая, сутулая, в очках на толстой цепочке. Увидев нас, бдительная женщина привстала, поправила вязаную кофту на плечах.

— Товарищ Петров, — сказала она чуть тише обычного, с непривычным уважением в голосе. — Вам письмо. Вот, возьмите, пожалуйста. Оставили на стойке.

— Мне? — переспросил я, нахмурившись, будто это не письмо было, а бомбу мне прислали.

— Вам, а кому же еще, вот, посмотрите. На конверте написано: «Петрову, номер сто тринадцать. Лично в руки».

— А кто передал? Давно? — я взял конверт, разглядывая.

Обычный почтовый, но без марок. Клапан наглухо заклеен. В графе «от кого» — ни подписи, ни строчки, всё внутри.

— Не могу вам подсказать, простите, я, знаете, отлучалась — с девчонками в подсобке порядок наводила. Вернулась — письмо уже лежит. Рядом никого. И почерк… женский, вроде бы, — она слегка усмехнулась. — Наверное, девушка какая пишет…

Эльвира Марковна, видимо, таила на меня обиду — ведь если не слова, то эта улыбка уголком рта была рассчитана на Свету. И Свете её слова не понравились. Она стояла рядом. Не сказала ни слова, но я краем глаза заметил, как она сильнее сжала ремешок сумки. Ногти врезались в кожу, лицо оставалось спокойным, но что-то внутри уже напряглось. Сдерживалась.

— Спасибо, Эльвира Марковна, — подчёркнуто кивнул я.

— Всегда пожалуйста, — чуть склонив голову, ответила та и снова села за журнал «Работница».

Мы пошли по коридору. Света не отставала, но шаг у неё стал чуть жёстче, чем обычно. Каблучки отбивали барабанный бой военного марша.

Когда мы завернули, она вдруг проговорила:

— А ты не хочешь его открыть? Ну… прямо сейчас?

— Сейчас дойдём до номера, и открою, — ответил я спокойно, не ускоряя шага.

— Конечно, — кивнула жена с некоторым сарказмом в голосе, — Всё же «лично в руки». Раз так — значит, очень лично… Да?

Интонация была ровная, но за этой ровностью слышался металл.

Я открыл дверь. Она вошла первой. Не глядя на меня, прошла вглубь комнаты и остановилась. Не села, не разделась. Просто стояла. Ждала.

Я подошёл к столу, вынул из кармана конверт, медленно надорвал край. Внутри — сложенный пополам лист бумаги. Пока я разворачивал его, чувствовал на себе её взгляд. Он был за спиной, но ощущался отчётливо, почти физически.

Письмо могло быть на самом деле, чем угодно. Но то, что думает Света, для меня куда важнее.

Прочитал:

Андрей. Это Лиза Грунская.

У меня есть срочная и важная информация для тебя.

На работу к тебе не смогла прийти — за мной следят.

Прошу, приезжай ко мне.

Садовая, 19. Это дом за бараками.

Буду ждать сегодня допоздна.

Всё равно не усну после того, что узнала.

Приезжай скорее, мне очень страшно.

И приезжай один.

Почерк округлый, ровный и местами будто «испуганный». Я медленно опустил письмо на стол — так, чтобы видно было моей Психологине. Света молча подошла, наклонилась, пробежала глазами по строчкам. Потом выпрямилась, чуть фыркнула.

— И что? — спросила она, глядя мне прямо в глаза. — Поедешь? К этой вертихвостке?

Я не стал торопиться с ответом. Взял её за руку, притянул к себе. Она не отстранилась, но стояла напряжённо.

— Свет… это может быть важно. Если она что-то узнала — я должен выслушать.

— Ну конечно, — усмехнулась она, не отводя взгляда. — Садовая, бараки чёрт знает где, поздно вечером. И обязательно один. Прямо оперативная… романтика.

Я не стал спорить. Просто обнял. Она была напряжённой, как струна, но не вырывалась из объятий. Я поцеловал её в висок. Она молчала. Потом — всё-таки обняла в ответ. Её губы были рядом, дыхание — участилось. И дальше всё пошло само собой. Без слов. Без споров. Без объяснений. Только тепло, только касания, которые сказали больше, чем любые оправдания. Все-таки женщины, когда ревнуют, становятся необычно страстными.

Полчаса спустя я тихо поднялся с кровати. Света лежала, чуть прикрывшись простынкой, смотрела на меня влюбленным взглядом.

— Поеду. Ненадолго, — сказал я, застёгивая рубашку. — Надо.

Она кивнула, не поворачиваясь.

— Только… аккуратно. И сразу обратно. Слышишь?

— Обязательно, — сказал я.

Вышел в коридор. Постучал в соседний номер. Открыл Катков — в одной майке и трусах, с влажным полотенцем на плече.

— О, Андрей… Ты чего?

— Дай ключи от машины, Лёш.

Он посмотрел за моё плечо, потом — на меня.

— Куда собрался-то?

Из-за его спины выглянул Погодин. В руках у него был стакан с чаем.

— Андрюха? Дело важное?

— Важное, — кивнул я. — Надо съездить. Одному.

— А нас что ж не берёшь?

Я помотал головой.

— Там одному нужно. Никаких групп. Только я.

Катков, не задавая больше никаких вопросов, снял с крючка ключи и протянул мне.

— Тогда езжай. Но если что — сразу звони. Без геройства, Андрей Григорьевич.

О как. А роль начальника ему определенно шла.

— Понял, — улыбнулся я, убрал ключи в карман и вышел в ночь.

Я подъехал к нужной улице без фар, накатом. Остановил в тени тополя, чуть в стороне от основной улицы. Слил бензин из бензобака в бутылку через резиновый шланчик. Немного. И пошел дальше, крадучись.

Нужный дом был одним из десятков таких же — крыша из серого шифера, стены из потемневшего бруса, облезлая краска на ставнях. Забор — перекошенные доски, кое-где с дырами, через такие можно было спокойно пролезть, не привлекая внимания.

Где-то в глубине улицы гавкнула собака. Потом вторая. За ней — тишина.

В нужном доме было всё тихо. Но за плотно закрытыми ставнями тлел свет, пробивался узкими полосами в щелях. Я медленно достал пистолет из кобуры, снял с предохранителя, патрон в патронник уже был дослан заранее.

В центральный вход идти было глупо. Я юркнул за дом, нашёл дверь в сарай. Скрипнула петля, но никто не отреагировал. Внутри — пыль, хлам, какой-то старый велосипед, набросанные лопаты и тяпки. В углу — ржавое ведро, дно — в нескольких дырах. Оно мне и нужно было.

С соломой, правда, пришлось выкручиваться. Я перебрался через забор на соседний участок — там, у стены, стоял стог. Потыкав его рукой, оторвал охапку сухой соломы, сунул под мышку и отступил обратно. За сараем стоял старый колодец — деревянный, с ручкой и цепью. Я потихоньку поднял ведро воды, намочил часть соломы.

Сухую солому бросил на дно ржавого ведра, облил бензином, сверху уложил щепки, которые насобирал тут же у дровяника, их тоже оросил горючей смесью. Сверху наложил влажной соломой. Быстро соорудил сетку из найденной проволоки, закрепил на ведре, чтобы ничего не выпало раньше времени. Получилось грубо, но надёжно.

Чиркнула зажиглака. Я поджёг через нижние дыры сухую солому — она вспыхнула сразу, с тихим «пух», огонь пошёл вверх, щепки затрещали. Мокрая солома начала шипеть и выбрасывать густой серый дым. То, что нужно.

С пистолетом в одной руке, дымовухой — в другой я метнулся к дому. Распахнул ставни одного из окон. Бахнул рукояткой по стеклу. Стекло высыпалось внутрь дома. В это окно я и швырнул дымовуху. Ведро влетело внутрь, с глухим стуком ударилось о пол. Дым из оконного проёма тут же пошёл столбом.

Я отступил. Вернулся во тьму, за сарай, присел, затаился.

Ждал.

Ждать долго не пришлось. Видно через разбитое окно, как помещение застилает дым. Дверь дома хлопнула — резко, наотмашь. В проёме показалась фигура. Мужик кашлял, задыхался, явно уже надышался. Я держал его на мушке, но не стрелял. Живым возьму. Но в следующую секунду он рухнул на живот прямо на крыльце, и почти сразу с его стороны грянул выстрел.

Бах!

Свист металла и сухой треск дерева — картечь угодила в доски сарая, где я прятался. Я отшатнулся в сторону, вжимаясь в угол — сердце ухнуло, но руки сжали пистолет крепче.

Обрез. У него в руках был обрез. Он явно заранее знал, что я подойду с этой стороны. Я выстрелил в ответ.

Бах! Бах!

Дважды. В том направлении, где он залег. Но он уже откатился с крыльца, ушёл влево, в тень. Слышно было, как щёлкнул рычаг ствольной коробки-переломки — он перезаряжал. Быстро, привычным движением.

Щелк! — этот звук гладкоствола возвестил о том, что перезарядка прошла.

И снова тишина.

Выжидаем, кто кого переждёт.

Я присел, перекатился вглубь, за деревянный хлипкий заборчик. Пистолет в руках. Взгляд охватывает дом и периметр. Вот! Он вынырнул первым. Очертания головы на секунду показались из укрытия. Я уже свёл прицел с точкой в пространстве, палец лёг на спуск, но не нажал.

Нет.

Нельзя убивать.

Ты мне нужен живым, падла, а где Груня — я до сих пор не знаю. И письмо — подделка. Почерк она не так выводит. Слишком правильно, слишком ровно. Я её стиль знаю — у неё свой. Даже в той жизни знала, как манипулировать «шрифтами», эмоциями, как врать и говорить правду одновременно. Я почерк своей информаторши прекрасно знал из той жизни. Сразу понял, что письмо — подстава, а всё это — ловушка. Но если бы я приехал не один — враг сработал бы иначе. Возможно, следили за мной. А так хотели убрать тихо, на месте. И я не стал рисковать коллегами — справлюсь.

Ещё один выстрел вырвал меня из мыслей.

Бах!

Картечь ударила по навесу сарая, посекла доски, кое-где соскочили щепки. Он выстрелил вглухую — наобум. Зато выдал себя. И слишком сильно высунулся. Плечо — открыто. Я не ждал — короткое прицеливание, задержка дыхания и…

Бах!

Попал.

Он вскрикнул хрипло, по-звериному, потерял равновесие и осел рядом с крыльцом. Тело дёрнулось и вывалилось из-за укрытия. Я видел, как он пытался подняться — держался за раненое плечо, другой рукой шарил по земле. Не сдавался.

Пора.

Я сорвался с места, выскочил из укрытия, напролом, не давая времени противнику прийти в себя. Бежал прямо, держа оружие перед собой.

Он поднимался. Вот уже встал на одно колено. В здоровой руке обрез. И, черт возьми, я разглядел — у него два ствола, а значит, он готов стрелять.

— Волыну на землю! — рявкнул я, бегом сокращая расстояние. — Быстро!

Он вскинул оружие. Пытался целиться одной рукой, но обрез дрожал.

Я выстрелил на бегу. Уже с близкого расстояния.

Бах!

Пуля пробила запястье и застряла в деревянном ложе обреза. Оружие выпало. Он рухнул на спину, завыл, зажимая обе руки.

Я прыгнул к нему, ударом ботинка откинул обрез в сторону. Навёл пистолет прямо в лицо. Пусть смотрит прямо в черноту дула и соображает.

— Говори, сука. Где она? Где Груня?

Он стонал, плевался кровью. Жив, тварь. Значит, всё мне скажет.

Я прижал ствол пистолета к его лбу. Вдавил так, что он явно прочувствовал — не просто так скрипел зубами.

— Если не скажешь — не доживёшь до утра.

Он понял. И, судя по выражению глаз — поверил. Поверил, потому что я не блефовал. Потому что…

И тут я рассмотрел его лицо. И узнал его. Твою мать, ну кто бы сомневался!

Это был он. Беспалый. Тот самый урка, которого я видел возле горящего дома Марфы Петровны.

Память выдала мгновенно: тогда он стоял в толпе, делая вид, что просто пришёл поглазеть, да и пришёл-то, мол, поздно, уже всё было в дыму и ничего не видно. И смотрел… глаза у таких не меняются — ни на воле, ни на пожарище. Да он и не помогал тушить.

Я сильнее вдавил ствол в его лоб. Чувствовал под кожей твердь кости.

— Говори, сука! — рявкнул я.

Иван Беспалый скривился, стиснул зубы. Даже в тусклом ночном свете было видно, как на его скулах играют желваки.

— Ты её не найдёшь, мент, — хрипло выдохнул он.

— Ну всё, — сказал я. — Хана тебе. Пристрелю, как бешеного пса.

Я не играл в тонкие допросы. Времени на это не было. Либо он скажет сейчас — либо останется тут навсегда. Я оторвал макарова от лба и направил ему в живот, пускай не надеется на скорую смерть. Но страха в его глазах и не было. Лишь глухая, чёрная ярость.

— Я и так не жилец, — прохрипел он, слабеющим голосом, но с ноткой торжества, будто переиграл меня.

Я на секунду замер, потом склонился ближе:

— Скажешь всё — вызову скорую. Попробуют спасти. Жить будешь, хоть и не на воле. Выбирай.

Он коротко усмехнулся, без радости.

— Ты не понимаешь, мент, — сипло проговорил урка. — Они меня везде достанут. Лучше сразу убей.

— Ничего у тебя не выйдет, думаешь так просто от меня отделаться? Хрен тебе, — процедил я. — Подлатают, очнёшься — и я тебя каждый день допрашивать буду, с пристрастием. Пока не расскажешь все.

В глубине души я уже понимал: выбить что-то из него будет тяжело, он готов умереть, это видно по взгляду, по голосу. А ведь у меня есть только сейчас, никакого потом — времени почти не оставалось, ведь Беспалый истекал кровью. Даже в темноте было видно, как по простреленным рукам тонкими струйками, будто ручьями, сочится кровь. Не останавливается, а будто бы наоборот — течёт все сильнее и сильнее.

Почему?

— Не выйдет, мент…. Я почти труп… — усмехнулся он, задыхаясь — будто уловил мой немой вопрос. — Кровь у меня не сворачивается…

Гемофилия.

Мелькнуло, будто ток ударил. Редкая штука. И смертельная при таких ранениях. Я сделал шаг было к калитке — рвануть к соседям, вызывать «скорую», но тут же остановился. Пока найду телефон, пока кто-то дозвонится, пока врачи приедут — будет поздно. Он умрёт раньше. Перевязать его подручными материалами? Можно попробовать, но… Но нет. Это просто не поможет. Оставалась одна возможность — дожать его здесь и сейчас.

Я наклонился, схватил его за руку и вдавил палец в перебитую кисть. Он вздрогнул всем телом, хрипло застонал.

— Лиза! Жива⁈ — закричал я ему прямо в ухо. — Говори, тварь! Будет еще больнее…

Он содрогнулся, напрягся. Из его пересохших губ вырвалось:

— Да… жива…

Слова были едва слышными. Больше похожими на стон или выдох, чем на ответ.

Я уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос — где она? — но Беспалый вдруг размяк, всё напряжение в его теле ушло, глаза закатились.

Я схватил его за грудки и тряхнул, пару раз ударил по щекам.

— Очнись! Не вздумай сдохнуть, гад!

Но всё было бесполезно. Приложил руку к шее. Пульс под пальцами на артерии еле угадывался. Слабый, рваный.

Через минуту Беспалый был мёртв. Отправился в ад. А вместе с ним уходил последний шанс быстро найти Лизу. Но главное, теперь я знаю, что она жива… Жива!

Я выпрямился, медленно вытер ладони носовым платком, тот вмиг пропитался насквозь чужой кровью. Платок я скрутил в комок и швырнул в пыль под крыльцом. Сомнений не оставалось: Ивана Беспалого послали за мной. Груня была лишь приманкой, наживкой для тех, кто хотел меня убрать. И хоть ублюдку не удалось исполнить приказ до конца, он всё же успел сыграть свою грязную роль — он сдох, и теперь следы вели в тупик.

Следы. Почти все следы.

Я опустил взгляд. Его ноги. Ботинки — грязные, истоптанные, с треснувшими подошвами. Но что-то в них насторожило, чуйка кричала, что нужно осмотреть обувь. Я наклонился, сдёрнул один ботинок и, рассмотрел подошву на отсвет луны, сразу узнал характерный рисунок. Грубые многоугольники, глубокие протекторы. Я сразу узнал подошву — точно такой отпечаток я видел на крыльце горящего дома Марфы Петровны. Тот едва заметный след, оставленный на закопчёных досках — и в одно мгновение смытый пожарными. Я видел его и запомнил, но показать не мог никому. Так вот кто шастал там той ночью! Не случайный зевака из толпы, пришедший поглазеть на чужое горе. Убийца.

Я снова выпрямился, сжал челюсти. Беспалый был лишь пешкой. Он убивал — но его кто-то направлял, вёл за руку, толкал на убийство. И этот кто-то сильно не хотел, чтобы правда о Чёрном озере выбралась наружу. Сегодня они попытались меня убрать, устранить, а это значит, что я подобрался слишком близко к разгадке.

Не теряя времени, мы с Гороховым, Федей и Катковым организовали осмотр жилья Ивана Беспалого. Улица Тракторная, 6. Понятые, протокол, опись — всё, как положено. Перерыли весь дом. Он представлял собой типичную халупу: грязные, давно не беленые стены, старая железная кровать, покрытая замызганным ватным одеялом, на столе — щербатая посуда, в углу — ворох тряпья и пустые бутылки.

Но среди этого хлама нашлось кое-что куда более интересное.

В дальнем углу, за старым комодом, стояла железная канистра с вмятым боком. Когда я поднял её и открыл, по комнате пополз характерный запах бензина. А в самом комоде мы нашли резную деревянную шкатулку с удивительно утонченным и старым для урки орнаментом на крышке. Она никак не вписывалась в обстановку и была явно чужой. Так оно и оказалось. Это стало окончательно понятно, когда мы открыли её — и обнаружили женские украшения: кольца с камушками, серёжки, тонкие золотые цепочки. Там же лежала пачка советских денег, аккуратно перевязанная черной тугой резинкой для бигудей, и, самое главное, — сберегательная книжка.

Я взял её. Имя внутри, на развороте, было выведено аккуратным почерком: Гречихина Марфа Петровна. Вот так находочка!

Пазл сложился окончательно. Беспалому было поручено убить старуху, инсценировать пожар, но, как водится, криминальный элемент не удержался — прихватил то, что плохо лежало. Деньги, золото, сберкнижка. Жадность дворняги. Даже не подумал, что без живого владельца книжка — просто кусок бумаги. Или подумал, да плевать хотел.

Убийство Марфы Петровны было раскрыто. Но легче от этого не становилось. Вопросов стало вдвое больше. Кто руководил Беспалым? Кто дал ему наводку, кто прикрывал? Сколько ещё таких пешек шастает по улицам Нижнего Лесовска?

Я чувствовал всем нутром: настоящая игра выходит на кульминацию. И ставки в ней были куда выше, чем можно было представить в самом начале.

Сегодняшняя ночь вылилась в бессонную и кропотливую работу, но даже утром передышки не было. К девяти часам к месту сбора подкатила потрёпанная «буханка» УАЗ-452 с чёрными буквами «Речной флот» на дверцах. Из неё выбрались трое водолазов в выцветших спецкомбинезонах и с большими мешками на плечах.

Снаряжение стандартное: грубые прорезиненные костюмы типа «ГКВ-80», тяжёлые свинцовые грузы на поясах, старые, но ухоженные шлемы из алюминиевого сплава системы «ШВСМ-68», шланговые дыхательные аппараты, насосная станция «РП-12» на базе бензинового двигателя. Всё доказывало, что им приходилось работать в таких условиях не для справки в отчёте, а в реальности и не в первый раз.

В качестве места погружения выбрали бухту на южной стороне озера — там, где несколько дней назад стояла палатка геолога Мельникова и где я собственными глазами видел, как чернеет вода.

Сейчас, в утреннем свете, вода казалась иной. Грязноватая, мутная, но вполне обыденная. Лёгкая зыбь играла на поверхности. Ил, мельчайшие частицы глины переливались в лучах солнца. Никакой черноты. Только тоскливая мутная плёнка над глубиной.

Один из водолазов, старший по виду, коротко кивнул, проверил клапаны аппарата, подмигнул напарникам и медленно вошёл в воду. Еще двое последовали за ним. За их плечами тяжело висели шланги, подающие воздух с насосной станции, и толстые кабели связи. Мы же стояли на берегу, напряжённо следя, как шлемы с номерными знаками медленно скрывались под мутной гладью. Нас было немного: я, Горохов, Борислав Гордеевич, Катков, Федя Погодин, несколько милиционеров в оцеплении. А ещё судмедэксперт, пузатый мужичок по фамилии Чекмарёв, в мятом халате и перчатках, с нескладной походкой и большим облупленным алюминиевым чемоданом с красным крестом на боку.

Минут через семь на воде появился рваный всплеск. Потом — ещё. И вдруг один из водолазов вынырнул. Вода стекала с него, как с мешка. Он хватал воздух ртом, даже не снимая шлема. Двое береговых помощников, что прибыли с ним, бросились к коллеге и вытащили на берег.

Шлем с него сняли почти насильно. Лицо водолаза было бледным.

— Туда… туда я больше не полезу, — сипел он. — Там… мертвецы. Там их полно.

И тут его стошнило, прямо на траву.

Оставшиеся двое водолазов, несмотря на страшную находку, оказались крепкими ребятами и на попятную не пошли. Один — капитан запаса ВМФ, бывший старший минёр тральщика Балтийского флота. Второй — бывший военнослужащий инженерных войск, с опытом подъёма затонувшей техники. Оба знали, что такое страх под водой, и оба умели с ним справляться, не ломая дыхания.

Не теряя времени, они стали работать. Минут через десять на поверхность начали вытаскивать первые тела. Картина оказалась тяжёлой даже для видавших виды.

Тела, извлечённые из воды, были в состоянии так называемой водной мацерации средней и тяжёлой степени. На бумаге это звучит коротко и довольно ясно, а в жизни… В жизни лучше такого не видеть. Серая, посветлевшая кожа местами ослабла до состояния «мокрой бумаги». Волосы на голове частично отсутствовали — или сползали вместе с кожей при малейшем прикосновении. Конечности были деформированы за счёт разложения мягких тканей, пальцы — распухли, но сохранили общую форму.

Особенность этих тел заключалась в другом: отсутствие нормальных признаков гнилостного вздутия. Всё объяснялось составом воды. Высокая концентрация иловых минералов, пониженное содержание кислорода и специфические химические процессы фактически законсервировали останки. Как в формалине.

Орлов стоял рядом, курил — и теперь хмыкнул, глядя на мёртвые, серые тела, едва одетые в остатки рваной одежды:

— Видишь, Андрей Григорьевич… Озеро не отпустило их. Сохранило как было.

Именно в этот момент судмед Чекмарёв, ковыряясь в одном из тел острым скальпелем, вслух отметил:

— Парадоксально… Ни одного сердца. У всех — разрезы в проекции перикарда. Сердца извлечены. Мне кажется, без повреждения соседних органов.

Он даже нацепил очки, чтобы получше рассмотреть:

— Резали острым инструментом.

Некоторые из милиционеров побледнели ещё больше. Один, совсем юнец, начал отходить к кустам, чтобы не опозориться. Я разрешил тем, кто не выдерживал, отойти за оцепление и просто контролировать периметр.

Катков отослал одного из своих участковых в отделение: срочно передать информацию оперативному дежурному, ведь нужно было зарегистрировать материал по обнаружению трупов.

А я стоял, смотрел на тела и ощущал, как внутри поднимается глухая злость. Всё сходилось. Всё вело сюда. Чёрное озеро. Пропавшие люди. И кто-то, кто слишком хорошо знал, когда именно надо убивать, чтобы вода спрятала правду. От всех и навсегда.

Но мы её достали. Теперь оставалось понять — кто стоит за всем этим. И зачем ему эти смерти.

Работа кипела. Мы запросили в Москве подкрепление: судебно-медицинских экспертов высшей категории, специалистов по идентификации трупов при сильных гнилостных изменениях — тех, кто хорошо работал по папиллярным узорам на кистях рук. А также стоматолога-криминалиста — эксперта по установлению личности по зубам.

Местные судмедэксперты, при всём их старании, были не готовы справиться с таким объёмом задач. А вытащенные из «заколдованной» воды тела ждать не могли. Тем временем Орлов по своим каналам инициировал через Москву проверку всей логистики фабрики «Красная Нить». Маховик расследования раскрутился всерьёз.

Я же чувствовал, что нужно торопиться. С каждой минутой тревога за Лизу росла. Куда Беспалый дел Груню? На душе было тяжело. Она помогала мне — и вот теперь исчезла. Я должен во что бы то ни стало ее найти.

Гриша Лазовский продолжал юлить на допросах, строя из себя безобидного дурачка. Но я уже знал — никому из этой семейки верить нельзя. Пора было копать глубже.

И я решил проверить место работы Анны Васильевны Лазовской — Нижнелесовский детский дом.

Заведующая детдома встретила меня с подозрительной радушностью. Елена Семёновна — грузная женщина в платье в крупный горошек, на плечах паутинка шали, несмотря на жару (видимо, для стиля). Вечная испарина на лбу, за версту несло приторноыми духами и немного — потом. Заведущая так и сияла улыбками, суетливо предлагала чай с шоколадом в своем просторном кабинете. Обычно кабинеты не такие шикарные в подобных учреждениях — это я тоже отметил про себя. А почему такое радушие? Видно было, что слухи о моём московском происхождении разлетелись по всему городу.

— Андрей Григорьевич, — запела она. — Садитесь, у нас тут всё спокойно, дети — золотые! Даже трудные подростки теперь у нас как шёлковые…

— Благодарю, Елена Семёновна, — кивнул я сухо. — Но я пришёл не за чаем. Хотел бы побеседовать с воспитанниками Анны Васильевны Лазовской.

На лице её что-то дёрнулось. Неуверенная улыбка угасла.

— Так она… на больничном, — всплеснула руками заведующая. — Давление. Нервы. Ну, сами понимаете, сына посадили…

— Его никто не сажал, — поправил я и улыбнулся. — Он находится под следствием. Под арестом.

— Но он же, простите… дурачок. Хи-хи… Это все знают. Чего с него взять-то?

— А с его психическим состоянием будет разбираться судебно-психиатрическая экспертиза. Умственная отсталость — это не повод совершать преступления.

Она замялась.

— Всё равно… стресс, конечно… Вот Анна Васильевна и не выдержала.

— Ничего, пусть её и нет, я поговорю с детьми. С ее воспитанниками.

— Так уже говорили же, — всплеснула полными руками заведующая. — Приходил от вас парень. Интересный такой. Лихой вид, как у матроса. Кажется, Погодкин.

— Погодин, — поправил я. — Действительно приходил. Но я хочу побеседовать со всеми. А не с двумя-тремя.

И снова на щекастом лице заведующей промелькнула тень, но тут же она натянула улыбку, подчёркнутую ярко-красной помадой.

— Мы их завтра можем собрать, конечно… или даже позже… Вы только скажите, когда…

— Нет, — сказал я жёстко. — Здесь. Сейчас. Без вас и без кого-либо из педагогов.

Елена Семёновна вздохнула так тяжело, что приподнялась ее безразмерная грудь. Но, понимая, что спорить бесполезно, заведующая кивнула и повела меня к нужной группе.

Жилая комната воспитанников детского дома, куда я вошел, ничем не была примечательна: длинная, с выкрашенными в казенный серо-голубой цвет стенами, рядами железных кроватей с заправленными покрывалами. У окна стоял облезлый стол с парой деревянных стульев. На полу — затёртый до дыр линолеум. В воздухе стоял запах хлорки и старой мебели.

Ребята тут собраны разного возраста. Кто-то лет семи-восьми, кто-то постарше, есть и подростки — те уже почти с усами. Они с интересом уставились на меня. Взгляд у всех разный: у одних — забитый, настороженный. У других — колючий. Третьи смотрели с явным любопытством, разглядывая меня как диковинку.

Я зашёл в комнату, коротким жестом выпроводил заведующую, плотно прикрыл за собой дверь и окинул взглядом детей.

— Здравствуйте, ребята, — сказал я спокойно и дружелюбно. — Меня зовут Андрей Григорьевич. Я майор милиции. Приехал из Москвы.

Некоторые подростки насторожились, кто-то быстро отвёл глаза.

— Давайте поговорим по-честному, — продолжил я, делая шаг вперёд. — Мне нужно знать, как у вас здесь всё устроено. Никто вас за правду не накажет. И ничего плохого с вами не случится. Обещаю.

Я сделал паузу, глядя в глаза ближайшему парнишке.

— Мне кажется… вас тут иногда обижают. Это так?

В комнате повисла тишина — не спокойная, тяжёлая. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то нахмурился. Но я знал: первые слова — самые трудные. Потом потянется нить.

Секунды тянулись. Я молчал, давая им время. Не торопил, не давил.

Первым не выдержал паренёк лет двенадцати, щуплый, с вечно сбивавшейся на лоб чёлкой.

— Иногда… бывает, — выдохнул он, не поднимая головы и теребя пуговку рубашки.

— Расскажи, — спокойно попросил я. — Кто именно и как? Не бойся… Я здесь, чтобы помочь. Чтобы такого больше не было.

Мальчишка шмыгнул носом, бросил косой взгляд на дверь, на товарищей.

— Анна Васильевна… — пробормотал он. — Она… если кто не слушается — в угол ставит. На колени. Долго.

Я кивнул, чтобы не сбить его с мысли.

— Ещё что?

Тут заговорил другой, старше, с жёстким взглядом, худощавый, с разбитой губой и веснушками.

— У неё палка была, — сказал он, глядя мне в лицо почти вызывающе. — Тонкая такая, пруток. Била по пальцам. Или по спине. Если сильно разозлится. Получалось больно.

— Вот как…. Часто била? — спросил я.

— Смотря кого, — ответил пацан. — Кто слово поперёк скажет — тому сразу. Кто молчит — того только в угол. А если совсем психанёт, могла по губам этой палкой полоснуть. Вот у меня губа и разбита.

Шевеление пробежало по группе. Один, самый младший, тихонько всхлипнул.

Я присел на корточки перед ними, чтобы быть на уровне глаз.

— Никто из вас на это не жаловался? — спросил я мягко.

Мальчишки переглянулись. Щуплый ответил за всех:

— Боялись. Она… когда злится, страшная. И заведующая за неё. Говорили: молчите, а то хуже будет. Ей-то хорошо, что дисциплина железная.

Я тяжело выдохнул, медленно поднялся.

— Вы молодцы, что рассказали, — сказал я твёрдо. — И слушайте внимательно: я за вами присмотрю. Больше никто не посмеет вас тронуть. Ни палкой, ни в угол поставить.

Они сидели, переглядываясь, в их глазах появлялось что-то похожее на благодарность. Несмотря на то, как непросто им жилось, многие готовы были мне поверить.

Я еще раз оглядел комнату. Теперь она напоминала мне камеру, только решеток на окнах не было. Это была тюрьма, замаскированная под детдом. И Анна Васильевна Лазовская — вовсе не та безобидная «серая мышка», какой казалась.

Когда я вернулся в отдел, лил дождь и бухал раскатами гром. Время чуть за полдень, но так сумеречно, будто вечер. Я захлопнул окно — кабинет набрал в себя всю сырость улиц. И теперь сидел за столом, перелистывал бумаги, думал, какой найти повод, чтобы наведаться к семейке Лазовских домой снова.

Дверь распахнулась, без стука ввалился Федя Погодин.

— Бр-р! — отряхнулся он, мотая головой и разбрасывая капли, как мокрый пес. — Опросил всех соседей Грунской.

— Дай, угадаю, — скептически сузил я глаза. — Никто ничего не видел, никто ничего не знает?

— Ага, так и есть… — понуро ответил он.

Я отложил ручку, молча кивнул — продолжай.

— Все как один уверяют — уехала к матери. Мол, заранее говорила, что на недельку-другую. Только я не поленился, позвонил. Мать в трубку плачет — говорит, не было её, — Федя замялся, потупился. — Чую я, Андрей… может, уже нет её в живых.

Я медленно поднял взгляд, сжал край стола так, что дерево скрипнуло.

— Дурак ты, Федя, — сказал я глухо. — Плохо ищешь.

Федя надулся, вытянул губы, обиженно вскинул брови.

— Чой-то я дурак?

Я выдохнул. Надо немного спустить пар.

— Не обижайся, — махнул я рукой. — Пока тела нет — и смерти нет. Не хорони человека. Она нам верила. И мы её найдём. Найдём того, кто за этим стоит — а значит, и её найдём. Понимаешь?

Федя кивнул, а потом выдал:

— Дурачка этого надо крутить! Гришку! Зуб даю, он людей порешил…

— Света с ним работает, — заверил я.

— Да что Света? Она беседы ведет, а ему так вот раз — по почкам надо… — Федя хлопнул кулаком о ладонь.

В это время кто-то постучал в дверь. Осторожно, несмело — будто спрашивал: можно ли потревожить?

— Входите! — бросил я, ещё мысленно не отпустив Груню.

Дверь отворилась, и на пороге вырос Лазовский-старший — Леонтий Прохорович собственной персоной. Стоял не как обычно, а чуть-чуть сутулясь, руки несмело соединил за спиной, будто явился на приём к высокому начальству.

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказал он негромко, без привычной надменности.

— Какие люди… — я поднялся из-за стола. — Признаться, не ожидал. После последней нашей встречи… — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы ведь тогда едва ли не грозились мне устроить большие неприятности. Про «вывести на чистую воду» помните? Ну входите, что вы застыли в пороге.

Лазовский-старший криво усмехнулся, шагнул в кабинет, тихо прикрыл за собой дверь.

— Простите, — тихо проговорил он. — Был неправ.

Я молча, жестом указал на стул.

Лазовский устроился, положил черный портфель на колени, потер о него ладони, как будто собирался сказать нечто тяжёлое, от чего не отступишь.

— Я к вам… по очень важному делу, — начал он.

Я прищурился.

— Вот как. И по какому же?

Он поднял на меня глаза и вдруг выдал, сказал глухо, почти шёпотом:

— Я… я знаю, кто убил всех этих людей.

В кабинете повисла тишина. Где-то за окном скребся ветром дождь, будто кто-то водил по стеклу костлявым пальцем.

Я наклонился, чуть поддавшись вперёд на стуле, чтобы не спугнуть этот момент.

— Что вы сказали?

— Я знаю убийцу, — всё ещё негромко, но уже более уверенно проговорил посетитель.

— Рассказывайте, — кивнул я одобрительно, стараясь не давить.

Леонтий Прохорович сжал портфель так, что костяшки пальцев побелели. Кожа неприятно скрипнула, но он не замечал. Собирался с духом. И я уже знал — то, что он скажет, перевернёт всё.

Но Лазовский молчал, словно вдруг споткнулся о собственные мысли. Он сидел, наклонившись вперёд, обеими руками теребя пуговицу на пиджаке. Большая коричневая пуговица и так болталась на нитке, как последняя соломинка — ещё миг, и она оторвётся вместе со всей той ложью и болью, что он держал в себе.

Леонтий Прохорович даже не замечал, что делает. Пальцы жили сами по себе: крутили, дёргали, мяли ткань пиджака. Как будто этим жалким движением можно было удержать что-то внутри, чтобы не расползалось.

— Мой… Гриша… он не виноват, — глухо сказал Лазовский, сглатывая ком в горле.

Я удержался, чтобы резко не высказаться. Снова про то же? Но только напряг скулы, сжал губы. Хотелось наорать на него, отругать, и желательно матом, чтобы не мямлил, встряхнуть его за плечи, но я молчал, пока молчал — нельзя испугать, пускай сам решится.

— Давайте по существу, — холодно проговорил я. — С Гришей мы разберемся… Так кто убил всех этих людей? Вы только что сказали, что знаете.

Лазовский снова склонил голову на грудь, взгляд потух, будто кто-то погасил в нём огонь. Его пальцы судорожно теребили пуговицу — и та покачивалась на нитке, словно расшатанная душа.

— Мне тяжело это говорить… — выдохнул он.

Я медленно провёл ладонью по лбу, словно смахивая раздражение. В груди скреблось: чего ты тянешь, старый лис? Зачем пришёл? Снова выгораживать своего Гришу?

Но вслух сказал сдержанно:

— Ну, говорите уже, Леонтий Прохорович. Раз уж пришли — не тяните.

Лазовский поднял глаза. Взгляд дёргался и не мог удержаться на месте, это были словно как глаза приговорённого, которому дали слово перед последним выстрелом. Потом, почти не слышно, срывающимся голосом он пробормотал:

— Их убил… Игорь. Мой старший сын.

Я откинулся на спинку стула и развел руками.

— Что?..

И снова тишина, и снова слышен только дождь. Лазовский сглотнул и, словно в исступлении, резко дёрнул пуговицу. Она вырвалась с «корнем», звякнула об пол и закатилась куда-то под шкаф.

Он опустил руки.

— Мой сын, — хрипло повторил он, — но не Гриша. Игорь. Он всё подстроил. Всё сделал так, чтобы подумали на младшего. Каждую деталь. Он… он готовился.

Я кивнул Феде, стоявшему неподалёку. Погодин, не задавая лишних вопросов, метнулся к графину, налил воды и протянул стакан визитёру.

Лазовский схватил его обеими руками, будто спасательный круг, и выпил залпом, проливая на пиджак. Вытер лоб рукавом. Потом, будто сражаясь сам с собой, тяжело задышал и продолжил:

— Я… я нашёл улики… доказательства… у Игоря. В нашем гараже. В его старом шкафу, за инструментами.

Я слушал, не перебивая. Гараж мы, конечно, обыскивали, но не настолько тщательно, чтобы каждый сантиметр под микроскопом исследовать, могли что-то и пропустить.

— И какие это улики? — побарабанил я пальцами по столешнице.

— Нашёл… его тетрадь. Серую, затертую. Там… там были схемы. Маршруты. Даты. Кто куда шёл, кто куда ездил. Как дежурные графики. А рядом — списки. Фамилии. Это… фамилии тех, кто исчез.

Он замолчал, осипнув. Кажется, у него больше не было сил, и он даже дышал с трудом, с присвистом.

— Откуда вы знаете, какие там должны быть фамилии? Где видели список пропавших? — нахмурился я.

— Город у нас не такой большой… здесь все всё знают, Андрей Григорьевич. Я прочитал тетрадь, и у меня оборвалось что-то внутри. Будто сломали меня… Будто вырвали у меня сына. Да… Игорь теперь мне не сын. После такого я не могу считать его своим. Наш род старый. И всегда был почитаем. Конечно, в нынешних реалиях родословная ничего не значит, но я всегда чтил традиции предков. И…. Что об этом сейчас говорить? Вы все равно не поймете….

Всё это говорил уже как будто и не он — будто кто-то за Лазовского совершенно мёртвым голосом произносил ненужные ему самому слова.

— Ну почему же… Если Игорь — убийца, он опозорил семью. Все ясно и понятно…

Я медленно выдохнул.

— Где сейчас тетрадь?

— Здесь, — сказал Лазовский и, дрожащими руками расстегнув портфель, извлёк потрёпанную тетрадь.

Он положил её на стол, как святотатец кладёт краденую святыню. Я взглянул на неё, потом на Лазовского. Он сидел, потерянный, опустив плечи, словно вынули у него хребет.

— Это моя кровь, — выдохнул он. — Мой сын. Но жить с этим я не могу. Таить, хранить… охранять? Лучше сказать всё. Даже если самому страшно.

Я полистал тетрадь, и брови поползли вверх, а волоски на затылке шевельнулись, как у охотничьего пса на холке в предвкушении добычи.

Все сходится, это действительно что-то вроде дневника убийцы. Даже рисунки есть, где начертано вырезанное человеческое сердце.

В кабинете как будто стало ещё темнее — или в этой тетради жила сплошная тьма.

— Где сейчас ваш сын?

— У него тренировка в ДЮСШ…

Я взял Погодина, и мы направились прямиком в боксерский зал ДЮСШ. Вошли внутрь через небольшую оградку, а дальше через деревянную дверь.

Гулкие стены, чугунные батареи, деревянные лавки по периметру. В воздухе запах вонючих кед, как и положено в советском спортзале. Кожаные мешки, тяжёлые, вмятые от ударов, качались на потемневших цепях.

В зале мельтешили подростки лет четырнадцати-пятнадцати — занимались боксом: лапы, работа с тенью, у двоих шел спарринг на ринге. Гул голосов, удары по мешкам, свист скакалок.

Я вошёл, а Федя остался у двери. Притаился, прикрывая выход.

— Жди здесь, — приказал я. — И поглядывай в оба. Следи и за улицей тоже.

— Думаешь, у него могут быть сообщники? — нахмурился оперативник, ощупывая полу пиджака, под которой скрывался пистолет в кобуре.

— Если и есть, то не в спортзале… Так, на всякий пожарный… Если что — стреляй.

— По ногам? — сглотнул Федя.

— Лишь бы не убить, — коротко кивнул я. — Живым нужен.

На другом конце зала, у доски с расписанием тренировок, стоял Игорь Лазовский. Высокий, в спортивной майке, обтягивающей торс, в тёмных тренировочных штанах. Гладко причёсанные волосы отливали сталью, взгляд уверенный и холодный, как у матерого тренера. Хотя для профессионала он ещё молод.

А для хладнокровного убийцы?

Я подошёл не спеша, делая вид, что заглянул по пустяку.

— Игорь Леонтьевич, — позвал я дружелюбно. — День добрый… Надо бы перекинуться словом. По делу, насчёт Гриши.

Я не стал его брать сразу — кругом ведь дети. Оружие не применишь, так что мы решили его выманить из зала, а потом уже мордой в пол. Но Игорь скользнул по мне глазами. Лёгкая дрожь прошла по губам — мгновение, которое не ускользнуло от меня. Он всё понял. И я это понял.

— Сейчас, — сказал он ровным голосом. — Только помощника позову, пусть тренировку продолжит.

— Да не стоит, — сказал я беспечно. — Дело на две минуты. Пойдёмте, выйдем в коридор. Или на крыльцо, там еще лучше. Дождик кончился, свежесть такая… у-ух…

— Нет-нет, — упрямо качнул он головой. — Нельзя тренировку прерывать. Я сейчас, позову Сашу.

Он пошёл вдоль стены, мимо боксёров, нырнул в коридор. Я шёл за ним, держа дистанцию, чувствуя, как растёт в нём напряжение.

Старался идти чуть ли не на цыпочках, чтобы шагов не слышно. Но Игорь всё-таки обернулся. Мельком и резко. Увидев меня, больше не стал играть спектакль. Метнулся к двери тренерской, обернулся, снова увидел, что я на хвосте — и в одно мгновение рванул прочь.

— Стоять! — рявкнул я и бросился вслед за ним.

Он проскочил коридор, распахнул дверь, нырнул внутрь душевой, разбежался и выбил закрашенное серой краской окно прямо телом. Средняя часть рамы вылетела вместе со стеклом, осколки звякнули, рассыпались. Он махнул сквозь проем и уже бежал по улице.

На подоконнике остались алые капли — кровь на разбитых кромках. Как зубы акулы, торчали огромные осколки стекла в раме.

Я схватил висевшее на гвозде чье-то полотенце, накинул его на раму, чтобы не порезаться, и полез наружу.

На улице Игорь был уже в отрыве — метров тридцать форы. Черт! Сразу видно — спортсмен. Я рванул за ним, но расстояние было слишком велико. Вдруг из-за угла здания наперерез беглецу вынырнул Погодин.

— Стоять, милиция! — заорал он, выдёргивая пистолет из кобуры на ходу.

Игорь, мельком глянув на него, тут же свернул, но не прочь, а в его сторону. Федя вытащил ПМ, уже поднимал руку с ним. Но тренер оказался быстрее. Одним рывком он сократил дистанцию. Кулак мелькнул в воздухе — коротко, резко, точно.

Федя не успел толком вскинуть оружие. Прямой удар в челюсть, хлёсткий, выверенный — как в учебнике по боксу. Отточенный сотнями часов в зале.

Погодин рухнул на землю, словно подрубленная сосна. Пистолет вылетел из руки и увяз в траве. Федя не отключился. Зашевелился, пытаясь подняться, но сразу осел обратно — ноги его не держали. Поплыл.

Боксер даже не оглянулся. Понёсся дальше, стремительный, как зверь на облаве. Пересёк двор, нырнул в узкий проулок, петляя к задворкам, где в двух кварталах можно было раствориться навсегда.

— Чёрт! — выдохнул я сквозь зубы, всё ещё пытаясь его догнать.

Сердце бухало в ушах, в висках стучало. Асфальт прыгал под подошвами ботинок, отдавая в руки. Впереди мелькал силуэт — Игорь летел, как заведённый, будто вместо сердца у него стоял мотор.

Всё сузилось до одного — догнать. Свалить. Надеть наручники. Плевать на то, что кололо в боку. Плевать на то, что воздух рвал горло. Вот бы выйти на дистанцию выстрела и пальнуть…

Лазовский мчался вдоль пятиэтажки, пересекал пустырь. Я видел, если дёрнет в переулки, в подворотни — ищи-свищи потом. Но отрыв никак не мог сократить, брюки, туфли и пиджак — не для бега форма.

И тут — навстречу вырулил мотоциклист на «Яве». Он просто катился по дороге, а я преградил ему путь. Бурый пыльный шлем, чёрная куртка. Я выскочил прямо ему под колёса.

Мотоциклист еле затормозил, «Яву» немного занесло, он успел выставить ногу и не завалиться набок. Еле устоял на ногах. Я думал, что упадет, так проще забрать мотоцикл.

— Жить надоело⁈ — заорал он, срывая шлем.

Передо мной оказался тот самый, которого я видел тогда в лесу среди рокеров — высокий, плечистый, патлатый. Клык.

— Милиция! — крикнул я и сунул ему ксиву в ошалелую морду. — Срочно нужен твой мотоцикл!

— Это ты?.. — рокер узнал меня.

— Я! Слезай! Быром!

— Зачем⁈ — заморгал Клык.

— Догнать того гада! Живо!

Клык вскинул подбородок.

— Давай! Садись! Догоним мигом!

Я вскочил на заднее сиденье, вцепился в куртку.

«Ява» взревела и понеслась вперёд. Пыль, гравий из-под колёс, ветер в ушах. Мы мчали вперед по кровавым следам.

Игорь заметил нас, только когда уже было поздно. Мы его почти догнали. Он свернул в проулок — дальше шли ступеньки, и мотоцикл туда не пролез бы.

— Спасибо! — крикнул я, соскакивая на ходу, когда Клык притормозил.

Он что-то буркнул вдогонку, но я уже не слышал.

Я помчался по ступенькам, перескочил через железную калитку, ведущую во двор городской библиотеки.

И там — прямо из-за угла — на меня налетел Лазовский. Он шёл напролом. Пытался снести меня ударом кулака сходу.

Я успел увернуться, но Игорь, как заправский боксёр, сразу развернулся на втором шаге и пошёл в атаку.

Времени доставать пистолет просто не было. Есть прием против боксера — и я всадил ему резкий, короткий удар стопой — прямо в пах.

Игорь захрипел, сложился пополам, как ножик, и рухнул на бетонную дорожку. Сжался в дугу. Я не дал ему оправиться от удара. Схватил за руку, заломил ее рычагом и перевернул его спиной вверх. Придавил всем весом и надел наручники.

Щелк! Щелк! — клацнул метал браслетов.

Нет звука милее для меня на свете. Приятное чувство охотника, сразившего хищника, разлилось по жилам теплом. Не вырвется! Фух… Теперь можно выдохнуть.

— Попался, гад! — я двинул его ногу ботинком. — Подъем, бегунок! Харэ загорать…. Быстро же ты лётаешь, спортсменчик.

Игорь сидел на стуле посреди кабинета, с наручниками на запястьях. Спина прямая, подбородок чуть поднят. Взгляд наглый, тяжёлый, будто хотел показать, что он не сломлен и совсем не боится нас.

Горохов стоял у окна, сложив руки на груди. Светлана была тут же — сидела за соседним столом, с блокнотом, готовая фиксировать каждое слово.

Я сел напротив Игоря, положил ладони на стол — открыто, располагая к диалогу, но уже сейчас видел, что такого нахрапом не возьмешь.

— Ну что, Игорь Леонтьевич, — сказал я спокойно. — Начнём?

Он усмехнулся. Медленно, даже немного едко.

— Начинайте, — бросил. — Ваш цирк, ваши клоуны.

Горохов чуть прищурился. Света не отреагировала, только чиркнула ручкой в блокноте.

— Кто помогал тебе? — спросил я прямо.

Игорь молчал. Только пальцы сжались в замок, звякнули наручники.

— Один ты не мог такое провернуть, — продолжал я, не спрашивая он ли убивал. Пусть видит, я вынес вердикт, что он. — Тебе было лет двадцать примерно, когда пропал первый человек. Так что?.. Сам справился?

Игорь наклонился вперёд, улыбнулся.

— Может, и сам, а может, и нет? — сказал он тихо. — А может, и вообще не убивал….

На мгновение в кабинете повисла тишина.

Света подняла голову от блокнота. Горохов переступил с ноги на ногу.

— Вот, — я швырнул перед ним тетрадь, которую выдал его отец. — Узнаешь? Здесь список тех, кто пропал. Сведения о них интересные даже зафиксированы. Адреса, места работы. И почерк, я уверен, твой. Экспертиза покажет.

— Ну и что? — хмыкнул Игорь. — Может, я дневник вёл… Про тех, кто пропадал.

— Хм… Прямо-таки натуралист, значит. Наблюдатель… — я кивнул, будто соглашаясь. — Слушай сюда, Игорь Леонтьевич Лазовский, из Москвы уже на подходе бригада судмедэкспертов. Как только личности тех, кого мы со дна озера подняли, установят — твои рассказы нам и даром не нужны будут. Понимаешь? Пока что у тебя есть шанс всё рассказать, показать и хоть что-то исправить. А потом… — я поднял тетрадь и помахал ею в воздухе, как веером. — Потом эти твои дневнички лягут в основу обвинения железной доказухой. И тебе кранты, братец.

— Мне и так кранты, — буркнул Игорь. — Чего заливать-то?

— Не скажи… — Я усмехнулся. — С теми, кто идёт навстречу, мы аккуратней. В СИЗО тебе камеру отдельную можем выбить. А если упрёшься — в общую каталажку пойдёшь. Там такие, как ты, долго не живут. Урки душегубов за людей не считают. Синие под себя прогнут, мигом объяснят тебе, кто ты такой на самом деле… Бокс твой там не поможет, как не помог сегодня. Там другие порядки. Хочешь по-плохому — получишь.

— Да пошли вы… — зло процедил задержанный, и подбородок его напрягся. — Ничего я вам не скажу. Веди в камеру.

Я медленно наклонился к нему, почти уткнувшись лбом в лоб. Воздух между нами натянулся, как струна.

— Слушай внимательно, Лазовский, — сказал я негромко, но так, чтобы в каждом звуке сквозил холод. — У тебя ночь. До утра. Потом пойдёшь в СИЗО. И там тебя быстро научат петь, если будешь и дальше дурковать.

Игорь замер. Усмешка медленно сошла с лица.

Я смотрел на него почти в упор. Потом выпрямился, медленно откинулся на спинку стула, давая ему время всё осознать.

— Сейчас у тебя один шанс, — сказал я спокойно. — Говори. Сам. По-хорошему.

Горохов подошёл ближе, глядя на Игоря тяжёлым взглядом человека, который видел, как ломаются и покруче ребята.

Игорь ещё секунду держал паузу. Потом, чуть прищурившись, сказал:

— Ни хрена я вам не скажу….

Я усмехнулся и распорядился:

— Всё. Ведите его в КПЗ. Пока в отдельную камеру. Без соседей. Пусть привыкнет к хорошему, а завтра… Завтра будет по-другому.

Федя кивнул, подошёл к задержанному, поднял его с места, грубо взяв под локоть. Игорь поднялся. Спина до сих пор прямая, вид надменный и гордый, как будто не его сейчас в КПЗ ведут, а он сам раскрыл какой-то заговор.

Я не спеша вышел следом. Шёл на расстоянии, молча, как тень, наблюдая, как дежурный и Федя вели Лазовского по коридору, потом свернули — вниз по лестнице в подвал.

Помещения КПЗ встретили нас тусклым, мутным светом грязных плафонов под потолком и тяжёлым запахом сырости, старой штукатурки и чего-то тухлого, въевшегося в бетонные стены. Окон здесь не было, а глухие, низкие потолки давили. Металлические двери камер с глазками-кормушками облуплены, местами до ржавчины. Пол покрывала затертая плитка, кое-где сбитая до пыльной цементной основы. Шаги отдавались таким гулом, будто весь этот коридор был выдолблен где-то в толще земли, откуда выбраться не получится, даже если сильно захотеть.

Постовой был незнакомый, но видно, что бывалый и немолодой. Рыжие усы с проседью, лет сорок на вид, сержантские лычки на плечах. Я подозвал его и дежурного к себе жестом.

— Слушайте сюда, — сказал я тихо, вполголоса. — Сейчас этого кадра в отдельную камеру сунете. А через пару минут, когда мы с Федей уйдём, — подсадите к нему братца. Дурачка. Ясно?

Дежурный кивнул, без лишних вопросов, потому как ему были абсолютно неинтересны наши оперативные игры. Он человек-регистратор, поступил звонок — зарегистрировал, группу следственную отправил на место происшествия — и совесть чистая.

А вот сержант заморгал, нахмурился, пытаясь вникнуть в суть.

— А зачем? Они же по одному преступлению? Разве…

— Надо так, но вопрос хороший. Короче, скажешь, что, мол, мест нет, не напасёшься на всех камер отдельных, получай к себе на побывку братца, а то его урки затюкали, издеваются. Только окно-кормушку открой и не закрывай. Встань рядом, не светись и слушай, о чём они говорить будут. Но в окошко сам не суйся. Этот гад — хитрый и опасный, не ровён час, чего учудит. Все ясно?

— Понял, — кивнул сержант.

— Всё, что услышишь, потом мне доложишь. Чётко. Без отсебятины. И стой до последнего, пока разговор откровенный между ними не случится.

— Так точно, — кивнул рыжеусый.

Игоря втолкнули в камеру. Дверь хлопнула, щелкнул замок.

Мы с Федей пошли на выход.

— Это что получается, Андрюха? — Погодин потирал нос. — Наш тугодумный не при делах? Не виноват? Отпускать его надо.

— Не торопись, Федя, — тихо проговорил я. — Скоро всё узнаем…

В камере повис полумрак. Игорь сидел на шконке, теперь уже не с таким бравым видом. Сгорбился, прижался к шершавой стене спиной, подбородок опущен. Он насторожился, услышав скрип замка. Поднял голову, прищурился.

В камеру втащили Гришу. Сержант с рыжими усами и пузач-дежурный с погонами старшего лейтенанта. Лазовский встрепенулся, хотел рвануть вперед. Уже даже примеривался, как вырубить одного, потом второго, но — рано… Там, за их спинами, маячил еще кто-то. Не время сейчас, нужно чуть-чуть подождать, ведь он подготовился. У него план.

Гриша увидев брата, сразу ожил, засиял, как ребёнок, которому разрешили купить эскимо.

— Братик! Братик! — необычно быстро затараторил он, подскакивая к нему. — Я тут ждал… тебя… Ты где был?.. Я кушать хотел… Потом спать хотел… А потом опять кушать…

Дверь захлопнулся, лязгнул запор, откинулось окошко-кормушка, через которое Игорь разглядел, что милиционеры ушли. Но зачем оставили открытое окошко? Подслушивать будут?

Игорь поднялся, шагнул к Грише, положил руку на его плечо. Погладил медленно, убаюкивающе.

— Тише, Гришенька… Тише… Всё будет хорошо. Терпи, немного, недолго. Скоро всё закончится.

Говорил он мягко, почти ласково. Будто совсем другой человек. Но глаза боксера при этом оставались холодными, сосредоточенными, словно мысли заняты совсем другим. Он еще раз покосился на окошко — там никого не было видно и слышно, а затем наклонился и, обняв брата за плечи, шепнул ему на ухо:

— Я пришёл за тобой, брат. Будешь делать всё, как я скажу, и мы выберемся. Скоро мы будем вместе. Вся семья. Понял? Кивни, если понял, только ничего не говори. Нас могут подслушивать.

Игорь даже показал жестом на свои уши и на дверь, для пущей убедительности.

Гриша захлопал глазами, рот у него открылся в восторге, но понимания в этом восторге не было заметно. Он подумал, похмурился, а после истово закивал. Игорь доверил ему план!

Игорь аккуратно отстранился, присел на корточки. Стянул с ноги кроссовок — снялось легко, шнурков там, как положено, не было. Их забрали, помещая его в камеру.

Рванул зубами за потрёпанную подошву, сильно, как голодный волк. С трудом разорвал — под ней оказался аккуратно спрятанный тонкий металлический предмет.

Тонкая стальная полоска, остро заточенная по краям и на конце. С виду — ничего особенного, а в камере — это оружие.

Сплюнув, Игорь ловко сунул заточку за пояс.

Потом снова приблизился к Грише и прошептал:

— Слушай… Помнишь, как тебе было плохо? Как ты катался по полу, когда живот болел? Вспомни!

Гриша нахмурился, почесал затылок, посмотрел на брата непонимающе.

Игорь, не теряя спокойствия, легонько щелкнул его по затылку:

— Делай как тогда, делай, я сказал. Ну… Падай! Будто тебе плохо. Так надо!

Гриша, привыкший слушаться брата безоговорочно, рухнул на пол и начал кататься, стонать, хвататься за живот, корчась и бормоча обрывки фраз.

Игорь тут же задвигался, подскочил к двери и загремел кулаками по металлу:

— Эй! Там! Тут человеку плохо! Открывайте, быстрее! Чего вы там, уснули⁈

Постовой у окошка вздрогнул от этого крика — только что он прислушивался к шёпоту боксёра и бормотаниям дурачка. Отошел вглубь коридора, а потом уже с громкими шагами приблизился к двери камеры.

— Чего орешь? — недовольно проговорил он, заглядывая в окошко-кормушку издалека, осторожничая, потому что помнил слова молодого, но матерого майора из Москвы.

Сержант стоял чуть поодаль, в освещении коридора, выжидал, смотрел, что происходит в камере. Он решил не подходить сразу близко и не заглядывать — прикидывал, что предпринять. Но не торопился с решением, опытный был и почуял подвох.

За дверью Гриша катался по полу, дёргался будто в судорогах, стонал и лепетал что-то бессвязное, иногда срываясь на крик. Над ним навис Игорь, сам красный, голос хриплый.

— Уроды! Зови врача! Умрёт же! — надрывался он, брызжа слюной.

Постовой скривил губы, подошёл ближе, тяжело вздохнул и сквозь окошко буркнул недоверчиво:

— Какой, к чёрту, врач? А? У нас тут фельдшер только в соседнем здании в вытрезвителе сидит, тут тебе не госпиталь. Ладно… если надо — скорую вызовем. Эпилептик, что ль? Держи его, чтоб башку об пол не расшиб. И за языком смотри, чтобы не проглотил. Отойдет, ты, главное, держи…

— Да ты смотри на него! — заорал Игорь, заглушая мычание Гриши. — Он синий весь! Это не эпилепсия! Звони старшему! Камеру открывай, он же сдохнет тут у тебя!

— Синий? — постовой поморгал, приглядываясь, нервно оглянулся на пустой коридор, будто надеялся, что кто-то подстрахует, но никого не было. Потом мрачно буркнул, чуть отступая: — Не открою. Здесь всяких видывали. Подергается — и отпустит.

Но он слышал, как Гриша скулил, и морщился.

— Он умирает, сука ты рыжая! — надсадно закричал Игорь, голос его сорвался на пронзительный хрип.

Постовой замялся. Мгновение он колебался. Потом всё-таки подошёл ближе, сунул лицо к окошку, чтобы получше разглядеть, что там творится и действительно ли «эпилептик» синеет.

И в этот самый миг Игорь, с точностью хирурга, одним коротким, почти без замаха движением всадил сержанту заточку прямо в глаз.

Металл со странным влажным хлюпаньем пробил глазницу и вошёл глубоко в мозг. Милиционер замер, не успев даже выдохнуть. Остался стоять, схватившись руками за железо двери, будто пытался удержаться за жизнь.

Игорь перехватил его за грудки через окошко, подтянул к себе, с силой прижал к стальному полотну, одну руку отпустил и ею ловко обшарил пояс, сорвал связку ключей.

Если бы кто-то это видел, то точно определил бы — он действовал спокойно и точно, без всякой суеты, как будто сто раз уже проделывал такое.

Отпустил тело, и оно брякнулось на кафель с глухим стуком. Швы грязной плитки стали напитываться кровью.

Игорь, не теряя времени, просунул руку через окошко, пошарил в нужном месте — он заранее, когда его вели в камеру, запомнил, где расположена задвижка с замком. Нащупал скважину и вставил ключ. Повернул — не тот, не хрустнуло. Спешно вставил другой. Опять не тот.

А, чтоб тебя!

Руки уже начали подергиваться от напряжения. Третий ключ — и… щёлк. Он провернулся.

Щёлк, щёлк!

Задвижка свободна, вот она со скрипом отъехала в сторону. Толчок. Дверь камеры нехотя ухнула усталым металлом и открылась. Игорь тут же вернулся к брату, помог ему подняться.

— Пошли, Григорий. Да всё уже. Хорош валяться, — приказал он. — Пошли, скорее…

Увидев труп с растекающейся лужей крови под ним, Гриша улыбнулся и кивнул, а потом пошел за братом, послушно, как щенок. Но в глазах его уже был не щенячий восторг, а нечто холодное, совсем как у Игоря.

Они скользнули в бытовку КПЗ — крошечную комнатушку с облупленными стенами и старым чёрным телефоном прямой связи на железной, приваренной к стене стойке.

Игорь без промедления снял трубку, прижал к уху.

Голос его изменился, стал сиплым, прокуренным, как будто он пытался скопировать интонацию рыжего сержанта.

— Там это… придурку плохо. Врач нужен… — пробубнил он в трубку.

На другом конце что-то, будто и не человек, ворчливо проскрежетало:

— Ждите… Скорая будет.

Игорь аккуратно повесил трубку — он не спешил и не дёргался, как будто у него было море времени.

Потом развернулся к брату, коротко кивнул в сторону выхода.

— Пошли. Пора.

Братья не могли выбраться сразу, ведь подвал КПЗ был заперт снаружи, а ключ — у дежурного. Игорь знал, что это такая мера предосторожности. Поэтому они притаились и стали ждать.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, за дверью раздался скрежет проворачиваемого ключа и лязг засова, а тяжёлая створка отъехала, пропуская внутрь свежий воздух из коридора ГОВД. Окна там были открыты настежь. На пороге возник пузатый дежурный — китель нараспашку, жарко, лицо раскраснелось, лоб блестел, как начищенный медный таз. За его спиной переминался с ноги на ногу тщедушный врач в чуть измятом белом халате. В руках у медика — облезлый чемоданчик. Позади всех шагал ещё один — молодой помощник дежурного. Ворот форменной рубашки расстегнут, галстук снят с шеи и болтается на латунном зажиме-прищепке.

Они втроём шагнули внутрь, беспечно и без особого рвения, как люди, привыкшие к подобной рутине.

В этот момент, когда дверь за их спинами гулко захлопнулась, дежурный, кряхтя, шагнул на несколько шагов вперёд, а врач нерешительно потянулся к пуговице на халате, из-за угла, словно вырванный из самой стены, стремительным рывком метнулся на них Игорь.

Он действовал молниеносно: одним движением перехватил врача за воротник, дернул к себе, а заточку приставил к шее. Так быстро, точно и дерзко, что на коже врача сразу же проступила кровь. Тонкая алая дорожка потекла по шее и вороту халата, оставляя на ткани тёмные пятна.

Доктор глухо ахнул.

— Стоять, суки! — хрипло, срываясь на крик, заорал Игорь, наваливаясь на врача всей массой и выставляя его перед собой живым щитом. — Убью к чёртовой матери! Только рыпнитесь!

Дежурный, действуя на рефлексах, дёрнул руку к кобуре, но Игорь мгновенно усилил нажим заточкой, и врач охнул, задрожал, пытаясь отшатнуться от мучителя, но тот держал его цепко.

— Ещё одно движение — и он труп! — прорычал Игорь, глядя дежурному прямо в глаза и не моргая.

Пузач еще больше покраснел — и замер, рука его застыла на полпути к кобуре.

— В камеру! — коротко скомандовал Игорь, потянув за собой врача, как собаку на поводке, и кивнул на распахнутые двери, из которых они недавно выбрались с братом. — Все! Живо!

Дежурный, молодой помощник и полумёртвый от страха врач послушно семенили вглубь коридора.

Игорь загнал милиционеров в камеру, обойдя раскинувшего руки постового, прихлопнул ногой за ними дверь, а Гриша на ходу дёрнул за тяжёлый железный засов. Запер. Вроде, и дурачок, а легко сообразил, как дверь запирается.

— Пистолеты сюда, — не отпуская медика и прикрываясь им, бросил из коридора через окошко Игорь.

Но голосом уже спокойным, этаким ледяным тоном, который звучал страшнее, чем крик.

Врач держался за шею, всхлипывал, а милиционеры за железной дверью замерли, переглянулись.

— Пистолеты на базу, я сказал! Из кобуры не вынимать, вместе с ремнями сюда! — Игорь пнул ногой по распахнутой «кормушке».

— Пожалуйста, — застонал медик. — Сделайте, как он велит!..

Милиционеры подчинились и без лишних слов стали снимать ремни с кобурами, не открывая их, медленно, осторожно, как в замедленной съёмке. Один за другим они, потея, передали оружие через узкое окошко в двери.

Игорь ловко перехватил добычу и тут же захлопнул смотровую заслонку.

Не теряя ни секунды, он вытащил один из пистолетов, щёлкнул предохранителем, загнал патрон в патронник быстрым, привычным рывком и спрятал оружие за пояс, прикрыв его выправленной рубахой. Второй пистолет, не раздумывая, сунул в бытовку, закопав под ворох старого, грязного тряпья.

— А… что со мной будет? — проблеял медик.

Он все это время сидел в коридоре под присмотром Гриши, вжавшись в угол. Сам Гриша на него не смотрел, но и шелохнуться не давал, тут же выставляя худую руку.

— Разберись с ним, брат, — швырнул заточку Игорь.

Та звякнула о кафель и остановилась возле ноги Гриши, поблёскивая хищным острием.

Я был в кабинете Горохова, сидел и пил чай. Мы только что закончили с шефом обсуждать план дальнейших действий. В помещении стояла тишина, как перед грозой — и эта тишина порвалась в клочья, когда в дверь буквально влетел Катков, сам будто молния.

— Андрей! — голос у него звенел, а лицо — как у человека, который только что увидел смерть.

Я отставил кружку. Горохов обернулся.

— Говори, — бросил я. — Что случилось?

Катков тяжело дышал, и губы сжал, словно боялся не выговорить то, что собирался, и почему-то обращался ко мне, а не к шефу. Видимо, случилось что-то действительно серьезное.

— Сбежал. Игорь Лазовский. Из КПЗ сбежал. Постового убил… — он осёкся. — Врача взял в заложники.

Мы с Гороховым вскочили одновременно.

— Как — сбежал⁈ — рявкнул Горохов.

— Какого еще, на хрен, врача?

— Через врача и сбежал, — заговорил Катков. — Там… вызвали медиков. Он подставил заточку под горло. Постового — прямо в глаз. Мгновенно. А медика потом. Столько кровищи…

— Твою мать… — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё взвинчивается. — Ничего доверить нельзя! Кому врача вызывали?

— Грише, вроде… Он тоже сбежал, его брат освободил.

— А почему врача вызвали в КПЗ без моего… — я перевел взгляд на шефа, — без нашего ведома? Лёша!

— А я при чем? — беспомощно развел руками Катков. — Я вообще в кабинете сидел.

— Ты начальник милиции или кто?

— Я несколько дней в должности, Андрей, — оправдывался криминалист. — И то временно…

— Да знаю я, — махнул рукой и процедил. — Дебилы… Это я не тебе, Лёша, это я про местных, мать их, милиционеров.

В кабинете стало душно, будто воздух отсюда кто-то откачал.

Горохов, как и положено руководителю, сообразил и выдал распоряжение:

— Так… Объявляем план «Перехват». Перекрываем все выезды — мосты, станцию, автовокзал, трассу на область, реку и причал — всё, что можно. Срочно. Алексей, поднимай личный состав, труби сбор.

— И отправь оперативников к дому Лазовских, — добавил я. — Вряд ли беглецы туда наведаются, но должно быть сделано на всякий случай.

— Есть! — Катков метнулся в дежурку. Я слышал, как его голос звенит в трубке — коротко, отрывисто: «Управление… Примите… КПЗ… Убийство сотрудника… Подтверждаю…»

Горохов только успел сделать спецоообщение в Москву, а Катков доложился в обком, когда в кабинет без стука ввалился взволнованный дежурный. Горохов скривился: вот сейчас совсем не до него.

Пока дежурный не проговорил:

— Из пожарной части позвонили, — сказал он. — Горит дом Лазовских.

Я замер, но только на секунду.

— Поехали, — скомандовал я и сам метнулся на выход.

Даже Никита Егорович подчинился и поспешил за мной.

Когда мы прибыли, дом уже полыхал. Постройка кирпичная, но изнутри вспыхнула как порох. Пламя хищно лизало стены и вырывалось из окон, оно гудело, как домна. Черный дым застилал округу — глаза слезились даже у нас, когда мы остановились в двух десятках метров.

Пожарные уже были на месте, суетились, растягивали рукава, перекрикиваясь сквозь гул огня. «ЗИЛ» плевался водой через лафетный ствол, но в этом пламени и дыму казалось — всё как мёртвому припарка. Огонь сжирал доски крыши, как саранча листву.

Сквозь грохот рушащихся балок я услышал, как кто-то из бойцов прокричал:

— Крыша пошла!

Гулко обвалились стропила, и в небо ударило пламя с синим языком — так горит краска и старая пропитка.

Мы стояли с Федей и Гороховым чуть в стороне, возле деревца, листву которого жар уже начал высушивать.

— Что думаете? — спросил он, тяжело дыша и вытирая лоб платком.

— А что тут думать. Игорь узнал, что отец его сдал, — сказал Федя. — Вернулся. Убил родителей. Дом поджёг. Чтобы следов не осталось.

Я смотрел на огонь и не отвечал. Что-то в этом всём не вязалось. Слишком… подчёркнуто. Слишком «по схеме». Не такой простой этот городишко оказался. Не такая простая семейка Лазовских. И высшие чины города в чем-то замешаны — уверен, что это они подослали Беспалова меня убивать.

— Нужно разгрести завалы, когда потушим, — проговорил я. — Нужны бульдозеры. Если разобрать кирпич…

— Андрей Григорьевич, — проговорил Горохов. — А какой смысл? В таком пекле… если там и были тела… От них не останется ничего. Ни зуба, ни косточки. Пыль да пепел.

Я медленно покачал головой, не отрывая взгляда от обугленного кирпичного остова, похожего на черный скелет гигантского монстра.

— Нет, Никита Егорович, — тихо сказал я. — Здесь что-то не так. Всё слишком гладко. Слишком… удобно. Мы будем разгребать завалы. Как только остынет кирпич — пригоним технику.

— Думаешь, есть что копать?

— Чувствую, — сказал я.

Пожар постепенно затухал. Над руинами, в которые превратился дом Лазовских, ещё тянулся сизый дым — густой, едкий, с запахом горелого лака, старой мебели и чего-то мертвого. Слишком много было мебели внутри, да еще и деревянная отделка.

Пожарные уже сматывали рукава, цистерна опустела, а за новой порцией воды не собирались ехать. Опасность распространения огня миновала, а кирпичи да головешки никто не собирался тушить до талого. Жалко исторический особняк, ну так ему уже не поможешь. Я настоял все же, чтобы сделали еще один заход, чтобы угли быстрее остыли, и мы могли уже завтра начать разгребать завалы.

Ко мне подошёл Орлов. Он приехал не так давно, но даже его рубашка уже в саже. Видимо, майор близко подходил к очагу возгорания, и явно не из любопытства. Теперь он встал рядом, не глядя. Несколько секунд мы просто смотрели на угасающий огонь.

— Наши, — заговорил он негромко, не отводя взгляда, — на таджикско-афганской границе перехватили груз. Через Пяндж шёл. По документам — партия текстиля. От нашей «Красной Нити».

Я чуть повернул голову.

— Интересно… А внутри?

— ПС-63, — кивнул он. — Несколько герметичных ёмкостей. Всё — как ты и предполагал. Сверху — ткани, как положено, а внутри как раз вещество. Накладные липовые. Груз шел нелегально.

Я медленно выдохнул, взгляд скользнул по пепелищу.

Орлов продолжил:

— По Шамбе прокуратура дала согласие. Пока что будет уголовка по линии хищения социалистической собственности. Как только сверху добро дадут — берём.

— Слушай, Гордеич… — я посмотрел на него, щурясь от дыма, — пока не надо. Рано… Если сейчас дёрнем — остальные лягут на дно или спрячут улики, уничтожат всё подчистую. Нужно брать всех и сразу. Одним скопом, так сказать. Иначе дело рассыпется, а Шамба пойдет только как расхититель социалистической собственности.

Орлов помолчал, затем коротко кивнул:

— Ну-у… Да, ты прав Григорич. Наверное, так и сделаем.

Он на секунду замолчал, будто собирался с духом, затем спросил, не глядя:

— А Мещерский? Ты уверен, что он завязан тоже?

— По уши. Все нити сходятся к нему. Ни одна левая отгрузка с фабрики не могла пройти мимо него. А с Шамбой они вообще, как братья.

— Его разрабатываем, но пока глухо… Ничего не нарыли.

— Это не значит, что он не при делах. Копайте дальше, товарищ чекист.

— Это уже не хозяйственный сговор, — пробормотал Орлов. — Это — партийная крыша. Чтобы тронуть председателя горисполкома, нужно разрешение свыше. Москва. ЦК. Если мы…. В общем, уверен?

— Абсолютно, — кивнул я. — У меня был человек. Надёжный. Информация от него получена… И еще у них есть некто, кого называют — Хозяин. Главный. Даже Шамба и Мещерский его боятся.

— Вот как? — нахмурился майор. — И кто же это может быть?

— Признаться, я думал — ты.

— Чего? — повернул голову Борислав и уставился на меня взглядом вопросительным и немного обиженным.

— Странный ты, майор, был. Но потом я понял, что у тебя руки связаны допуском, не всё можешь мне рассказать. Да ты не волнуйся, теперь я не считаю, что Хозяин — это ты.

— М-да… — хмыкнул Орлов. Он посмотрел на меня пристально, как умеют только те, кто привык допрашивать. — А, если это буду все-таки я?

— Тогда я тебя уничтожу.

— Спасибо, — улыбнулся Орлов.

— За что?

— За честность.

— Обращайтесь, — улыбнулся я в ответ.

После шуток мы вновь вернулись к серьезному разговору.

— А что твой человек? Он подтвердит всё в суде? Когда придет время… Кто твой информатор?

Я поморщился и проговорил:

— Об информаторах не рассказывают, сам понимаешь, но… тут такое дело… короче, Гордеич, она пропала. Так и быть, поделюсь с тобой сведениями, но ты уж помоги по своим каналам отыскать ее. Елизавета Грунская. Известная в городе, как Лиза-проститутка. Но копала под элиту города грамотно… Всё, что знала — мне донесла. А теперь исчезла.

— Думаешь, жива? — голос Орлова стал глуше.

— Мозгом понимаю — вряд ли, — признался я, вновь поморщившись, будто бы от дыма. — Но нутром… нутром чую — она рядом. Просто пока не вижу. А она есть. Не могла исчезнуть вот так.

Орлов усмехнулся, еле заметно:

— Быстро ты к ней привязался.

Я пожал плечами. Не стал говорить, что знал Груню задолго до встречи в этом городе. Вернее, ещё узнаю. Что толку говорить, если не смогу объяснить? Про другую жизнь. Про то, как не смог её спасти. Но это там и тогда. А здесь — не отдам. Если она ещё дышит, я во что бы то ни стало должен ее найти и вытащить.

Я глядел на дымящееся пепелище.

Пожарные сделали еще заход и теперь окончательно отступали. Где-то ещё слабо шипела вода, как рассерженная гадюка.

Где ты, Груня…

Ты будто рядом. Я это чувствую.

Вечером Горохов собрал всех в кабинете. За окнами пасмурно, накрапывал дождь. Я порадовался хмурому небу, отметив про себя, что так только лучше зальет все угольки дома Лазовских, и завтра я буду искать там правду.

На столе перед Гороховым стояла кружка с чаем, прямо на томике дела. Остальной стол тоже весь завален бумагами. Дело обрастало новыми эпизодами, протоколами — оно распухло, множилось на тома. Шеф отхлебывал чай молча, ждал, пока все усядутся.

Он провёл ладонью по лицу, поднял взгляд, устало вздохнул:

— Итак, товарищи… Что у нас есть. Задержанный, особо опасный, ушёл из-под стражи. Убил постового, взял в заложники врача, его тоже убил. Вытащил брата — умственно отсталого. После чего, скорее всего, вернулся домой и уничтожил свою же семью. Отомстил родителям за то, что Лазовский-старший сдал его нам.

Он кивнул в сторону окна, за которым еще не так давно можно было разглядеть столб черного дыма, а теперь повсюду носился мерзкий запах и оседал пепел.

— Дом сгорел подчистую, — подытожил Горохов. — И теперь правды мы не узнаем, пока не поймаем самого Игоря Лазовского.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— В общем, так, товарищи… Задача — взять живым. Повторяю: живым. Стрелять только в случае реальной угрозы. Он нам очень нужен, — шеф похлопал по многочисленным томам уголовного дела. — Нам нужно понять, кто стоит за этим всем. Где он может скрываться? Думайте, товарищи, думайте… Мы не можем охватить весь город. Сил не хватает, нас всего-то трое. Светлана и Алексей не в счет, у них своя специфическая работа, а на местных надежды нет. Сами видели, что здесь творится, — он ожесточённо потер лоб. — Автовокзал перекрыт, станция под контролем. Так просто сесть на транспорт и уехать — не выйдет. С братом полоумным далеко он тоже не уйдёт, заметные они. Значит, прячется где-то здесь. В городе.

Я откинулся на спинку стула, кивнул:

— Никита Егорович… Я бы вернулся к тетради. Той самой, что принес отец Игоря. Где подозреваемый вёл записи по пропавшим. Думаю, это не просто дневник. В ней что-то есть такое… мне кажется, то, что мы упускаем. После его побега эта тетрадка должна исследоваться уже с другой точки зрения.

— Да ну её, — буркнул Федя, — я её уже раза три прочитал по распоряжению Никиты Егоровича. И что там такого может быть, Андрей? Ни конкретных адресов, ни фамилий, которых мы бы не знали. Ничего, за что можно было бы зацепиться и узнать, где прячется этот урод. Просто список. Просто описания их привычек и внешности. Ну и что нам это даст?

Горохов посмотрел на него и свел брови на переносице:

— Три раза? Значит, будет четвёртый. Прочитаешь до дыр. Наизусть. Может, на пятый заметишь, что пропустил с первого. Точно всё читал? Федор?

— Да точно, — фыркнул Погодин, — если не верите, сами посмотрите.

— Некогда, — буркнул Горохов. — У нас не литературный кружок. Я тебе это поручил штудировать, а ты читаешь, но не анализируешь.

— Да что там анализировать-то? — обиженно всплеснул руками Погодин. — Нет там ничего такого.

Горохов повернулся к Свете:

— Светлана Валерьевна, а ты смотрела эту тетрадь?

— Да, — кивнула она.

— И что скажешь?

Света постучала ноготками по столу, потом заговорила, по-научному размеренно и одновременно четко, как она умеет:

— Я заметила некую странность. Почерк одинаковый по всей тетради. Везде — торопливый, с одинаковым нажимом. Как будто писалось всё на одном дыхании. А по содержанию — это дневник, который вели много лет. Я не сразу поняла, что не так. Ведь даты разные, так? Несостыковка получается. Такое впечатление, что писали с чужого наброска. Под диктовку или с черновика.

— Получается, что писали не несколько лет, а буквально несколько дней, — своими словами пересказал я, уточняя.

Света кивнула.

— А вот это уже интересно… — пробормотал Горохов. — Если велся много лет, а написан, как будто за неделю, то что?

Я поднял голову:

— То, что это копия. Чистовой вариант, — повернулся я к Каткову, — Скажи, Алексей, ты проверял почерк?

— Да, — Катков поправил очки. — Сравнивал с записями из спортшколы, его анкетами. Почерк-то Игоря. Без сомнений.

— Почерк — это хорошо, — сказал я. — Но вот что получается, тетрадь — ненастоящая. Точнее, не оригинальная. Такое впечатление, что её заново переписали. Причём именно Игорь.

— Сейчас принесу, — бросил Катков и вышел в соседний кабинет.

Вернулся быстро, с с тетрадью. Разложил её перед нами.

Мы сгрудились над столом. Бумага была не пожелтевшая, как у старых листов, а страницы исписаны аккуратным, но нервным почерком.

— Смотрите! Вот! — указал Катков, — Дата изготовления. 1986 год. Новенькая совсем, два года как выпущена. А в записи — и правда ссылки на события десятилетней давности. Несколько случаев — ещё с семидесятых. Как она могла вестись «много лет», если ей — от силы два?

Я медленно кивнул:

— Вот и зацепка. Её переписали. Подготовили.

— Зачем? — не понял Федя. — На хрена ему это?

— Всё просто, — сказал я. — Для нас.

Все уставились на меня, и я дополнил:

— Ему нужно было попасть в КПЗ. Устроить побег братца. А тетрадь — это наживка. Всё срежиссировано: отец в припадке горя и раскаяния приносит «липу», мы тут же берём Игоря, он проникает внутрь, достаёт заточку — и дальше по плану.

Горохов сжал губы.

— Значит, отец в этом замешан тоже?

— Ещё как, — подтвердил я. — Леонтий Прохорович участвовал в этом плане сознательно. И, возможно, не он один.

— Мать? — уточнил Орлов.

— Анна Васильевна. Я пробивал её по детдому. Там даже хулиганы к её фамилии относятся, как к проклятию. Боятся. Сильно. А там такие ребята… так просто такие страхи не рождаются.

Погодин деловито покивал — это ведь он мне первоначально рассказал о том, как поставила себя тихоня Анна Васильевна у себя на работе. Как к ногтю прижала всех самых сложных и неподдающихся.

— Ну и семейка… — пробормотал Горохов. — Значит, ищем не одного беглеца, а четверых?

Пепелище мне ещё что-то расскажет, но и теперь я был уверен.

— Семью, — подтвердил я. — И это, кстати, нам даже на руку. Таким табором прятаться сложнее. А тут ещё Гришенька. Оставят след, засветятся. Где-то да промахнутся.

— Ну да, — буркнул Федя, — жилье на четверых найти, прокормиться, спрятаться — та еще проблема.

Горохов встал, поправил ворот рубашки, посмотрел на нас:

— Вот теперь всё ясно. Хорошая работа, Андрей Григорьевич. Работаем, товарищи. С этого момента — ищем не Игоря. Ищем всю эту чёртову династию. Будь она неладна. Они не сгорели в огне, а замели следы.

Утром я взял с собой Погодина, и мы выехали на место вчерашнего пожара. Пепелище еще дышало теплом, но влажным — после пожарных машин и ночного дождика. От дома остались только стены, черный кирпич смотрелся зловеще и чужеродно.

У самых развалин стояли два КАМАЗа. Рядом приткнулся небольшой экскаватор. Немного поодаль тарахтел ржавый, видавший виды бульдозер. Над всей техникой суетился коротышка в помятом пыльном пиджаке, в клетчатой рубашке с галстуком — то ли по инерции нацепил, то ли по глупости. Махал руками, будто отгонял комаров, и орал так, что было слышно через улицу:

— Вася, ну куда ты ковш суёшь, чёрт тебя дери⁈ С края бери и чуть выше, сказано же! Там ж фундамент, идиот! А ты, Кузьмич, чего лыбишься? Зенки пялишь? Опять с похмела? Я тебе вмиг прогул нарисую!

Я подошёл ближе, покашлял в кулак.

— Доброе утро. Майор Петров. Я буду руководить расчисткой завалов.

Мужик резко обернулся. Увидел меня и попытался съехидничать:

— Моя фамилия Котелков, и я, между прочим, от горисполкома. Вот, у меня предписание, всё по регламенту… Простите, товарищ Петров, но это мои остолопы, и руководить ими должен я.

— Да ради бога, руководите, а я вами управлять тогда буду.

— Но… Предписание же… — попробовал возразить коротышка, протягивая мне листок…

— Бумагу вашу посмотрим позже, — хмыкнул я. — А пока будете делать, как я скажу. Не по бумажке, а по уму. У нас тут не стройка, а следственные действия. Все ясно? Товарищ Котелков…

— Ну… руководите, — махнул он рукой и ретировался. — Раз я не нужон, пойду…

Бригадир свалил, а рабочие, видно, только этого и ждали. Один подмигнул мне, другой бодро сплюнул на ладони и полез в экскаватор. Работа закипела.

Бульдозер расчищал доступ, а экскаватор осторожно начал перебирать завалы. Ковш с глухим скрежетом вытаскивал обломки. Бульдозер тут же сгребал мусор в сторону, к грузовикам. Там уже копошился ковшовый погрузчик. КАМАЗы вывозили мусор и обломки. Прошёл почти час, когда ковш экскаватора на глубине ниже уровня фундамента вдруг зацепил что-то металлическое. Глухо брякнуло. Машинист выматерился и, не глуша мотор, выпрыгнул из кабины. Пошел смотреть, что там, а потом снова полез в кабину.

— Стой, — скомандовал я. — Убери ковш!

Мы с Федей подошли к тому месту, где зявкнуло. Из-под слоя сажи и золы проступала бетонная плита. В её центре — ржавая крышка из чугуна с кольцом. Люк, вмурованный в тело бетона. Очевидно, какой-то ход. Потайной. При обыске мы его не обнаружили, значит, он был скрыт под полом, который теперь сгорел. Я огляделся, прикидывая место. Еще, помнится, сверху ковер лежал в этом месте — здесь была гостиная.

Двое рабочих помогли приподнять крышку. Под ней открывался спуск — крутая лестница вниз. Темень и странная вонь. Но веяло снизу прохладой, огонь явно туда не добрался, и жар тоже. Я принес из машины фонарик и спустился первым. За мной — Погодин.

Внизу пахло не гарью. Там стоял другой запах — сырой, вялый, с кислятиной. Свет фонаря скользнул по ржавым металлическим лоткам. На них — аккуратно расставленные стеклянные банки, каждая — с мутной жидкостью. Внутри, в тумане и осадке, можно разглядеть плавающие округлые предметы.

— Что там? Андрюх? — с тревогой спросил Федя.

Я наклонился ближе.

— Твою ж! Тебе это лучше не видеть… Полезай наверх.

— Ха! Думаешь, я испугаюсь помидоров? — хорохорился Погодин. — Дай-ка глянуть.

— Там, Федь, сердца… Человеческие. В чем-то законсервированы.

Федя застыл позади — и побледнел, наверное, в темноте не видно.

— Это… сердца? — пробормотал опер. — Тех, что пропали? Мама дорогая… Но… а зачем они их хранили?

Я пожал плечами. Хрен знает… Осмотрим все, найдем разгадку.

А про себя подумал, что не зря я стал копать пепелище, не подвела чуйка… вот только не сердца я почуял, а нечто большее. Но не мог понять — что….

— Мда-а, — проговорил напарник. — Получается, что убийства — это было полбеды. Андрюха! А что если это культ? Психоз. Одержимость. Вот Света точно разберется. Смотри! Вон, глянь!

Федя показал в сторону. Там, на стенах были нацарапаны символы, латинские фразы. «Sanguis est vita». Надо записать, может, Катков переведёт. В дальнем углу — стопка старых бумаг. Я порылся — какие-то записи, родословное древо. «Лазовские». Ветви, даты, имена. Всё тянулось к одному центру. К какому-то символу, непонятному знаку, написанному уже будто не рукой, а лапой.

Я медленно поднял голову и снова посмотрел на железные стеллажи с банками. И понял — здесь хранили не просто сердца. Здесь хранили веру. В то, что род можно возродить. Через кровь. Через жертву. Вот ведь конченные… Я сжал свободную руку в кулак. Нужно срочно найти эту семейку, пока они кого-нибудь ещё не отправили на тот свет.

— Андрей! — Погодин, кажется, слегка отдышался и осмелел, даже голос его почти не дрожал. — Там… кто-то есть…

Но вот на последнем слове его голос-таки дрогнул. Он показывал в узкий проход, который уходил в черноту из подвального помещения. Что там, дальше, мы ещё не знали.

И вдруг — позади зашуршало. Я обернулся — и замер.

В проходе, дрожа, стояла женщина. Мой луч скользнул по силуэту, вычерчивая ее стан, рваную одежду, чумазое лицо. Живая, но испуганная до смерти.

— Лиза… — выдохнул я, и в горле что-то перекатилось.

Грязная, растрёпанная, с кровоточащей ссадиной на лице, в копоти и пепле. Но живая. И глаза — ясные. Смотрела прямо на меня огромными глазами, будто боялась, что я исчезну.

Я подскочил к ней, обнял аккуратно, чтобы не испугать, не растрясти. А она разрыдалась — не истерично, не криком, а тяжело, горько, как плачут те, кто уже и не верил, что выберется.

Я держал её, гладил по спутанным волосам.

— Всё, всё… Тихо, Груня… Ты жива. Жива. Всё будет хорошо. Я нашел тебя…

— Я… я думала, ты не придёшь… — всхлипывая, пробормотала она. — Они меня держали… В темноте… Я слышала, как смеялись… как читали какие-то свои молитвы… Жу-у-уткие. Ждали чего-то. Ждали, когда озеро почернеет… Они хотели… хотели меня… — она всхлипнула и уткнулась мне в грудь. — В жертву… Какую-то жертву… Я… всё слышала… Это не люди, Андрей. Это уроды. Больные. Ненормальные твари.

Я крепче сжал её, глядя через плечо — туда, где стояли банки с сердцами.

— Я знаю. Я уже понял.

Она вскинула голову, вытерла глаза рукой. Настрадавшаяся пленница всё ещё дрожала.

— Я вспомнила. Андрей… Помнишь, я рассказывала про Хозяина? Это Шамба и Мещерский говорили, а я подслушала тогда, — слова давались ей с трудом, но она спешила высказать всё.

Будто после этой секунды больше ничего не будет.

— Да. конечно, помню. Что еще? — с надеждой уставился я на девушку.

— Я вспомнила, что они сказали… Андрей, они говорили, что людей убивают «чёртовы родственнички Хозяина». И… Понимаешь, что это значит?

— Да, — я прижал Груню, пытаясь согреть теплом своего тела. — То, что Лазовские и хозяин — в родстве. Но я найду их. Найду всех…

Груня прижалась к моей груди, как будто слова мои были последней защитой от той тьмы, из которой она только что выбралась.

Вечерело. Мы с женой вышли из машины у гостиницы, я проводил Свету до крыльца, а сам задержался, почуял спиной взгляд. За мной кто-то следил. Я уже знал, кто…

— Иди, дорогая, я догоню, у меня гость, — улыбнулся я жене.

По моему тону она поняла, что опасности нет, но дело важное. Кивнула и потянула массивную дверь. Когда дело не касалось женщин, Света не задавала лишних вопросов.

— Жду тебя через двадцать минут внизу, в ресторане. Я такая голодная — не опаздывай, ладно?

— Договорились…

Я вернулся на площадку перед гостиницей. Прошел за угол, туда, где кончался газон.

— Ждёшь?

— Жду, — коротко кивнул Орлов.

Мы отошли ближе к торцевой стене, чтобы не маячить под окнами.

— Грунскую нашел-таки… Как?

— Повезло, — хмыкнул я.

А про себя подумал, что девушку из той моей жизни я слишком хорошо чувствовал, будто знал, где ее искать… словно ответственность за нее на мне лежала железной печатью.

Она — мой информатор, и я должен был приглядеть за ней. Любую задачу нужно выполнять до конца, чтобы после спать спокойно.

— Спрятал?

— Конечно… Сам черт теперь не найдет, — твёрдо произнёс я.

— Красиво сработал, — кивнул майор.

— Слушай, Гордеич, — улыбнулся я. — Ты же не хвалить меня пришел. Рассказывай давай.

— Короче, Андрей Григорьевич… я тут пошукал за нашего начальника милиции. Бобырева Виктора Игнатьевича, — Орлов выкинул сигарету, раздавил каблуком.

— Ну? — поторопил я его.

— В официальной картотеке — образцовый такой служака. Награды, грамоты, орден Красной Звезды даже имеется. Характеристика из горкома — как по шаблону, естественно.

Я только хмыкнул.

— Но ты копнул глубже, и…?

Орлов усмехнулся, глаза довольные, видимо, нарыл что-то важное:

— Копнул. И нашёл любопытное… Шестидесятые годы. Виктор Игнатьевич тогда служил на секретном объекте. И угадай где? Здесь, в Нижнем Лесовске. Формально — числился в охранно-караульной службе. По должности — начальник отделения внутреннего режима. Звание — старший лейтенант, потом капитан. Охраняли склад неких химпрепаратов для нужд оборонной промышленности. А на деле — работали с веществом ПС-63. Тебе оно знакомо.

— О-па… А Бобырев не так прост… Он, значит, знал про препарат?

— Получается, что да… Сам он, по документам, к разработке не имел отношения. Но доступ был. Все проходили спецотбор. Объект закрыли — а через пару месяцев он уже в милиции работает, здесь, в городе. А теперь «Красная Нить» нам глаза мозолит, а ее директор — Шамба, друган Бобырева.

— Всё сходится, — я решительно потёр подбородок.

— По нашим соображениям — да. Но на бумаге — ничего. Шамбу можем брать, на остальных — улик ноль. Но ты и сам понимаешь, дело это с гнильцой, воняет крепко.

Я кивнул и задумался.

— Есть у меня мыслишка… Но нужна будет твоя помощь, Гордеич.

— Да запросто…

— Ну, тогда слушай, — понизив голос почти до шепота, я рассказал ему свой план.

КГБ-шник выслушал меня, а потом одобрительно закивал:

— Сделаем… Только это… Береги себя, Андрей. Это не тот зверь, что лает. Этот — грызёт молча.

— Прорвемся, — бросил я привычно, и мы пожали руки.

В тот же вечер, после ужина в ресторане, я отправился наведаться к начальнику милиции. Дом его стоял на окраине, за ручьём, на пригорке, будто отделённый от всего города. Новый, сверкающий и непривычно роскошный для советского времени. Мансарда, колонны на широком крыльце. Калитка кованая с узорами из меди. Вдоль забора — туи. Дом этот «от родителей достался» — говорил он, помнится. Только выглядит домишко слишком свежо, даже модно, явно не родовой особняк. И внутри нищеты дачной, привычной, не увидишь. Мебель импортная, ковры, светильники. Камин с медвежьей шкурой на паркете перед очагом. Интерьеры — как когда-то в доме Гоши Индия.

Я постучал в дверь. Открыл сам Виктор Игнатьевич — в синем велюровом халате и домашних тапках. Не испугался, не удивился. Раньше он мне казался пугливым. Глупым, никчёмным человеком, который просто просиживает штаны. Роль играл? А теперь только бровью повел:

— Добрый вечер, Андрей Григорьевич. Какими судьбами?

— Откуда у честного начальника милиции такие хоромы, Виктор Игнатьевич? — вместо приветствия сказал я, проходя внутрь и осматриваясь с деланым удивлением. — Дорогая у вас обстановочка.

Он усмехнулся.

— Да скажете тоже, Андрей Григорьевич…. Дом от родителей. Тем — от своих родителей достался. Ничего особенного. Старая постройка, а внутри коврами завешали.

Я провёл ладонью по полированной колонне в холле. Мрамор — качественный, тонкой резки.

— А мебеля вот эти — тоже по наследству? — усмехнулся я.

— Ну, знаете ли… — он поднял руки. — Отец оставил накопления… Много чего добился, в своё время, по партийной линии. Так что… Чай будете? Или сразу к делу?

— Коньяк есть?

— Конечно.

Он провёл меня в гостиную: охотничьи ружья на стенах, полки с книгами в позолеченнных переплетах — явно не для чтения стоят, а для красоты.

Я уселся в кожаное кресло рядом со столиком на бронзовых ножках, сложил на мягкие подлокотники руки. Удобно.

Подполковник налил нам коньячку из хрустального графина.

— Дело у нас непростое, — начал я. — В городе творятся странные вещи. Исчезновения людей… но тела мы нашли, теперь вот — пожар в доме Лазовских. Думаю, ты это всё и так знаешь. Но есть еще один интересный моментик.

Я подождал реакции, но Бобырёв не поддавался.

— Товарищ Шамба… Он замечен в махинациях на фабрике. Ты, как начальник милиции, скажи мне, чем он занимался раньше в должности директора? Рыльце в пушок макал?

— Я же за штатом, — нахмурился Бобырев.

— Всего пару недель не в должности, Виктор Игнатьевич, ну что за ремарки, — хмыкнул я. — А до этого столько лет у руля. Кстати, а до милиции-то ты кем работал?

— Слесарем, — отмахнулся тот.

А я мысленно скривился: брешет ведь пес.

— Так вот… Вернёмся к Дауру Вахтанговичу, — я посмотрел в упор на собеседника, будто хотел поделиться сокровенным. — Есть данные, что он в связке с людьми, играющими против государства. Тут тебе не хищения, а что-то покруче.

— Что? — рука подполковника так и застыла в воздухе с бокалом в воздухе.

Он сделал вид, что задумался.

— А вот это я бы хотел у тебя узнать…

Бобырёв откинулся на спинку кресла и опустил бокал.

— Андрей Григорьевич… Шамба — производственник. Орденоносец. Почётный текстильщик СССР. У него и грамоты, и медали. Он людей на работу принимал, воспитывал, швейный комбинат делал. А вы… с какими-то непонятными обвинениями. Ну списал лишку, я допускаю — с кем не бывает, когда с такими объемами продукции работаешь.

— Всё может быть, — кивнул я. — Я ведь не утверждаю. Проверяю. Если ты что знаешь — говори. С кем он общался, кто к нему захаживал. Может, что в поведении замечал?

— Ничего не знаю, — отрезал он. — Ни о чём таком слышать не доводилось. И вообще… Даур Вахтангович честнейший человек.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Но раз так, давай вот что — этот разговор между нами. Чтобы Шамба не знал. А то обидим человека зря, нехорошо, да? Я перепроверю. А если вдруг что всплывёт — не как коллега, а как товарищ, сообщи. Тихо. Без рапортов. Лады?

— Ладно, — проговорил он, глядя куда-то мимо. — Если будет что — дам знать.

Я встал. Пожал руку и пошёл к выходу.

Уже на крыльце, подумал: «Тертый калач этот Бобырев, а в отделе при москвичах, то есть при нас, играл роль недалекого начальничка. Интересно, заглотил он наживку с Шамбой? Или играет в свою игру?»

Пока не знаю. Но что-то в его глазах уже не совпадало с тоном речи. И это — первый звоночек.

Я привычно вгляделся в темноту. Теперь мой следующий ход…

Я знал: за порогом кончается разговор — начинается охота. Этот человек непрост. И один он давно не работает. Бдительности терять сейчас никак нельзя.

Подойдя к «Волге», я завёл двигатель, неторопливо проехал до конца улицы, свернул за угол, сделал круг. Встал в тени — в проулке, под старой елью.

Вернулся пешком к дому начальника милиции, встал за соседским деревом и принялся ждать. Через час ворота распахнулись. Чёрная «Волга» мягко выехала со двора. За рулём — подполковник Бобырев. Клюнул, гад.

Я подождал, когда он отъедет подальше. И сам побежал к проулку, там, где заранее был припаркован «Москвич» — 412-й, серый, с облезлой краской, самый обыкновенный, чтобы не бросался в глаза. Сел в приготовленный автомобиль и тронулся следом. Держал дистанцию, плотно не прижимался. На улицах было пусто — дело к вечеру.

Чем дальше ехали, тем темнее становилось. На шоссе, ведущем к Чёрному озеру, я выключил фары, двигался в полутьме, следя за огоньками «Волги». Машина Бобырева тем временем шла уверенно, без остановок. Город кончился, пошло редколесье.

Когда уже видна была развилка — та самая, которая вела к турбазе, где я побывал в свой первый день, — я свернул в лес, бросил машину в кустах, даже специально загнал в чащу, почти посадил на брюхо. Заглушил, вылез. Остальное — пешком.

Лес тёмный, глухой. Туман стелется между стволами. С озера тянет сыростью. Дуновение ветра донесло звук — как будто кто-то тяжело вздохнул среди деревьев. Показалось, наверное.

Я крался к турбазе. Вот и знакомая поляна. Слева топилась баня — из трубы шёл дым. В беседке — тусклый свет, на проводе свисала одинокая лампа. Другое освещение на турбазе сегодня не включали, будто маскировались.

За столом трое: Шамба, Мещерский, Бобырёв. На столе бутылки, закуска. Три «Волги» припаркованы рядом, на территории.

Я подобрался ближе, затаился за кустами, напротив беседки. Слышимость этим влажным вечером была хорошая. Да и мужики разговаривали, не особо понижая голос.

— Москвич-то оказался не промах, — сказал Бобырёв, наливая в рюмки. — Раскопал Грунскую, сучонок.

— Да похрен, — отмахнулся Мещерский. — Что девка? Она ничего не видела. Твои родичи должны были её давно прибрать. А вместо этого — в подвал её сунули, держали. Зачем так рисковать? В озеро ее надо было, и дело с концом. Оплошали, конечно…

— Меня это тоже давно бесит, — буркнул Шамба. — Мы деньги зарабатываем, не маленькие, а они в жертвы играют. Из-за них вся схема под угрозой. Ты бы разобрался с ними, Хозяин.

Бобырёв резко хлопнул ладонью по столу. Бутылка дрогнула.

— Помалкивай, пока цел. Забыли, кто вас из задницы вытащил? Кто заработок дал? ПС-63 — это мои каналы и моя заслуга. Без меня вы бы всё слили в сортир, даже не поняв, на чём сидите.

Повисла тишина, но ненадолго.

— Может быть, — даже слышно было, как Шамба скривился. — Но я так-то тоже рисковал. Ткань гнал за границу, а как бы ты вещество отправил? С каждым рейсом — риск. А ну как примут груз?

— Ну не приняли же? — зло хмыкнул Хозяин.

— А Лазовские? — вступил Мещерский. — Они же всех валят. Не, ну я понимаю, ревизора того, и инспектора, и бухгалтера нашего — Кулагина. Но остальных зачем? Ну к чему нам тут столько трупов?

— Потому что иначе нельзя, — сказал Бобырёв. — В общей свалке никто не поймёт, что их что-то связывало. Что они нам мешали. А если бы убрали только Кулагина и ревизора — сразу подумали бы, что да почему, на след бы вышли. А так — эти растворились среди без вести пропавших.

— Лазовские сами-то сейчас где? — спросил Шамба.

— Там, где и должны быть. Не суйся. Да, они не в себе. Но верные. Отец сына сдал, потому что так надо было, чтоб тот в КПЗ очутился и брата вытащил. Вот это — кровь. Вот это — семья. Не то что вы, убогие.

— Полегче, Игнатич, — защищался Шамба. — Мы делали всё, как ты сказал. Без проколов, пока этот москвич не приехал. Будь он неладен. Убирать его надо, Бес не справился. Окочурился Беспалый.

— Это и хорошо, что окочурился, — медленно кивнул Хозяин. — Сдать нас не успел.

— А вот родственнички твои могут сдать… может, избавиться от них? — Мещерский заёрзал. — Таких родичей и врагу не пожелаешь.

Я вспомнил, как он всё размахивал руками и шумел, когда встречал меня и вёз сюда, на их «поляну». Вот и теперь Мещерский не утерпел, сказал, чего не стоило говорить вслух.

— Заткнись… — глухо сказал Бобырёв. — Помалкивайте. И я их не сдам. Сейчас паспорта им делаю, и затеряются на просторах Союза. А чуть стихнет, и вовсе в Болгарию их переправлю.

Я стоял в темноте и слышал каждое слово. Теперь я знал, кто тянет за нитки. Что здесь за кукловод.

— Но какого чёрта они убивают сейчас? — Мещерский уже не мог сдерживаться, привстал, наклонился ближе к столу. — Когда мы всех любопытных убрали. Это же не по твоей указке, Виктор Игнатьевич? Или я чего-то не понимаю?

Я чуть высунулся из-за кустов — мне хотелось не только слышать, но и видеть, как они тут решают судьбы людей. Я хочу знать о них всё, прежде чем брать.

Бобырёв не сразу ответил. Медленно поднял глаза, глянул на председателя горисполкома исподлобья. В зрачках плясали отблески лампы. Помолчал, налил себе, выпил залпом. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Не по моей, — голос у него стал глухим. — Есть у них своя… тяга. Потребность. Это… семейное. Наследственное. Но тебе туда лучше не соваться. Ни тебе, ни тебе, — он перевёл взгляд на Шамбу, и тот даже вскинул руку, мол, чур. — Вы всё равно не поймёте.

— Да уж, психиатр бы пригодился, — пробормотал Мещерский, криво усмехнувшись. — Ненадежные они, ой, ненадежные.

Кажется, он ещё не понял, как сильно задел Хозяина. Бобырёв же резко наклонился вперёд. Тень от его фигуры легла на стол, голос стих до шёпота, но в нём чувствовалась сталь:

— Ваша задача — выполнять приказы. Без вопросов. Без самодеятельности. Сидите тихо. Не отсвечивайте. И молитесь, чтобы я успел всё зачистить, пока кто-то из вас не наломал дров. Москвич приходил сегодня, — продолжил он. — По вашу душу. Имён не называл, но глаза у него были такие, будто уже всех засадил. А вы у него на карандаше. И в следующий раз просто так не придет, а с постановлением на арест явится.

Оба его собеседника переглянулись. Настороженно. Понимали — жареным пахнет.

— Значит, так… — продолжил Бобырев. — С москвичом я разберусь. В области у меня всё схвачено, в главке есть свои, прокурор — понятливый. Но если кто-то заговорит… — он постучал указательным пальцем по столу, отчеканивая каждое слово, — я вас сам прикончу. Без помощников.

Он налил ещё. Пододвинул рюмку к Мещерскому.

— А Лазовские… — добавил. — Они вырежут вам сердца. Без вопросов. У них это, кхе-кхе, поставлено на поток. Много лет. И, между прочим, на нас всех они работали. Ни одна собака на озеро не совалась, ни туристы, ни ученые. Боялись! Ещё как, а все благодаря Лазовским. Это они такую репутацию сделали нашей местной достопримечательности. А ты мне про психиатра, Гаврюша.

Мещерский сглотнул, взял рюмку. Руки его чуть дрожали.

— Ладно… Хозяин… Я же просто… Спросил. Для ясности.

— Вот и молчи. Ясность тебе не на пользу, — жёстко бросил Бобырёв. — Думать — моя работа.

Из темноты подступал сырой запах леса и озёрной гнили. Я стоял, не шелохнувшись, слившись с кустом, чувствуя, как жилка пульсирует в виске. Всё. Маски сброшены. Теперь их можно брать. Я расстегнул кобуру и потянулся за пистолетом, собираясь тихо обойти кусты и накрыть всю банду. А в это время за столом продолжался разговор.

— А ты, Даур Вахтангович, собирайся, — повелительно проговорил Хозяин. — Завтра же сматывай удочки. Уезжай из города, а потом и вообще, из страны дёргай. Заработал ты немало, хватит начать новую жизнь где-нибудь за бугром. Ты под прицелом, может, и груз взяли, просто как наживку используют, откуда мы знать можем. Через тебя, — он снова ткнул в него пальцем, — хотят на остальных выйти, нутром чую.

А Хозяин оказался очень прозорлив. Пистолет я уже вытащил и стал бесшумно, медленно обходить кусты, направляясь к беседке.

— Чего молчишь, Шамба? — буркнул подполковник. — Понял меня?

Директор фабрики опустил рюмку, хмуро уставился на лампу под потолком, о которую бился беззащитный мотылёк.

— Нет, Виктор Игнатьевич… Такие дела мне не по сердцу. Я, значит, как уличный воришка, должен бежать? У меня тут всё, отец с матерью похоронены. Род мой здесь. Я не шакал какой-нибудь, чтоб хвост поджать — и за границу. Уйти, как собака? Мне эти земли, как кровь. Я тут вырос. Я тут каждого по имени знаю. А ты мне — валить… Нет. Не поеду. Ни за что.

Он по столу не стучал, но сказал всё это очень твёрдо.

— Это не просьба, — процедил Бобырёв сквозь зубы свой ответ. — Это приказ.

И добавил:

— Хочешь жить — исчезни. Утром. Чтобы духу твоего здесь не было.

— Не поеду, — упрямо отрезал Шамба, но в голосе уже прозвучала нотка страха. — Что ты там себе надумал, Хозяин, я тебя уважаю, но не мальчик я, чтобы мной помыкали.

— Не мальчик… — Бобырёв поднялся, навис над ним. — А вот ведёшь себя, как тупой пацаненок. Ты, Даур Вахтангович, много заработал. Куда хочешь можешь уехать, на кой черт тебе Нижний Лесовск? Москвич копает под «Красную Нить», под тебя лично. Если тебя возьмут, на нас выйдут. Не догоняешь?

Шамба отвернулся, стиснул зубы. Возразить не смел, но и подчиняться не хотел. Мещерский лишь глазами хлопал да, втянув голову в плечи, наблюдал за происходящим.

— Ладно, — вдруг резко сменил тон Бобырёв. Голос его стал мягким, почти дружеским. — Погорячился я, Даурчик. Извини. Просто… нервы. Этот Петров — как огромная заноза. Всё чует, всё видит, вот даже сейчас мне кажется, что он где-то рядом. Кхе-кхе…

Мещерский даже рассмеялся на это. Я не стал опускать голову за куст, так и стоял неподвижно — так, чтобы мне было их хорошо видно. Я знал, они меня не видят.

Шаг, еще шаг…

— Давай лучше выпьем. Спокойно посидим и обсудим, как быть дальше, — всё тем же страшно дружелюбным тоном договорил Бобырёв.

Он достал из-под стола новую бутылку коньяка, открыл, разлил по рюмкам. Сначала чокнулся с Мещерским. Потом — с Шамбой. Но сам не пил, будто ждал чего-то или додумывал мысль.

Шамба поднёс рюмку к губам, запрокинул голову, прикрыл глаза. В этот самый миг Бобырёв потянулся к столу, взял охотничий нож с костяной рукоятью.

Замах. Удар!

Без звука, коротко, жёстко он вогнал клинок в грудь Шамбы.

Рюмка выскользнула из пальцев, ударилась о дощатый пол, разбилась. Шамба завалился на бок, рухнул замертво с лавки, словно мешок. Без стонов.

Вот только что директор фабрики был жив, боялся чего-то, хотел или не хотел. Но теперь он лежал у ног Хозяина, и глаза его закрыты.

— Ты что⁈ — вскрикнул Мещерский, отпрянув и побледнев. — Ты с ума сошёл⁈

Бобырёв вытер нож о скатерть — не спеша, аккуратно. Положил на лавку рядом с собой.

— Сам виноват, — он хмыкнул. — Сказал ему — уезжай. Не верю я носатым, особенно когда запахло жареным. А теперь слушай ты.

Он поднял ледяной и тяжелый взгляд на Мещерского:

— Прибери здесь все. Тело в багажник — и в озеро. Кровь замой, потом хлоркой посыпь. В подсобке найдёшь тряпки, ведро. Сделаешь — поедешь домой. Не сделаешь — сам ляжешь рядом. Я выразился ясно?

Мещерский молча закивал, глядя расширенными от ужаса глазами на неподвижное тело Шамбы, под которым расплывалась багровая лужа.

— Действуй, — бросил Бобырёв и налил себе новую рюмку. В этот раз — до краёв. Опрокинул в себя, крякнул и закусил долькой лимона как ни в чем не бывало.

Но прожевать не успел.

— Стоять. Милиция! — сказал я жёстко, выходя из тени с пистолетом в вытянутой руке.

Беседка будто сжалась. Мещерский дёрнулся, схватился за сердце, словно уже получил пулю. Бобырёв резко обернулся. В руке — рюмка с остатками коньяка.

— Руки за голову, — скомандовал я. — Выходим и встаем мордой к стене. Без глупостей.

В воздухе повисла пауза. Ветер с озера гнал на поляну туман, и всё вокруг казалось зыбким.

Бобырёв медленно встал, будто просто не мог быстрее. И вдруг, схватившись за край стола, дернул его вверх. Бросил. Тяжёлая деревяга полетела на меня. Я только отшатнулся, но на миг потерял обзор. Этого хватило.

Он уже схватил нож, метнул. Я ушел в сторону, но ждал, не стрелял на поражение — этот гад мне нужен живым. Клинок с глухим стуком вонзился в ствол дерева за спиной. Там, где я только что стоял.

Бах!

Я выстрелил — в доски у ног Бобырева. Но он уже схватил бутылку, резким и точным движением разбил о скамью, и в руке его оказалась «розочка».

— Брось, сука! — пригрозил я.

Но тот не послушал, ринулся на меня — будто думал, что я струхну и не стану палить. Или терять ему было нечего?

Бах!

Пуля ударила в бедро. Он дёрнулся, вскрикнул сквозь зубы, рухнул на пол. Кровь пошла быстро, растекаясь по штанине. Он пытался встать, но не смог. Только лицо перекосилось от злобы и боли.

Я подошёл, ногой отбросил стекляшку. Оглянулся. Мещерского нигде не было видно.

Выскочил из беседки. Впереди, на краю поляны, белая «Волга» резко разворачивалась, выкидывая из-под колёс куски дерна. Фары резанули светом по деревьям.

Я вскинул пистолет. До машины — метров десять. Отчетливо виден силуэт водителя, и я целился ему в спину. Но стрелять не стал, перевел ствол на колеса. Молча. Спокойно.

Плавно потянул спуск. Перед самым выстрелом увел ствол чуть в сторону, чтобы не повредить покрышки.

Бах! Бах!

Две пули легли рядом с задними колесами. Машина рванула сильнее, петляя по территории турбазы.

Когда «Волга» почти проскочила ограждение, я дал ещё один выстрел — прицелился точно в створку ворот впереди машины, чтобы придать ускорение Мещерскому. У страха глаза велики. Металл звякнул, сыпанул искр. Автомобиль вздрогнул, но не остановился. Помчался еще быстрее, вырулив уже на проселок.

— Беги, Форрест, — сказал я тихо. — Беги.

Опустил руку. Пошёл обратно.

Бобырёв лежал, сцепив пальцы на ране. Дышал тяжело. Глаза злые, как у зверя в капкане. Я убрал пистолет в кобуру, грубо заломал начальнику милиции руки за спину, надел наручники, сцепив кисти за спиной. Обыскал его тщательно. Пустой. Усадил его на лавку.

После стянул с него брючный ремень и нацепил петлю выше раны — перетянул крепко, чтобы остановить кровь. Он застонал.

— Где Лазовские? — я наклонился к нему.

Молчание.

Я ещё сильнее затянул ремень. Он дёрнулся, закусил губу, зашипел.

— Где они?

— Пошёл ты… — прохрипел Бобырёв.

— Ты ведь знаешь, что я найду. Вопрос — с тобой или без тебя.

Он смотрел вбок. Кажется, ещё немного, и зарычит. Но потом, впервые, опустил глаза.

И молчал.

— Говори… или я ослаблю ремень. Твоя жизнь в моих руках — я это сделаю и буду смотреть, как ты истекаешь кровью… как подыхаешь…

Бах!

Выстрел прогремел совсем неожиданно. Оглушительно. Смертельно.

Стреляли совсем рядом. Я обернулся, на ходу выхватывая пистолет из кобуры. Но краем глаза уже видел, как Хозяин валится с лавки с простреленным виском.

Я резко развернулся на звук выстрела, вскинул пистолет почти автоматически — на звук. Но там, куда смотрел ствол, никого не было. Что за черт? Ни тени, ни шороха. Будто выстрелил сам воздух. Или призрак. И уничтожил Хозяина.

Но нет.

Металлический звук под ногами выдал всё: по доскам беседки покатилась гильза, я услышал, как она зазвенела и замерла у ножки стола. Я перевёл взгляд вниз — и в тот момент понял, откуда прозвучал выстрел.

Шамба.

Он лежал на боку, грудь искололта, кровь тёмными пятнами пропитывала рубашку. Одна рука откинута, но в другой — он всё ещё сжимал пистолет. Пальцы дрожали, будто в них до сих пор не утихал импульс выстрела.

— Сдохни, пёс… — прохрипел он, с трудом приподнимая голову, глядя на неподвижного Бобырёва, а после скривился в улыбке: — Пригодился-таки ствол…. Сука, сам же его мне подарил и сам сдох от него. Вот так судьба… а-а….

В его голосе было всё: боль, гнев, изнеможение и даже некий предсмертный восторг. Упоение тем, что он сумел, добрался, забрал себе последнее слово в разговоре с Хозяином, который длился слишком долго.

Глаза Бобырёва были распахнуты. Мёртвые, остекленевшие, они уставились в потолок беседки. Кровь из головы подполковника стекала на пол, впитывалась в доски, сливаясь тонкой алой струйкой с другой лужей — той, что растекалась под Шамбой. Две жизни — два ручья, встретившиеся в одной точке.

Шамба ещё был жив. Он с трудом перевел взгляд на меня, попытался что-то сказать, но будто подавился воздухом, в горле сперло. Только губы шевелились, а глаза уже потухали.

Я присел рядом, осторожно выдернул пистолет из его пальцев. Тот глухо стукнулся о доски. Шамба сглотнул, напрягся, выдавил:

— Проверь…

— Что? — я осторожно тронул его за плечо. — Что проверить?

Голос его едва шептал. Я склонился ближе, весь превратился в слух.

— Проверь… бункер…

Его зрачки дрогнули в последний раз. Затем расширились, застекленели. Взгляд остановился. Тело обмякло с последним вздохом.

Я ощутил, как рука под моей ладонью стала тяжёлым грузом, как будто ушло напряжение, исчезло всё. И кожа на лице мертвеца будто мигом потемнела и одновременно поблекла. А из ран больше не вытекала кровь. Потому что сердце остановилось.

Шамба умер. Теперь уже точно.

А мне оставалось только одно: понять, что за «бункер» он имел в виду и что я там должен проверить.

Я стоял и смотрел какое-то время на тела, будто ждал от них подвоха. Но мертвецы не воскресли.

И все-таки какой живучий оказался Даур Вахтангович! Даже умирая, сумел отомстить. Выстрел был точный. Смертельный. Как будто всю ненависть, всю боль он вложил в одно-единственное нажатие на спусковой крючок.

Я смотрел на его лицо, застывшее в смертельной гримасе — и не чувствовал жалости. Скорее — облегчение. Моя последующая работа будет проще. Мёртвый Шамба — минус один обвиняемый. Бобырёв — минус два. Хорошо, что всё так вышло, ведь с подполковником пришлось бы разговаривать долго и нудно. Он всю кухню знает, так просто не возьмешь. Давить. Писать. Протоколировать. Собирать улики по крошкам. Выстраивать тактику обвинения, упираться в формальности, проводить экспертизы, искать свидетелей. И всё это под противодействием областных «доброжелателей», что не один год выгораживали Виктора Игнатьевича и сами замараны.

Теперь всё. Конец фильма. Никто за мёртвого вписываться не будет. Наоборот — сольют. Сбросят со счетов. Повесят всех собак.

Я наклонился, поднял пистолет Шамбы, чтобы тот окончалтельно не утонул в крови. Кровь на рукоятке уже чуть загустела. Аккуратно, не оставляя отпечатков, я взял его за спусковую скобу и положил на лавку. Добрая машинка — потертый старый ТТ времен войны. Явно нелегальный, иначе как бы он оказался у директора фабрики, да еще и подаренный начальником милиции. Подполковник где-то намутил левый ствол и отдал подельнику, на свою голову. Теперь вот сам лежит с простреленной башкой. Туда тебе и дорога, Хозяин… Честно говоря, самому хотелось всадить ему пулю. За убийство Марфы, похищение Груни, покушение на меня. За всех, кто сгинул в черных водах. Ну и за все зло, о котором я пока и не знаю.

Я вышел к машине. Открыл багажник, достал оттуда радиостанцию. Полевой блок, старый, но вполне рабочий. Поднял стол, выставив его возле беседки. Водрузил сверху радиостанцию, подключил питание, вытянул антенну. Щёлкнул тумблером — прибор загудел.

Нажал на кнопку передачи:

— Орёл, Орёл, это Курсант. Как слышно? Приём.

Пауза, тишина, только все бьётся мотылек о лампочку, обжигая крылья. Почему-то никак не сдается эта букашка.

— Курсант вызывает Орла, ответь. Приём!.. — повторил я запрос.

Рация зашипела, потрескивая. Несколько секунд — и наконец прошёл сухой, щелкающий, искажённый голос КГБ-шника:

— Курсант, на связи Орёл. Слышу хорошо. Приём.

Я кивнул, будто напарник мог меня видеть, и проговорил, снова вдавив кнопку вызова:

— Орёл, птичка вылетела. Встречайте…

Пауза. Потом раздалось в ответ:

— Принято. Уже ведём. Никуда не денется.

— Отлично. Не упустите. До связи…

— Не упустим. Отбой, — проскрежетала рация голосом Борислава.

Я отпустил кнопку, переключился на милицейскую волну. Вызвал дежурную часть и сообщил о трупах. Скоро приедет Горохов с нашими и Катков с местными — делать осмотр, изымать, протоколировать, все как и положено.

Пока рация шумела отголосками перекликающихся милицейских нарядов, я проверил остатки патронов. Поменял магазин в рукоятке на запасной, полный. Подошёл к трупам, будто хотел убедиться, что они на месте. Может быть, вспомнилось, как исчез тогда Мельников? Но эти никуда не делись, и я с удовлетворением отметил, что мертвее не бывает.

Присел на корточки и посмотрел в сторону Черного озера. Подумал: полдела сделано. Двое отправились в ад, третий — Мещерский — ушёл, но недалеко. Я специально его отпустил, чтобы Орлов сел ему на хвост. Проследил. Выпас. А если всё пойдёт как надо, то именно через него мы теперь и выйдем туда, где спрятано самое интересное. Где лежит правда. Я чувствовал, что Мещерский приведет нас к нужному месту…

Он сейчас в бегах, боится каждого шороха — и наверняка захочет свалить из города, а может, даже из страны. Егозливый Мещерский — не Шамба. Но перед этим он обязательно должен наведаться туда, где припрятана нычка — и, возможно, украденное вещество. Периферийный стимулятор, формула 63.

Таков был мой план. Спровоцировать Бобырева, чтобы он собрал сходку с подельниками. Выследить их сходняк, шугануть, кого-то взять, кого-то упустить, якобы случайно, и проследить за ним. Честно говоря, поначалу я думал, что из этой компании беглецом будет Шамба, он-то поживее выглядит, да и пуза нет, как у сотоварищей. Но судьба распорядилась иначе — подарила эту роль, как и жизнь, Мещерскому. Что ж… Тоже неплохо… Хомяк приведет в норку, к запасам… Уверен, что Орлов его не упустит.

А теперь оставались Лазовские. Чертовы маньяки… Серийные убийцы…

— Твою ж мать… — задумчиво пробормотал я, вглядываясь в черноту леса. — Где вас носит, гниды?

И правда — где? Куда смотреть, что скрывает вашу тайну?

Выезды из города перекрыты. Дежурят и постовые, и в помощь дружинники даны. Даже кабинетных в отделе погнали в «поле». Кто раньше только планёрки знал да чай в кабинете — теперь с автоматами стоят на трассе, под дождём, днём и ночью.

Обложили мы Нижний Лесовск, мышь не проскочит. Только вот Лазовские не мыши, а волки…

Что ж… охота продолжается.

Прошло около получаса. Я сидел на лавке, один на один с тишиной, а ведь здесь ещё недавно раздавались крики, выстрелы и стоны. Радиостанция светила красным «глазом» на деревянном столе, рядом на полу — разбитая бутылка, осколки, кровь, трупы и гильзы.

Никто больше не шевелился. Лес притих.

И тут — характерный хриплый треск радио.

— Курсант, это Орёл. Приём, — послышался голос Борислава.

— На связи Курсант, — нажал я на передатчик.

— Птичку взяли. С потрохами.

— Накрыли хабар?

— Да… все по плану… Наведался в тайник, думал опустошить и дёрнуть. А мы — на хвосте были. Всё как по нотам.

— «Лекарство» при нём было? — спросил я, придвинувшись ближе к рации.

— Было. Полный комплект. Изымаем. Спасибо за идею — сработало.

И тут меня осенило… Я понял, где искать Лазовских.

— Слушай внимательно, — сказал я в рацию. — Подъезжай ко мне на точку. Срочно. Один. Понял? Есть разговор.

— А… Сейчас? У меня тут бумаги, допросы, понятые, — пробурчал Орлов. — Все отделение на ногах, координирую.

— Сейчас. Найди себе замену… Гордеич, дело важное, ты меня понял? Пистолет не забудь. И магазин запасной.

— Принято, — коротко ответил он. — Еду.

Минут через двадцать-тридцать темноту и вправду прорезали фары. «Волга» вынырнула из лесных зарослей, как ночной призрак, и встала возле турбазы. Орлов вышел быстро, пружинистым шагом, в спортивном костюме, из-под кофты выпирала кобура.

Увидел тела — остановился.

— Ну ты даёшь, Андрей, — присвистнул он. — Это ж как теперь оформлять? Тут половина прокуратуры чаем захлебнётся, когда бумаги читать начнут.

— А кому щас легко, Гордеич? — хмыкнул я.

— Этого в голову, этого ножом? Ты их так покрошил?

— Нет. Шакалы сами друг друга перегрызли. А я просто сработал, как катализатор. Оно и к лучшему, меньше возни протокольной. Мертвый фигурант — тоже фигурант. Еще даже лучше… врать и юлить не сможет.

— Есть такое, — ещё сомневаясь, но уже одобрительно кивнул майор. — А чего звал?

В это время к турбазе на гудящей «таблетке» подкатил первый представитель местной милиции. Молоденький участковый выскочил из кабины, вытянулся в струнку перед нами:

— Товарищ майор! Лейтенант Перепелицын! Участковый. Прибыл по вызову!

— Молодец, Перепелицын. Но ты тут не особо нужен, где опергруппа?

— Едет, товарищ майор. Я тут близко проезжал, меня дежурный отправил вам в помощь по радиостанции.

— Ладно… Будешь ждать группу и караулить место, а нам с коллегой, — кивнул я на КГБ-шника, — нужно отлучиться. Подойди.

Перепелицын сделал несколько шагов, глянул в сторону беседки — и тут же согнулся пополам, вцепившись в колени. Его вывернуло в траву, на подступах к крови. Не выдержало неокрепшее сознание молодого. Не зачерствел еще милиционерик.

— Простите… — прохрипел он, спотыкаясь, и метнулся в кусты, прикрывая рот.

— Перепелицын! — гаркнул я ему вдогонку. — Как блевать закончишь — займись охраной места происшествия! Ты тут теперь за старшего. Ясно?

— Есть, товарищ майор! — донеслось хриплое из кустов.

— Ничего не трогать, не топтать! Гильза, нож, пистолет ТТ — чтобы всё дошло до экспертизы в первозданном виде! Всё понял?

— По… понял, товарищ майор! Так точно!

Из кустов снова раздался характерный звук.

— Понятливый какой… Будущий генерал, не меньше… — насмешливо хмыкнул Орлов, сдерживая улыбку. — Вот молодежь пошла, некрепкая, и чему только в школе милиции учат?

— Не ворчи, Гордеич, освоится еще, успеет. Пошли лучше, переговорим, — кивнул я напарнику и двинулся в сторону ворот, к машине.

Мы сели в его «Волгу». Орлов завёл мотор и, пока тот мерно крутил обороты, глянул на меня.

— Ну что, Андрей Григорьевич, — Орлов достал из кармана кожаные перчатки, начал неторопливо натягивать. — Рассказывай. Чую, задумал ты что-то серьёзное… нужное, как всегда, но очень опасное. Я угадал? Опять идёшь напролом?

— Вроде того, — сказал я. — Но другого выхода у нас нет. Или мы — или они. Я знаю, где Лазовские.

— Значит, вдвоём, — проговорил он, — Ну, не впервой, что ж…

— Вдвоём. И больше никого. Потому что поедем… к бункеру.

Орлов застыл. Перестал шевелить пальцами. Взгляд стал хмурым.

— Какому ещё бункеру? — спросил он с некоторым раздражением.

Но я увидел по глазам — всё он понял.

— К тому самому. Который в документах у вас проходит, как… «Объект семь-ноль-два» «Пирит». Или у него теперь другое название?

Орлов помолчал. Лицо оставалось каменным, но уголок рта дёрнулся. Он откашлялся, посмотрел в сторону.

— Слушай… Андрей… Ты же умный человек. Майор. Там всё под грифом. Уровень допуска — первый. Даже внутри у нас не каждый в курсе. Я не имею права ни подтверждать, ни опровергать… Ты это понимаешь?

— Понимаю, — сказал я. — Потому и пришёл к тебе. Потому что, если они действительно там — а я почти уверен, что там — у нас есть шанс их взять. Пока не ушли окончательно. Или тебе мало убийств в Нижнем Лесовске? Нужно отпустить их, пусть идут дальше?

Орлов смотрел на меня молча. Секунд десять. Пятнадцать. Потом тихо выдохнул.

— Если ты ошибаешься… мне голову снимут.

— Если я ошибаюсь — я всё возьму на себя. У меня есть… показания. Но если я прав — ты знаешь, что нужно делать. Шамба не зря перед смертью сказал, чтобы я проверил бункер. Вряд ли в округе есть второй такой. Для чего он мне про него сказал, умирая? Ясное дело, чтобы насолить Бобыреву, сдать его родственничков. Логично? Да и зачем ему врать, на последнем-то вдохе?

— Ну, допустим…

— Сделаем вдвоем, все по-тихому. Выкурим их из бункера, а в рапорте напишем, что в лесу взяли, у озера. В допросах — ни слова о лаборатории. А им никто не поверит. Ну?

— М-да… с фантазией у тебя, Григорич, всё в порядке.

— Это не фантазия. Это оперативная смекалка. Если не мы, то никто.

Машина уже мягко катилась по просёлку. Сквозь туман за деревьями тускло блестело озеро.

— Ты же понимаешь, что у меня в приоритете другие задачи. А не ловля убийц.

— Я с тобой сейчас не как с майором госбезопасности говорю, а как с сознательным и честным жителем этого города. Я не хочу, чтобы эта история осталась без финала, Гордеич. Сколько людей они порешили, твоих земляков, подумай…

Я глянул на него и, снова, уже смотря вперёд, добавил:

— В моей практике не было висяков. И этот не будет первым.

Он кивнул. Один раз. Медленно.

— Ладно… Поехали. Только…. этого разговора — не было.

— Замётано.

«Волга» свернула с дороги, нырнув в черноту леса.

«Волга» глухо урчала, пробираясь сквозь заросли, и фары, тусклые от пыли, едва освещали узкую дорогу, больше иногда напоминавшую тропу. Лес теснил и сжимал машину с боков, деревья нависали, будто старались не пустить нас вглубь. Машина скрипела, цеплялась брюхом за кочки, ветки били по бокам и стеклу, противно скрежетали.

— Сколько ехать? — спросил я, глядя, как дворники с трудом размазывают мокрую пыль на лобовом.

— Почти приехали, — проговорил Орлов, напряженно вцепившись в руль. — Там за валуном будет старая просека, по ней — к берегу. И будем на месте…

Фары, наконец, выцепили просвет: вытянутая полянка, поросшая низкой травой и хилым кустарником, сползала прямо к воде.

Чёрное озеро лежало недвижимо. Луна висела низко, будто сегодня спустилась взглянуть на происходящее. В её свете рябь казалась живой — как будто кто-то шевелился под поверхностью. Ветер от воды тянулся холодный и влажный, воняло илом, водорослями и старым железом.

— Здесь, — коротко бросил Орлов, остановив машину и не доезжая до берега.

Он заглушил движок и выключил фары. Мы вышли, захватив фонарики. Борислав огляделся, вспоминая.

— Туда, — махнул он и пошел первым.

Под ногами хрустела по-лесному хвоя и ветки. КГБшник повёл влево, вдоль линии берега. Через метров сто мы подошли к склону, где валуны стояли плотно, как зубы исполинского зверя. Мрачный серый камень, поросший лишайником, местами занесенный землей и покрытый бурьяном, скрывал многое.

— Там, — показал Орлов. — Под корнями, под плитой.

Мы протиснулись в расщелину, больше похожую на капкан. Справа росла старая берёза, её корни охватывали массивный люк. Сверху — песок, мох, ветки. Но сразу видно, что кто-то уже копался здесь. Мох был сорван, трава примята, люк разрыт, на земле виднелись вдавленные следы подошв.

— Смотри, — я присел рядом с люком. — Здесь были. Недавно.

— Похоже, ты прав, Лазовские тут…

— Это и есть вход с засекреченный объект? — с сомнением покачал я головой. — Не так я его себе представлял.

— Основной вход заварен и закопан. Это — резервный лаз. Когда-то раньше, раз в год, техники через него спускались и меняли топливо у генераторов, аккумуляторы. Следили за объектом. А после того, как ПС-63 исчез, лаборатория стала по-настоящему заброшенной.

Он опустился на колени, стянул перчатку, снял с люка замаскированную небольшую крышку. Теперь был виден кодовый механизм — старый, механический, с ключевым пазом и шкалой. Орлов выставил код, после достал плоский ключ с насечками, вставил в гнездо и провернул. Металл не щёлкнул.

— Хм… Открыто, — пробормотал с опаской Борислав. — Ключ-то был только у меня.

— У Бобырёва мог быть? — спросил я.

— Запросто…. Когда лабораторию закрывали, бардак был, неразбериха. Срочно нужно было законсервировать её после скандала, это когда один из подопытных убил командира голыми руками и сбежал, раскидав охрану. Вот тогда и задумались о побочном действии ПС-63. Уверен, что это ещё не все его свойства изучили.

— И что он еще делает? Как влияет?

— Да кто его знает, но то, что человек сильнее становился, быстрее и выносливее — это одна сторона медали. Была еще и другая, и не одна даже. Но об этом умалчивали…

Орлов потянул люк, тот еле поддался, такой был тяжелый, и, казалось, прилип, но, недовольно скрипя, отъехал-таки в сторону.

— Готово, — выдохнул КГБшник, заглядывая в черноту.

— Не слишком ли просто? — спросил я, вглядываясь вниз, куда вела проржавевшая железная лестница, обвитая паутиной и тенью. — Мы вот так на раз-два попадаем на закрытый объект?

Орлов пожал плечами:

— Формально — да, объект до сих пор под особым грифом. Но по факту, после того, как вынесли ПС-63, он никому особо не нужен. Всё, что можно было вывезти, вывезли. По документам — «законсервирован», а на деле — просто бросили. Ни охраны, ни сигнализации. Только я… да старая дверь.

— И зачем его оставили?

— Задавался тем же вопросом. Первое время ждал — думал, кто-нибудь да придёт за порцией вещества. ПС-63 пропал. Думал — вернутся за остатками. Но никто не пришел…

Он помолчал, глядя на порыжевшее железо:

— А потом, совсем недавно, пошёл слух: наверху, в Москве, решают вопрос о полном уничтожении объекта. Говорят, будут затапливать. Ликвидировать всё к чертям. Но это только разговоры. Официальных бумаг я пока не видел. Только приказ — охранять. Следить. И не подпускать никого. Такие дела, Курсант…

— Пошли, — кивнул я собеседнику, подбадривая.

Я видел его замешательство, он будто тянул время, всё размышлял да рассказывал, но спускаться в черноту совсем не торопился.

И я пошел первым. Спустился по холодной лестнице в абсолютную темень. Только достал, стоя внизу, из кармана небольшой фонарик, как в это время в помещении что-то щелкнуло и загудело, зажглись под потолком плафоны. Большая часть не горела, но некоторые сработали. Свет мертвенно-бледный, хилый, но все же лучше, чем с фонариком.

— Генераторы — на резерве. Запустились на движение, — сказал Орлов. — Топливо еще не испортилось, видимо…

Он спустился следом.

— Автомат на включение? — спросил я с некоторым удивлением. — Законсервировано же….

Сейчас было уже не время для эмоций, но вот ответы мне нужны были все.

— Вот именно, кто-то заранее запустил автомат. Кто-то, выходит, недавно ковырялся в генераторной. Мы внутри, — произнёс майор. — Верхний уровень — жилой. Ниже — лаборатория, хранилище и автономные блоки, а резервная генераторная здесь где-то, рядом.

— С неё и начнём, — сказал я, оглядываясь по сторонам.

Стены — крашеный бетон, серый, грубый, с пятнами ржавчины и местами забитым железным армированием.

— Не бункер, а целая крепость, — присвистнул я. — Ни за что бы не подумал, что это — научный объект. Больше похоже на запасной командный пункт на случай ядерной заварушки.

— В принципе, так и есть, — ответил напарник, отряхивая брюки. — Лаборатория проектировалась с расчётом на автономную работу в условиях ядерной войны. Здесь, знаешь, и противорадиационные шлюзы, фильтр-установки с йодными и угольными кассетами, стены тут — в два с половиной метра толщиной. Кислород есть в баллонах, а есть и регенератор. Аварийная электростанция, резервное водоснабжение.

— Полный список, — кивнул я.

Он стукнул кулаком по толстой металлической дверце с чёрным гермозамком:

— Это не просто дверь, а бронешлюз. Держит давление и радиацию. Тут можно отсиживаться неделями, даже месяцами — с одним «но»: припасы и психика.

Я кивнул.

— То есть, выжить тут можно. По части техники — всё продумано. А вот, если поедет крыша в таком заточении — ни одна инструкция не поможет. Слушай, а зачем так было заморачиваться? Лаборатория под землёй, фильтры, гермодвери… Неужели нельзя было всё это устроить в городе, при каком-нибудь закрытом НИИ? Ведь есть же такие. Не ты, конечно, строил, но что-то знаешь.

Если здесь ни о чём не говорить, а просто продвигаться в полной тишине — точно где-то психанёшь. Вот я и задавал вопросы, а заодно лучше мог понять, как тут всё устроено и каких сюрпризов можно ждать.

— Нельзя было в городе… — поморщился Орлов, будто объяснял прописные истины. — Во-первых, за разработками шла охота. Разведки вероятного противника — ЦРУ, британцы, прочие — держали под прицелом всё, что исследовалось в рамках советской оборонки. Сам понимаешь, любая утечка — и вся работа коту под хвост. А здесь — тишина, глушь. По карте — обычный провинциальный городок. Ни тебе института, ни штаба. Никаких объектов. Да и теперь ни один спутник не отличит.

— Конспирация.

— Именно. А во-вторых, тогда, в разгар Холодной, в верхах уже понимали: дело не в танках и даже не в самолетах, а в мозгах. Вот и решили вынести часть перспективных исследований в глубинку, построить лабораторию по нормам мобилизационного времени. То есть так, чтобы и под бомбёжкой работать можно было, и при ядерной угрозе — ну, хотя бы не сдохнуть за пять минут. А потом уж решать.

— Как в командном пункте, выходит.

— Почти. Только не для генералов, а для тех, кто в халатах. Изоляция, ФВУ, аварийный дизель, запасы. Всё автономно. И если совсем прижмёт — заложен ещё и аварийный контур ликвидации. Ну, это для крайней ситуации. Чтобы ничего не досталось врагу. Ни схем, ни образцов.

— Ни людей, — добавил я.

— Люди — тоже ресурс, — пожал плечами Орлов. — Для них все и делалось. Фильтровентиляционная установка тут — типовая, ФВУ-100 или ФПУ-200, точно не знаю.

— Как я понимаю, классическая трёхступенчатая система?

— Так точно, и от пыли, и от органики и токсинов, и йодная кассета на случай… изотопов.

Орлов помолчал, потом провёл пальцем по воздуховоду и обеспокоенно проговорил:

— Металл сухой, без пыли — значит, систему запускали недавно. Значит, кто-то тут ещё шляется.

Он обеспокоенно оглянулся.

— А я тебе говорил… — хмыкнул я. — Где генераторная?

— Вон там, похоже.

Мы дошли до ответвления коридора, которое упиралось в дверь. На ней висела покосившаяся и облупившаяся табличка: '…энергетический отсек. Объект 2/13…

— Свет откуда? — спросил я, кивнув на дверь.

— Это резервная автономка, — ответил майор. — Дизельная АД-шка, пуск от сжатого воздуха.

Я толкнул тяжёлую дверь бокового хода и шагнул внутрь. Темно, потолки низкие, как будто давят на плечи.

— Жди здесь, прикрывай, — обернувшись, скомандовал я и прошел дальше.

Я замер в небольшом помещении, прислушался. Тишина — только равномерное поскрипывание металла и запахи: солярка, масло, копоть. Постепенно глаза привыкли к полумраку. Пусто. Вроде, никого…

Генератор стоял, как танк на приколе — старый, массивный АД-100, если верить табличке, выпущен в 1962-м. Поставили его, скорее всего, сразу, когда закладывали этот бункер — в ту пору, когда боялись американских ракет. А американцы боялись наших.

Низкий гул и ритмичная вибрация шли по полу, ударяясь в пятки и поднимаясь по ногам, будто сердце под землёй билось. Я прошел дальше, тут нужно было пригнуться — над головой старая балка, обмотанная резиной. За столько лет она сгладилась от лбов техников.

Провёл ладонью по корпусу генератора — тёплый. Работает давно. Снаружи питание лаборатории давно отключено. Сейчас это — единственный источник энергии.

На стене висел противогаз без сумки-чехла. Потертый и потемневший, но ещё в строю. Как немой сигнал: здесь не место для прогулок.

Из вентиляции тянуло сухим, отфильтрованным воздухом. Где-то за стенкой гудели компенсаторы — гасили вибрации, не давая им расходиться по конструкциям.

Я подошёл к аварийному рубильнику. Массивный, с резиновой накладкой. Уже было потянулся — и замер. Отключить питание? Нет… Пока пусть работает. Это сердце бункера. Глушить — всё равно что душить живой организм. Да и свет мне понадобится, чтобы найти тех, кто здесь прячется.

Так что я вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну что? — с облегчением выдохнул Орлов, когда я вернулся.

Ему явно не по себе было одному.

— Чисто, идем дальше.

И мы пошли. Коридор с металлическим полом еле слышно гудел. Откуда-то из глубины доносился этот слабый гул — то ли воздух ходил по водоводам, то ли гремели отголосок чьих-то далеких шагов.

Я крепче сжал рукоять пистолета. Орлов — тоже.

— Там кто-то есть… — пробормотал шепотом майор. — Готов?

— Всегда, — ответил я.

Впереди сгущался полумрак. Лампы аварийного освещения здесь были разбиты — точно не случайно, словно кто-то заранее готовился к нашему приходу.

На стенах возле дверей виднелись пыльные таблички с обозначениями секторов — «С-2», «Технический», «Насосная», некоторые — перекошены, одна сорвана. Мы шли всё глубже, под неясный гул и отзвуки собственных шагов. Каждое движение — ближе к тем, кто прятался здесь. К тем, кто поверил, что этот брошенный бункер — их крепость. Их убежище. Их дом. Но я знал: сегодня мы этот «дом» вскроем. До последней гермодвери.

Пришлось включить фонарики. Лучик выхватил из темноты серые стены и облупленные указатели с надписями: «СЕКЦИЯ Х-3», «ТЕХНИЧЕСКИЙ МОДУЛЬ Б/6».

Коридор вдруг начал петлять — странные зигзаги, как будто бункер прокладывали не по чертежу, а в обход уже существующих вентшахт, блоков. Мы спустились на уровень ниже и шли уже вдоль остекленных перегородок. За грязными стеклами — брошенные лаборатории. На внутренней стороне стекла кое-где — пятна от испарений или брызг реактивов. Внутри помещений виден типовой советский лабинвентарь: столы со вздувшимся покрытием, какие-то пробирки, мензурки, стеклянные воронки, фарфоровые ступки, флаконы с выцветшими этикетками. В одном шкафу — ряды банок с маркировкой: «ПК-7», «АШ-43», «Раствор №12». Всё покрыто равномерной нетронутой пылью. Видно, что брошено и никому не нужно.

На стенах — плакаты-инструкции: «ОСТОРОЖНО: КИСЛОТА», «ПЕРЕД СМЕНОЙ ПРОВЕРЬ ГЕРМЕТИЧНОСТЬ СИСТЕМЫ», «РАБОТА С РЕАКТИВАМИ — ТОЛЬКО В ПЕРЧАТКАХ».

Освещения здесь тоже не хватало. Когда-то его было в достатке, но теперь большинство плафонов разбито. Осколки — вот они, свежей россыпью лежат на бетонном полу.

Еще не запылились. Ну точно кто-то специально их разбил и причем — совсем недавно.

— Смотри, — вдруг тихо проговорил Орлов. — Видишь?

Я проследил за лучом его фонарика. На бетонном полу — цепочка следов подошв обуви. Крупных, мужских. Я присел, коснулся одного из них. След был тёмно-красным и влажным. Я провёл пальцем по пятну, поднёс его к глазам, на свет фонарика, растирая подушечками.

— Твою мать, — прошептал я. — Это же кровь. Свежая.

Орлов напрягся, стал вертеться на месте, водя пистолетом.

— Ты это слышал?

Я замер. Прислушался. Тишина.

— Нет…

— Там кто-то есть! — выдохнул майор и указал стволом на боковой проход.

Я по-прежнему ничего не слышал.

— Стой здесь, — приказал я. — Я схожу, проверю.

— Один? — в голосе Орлова сквозила тревога.

— Да. А ты прикрой мне тыл и смотри в оба.

— Слушай… а если оно обойдет нас и выскочит через люк? На улицу? Изнутри он не запирается, механизм сломан.

— Да… Ты прав… Что предлагаешь?

— Давай я пойду назад, на выход и там встану. Караулить буду.

Я подумал, почесал затылок. В моем времени так начинался любой фильм ужасов — когда герои разделялись. Но у нас не кино, жизнь. И майор прав. Нужно охранять выход, чтобы тварь не смылась. Есть большая вероятность, что тот, кто издает звуки — попытается или убить меня (но я не дамся), или смыться — через люк наружу.

— Ладно, — кивнул я. — Жди у люка… я найду того, кто там прячется в этой чертовой темноте, и погоню на тебя. Будь наготове, и… если что, смотри, не пальни по мне.

— Григорич… — тихо произнёс Борислав, обдумав наш разговор. — Может, ну его. Не пойдешь один? Давай вместе вернемся, заклиним люк к чертям этот люк — и вместе пойдем искать? А?

— Если мы заклиним его, — покачал я головой, — как мы потом сами выйдем?

— Ну, да-а… — он кивнул. Понуро. Протянул руку, будто навсегда прощался: — Удачи.

— И тебе.

Майор направился к выходу, а я пошёл дальше. Медленно шагал, продвигаясь вперёд, пистолет наготове, фонарь в вытянутой руке. Свет выхватывал то клочья паутины, то тёмные дверные проёмы, кривые надписи на табличках. Сердце билось в висках.

Я не слышал ничего. Тишина стала гуще. Лишь капала где-то вода, словно счётчик — сколько шагов осталось до встречи, по чьим следам я шел.

Кап. Кап.

И тут — раздался стон.

Еле слышный. Но в нём было всё. Боль. страх. Конец.

— А-а-а….

Я остановился. Напряг слух. Направил фонарь в темноту. Сделал ещё шаг. И ещё. Повернул за угол — и увидел приоткрытую дверь.

На табличке: «СТОЛОВАЯ».

Зашёл. Темно, лишь фонарик пытается робко высветить обстановку. Внутри — алюминиевые баки на стойках, пара кастрюль на ржавой плите, столы с облупившимися поверхностями. В углу стоял отключённый холодильник, дверца приоткрыта, будто его пытались использовать как укрытие.

Но что-то ещё здесь было не так.

Я сделал ещё пару шагов и тогда понял. Услышал хлюпанье под ногами. Посветил вниз.

Кровь. Много крови…

Под ногами — тёмная, уже подсохшая, местами ещё вязкая. Она тянулась пятнами от входа через зал — к дальнему темному углу. Я прошёл туда. Осторожно.

И тогда…

Снова — стон.

— А-а-а-а….

Пробирающий до костей. Совсем рядом. Я был здесь не один.

Стук сердца отдавался в висках. Я обернулся, крутясь вокруг своей оси, вычерчивая лучом фонарика обстановку — пусто. Тогда присел на корточки, направил фонарь под ряды ржавых столов. Свет заскользил по затертому кафелю, пробивая темноту и пыль — и, наконец, уперся в того, кто стонал.

Там, под дальним столом, лежал человек. Тело скрюченное, на боку. Лицо залито кровью. Я отшвырнул стол, пробрался ближе, посветил прямо в глаза.

— Леонтий… — вырвалось у меня.

Это был Лазовский-старший, и он был ещё жив. Грудь у него вздымалась прерывисто. Но по полу уже растекалась фатальная багровая лужа — кровь шла прямо из груди. Сквозь порванную ткань рубахи виднелось нечто ужасное: будто кто-то пытался вырезать ему сердце. Живому человеку… И почти успел, только я, видимо, спугнул.

— Помогите… — прохрипел Леонтий почти по слогам.

Его губы ещё шевелились в последнем усилии, но он сам был уже почти труп. Живой труп. Слишком обширны раны, и столько крови натекло. Прошло только несколько секунд, ещё несколько толчков уставшего, раненого сердца, и его голова безвольно упала на пол. Глава кровожадной семейки испустил дух и застыл навсегда.

Его глаза остались открытыми. Но в них уже ничего не было.

— Кто, чёрт побери, кто это сделал с тобой, Леонтий Прохорович?..

Я снова осмотрелся, в одной руке фонарик, в другой — пистолет. Кровавые следы на полу — цепочка тянулась от тела к углу столовой, где стоял громоздкий ларь-морозильник. Кругом валялась разбитая посуда, под полками — опрокинутые кастрюли. Здесь кто-то бился не на жизнь, а на смерть. И этот кто-то ушёл победителем.

Я шагнул к ларю. Он был давно отключен. Крышка закрыта, но пыль у ручки стерта. Явно кто-то ее торгал совсем недавно…

Я поднял крышку и замер.

Внутри, как в саркофаге, лежала женщина. Лицо серое, кожа — застывший воск. Грудь окровавлена. Но главное — у неё не было сердца. Просто чёрная дыра.

— Анна Васильевна… — выдохнул я. — Твою дивизию…

Я опустил крышку. Пальцы сжимали пистолет. Это была не просто расправа. Это был словно какой-то зловещий ритуал.

Но кто такое сотворил?

Вдруг что-то звякнуло. Я резко развернулся. В углу, у старого металлического шкафа, качнулась дверца.

Я посветил туда и увидел разамазанные следы незасохшей крови. Они вели к шкафу. Вот где ты, сука, прячешься.

Ничего, я тебя выковырну.

Рука с пистолетом вытянулась, беря на мушку всю жестяную конструкцию. Осторожно подошел ближе.

— Выходи! Я знаю, что ты там! Считаю до трёх. Раз… два…

«Три» — я не досчитал. Рука сработала сама.

Бах! Бах! Бах!

Несколько выстрелов легли веером по створкам. Железо лязгнуло, дрогнуло, дверцы отворились со скрежетом, и тело вывалилось наружу.

Я отпрыгнул, едва не пальнув снова — рефлекторно, на движение большой темной фигуры. Но стрелять больше не пришлось.

Он был уже мёртв.

Игорь Лазовский. Тренер по боксу. Лицо перекошено болью. А на груди — та же пустота. Сердце вырезали.

Это не я его убил, он был уже мертв. И кто-то, уходя, сунул труп в шкаф.

— Всю семейку… — сказал я глухо. — Всю. Кто же ты, сука?..

Из Лазовских оставался только один — Григорий. Но и в его живое присутствие я уже не верил.

Хотя…

— Гриша⁈ — я вышел из столовой и крикнул вглубь коридора. — Гришенька! Это я, дядя Андрей. Не бойся. Я здесь, чтобы тебе помочь. Если ты жив — откликнись. Я один. Никого больше нет. Выходи. Гриша, я здесь, чтобы тебя защитить!

Я двигался медленно, фонарь скользил по старым стенам. Старая плитка скрипела под ногами. ПМ наготове, пальцы — на спуске. Я звал, а сам был уверен, что полудурок — уже тоже труп.

Орлов стоял у выхода из бункера, у самого ответвления, ведущего к техническому запасному люку — двери в наземный мир. Пистолет он держал дулом книзу, но палец не отрывал от спускового крючка. Фонарик в левой руке уже едва светил — батарейки садились. Он выключил его, чтобы сохранить заряд. Всё равно здесь, в этом коридоре, кое-где ещё теплели плафоны — питались от дизельной станции, которая, слава богу, пока не сдохла окончательно.

И всё же… Что-то было не так.

Ламп горело меньше, чем раньше. Когда они с Петровым только проникли в лабораторию, свет шел цепочкой, будто специально проведённой. Теперь же отдельные секции угасли. Нет, не перегорели — Орлов видел: стекло разбито. Как будто кто-то методично шёл и гасил освещение. Случайность? Нет — охота.

Но почему в этой охоте он чувствует себя жертвой, а не охотником? Он, комитетчик, вооруженный человек. Орлов прислушался. Где-то в глубине бункера послышались выстрелы. Глухие, как в бочке.

— Петров! — прошептал КГБшник.

Несомненно, это он. Что с ним случилось? Майор хотел пойти на звук, но понял, что просто не найдет милиционера в такой темноте. Нет, нужно придерживаться плана. Григорьич сказал, что погонит «дичь» к выходу. Может, и стрелял, чтобы шугануть?

Ждем…

И тут послышались шаги. Впереди, в темноте. Неясные, еле уловимые. Только это были не обычные шаги. Не звук подошв и каблуков по бетону. Это было… не так. Они не стучали — они мягко ступали. Хищно и осторожно. Сначала — едва слышно, как будто кто-то прошёл босиком по резине. Потом — чуть громче, сухо, настойчиво. Будто кто-то двигался на подушечках звериных лап, медленно и крадучись.

Орлов напрягся. Плечи налились тяжестью, рука непроизвольно подняла пистолет. Он хотел было крикнуть привычное: «Стоять! Комитет госбезопасности»! Но сдержался — рано… Пусть ближе подойдет. Петров бы не одобрил, если бы он спугнул преступника. Теперь майор чувствовал и понимал, что это точно не Курсант.

Он сделал шаг назад, оказался за желтым кругом света лампы. Прижался к холодной и шершавой стене. Взглянул вперёд. Дальняя часть коридора тонула во тьме.

— Андрей Григорьевич? — тихо окликнул он. — Это ты?

Шаги тут же оборвались. Растворились.

Лампа на потолке впереди замигала, затрещала. Борислав отошел еще назад и чуть в сторону, хотел укрыться в темноте. Он понял — его видят. И вдруг лампа мигнула в последний раз и погасла. Послышался непонятный скрежет.

— Что за чёрт… — прошептал Орлов.

Генератор работал — гул шёл по стенам, но лампы гасли. И не сами. Он снова включил фонарик и посветил на стену, затем наверх. Там торчал только разорванный кабель. Кто-то выдрал его с мясом. Силой. С нечеловеческой силой.

— Я знаю, что ты там! — выкрикнул он, перекрывая страх и тыча хилым лучом фонарика в черноту. — Выходи! Или я стреляю!

Он вытер лоб, пот катил градом, заливал глаза. Пистолет подрагивал от напряжения, а голос майора стал сиплым и даже ослабел:

— Считаю до трёх! Раз…

Шорох. Что-то шевельнулось слева, потом справа. Или сверху? Он не понял. Но сразу выстрелил.

Вспышка. Отдача. Эхо. Звон гильзы о бетон. И снова выстрел.

Бах! Бах! Бах! Бах! Раскатами прокатился грохот.

Орлов стрелял, пока не опустел магазин. Звук ударял по ушам, разносился по коридорам, казался чем-то чужим, неземным. Когда оружие щёлкнуло пустотой, он сбросил магазин, судорожно вставил запасной, снял с затворной задержки оружие. Пистолет хрустнул, загоняя патрон в патронник. Готово. Борислав замер.

Теперь не горела ни одна из ламп. И фонарик подыхал. Желтое пятно от него становилось все меньше и далеко не пробивало. Жалось все ближе и ближе к человеку.

И тогда что-то капнуло ему на голову. Теплое. Липкое.

Он вздрогнул и поднял руку. Провёл по макушке, поднес к глазам, переведя лучик на пальцы. Подушечки окрасились в тёмно-красное.

Кровь.

Орлов медленно поднял голову. Очень не хотелось ему смотреть наверх. Там, под потолком, в месте, где шахта вентиляции переходила в боковой тоннель, чернела дыра. И в этой дыре… что-то было. Что-то смотрело на него.

Он не успел выстрелить. Лишь закричал.

Огромная тень сорвалась сверху. Удар был молниеносным. Плечи Орлова хрустнули, шея скривилась. Он захрипел и рухнул на пол, как сломанная кукла.

Последнее, что он услышал — это хруст собственных позвонков. Последнее, что он подумал:

«Петров… отомсти за меня…»

Фонарик треснул, раздавленный кем-то. Тьма сомкнулась и стала полной. Майор погиб почти мгновенно.

Я пересчитал патроны. Оставалось всего четыре. Один вытащил из почти опустевшего магазина, остальные были во втором. Собрал все в один магазин, защёлкнул в рукоятку, передернул затвор.

Четыре выстрела — негусто. Но если их не тратить, а стрелять метко — достаточно, чтобы прикончить ту тварь, что устроила здесь бойню.

Нет, мне не жаль Лозовских. Кровавая семейка, которая держала весь город в страхе столько лет. Но то, что сейчас бродит по чёрным кишкам бункера, — ещё хуже. Оно убило монстров. И стало чем-то страшнее их. Более хищным. Более ненасытным.

Я знал, оно где-то рядом. Оно следило за мной.

Погасил фонарь, прислонился к стене. Ждал. Глаза привыкали к черноте, плотной, как мазут. Только из коридора, в нескольких метрах за дверным проемом, робко пробивался свет пыльных плафонов. Еле-еле, как жёлтые пятна на бетоне. Но всё же лучше, чем ничего.

И вдруг — издалека послышались выстрелы.

Серия. Беспорядочная — нет здесь хладнокровного расчёта. Паническая стрельба. Кто-то палил, как в бреду, как будто отбивался от кошмара. От монстра.

Тишина, пауза… А потом — крик.

Дикий. Раздирающий. Как будто кого-то вспороли заживо.

Я замер. По мокрой спине пробежал холод. Этот крик… Я узнал его. Это был голос Орлова.

Он кричал так, как не кричит человек. Такой звук исторгается из человека, когда он — жертва, загнанная, раненная, испуганная. И в этом крике уже звучала смерть. Последняя нота жизни.

Я сжал челюсти. Хотел броситься, сломя голову — вперёд, на помощь, лишь бы спасти. Но знал: поздно. Я не успею, уже всё… Там осталась одна лишь секунда, один замах.

А если побегу — только выдам себя.

Тварь знала бункер. Ходила в нём, как у себя дома. Слишком уверенно, слишком тихо. Как будто не шла — скользила по коридорам, слушала стены, чувствовала вибрации пола. Черная душа подземелья.

Силой её не взять. Значит, нужно хитростью.

Я вернулся к телу Леонтия Лазовского. Волоком, с трудом, протащил его по коридору — оставляя за собой кровавый след. Обставил все так, будто он, смертельно раненый, ещё долго полз к спасению. К свету. К жизни.

Усадил у стены в коридоре. Согнул, как живого. Голова опущена, руки на коленях. В правую ладонь ему я вложил фонарь. Включил. Свет робко потянулся вверх, создавая жёлтое пятно под потолком, освещая только его.

Я отступил. Встал в ответвлении коридора. Там, где плафоны давно погасли. Где темнота была кромешной. Где меня никому бы не было видно. Но я видел всё.

Сел на корточки и прижался к бетону. Пистолет наготове, напряженный палец — на спуске.

Наклонился к коленям. Теперь нужно выманить тварь. И я сипло, с напряжением прокричал:

— Помогите…

Не мой голос. Горло сжало. Сухой воздух, пыль, севшие связки — всё сработало на руку. Голос получился чужим, как и хотел. Хриплым. Не слишком похоже на голос Леонтия, но я старался как мог.

— Помогите…

И снова тишина. Теперь ждем. Тик-так, тик-так…

Прошло, может, полминуты. Или час? Время будто исчезло. И вот, наконец — шаги впереди. Медленные. Вкрадчивые.

Они приближались. Стали чаще. Я не дышал, не моргал. Только сильнее вжимался в стену, сливаясь с чернотой бункера.

И свет фонаря, зажатого в мёртвой руке Лазовского, дрогнул.

Что-то заслонило его на секунду. Что-то подошло близко. Очень близко.

Пора!

Я выскочил из укрытия, рванул вперёд с пистолетом, палец уже на спусковом крючке — готов был всадить пулю в любого, кто появится на линии прицела.

Фигура осела у тела Леонтия. Заскребла руками по полу. Грязный, весь в крови, со свалявшимися волосами, в рваной одежде — это был Гриша. Он съёжился в комок, будто хотел исчезнуть, и дрожал.

Но тянул тело отца за ворот рубахи, при этом тихо всхлипывал и твердил, будто молитву:

— Папа… папа… не умирай… папа…

Я остановился, замер. Он был жалок, дрожал всем телом, будто битая собака под дождём. Вид у него был такой, будто он, тихий дурачок, теперь на грани полного срыва. Я напрягся. Казалось — вот-вот вскочит и рванёт в темноту или на меня. Но он поднял голову. Глаза — красные, затравленные, но ясные. Узнал меня.

— Дядя Андрей… — прохрипел. — Оно… всех убило… я… я спрятался… я… боюсь…

— Спокойно, Гриша, — произнёс я, медленно двигаясь к нему, не опуская пистолета. Ствол был обращён во тьму позади него. — Ты один?

Лазовский-младший заскулил:

— Оно… убило всех… всех убило…

На щеках его, перемазанных в грязи и засохшей крови, блестели свежие слёзы. Он размазывал их дрожащими пальцами.

— Кто — оно, Гриша? — спросил я. — Расскажи. Что ты видел?

— Я… я убежал… я спрятался… — лепетал он, заикаясь. — Помоги… дядя Андрей… мне страшно…

— Чёрт… — выругался я про себя. Ловушка сработала, но не на того. Привлекла Лазовского-младшего — а не то, что рыщет по этим чёртовым коридорам.

— Ты ранен? — я присмотрелся к его одежде. Он прикрывал бок худой рукой, и оттуда сочилась кровь.

— Я… упал… поцарапался… — всхлипнул он. — Больно…

— Отпусти отца, — сказал я, положив ему руку на плечо. — Ему уже не помочь.

— Тише, — зашипел он. — Дядя Андрей, тш-ш-ш! Оно нас услышит…

Твою дивизию! Теперь я был уязвим. Умственно отсталый мальчишка рядом со мной — мишень. А я — цель. Нужно было менять тактику. Срочно.

— Вставай. Иди за мной, — скомандовал я. — Быстро. Слышишь?

— Мне страшно…

— Быстро встал, я сказал! Или хочешь сдохнуть здесь? — рявкнул я. — Остаться лежать, насовсем?

Он вздрогнул и поднялся. Засеменил за мной, шаркая подошвами.

Я зашагал в сторону лабораторий. Обернулся:

— Иди за мной, не отставай.

Гриша плёлся следом. Я слышал его шаги. Обернулся:

— Что ты там волочишься? Быстрее!

И тогда заметил — он что-то прикрывает. Левая рука прижата к боку, будто прикрывает рану. Я не подал вида. Повернулся вперёд и зашагал ещё увереннее.

Вот и химические лаборатории. За углом коридор открылся в длинную галерею, за стеклом — ряды столов, баллоны, химическая посуда. Пыль покрывала всё, но свет плафонов — пусть через один — всё же оживлял пространство.

Я замедлил шаг. Задержал взгляд на стекле. И в этом стекле — отражение. Быстрое. Резкое. Силуэт. Скользнул — как тень.

Попался! — мелькнуло в голове.

Я развернулся. Выстрелил. Почти не целясь — чисто на интуиции, на инстинкте. Прямо в грудь нападавшему.

Гриша отлетел навзничь. Даже не вскрикнул. Но — в ту же секунду подскочил.

С пробитой грудью он стоял и смотрел на меня. А потом склонился вперёд, зло зарычал. И бросился на меня.

Следующие выстрелы — по ногам. Я перебил ему колени. Ноги выгнулись неестественно, и он рухнул. Почти молча, даже не закричал, хотя боль должна быть дикой. Только зло зашипел, словно зверь. И пополз ко мне, вгрызаясь пальцами в бетон, оставляя за собой кровавый след.

— Бесполезно, — сказал я, направляя ствол ему в лицо. — Следующий выстрел будет тебе в голову, Григорий.

Он замер. Дышал тяжело. Кровь растекалась под ним.

А я понял: спектакль окончен. И теперь — начнётся откровение.

Лазовский хрипел, кровь сочилась из ран и растекалась по полу, впитываясь, будто в землю, в трещины старого, истертого бетона. Чем больше крови вытекало, тем больше он слабел — но всё ещё держался. Лицо побелело, пальцы дрожат, впиваясь в плитку.

Я осмотрел его и прищурился. Вот то место, которое он совсем недавно прикрывал рукой. Мои предположения подтвердились. Пулевое ранение. Входное отверстие сбоку, над печенью. Кровь на удивление быстро запеклась, рана будто старая, и это не моя пуля.

Я понял: в него уже попали до меня. Это стрелял Орлов, больше некому. А Григорий успел выследить его. Успел напасть. Убить. В том, что мой напарник мёртв, я больше не сомневался. Увидев, что стало с остальными Лазовскими, я знал: других вариантов просто не оставалось.

Гриша ещё дёрнулся вперёд, но уже не мог ползти. Остался лежать. Потом — рывком сел. Опёрся спиной о холодную стену коридора. Дышал тяжело, отрывисто. В глазах плясал какой-то огонь — не животный страх, а что-то другое. Жгучее и чертовски осмысленное.

— Как… ты меня вычислил? — спросил вдруг он.

Голос был хриплым, но чётким. Никаких признаков умственной отсталости, никакого «дурачка». Чистая речь и твёрдое намерение узнать.

— У тебя пулевое ранение, — ответил я, кивнув на его живот. — Понял сразу, что это привет тебе от Орлова. А ты его, получается, убил…

Он усмехнулся, приподняв уголки губ.

— Убил… А теперь вот сам подыхаю. Эх… Как же я не хочу загнуться в этой вонючей норе… — зло процедил раненый. — Но, видимо, придётся.

Тот, кто это говорил, всё осознавал. Он уже ничем не напоминал того наивного, простоватого Гришу с пустыми глазами.

— Хорошо сыграл, — хмыкнул я. — Обдурил. Умственно отсталый, добряк, обиженный жизнью. Все тебе верили. Даже моя жена — психолог — не определила притворства. А она в своем деле специалист высокого уровня. Как ты так смог?

Он мотнул головой, не соглашаясь, глаза сузились до щелок.

— Я не играл… не притворялся. Я действительно болен. Был болен…

— Вот как? Не хочешь… рассказать? — я чуть наклонился, не отводя пистолета. — Обо всём, что произошло. Перед смертью. Облегчить, так сказать, душу. Ты же понимаешь, что это твои последние минуты. С такими ранами долго не живут.

Он снова усмехнулся. Сухо и презрительно.

— Облегчить душу? Душа… — проговорил он последнее слово, как оскорбление. — У людей нет души. Есть мозг. Мысли. Расчёт.

— Какой же ты другой, Гриша… Совсем не тот, каким я тебя знал раньше.

— Когда я под действием… вещества, — выдохнул он тяжело, глядя куда-то мимо меня, сквозь, — я чувствую, что я человек. Только тогда. А без него — внутри пусто. Пусто и холодно.

Он опустил голову. Подбородок вжал в грудь, дыхание замедлилось, но голос держал твёрдую ноту, сдержанную и даже почти торжественную.

— Ты принимаешь ПС-63? — нахмурился я. — Так вот в чем твой секрет…

— Это ключ к жизни… Я тогда только живой, Андрей Григорьевич. Настоящий. Не жалкий, не пускаю слюни, не пресмыкаюсь и прогибаюсь. Ты не поймёшь. Да никто из вас не поймёт, — он сделал паузу, а потом зло добавил: — Никто из вас не был в моей шкуре!

Я молчал. Пистолет в руке казался тяжёлым, будто наполнился свинцом. Пальцы немного ломило от напряжения. В этом полумраке, среди ржавчины и бетонных стен, я вдруг остро почувствовал, что сижу напротив не монстра… это сбой. Ошибка природы. Искривление судьбы. Не он выбрал свою участь — его втянули. Прижали. Втолкнули в угол, где не осталось ничего, кроме ярости и жажды убивать.

Но понимание — не значит прощение. Да и жалость — не мой конек. Тем более жалость к убийцам.

Я медленно выдохнул, посмотрел на его лицо. В нём больше не было и следа прежнего Гриши. Только ясный взгляд — без всяких мутных поволок. Осознанный и умный.

— И давно ты на веществе? — спросил я.

— Давно… — он ухмыльнулся, и по лицу его скользнула странная, болезненная тень. — Под препаратом я становлюсь другим. Не просто нормальным — умнее. Сильнее. Лучше. Словно кто-то освобождает мой мозг — и он начинает работать как у всех. Нет, даже быстрее и лучше.

Я слушал молча, прищурившись. Пальцы крепче сжали рукоять ПМ. Он говорил не как больной, умственно отсталый. Он говорил как человек, знающий, что умирает — и потому не врет.

— Где ты брал ПС-63? — продолжал я расспрашивать.

— Начальник милиции… — продолжил Гриша, — как-то притащил ампулы. К отцу. Говорил: «Это будущее. Это путевка в новую жизнь». Они думали, я не слышал, не понял. Дурачок ведь! А я услышал. Хотел поиграть с ампулами. Взял одну, пока никто не видел. Хотел спрятать. Но… уронил.

Он моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то почти детское — память о том испуге. Поднял слабую руку и сделал жест, словно что-то выпадает из непослушных, вечно неловких пальцев. Будто он снова проживал тот самый момент, когда всё и началось для него. Или закончилось.

— Она разбилась. Я испугался. Думал, накажут. Стал собирать осколки. Руками, конечно. Порезался о них сильно. Жидкость… эта… прозрачная и чистая… я не думал… попала мне в кровь. В ту ночь я не заснул.

Он замолчал на мгновение. Казалось, Лазовский-младший вспоминает нечто очень важное.

— Я не просто не заснул. Я думал. Думал. По-настоящему. В голове было… ясно. Как свет включили. Как будто всё вокруг стало простым и понятным. И я осознал себя: нет, я не дурачок… я тот, кто опасен, не я должен бояться, а меня пусть пугаются. Вот тогда я и понял… каково это — не быть дебилом. Не быть посмешищем, не быть слабым. Не зависеть.

— И ты стал убивать? Зачем?

— Я чувствовал себя… — он поискал слово и прошептал, — человеком. И не просто человеком, а тем, кто забирает жизни. Я хотел уничтожать… Побочный эффект? Пусть. Вроде, неприятный, но потом я привык и даже наслаждался. Ха!..

А я вспомнил: Орлов… он что-то знал. Говорил, что ПС-63 — не просто препарат. Что он делает с людьми что-то… большее. Что побочные эффекты до конца никто не изучал. Что проект свернули, когда поняли, что контролировать вещество невозможно. Оно будто живёт своей жизнью.

Меняет не только тело, но и мозг, душу. И теперь, слушая Гришу, я понимал: всё, о чём он говорил — было правдой.

— Этот «Гранит» в ампулах изменил тебя. Это не ты, Григорий… Ты разве думал раньше кого-то убить?

Он откинулся назад, глухо закашлялся. В груди булькнуло.

— Нет!.. Не обманешь. Он не изменил, он освободил меня из оболочки дурака. Мне стало… чертовски приятно. Быть собой. Настоящим. Я хотел быть таким всегда.

— Много ещё не было исследовано, когда проект закрыли, — произнёс я вслух, больше себе, чем ему. — Никто даже близко не представлял, с чем мы имеем дело… Ты жертва, Гриша, которая стала хищником. Но скажи, а после того, первого раза где ты брал ПС-63?

Я понял, что он принимал его постоянно, с некоторой периодичностью. Лазовский снова ухмыльнулся и слегка мотнул головой, насколько ещё мог.

— Не я. Когда родители поняли, что я… что можно вернуть мне интеллект, пусть временно, не навсегда, они стали давать мне препарат сами.

Вот она, тайна Лазовских.

— И что было потом?

Он снова ухмыльнулся. Улыбка была перекошенной, с кровавыми уголками, но в ней сквозила злость и насмешка.

— Ты правда хочешь это знать, дядя Андрей? — прохрипел он. — Всё равно никто тебе не поверит. А я теперь уже всё равно сдохну. Моя тайна уйдёт со мной.

— Перед смертью, Гриш, — сказал я тихо, — мы все равны. Там, по ту сторону, уже не важно, кем ты был. Расскажи. Может, кому-то это ещё поможет. Может, хоть одна душа избежит той участи, в которую вы всех втянули. Ведь ты… Зачем ты убил своих родителей и брата?

Он замолчал. На секунду дыхание сбилось. Потом, выдохнув хрипло, он прошептал:

— Я нисколько не сожалею об этом. Так должно быть.

Он смотрел в одну точку, словно ещё мог думать о чем-то важном.

— Похоже, вещество тебе мозг окончательно сожгло, — сказал я.

— Они были слабаки, — сказал он медленно, будто жевал эти слова. — Я не только умнел под этой штукой. Я чувствовал… что мне нужно. Жажда приходила сразу вместе с интеллектом. Хотелось не просто убивать, а… охотиться. Чувствовать, как страх жертвы проходит через меня. Становится моим. Тебе не понять, ты не охотник, ты не убивал.

— Убивал, — я перевел пистолет чуть вверх, на уровень его груди.

Он, словно и не обращая на меня никакого внимания, продолжал:

— Когда родители узнали… они не спорили, не осудили. Ни капли. Знаешь, что они сказали? «Мы надеялись, что ты навсегда излечишься». Им было тяжело, им самим. И они… стали брать у Бобырёва препарат. Пичкали меня им. Регулярно. Втайне. Надеялись, что эффект закрепится. Но он был временным. Постоянной платой стали мои… вылазки.

— Вылазки?

— Да, — медленно кивнул Гриша, не глядя на меня. — По ночам. В лес, цель была — к тем, кто шастали у озера. Я выбирал их… сам. Мы с отцом… обсуждали. Иногда. Но чаще — это были случайные. Те, кого никто искать не станет.

Я сжал челюсть.

— Случайные? Просто потому, что оказались не там, не в то время?

Он промолчал. Только плечи дрогнули.

— И твоя семейка… — продолжал я допытываться, — ни разу тебя не остановила? Как так получилось, что они стали такими же?

Гриша медленно повернул голову, глянул в сторону, куда-то за моё плечо, будто видел там кого-то.

— Отец… — выдохнул он. — Он… не просто принимал. Он верил в нечто другое. Он считал, что это… выше нас. Дар. Миссия. Судьба. Мой разум — это что-то особенное.

— Дар? — повторил я. — Что за бред?

— Да-а… бред. Но он так не считал. Он говорил — мы не просто семья. — Голос Гриши становился глуше, тише. — Мы род. Наследие. Избранные.

— Избранные?.. — переспросил я почти с усмешкой, но он не отреагировал.

— Отец был помешан на крови, на родословных. Он сидел над книгами, чертежами, символами, знаками. Весь подвал был в каких-то записках, книгах. Он строил древо нашего рода — до двадцатого колена. Говорил, что кровь — не просто кровь. Это код. И этот ПС-63, — Гриша иронично хмыкнул, — он считал не веществом, а откровением. Посланием свыше. Средством очищения.

Я молчал. Понял, как смотрят на мир те, кто верит, будто им можно больше, чем другим.

— Через кровь мы очищали мир, говорил отец. Он говорил, убивать — не грех. Грех — не исполнить свою роль.

— А зачем было вырезать сердца?

— А сердце… сердце — это сосуд души. Он считал, что, забрав его, мы как бы… сохраняем то, что главное. А для меня сердце — как трофей забрать с охоты. Клык у зверя или рога у сохатого. Добыча. И если он хочет… Мне несложно было исполнять прихоть отца… Это как убить и ограбить, то же самое, ведь верно? Только трофей ценнее. Это и есть охота.

Он опустил взгляд, как будто только сейчас осознал, что сказал. Но в глазах не было раскаяния. Только смертельная усталость.

— А после… вы прятали трупы в озере, — задумчиво проговорил я.

Гриша снова закашлялся, морщась, но продолжал:

— Мы бросали тела в озеро. Он говорил — вода поглотит вину. Очистит. А когда вода чернела, как нефть, он только улыбался. Говорил, знак. Мы ждали нужной фазы. Ждали почернения. Тогда я принимал препарат. Тогда становился тем, кем должен. Все это чушь, конечно, с очищением, но он понимал главное… трупы действительно не всплывали. Если их бросить в воду, когда она черная.

Я всё смотрел на него. Передо мной не было того безобидного и жалкого дурачка. Передо мной был хищник. Раненный, но не сломленный и по-прежнему опасный.

— А начальник милиции? Виктор Игнатьевич ведь знал о ваших кровавых делишках…

— Вся эта история… всё это… — Гриша снова открыл глаза. — Это ведь Бобырёву тоже было выгодно. Он прикрывал нас. Он давал вещество отцу. И никто не совался на озеро. Его обходили стороной. И бункер оставался забытым… А потом когда все пошло к черту, Бобырев спрятал нас здесь. Но ты вот нашел. Эх… Не рассчитал подполковник, а сам, поди, сбежал уже.

— Бобырев мертв, — ответил я. — И все же… Если ты не верил в россказни отца, в его идеи, разве обязательно было убивать? Зачем?

Он замолчал, а потом пробормотал:

— Я же сказал, ты не поймёшь. После убийства у меня внутри… будто что-то насыщается. Жажда уходит. На время. Но потом опять, все снова. Я не могу по-другому… Или это буду не я. Только дурачок.

— А за что же ты убил свою семью? — спросил я. — Они же были с тобой до самого конца. Помогали. Прикрывали. Ради тебя всё.

Мне не жалко было Лазовских, но я должен был понять логику кровавого убийцы. Если она есть у него.

Гриша не отвёл взгляд:

— Когда хищника загоняют в угол, он делает всё, чтобы выжить. Они стали обузой.

— Почему?

Вчетвером не спрячешься. Не уедешь. Не растворишься. Один бы я затерялся… потом ушёл бы. А так — привлекаем внимание. Я просил их отпустить меня… просто отпустить… И они могли бы. Но…

Он опустил голову, сглотнул, будто совесть таки пробила его, а потом продолжил:

— Отец не захотел. Сказал, что не даст мне дозу. Они хотели этим меня удержать. Хотели всегда знать, где я и что делаю. Они уже боялись, что я уйду. Поэтому я убил их и забрал ампулы.

Его рука медленно потянулась к нагрудному карману. Я насторожился, всматриваясь в окровавленную рубаху. Нет, оружия там не спрячешь, но все равно надо быть начеку. Я снова чуть приподнял пистолет.

Гриша достал из кармана тусклую стеклянную ампулу, с треснутыми стенками. Покосился на меня и спешно раздавил её в ладони. Жидкость потекла меж пальцев. Он жадно смазал ими раны, хоть и морщился от боли, но терпел и не издал ни звука, стиснув челюсти.

Жидкость зашипела, как на горячей сковородке. Мгновение — и мне показалось, что кожа Лазовского, в ранах, ссадинах и пыли, начала срастаться, как в какой-нибудь фантастике.

«Показалось», — повторил я про себя. «Этого не может быть. Не должно быть».

— Ты надеешься воскреснуть? — хмыкнул я, не показывая тревоги.

Гриша посмотрел на меня с перекошенным лицом:

— Я хочу тебя убить… — прохрипел он. — И вырезать ещё одно сердце.

Он улыбнулся — и в этом оскале была бешеная, остервенелая воля к последнему прыжку.

Я медленно навёл на него ствол, а Лазовский еле слышно пробормотал:

— Твоё… хороший трофей. Лучший…

Лицо его снова неуловимо менялось, будто кто-то лепил его прямо сейчас.

— Не выйдет. Сердце моё останется со мной, — ухмыльнулся я, — а ты идёшь… на хер… в ад.

— Бах!

Я выстрелил, не дрогнув. Будто каждый день казнил упырей.

Пуля ударила точно в лоб, прямо между бровей. Гриша на мгновение замер — но никакой «Гранит» не мог помочь ему стать бессмертным. Улыбка, та самая, звериная — осталась на его лице. Только теперь она не жила, не двигалась, а застыла, как маска. А через мгновение он завалился набок, в лужу собственной крови.

— Сдохни, чудовище, — выдохнул я, опуская руку с пистолетом.

Убрал пустое оружие в кобуру, не сводя взгляда с Гриши. Ждал. Я всё-таки, против собственного разума, ждал, что он шевельнётся, дёрнется, снова встанет, как тогда — с простреленной грудью. Но нет. Он был мёртв. Мертвее не бывает.

Моя пуля вынесла ему мозг, но что-то там нарушилось ещё раньше. Нет, не тогда, когда он родился дурачком. А когда осознал и принял в себе зверя.

И всё вокруг стало вдруг очень… тихим. Только неясный гул генератора слышался в недрах черных коридоров.

Только сердце моё стучало в груди, будто пыталось пробиться наружу. Будто хотело сказать — жив, жив…

Я сделал шаг вперёд. И ещё один. Нагнулся. Одним жестом закрыл Грише глаза, чтобы он не таращился на меня.

— Конец, — сказал я. — Для тебя и для всей твоей безумной семейки. Всё. Финита.

Я направился к выходу.

Друзья! Приближается финал книги и серии в целом. Цикл КУРСАНТ подходит к завершению. Пишите в комментариях, чем бы вы хотели, чтобы завершилась серия. Какой финал вам по душе. СПАСИБО!

31 декабря 1988 года, г. Новоульяновск.

Вечер. Зал ресторана Гоши, надёжно укрытый от посторонних глаз плотными шторами и его личной охраной у входа, сиял огнями гирлянд, звенел хрусталём бокалов, переливался смехом, тёплыми голосами, запахом праздника. Всё здесь дышало ожиданием чуда. Сегодня заведение было закрыто на спецобслуживание — Гоша Индия, неформальный хозяин и мой давний, проверенный годами друг, лично следил, чтобы на каждом столе было по-домашнему щедро, по-настоящему вкусно. Закуски обновлялись, горячее подавалось вовремя, бутылки не успевали нагреться.

Гоша суетился с блестящими глазами, будто встречал не гостей, а большую родню. Он то прикрикнет на официанта, то поправит скатерть, то пробежится взглядом по залу и довольно кивнёт сам себе.

На возвышении, в центре у стены, под гобеленом, стоял старенький, но верный телевизор «Рекорд». На экране уже шло праздничное поздравление, и скоро должны были пробить куранты.

Я уговорил всех — всю нашу следственную группу — приехать в мой родной Новоульяновск. Хотел, чтобы этот Новый год мы встретили по-настоящему — дома, среди своих. Не на оперативной квартире, не в дороге, не в гостинице, не под гнетом уголовных дел и протоколов. А за общим столом, где соберемся с роднёй и друзьями, как полагается.

Кроме коллег, были и друзья, и старые знакомые: Трошкин с супругой, Быков с женой и дочкой, Мытько с супругой Леной — той самой медсестрой, что выхаживала меня после ранения, когда я лежал в хирургии с колото-резаной, когда я только попал в это время.

Была и Наська из Москвы — подруга Светы. «Небольшая козочка» с ясными глазами. Та самая, что в прошлом году влипла в историю с киллером Артемием, приехавшим в Новоульяновск по душу Индии, а мне пришлось ее спасать. Она сидела возле Гоши Индия, косилась на него и светилась. Вот ведь вертихвостка.

Ну и, конечно, были мои родители. Мать еще с самого утра хлопотала на ресторанной кухне, несмотря на все уговоры. Гоша уверял, что всё будет «в лучшем виде», но она лишь махнула:

— Лучше меня «под шубой» никто не делает.

Сейчас, спустя столько лет, я воспринимал родителей как самых настоящих. Сроднился. Сжился. Порой даже забывал, что пришёл в эту жизнь из другой эпохи. Здесь, мне было по-настоящему хорошо. Здесь я чувствовал себя дома.

Мы провожали старый год. За столами — смех, звон бокалов, шутки, всплески воспоминаний. Ждали курантов. И я — как, пожалуй, никогда прежде — чувствовал, что всё идёт как надо. Что рядом мои люди. И что всё, через что мы прошли, было не зря.

— Давай, Курсант, выпьем за меня, — Гоша Индия подсел ближе, глаза его сияли озорством.

— А ты точно заслужил? — поддел я, прищурившись. Мы привыкли друг друга подтрунивать — без обид, по-дружески.

— Ещё как, — многозначительно усмехнулся Гоша, поглаживая гладко выбритый подбородок.

— Ну? Что ты там опять натворил? Цех по производству палёных джинсов открыл? Или второй катран в подвале ресторана запустил?

— Лучше, — ухмыльнулся он.

— Да неужто? — я вскинул бровь. — Вот это уже интригует.

— Я… — Гоша выдохнул, как перед прыжком с трамплина. — Женюсь.

— Ого! — я не сдержал искреннего удивления и хлопнул друга по плечу. — Вот это да! Поздравляю! — Я скользнул взглядом в сторону Насти, что сидела неподалёку. — А ты, девонька, опоздала… Цветочек-то уже сорван.

— Да, — кивнул Гоша, лицо его на миг омрачилось. — После того, как не стало моей дочери, я долго один был. Тяжко одному, Андрей. Вот и решился…

— Кто она? — поинтересовался я. — Почему не привёл с собой?

— Так я и привёл, — хитро оскалился он. — Она здесь.

— Да? — Я окинул зал взглядом, пытаясь угадать. В голове сложился образ: дама дородная, лет за сорок…

— Настя! Иди-ка к нам! — громко позвал Гоша.

К столику подлетела молоденькая Настя, в глазах — нежность и чуть заметное волнение.

— Да, любимый? — ласково сказала она, сев рядом.

— Ты?.. Вы?.. — я едва не поперхнулся. — Ну ни фига себе! Да вы, оказывается, молодцы! Рад за вас, честно. Свет! — окликнул я жену. — Ты знала?

— Конечно, — улыбнулась Света.

— И молчала?

— Хотела сегодня рассказать.

Я снова повернулся к Гоше и Насте:

— Ну что ж, поздравляю вас!

— С чем? — удивлённо спросила девушка.

— Ну как с чем — с…

Гоша мягко поднял руку, прервав меня, подмигнул и прошептал:

— Погоди, сейчас всё будет.

Он поднялся, махнул человеку за бобинником на приступке сцены. Музыка стихла. В зале стало непривычно тихо.

— Друзья! — торжественно начал Гоша, немного смущаясь, первый раз видел, что Индия краснеет. — Вот-вот наступит Новый год. Новое время. И я хочу, чтобы он начался с самого главного.

Он опустился на одно колено, достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку, открыл — там сверкнуло кольцо.

— Настя… любимая моя… выйдешь за меня?

Настя, будто окаменев, прижала руки к груди. Глаза — блестели, а щечки зарделись.

— Да! — выдохнула она, почти шёпотом, но так, что услышали все.

— Да! — подхватили мы хором.

Зал взорвался аплодисментами, бокалы звякнули, музыка снова пошла — теперь уже под другой более веселый мотив. Настоящий праздник начался.

Я поднял бокал шампанского ровно в тот самый миг, когда по телевизору зазвучал торжественный бой курантов. Постучал вилкой по хрусталю:

— Друзья! Наливаем, мужчины ухаживают за дамами.

Началась суета, а потом снова все стихло. В эту секунду казалось, что даже гирлянды замирают в ожидании. Новый год вступал в свои права.

Бам-бааам… Бааам-бам… Ба-бам-бам…

Из телевизора неслись торжественные переливы Спасской башни — предвестники полуночи.

— У всех налито? — суетился Тоха и носился вдоль стола, с бутылкой «Советского».

— У Светы пусто! — махнул я ему. — И молчит сидит.

Но жена, сидевшая рядом, мягко прикрыла ладонью свой фужер, чтобы никто не наливал. А потом вместо шампанского плеснула туда яблочный сок из графинчика.

— За новый год же? — удивился я.

Она чуть улыбнулась. А потом взяла мою руку и положила себе на животик.

— Нас скоро будет трое, — просияла она.

Я замер. А потом… Аж подпрыгнул от радости, чуть не разлил из фужера. Обнял её, поцеловал, прижал крепко. Казалось что все, через что мы прошли — было ради этого момента.

Сбоку подскочил Гоша Индия, он как всегда все слышал, все видел, вот проныра!

— Вот это да! Вот это подарок! Значит, так… я официально буду крестный.

— В СССР не крестят, — нахмурилась Света.

— И мы не будем, а крестный папка ребенку нужен, — подмигнул Гоша. — Лёлька, то бишь.

— Конечно, Гоша, — засмеялась Света. — Даже не обсуждается.

В этот момент пошёл отсчёт. Хором, стоя, с зажженными бенгальскими огнями и громко: Десять… девять… восемь…

И вот он — новый год. Все потянули руки с шампанским, звон бокалов, поздравления, обнимания, всплески, крики:

— С Новым годом! С новым счастьем! С новый 1989-м годом!

Я только успел чокнуться с Гороховым, как тот поднял руку:

— Внимание! — прокоричал он командным голосом. — У меня особый тост.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист с печатью и продолжил.

— Выписка из Приказа Министерства внутренних дел СССР!

Тишина в зале наступила мгновенно.

— За образцовое исполнение служебного долга, мужество и инициативу, проявленные при расследовании особо тяжких преступлений, майору милиции Петрову Андрею Григорьевичу — досрочно присвоено звание подполковника милиции. Ура, товарищи!

— Ура! Ура!

Гром аплодисментов. Кто-то из девчат, и мама, кажется, даже прослезились. Я только мотнул головой:

— Спасибо, друзья. Без вас бы не было всего этого. Спасибо, что вы есть.

Родственники и друзья нахлынули с объятиями, а после ко мне мне подошёл Олег — тот самый мальчишка, которого когда-то я остановил… и спас. Мой друг и коллега из того времени, мой бывший убийца, а теперь снова друг. Взрослел он быстро. Черты стали мужественнее, я помнил его таким.

— Андрей, — сказал он. — Я решил точно уже. Заканчиваю специлизацию в меде. Буду судебно-медицинским экспертом. Хочу потом в вашу спец группу попасть. Поможешь?

Горохов был рядом и все слышал. Довольно крякнул.

— Молодец, сынок, — хлопнул Олега по плечу Никита Егорович. — Я вот вот-вот на пенсию. А Андрей Григорьевич — вон, уже в подполковниках. Возглавит группу. Но нам всегда не хватало толковых судмедов в штате. Будешь первым в нашей группе. Среди местных в командировках не всегда толковые спецы по линии медицины есть. Я подготовлю ходатайство потом, как время придет, о включении в состав группы единицы.

На том и порешили, а праздник продолжался.

— У меня тост! — громко объявил Быков, обнимая жену за плечи. — За страну, товарищи! За нашу — какую-никакую, а могучую! Чтобы и дальше нас уважали… и побаивались! Особенно — американцы!

— За это я выпью! — гудел Горохов.

Дзинь! Чок! Гвалт, веселье, смех. И снова налили под горячее.

— А у Андрея новость! — взял слово Гоша. — И у Светланки!

Вот болтуша, не хотел я пока, но да ладно. Самого гордость распирала поделится. Ну как тут скрыть? Ну Гоша! Пускай говорит.

Гости уставились вопросительно, Пришлось поведать о скором пополнении в семье. Тут уже шампанским не обошлось. В ход пошла тяжелая артиллерия: грузинский коньяк и «Столичная».

Мать с краю зала, утирала глаза. Отец наклонился к ней, приобнял.

— Всё, мать. Дождались. Чего ревешь?

— Это от счастья, — всхлипывала она. — Внучка будет…

— Внук, — радостно хлопнул по столу ладонью отец. — Петров!

Смех, весёлые возгласы, звон бокалов. Тосты сыпались один за другим.

— За Петрова-младшего!

— Пусть здоровеньким будет!

Света засмеялась и замахала руками:

— Ну, рано ещё! Давайте лучше за Новый год! И за Андрея! Если бы не он, мы бы, и не собрались тут все вместе.

Она сияла — нежная, тёплая, красивая, как никогда. И глядя на неё, я думал, что ради этого и стоит жить.

В этот момент к Гоше подошёл его охранник, что-то прошептал ему. Тот кивнул, отошел к выходу, что-то проверил — и подвёл к нашему столику мужчину.

Ничем не примечательный. Прилизанный слишком, в хорошем костюме, взгляд умный и трезвый. Новый год, а он тут ходит. Пальто с каракулем нараспашку, припорошено снегом. Он подошел прямиком ко мне.

— Петров Андрей Григорьевич? — вежливо уточнил незнакомец.

— Он самый.

— Можно вас на минуту, пожалуйста?

— Вы кто?

— Простите, это конфиденциально.

Мы отошли. Он подал мне плотный конверт заклеенный наглухо. На нём — ни печати, ни адреса. Только штамп: «Особо секретно».

— От Алексея Владимировича, — добавил он.

— Полковника Черненко? — удивился я.

— Уже генерала Черненко, — сдержанно хмыкнул гость. — Вскройте. Я подожду. А потом уничтожу при вас послание, — в его руке сверкнула металлическая зажигалка. — Извините, такова инструкция.

Я вскрыл конверт и достал листок. Письмо написано от руки.

Лично. Товарищу Петрову А. Г.

Вскрывать только адресату.

Андрей Григорьевич, твои аналитические материалы, переданные ранее, были внимательно изучены. По ряду ключевых пунктов, увы, невозможно не согласиться. Обстановка в стране вызывает серьёзную тревогу. Экономические и политические процессы вышли из-под прогнозируемого управления.

Перестройка, задуманная как путь к обновлению и укреплению, на деле привела к дезорганизации. Центр теряет устойчивость. Руководство разобщено. Запад, почувствовав ослабление, активизирует внешнее давление.

Тем не менее, есть ещё те, кто ясно понимает, к чему всё может привести. Мы — среди них. В настоящее время, в закрытом порядке, при неформальной поддержке отдельных представителей силовых структур, формируется особая рабочая группа. Её задачи — не борьба с преступностью в классическом виде, а обеспечение системной стабильности и сохранение государственной целостности. Подразделение не существует официально. Но оно будет действовать жёстко, последовательно и на опережение.

Считаю, твой опыт, аналитическое мышление, неподкупность и понимание процессов происходящего — необходимы нам.Предлагаю тебе возглавить одно из ключевых направлений Группы. Подробности — только при личной встрече.

Ответ прошу передать устно, через курьера.

С уважением,

Генерал-майор государственной безопасности

А. В. Черненко

Под текстом — личная подпись Черненко, я ее прекрасно знал. Я поднял взгляд. Посмотрел в зал, где смеялись мои друзья. Где моя жена гладила живот. Где моя мать утирала слёзы.

И понял — выбора нет. СССР ещё можно спасти. Если успеть. Пока не поздно. Я посмотрел на курьера:

— Передайте Алексею Владимировичу — я в деле.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Курсант: Назад в СССР 14