Кинодраматург Алексей Каплер — автор сценариев первых и навсегда запавших в душу народную фильмов об Ильиче — «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» — и таких известных, как «Три товарища», «Котовский», «Она защищает Родину», «Две жизни».

Несколько лет назад трудно было найти человека, не знающего в лицо Алексея Яковлевича Каплера — доброжелательного, ироничного, энцинлопедически эрудированного и удивительно своеобразного ведущего телевизионной «Кинопанорамы».

Алексей Каплер никогда не упускал случая броситься в бой. За попранную справедливость сражался он острым пером художника и публициста. Появившиеся в центральных газетах очерки «Сапогом в душу», «Воспитание дегтем», «Холодные глаза», «Случай в дачном поселке» взволновали читателем шестидесятых — семидесятых годов и прошли испытание временем. Собранные в последней посмертной книге «Загадка королевы экрана» («Советская Россия», 1979), они не могут не волновать тех, у кого «сердца для чести живы», потому что нацелены против «отца всех пороков» — равнодушия. Потому что утверждают главное: чувство собственного достоинства, веру в торжество справедливости.

Жизнь сводила Алексея Каплера с такими людьми, как Серго Орджоникидзе и Сергей Эйзенштейн, Дмитрий Шостакович и Василий Шукшин, Борис Щукин и Константин Симонов, Роман Кармен и Григорий Козинцев, Он влюблялся в них, он преклонялся перед ними, увлеченно писал о них.

Но с той же страстностью и восхищением, с той же бесконечной любовью к человеческому благородству вводил нас художник в мир так называемых «маленьких людей», тех, чьи имена обычно остаются неизвестными, как имена неизвестных солдат.

Чтобы видеть и писать именно так, надо самому быть мужественным человеком. Каплер был им. Жизнь много раз проверяла его. И как солдата — он добровольно побывал в качестве военкора от «Правды» и «Красной звезды» в партизанском крае и на Сталинградском фронте. Точно обжигающие документы эпохи читаются в книге его партизанские и фронтовые записки.

Надо сказать, что уже и первые сценарии Алексея Яковлевича хорошо читаются: остросюжетность, соединенная с масштабностью событий и психологической тонкостью, непринужденная интонация, крепкий диалог, умная веселая ироничность.

И все-таки в первых сценариях Каплера чувствуется оглядка на кинокамеру. Оно и понятно: сценарии пишутся для того, чтобы их ставить.

Но недаром с некоторого времени драматург стал называть свои сценарии киноповестями: чувствовал и понимал — им суждена и литературная жизнь.

…На грозном историческом фоне — в аджимушкайском аду — родилась любовь юной медсестры Маши и молодого летчика Сергея, героев последней повести А. Каплера «Двое из двадцати миллионов».

Аджимушнайские каменоломни — одно из самых трагических мест на нашей многострадальной земле, оставшихся навсегда в истории Великой Отечественной войны.

Мы с Алексеем Яковлевичем приехали первый раз в Аджимушкай, когда там еще не было никакого музея, никакого мемориала. Тихо звенела бурой пересохшей травой мертвая, израненная глубокими воронка ми степь. А если хорошо присмотреться, можно было найти и несколько черных, похожих на громадные звериные норы, выходов из каменоломен.

Мы вползли в одну из этих «нор». Темнота сразу бы поглотила нас, если бы не припасенные заранее фонарики.

Повторяю: тогда здесь не было и намека на подземный музей. Согнувшись в три погибели, мы прошли несколько метров по этой ледяной могиле, бережно поднимая то проржавевшую каску, то прогнивший котелок, то полуистлевший солдатский башмак, то продырявленный хобот противогаза, то… искалеченную детскую игрушку.

Мне стало жутко в этом подземном лабиринте. Рассказывали, что, случалось, заблудившиеся бродили здесь неделями…

И я с трудом уговорила Алексея Яковлевича вернуться наверх, чтобы прийти сюда уже с проводником.

Наверху, приучая глаза к солнечному свету, долго молчали. Потом он тихо сказал: «Будет преступлением не написать про это».

И вот повесть «Двое из двадцати миллионов».

О многом заставляет задуматься эта трагедия. И учит — тонко, ненавязчиво, беспощадно — ненависти к фашизму, грозящему превратить весь мир в ад Аджимушкая…

По странной случайности последними словами Алексея Каплера в его последней книге были такие: «Итак, дорогой мой читатель, настало время расстаться. Признаюсь, мне этого совсем не хочется, но что делать, во веяной книге, как и в самой жизни, есть не только начало, но и конец».

Это, увы, бесспорно, однако, бесспорно и то, что у настоящего художника расставание снова превращается во встречу. Одной из таких встреч станет для читателей «Юности» знакомство с повестью «Двое из двадцати миллионов».

Юлия Друнина.

Я увидел их в день тридцатилетия Победы — защитников и пленников Аджимушкайских катакомб.

Они сидели на искалеченной Аджимушкайской земле, поминая погибших своих товарищей.

Из многих и многих тысяч остались в живых, чудом уцелели двадцать четыре человека. Каждый год седьмого-восьмого мая они съезжаются в Керчь и несколько дней проводят вместе.

Приезжают и родные погибших в здешних каменоломнях в те страшные сто семьдесят дней и ночей сорок второго.

Ныне один из входов в каменоломни ведет в подземный музей Славы, к братской могиле героев.

Круглый год тянутся сюда люди, приезжают бесчисленные экскурсии со всех концов страны, и плиты братской могилы постоянно завалены горами цветов.

А Девятого мая, каждый год Девятого мая спускаются к подземной братской могиле те двадцать четыре. Они гасят шахтерские лампочки и стоят в темноте, молча поминая погибших.

После поминок, для которых жены живых и вдовы погибших расстелили скатерти прямо на земле и уставили их едой, со мной остался один из живых героев Аджимушкая.

Мы нашли место в тени скалы и уселись там.

Перед нами лежала мертвая, вся в глубоких воронках земля, и даже то, что она давно уже поросла травой, и то, что светило майское солнце и небо было совсем безоблачным не только над Аджимушкаем, но и над всей нашей страной, — даже это не могло умерить ощущение трагизма этих мест: будто лето сорок второго пропитало здесь воздух.

Вблизи Керчи с незапамятных времен, быть может, еще с тех пор, когда Керчь была столицей Боспорского царства, люди добывали камень, и оттого под землей образовались на десятки километров катакомбы — лабиринты, тупики, развилки, из которых, не зная их, в жизни не выберешься…

Я слушал низкий, прокуренный голос своего собеседника и смотрел на старую женщину, медленно шедшую по Аджимушкайской земле.

То была очень-очень старая женщина. Она опиралась о кривую, изогнутую палочку и с трудом спускалась в заросшие травой воронки, с трудом поднималась из них.

Старая женщина, видимо, ничего не искала здесь, она просто шла, низко согнувшись, — то ли старость, то ли болезни, то ли горе так безжалостно пригнули ее к земле.

Весной сорок второго, когда наши войска вынуждены были отступить из Крыма за пролив, когда немцы подошли к Керчи, в Аджимушкайских каменоломнях скрылись бойцы, прикрывавшие отход Красной Армии. А вместе с ними и великое множество солдат и командиров, оторванных от своих частей, и только что выпущенные из училища молодые летчики, и бегущие от врага мирные жители — женщины, дети, старики — все хлынули сюда, в подземелья Аджимушкая. И госпитали с огромным количеством раненых, которых не удалось эвакуировать, были тоже помещены в каменоломнях.

Все эти тысячи, тысячи людей погибли здесь — кто от взрывов и обвалов, кто от голода, от жажды, кто удушенный фашистскими газами.

Старая женщина остановилась у входа в катакомбы, у одной из щелей полузаваленных обломками скал. Она стояла и смотрела на эту щель. Почему женщина пришла сюда? Может быть, ее близкие погибли в этих каменоломнях, а может быть, она просто слышала о трагедии, которая произошла тут когда-то?..

Первые дни в катакомбах был катастрофический хаос, конец света… Но нашлись волевые командиры — полковник Ягунов и старший батальонный комиссар Парахин, — которые сумели сбить военное ядро, создать боевые части, распределить оружие, объединить продовольствие и воду, наладить раздачу скудных пайков.

Вскоре из катакомб начались вылазки — боевые действия: нападения на немцев, которые окружили район. Иногда таким путем удавалось добыть трофейное оружие и боеприпасы, а главное, во время этих вылазок красноармейцы приносили воду из колодца, что находился невдалеке от одного из входов в каменоломни.

Люди ждали, жили надеждой, что вот-вот, со дня на день Красная Армия ворвется в Крым и освободит их. Готовились ударить тогда немцам в тыл.

Но они не имели понятия о военной обстановке, не знали, что наступление сможет начаться только через полтора года — в ноябре сорок третьего…

Там, где только что была старая женщина, уже никого не осталось. Растворилась, растаяла…

Гремел немецкий военный марш. Пространство над Аджимушкайскими каменоломнями было ограждено колючей проволокой, а вокруг нее — немецкие танки, пулеметные точки на возвышенностях, автоматчики в секретах, наблюдатели в укрытиях.

Стояла жара. Свободные от дежурства немецкие солдаты в чем мать родила грелись на солнце, курили, играли в карты.

Переваливаясь с боку на бок на неровностях почвы, приближался со стороны моря тупорылый грузовик — немецкий радиофургон с раструбами громкоговорителей на крыше.

Советские воины, стоявшие на посту в расщелине катакомб, наблюдали за этим фургоном. То были истощенные, заросшие бородами люди в истлевших гимнастерках.

Фургон остановился. Из его радиорупоров зазвучал женский голос — вкрадчивый голос, вроде тех, что мы с вами слышим теперь в международных аэропортах. У этой сирены был небольшой немецкий акцент, но, в общем, она произносила русские слова вполне сносно.

«Обращение командования германской армии к укрывшимся в подземных каменоломнях советским командирам, красноармейцам и гражданским лицам, — читала она, и голос ее разносился над мертвой аджимушкайской землей и слышался в катакомбах. — Германское командование обращается к вам с благородным гуманистическим предложением: вы должны выйти из подземелья и сдаться. В ответ на это германское командование гарантирует вам жизнь и свободу…»

Вкрадчивый голос доносился до красноармейцев, стоявших на страже с автоматами у полу заваленных обломками скал входов в каменоломни… Голос доносился до умирающих стариков и до детей-скелетиков, плачущих у пустых материнских грудей, до бойцов, чистящих оружие, готовивших его к бою, до госпиталя, забитого ранеными. Здесь голос немецкой сирены смешивался со стонами и тихими просьбами: …пить …пить …пить…

«…ваше положение известно немецкому командованию. Мы знаем, что вы погибаете от жажды и голода, что каждый день вас становится меньше. Мы перекрыли единственный источник воды — колодец у главного входа в каменоломню. Он стал для вас недоступным — установлено круглосуточное наблюдение за ним, и ни одному солдату больше не удастся достать для вас хотя бы каплю воды…»

И в пещере-отсеке, где расположен штаб подземного гарнизона, слышен был этот голос. Командир отправлял в путь разведчиков и совсем не по уставу обнимал каждого перед уходом.

«…германскому командованию известно о вас буквально все: из остатков каких воинских частей состоит ваш подземный гарнизон, знаем, что вами командуют полковник Ягунов и старший батальонный комиссар Парахин. Мы обращаемся к их благоразумию — не губите бессмысленно людей, прекратите сопротивление, прекратите вылазки и атаки, которые ни к чему, кроме потерь, привести не могут. Не посылайте на связь с Красной Армией своих разведчиков: мы их перехватываем и будем перехватывать всех до одного, и никто вам на помощь все равно не придет… Немецкое командование дает вам два часа для выхода и сдачи оружия. Через два часа будет возобновлен обстрел и взрывы на поверхности, а затем мы пустим газы, и вы умрете все без исключения. Командование делает вам это последнее предупреждение».

Невдалеке от входа в каменоломню, заваленного обломками скал, стоял колодец. Все пространство вокруг него было изрыто минами. Там лежали десятки убитых воинов, которые пытались подобраться к воде, добыть воду. Там валялись превращенные автоматными очередями в решето ведра и канистры, в которых несли воду эти солдаты. Там лежал упавший на спину белокурый богатырь — юный красноармеец с открытыми глазами, наполненными, как слезами, дождевой водой.

Почему же не пытались люди вырваться из подземелий, не пытались хотя бы пробиться в леса к старокрымским партизанам или к проливу, а там вплавь?.. Какая-то часть, может быть, и прорвалась бы, ну, а другие… другие хоть погибли бы в бою, а не задохнулись в этой каменной могиле… Споры про то были, и большие споры, но Павел Михайлович — полковник Ягунов — сказал только одно слово: «Раненые», — и спорщики замолчали. Тяжелораненых были сотни, а пожалуй, что и более тысячи. Как можно бросить их? «Да мы не имели бы права жить после этого», — сказал комиссар Парахин. И как ни ужасно было положение, но все же крохотная надежда оставалась — доберется кто-нибудь из разведчиков до наших, узнают, выручат…

Подземный госпиталь тускло освещался лучинами и каганцами. Язычки пламени вздрагивали всякий раз, как сюда доносились отзвуки взрывов.

Раненые лежали в тесноте на сохранившихся койках, на каменных уступах и в проходах. Медикам приходилось переступать через лежащих. Слышались стоны и мольба: «Пить… пить…» Как фантастическая нелепость звучал здесь вперемешку со взрывами дребезжащий голос:

Вращалась на патефоне полустертая, хрипящая пластинка. Рядом, на каменных «нарах», лежал хозяин инструмента с забинтованной, казавшейся гигантскою головой и слушал — в сотый, вероятно, раз — свою единственную пластинку.

В это танго вплетались взрывы, стрельба, стоны раненых и безнадежные голоса:

— …пить… пить…

Отсек в глубине пещеры освещался шипящим и трещащим куском провода.

Раненые — кто мог еще передвигаться — собрались здесь вокруг умирающего комиссара.

Его глаза горячечно блестели на стянутом, обросшем бородой лице. Комиссар то бредил, то приходил в себя.

Солдатик с самодельным костылем держал руку умирающего и уговаривал его…

— Не надо, товарищ комиссар, не надо говорить, доктор сказал — слыхали — нельзя вам говорить, опять кровь хлынет…

Но комиссар не слышал его и пытался подняться на локте:

— …шахматы сбросить только… и сначала, сначала играй…

У соседней койки черная от копоти девчонка в истрепанной гимнастерке — санинструктор Ковалева — перевязывала окровавленную, разбитую ногу лейтенанта, который метался в бреду. Маша прислушивалась к голосу комиссара.

— …нет, не получается… — бормотал он, — не переиграешь… нет, нет, нет…

И затих.

Солдат положил его руку на грудь.

В отсек вошел хирург — сам едва живой, он остановился у койки комиссара, постоял вместе со всеми молча над умершим. Потом отошел к раненому лейтенанту.

— Так же все, без сознания, — сказала Ковалева.

Раненый лейтенант стонал и метался в беспамятстве. Хирург наклонился над его ногой.

— Лейтенант, — сказал он, рассматривая рану, — лейтенант Иванов, ты слышишь меня? Ампутировать придется ногу… Ты слышишь, Сергей?

— Слышу, — неожиданно внятно ответил лейтенант.

— И сам знаешь — наркоза нет. Вытерпишь? Надо жить. Недаром же тебя Маша из-под огня тащила…

— А что, Яша, никак нельзя?..

— Нет, друг, нельзя. И ждать нельзя. Дело твое плохо. Очень плохо.

— Ну что ж, валяй…

— Черт, — сказал хирург. — Попробую все-таки почистить.

Вертелось «Утомленное солнце».

Шла операция.

Лейтенант лежал на операционном столе, и санинструктор Ковалева держала его. А он впился руками в ее плечи, скрипел зубами и смотрел в искаженное болью и сочувствием Машино лицо.

Случается, что взгляд человека встретится с другим взглядом в такое решающее жизнь мгновение и так соединят глаза — их мука и сочувствие, — так спаяют, что превратят вдруг чужих вчера людей в самые на свете близкие существа.

Сквозь адову, непереносимую боль лейтенант хрипел:

— Ну, чего ты… чего ты… — Потом он потерял сознание от боли.

И тогда Маша, все продолжая держать его, заплакала. Слезы оставляли на ее закопченном лице две светлые дорожки.

Закончив операцию, хирург опустился на каменный выступ, вытер лицо и сказал:

— Посмотрим… черт, посмотрим…

Сергей лежал снова на своей койке.

Он открыл глаза, приходя в себя, осматривался, не сознавал еще, где он. Взгляд блуждал по подземелью, по рядам коек, по лежащим на земле раненым.

Вот операционный стол, склонившийся уже над кем-то другим хирург…

И дальше, дальше скользил взгляд Сергея, пока не встретился с Машиными глазами — она стояла у его изголовья.

— Яков Осипович только почистил ногу, — сказала Маша.

— Еще, значит, потанцуем с тобой… А ты чего ревела?

— Я?.. И не думала.

Сергей усмехнулся: промытые слезами дорожки на Машином лице выдавали ее.

— Дай лапу.

Маша протянула руку. Сергей взял ее, закрыл глаза.

— Очень больно? — спросила Маша.

Сергей кивнул, не открывая глаз.

— Пусти, я сейчас… — Маша мягко освободила руку, отошла и вернулась с пузырьком.

— Выпей, — сказала.

— Что это? — взял пузырек, понюхал Сергей. — Спирт? Откуда?

Он вдруг сморщился, скрючился от приступа боли.

И боль его тотчас отразилась в огромных на худеньком Машином личике глазах.

— Пей, пей, скорее…

Сергей выпил и снова, закрыв глаза, протянул открытую ладонь. Маша вложила в нее руку, села рядом.

В подземном аду, на краю смерти родилась эта любовь, как если бы тут, в катакомбах, без воздуха и света вдруг вырос и распустился цветок… Они стали для других лучиком надежды — Маша и Сергей. Она выхаживала его, дни и ночи не отходила от него и выходила — Сергей стал поправляться… Да только положение в подземелье становилось все хуже и хуже. Немцы начали производить на поверхности взрывы, в катакомбах обрушивалась кровля, и под завалами гибли люди. Продовольствие кончилось, наступил голод.

Когда-то вначале забивали спущенных в катакомбы лошадей и питались кониной. Теперь стали откапывать зарытые шкуры, копыта и варили их.

И все же подземный гарнизон держался. Несмотря на все лишения, продолжались боевые вылазки, разведчики уходили на связь с Красной Армией, солдаты чистили оружие, охраняли входы, проводились политзанятия.

Отряды «слухачей» улавливали на слух места, где немцы готовили взрывы на поверхности и удаляли оттуда людей. Однако потери становились все больше и больше, особенно когда не стало воды. Это было самым страшным. Вылазки к колодцу стали невозможны. Фашисты держали подступы к нему день и ночь на прицеле пулемета.

Командование организовало отряды «сосунов» — они высасывали капли жидкости из каменных стен там, где они были хоть немного влажными. За сутки удавалось таким образом набрать полфляги или флягу — для раненых. Но пришлось прекратить и это: вместе с каплями влаги в горло, в легкие попадали мелкие частицы камня. «Сосуны» заболевали туберкулезом и умирали. Да и что значила какая-нибудь фляга воды для тысячи людей…

Лежа на койке, Сергей следил взглядом за Машей. Она обходила раненых, пробираясь между лежащими на земле. Здесь были не только взрослые, но и дети.

— Тетечка, водички… Дай глоточек… — просил мальчуган с забинтованной головой, лежавший в углу на земле.

— Пить… пить… — неслось с разных сторон. Иные раненые, обессилев, молчали.

В глубине пещеры возник шум борьбы, слышались выкрики:

— Нет! Нет! Нет! Не дам! Не смеете!

— Держи его!

— Попался!

— Пустите! Не дам! Нет, не отдам!.. Не смеете, не имеете права!

Трое раненых держали старика санитара и вырывали у него из рук металлическую банку — нечто вроде небольшого бидона.

Подошел хирург.

— Что здесь происходит?..

— Прятал… прятал, гад… Заначка у него…

Врач сказал:

— Раздать воду раненым.

И отошел.

— Пустите меня! — крикнул старик и рванулся вперед.

Банка вылетела из его рук, упала, опрокинулась. Вода растеклась по земле.

Раненые — и те, кто держал старика, и те, кто находился вблизи, — бросились на землю и стали жадно хватать губами разлитую воду.

Но вода тотчас ушла, оставив только влажный след.

Старик стоял неподвижно, глядя на ползающих людей. Затем нагнулся, схватил пустую банку, засмеялся и побежал.

Он несся по полутемным подземным коридорам, расталкивая людей, размахивая банкой и… пел:

Там-там-тарара Там-там-тарара

У расщелины, ведущей из подземелья наружу, автоматчик крикнул «Стой!» и дал предупредительный выстрел в воздух.

Но старик проскочил мимо него и выбежал на ослепительно залитую солнцем, заросшую травой полянку.

Простучала пулеметная очередь. Старика подбросило на бегу, он упал…

В госпитале все вращалась пластинка с «Утомленным солнцем». Хозяин патефона лежал, откинув забинтованную голову, неподвижно глядя вверх, и, казалось, улыбался.

— …Пить, сестрица, — хрипел раненый паренек, протягивая к Маше высохшие руки.

— …Тсс… слышите, ребята… — шептал, приподнимаясь и обводя безумным взглядом соседей, матрос в рваной тельняшке, — льется… льется… прячут от нас, гады проклятые… Товарищ генерал, прикажите дать воду…

— Не мучайте, дайте водицы, — слышалось. — Пить… пить… пить… Родненькие, попить дайте… помираю… пить…

Иные лежали молча. За них говорили глаза… Лихорадочно воспаленные, молящие глаза.

У всех людей здесь в катакомбах живыми, горячечно живыми оставались глаза. И оттого, что иссохшими скелетами стали люди, глаза их были огромными, неправдоподобно огромными, в пол-лица, как на старинных иконах. Безумными они казались у иных, эти распахнутые, последним блеском мерцающие глаза…

— Пить… пить… пить… пить…

— Мамочка, пить… — умолял раненый мальчик.

— Не могу, не могу больше… — упала на колени возле Сергея Маша. — Не могу больше, Сережа… не могу…

Сергей молчал. Пересохшие, растрескавшиеся губы шевелились. Он был без сознания.

— Пить… — едва слышно бормотал Сергей, — пить…

Маша встала, пошла из госпиталя.

— Ты куда? — вслед ей крикнула другая сестра.

Не ответив, Маша ушла.

«Утомленное солнце» кончилось, но пластинка продолжала, хрипя и щелкая, вращаться. Остановить патефон было некому — его хозяин был мертв.

— Стой! — крикнул Маше автоматчик, дежуривший у выхода из подземелья.

Другой загородил ей дорогу.

— Что — спятила?..

Но во всем облике Маши была такая решимость, такая внутренняя сила, что автоматчики невольно посторонились. И Маша, держа в руке ведро с привязанной к нему веревкой, наклонилась и шагнула на волю.

Со всех сторон потянулись к выходу люди, стараясь выглянуть, посмотреть сквозь расщелину наружу.

— Почему пустили? — охрипшим голосом сердито говорил дежурным командир, звания его не разобрать было: гимнастерка изодрана в лохмотья.

Дежурные виновато молчали.

Немецкий солдат, лежавший у пулемета, в изумлении смотрел на девушку, которая появилась из расщелины между обломками скал.

Она вышла открыто, не таясь, при ярком дневном свете, под белым слепящим солнцем, залившим истерзанную аджимушкайскую землю. Была это тень человека — девушка в старой гимнастерке, в зеленой некогда юбчонке. На голове пилотка со звездочкой.

Немец приложился к прицельной рамке, и девушка оказалась заключенной в ее смертельную прорезь.

Выйдя, Маша зажмурилась, прислонилась к скале и закашлялась. Она долго кашляла и сплевывала на землю черную слюну.

Борьбу долга и жалости можно было угадать в лице мальчишки — немецкого солдата. Нахмурились брови, лоб покрылся испариной. Сдвинутая на затылок пилотка открывала белобрысый хохолок. Палец лежал на гашетке пулемета, но солдат не стрелял.

Вот отчаянная эта девчонка оторвалась от скалы, поправила пояс на гимнастерке, взглянула на небо и двинулась вперед, к колодцу. Ствол пулемета неотступно следовал за ней. Сквозь прорезь прицела видно было, как Маша приближалась к колодцу, как обходила убитых, как склонилась на миг над одним…

Из расщелины скалы люди напряженно следили за каждым Машиным шагом. Вот опустила она ведро в колодезь и выбрала веревку. Полное прозрачной воды ведро стало на сруб, и Маша припала к воде. Она пила, пила, пила, пила, останавливалась, чтобы вдохнуть воздух, и снова пила.

Следил за ней немец. Следили глаза из-за скалы — глаза умирающих от жажды людей.

Напившись наконец, Маша еще раз опустила и подняла ведро. Немец видел, как девушка снова поправила пояс на гимнастерке, взяла ведро и неторопливо пошла обратно, к скале. Ствол пулемета следовал за ней шаг за шагом.

Шла Маша. Ждали люди в катакомбах. Казалось, уже вечность идет девушка. Вот подошла она к расщелине. Дрогнул палец немецкого солдата. Дрогнул, но не нажал гашетку.

И куда-то в сторону, где залег за пулеметом немец, в сторону врага, пощадившего ее, улыбнулась девушка. И скрылась…

В каменоломнях, у входа ждали Машу солдаты, командиры, женщины, дети. Все молчали и завороженно смотрели на ведро, поставленное Машей на землю, ведро, в котором шевелилась серебряная поверхность воды.

Тарахтели, постукивали колеса старого разболтанного вагона. Солдаты спали. Они лежали и сидели на полках, в проходах, на полу.

Было их тут в вагоне раз в десять больше нормы. Свеча, вставленная в фонарь, тускло освещала вагон.

Сергей проснулся оттого, что Маша кричала во сне. Он поднялся с пола, наклонился над нею.

Маша металась, кричала и как бы отталкивала что-то от себя.

— Проснись, Маша, — шептал Сергей, — проснись, людей разбудишь… Тише, тише…

И Маша проснулась. Прижалась к спинке, подобрав ноги и со страхом, широко открыв глаза, не узнавая, смотрела на Сергея.

— Это я… я… Успокойся. Ну успокойся же…

Но Маша все так же сидела, сжавшись в комок.

— Очнись, Машенька. Все хорошо, — шептал Сергей. — Мы живы. Война кончилась… Мы едем домой в Москву. Опомнись… Тебе опять что-то приснилось…

И Маша вдруг бросилась на шею к Сергею и, дрожа, плача, прижалась к нему.

— Ну, тихо, тихо… Все хорошо, все хорошо.

Но Маша плакала все сильнее.

— Успокойся, забудь, дорогая, забудь. Все прошло, все кончилось, все хорошо, Машенька, забудь…

— Спать не даете, черти… — раздался сверху, с третьей полки, недовольный голос, — дня им мало…

И уже заулыбалась Маша, и они шепотом что-то говорили друг другу и смеялись и закрывали друг другу рот рукой, чтобы не вызвать своим смехом гнев сердитого верхнего дяди.

Сергей проснулся оттого, что Маша вскрикивала во сне.

Он встал, включил свет. Тусклая лампочка зажглась под потолком, осветив крохотную комнатку, две койки, кухонный столик у окна, книжную полочку и бельевую корзинку, в которой спал ребенок.

Маша стонала, хватаясь за горло.

— Проснись, Машенька, проснись, Катю разбудишь.

Маша проснулась и лежала испуганная, широко раскрыв глаза.

— Опять катакомбы?.. — сказал Сергей.

Наконец Маша проснулась окончательно.

— Просто удивительно, — сказала она, — сколько всего было с тех пор, а снится все то же. Опять душат нас газами…

— Все потому, что ты думаешь об Аджимушкае… Забыть, забыть надо…

— Есть хочешь? — спросила Маша.

— Нет.

— Неправда. Буханку оставь, а там хлеба кусочек в газете. И повидло.

— Только с тобой вместе.

— Ну, давай. И поправь шинель — ребенок простудится.

Сергей подтянул сползающую шинель, которой была укрыта девочка в корзине, и взял с подоконника кусочек хлеба, завернутый в газетную бумагу. Стакан с остатками повидла пришлось отдирать ножом — он примерз к ледяной корке, покрывшей оконное стекло.

Вся комната была полна книг — они лежали не только на полочке, но и на столе, на подоконнике, на полу: учебники, учебники, ее и его учебники.

— Ой, Сережа, ты сел на Абрикосова!

Сергей, смеясь, вытащил из-под себя учебник.

— Пойдешь в консультацию, Сережа, не забудь бутылочки вымыть кипятком.

Они ели хлеб, смотрели друг на друга и по временам беспричинно улыбались.

Ребенок зашевелился, и Маша, сунув ноги в кирзовые сапоги и закутавшись в платок, подошла к корзинке. Нет, все спокойно. Катя спала, посапывая и шевеля губами.

— Что ей снится? — сказал Сергей. — Может быть, мы с тобой?

— Скорей всего какие-нибудь туманности…

В тот трудный, чудовищно трудный послевоенный сорок шестой, голодный карточный год, в холодную, бесснежную зиму на рынке все же была и картошка, и молоко, и сало в два пальца толщиной — все было, но где взять бешеные деньги? Картошка — сто рублей кило. К маслу и вовсе не подступишься.

Шум рынка, людской говор перекрывались стуком костылей и самодельных деревянных ног, подцепленных к культе. Скрипели на разные голоса, трещали инвалидные площадочки безногих на подшипниках вместо колес.

Слепые, безногие, безрукие — сколько их было на рынке, не сосчитать…

Только что ушла в прошлое великая война, но остались беды, осталось горе, принесенное ею.

Маша проходила по рядам, держа закутанную в одеяло девочку, и приглядывалась к торгующим женщинам, все не решаясь обратиться к какой-нибудь из них.

А женщины пропускали невнимательным взглядом худенькую фигурку в шинельке, в кирзовых сапогах, с ребенком на руках, не видя в ней покупательницу.

Маша приглядывалась к публике, к торговкам, ища такую женщину, кому можно бы довериться: ведь продавать хлеб, полученный по карточкам, — преступление. Попробовать, что ли, обменять впрямую буханку на молоко, на кусочек масла? Все-таки не так опасно…

Вот, кажется, подходящая старушка — ласковая улыбка, добрый взгляд…

Маша неуверенно остановилась возле нее.

— Тетенька, вы не возьмете у меня буханочку за деньги или за молоко и масла кусочек?..

Добрая старушка стала еще добрее, улыбнулась.

— Подумать надо… Можно бы взять, конечно, если ты нуждаешься… Мы должны помогать друг другу…

— Мне для ребенка… не хватает того, что из консультации…

— А у самой-то что — нету молока? Нисколько?

— Нет.

— Вот беда, вот беда… Совсем народ пропадает… И что же ты просишь за свою буханку?

— Да мне бы молока бутылку и масла граммов сто, хотя бы… можно так?

— Что же, по-божески просишь… не нахально. Ну, покажи-ка свою буханку. Да осторожно, чтобы не заметил кто, а то знаешь, как с хлебом… сразу заарестуют…

Маша незаметно передала буханку. Старушка взвесила ее в руке и, наклонившись, опустила в стоящий рядом мешок.

Когда она выпрямилась, то была уже совсем другая женщина — злобная, мерзкая баба. Она спросила Машу скрипучим голосом:

— Ну, чего стоишь? Тебе чего тут надо?

Маша молчала, ошеломленная.

— Ходят тут… — ворчала старуха, — хлебом спекулируют… Вон милицейский идет — кликнуть его, что ли… Ну, чего столбом стала? Что, я у тебя брала что-нибудь? Должна я тебе, что ли?.. До чего же нахальный народ пошел, — обратилась она к соседке, — только и смотрят — обмануть, стащить… шваль, голодранцы проклятые…

Маша медленно отвернулась, стала уходить, прижав к себе ребенка.

Вот прошла она шаг, другой, третий… Старуха смотрела ей вслед и вдруг крикнула:

— Эй ты! Постой.

Маша оглянулась.

Старуха протягивала ей бутылку молока.

— Возьми, черт с тобой, не тебе — ребенка ради… ходят тут, понимаешь… Жалобят, людям жилы мотают…

Стучали по базару костыли, заглушая шум, говор людской.

Андрей легко перебежал улицу перед надвигающимися машинами и остановился у подъезда высокого дома, сверяя его номер с записанным на листке бумаги адресом.

Улица была заполнена людьми, мотались по ветру воздушные шарики. Нестройно пели песни.

А навстречу по мостовой лилось обычное движение машин и автобусов.

Номер дома оказался верным, и Андрей вошел в подъезд.

Серый, отлично сшитый костюм подчеркивал спортивность, мускулистость фигуры.

Андрей не стал дожидаться лифта и взбежал по лестнице.

По мере того, как он поднимался, усиливался разноголосый шум, он шел с площадки третьего этажа. Тут творилось нечто невообразимое: двери обеих квартир, расположенных друг против друга, были настежь распахнуты, женщины, дети, мужчины, заполнившие обе квартиры, то и дело переходили из одной в другую, кто-то звал ребенка, кто-то прогонял собаку, кто-то переносил чемоданы. Какие-то девчонки гонялись, хохоча, друг за другом.

Два симпатичных беспородных пса вертелись под ногами у людей, изредка огрызаясь на кошек, — их тут было тоже несколько штук.

Андрей остановился в некотором недоумении, еще раз сверился с бумажкой и номером, обозначенным на одной из квартир.

Высокая девочка лет двенадцати, перебегавшая через площадку, заметила две звезды Героя на лацкане серого пиджака, взглянула на Андрея и остановилась.

— Простите, — обратился к ней Андрей, — восьмая квартира…

— А вы Андрей? — ответила она вопросом.

— Андрей… Откуда вы знаете?

— Только на карточке у вас одна звезда…

— А вы кто?

— Я Аня.

— Позвольте, чья же вы дочь?

— Мою маму зовут Катя.

— Боже мой! Боже мой… Катя… Я ее последний раз видел спеленутой в бельевой корзине.

Аня рассмеялась:

— Ну, мама с тех пор немного подросла.

— С ума сойти! А Сергей, Маша — здесь они?

— Конечно. Дед дома, бабка в больнице на дежурстве. Да вы заходите…

— Аня, а что здесь происходит? У вас гости?

Аня снова рассмеялась.

— Это все наши. Просто съехались на День Победы. Нас очень много. А сегодня все приедут до одного. Даже Володя прилетит с детьми из Америки… Пойдемте. Я вас к деду проведу.

Аня взяла Андрея за руку и повела за собой.

В комнатах было более шумно, чем на лестнице: здесь еще грохотал маршами включенный телевизор. Повсюду устанавливались и накрывались столы. Из кухни доносился звон посуды.

Аня вела Андрея по коридору.

Двое подростков безуспешно стучали в дверь ванной и кричали наперебой в два голоса:

— Юлька! Чего ты закрылась? Нам мать велела под душем помыться!.. Юлька!..

На кухне Сергей, сидя за столом, кормил с ложечки годовалого мальца.

— Ну, ну, — сказал, входя Андрей, — до чего же вы размножились!..

— Андрюшка! — закричал Сергей.

Он передал Ане мальца и бросился к Андрею.

Молча постояли они, взявшись за плечи и разглядывая друг друга. Седые, крупные, сильные.

И пока длилось это объятие, в кухне шла своя жизнь — кто-то вбегал, кто-то выбегал, кто помешивал манную кашу в кастрюльке, кто ставил чайник на плиту, кто забирал у Ани ребенка и уносил его, кто-то кого-то звал.

На стариков просто не обращали внимания, их не замечали. «Старики» выглядели молодо, и только седина выдавала их возраст.

— Пойдем, — сказал наконец Сергей, — здесь не поговоришь.

Они прошли на балкон.

— Сколько же мы не виделись?

— Последний раз это было на твоей свадьбе в сорок шестом.

— Где же ты пропадал? — спросил Сергей. — Я искал тебя, но нигде ничего не мог узнать.

Андрей улыбнулся.

— Да и я не мог связаться с тобой. Далеко я был. И вот: только вернулся — сразу к тебе. Не знал даже, жив ли. А ты, оказывается, вон какую мультипликацию затеял… Сколь же у тебя?

— Пятеро. Да у старших свои семьи — вот и получается такая орава. Послушай, мне кажется, у тебя какой-то акцент появился.

— Да я, если хочешь знать, удивляюсь, что вообще русскую речь не забыл… Акцент… Я думаю — акцент…

— Поздравляю тебя, между прочим, со второй звездочкой.

— Вчера только вручали. Еще не обмытая.

— Вот сегодня у нас и обмоем.

— Скажи хоть, чем занимаешься. Где ты что ты?

— Директор таксомоторного парка… до позавчерашнего дня.

— То есть?

— То есть позавчера сняли. Вот она жизнь — кому звезду, кого под зад. Да нет, шучу… Что сняли — ерунда. Просто этап борьбы. Я там большую драку затеял. Расскажу потом, если интересно.

— Еще бы! А Маша? Как Маша?

— Маша — молодец.

— Она что — врачом стала?

— Да. Могла бы ученую карьеру сделать. Ее на кафедре физиологии оставляли… Да вот — жизнь, ребята… Стала рядовым детским врачом. В больнице работает и на полставки в поликлинике. Педиатр. Да ты ее увидишь. Она должна сейчас прийти…

— Ура! — закричала, выбежав на балкон, и перегнулась через перила Аня. — «Американцы» приехали! Дед, смотри — вон они подъезжают…

Она замахала рукой выходящим из машины.

— Володя!.. — кричала Аня вниз, с высоты третьего этажа. — Здорово! Парик мне привез? Севка, Севка! Ура!

Прибывшие «американцы» тоже махали руками и что-то кричали Ане в ответ. Таксист помогал разгружать машину. Потом все они — Владимир, его жена и двое близнецов Савва и Сева — вошли в подъезд.

— Он что, дипломат — Володя?

— Дипломат. Современный малый. Практичный. Вот отпуск подогнал к празднику — это хорошо… Пойдем-ка встретим их.

— И как только вы тут разместились?..

— Соседи в Ленинград укатили, оставили свою квартиру…

В переднюю входили нагруженные чемоданами и сумками «американцы». Войдя в комнаты, они целовались со всей шумной гурьбой родичей.

— Здравствуй, отец! — подошел Володя к Сергею.

— Здорово, здорово, — поздоровался с ним за руку Сергей, — знакомься с Андреем.

— Владимир, — представился дипломат.

Подошла его жена — с ней Сергей поцеловался и с детьми тоже. Представил всех Андрею.

— Ну, как, Нина, — спросил он невестку, — не надоел он тебе еще, не занудил?..

— Ничего, — улыбнулась она, — вы меня недооцениваете. Я, может быть, из него человека сделаю.

Сергей указал Андрею на долговязого парня в вытертых до белизны на коленях джинсах.

— Вот этот не подведет.

— А чем занимается?

— Нефтяник. Из Тюмени прилетел.

Они шли по квартире, и по пути Сергей знакомил Андрея с членами семьи — взрослыми и маленькими.

— А вот это та самая Катя… — сказал Сергей.

Катя пыталась ножом открыть задвижку в двери ванной комнаты.

— Давайте еще раз знакомиться, — протянул ей руку Андрей.

Катя удивленно взглянула на него.

— Первый раз вы лежали в бельевой корзине…

— Легендарный Андрей… — рассмеялась Катя.

— А что это вы?.. Давайте помогу.

Он взял у Кати нож и легко открыл дверь.

Катя вошла в ванную. Там сидела перед зеркалом рыжая Юлька и, плача, терла резинкой свои веснушки. Они не поддавались. Их было очень много — россыпи на носу, россыпи на толстых щечках, на лбу.

— Опять! — возмущенно сказала Катя и отобрала резинку. — Сколько раз тебе сказано…

— Мамочка, — всхлипнула Юлька, — я замуж не выйду…

— По-моему, — вмешался Андрей, стоявший в дверях, — ты все равно уже упустила время.

Все столы были уставлены закусками, из кухни неслись вкусные запахи. Гости бродили из комнаты в комнату, то и дело подхватывая вилкой шпротину или кусочек сыру.

— Отец, может быть, сбегать за мамой?.. — Катя всерьез расстраивалась: праздничный обед погибал.

— Ладно, я сам схожу. Андрей, двинем вместе? Больница тут недалеко…

Немецкий пулеметчик с изумлением смотрел на девушку в старой гимнастерке, в зеленой некогда юбчонке, в кирзовых сапогах, на худющую — тень человека — девушку, что вышла из расщелины каменоломен на яркий, ослепительный дневной свет.

Девушка держала в руке ведро.

В прорезь прицела видно было: она зажмурилась, прислонилась к стене и закашлялась. Долго кашляла, сплевывая на землю черную слюну.

Борьбу долга и жалости можно было угадать в мальчишеском лице немецкого солдата. Палец лежал на гашетке пулемета, но солдат не стрелял.

Вот отчаянная девчонка оторвалась от скалы, поправила пояс на гимнастерке, взглянула на небо и двинулась вперед, к колодцу. Ствол пулемета неотступно следовал за ней. Сквозь прорезь прицела видно было, как Маша подходила к колодцу, обходя убитых, как склонилась на миг над богатырем, что лежал с открытыми глазами, наполненными дождевой водой.

Из расщелины скалы люди напряженно следили за каждым Машиным шагом. Вот опустила она ведро в колодец и выбрала веревку. Полное прозрачной воды ведро стало на сруб колодца, и Маша припала к воде. Она пила, останавливаясь, чтобы вдохнуть воздух, и снова пила.

Следил за ней немец. Следили глаза людей из-за скалы — глаза умирающих от жажды.

Напившись наконец, Маша еще раз опустила и подняла из колодца ведро. Оно было снова полным до краев.

Немец увидел, как девушка поправила пояс на гимнастерке, взяла ведро и неторопливо пошла обратно ко входу в каменоломню. Ствол пулемета следовал за ней шаг за шагом.

Шла Маша. В великом напряжении смотрели и ждали ее люди в подземелье. Казалось, уже целую вечность идет Маша к расщелине.

Дрогнул палец немца на гашетке пулемета.

И в ту сторону, где залег он, в сторону врага, не стреляющего в нее, щадящего ее, взглянула Маша и улыбнулась, перед тем как скрыться за скалой.

Но тут немец нажал на гашетку. Простучала короткая очередь. И сквозь прицел стало видно, как падает девушка, уронив ведро.

Крики ужаса слышались из расщелины.

Немец вытер пилоткой вспотевший лоб и дал для верности еще одну очередь. Очередь по мертвой, по жестяному ведру.

Маша лежала рядом с тем убитым солдатом, в чьих открытых глазах стояли лужицы дождевой воды.

Ручеек Машиной крови стекал по земле и соединялся с ручейком воды, вытекавшим из расстрелянного ведра. Соединясь, потекли они дальше вместе — кровь и вода.

Убили Машу Ковалеву. Задушенный немецким газом, умер в муках Сергей. Не были, не состоялись эти две жизни, как не состоялись жизни тысяч пленников Аджимушкая, как оборваны были, не состоялись двадцать миллионов жизней советских людей…

Двадцать четыре чудом уцелевших, живых аджимушкайца с цветами в руках шли ко входу в подземный музей Славы, к могиле своих товарищей.

Они спустились по деревянным мосткам в подземелье и подошли к плитам братской могилы. Положили цветы и стали выключать свои лампочки, чтобы в темноте молча почтить память погибших героев.

Одна за другой гасли шахтерские лампочки, и одно за другим исчезали во мгле лица героев.

Погасла последняя лампочка, наступила темнота.

В темноте и тишине слышался только слабый звук где-то просочившейся, теперь уже никому не нужной воды.