— Аппетитная, — порыкивает орк, а затем раздается звонкий шлепок по попе.

Лора, хихикая, подпрыгивает, прижимая пустой поднос к бедру, а затем с довольной улыбкой идет к стойке. Мы с Фиорой переглядываемся, с опаской поглядывая на переполненный зал таверны, и не решаемся выйти во второй раз.

С самого утра от посетителей отбоя нет, но к вечеру столы оккупируют шумные и громадные орки, которые не стесняются ни в смачных словечках, ни в распускании рук. И если Лоре, третьей подавальщице, такое мужское внимание льстит, то нам с Фиорой страшно выходить разносить еду на подносах. Не знаешь, откуда чья лапа ляжет на твое бедро.

— Друза еще нет, девочки? Я успела? — заполошно появляется с черного входа четвертая подавальщица. Груни.

В ее жилах течет кровь троллей, так что ее кожа отдает фиолетовыми оттенками, да и комплекцией она обладает внушительной — высокая, округлая в нужных местах и боевая. Такая орка если не скрутит, то будет ему под стать.

— Друз в кабинете, прибыль подсчитывает.

Фиора кивает в сторону потолка, где на втором этаже и находится кабинет, и с какой-то завистью смотрит на внушительный бюст Груни, а затем с тоской на свою едва проклевывающуюся единичку.

— А вы чего заказы не разносите? Вон сколько накопилось.

Груни кивает на раздаточный стол, и мы округляем глаза.

— Там орки, — едва ли не шепчу я, и полу-троллиха понимающе улыбается. Ее глаза при этом начинают довольно блестеть, а рот приоткрывается.

Она поправляет декольте, расстегивая пуговицы рубахи так, чтобы виднелась манящая ложбинка, в которой могла бы поместиться даже голова тролля. Даже Друз, хозяин таверны и чистокровный тролль, частенько заглядывается на прелести Груни.

— Вовремя, девочки, я уже месяц на голодном пайке, а сладенького ведь хочется, — томно и каким-то грудным голосом предвкушающе протягивает Груни и, взяв целых два подноса, решительно выходит в общий зал.

Ее бедра выписывают плавные восьмерки, пока она снует между столиками, и ни один орк не пропускает ее аппетитную задницу без внимания. Лора ревниво пыхтит и пытается оттянуть на себя внимание орка, на чьих коленях сидит, но он заинтересованным взглядом провожает Груни.

Двери таверны в этот момент открываются, судя по скрипу, и в таверне вдруг резко наступает тишина. Нам с кухни не видно, кто вошел, но явно кто-то очень важный и пугающий, так как молчание орков в таком количестве — нонсенс.

— О-о-о, — первой стонет от потрясения Фиора и, не отрываясь, смотрит прямо.

Моргнув, я наблюдаю, как трое зеленокожих варваров рассекают ледокол сородичей, которые почтительно расступаются перед ними.

Если до этого орки казались мне огромными, то при виде этих троих пропадает даже связная речь. Выше любого орка в таверне на целую голову, шире и матерее в плечах, они производят пугающее впечатление.

— Лора, кажется, готова исполосовать Груни, — замечает Фиора, но я не смотрю в сторону подавальщиц, продолжая изучать троицу.

Подмечаю, что один из орков, тот, что идет в середине, на полшага впереди. Главный. Уж не знаю, почувствовал он мой взгляд или это просто совпадение, но его голова вдруг поворачивается, и орк смотрит прямо на меня.

Я отшатываюсь, ощутив отчего-то прилив жара к шее, и ненадолго прикрываю глаза. Вот только на сетчатке глаз, казалось, высечен теперь его образ.

Этот орк определенно синоним слова громадный.

Кожа темно-оливковая, как и у всех орков. Лицо грубое, с шрамом через скулу. Лоб тяжелый, взгляд снизу вверх — как у хищника.

Челюсть тяжелая, выдвинута вперед, из-под губ торчат два массивных клыка, выделяя квадратный подбородок. Черные жесткие на вид волосы собраны в длинную косу, перевитую костяными бусинами.

Татуировки от висков до шеи.

На груди — кожаный нагрудник, руки перехвачены ремнями, всё остальное прикрыто кое-как.

— Под таким окажешься, живой не уйдешь, — шепчет в страхе Фиора, и я с ней согласна.

Мое сердце уже где-то в горле стучит. Потому что тот орк продолжает смотреть. Не просто мимоходом — внимательно, пронзительно, будто оценивает. Словно в зале нет никого, кроме меня. А нас не разделяет маленькое окошко в двери в кухню.

В отличие от Лоры и Груни, мы с Фиорой девственницы и на работу устроились подавальщицами, а не чтобы вертеть задом перед посетителями мужского пола. Но хозяин таверны имеет на этот счет свое мнение, которым и спешит поделиться.

— А ну подносы в зубы и живо за работу, бездельницы!

Мы с Фиорой при басах Друза разбегаемся врассыпную, хватая первое, что попадается под руку, и едва ли не на перегонки вываливаемся в общий зал, где уже прошел ажиотаж от появления явно стоящих выше в иерархии орков.

При виде нас в таверне снова воцаряется пугающая тишина.

На этот раз она длится недолго, после чего со всех сторон звучат похабные предложения, к нам тянутся наглые лапы, жаждущие коснуться груди и ягодиц, и только опыт позволяет нам с Фиорой избежать нежеланного внимания.

Мы проворно снуем между столиками, от зала к кухне и обратно, и в суете о той троице я забываю. А вот их главарь такой ошибки не совершает.

Стоит мне принести им заказ вместо Груни, которая-таки вытеснила Лору своей грудью, как орк хватает меня за талию и, подняв как пушинку, усаживает на свои колени. Не чувствует будто моего сопротивления, зажимает так, что поднос со звоном падает на пол, а сама я оказываюсь прижата к твердой горячей груди с выдающимися мускулами.

— Тощая, — звучит надо мной недовольно, и я не сразу понимаю, что этот баритон с рычащими нотками принадлежит хозяину наглых конечностей.

Вердикт вынесен.

Я уже жду с облегчением, что меня отпустят, ведь по сравнению с Груни я и правда проигрываю.

Невысокая, стройная, тонкокостная, я хоть и обладаю вторым размером груди и достаточно крутыми бедрами, а всё равно на фоне орчанок и троллих выгляжу субтильно и неаппетитно.

Вот только орк, на чьих коленях я сижу, со мной явно не согласен.

— Ешь!

Не слово, приказ. Огромная зеленая ладонь подносит к моему рту внушительный ломоть мяса, а я ловлю на себе удивленный взгляд Лоры. Она зависает с накренившимся набок подносом неподалеку и не обращает внимания, что всё содержимое валится на пол.

Груни, стоящая на другом конце зала, качает головой, округлив при этом в ужасе глаза, а я не сразу понимаю, что это она так пытается донести до меня какую-то мысль.

В этот момент пальцы орка раздвигают мою челюсть и суют мне в рот кусок мяса, который мне приходится жевать.

Зал неожиданно взрывается оглушительным ревом. Я дергаюсь и оказываюсь лежащей на огромном теле орка, который еще больше наглеет и с довольным урчанием лапает мою грудь.

— Что вы себе позволяете? — опомнившись, пищу я, а затем резко оказываюсь вздернутой попкой кверху, вниз головой.

Этот зеленокожий варвар вскидывает меня на свое плечо и, как какую-то добычу, под улюлюканье остальных сородичей несет меня на второй этаж. В комнаты, которые посетители оккупируют для постельных утех.

— Помогите! — кричу я, но из-за страха и кома в горле мой голос больше похож на сипение, которое теряется в гуле орочьих басов.

А вот орк, который меня несет, явно слышит мой писк. Хлопает своей огромной лапищей по моим ягодицам, сжимает их и явно урчит, судя по дребезжанию грудной клетки.

— В постели кричать будешь, женщина!

Не уверена, что правильно расслышала его слова, но посыл именно такой.

Мое сердце колотится птичкой в клетке, стучит заполошно о ребра, а сама я с трудом соображаю. Вся кровь приливает к голове из-за неудобной позы, из которой никак не вырваться, и всё, что я могу, это упереться ладонями об твердые ягодицы орка и слегка приподнять голову.

Фиора зажата между двумя спутниками этого дикаря, те глядят на нее плотоядно, не позволяя убежать, а вот Груни и Лора потрясенно смотрят нам вслед.

Друза нигде не видно, и я чертыхаюсь, злясь на тролля, что его всегда нет в самый ответственный момент.

— Помогите! — истошно кричу я снова, но орки вдруг начинают стучать пивными кружками об стол, создавая целую какофонию звуков, так что мой вопль теряется, и я быстро осознаю, что никто помогать мне не собирается.

Орк тем временем поднимается на второй этаж и уверенно дергает ручки дверей. Натыкаясь на закрытые комнаты, недовольно рычит от нетерпения, и у меня в груди расцветает надежда.

Он ведь не знает, что двери может открыть только Друз, а он слово дал, что заставлять меня и Фиору ублажать посетителей не станет.

Мысли начинают неохотно ворочаться, и я вовремя замечаю вторую лестницу, предназначенную для персонала. Раньше ей пользоваться мне не доводилось, так как я категорически против дополнительной работы на втором этаже, но сейчас это моя последняя надежда спасти свою честь.

Пока орк отвлекается и ищет свободную комнату для утех, я, воспользовавшись моментом, открываю рот и изо всех сил кусаю мелькающую перед глазами задницу.

Вот только в моменте забываю, что мускулы у него даже в этом месте крепче, чем мои зубы.

Челюсть сводит от боли, из глаз летят искры, и я даже не сразу чувствую, как тяжелеет на моем бедре ладонь орка.

А затем он демонстрирует, что я зря его недооценила.

Орк ударом ноги выбивает одну из дверей. Пригнувшись, входит внутрь чистой комнаты, и это единственное, что вызывает у меня облегчение.

Сегодня утром уборка была обязанностью Лоры, а она та еще чистоплюйка, на грязных простынях кувыркаться бы не стала.

Вопреки моим ожиданиям, орк бережно кладет меня спиной на кровать, а затем совершает ошибку. Отворачивается, чтобы приставить дверь обратно к косяку, чтобы создать видимость уединения.

Я же спешно сползаю с траходрома, который занимает едва ли не половину комнаты, и бочком продвигаюсь к выходу, надеясь, что сумею ускользнуть от орка, пока он занят.

Орки считаются довольно неповоротливыми по сравнению с эльфами и людьми, но конкретно этот массивный образчик орочьего племени ничего не упускает из виду. Проворно хватает меня за талию, стоит мне попытаться сбежать мимо него в коридор, приподнимает меня и сексуально порыкивает, прижимая спиной к своей груди.

Попкой я чувствую, как твердеет его пах, и краснею, судорожно хватая ртом воздух.

Работа в таверне не предполагает наивности, так что я знаю, как размножаются и животные, и люди, и нелюди, а всё равно оказываюсь не готова к тому, что так уверенно прижимается к моим ягодицам.

— Эт-то ч-что? Ор-ружие? — спрашиваю я с надеждой, заикаясь от испуга.

Пульс рвано стучит, к горлу подкатывает ком, а вдоль позвоночника проходит такая дрожь, что мое тело буквально колотит.

— О да, — рычит довольно орк, наклоняясь к моему уху и опаляя кожу жаром своего дыхания. — Дубина стоит.

Сглатываю, услышав, как рвано и грубо он говорит.

Его язык проходится по моей шее, и я вздрагиваю.

В животе что-то сладко ухает, но я мысленно даю себе затрещину.

Орк предупреждающе рычит, когда я дергаюсь. И я, парализованная страхом и каким-то непрошенным смущением, утихаю и даже не пытаюсь вырваться, когда он легко, будто я ничего не вешу, как игрушку разворачивает меня к себе лицом.

Его руки — огромные, зеленые, горячие, мозолистые — обхватывают меня за бедра, затем сжимаются чуть выше, на талии. Грудь едва не касается его обнаженного торса, от которого пахнет дымом, кожей и чем-то звериным, мужественным до безумия.

Его зрачки расширены, взгляд цепкий, прожигающий насквозь.

— Аппетитная. Моя! — скалится орк, опустив взгляд, и жадно мнет мою грудь.

А я даже не сопротивляюсь, на удивление, словно на меня напало оцепенение. Позволяю этому варвару трогать сокровенное и жадно урчать, роняя слюну на мое тело, которое его явно возбуждает, вон как тяжело пыхтит.

Но больше всего меня удивляет не это. А моя собственная реакция.

Взгляд плывет, расфокусировывается, а тело становится ватным, нехотя мне подчиняется. Тянется к этому дикарю, словно он единственный источник воды в пустыне, а я умираю от жажды после нескольких дней скитаний.

— Слюна. Расслабиться, — стучит он когтем по зубу, но я слишком дезориентирована, чтобы понять, что он хочет мне сказать.

Его рука скользит вниз, к моей промежности — не грубо, нет, а так, что от этого прикосновения по коже проносится жаркая волна. Затем подхватывает меня под колени, и в следующий миг я уже оказываюсь в воздухе, а потом — на пока еще заправленной постели.

— Нет! — в панике выкрикиваю я, отодвигаясь на локтях, когда сознание ненадолго возвращается ко мне.

Орк насмешливо прищуривается, не воспринимая мои потуги всерьез. Ноги широко расставлены, грудь ходит ходуном, а взгляд при этом скользит по моему телу. Да так горячо и откровенно, что я будто не в одежде перед ним, а в чем мать родила.

— Строптивая, — цокает он и оскаливается сексуально-агрессивно. — Хорошая жена слушать мужа. Раздеваться и принимать дубину мужа.

Раздается сексуально-озабоченный игривый рык, а затем орк избавляется от всей своей скудной одежды поочередно. Что-то стучит об пол, затем звенит, а когда я приоткрываю глаза, то неожиданно жадно скольжу взглядом по массивной, хорошо развитой грудной клетке, широким плечам и рукам-кувалдам, которые явно шире моего бедра.

Рельефный пресс, отточенные мышцы живота четко выделяются, оттягивая на себя мое внимание, и я не сразу замечаю, что и ноги у него не менее сильные. С мощными икроножными мышцами и накаченными бедрами.

Вот только как бы я не пыталась отсрочить неизбежное, мой взгляд всё равно замирает на его паху.

Орк не соврал.

Между ног у него и правда дубина. Толстая. Длинная. Упругая.

Сглотнув, отвожу взгляд, но натыкаюсь на его довольную морду. Лицом его мужественную харю даже с натяжкой не назвать.

Мое лоно испуганно сжимается, и я, перевернувшись на четвереньки, неуклюже пытаюсь отползти. Он споро подтягивает меня за ногу к себе, и я снова оказываюсь лежащей на спине.

Рука орка припечатывает меня к постели, затем ложится на мое бедро — горячая, тяжелая.

Орк тяжело садится рядом.

Кровать натужно скрипит от его веса, а я не могу оторвать взгляда то от литых мышц широченной натренированной груди, то от дубины, которая угрожающе направлена на меня.

Орк нависает надо мной, заставив испуганно замереть, и обнюхивает точно зверь.

— Пахнешь сладко. Пахнешь… моя.

Крик замирает в горле, не в силах вырваться наружу. Так что я молча в страхе смотрю на оскал зверя надо мной и не сразу замечаю, что по щекам текут слезы. И это неожиданным образом действует на орка.

Его глаза озадаченно сверкают, а пальцы касаются моих щек, стирая с них влагу. Его грудная клетка вибрирует, сам он тяжело пыхтит, но замирает.

Смотрит на меня уже не потемневшим от возбуждения взглядом, а с какой-то теплотой, которая вдруг находит во мне отклик.

Я зажмуриваюсь, жадно хватая ртом воздух, а затем оказываюсь лежащей на груди орка. Он переворачивается на спину, кладет меня сверху и лапищей прижимает мою голову к своему сердцу.

Я слышу, как оно часто и равномерно стучит, и на несколько секунд расслабляюсь, не веря, что непоправимого не происходит.

Он будто усмиряет своего зверя, хотя под литыми мышцами чувствуется сдерживаемся сила, которая меня всё еще пугает.

Его тело пышет жаром, отогревая мои замерзшие конечности, и лишь спустя несколько минут я решаюсь поднять голову и посмотреть страху в лицо.

Мое собственное сердце перестает заполошно колотиться, и я слегка прихожу в себя. Даже одурманенность его слюной проходит, о которой я догадалась не сразу.

Когда я упираюсь ладонями о торс орка и скольжу взглядом по его телу вверх, подмечая и крепкую шею, и квадратную челюсть, в итоге замираю.

Лицо, которое предстает мне, такое же темно-оливковое, но при этом с куда более плавными чертами лица. Не такими рублеными, как до этого.

Куда-то исчезают грубо высеченные линии и угрожающе выпиравшие из-под верхней губы клыки, челюсть становится не такой выдающейся, а глаза даже будто меняют оттенок на более светлый. Из взгляда исчезает темная снедающая его похоть, которая так напугала меня и наверняка привлекла бы Лору или Груни.

Грудь его по-прежнему ходит ходуном, и я запоздало вижу, что темная страсть всё еще бурлит во взгляде, но в этот раз находится под его жестким контролем. Тело всё такое же крупное, но не такое стальное, каким было, когда он нес меня на второй этаж.

— Боевая трансформация, — поясняет мне орк, и его голос в этот раз звучит куда более мелодично, без тех пугающих рычащих нот.

Я пытаюсь принять удобное положение, опасаясь сбегать и провоцировать варвара на очередную вспышку похоти, но он сразу воспринимает мои движения агрессивно. Стальные канаты мышц натягиваются, и хватка усиливается, отчего зрачки его темнеют, а грудная клетка подо мной слегка раздается вширь. Даже кости трещат.

— Я не ухожу, — говорю я как можно мягче, вспомнив первое правило в общении с нелюдьми.

Многие из них имеют звериное начало, и провоцировать их на охоту — последнее, что должна делать женщина.

Орки, конечно, не оборотни, которые могут воспринять побег, как призыв, но всё равно те еще собственники. Если уж выбрали женщину, то не отпустят, пока не получат своего.

Непреложная истина, которая вдалбливается в каждую девочку, родители которой хотят ее сберечь.

— Испугалась?

Речь в этот раз дается ему явно легче. Судя по татуировкам на руках и груди, а также реакции других орков на него, он явно один из вождей. Может, тысячник, а может, и сотник. Такие глупыми не бывают, так что я не обманулась его грубоватой речью и рублеными фразами.

В голову запоздало лезут давно позабытые знания, что в боевой трансформации орочья челюсть мало приспособлена к длительным беседам, потому они и привыкли доносить свою мысль лаконично, без излишней красоты.

— Вы меня отпустите? — шепчу я и смотрю на орка с надеждой.

Имя не спрашиваю. Знаю, что для орков оно сокровенно, и не каждой женщине они его скажут. А уж если скажет… Этого я боюсь куда сильнее, чем обратного.

Мой вопрос ему не нравится. Он даже скалится, но встряхивает головой и ненадолго прикрывает глаза. Контроль ему явно дается тяжело.

— Кто добавил в эль возбуждающий дурман? — задает он вдруг вопрос и снова смотрит на меня, изучая, казалось, каждую черточку моего лица.

Мне даже чудится, что в его взгляде теплота и какой-то защитный инстинкт, но я отвожу глаза и избавляюсь от иллюзий.

Его вопрос ставит происходящее на свои места.

Едва не стону, вспомнив, кто именно обслуживал его столик.

Лора.

Она всегда любила пожестче и не раз была замечена с травами, которые прятала во внутреннем переднике, но в этот раз произошла осечка.

Чертыхаюсь, злясь на себя за невнимательность, что забылась и отнесла заказ за чужой столик. На моем месте должна была оказаться Лора, которая была бы не прочь заменить меня.

Прикусываю язык, не собираясь сдавать подавальщицу, с которой работаю уже несколько месяцев. Чувствую, худо ей будет. Вон как мрачнеет и хмурится недовольно орк. Не по душе ему такая отрава вкупе с неотзывчивой девчонкой под боком.

— Отпустите меня, пожалуйста, я… Я позову вам другую девушку. Согласную.

Мой голос в конце срывается на жалобный писк, и я вдруг с удивлением вижу, как взгляд орка становится нежным и вместе с тем упертым.

Он подтягивает меня выше, утыкается носом в выемку между шеей и ключицей и глубоко вдыхает мой запах. Урчит, словно кот, и прижимает крепче к себе.

— Не ошибся. Пар-ра, — рокочет он, отчего грудная клетка слегка вибрирует, а клыки снова выдвигаются, касаясь моей чувствительной шеи.

Мне кажется, что я ослышалась, но со слухом у меня никогда не было проблем, так что я застываю, не веря в то, что орк говорит уверенным голосом дальше.

— Другая женщина мне не нужна, лашими. Ты теперь моя единственная.

Будучи сиротой, я выросла в детском доме, где каждый ребенок мечтает обрести семью. Так и я хотела когда-нибудь выйти замуж, родить детей и обустроить собственное уютное гнездышко.

Иногда, в особо тяжкие дни, когда меня одолевало одиночество, даже вставала перед кроватью на колени, опираясь о постель локтями, и молилась небу, чтобы и в моей жизни когда-нибудь настало чудо.

Кто ж знал, что чудо будет зеленокожим огромным орком.

Орки в Империи считаются самой воинственной и жестокой расой. Лишний раз с ними предпочитают не связываться.

Даже родители пугают ими своих непослушных деток перед сном, так как слава безжалостных воинов бежит впереди них.

А уж про их отношение к женщинам и вовсе ходят самые темные слухи.

Что женщин они за равных не считают, держат в шатрах безвылазно, заставляют заниматься самой черной работой и продают, как скот, тому, кто больше всего заплатит.

Так что слова орка, который продолжает прижимать меня к себе, энтузиазма у меня не вызывают.

— Лашими, — повторяю я за ним, увидев, что он смотрит на меня в ожидании моей реакции.

Значения этого слова я не знаю, но орк удовлетворяется моим ответом и улыбается. Его морда даже без клыков будто для улыбок не предназначена. Выходит, скорее, угрожающий оскал, от которого у меня дрожь вдоль позвоночника.

— Возбуждающий дурман, женщина. Откуда он у тебя? — снова повторяет он и слегка ощеривается, возвращаясь к старой теме, и я едва не чертыхаюсь, стараясь после выровнять дыхание.

Периодически орк скрипит зубами, а его тугие мышцы на плечах и груди иногда сжимаются, как в судороге, словно он усиленно борется с собой. На секунду мне становится его жаль, но когда я думаю о том, что он так и не выпускает меня из рук, себя становится гораздо жальче.

Единственное, что примиряет меня с действительностью — это то, что я до сих пор одета.

— У меня его нет, — качаю головой, запоздало поняв, что из-за моего молчания он решил, что это я опоила его. — Я не знаю, как он оказался в эле. Клянусь, это не я.

Последнее я добавляю в страхе, так как осознаю, что совершенно не знаю орочьих законов и традиций. А что если это оскорбление для них, и тогда полетят головы?

Орк, прищурившись, следит за выражением моего лица, но подозрение из его взгляда никуда не уходит.

Хоть он и смотрит на меня снизу вверх, такое чувство, что это я лежу под ним, а не наоборот, настолько мощная от него исходит энергетика.

Аура власти, которую невозможно подделать.

— Ты девочка? — порыкивает он, сменив тему, но легче мне не становится.

Глупо предполагать, что он спрашивает мой пол. Явно же интересуется, девственница я или нет. Краснею и отвожу взгляд, но в итоге киваю, не сумев отстраниться.

— Хотела так себе защитника найти⁈

Орк говорит грубовато и недовольно, лапы его сжимаются вокруг меня сильнее, и я отчетливо чувствую его гнев. Я в шоке поднимаю на него взгляд, и он неправильно интерпретирует выражение моего лица.

— Забудь о других самцах, лашими! И немедленно выбрось дурман, он вне закона даже среди орков, — цедит он сквозь зубы, и между нами усиливается напряжение. Едва молнии не сверкают от его гнева.

— Я теперь твой защитник. И другого рядом с тобой не потерплю, — цепко сжав мой подбородок пальцами, говорит он чуть мягче, но в этот раз в его голосе звучит рык ревнивого собственника.

Он касается моих губ своим горячим дыханием, и я едва сдерживаю вздох. Внутри всё дрожит от его близости, и это неожиданно меня злит.

— Ты теперь моя, девочка, — добавляет он тверже, явно ощутив мой настрой.

Я же упрямо поджимаю губы, но молчу. Первая волна страха проходит, и на место растрепанным чувствам приходят здравые мысли.

Я осознаю себя лежащей на голом орке, который едва справляется с возбуждением, а затем заполошно проверяю свои волосы.

Они по-прежнему прикрывают уши, и я едва сдерживаюсь, чтобы облегченно не рассмеяться.

В это время орк борется с дурманом, тянет меня ближе к себе и зарывается носом в мои волосы, наполняя легкие моим запахом, который вдыхает так жадно и шумно, словно это его личный афродизиак и вместе с тем успокаивающее средство.

Не знаю, как долго мы лежим в этой позе, но когда у меня уже начинают затекать конечности, орк наконец позволяет мне принять вертикальное положение.

Всё еще тяжело дышит и пыхтит, а одевается четко и быстро, будто привык уделять сборам короткое время.

— Иргкхан, сын Гракхурра, — зубодробительно представляется орк и бьет себя кулаком по груди со стороны сердца.

— Цветана Ро́маш, — называю я свое имя, когда он вопросительно смотрит на меня в ответ.

Ир, как я сразу окрещиваю его про себя, не в силах повторить его имя. Оно не такое сложное, как я себе напредставляла, но для орков имя имеет сакральное значение. Говорят, если запнуться или произнести его неправильно, можно заиметь в лице оскорбленного орка врага.

— Собери свои вещи, лашими, и жди меня у стойла туров.

Туры — ящероподобные звери, на которых передвигаются орки. Обычные лошади не принимают их и не способны выдержать такой вес, а туры — единственные ездовые животные, которые сосуществуют с орками.

В Империи они большая редкость, и мои глаза явно сияют от желания посмотреть на них поближе, что орк с довольством замечает, горделиво выпятив грудь.

— Поспеши, я пока договорюсь с твоим хозяином о выкупе.

Я уже было порываюсь сказать, что мы не орки, и я не принадлежу хозяину таверны, как осекаюсь, едва не засияв.

Это ведь мой шанс сбежать. Пока он отвлечется на тролля, я выйду через черный выход и побегу домой.

Здесь меня ничего не держит, так что я возьму самое необходимое и уеду подальше от границы. Орк не оборотень, быстро меня забудет и уедет в свои степи, а я избегу неприглядной участи.

Кивнув, я дожидаюсь, когда орк спустится вниз, а затем быстрым шагом иду к черной лестнице. С сожалением вспоминаю свой плащ, оставленный в раздевалке на первом этаже, но машу на него рукой. Жизнь дороже.

Уж не знаю, почему этот орк решил теперь, что я его женщина. Может, дурман так подействовал. Но я отчетливо осознаю, что, когда он увидит мои заостренные уши, вся его доброта ко мне мигом испарится.

Комната, которую я снимаю в доме у старушки Берты, крохотная, но светлая. Так что, собрав вещи, я напоследок с тоской оглядываю свое жилище последних месяцев.

Оставляю записку для Фиоры, которая снимает соседнюю спальню, что больше не вернусь. Прошу подругу забрать мой расчет из таверны и оставить его себе.

Берта в это время наверняка на рынке, так что, закрыв за собой входную дверь, ключ я оставляю под ковриком и бегу к южным воротам города, откуда отправляются все дилижансы.

Мне везет, и я покупаю билет на дальний маршрут, который как раз готовится к отправлению. Все места уже заняты, и мне достается самое дальнее сиденье в конце, где нет окон, между двумя тучными неопределенного возраста женщинами.

Внутри дилижанса душно, даже периодически кружится голова от спертого воздуха и запаха чужой еды. Некоторые сразу после отправления принялись доставать припасы.

Меня же никак не отпускает какое-то странное предчувствие и при этом тоска, которой я не могу дать объяснения.

Первое время я смотрю на заднее стекло и с тревогой наблюдаю, как мы отъезжаем от города подальше. Он уже превратился в маленькую точку, когда я наконец расслабленно растекаюсь на сиденье и прикрываю глаза.

От стресса клонит в сон, и я позволяю себе немного прикорнуть, но спустя, казалось, миг выныриваю обратно.

Вокруг гвалт и шум, тревожные стенания женщин и скулеж мужчин.

Сонно проморгавшись, не сразу слышу сквозь крики, что их всех так напугало.

— Орки! — рычат мужчины.

— Нас всех убьют! Возьмут в плен и надругаются! — визжат женщины.

Я же с колотящимся сердцем из всей этой какофонии звуков пытаюсь вычленить хоть что-то путное. Но все мысли вылетают из головы, когда я снова оборачиваюсь и вижу, что так всех напугало.

За нами и правда на своих турах несутся огромные, воинственно настроенные орки. И самое страшное, что не издают никакой боевой клич, а приближаются, стремительно сокращая между нами расстояние, в полном молчании.

И чем ближе они становятся, тем сильнее разбегаются глаза. Ведь сначала показалось, что это всего лишь маленький отряд за нами гонится, а когда они из неясных силуэтов превращаются в полноценные фигуры, видно, что это огромное племя.

Женщины возле меня беснуются и едва не вырывают волосы, а мужчины достают оружие, что есть в наличии, но мрачно при этом переглядываются. Понимают прекрасно, что они даже с тремя орками не в силах справиться, что уж говорить о таком войске.

— Император заключил с орочьими племенами мирный договор, они не посмеют на нас напасть, мы не на их территории, — говорит один из эльфов, сидящий спереди.

Голос у него высокий, но дрожит, выдавая и его собственный страх.

Дилижанс в это время пытается набрать скорость, но уже движется на пределе мощностей, так что вскоре нас окружают орки на турах.

Держатся при этом на приличном расстоянии, даруя мне надежду, что они просто возвращаются назад, в свою степь, но когда прямо перед дилижансом наперерез бросается один из туров, становится ясно, что от нас требуют остановиться.

— Не открывайте им двери! Дождемся подмоги! — верещит кто-то, но из-за толкучки и паники мне не видно, кто.

Оркам надоедает ждать, и вскоре дверь выбивают, отбрасывая ее в сторону, как будто та ничего не весит.

Внутри дилижанса наступает гробовая тишина. Слышно только, как тяжело дышит толстячок слева, обмакивая лоб платком.

Эльф кидается на амбразуру, проявляя чудеса храбрости, и о чем-то говорит с орками.

— Иргкхан, сын Гракхурра, — тщательно выговаривает чужое имя эльф и косится одним глазом на орков, — требует свою жену. Тогда нас не тронут.

Я сглатываю, чувствуя, как тревожно и быстро бьется мое сердце. Ребра ноют, в животе что-то ухает, а тело покрывается испариной. Мысли мечутся из крайности в крайность, я пытаюсь слиться с людьми, но они довольно быстро вычисляют, кто есть кто.

Меня безжалостно выталкивают, подгоняя едва ли не пинками, и вскоре я буквально лечу со ступеней дилижанса, уже готовая пропахать носом землю, как вдруг оказываюсь на чужом плече. В знакомой позиции попой кверху.

— Набегалась, женщина? — рычит сверху орк и похлопывает меня по ягодице.

Вскидывает меня затем вверх, усаживая на седло тура, и взбирается на него сам. Не проходит и десяти секунд, как дилижанс остается позади, а я хватаю ртом воздух, пытаясь просипеть, что там остались мои вещи.

Я так взбудоражена, что не сразу слышу, что цокот лап множества туров заглушается улюлюканьем орков, которые ревут так, что у меня едва уши не глохнут.

Я уже хочу прикрыть уши, как запоздало чувствую, что шапочка на голове накренилась на бок, а волосы растрепались, оголяя одно ухо. И первым его касаются пальцы орка. Иргкхана.

— Эльфийка? — рычит он, как мне кажется, недовольно, и я выпрямляюсь еще сильнее, стараясь отодвинуться от него подальше. Чтобы не касаться голой разгоряченной кожи.

Бах. Бах. Бах.

Пульс стучит в висках, я сжимаю крепче седло, ожидая, что в любой момент меня выкинут из него, осознав, к какой расе я принадлежу, а затем безжалостно затопчут туры, но вместо боли шершавые пальцы дарят мне ласку.

— Обопрись на меня, женщина, и натяни шапку по самые мочки, — раздается грубовато над моей головой, а затем мне натягивают шапку прямо до самого носа.

Пока я вожусь с волосами, орк обхватывает меня крепче и притягивает к своей грудной клетке с такой силой, что выбивает весь воздух из моих легких. А затем шепчет, наклонившись к моему уху.

— На первой же стоянке я пролью твою первую кровь, лашими. И ты навсегда будешь под защитой моего клана.

Ящероподобные туры передвигаются не так, как лошади. Они перебирают лапами более плавно, не стуча ими по земле, а будто отталкиваясь от нее, едва касаясь.

Так что поначалу я не ощущаю тяжести скачки, а сижу в седле напряженная.

Орк не позволяет мне отодвинуться, а крепко вжимает меня в себя.

Я чувствую каждый мускул на его теле, каждый вдох и выдох.

Между бедер от длительной скачки натирает, и я стараюсь ерзать не так откровенно, чтобы не спровоцировать и без того тяжело дышащего орка.

Его лапа, поначалу обнимающая меня за талию, опускается ниже, и у меня дыхание перехватывает, когда он крепче сжимает мое бедро, посылая мурашки по всему моему телу.

— Я чувствую запах твоего желания, женщина, — порыкивает он надо мной, и я краснею, радуясь тому, что он не видит моего переспелого лица.

— Это пот, — вырывается у меня писк.

Никогда я еще не чувствовала себя настолько уязвимой. Привыкла полагаться только на себя. Так что теперь, когда моя жизнь всецело зависит от незнакомого орка, который вдруг решил, что я принадлежу ему, меня одолевает ступор.

— Если не прекратишь ерзать, лашими, я решу, что это приглашение, и сделаю стоянку раньше срока.

Орк едва не шипит, подхватывает меня и слегка подбрасывает вверх, расположив меня на своих бедрах. В ягодицы мне упирается его внушительный ствол, и я моментально замираю, опасаясь сделать хоть одно лишнее движение.

Я, конечно, невинна в физическом плане, но собственное возбуждение, которое накатывает на меня волнами, отличить от недомогания могу.

И от этого стыд покрывает краской щеки сильнее, ведь я чувствую себя какой-то озабоченной человечкой, которые пачками вешаются на орков.

Ведь орки во всей Империи славятся не только своими военными победами, но и сексуальными подвигами. Считаются восхитительными любовниками, способными довести до оргазма любую женщину.

Не знаю, как долго мы еще скачем, но когда достигаем берега реки и оказываемся по ту сторону, все орки на турах рассредотачиваются по всей пойме таким образом, что около нас остается всего двадцать-тридцать воинов.

— Анкайра разделяет земли Империи и Сынов Степей, — поясняет мне остановку Иргкхан, пока я разминаю ноги и поясницу после такой долгой скачки.

Орк возвышается надо мной, глядя сверху вниз, и я сглатываю, чувствуя, как вдруг меняется его настроение.

Взгляд его покрывается какой-то пьяной поволокой, клыки удлиняются и придают ему еще более устрашающий вид, и я делаю шаг назад.

Орки вокруг предусмотрительно держатся в стороне, быстро разбивают лагерь — разделяются на группы, кто ставит шатры, кто занимается костром, кто добывает пропитание.

Они говорят на своем, грубоватом орочьем, о чем-то скабрезно хохочут, и я всё равно понимаю, что речь идет обо мне и Иргкхане.

— Граах’тук вэ’ч! Гр’шту зт’ар! — рычит недовольно мой орк и задвигает меня себе за спину.

Орки нашего мини-лагеря бросаются врассыпную и в нашу сторону больше не смотрят.

Я же, находясь за спиной Иргкхана, ощущаю, как в груди растекается тепло.

Никто и никогда за меня не вступался, и это новое чувство сбивает с толку. Заставляет забыться.

— Голодная? — заботливо спрашивает Иргкхан, и я киваю, запоздало услышав, как урчит живот.

Его глаза смеются, а морда всё равно выглядит грозно и сурово.

— Искупаемся, женщина, а потом я тебя накормлю. С чужих рук еду не бери! — добавляет он в конце ревниво, и я вдруг с удивлением для себя осмеливаюсь задать ему вопрос.

— Почему?

— Ты уже приняла пищу из моих рук, лашими. По закону орков согласилась стать моей женой. Если возьмешь еду от другого, я буду вынужден его убить!

Последнее он добавляет мрачно и уверенно, без капли сомнений.

Я же сглатываю и молчу, оглядываясь по сторонам и разглядывая других таких же полуобнаженных орков. И замечаю, что их я боюсь, в то время как Иргкхан уже не воспринимается мной угрозой.

— Нр-р-равится кто-то из них? — рычит вдруг Иргкхан, неправильно расценив мой интерес к своим сородичам, а затем снова делает то, к чему я уже, кажется, начинаю привыкать.

Подхватывает меня под коленями и закидывает себе на плечо, совершенно не интересуясь моим мнением.

— Ты моя, женщина, — похлопывает по бедру. — Не проявляй такого интереса к другим самцам, если не хочешь, чтобы я пролил ради тебя чужую кровь.

Он говорит это так обыденно, словно это норма.

Впрочем, он орк.

Кто знает, какие у них традиции.

Пока я вишу вниз головой, не сопротивляясь, он идет по одной ему известной тропе, а когда опускает меня на песок, мы уже стоим на излучине реки, полностью скрытой от чужих взглядов деревьями, скалами и кустарниками.

— Раздевайся, лашими, — звучит вдруг охрипший голос присевшего на колени орка.

Его лапы касаются моих бедер, поглаживая их с таким урчанием, что у меня между бедер всё сладко сжимается.

Сердце замирает, затем пускается вскачь.

Пульс грохочет в ушах, перебивая шум волн, а темные глаза Иргкхана всё сильнее затягивают меня в свою глубину.

Его пальцы обводят мои полные раскрытые губы, а вторая рука проворно избавляет меня от одежды.

— Кр-р-расивая, — оскаливается возбужденно орк, и я едва держусь на ногах от накатившей слабости.

Хватаюсь ладонями за его плечи и тяжело дышу, чувствуя, как по венам бежит кипяток. Мышцы живота сводит, между бедер всё пульсирует, наливаясь кровью.

Лицо орка вдруг искажается от напряжения, становится таким же устрашающим и звериным, как в таверне. Даже слова он выговаривает, коверкая, но мой разум интерпретирует их по-своему.

— Прими меня своим защитником, лашими. Скажи мне да.

— Прими меня своим защитником, лашими. Скажи мне да.

Я тяжело и часто дышу, прикусываю губу до крови, но упрямо мотаю головой из стороны в сторону.

Несмотря на явственные желания тела, я не могу поддаться мимолетному соблазну и лишиться невинности с тем, кого знаю всего ничего. И пусть этот орк пока проявлял ко мне только благородство, даже сумел побороть возбуждающий дурман и не взять меня силой, страх близости во мне всё еще силен.

Лапы Иргкхана хватают меня за бедра и приподнимают так, что наши лица оказываются на одном уровне. Он даже не запыхался, дышит ровно и размеренно, словно мой вес для него — пушинка.

— Я заставлю тебя изменить свое мнение, женщина, — шепчет он мне прямо в губы и водит кончиком носа по моему.

Я краснею, но не отодвигаюсь, чувствуя, как под моими ладонями бьется его ускорившееся сердце. Так обычно бьется мое от восторга или страха. Но последнее вряд ли можно соотнести с этим орком. Он, я думаю, почти ничего в этой жизни не боится.

Невольно вожу носом и принюхиваюсь, ощущая, как в легкие заполняет аромат можжевельника, который исходит от орка. Приятный и будоражащий, от него всё внутри сводит сладким томлением и звенит от напряжения, и я снова мотаю головой. Пытаюсь сбросить наваждение и с подозрением прищуриваюсь, глядя на орка.

— Что это за запах? Разновидность дурмана?

— Мой естественный аромат, лашими. Мы выбираем себе пару по запаху, так что мой для тебя, как и твой для меня — нечто наподобие возбуждающего дурмана.

— Я не хочу этого, — почти хнычу, ощущая, как контроль ослабевает, перед глазами плывет, а тело расслабляется, позволяя орку обнимать себя крепче и откровеннее.

— Это наша природа, — упрямо покачав головой, мрачно выдает орк, но в этот момент на него светит солнце, и я не могу разглядеть выражение его глаз. Для меня остается загадкой, что он по этому поводу думает и как на самом деле относится, но эта пауза дает мне передышку.

Я моргаю и ненадолго задерживаю дыхание. Отворачиваюсь и вдыхаю, когда мне в лицо бьет ветер.

— Я хочу привести себя в порядок и помыться, — говорю я, отталкиваясь ладонями от грудной клетки орка, и он, к счастью, в этот раз меня слушает.

— Я принесу полотенце, мыльные принадлежности и твои вещи, лашими. Ничего не бойся, я рядом.

Последнее он произносит с ощутимой угрозой, но не в мою сторону, а в отношении тех смертников, которые рискнут потревожить мой покой.

Иргкхан даже оглядывается по сторонам, особо вглядываясь в водную гладь, выискивая опасности, да так хищно, что меня охватывает озноб.

— Вещи чужих женщин я носить не буду! — выпаливаю, разозлившись только от одной мысли о том, что какая-то из орчанок, с которой он спал, поделится со мной одеждой.

— Мои сотники забрали твой немногочисленный скарб из того дилижанса, лашими. Если будешь хорошей послушной девочкой и не станешь бежать, пока меня не будет, я верну тебе всё в целости и сохранности.

Иргкхан хитровато посматривает на меня, отчего его глаза на солнце блестят сильнее, а я сглатываю, отводя взгляд. Он будто мысли мои читает, зная, о чем я уже успела подумать в свое голове.

— Бежать некуда, лашими. Вокруг только орки, а пересечь на своих двоих полноводную бурную реку ты не сможешь. Слишком сильное течение, которое даже орк с трудом способен преодолеть. В лучшем случае, тебя вынесет к скалистым берегам ниже по течению, изрядно покоцанную, в худшем — размозжит голову о камни.

Перспектива вырисовывается пугающая, и я снова оглядываюсь на реку позади себя. В излучине у поймы слабый напор течения, позволяющий искупаться, а если я даже рискну проплыть дальше, поперек реки, и правда рискую остаться в этих водах на веки вечные.

— Я никуда не сбегу. Обещаю, — последнее добавляю хриплым тоном и удостаиваюсь размашистого кивка орка.

Он стоит напротив, крупный, как скала, широко расставив ноги, и скрещивает мускулистые руки на груди, глядя на меня при этом как-то странно.

— Не обмани мое доверие, лашими. Преданное однажды, его уже не восстановить.

Иргкхан еще пару секунд буравит меня взглядом, затем резко разворачивается и скрывается в недрах пышных крон. Я же остаюсь стоять как замороженная и гляжу ему вслед.

Ловлю себя на бесстыдном осмотре крепких мужских ягодиц в тонких штанах, плавно переходящих в длинные, не менее мощные ноги.

Наваждение проходит, когда орк исчезает из поля моего зрения.

Тугая струна напряжения отпускает мое сердце, и я ненадолго выдыхаю, наслаждаясь временной иллюзорной свободой.

Поколебавшись, я всё же раздеваюсь до нижней белой сорочки и медленно захожу в воду.

На удивление, в излучине она теплая, словно этот уголок был создан свыше именно для купания, а мое тело продрогло и ослабло, так что мышцы скручиваются от удовольствия, когда теплая вода касается каждого ноющего участка тела.

Я нежусь, с охотой ныряя под воду, и отфыркиваюсь каждый раз, когда волосы мокрой волной облепляют лицо. Зачесав их назад, ложусь на спину и дрейфую спокойно на волнах, пока не слышу вдруг всплеск воды.

Кто-то нырнул неподалеку от меня, и я настороженно встаю на ноги, разглядывая прозрачную водную гладь в поисках опасности. Пока буквально в двух метрах от меня не появляется голова Иргкхана.

Он поднимается во весь свой немалый рост, и я как никогда отчетливее ощущаю, какой он крупный и большой. Скольжу невольно взглядом вниз, к его паху, и снова густо краснею.

— Иди ко мне, девочка моя, — звучит хриплый мужской голос, а затем он одним движением сокращает между нами расстояние.

Касается моих ключиц и скользит ниже, к горошинкам сосков, которые превращаются в твердые бусины из-за холода, не иначе.

Я цепенею, пока он нагло изучает мое тело, продвигаясь всё ниже и ниже, пока не трогает средоточие моей женственности.

Слегка раскрывает лепестки и трет их снизу вверх и обратно, отчего я сипло выдыхаю, беспомощно впиваясь ногтями в предплечья орка.

— Кто-нибудь прикасался к тебе здесь? — дребезжит он, его грудная клетка вибрирует, а пальцы замирают у чувствительного бугорка.

Дыхание становится рваным, и всё, что я могу, это качнуть головой. Сил на слова пока не хватает, и я сильнее сжимаю руки Иргкхана.

Смакую на языке его имя, которое произношу про себя всё чаще и чаще.

Поднимаю взгляд и в удивлении замираю, столкнувшись с его взглядом. Его глаза на этот раз отдают голубоватым оттенком с темными крапинками, и на секунду я даже перестаю дышать.

— Твои глаза…

— Цвет глаз орков меняется от настроения, лашими. Что ты сейчас видишь?

— Голубые.

— Нежность, — улыбается Иргкхан и наклоняется, касаясь носом моей макушки. Жадно вдыхает запах у темечка и прижимает меня к себе, ласково поглаживая огромными ручищами мое тело.

Сама же я постепенно расслабляюсь, чувствуя себя в его объятиях, как дома. Будто я долго была вдали от родной земли, а теперь вернулась, осознав, что нигде мне не будет лучше, чем на родине.

От него пахнет по-мужски сдержанно и комфортно, и чем сильнее я дышу, уткнувшись ему в грудь, тем расслабленнее себя ощущаю. Мысли текут вяло, тело скручивает от неудовлетворенного желания, а сама я вдруг замечаю, что уже минут пять изучаю ладонями его торс и проверяю на прочность пресс, слегка толкая.

Грудь Иргкхана вибрирует, сам он урчит, словно он не орк, а огромный опасный кот, а на меня его удовольствие действует неожиданным образом.

Я высовываю язычок и провожу им по его соску, чувствуя, как он сразу же твердеет.

Улыбаюсь от собственного озорства и резко отстраняюсь, увеличивая между нами расстояние. В голове будто проясняется, и я краснею, зло поглядывая на орка.

— Чем ты обмазался? Что это за дурманящий запах? — выпаливаю и вся дрожу, не веря, что всё это вытворяла я.

— Это мой запах, женщина, — оскаливается орк, но не агрессивно, а скорее разочарованно, что я отдалилась. — Ты меня хочешь и будешь хотеть сильнее, пока я не завершу наше слияние.

— Это какая-то магия?

Я настороженно замираю, даже водить руками по воде перестаю, готовая в любой момент отплыть еще дальше. Мы оба стоим на мелководье, так что если ему вода по бедра, то мне по талию.

— Орки не владеют магией, — напоминает мне Иргкхан, и я снова краснею, на этот раз от стыда, что из-за возбуждения забыла прописные истины.

— Это неправильно, я не такая!

Я с силой вдыхаю воздух, надеясь вытравить из легких запах орка, но куда бы ни повернула нос, всё равно чувствую везде только аромат можжевельника.

— Ты самая красивая и аппетитная самка, — качает головой орк и смотрит на меня, оскалившись. Вот только взгляд его обращен не на мое лицо, а куда ниже. И в нем всё сильнее разгорается похоть.

Я опускаю головой и сглатываю. Сорочка стала мокрой и облепила мое тело, как вторая кожа. И теперь не скрывает моей полной груди и розовых напряженных сосков, которые так явно выделяются через мокрую ткань, что создается впечатление, что я стою перед ним абсолютно голая.

— Ой, — выдыхаю я и резко погружаюсь под воду по самый подбородок.

Я ожидала чего угодно. Даже того, что он снова превратится в зверя и набросится на меня, вытаскивая к берегу и подгребая под своей тушей. Но он вдруг исчезает резко под водой, исчезая из поля зрения, и я кружусь вокруг себя, пытаясь разглядеть его в воде.

Жду, что он появится прямо передо мной, как в прошлый раз, но когда слышу позади всплеск, даже слегка разочарованно вздыхаю.

Орк, абсолютно голый и сверкающий мускулистой задницей, неспешно выходит из воды, давая мне возможность полюбоваться на его внушительное тело, и эта провокация ему неожиданно удается.

Не в силах оторвать взгляд, я слежу за ним и не могу заставить себя отвернуться.

Черные мокрые волосы облепляют по-богатырки широкие плечи, которые кажутся мне еще грузнее. Оливковая кожа на солнце сверкает, а я с жадностью скольжу ниже, особо задержавшись на ягодицах, а затем силой воли опускаю взгляд на длинные мощные ноги.

Оказавшись на берегу, он оборачивается, явно проверяя, любуюсь ли я им, а затем широко по-мужски ухмыляется, явно довольный произведенным эффектом.

Моя сумка стоит около его ног, и он наклоняется, бесстыдно копаясь в моих вещах, находит мои мыльно-рыльные принадлежности и выпрямляется с ними в руках.

Не спешит обратно заходить в воду, а наклоняет голову набок, с предвкушением глядя на меня.

Я же стараюсь не опускать голову ниже его подбородка, хотя внутри так и свербит от желания глянуть на его пах. Вот только он только того и ждет, судя по довольной морде, и я упрямо поджимаю губы.

— Выходи на берег, женщина, — грубовато хриплым голосом зовет он. — Я помогу тебе помыться.

— Кинь мне мыло, я как-нибудь сама, — вырывается из меня писк, и я стыдливо прикрываю себя руками, хотя и так нахожусь под водой.

— Сама не справишься, я тебе спинку потру, — упрямо качает головой орк и всё сильнее улыбается, хотя то, как он растягивает губы, больше на оскал похоже. — И не только…

Последнее добавляет с хитрецой и таким откровенным взглядом, что меня обжигает кипятком, хотя вода довольно прохладная. А уж затем и вовсе не оставляет сомнений, что просто помыться мне не дадут.

— Обещаю, женщина, ни одно твое потаенное местечко не останется без моего внимания.

Я сильнее погружаюсь в воду, когда слышу его распутное обещание, от которого у меня пальцы на ногах подгибаются, а мышцы сводит от желания.

Сердце беспокойно колотится, словно мышка в мышеловке в ожидании охотника, и я даже не чувствую, что вода становится холоднее. Кровь в венах разгоряченная, и я вся, наоборот, горю, не в силах больше сопротивляться зову.

Я выпрямляюсь во весь рост, и ноги сами несут меня на берег. С каким-то затаенным ожиданием смотрю на Иргкхана, пока он наблюдает за моим приближением.

В груди растекается удовольствие, когда его глаза темнеют и покрываются пеленой возбуждения. Его взгляд жадно скользит от моих верхних полушарий к развилке между бедер, где всё адски горит огнем, требуя мужских прикосновений конкретного орка.

— Мне это не нравится, — хриплю на пределе сил, пытаясь вернуть себе остатки разума, а тело в это время покорно льнет к орку.

Ладони мои скользят по его внушительному прессу, слегка царапая оливковую кожу ноготками, а собственный живот дрожит от того, как его упругий орган упирается мне прямо в пупок.

— Обязательно понравится, — порыкивает возбужденно Иргкхан, ласкающими движениями поглаживает меня по волосам, а затем резко подхватывает меня на руки и буквально выпивает мое дыхание собственным ртом.

Мне всегда казалось, что орочьи морды с их внушительными клыками не предназначены для поцелуев, но сегодня я впервые увидела, что у них есть и вторая, как оказалось, повседневная ипостась, которая опровергла все мои убеждения насчет внешности этой агрессивной расы.

В голове становится как-то легко и пусто, и всё, что я иногда подмечаю просыпающимся периодически сознанием, так это то, как нежно и бережно со мной обращается орк.

Его губы и руки, казалось, везде одновременно.

Поглаживая мои позвонки.

Касаясь впадинки в коленях.

С голодным урчанием сжимая мои ягодицы.

Целуя груди. Всасывая горошинки напряженных и ноющих сосков.

Проходясь лаской по подрагивающему животу и продвигаясь ниже, к самому средоточию всего моего удовольствия.

Когда его язык ударяет по клитору, я резко открываю глаза от потрясения и обнаруживаю вдруг, что лежу на покрывале. Мои икры покоятся на могучих плечах орка, его лапы сжимают мои бедра, удерживая их внизу, а голова находится прямо над моим пахом.

— Как… Что… — выдыхаю я обессиленно и снова дезориентированно откидываюсь на мягкое покрывало, когда он в очередной раз дразнит клитор, а затем дует на него, доводя меня до исступления.

Между ног горит пожар, бедра подрагивают, а пальчики ног вытягиваются, так как я на грани чего-то нового, доселе неизведанного мне.

Конечно, совсем не осведомленной я не была, ведь постоянно работаю в тавернах и часто слышу, как между собой переговариваются другие подавальщицы, которые не прочь покувыркаться с богатыми клиентами.

Многие из них со смаком рассказывают, какое это удовольствие — спать с умелым любовникам, который знает, как доставить женщине приятное, но никогда не думала, что и сама окажусь в такой ситуации.

И все их рассказы вдруг меркнут под натиском умелого языка орка, который явно понимает, что и как делать, чтобы заставить меня забыть обо всем на свете.

Особенно когда что-то внутри меня вдруг резко скручивается, а затем взрывается, расплескиваясь блаженным удовольствием по всему телу.

— Прими меня, лашими, своим лашем. Своим защитником, — доносится до меня сверху, когда он подтягивается на руках и наклоняется надо мной, закрывая своим мощным телом светило.

Я приоткрываю осоловелые глаза, бездумным взглядом и с глупой улыбкой на лице глядя снизу вверх на напряженное лицо Иргкхана. Цвет его глаз темнеет до черноты, лицо становится немного шире, а рот и скулы напряжены, как если бы он едва сдерживался, чтобы не получить желаемое.

Я же глупо моргаю и непонимающе открываю рот, не осознавая, что он от меня требует.

Мне так хорошо, что я могу лишь улыбаться и разглядывать его, не в силах даже пошевелиться.

— Я позабочусь обо всех твоих нуждах, лашими. Ты и наши дети никогда ни в чем не будете нуждаться, — оскаливается орк, и его морда на этот раз меня ни капли не пугает.

— Ты принимаешь меня своим защитником? — повторяет он, и я испускаю протяжный стон, когда его «дубина» нетерпеливо упирается в мое лоно. Но орк не спешит брать меня, ждет моего ответа.

Наши взгляды встречаются, и я снова теряюсь в его черноте, слыша только стук своего сердца.

— Принимаю, — доносится до меня мой слабый голосок.

Давление внизу усиливается, и я опускаю взгляд между нами, отчаянно цепляясь за плечи Иргкхана. Краснею и тяжело дышу, как бы со стороны глядя, как мои ноги согнуты в коленях и широко расставлены, а лепестки набухли, с готовностью принимая в себя орка.

И чем сильнее он давит, тем страшнее мне становится.

Сознание проясняется, и я гулко сглатываю.

Он ведь очень большой. Везде.

Неужели ЭТО поместится во мне⁈

Я протестующе хнычу и кладу ладонь на пресс Иргкхана, пытаясь остановить этот таран изо всех сил. Пульс подскакивает, бьется на пределе, и орк, на удивление, останавливается, не проталкивается дальше.

Напряженной тучей замирает сверху и наблюдает за мной с тревогой в глазах.

— Что такое, лашими? Больно?

Голос у него рвано хрипит, он явно держится на голой силе воли. Любой на его месте даже не обратил бы внимания на мой протест, а этот орк, казалось, настроен на мое состояние и готов в любой момент подстроиться.

Я качаю головой, не в силах что-то сказать, так как в этот момент перехватывает дыхание от осознания простой истины.

Иргкхану важно мое удовольствие. Ему нужно не просто мое тело, а чтобы я сама была готова принять его. От этого у меня буквально сносит крышу, даже мышцы лона расслабляются, казалось, приглашающе раскрывая створки для гордости орка.

Он стонет, упираясь лбом в мой. С его лица стекает капля пота, настолько он напряжен, даже ненадолго прикрывает глаза, пытаясь совладать с самим собой.

На его лице видна усиленная работа мысли, а я вдруг делаю то, чего сама не ожидала от себя.

Убираю ладонь с его пресса и шире раскидываю ноги в стороны.

Головка сразу же скользит полностью внутрь, вырывая у меня очередной стон, на этот раз не протестующий, а предвкушающий. Давление усиливается, но орк не спешит. Продвигается безумно медленно, испытывая и свои, и мои нервы на прочность.

— Ай, — вскрикиваю я, когда он во что-то упирается.

— Всё хорошо, лашими, в первый раз будет больно, — сцепив зубы, выдыхает Иргкхан и вглядывается в мое лицо, продолжая опираться на собственные локти. — Обещаю, потом будет только приятно. Всегда приятно… Прости…

Последнее слово меня настораживает, и спустя пару секунд до меня доходит, почему он так резко извиняется.

Не сдерживаю стон от очередной болезненной вспышки, которая прошивает тело, и закусываю губу, зажмуриваясь и пытаясь отползти от мужчины подальше.

Он наваливается сверху, ощутимо придавливая меня к земле и практически расплющивая, не позволяя мне двигаться.

Я могу только сжимать пальцы, впиваясь в его бока, и всё, что слышу, это его шипение сквозь зубы. Не то от моих ноготков, не то от необходимости сдерживать мощные толчки, к которым взывает его орочья чисто самцовая кровь.

Она требует от него заклеймить его женщину, покрыть ее семенем, чтобы ни один самец не смел подходить к его паре, чуял его запах на ней за километр.

Не знаю, откуда берутся эти мысли. Они ведь не мои.

Но подумать об этом не успеваю.

Губы орка скользят по мое шее, опускаются к груди и покрывают кожу поцелуями. Он снова приподнимается, отчего меня обдает легким ветерком, но вскоре я снова теряю разум.

Мужская ладонь накрывает мой лобок, а затем большой палец надавливает на клитор, посылая по всему моему телу волны разгорающегося удовольствия.

— Пожалуйста… Пожалуйста… Иргкхан…

Я извиваюсь под ним, не понимая, чего хочу больше.

Чтобы он прекратил дразнить мою жемчужину. Или чтобы прекратил меня терзать, держа на грани удовольствия и не позволяя достигнуть желаемого.

Я и сама себе не могу сказать, чего хочу. Слишком неискушенная в плане таинства, что происходит между мужчиной и женщиной.

— Повтори, — порыкивает орк, заставляя меня посмотреть себе в лицо. Оно искажено мучительным напряжением и кажется мне до того красивым, что я поднимаю руку и ладонью касаюсь его скулы. Кожа колючая из-за щетины, и это различие между нами неожиданно бьет в голову.

— Иргкха-а-а-н, — стону, чувствуя, как очередная волна удовольствия, как и в прошлый раз, начинает растекаться по телу.

Не знаю, что именно так опьяняюще действует на него: мои стоны или его имя из моих уст, но Иргкхан, более не в силах терпеть, отводит бедра назад.

Я с сипением выдыхаю, чувствуя, как натягивается всё внутри от его движения. Не покидая меня до конца и не позволяя лону пустовать, он снова качается вперед, выбивая из меня воздух, а я вдруг с удивлением понимаю, что мне уже не так больно. Скорее, приятно и волнующе.

Поначалу Иргкхан тщательно контролирует себя и толчки, отслеживая каждую эмоцию на моем лице. Силится доставить мне удовольствие, которое так переполняет меня, что я не уверена, что в силах выдержать эту муку и дальше.

А затем, когда мое сознание покидает меня, Иргкхан с рыком и выдохом ускоряется, практически вбивая себя в меня. Наши потные тела сплетаются в едином танце, а наши стоны сливаются воедино.

Его грубоватые рыки. Мои нежные писки.

А когда мне кажется, что лучше уже просто не может быть, внутри меня всё начинает резко пульсировать, а дыхание учащается пуще прежнего.

Мои бедра подлетают вверх, а сама я хнычу, не понимая, как достичь блаженства, но мне нет нужды беспокоиться об этом.

Сам Иргкхан меняет угол проникновения так, что каждый его толчок — новый вид удовольствия, доселе мне неизвестный.

— Моя! — ревет орк и вбивается в последний раз. Что-то горячее изливается внутри меня, и я улетаю следом.

На пару секунд Иргкхан придавливает меня своим весом, а затем скатывается набок, притягивая на себя и укладывая мою голову к себе на грудь.

Я блаженно улыбаюсь и прикрываю глаза. И так приятно чувствовать его поглаживания и собственнические ласки, что я даже ненадолго засыпаю.

Не знаю, как долго мы вот так лежим, отрешенные от реальности, но я прихожу в себя, когда орк меня поднимает и несет в воду.

Протестующе хнычу, не в силах даже шевельнуться, но этого, как оказалось, не требуется.

Иргкхан сам моет меня, тщательно пропуская мои пряди сквозь свои пальцы, намыливает всю меня, проходясь даже по чувствительным складочкам, но больше не пристает.

Наоборот, ведет себя чересчур бережно, будто я хрустальная ваза, о которой он собирается заботиться всю оставшуюся жизнь.

— Моя, — снова удовлетворенно гудит Иргкхан, когда заканчивает меня мыть, и смотрит сверху вниз собственническим взглядом.

Девчонка во мне пищит от восторга и восхищения, млеет от его ласки, и я позволяю себе забыться. Поверить, что так будет всегда.

И пока не думать о том, что он наполнил меня своим семенем.

Завтра. Подумаю обо всем завтра.

В лагерь мы возвращаемся, когда уже стемнело. Вокруг горят костры, а я блаженно опираюсь головой о могучее плечо Иргкхана.

Он несет меня и нашу поклажу без особых усилий, не тратя на это и десятой доли своих сил.

Я же сонно зеваю, но стараюсь не закрывать надолго глаза. Несмотря на то, что довольно приятно чувствовать себя под защитой сильного мужчины, я не привыкла, чтобы кто-то стоял за моей спиной и поддерживал меня.

И пусть с Иргкханом мне неожиданно тепло и возникает чувство безопасности, я напоминаю себе, что мы знакомы друг с другом всего ничего, чтобы я могла окончательно ему довериться.

Уж слишком хорошо я знаю, каково это — когда тебя предают самые близкие.

— Ты ешь мясо? — озадаченно спрашивает орк, когда мы садимся около нашего костра на уже готовый топчан. На вертеле жарится огромный шмат мяса, и у меня при виде сочной еды текут слюнки.

— Ем, — киваю я, а сама завороженно смотрю на вертел.

— Это хорошо, — гудит довольно орк, отрезает ножом несколько огромных кусков от шмата и кладет на деревянную тарелку.

Вскоре на ней множество маленьких кусочков мяса, которые подойдут даже моим зубам, но когда я тяну к тарелке руку, орк отводит ее, сам хватает пальцами один кусочек и подносит его к моему рту.

Сначала я хнычу, уверенная в том, что он меня дразнит, а затем обхватываю губами божественный кусок аппетитного мясца.

— Ммм, — не сдержавшись, выдыхаю я и ненадолго прикрываю глаза.

Давно не пробовала дичи. В городах это дорогое удовольствие, а охотиться сама я не умею, так что позволить себе подобный деликатес могу только пару раз в год.

— Ты так стонешь, лашими, что наш ужин закончится с минуты на минуту, — угрожающе игриво шепчет мне Иргкхан, и я резко замолкаю. Качаю головой и жадно хватаюсь обеими ладонями за его руку, в которой он держит мясо.

Он смеется, сразу заприметив, что именно меня интересует, а затем дует мне в шею, отчего вдоль позвоночника проходит приятная дрожь.

— Ты наполовину эльфийка, а на другую? — ласково порыкивает мне в ушко орк, а сам планомерно с собственных рук скармливает мне мясо.

Приручает, запоздало доходит до меня, но я настолько расслаблена и ленива сейчас, что не артачусь и играю по его правилам.

Остальные орки не смотрят в нашу сторону, усвоив урок. Стоило им в начале со скабрезными ухмылками встретить нас, как Иргкхан быстро поставил их на место громогласным рыком и заданиями, которые те тут же кинулись выполнять. Так что сейчас, когда все ужинают, никто из них не обращает на нас внимания.

— Не знаю, — пожимаю я плечами в ответ на вопрос орка.

— Как не знаешь? Отец оставил твою мать еще до твоего рождения?

Он решил, что моя мать — эльфийка, и по правде говоря, я и сама когда-то думала также. Зная этот народ, именно женщине зазорно рожать детей от других рас. Мужчины-эльфы же частенько признают бастардов, либо держат их неподалеку в надежде, что в ком-то из детей проснется их родовая магия.

Но сколько бы я ни пыталась когда-то разузнать о своих родителях, неизменно натыкалась на стену. А со временем и вовсе перестала предпринимать какие-либо попытки.

— Я выросла в детском доме, Иргкхан, так что о своих родителях ничего не знаю.

Я стараюсь говорить нейтрально и равнодушно, но то ли огонь на меня так действует, то ли объятия орка, но в душе вдруг снова возникает позабытое чувство печали и ненужности. Ведь если даже родные отказались от меня, что уж говорить про остальных.

— Наверное, ты прав, моя мать эльфийка, а отец — человек. Иначе бы меня не бросили. Но ни тем, ни другим я не нужна, — вздыхаю я, вспомнив, как относятся ко мне обе расы.

Будучи воспитанницей детского дома, я ела то же, что и другие дети, так что мясо, пусть и редко, но входил в мой рацион питания. Это уже во взрослом возрасте узнала, что эльфы мясо не едят. Так что каждый эльф, который встречался на моем пути, неизменно кривил нос и высокомерно отворачивался, чуя, что мой запах не соответствует их расе.

А для людей я всегда была слишком красива, слишком необычна, всего слишком… А они не любят тех, кто выделяется. Так что ни среди первых, ни среди вторых я так и не нашла своего места.

— Ты мне нужна, лашими, — напряженно произносит орк сквозь зубы, словно его что-то злит. — И никогда не смей в этом сомневаться.

Последнее звучит, как угроза, но впервые я не боюсь. Наоборот, эти слова неожиданно дарят мне чувство полноценности. И пусть я знаю, что оно ненадолго, лишь до следующего утра, но я радуюсь моменту и хочу запечатлеть его в памяти навечно.

Несмотря на угрозы Иргкхана, после плотного ужина и отвара он уносит меня в свой походный шатер не для постельных утех, а для сна.

Вставать нам, как оказалось, рано, так что после пробуждения, пока я умываюсь, орки за это время успевают разобрать лагерь и вскочить на своих туров.

Иргкхан привычно хватает меня за талию и усаживает перед собой, крепко прижимая меня к себе своей огромной ручищей.

На этот раз за весь день мы не делаем ни одного привала. Скачем без остановки, практически в полном молчании. Только иногда Иргкхан раздает приказы, а в остальное время молчит, даже со мной не разговаривает.

Я же напряженно наблюдаю за тем, как степь сменяется лесом, болотами, которые мы умело обходим, а затем снова оказываемся в степи. Большинство орков постепенно отдаляются, разбредаясь в разные стороны целыми отрядами, пока вокруг не остается всего тридцать воинов Иргкхана, которые окружают нас плотным кольцом.

Моя задница превращается, кажется, в плоский блин, мышцы ноют, и когда я уже хочу застонать и попросить хоть о минутной остановке, вдалеке появляется множество пятен. И чем ближе мы подъезжаем, тем отчетливее виднеются многочисленные шатры.

— Дом! — довольно ревет Иргкхан, и остальные подхватывают этот клич.

И лишь я одна не радуюсь тому, что скоро мне удастся размять затекшие одеревеневшие мышцы. Я вцепляюсь пальцами в седло и замираю, наблюдая за тем, как выходят из жилищ мужчины, женщины и дети.

Многие приветствуют воинов целыми семьями, помогая им спешиться, и постепенно на туре остаемся только мы с Иргкханом, продолжая передвигаться к центру поселения. Пока не оказываемся около самого большого и мощного шатра, который, как я понимаю, принадлежит моему орку.

Когда Иргкхан спешивается, помогает спуститься мне, облапав при этом все прелести. Краем глаза я замечаю, как из его шатра выбегает крупная, но фигуристая орчанка.

На груди и бедрах узкие повязки, которые скрывают только соски и причинное место, а всё остальное бесстыдно выставлено напоказ, смущая даже меня.

А затем она с ликующим криком кидается на Иргкхана и прыгает ему на руки.

— Твоя Грыых соскучилась, мой вождь. Идем же скорее в шатер, возляжем на шкуры.

Внутри разливается какое-то жгучее неприятное чувство, и я сглатываю, пытаясь протолкнуть горький ком. Зеленокожая красавица Грыых, неприлично прижимающаяся к орку, громко хохочет и перечисляет, какие сюрпризы ждут ее Ирри.

Меня передергивает от этого «Ирри», и я вся, казалось, тускнею, делая болезненный вздох. Но никак не могу оторвать взгляд от орка, который уверял меня, что будет моим защитником, никогда не даст в обиду, а сам…

Глаза щиплет от наворачивающихся слез, в груди остро колет, и я прижимаю ладони к груди, пытаясь унять собственное прерывистое дыхание.

— Грыых, — чеканит Иргкхан и отцепляет от себя орчанку.

Та, как лиана, обвивает его своими конечностями и с неохотой отстраняется, когда орк лапищами берет ее за талию и ставит перед собой, держа на расстоянии.

— Какой ты суровый сегодня, дорогой, хочешь наказать свою клыклю? — томно шепчет Грыых и оскаливается, демонстрируя клычки. Они у нее в два раза меньше самцовых, но даже такие если вопьются, способны рвать плоть.

— Как ты попала в мой шатер, Грыых? — грозно нависает над орчанкой Иргкхан, от него исходит ощутимое недовольство, которое, наконец, охлаждает пыл Грыых.

— Разве ты не рад меня видеть, вождь? Мы ведь делим шкуру на двоих последние две луны. Я думала…

Она непонимающе хлопает глазами и прикусывает нижнюю губу верхними клычками. Оглядывается на своих соплеменниц, которые стайкой толпятся неподалеку и обсуждают прибытие вождя.

В отличие от своей зеленокожей подружки, они сразу замечают меня, так что теперь с интересом наблюдают, чем закончится стычка.

— Разве я предлагал тебе нечто большее, Грыых? — хмурится Иргкхан и скрещивает на груди руки, отчего кажется еще более внушительным и крупным. Даже не мелкая орчанка на его фоне теряется, не то что такая тростинка, как я.

Я холодею, когда растерянный взгляд орчанки упирается в меня и с недоумением скользит вдоль моего тела сверху вниз и обратно. В ее глазах возникает обида от грубости своего вождя, а когда до нее, наконец, доходит, что с поездки Иргкхан вернулся не один, а привез с собой другую самку, она не сразу верит, что ей дают от ворот поворот.

Даже я, не зная традиций орков, догадываюсь, что Иргкхан не проявляет к ней чисто мужского интереса. Даже его взгляд ни разу не задерживается на ее верхних и нижних выпуклостях, строго сверлят только лицо, требуя от нее ответа.

— Кто это, Ирри? — капризно дуется Грыых, всё еще пытаясь вернуть себе ведущие позиции, но даже другие орчанки неподалеку хихикают, потешаясь над ней.

Судя по шепоткам, которые я слышу, они радуются, что эту «заносчивую стерву» ставят на место.

— Иргкхан, — поправляет ее орк и вдруг хмуро смотрит на меня, оборачиваясь.

При взгляде на меня его лицо разглаживается, а из глаз пропадает грозовая туча, от которой даже у меня холодели конечности.

— Моя жена… Ро́маш ирш Иргкхан.

Сначала я хочу поправить его, что меня зовут Цветана, но вовремя прикусываю язычок. Для орков личное имя самки является священным, его может знать и произносить только семья или самец-муж.

Ирш, насколько я помню, это приставка, означающая, что я принадлежу орку Иргкхану. В силу патриархальности самка всегда находится под чьей-то защитой и носит имя того самца, кто за нее отвечает. С рождения обычно это отец или брат, а уже потом и законный муж.

— Жена? Эта плоская тощая мелочь? Она даже не орчанка! — визгливо возмущается Грыых и сжимает кулаки.

Ее лицо становится чуть более массивным, клыки слегка уплотняются, и я замираю, чувствуя, что от нее исходит угроза.

— Грыых! — угрожающе давит на нее своей аурой Иргкхан, недовольно нависая сверху. — В память о наших прошлых встречах я прощаю тебе, что ты пробралась в мой шатер, но еще один выпад в сторону моей жены, и я поговорю с твоим дядей о суровом наказании для тебя!

Лицо орчанки темнеет, и она отшатывается, неверяще глядя на вождя. Вот только она быстро приходит в себя и быстро качает головой.

— Нет! Я не согласна! Я имею право требовать бой кровью!

Вокруг начинают шептаться активнее, количество народа увеличивается, а я непонимающе перевожу взгляд с орчанки на Иргкхана.

— Бой кровью? — переспрашиваю я, глядя на окаменевшего орка, который буквально превращается в неподвижную статую.

Орчанка кидает на меня победный взгляд, скалится и делает в мою сторону шаг.

— Пошла прочь, Грыых! — ревет орк, задвигая меня себе за спину. — Никакого боя! Я запрещаю своей жене участвовать в подобном. А ты немедленно пойдешь чистить нужники!

Я касаюсь ладонями обнаженной напряженной спины Иргкхана и оглядываюсь по сторонам. Многие самцы неверяще и неодобряюще посматривают на своего вождя, а вот самки окидывают меня презрительными взглядами. Настроение в племени меняется, но услышать, о чем говорят орки, я не успеваю.

Иргкхан хватает меня за талию и почти на себе тащит в свой шатер, скрывая нас от посторонних глаз. А меня никак не отпускает ощущение, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

Шатер я осматриваю мельком, подмечая, что внутри всё выглядит так же богато и добротно, как и снаружи. Привычных столов, стульев и кровати нет, вместо них низкий круглый столик, топчаны и шкуры в углу. На последние я смотрю с отвращением, прекрасно понимая, кто на них лежал до меня.

— Что за бой кровью? — спрашиваю я орка, когда он замечает мой взгляд на шкуры.

— Я делил шкуры с Грыых, — нехотя отвечает он мне и добавляет: — Сегодня же заменю их на новые.

Внутри разливается тепло от его слов, но я всё равно хочу узнать ответ на свой вопрос.

— Как моя бывшая самка, по традициям орков она имеет право вызвать новую на бой до первой крови, чтобы отвоевать свое право снова занять место подо мной.

Морщусь, услышав последнюю фразу.

Подо мной.

Орки даже в повседневных предложениях демонстрируют, какое место должна занимать в их жизни самка.

— Даже если орк женился?

— Такое редко происходит. Обычно орчанки не пользуются этим правом, уважают выбор самцов. Не понимаю, что нашло на Грыых, она разумная самка, — морщится Иргкхан, оскаливается, а я не удивляюсь тому, что Грыых не захотела терять свой статус.

Снисходительно глядя на мужчину, я в очередной раз удивляюсь тому, какие они порой наивные.

— Ты не будешь драться! — ревет грозно орк и смотрит на меня хмуро. — Грыых — одна из сильнейших самок племени.

— Боишься, что придется от меня отказаться?

— Я от тебя никогда не откажусь, женщина. Но Грыых может не рассчитать силы и покалечить тебя. Этому не бывать!

Внутренняя пружина напряжения отпускает меня, когда я понимаю, что Иргкхан не отпустит меня даже из-за традиций, но ситуация с этим боем никак не выходит из головы.

— Что будет, если женщина отказывается от боя кровью?

— Ты не отказываешься, — поправляет меня орк. — Это я запрещаю тебе участвовать.

— Иргкхан!

Он скалится, но добреет, когда я требовательно произношу его имя.

— Отказавшаяся самка признает себя тем самым слабачкой, а слабость орки презирают. Но на тебя никто и косо смотреть не посмеет, ромашка. Никто!

Я пропускаю мимо ушей его «ромашка», а сама с мрачным предчувствием смотрю на сильного, но такого наивного орка. Если самцы племени безоговорочно подчинятся своему вождю, то вот с самками дело обстоит совсем иначе.

Жизнь в племени орков оказывается не такой, как я себе ее представляла.

В Империи говорят, что женщины здесь не считаются за полноправных членов общества, что всем заправляют жестокие самцы, которые держат своих женщин взаперти, запрещая им выходить из шатра, но на деле всё совсем не так.

Женщины передвигаются по племени свободно, а мужчины относятся к ним со всем уважением. А уж дети любого пола для всего племени и вовсе священны, ведь они продолжение всей расы орков.

Девочками по достижению пяти лет занимаются преимущественно мамы, от которых те перенимают опыт, как вести хозяйство, готовить, разделывать шкуры, разводить огонь, чтобы в будущем стать хранительницами очага.

Мальчики же учатся у отцов верховой езде на турах, владению дубинками, метанию ножей и даже стрельбе из лука, чтобы стать сильными воинами и защитниками всего племени.

И то, как трепетно отцы и мужья относятся к своим детям и внукам, помогают каждому члену племени, заботятся друг о друге, вызывает у меня двоякие чувства.

С одной стороны, у меня в груди ноет от того, что я никогда не получала такой заботы, ведь семьи у меня никогда не было. А с другой, я осознаю, что не смогу вписаться в племя.

Мало того, что я полукровка, в чьих жилах течет кровь исконных врагов орочьего племени, так еще я для них прокаженная слабачка, которая не ответила согласием на вызов.

Когда Иргкхан представил меня всему племени на следующий день после приезда, я на секунду допустила мысль, что мне стоит забыть о прошлой жизни и позволить себе быть женой орка, родить ему пару детишек и влиться в жизнь орков, но вскоре я понимаю, почему этого не случится.

При Иргкхане все мне кланяются, как его жене, ведь если вождь сказал, что я его жена, значит, так оно и есть, но я вижу, что они меня своей так и не признали.

Шушукаются на орочьем, когда я прохожу мимо. Знают, что я понимаю только всеобщий, поэтому издеваются морально.

Так что мое желание сбежать отсюда обратно в Империю никуда не девается.

Всего лишь на несколько дней я позволяю себе забыться и наслаждаться вниманием и ласками своего орка. Тянусь к его теплу, словно цветок, нуждающийся в тепле и любви, и откладываю побег на более подходящий день.

Но наступает он гораздо раньше, чем я того хотела.

— Через неделю меня вызывают на совет племен, лашими, — урчит Иргкхан после близости.

Я лениво поднимаю голову с его груди и смотрю на него вопросительно.

— Я с тобой?

В моем голосе отчетливо звучит надежда, и меня это начинает беспокоить.

Орк настолько хорош в постели, а я так не искушена, что и сама не могу оторваться от новых шкур, каждый раз с предвкушением ожидая возвращения своего мужчины.

— Нет, ромашка, там слишком много чужих свободных самцов других племен, — напряженно отвечает Иргкхан, и я едва сдерживаю улыбку, уже заметив, насколько он ревнив. — Вот родишь мне пару орчат, тогда и возьму тебя с собой на совет. Еще и на ярмарку съездим, она проходит всего раз в год в долине поющих барханов.

Орк мечтательно скалится, поглаживая меня одной рукой по бедру, и, снова возбудившись, опрокидывает обратно на шкуры.

Тело поет, отдаваясь во власть орка, и я выгибаюсь, когда губы Иргкхана обхватывают поочередно то один сосок, то другой.

— Скоро они наполнятся молоком для моих детей, — мечтательно тянет орк, поглаживая мои груди, а я зажмуриваюсь, опасаясь смотреть на его лицо.

Больно, когда осознаешь, что этого никогда не случится, вопреки тому, что сердце вдруг желает того же.

Но вскоре я забываю обо всем, когда он снова целует меня везде с трепетом, разжигая во мне огонь страсти и вожделения, от которого всё сладко ноет между бедер.

— Ну же, — выдыхаю я, едва не трясусь от предвкушения, и все мысли снова вылетают из головы.

Покорно раздвигаю ноги, впуская Иргкхана в себя со стоном и всхлипываниями. Хнычу от его медлительности и понукаю коленями его бедра, чтобы не томил и наполнил меня собой.

— Моя сладкая девочка, — ласково скрипит сквозь зубы орк, наконец, вбиваясь в меня до упора. — Ш-ш-ш.

Мои складочки раскрываются, словно лепестки цветка, а внутри так распирает, что от переизбытка удовольствия я так сильно вцепляюсь в плечи своего орка, что на них явно останутся царапины от моих ногтей.

Но он, на удивление, с гордостью после рассматривает следы отметин на своей зеленой коже и не прячет их.

— Ранишь, значит, не контролируешь себя, — поясняет он мне. — Хороший самец обязан доводить свою самку до исступления, чтобы она билась под ним от такого сильного удовольствия, что не могла потом ходить.

Логику орка мне никогда не понять, но я и не пытаюсь.

Все мои дни и ночи теперь наполнены одним лишь сексом и ожиданием, когда Иргкхан вернется, ведь немногочисленные прогулки по племени не доставляют мне удовольствия, только всё больше заставляют понять, что мне здесь не рады.

Даже пожилая помощница-орчанка, которая продолжает приходить и готовить еду вождю, со мной не разговаривает.

Чтобы попросить ее готовить на нас двоих, мне приходится передавать свою просьбу через Иргкхана, так как мои слова и обращения она просто-напросто игнорирует. Словно меня здесь нет.

Так что отъезда своего орка я жду одновременно с нетерпением и огорчением. Не хочу признавать этого, но я буду по нему скучать. И лучше вырвать его из сердца сейчас, пока не стало слишком больно.

— Я возьму с собой пятерых воинов, остальные будут охранять тебя и остальное племя, — говорит он мне перед отъездом и добавляет в приказном тоне: — Обязательно скучай по мне, женщина.

Коротко, но смачно целует в губы, похлопывает по ягодице, слегка сжав напоследок то одну, то вторую, а затем вскакивает на своего тура и пускает его вскачь, скрываясь вскоре в облаке пыли из-под лап животных.

Я быстро юркаю в шатер и скрещиваю входные опоры, которые служат для остальных сигналом «Строго запрещено входить». Дожидаюсь ночи, когда все уснут, собираю немногочисленные пожитки в свою старую сумку и тихо крадусь к северному краю племени, ориентируясь по звездам.

— Так-так-так, — раздается вдруг сзади меня на всеобщем наглый довольный женский голос. До боли знакомый. — А у нас тут беглянка нарисовалась, поглядите-ка.

У меня волосы встают дыбом, когда я оборачиваюсь и вижу, что вокруг Грыых, бывшей женщины вождя, собралась целая толпа самок и воинов, которые неодобряюще и осуждающе качают головой.

Все эти дни Грыых, на удивление, не пыталась как-то меня поддеть или оскорбить, только смотрела со стороны и ехидно ухмылялась, отчего я расслабилась, посчитав, что она вредить мне не станет.

Но выходит, что она точно понимала, что я попытаюсь сбежать, и вот теперь собирается отыграться на мне за свое поражение с Иргкханом.

— Напомни мне, шаман, какое наказание у нас для беглых пленников?

Грыых обращается к пожилому мужчине с тростью, а сама едва не скалится со злорадством.

— Беглецов привязывают к деревянному столбу и высекают, — мрачно произносит старый орк, продолжая покуривать трубку, а я холодею, представив, что и меня может постигнуть такая участь.

— Я с удовольствием высеку тебя кнутом, человечка, — шипит Грыых, радостно потирая ладони друг об друга, но шаман ее осаживает, к моей вящей радости.

— Не спеши, Грыых. Ро́маш — не пленница, а жена вождя.

— Да какая из нее жена? Она даже родить сильного воина нашему Иргкхану не сможет!

— Правила есть правила, Грыых. Судьбу своей жены вождь будет решать сам. Как он скажет, так и будет. А пока его нет, Ро́маш будет сидеть под охраной в шатре своего мужа.

Пожилой шаман явно пользуется авторитетом среди своих соплеменников, вон как согласно кивают самцы. И только женщины презрительно фыркают при виде меня, явно не согласные с моим статусом.

— Я вызываю тебя на бой кровью, Ро́маш! Вождя, чтобы прикрыть собой твою слабость, нет! Соглашайся или возвращайся в шатер с позором!

В иной ситуации я бы, может поступила по-другому, но внутри меня поднимается такая ярость, что я бросаю сумку на землю и сжимаю зубы, чувствуя, как в венах от вида Грыых кипит кровь.

— Я принимаю твой вызов, Грыых!

Я ожидала, что это должен быть какой-то ритуальный бой. Что нам расчистят площадку, обозначат правила, встанут вокруг нас полукругом, чтобы никто из нас не мог сбежать, но этого не происходит.

Орки и правда рассредотачиваются вокруг нас, но явно для того, чтобы улучшить себе обзор.

— Давай, Грыых, покажи этой человеческой выскочке, как наших самцов уводить! — агрессивно кричит одна из орчанок, поддерживая соплеменницу, но это единственное, что я слышу.

Все остальные рыки и скандирования звучат на языке орков, который я не знаю, поэтому решаю просто не вслушиваться, и без того зная, что они все хотят, чтобы победила орчанка.

Для них я чужачка, так что даже если Грыых для многих как кость в горле, а всё равно воспринимается своей.

— Ты не достойна моего Иргкхана! — рычит гневно Грыых, передвигаясь по кругу так, чтобы запугать меня.

Мы обе знаем, что она могла напасть на меня еще в начале, но ей нравится загонять меня, как жертву, и упиваться вкусом моего страха.

Вот только я не собираюсь доставлять ей подобного удовольствия.

С виду я, может, и хилая по сравнению со среднестатистическими орчанками, но я выросла в детском доме, где каждый день был выживанием. И если ты был слабым духом и физически, то находился в самом низу иерархии.

Так что я с детства привыкла, что я могу взять верх не силой, а ловкостью, хитростью и скоростью, которой зачастую не обладают те, кто покрупнее и выше.

Так и Грыых хоть и мощнее меня и явно мускулистее, а совершает ту же ошибку, что и многие до нее. Недооценивает противника. Решила, что уже выиграла, а потому не ждет от меня никаких каверз.

— А ты, выходит, достойна? — ухмыляюсь я, показывая клыки. Фигурально.

Грыых вспыльчива, ее легко будет вывести из себя и заставить совершать ошибки.

— Я — единственная дочь прошлого вождя! Я рождена, чтобы стать женой вождя! — рычит она, горделиво выпятив внушительную грудь, скрытую всего лишь небольшой тугой тканью.

Природа щедро наделила ее пышностью, но я ни разу не видела, чтобы Иргкхан жадно сворачивал в ее сторону шею. Ему нравится моя грудь, именно ее он боготворит по ночам, уделяя внимание ничуть не меньше, чем близости.

— Иргкхан так не считает, — пожимаю я плечами, продолжая, как и орчанка, перебирать ногами песок по кругу. — Он выбрал в жены меня.

Не знаю, почему, но именно сейчас, когда я признаю это вслух, в полной мере осознаю, что я его жена. Что за эти дни прикипела к нему настолько, что внутри что-то щемит от одной только мысли, что теперь не будет больше его нежности, ласки, благосклонности и тепла в его штормовых глазах.

Неважно, выиграю ли я этот бой кровью, одного изменить уже будет нельзя.

Всё племя знает о моем побеге.

Иргкхан не простит мне этого и будет вынужден наказать, чтобы не подорвать свой статус вождя, главы всего племени. А после… уже я не смогу простить его за то, что причинил мне боль.

— Самцы часто ошибаются в выборе самки, — оскаливается в это время Грыых, демонстративно разминая кулаки. — И долг орчанок исправлять это недоразумение.

Под недоразумением она имеет в виду меня.

Судя по агрессивному виду, первую кровь она собирается пустить мне не сразу. Хочет для начала отвести душу и изрядно меня избить.

— Как унизительно, — усмехаюсь я, выводя Грыых на эмоции. — Должно же быть хоть какое-то достоинство, чтобы не выпрашивать у самца хоть толику внимания.

Мой выпад достигает цели. Грыых оскаливается и рычит, после чего коброй кидается на меня, распахнув руки.

Я отпрыгиваю в сторону, едва увернувшись от захвата, и тут же делаю шаг назад, уходя от второго размашистого удара. Песок под ногами всколыхнулся, дыхание сбилось, но не от страха. Я просто ждала.

— Бегаешь, как жалкая крыса! — рявкает раздраженно Грыых.

Я помалкиваю. Не позволяю себе лишних эмоций. Такие, как Грыых, быстро вспыхивают и из-за неумения контролировать свой гнев делают ошибки.

Я продолжаю двигаться по кругу, не сводя с нее глаз. Знаю, что это раздражает ее сильнее, ведь взгляд глаза в глаза — не признак слабости.

Это вызов, который она не может проигнорировать. Особенно на виду у всех, где каждый может стать свидетелем ее позора.

Делаю вид, что споткнулась.

Она, конечно же, дергается вперед — на взводе, громоздкая. И тогда я резко вбиваю локоть ей в живот. Не сильно, но неожиданно.

Она охает, сгибается пополам, и я тут же, не теряя зря времени, обхожу ее сбоку, ударив в ухо.

Она пошатывается, не падая. Растопыривает пальцы, как будто хочет вцепиться мне в горло и придушить меня.

— Разве так дерется дочь вождя? — бросаю я, слегка взметнув ногой пыль в ее сторону.

Грыых ревет и бросается на меня всем телом, намереваясь сбить с ног, вдавить в землю, но я шагаю вбок, опускаюсь ниже и дергаю ее ногу на себя, обхватив в рывке.

Орчанка не удерживается, с глухим звуком падает на песок.

Я наваливаюсь сверху, колено — в грудь, одна рука на запястье, другая — к ее горлу. Есть у меня одно преимущество, которое я скрываю от людей.

Настолько привыкла стараться быть незаметной, что забыла, чья кровь течет в моих венах.

Мои ногти гораздо прочнее и острее, чем у обычного человека, так что я резким движением провожу одним по щеке Грыых.

— Всё? — спрашиваю я негромко, чуть слышно.

На ее коже проступает капля крови, и вокруг становится так тихо, что я буквально слышу только свое заполошное дыхание.

Я жду.

Грыых же скалится, не сразу заметив, что все вокруг умолкли и смотрят на нас, вытаращив от удивления глаза. Орчанка сбрасывает меня с себя и быстро вскакивает на ноги, собираясь продолжить драку, но уже поздно.

— Первая кровь пролилась, — раздается глухой старческий голос шамана, и глаза Грыых неверяще распахиваются.

Сначала она скользит взглядом по мне, решив, что ранила меня, сама не заметив, и только спустя, казалось, целую вечность, замечает, что все с усмешкой смотрят на нее.

Она касается рукой щеки и бросает взгляд на свои покрытые алой кровью пальцы.

— Ро́маш ирш Иргкхан доказала свое право быть женой вождя, — предупреждающе говорит шаман, заметив, что в пылу гнева Грыых хотела наплевать на традиции и кинуться на меня снова.

В воздухе перестает искрить напряжением, и все постепенно расходятся. Никто больше не интересуется, как меня накажут, словно это уже неважно, а я в сопровождении шамана иду обратно в шатер вождя.

И только Грыых зло и обессиленно прожигает мою спину взглядом.

Несмотря на мою попытку побега и слова шамана, что ко мне приставят охрану, никто за мной не присматривает. Возле шатра не стоят самцы-орки, а жизнь в поселении идет своим чередом.

Единственное, что меняется, так это отношение ко мне племени. Если раньше они перешептывались и смотрели на меня искоса каждый раз, когда я проходила мимо, то сейчас этого не происходит.

Все смотрят на меня если не с уважением, то как на равную. И от этого мне немного не по себе.

— Надумаешь бежать, бери с собой Тихоню, — раздается вдруг сзади старческий скрипучий голос, когда я на следующий день выхожу из шатра и прогуливаюсь по поселению.

— Что?

Я оборачиваюсь и почти нос в нос сталкиваюсь с шаманом. Он ненамного выше меня, с почти бесцветными голубоватыми глазами и тем же самым посохом, с которым практически никогда, кажется, не расстается.

Посматриваю с завистью на его балахон, который скрывает всё тело, и жалею, что не прикупила ничего подобного. Не знала ведь, что однажды меня похитит орк, решивший сделать своей женой.

— Тихоня — самая спокойная из последнего помета, — кивает он на загон, где гарцуют туры.

Ящерица, о которой он говорит, стоит поодаль ото всех и жует траву. Окрас у нее отличается от зеленокожих и отливает серебром на солнечном свету. Альбинос среди туров.

— Разве туры не хищники?

— В большинстве своем. Тихоня от них отличается. Предпочитает траву да сено, но и насекомыми порой не брезгует. Ее бы прирезать давно следовало и на корм остальным отдать, да вождь запретил.

Я с возмущением смотрю на шамана, но замечаю, что он посмеивается чисто глазами, когда наблюдает за моей реакцией.

— Вы с ней похожи. Обе на первый взгляд спокойные да тихие, кажетесь слабыми, а стоит вас задеть, превращаетесь в настоящих воительниц.

Случайность ли, провидение ли, но именно в этот момент со стороны загона раздается недовольное фырканье. К Тихоне подходят две другие женские особи туров и начинают издевательски пощипывать ее то за ноги, то за бока.

Она какое-то время стоит спокойно, лишь раздраженно оскаливается и фырчит, а затем вдруг поворачивается к ним задом и отпинывает жестко лапами на стенки загона, отчего те своим весом проламывают деревянные брусья.

Раздаются визгливые ревы, две особи пытаются встать, но отбегают и больше к Тихоне не лезут. А она снова успокаивается и как ни в чем не бывало продолжает флегматично жевать траву.

— Даже не знаю, оскорбили вы меня или похвалили, шаман, — качаю я головой и отворачиваюсь, заметив, что невдалеке стоит Грыых, которой что-то настойчиво втирает пожилая Ырхаш, помощница по хозяйству вождя.

Хмурюсь, чувствуя раздражение. Как только Иргкхан уехал, она перестала приходить, так что сегодня я питалась тем, что осталось от вчерашнего ужина.

— Зови меня Дуркхан, — представляется шаман и посматривает на меня изучающе.

Я отвожу взгляд от двух женщин, которые меня невзлюбили, и снова смотрю на шамана.

— А вы меня…

— Ро́маш. Так тебя представил племени вождь. Теперь это твое орочье имя, дитя, — кивает Дуркхан, даже сурово поджимает губы.

Помалкиваю, вспомнив, что он не может называть меня по имени.

— Идем за мной, — говорит шаман и разворачивается, уходя вглубь поселения.

Он не оборачивается, чтобы посмотреть, следую ли я за ним, а я спустя несколько секунд приподнимаю подол юбки и бегу за ним. Несмотря на возраст, идет он довольно быстро и размашисто, так что я еле поспеваю, но стараюсь не отставать.

Дуркхан спустя, казалось, целую вечность, наконец, останавливается у одного из самых дальних шатров и, откинув полог, входит внутрь первым.

Я неуверенно топчусь на улице, а затем, прислушавшись к молчавшей интуиции, захожу следом.

— Где мы?

Оглядываюсь по сторонам, радуясь тому, что во мне течет эльфийская кровь. Несмотря на темень, вижу я хорошо, как и орки, так что огибаю лежащие на полу предметы утвари и не создаю лишнего шума.

— Это наша кладовая, Ро́маш. Когда у нас появляются новые члены племени, мы выдаем им посуду, мыльные корни и даже одежду на первое время. Пока ты не найдешь себе помощницу, придется справляться самой. Можешь взять всё, что тебе понадобится, пока не прибудет караван.

— Караван?

— Раз в полную луну мимо нас проезжает торговый караван, держащий путь на восток. Наш вождь мудрый и умный орк, договорился, чтобы наше поселение стало одним из немногих на пути Великого Барханного Пути.

— У меня нет золота, чтобы что-то там приобрести.

Я пожимаю плечами, а сама не теряю времени даром. Пользуясь представленной возможностью, набираю посуду, рубель для стирки и мыльные корни, которые попадаются мне под руку. И благодарю небеса за то, что умею делать всё сама — и стирать, и готовить.

— Ты жена вождя, Ро́маш, тебе не нужно золото.

— Ненадолго, — бурчу я себе под нос, а сама едва не всхлипываю горестно.

После неудачного побега у меня была целая ночь, чтобы обдумать всё и осознать, что за пределами орочьего поселения меня нигде не ждут. Я могу, конечно, вернуться в Империю, даже в тот же самый город, из которого бежала без оглядки, и устроиться обратно подавальщицей в таверню. Но разве это та жизнь, о которой я мечтала?

Я ведь всегда хотела семью.

Любящего мужа, который станет для меня каменной стеной, за которой мне будут не страшны любые невзгоды.

Детей, которых он мне подарит.

И дом полную чашу.

И именно Иргкхан мог мне всё это дать. А я чуть не совершила глупость, побоявшись того, что мужчина мне достался зеленокожий орк.

— Орки не разводятся, — предупреждает меня строго Дуркхан, и я вскидываю в надежде голову.

— Правда?

— Исключения бывают, но не в вашем случае. Ты лашими. Никакого развода. Взяла, что нужно? Иди и не морочь старому шаману голову своими сомнениями.

Дуркхан машет рукой, намекая, чтобы я уходила прочь, а вот я наоборот остаюсь стоять на месте.

— Что меня ждет, Дуркхан?

Он сразу понимает, что я имею в виду наказание. Хитро улыбается, но не дает мне внятный ответ.

— Вождь сам решит, что делать с глупой женой.

— Но племя…

— Ты выиграла бой кровью у самой сильной самки племени, Ро́маш. Племя уважает силу. Ты доказала, что по праву считаешься женой вождя. Как он с тобой поступит за попытку побега, только ваше внутрисемейное дело.

— А…

— Я всё сказал. Прочь.

На этот раз я подчиняюсь и ухожу, нагруженная утварью.

О побеге больше не помышляю.

Решаю до приезда Иргкхана научиться всему, что нужно уметь жене орка, чтобы порадовать его и загладить вину за то, что хотела от него сбежать.

Все последующие дни дичью меня снабжают самцы племени, которые отвечают за всех пожилых и одиноких, в том числе за семьи отсутствующих сейчас воинов.

С того момента, как я победила в драке Грыых, многие женщины сами тянутся ко мне и учат всему, что знают. Передают свой опыт, принимают в свой круг и приглашают на посиделки у костра по вечерам.

Грыых всегда держится в сторонке, тоскливо поглядывает на шатер вождя и ходит с недовольным лицом. А рядом с ней я постоянно вижу Ырхаш.

— Не обращай внимания на Грыых. Она всегда нос задирала, как никак, дочь предыдущего вождя. Привыкла, что всегда лучшая и первая, а теперь по носу получила, — поясняют мне орчанки. — А с Ырхаш ты поосторожнее, она родная сестра прошлого вождя. Они обе надеялись породниться с вождем Иргкханом.

Предостережение приходит весьма вовремя, так как накануне приезда вождя в шатер вдруг решает наведаться Ырхаш. Но я, теперь зная, кто она, не пускаю ее внутрь и встаю ей наперерез.

— Я готовить вождю. Еда, — рычит она на меня недовольно, коверкая слова на всеобщем.

Как я поняла из рассказов орчанок, с которыми успела подружиться, Ырхаш довольно стара и придерживается былых порядков, когда орки неохотно шли на контакт с имперцами и считали зазорным учить их язык.

— Я сама приготовлю Иргкхану еду. Вы можете уходить, — киваю я ей на выход, но она не уходит. Недовольно поджимает губы и пытается прорваться внутрь.

— Моя обязанность. Я главная по готовить! — недовольно шипит она на меня и толкает, но я больше не скрываю своей силы, которая оказывается не так уж далека от орочьей.

Конечно, до той же Грыых мне далеко, спасает только хитрость, ловкость и маневрирование, но с Ырхаш справиться я могу.

— Я сказала нет!

— Прочь! — ревет она вдруг и бьет меня ладонью по голове.

Я настолько обескуражена от этого удара, что не сразу замечаю, что в ее руке остается моя косынка, под которой я прятала свои волосы.

Подбираюсь вся и собираюсь ее оттолкнуть, но Ырхаш неожиданно перестает размахивать кулаками. Сжимает в кулаке мою желтую косынку и брезгливо морщится, глядя на мои уши.

— Эльфийка! Грязная кровь!

— Эльфийка! Грязная кровь!

Визг старой Ырхаш бьет по ушам, и я дергаю ими, растерявшись.

Я не удивлена ее презрению, ведь орки и эльфы — враги уже много сотен лет. И если в последние годы наступило перемирие, это не значит, что неприязнь, впитанная с молоком матерей, осядет так же, как песок в бокале воды.

Не знаю, до чего могла дойти ненависть Ырхаш, устроила ли бы она скандал или позвала других поиздеваться над эльфийкой, но в этот момент позади нее нарастает шум. Орки приветствуют вернувшегося вождя и остальных орков.

Мне бы испытать облегчение, что Иргкхан разрешит вопрос с Ырхаш, но я и сама боюсь того, как отреагирует вождь, когда узнает о моем побеге. Какими глазами посмотрит на меня. Не разочаруется ли.

— Вождь! — кричит старая орчанка и ядовито ухмыляется, не сводя с меня взгляда. Будто боится, что я исчезну, и она не сумеет насладиться выражением моего лица, когда она откроет Иргкхану правду на мою расу.

Я же стою с невозмутимым лицом и не подаю вида, как меня внутри трясет. Вот только орчанка ошибается, решив, что я боюсь разоблачения собственной расы, к которой невольно принадлежу.

Мой взгляд опущен вниз, утыкается сначала в крепкие мускулистые икры, затем скользит медленно вверх, касаясь набедренной повязки, скрывающей достоинство орка.

Краснею, когда с трудом отрываюсь от голой кожи и смотрю на крепкий торс, плавно перетекающий в широкую грудную клетку, которая на этот раз не скрыта кожаным жилетом.

В последние дни погода днем жаркая, так что почти все воины племени ходят в одних набедренных повязках. Я к этому зрелищу уже привычная, но когда вижу в таком же полуобнаженном виде Иргкхана, сжимаю ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

Невольно смотрю по сторонам, пытаясь понять, смотрит ли кто на вождя, ласкает ли его взглядом, но почти все не обращают на него внимания.

Все они с интересом разглядывают то мое лицо, то Ырхаш, которая что-то сбивчиво рассказывает вождю.

Она то размахивает руками из стороны в сторону, то возводит их к небу, словно возмущается, как изменились не в лучшую сторону времена, но я на нее не смотрю.

Поднимаю взгляд на лицо Иргкхана и пытаюсь понять, о чем он думает и какие испытывает эмоции. Вот только грубовато высеченные черты лица остаются неподвижными, а глаза беспристрастными. Совершенно не понять, что у него на уме.

— Ты закончила, Ырхаш? — холодно спрашивает он, переходя на всеобщий, когда воцаряется пауза.

Старая орчанка гулко сглатывает, хмурится и снова смотрит на меня, сжимая челюсти, а затем прищуривается, пытаясь скрыть растерянность. Не такого эффекта она ожидала.

— Эльфийка!

Она тычет в меня пальцем, и я отхожу на шаг, когда ноготь едва не задевает мой глаз.

— Ро́маш ирш Иргкхан!

Фраза на орочьем звучит куда длиннее, но это то единственное, что я смогла вычленить. Пусть языка я и не знаю, но примерно по происходящему понимаю, какой ответ дал орчанке вождь. Что я его жена и принадлежу этому племени так же, как и он.

От сердца у меня сразу отлегло, но я не расслабляюсь, догадываясь, какую карту разыграет Ырхаш.

Она никак не желает угомониться и всплескивает руками, явно ругаясь и пытаясь что-то втолковать Иргкхану, но в какой-то момент около нее возникает Грыых, пытаясь увести свою тетку от шатра.

Вид у нее пусть и недовольный, но виноватый. Словно ей стыдно за поведение своей родственницы, и она всеми силами пытается прекратить это представление.

Орков вокруг становится много, почти все наблюдают за тем, что будет дальше, и мне становится не по себе.

Я привыкла к другой жизни, прямо противоположной этой. Раньше никому не было до меня дела, и я была одна, а сейчас вся моя жизнь как на ладони.

Вокруг всегда толпа народа, я никогда не остаюсь наедине с собой, за исключением времени, которое провожу в шатре, а стоит мне выйти, как каждый норовит заговорить со мной.

— Она пыталась побежать! — снова кричит Ырхаш, переходя на всеобщий, который ей дается трудно. Явно для того, чтобы ее слова поняла и я.

Я стою чуть сбоку, чтобы она не тыкала мне своим пальцем в лицо, и невольно подмечаю, до чего у нее длинные ногти.

Иргкхан наконец переводит взгляд на меня, и я сглатываю, пытаясь отыскать в его взгляде хоть толику тепла и нежности, но к собственному разочарованию вижу там одно равнодушие.

Брови его нахмурены, отчего его лицо выглядит куда суровее, чем мне показалось при первой встрече, и я едва сдерживаюсь, чтобы не обнять себя за плечи в защитном жесте.

— Это правда, Ро́маш? — сурово интересуется у меня Иргкхан, когда Грыых на орочьем что-то ему поясняет, пытаясь перебить тетку.

Не в силах заговорить, я лишь киваю, не собираясь скрывать того, что и правда хотела сбежать из племени. Свидетелей тому случаю тьма, и глупо с моей стороны начинать разговор с вранья.

— Дуркхан! — зовет шамана вождь, и тот появляется позади словно из воздуха, хотя я могу поклясться, что буквально пару секунд назад не видела его в толпе.

— Я здесь, мой вождь.

Старческий голос Дуркхана не приносит мне облегчения. Я вся дрожу, желая, чтобы вся эта ситуация скорее достигла кульминации, ведь нет ничего хуже томительного ожидания, когда ты знаешь, что ничем хорошим всё это не закончится.

— Что случилось в племени в отсутствие вождя, шаман?

Иргкхан не оборачивается, а продолжает изучать меня, переводит взгляд на Грыых с Ырхаш, а затем возвращается взглядом снова ко мне. Так и не нахожу там того, что может меня успокоить, а потому опускаю глаза и делаю вид, что естественные узоры на песке мне куда интереснее, чем происходящее передо мной.

Шаман монотонно перечисляет всё, что происходило за последние дни, будто специально игнорируя то, что у него спрашивали совсем иного рода информацию.

В любом случае, никто перебивать его не рискует, ведь вождь молчит, а значит, поощряет речь Дуркхана.

— Грыых вызвала Ро́маш ирш Иргкхан на бой кровью.

От вождя фонит напряжением после этих слов, и я кидаю быстрый взгляд на двух орчанок, которые делают шаг назад, упираясь в одну из стоек шатра. Выходит, о самом важном они умолчали, словно боялись реакции вождя. Глупо с их стороны было считать, что подобное удастся утаить.

— Чем бой закончился?

В голосе Иргкхана появляются хриплые нотки, и я вскидываю голову, жадно исследуя его лицо. Оно по-прежнему такое же холодное, как и пару минут назад.

— Ро́маш ирш Иргкхан одержала победу, пустив Грыых первую кровь.

Плечи вождя опускаются, а на губах возникает легкая полуулыбка, но такая короткая, что, моргнув, я уверена, что ее и не было.

— Ты должен наказать грязную кровь по всей строгости, вождь! — выплевывает вдруг старая Ырхаш, и мои брови удивленно ползут вверх.

Куда-то вдруг исчезает ее акцент и неправильное произношение, но, в отличие от меня, Иргкхан не подает виду, что впечатлен.

— Высечь беглянку! — рычит снова Ырхаш, не замечая, каким мрачным становится лицо вождя.

Она издевательским взглядом проходится по мне, словно хочет насладиться моим страхом. Вот только я не даю ей такой возможности и встречаю ее внимание невозмутимой ухмылкой, из-за чего она дергается и выругивается на орочьем.

Последние несколько дней не проходят для меня впустую, так что некоторые слова и фразы я в состоянии понять и перевести для себя.

— Следи за языком, Ырхаш, — наконец, заговаривает Иргкхан и прищуривается. — Ты говоришь о лашими своего вождя. На первый раз я прощаю тебя, помня о заслугах твоего почившего брата, но в следующий раз будь готова получить наказание за оскорбление моей женщины.

Со всех сторон слышно, как все удивленно переговариваются, без конца повторяя «лашими», а вот на побледневшую Ырхаш и покрасневшую, если так можно сказать про орков, Грыых жалко смотреть.

Последняя что-то бормочет и поклоняется, утягивая тетку за собой, а затем и вовсе закрывает ей рот ладонью, словно боится, что та что-то ляпнет, не подумав, и их обоих будет ждать за это наказание.

Никто не расходится, но Иргкхану нет до этого дела. Он вдруг делает шаг вперед, а затем полог за нами опускается, оставляя нас двоих наедине.

Мое сердце часто и мелко колотится, и я боюсь пошевелиться, не представляя, как себя вести. Но стоит нам остаться вдвоем, как лицо Иргкхана вдруг преображается, и оно становится таким, каким я видела его чаще всего.

Взгляд теплеет, уголки губ разъезжаются в стороны, а набедренная повязка при этом приподнимается, не оставляя сомнений в том, насколько вождь по мне скучал.

— Так ты приветствуешь своего лаша, женщина? — порыкивает Иргкхан, а затем сгребает меня в охапку, поваливая на шкуры и накрывая своим телом. Не дает мне и слова вставить, пока не выбивает из меня первый стон удовольствия.

Когда Иргкхан оказывается внутри меня, распирая лоно, мне кажется, что соединялись мы целую вечность назад.

Выдыхаю с сипением, когда его губы касаются моей шеи, покрывая кожу жгучими поцелуями, от которых у меня сильнее кружится голова.

Мозолистые пальцы обхватывают мою талию, а затем я вдруг оказываюсь сидящей на орке. Пятками касаюсь шкуры.

Большие пальцы Иргкхана ложатся на мои ребра, слегка сдавливая, а глаза обводят круг по моим соскам. Они твердеют, слегка ноют, а сама я опираюсь на грудь орка, пытаясь обрести равновесие.

— Что… ч-что мне делать? — растерянно спрашиваю я, когда ничего не происходит.

Внутри я по-прежнему наполнена орком, но он не двигается, наслаждается открывшимся видом.

— Двигайся, женщина, — слегка порыкивает он, снова обхватывая талию.

— Как?

Я краснею, когда ловлю на себе его потемневший взгляд, и чувствую стыд за то, что ничего не знаю. Он сделал меня женщиной больше недели назад, открывая для меня новые грани удовольствия, а я предстаю перед ним полной неумехой.

— Я…

Не знаю, что пытаюсь выдавить из себя, но полуулыбка, возникшая на лице Иргкхана, останавливает меня от опрометчивых оправданий.

— Моя невинная ромашка, — возбужденно оскаливается он и приподнимает меня без усилий.

Член выскальзывает из меня, оставаясь внутри лишь головкой, а затем орк с силой опускает меня вниз. Я вскрикиваю, прикрывая глаза, и пытаюсь понять свои ощущения.

— Ммм, — выдыхаю, когда новый удар сотрясает тело. Оно покрывается мурашками, и я приоткрываю глаза, глядя на мужа из-под полуопущенных ресниц.

Его ладони скользят ниже, обхватывая мои ягодицы, сжимают их, и я делаю движение вверх-вниз впервые сама. Медленно, тягуче, растягивая удовольствие во времени.

— Ффф, — шиплю, когда опускаюсь до основания.

Не знаю, что доставляет мне больше удовольствия. Новая поза, в которой я настолько раскрыта, что чувствую собственную уязвимость. Или остро-сладкое выражение лица мужа, чьи черты от возбуждения так искажены, что я бы могла смотреть на него целую вечность.

Я ускоряюсь, не отводя взгляда от лица Иргкхана, но мое тело не приспособлено к таким нагрузкам, так что вскоре он выскальзывает из-под меня, ставит на четвереньки и врывается сзади.

В его толчках больше нет нежности. Только животная страсть, которая передается и мне.

Сегодняшняя близость отличается от предыдущих. Словно Иргкхан выпускает наружу своего зверя, которого раньше сдерживал, опасаясь меня спугнуть. Но мне всё нравится.

Когда он изливается в меня, я содрогаюсь уже как несколько секунд, а когда без сил валюсь на шкуру, меня посещает мысль, о которой раньше я не думала.

С учетом того, с какой частотой мы занимаемся любовью, я уже могу быть беременна. Страшусь, стоит мне подумать о том, что мой побег мог пройти удачно.

Иргкхан ложится на спину и подтягивает меня к себе, расположив мою голову на своей груди. Крупная ладонь ложится на мой затылок, массирует круговыми движениями.

— Поймал бы и вернул, — хмыкает Иргкхан, и я вскидываю на него вопросительный взгляд.

Он будто читает мои мысли.

— Неужели ты думаешь, что орк способен упустить свою добычу, лашими?

Наши взгляды встречаются, и я не могу отвести свой, словно пойманная в плен его темных глаз.

— Целуй, — не просит, приказывает он.

Я приподнимаюсь и приникаю губами к его, ощущая, как наполняюсь живительной энергией его дыхания.

Я всегда была самостоятельной, привыкла к одиночному образу жизни, когда всё зависит от меня. И никогда не думала, что смогу жить иначе. Но подчиняться своему вождю становится для меня отдельным видом удовольствия, от которого мне совсем не хочется отказываться.

— Ты меня накажешь? — спрашиваю спустя пару минут, когда тревога достигает апогея.

Тело при этом расслаблено, ведь Иргкхан продолжает поглаживать меня, будто восполняя пробел из-за недолгой разлуки.

— А ты хочешь быть наказанной?

Его взгляд опускается на мои ягодицы, ладонь с легким шлепком опускается на полное полукружие, и я замираю, не понимая свои ощущения. Неужели его намек меня возбуждает?

— Я серьезно, Ир. Меня уже просветили, что за побег в племени беглецов привязывают к столбу и высекают.

Я напрягаюсь, пытаясь прочитать орка, но он невозмутим и совершенно спокоен.

— Так и есть, ромашка.

Прозвище теплом отзывается внутри меня, но другое не дает покоя.

— М-меня тоже?

— Нет. Высекают только взятых в плен. А ты пленницей никогда не была и не будешь, лашими.

Он вдруг перекатывается и нависает надо мной, опираясь о локти. Глаза прищурены, нижняя часть тела прижимает меня к шкурам, не давая выползти из-под него, и мое сердце стрекочет.

— Больше никаких боев кровью, женщина, — порыкивает недовольно, но я вижу, каким довольным блеском сверкает его взгляд.

Я давно заметила, что «женщиной» он называет меня в периоды возбуждения, когда желает завалить меня на шкуры и навалиться сверху.

— Я выиграла, — выдыхаю, тщательно сдерживая ухмылку.

— Грыых — сильнейшая самка девяти племен, — хмурится Иргкхан, и веселья в его голосе на этот раз нет. — Она не чувствовала в тебе соперницу, так что явно билась вполсилы поначалу.

На этот раз хмурюсь уже я, недовольная тем, что он считает меня слабой. Толкаю ладонями его грудь, но он как камень, не двигается с места.

— Я не человечка и не слабачка, мой вождь, могу за себя постоять.

В положении лежа вздергивать подбородок выходит не так эффектно, так что я снова опускаю голову и с возмущением смотрю на орка снизу вверх.

У Иргкхана от моего игривого «мой вождь» напрягается пах, которым он сильнее вжимается между моих бедер.

— Я запрещаю тебе рисковать своей жизнью, лашими!

Орк привык приказывать и повелевать, но мне приказы раздает с куда большим энтузиазмом. Явно будто надеется на мою строптивость, чтобы меня наказать. И мы оба знаем, какое именно наказание будет для нас обоих предпочтительнее.

— Не смей мне… — не договариваю я, ахнув.

Иргкхан в это время слегка отстраняется, но совсем ненадолго. Только лишь для того, чтобы направить упругую твердую плоть в мое лоно. Одно слитное движение, и стеночки расходятся, привычно принимая в себя мужественность орка.

— За свой побег ты будешь наказана, лашими. За неделю забудешь, как ножки сходятся, — порыкивает он в стоне, закатывая глаза, а я обхватываю его коленями, вынуждая прижаться ко мне плотнее.

— Я больше не буду пытаться бежать, — признаюсь я, пряча свое лицо на его груди.

Мой голос больше похож на бормотание, но орк замирает. Ничего не говорит, обхватывает мою голову ладонями с двух сторон.

— Ты принадлежишь мне, женщина.

Не вопрос. Утверждение.

— Я твоя. А ты?

Я и так знаю ответ, но хочу услышать его.

— Ты моя. Я твой.

Десять лет спустя

Вождь Иргкхан

Солнце уже клонится к закату, и юные самцы, прячущиеся среди колышущейся травы, в нетерпении едва не стонут в ожидании отмашки старших товарищей.

Иргкхан с другими отцами внимательно следят за своими сыновьями сквозь кроны деревьев, в которых сидят в засаде уже больше двух часов. Все молчат, но внутри посмеиваются, глядя, как их взрослеющие дети едва не ерзают и изо всех сил продолжают не двигаться.

Поза лежа на животе для молодняка — то еще испытание их терпения, но по достижении девяти лет каждый мальчик племени обязан пройти ритуал, который делает из каждого мальчишки настоящего мужчину.

Поймать и приручить дикого тура.

Их с ромашкой сыну Нар’окхану исполнилось девять лет три месяца назад, и он в предвкушении ждал, когда наступит очередная сезонная миграция диких туров, которая проходит всего дважды в год.

Во время зимней он еще не достиг возраста зрелости орков, так что, несмотря на уговоры матери, которая просила его подождать до очередной зимней миграции, сын вождя вызвался доказать свою зрелость и готовность быть полноценным воином племени одним из первых.

— Пора, — произносит один из воинов, и Иргкхан переводит взгляд на стадо туров невдалеке.

Не чувствуя опасности, звериный молодняк дерется у поймы, пока старшие утоляют жажду. Приручению лучше всего поддаются двух-трехлетние особи диких туров, так что Иргкхан опытным взглядом подмечает, кто из молодняка поспокойнее.

С тревогой глянув на своего сына, вождь быстро отводит взгляд снова, чтобы тот не почувствовал его внимание.

Мать-эльфийка чересчур переживает за мальчишку и часто перегибает палку в своей заботе, забывая, что их первенец Нар’окхан — не человек и даже не эльф, а орк.

Сын вождя, который априори не может расти в тепличных условиях.

Конечно, как отец, он о нем тоже беспокоится, но по-своему. По-мужски.

Так что в вопросах воспитания сыновей Иргкхан непреклонен и своей нежной ромашке не позволит испортить самцов своей женской лаской. Они должны вырасти настоящими мужчинами и защитниками, а не рафинированными неженками-эльфами.

Их сын и так на четверть эльф, так что с него и спрос в орочьих землях выше. Все следят за его успехами, ждут, что он проявит трусость, не присущую оркам, и долг Иргкхана, как вождя и любящего отца — воспитать сыновей сильными воинами.

Мальчишки, дождавшись отмашки старшего товарища, резко подбираются и спустя пару мгновений взлетают из укрытия. Когда они преодолевают половину расстояния до туров, стадо, почуяв запахи двуногих, начинает волноваться и двигаться в сторону запада.

На плече у Нар’окхана, как и у других девяти- и десятилеток, лежит скрученная петля аркана из сыромятной кожи, которая мягко ложится в руку. Иргкхан лично готовил оружие для сына и обучал всем тонкостям и премудростям охоты и приручения тура.

— Ставлю клык дракона, что испытание охотой не пройдет и половина молодняка.

Воины позади решают поспорить, наслаждаясь занятным видом, как мальчишки неуклюже и хаотично пытаются заарканить молодых туров, которые находятся к ним ближе остальных.

Молодняк сопротивляется и не позволяет себя стреножить, а некоторые особо ретивые самцы туров и вовсе пытаются напасть на орчат.

Иргкхан внимательно и напряженно наблюдает за действиями старшего сына. Тот, в отличие от своих сверстников, хоть и самый юный, но сосредоточенный и спокойный. Единственный, кто выжидает, еще ни разу не использовав свой аркан.

— Ставлю шкуру метатерия, что пройдет всего шестеро, — задумчиво вклинивается в разговор Дуркхан.

Остальные начинают перешептываться, раздумывая, стоит ли поспорить с шаманом. Метатерий — самый дикий хищный кот в степях по эту сторону Анкайры. Лишь единицам удается победить его в схватке один на один, и на заре своей юности, поговаривают, Дуркхан был одним из таких счастливчиков.

Воины взволнованно переглядываются, и всё больше самцов решает побороться за такую редкую шкуру. За исключением вождя, который не сделал ни единой ставки.

Иргкхан переводит на Дуркхана задумчивый взгляд, но свои мысли о причинах, побудивших шамана последовать за ними, держит при себе. Удивляться есть чему.

Шаман редко ходит на охоту, предпочитает проводить большую часть времени в племени, среди женщин, но в этом году решил сделать исключение.

Проследив за глазами Дуркхана, вождь смотрит на своего сына и остальных орчат, придерживаясь того же мнения, что и шаман. В этот летний сезон мужчинами станут только шестеро мальчишек.

Когда один из туров, на чью шею накинут аркан, во весь галоп мчится к основному стаду, один из воинов едва успевает вытащить сына из-под лап зверя. Одна из рук мальчишки искривлена и, видимо, сломана, но он терпит боль, сцепив зубы.

— А в наше время выживали сильнейшие, — задумчиво произносит шаман и почесывает подбородок.

Никто ему не отвечает, хотя даже во времена молодости Иргкхана ритуал зрелости был куда более жесток и беспощаден. Когда ему было девять лет, из пяти дюжин молодняка в живых осталось едва ли с десяток. Но времена меняются, и сейчас жизнь каждого орка на вес золота.

Иргкхан этому рад не только, как вождь, радеющий за увеличение племени и всей расы орков, но и как отец, не готовый в один день оплакать собственного сына.

Пятеро орчат один за другим седлают туров и объезжают их, пытаясь приручить к своему весу и запаху, а остальные быстро сходят с дистанции. Кого забирают со сломанными конечностями и потерянными арканами, кого уносят в бессознательном состоянии.

Остается один лишь Нар’окхан, пытающийся заарканить самого злобного тура, который не дался целой дюжине орчат. Он уже не раз опрокидывал невольных всадников, рвал веревки, едва не втаптывал юнцов в землю.

Нар’окхан же крепко держит в ладонях аркан, в глазах его горит упрямая решимость. Во взгляде зверя меж тем таится дикая злоба, ноздри раздуты, а дыхание обдает паром. Он топчет задней лапой землю, пригибая шею и низко опустив голову, и не сводит взгляда с орчонка. Будто сам вызывает его на бой.

Сын вождя медленно делает шаг вбок, огибая тура на расстоянии. Аркан медленно поднимается, образуя широкую, тугую петлю, но тур бросается на него первым.

Иргкхан наблюдает, не сводя глаз. Его пальцы сжаты в кулак, но он не вмешивается.

Нар’окхан продолжает стоять на месте, пока тур угрожающе надвигается на него. Вскидывает лассо и бросает. Петля ложится точно на шею. Стоит веревке натянуться, стягивая мышцы зверя, как тур вздыбливается, роняя пену из пасти и в ярости мотая головой.

Нар’окхан тут же срывается с места — аркан, туго обвитый вокруг его запястья, тянет юношу по земле. Камни рвут кожу, в лицо летит пыль, но он не отпускает.

Скорее ползет, чем бежит, подтягиваясь к зверю, сдерживая собственную боль. Тур мечется, ревет, бьет лапами по земле, в отчаянии пытаясь сорвать петлю.

Рывок — и Нар’окхан бросается к шее тура, хватает гриву, запрыгивает сбоку, перебрасывая ногу через мощную спину. Тур вздрагивает, дергается, но мальчишка держится, крепко вцепившись ногами в бока зверя.

Тур встает на дыбы, пытаясь сбросить всадник, но безуспешно. Скачет после в рваном и бешеном темпе, делая выпады то вправо, то влево, но с каждым разом его движения всё более вялые и медленные, словно он устал бороться. И когда он, наконец, замедляется, послушно следуя за дерганьем повода, со всех сторон звучит гул одобрения воинов, наблюдающих за сыном вождя.

Иргкхан позволяет себе короткий вздох и лишь тогда осознает — всё это время он не дышал. Переживал за своего сына, как отец. Каким бы вождем он не был, но его женщина изменила его, искоренив жесткость и грубость. По крайней мере, к своей семье.

Похлопав счастливого сына по плечу, Иргкхан ведет воинов обратно в племя, с тревогой наблюдая за тем, как солнце неумолимо уступает место закату. Ромашка наверняка волнуется и не спит в ожидании их возвращения.

Сколько бы вождь не уверял свою жену, что на охоте с их сыном ничего не случится, знал, что она не успокоится, пока не увидит их обоих живыми и здоровыми.

Как только воины достигают родного поселения, всё племя вываливается из своих шатров, чтобы поприветствовать тех, кто доказал свое право называться воином.

Толпа расступается, пропуская вождя, и его взгляд теплеет, когда остро вонзается в изможденное лицо своей женщины. Она выглядит встревоженной и не отходит от шатра, вытягивая шею в поисках сына.

На ее руках сонно зевает их годовалая дочка, а за юбку цепко держится их младший пятилетний сын Рагкхур. Обычно он сразу бежит к отцу, как только видит его, но в этот раз ему передается волнение матери, так что он не отходит от нее ни на шаг, нахмурив свои бровки.

Дочка же, заметив отца, капризно изгибается и тянет к Иргкхану руки, обиженно при этом выпятив губу.

— Ир… — с паникой в голосе произносит ромашка, и он, поцеловав ее в губы, прижимает дочурку к себе. Отходит вбок и открывает семье вид на довольного Нар’окхана, который светится ярче натертого медяка.

Ромашка всхлипывает и кидается к старшему сыну, зацеловывая его лицо. Он поначалу стоически терпит ласки, но спустя пару мгновений отстраняется, оглядываясь, не заметил ли кто из ровесников его слабость.

— Ну мам, хватит, я уже большой. Я воин! — добавляет Нар’окхан, а у самого в глазах так и светится удовольствие. Все-таки мать он любит и радуется всякий раз, когда она его прижимает к себе.

Иргкхан треплет младшего сына по шевелюре, пока он прижимается к нему в ожидании, когда сможет прорваться к старшему брату с многочисленными расспросами.

— Отец, можно я сегодня в общем шатре заночую? Все воины сегодня там будут.

Нар’окхан пытается говорить спокойно, а у самого едва получается ноги удержать на месте от нетерпения. Уж очень он хочет сегодня быть в центре событий и не ложиться в строго оговоренное матерью время для сна. Он ведь уже не малыш, а признанный племенем воин.

— Хорошо, сын, — разрешает Иргкхан раньше, чем ромашка успеет возразить, не желая отпускать сына.

— Я тоже хочу! — звенит голос пятилетнего Рагкхура, который важно выпячивает грудь колесом, стараясь походить на старшего брата.

— Но малыш… — растерянно вклинивается жена.

— Младшего не забалуй, женщина, — рычит Иргкхан, но ромашка у него не из робкого десятка. Вот только оба сына стряпают такие жалостливые просящие лица, что ей скрипя зубы приходится отпустить их.

— Па, — настойчиво тянет отца за волосы дочка Саргиша.

— Да, голубка?

Голос Иргкхана становится ласковым, а сердце тает от одного только взгляда на девочку. Она еще не знает об этом, но уже вьет веревки из своего отца, который готов весь мир положить к ногам своей принцессы.

— Баю-баю, — сонно бормочет она и прикрывает глазки, настойчиво дернув его за свисающий локон снова.

— Старая Харвуш еще не спит, — многозначительно протягивает вдруг ромашка, касаясь бедра мужа, и удаляется в шатер, хитро поблескивая глазами.

Ему не нужно повторять дважды. Усыпив дочку колыбельной, он оставляет ее в шатре у нянечки, а сам ныряет в собственный, скрещивая входные опоры.

Любой мимо проходящий орк этой ночью точно поймет, чем будут заниматься вождь с его лашими.

— Ешь, — звучит спустя два часа голос Иргкхана, который по заведенной в их семье традиции после ночных игрищ всегда кормит свою лашими с рук.

Он подносит кусок мяса к ее рту, как и десять лет назад, и с жадностью наблюдает, как она игриво проводит по его пальцу язычком. Его естество дергается, словно у какого-то юнца, и он оскаливается, оглядывая свою жену хозяйским взглядом.

— Тощая, — недовольно выносит он вердикт, вызывая у Ромаш улыбку.

Несмотря на три беременности, его женщина так и не поправилась за все эти годы, как бы Иргкхан не пытался ее откормить.