Когда наркотики начали действовать, мы были где-то в районе Барстоу, на самом краю пустыни. Я помню, как сказал: «У меня немного кружится голова, лучше ты сядь за руль…» Внезапно со всех сторон раздался страшный рев, и небо потемнело от существ, смахивающих на гигантских летучих мышей. Они с верещанием пикировали на автомобиль с открытым верхом, несущийся в Лас-Вегас на скорости сто шестьдесят километров в час. Чей-то голос заорал: «Господи! Что это за чертовы твари?» Потом опять все стихло. Мой адвокат, сняв рубашку, поливал грудь пивом, чтобы ускорить загар.

– Какого хрена ты разорался, – пробормотал он, глядя на солнце прищуренными глазами сквозь изогнутые линзы испанских солнечных очков.

– Не обращай внимания, – ответил я. – Твоя очередь вести машину.

Я нажал на тормоз и направил Большую Красную Акулу к обочине. «Насчет летучих мышей лучше пока промолчать, – подумал я. – Бедняга сам их скоро увидит».

Почти полдень, а нам ехать еще больше ста пятидесяти километров. Изматывающих километров. Я знал, что очень скоро нас обоих начнет плющить. Но обратной дороги нет, как нет и времени на отдых. Придется перетерпеть в пути. Регистрация журналистов на знаменитых гонках «Минт-400» уже началась. Чтобы получить звуконепроницаемый люкс, надо успеть к четырем часам пополудни. О номере и заодно о громадном красном кабриолете «шевроле», который мы взяли в прокате на бульваре Сансет, позаботился модный спортивный журнал из Нью-Йорка. Как-никак я профессиональный журналист и кровь из носу обязан выдать статью о гонках.

В редакции отдела спорта мне выдали триста долларов командировочных, и бо́льшая часть суммы была уже истрачена на чрезвычайно опасные наркотики. Внутренность багажника смахивала на передвижную полицейскую наркологическую лабораторию. С собой у нас было два мешка травы; семьдесят пять гранул мескалина; пять листов мощнейшей «промокашки»; солонка, до половины наполненная кокаином; целое созвездие разноцветных таблеток – взбодриться, успокоиться, поорать, поржать; а также литр текилы, литр рома, ящик «Будвайзера», пол-литра чистого эфира и две дюжины ампул амилнитрита. Все это мы закупили накануне вечером, как ужаленные гоняя по округу Лос-Анджелес от Топанги до Уоттса. Хватали все, что шло в руки. Многовато для одной поездки, но, когда начинаешь всерьез запасаться наркотой, бывает трудно остановиться.

Беспокойство вызывал только эфир. На свете нет существа более беспомощного, безответственного и порочного, чем человек, погрузившийся в бездну эфирного выхлеста. И я знал, что мы скоро нанюхаемся этой дряни. Возможно, уже на ближайшей заправке. Мы почти всё перепробовали, и теперь настал черед нюхнуть эфиру. Потом – сто пятьдесят километров пути в состоянии жуткой, слюнявой, тупой прострации. Единственный способ не вырубиться под эфиром – принять кучу амилнитрита, но не всю сразу, а постепенно, ровно столько, чтобы, проезжая через Барстоу, удержать машину на дороге на скорости сто сорок километров в час.

– Чувак, вот это я понимаю путешествие под дурью! – воскликнул адвокат. Он наклонился, чтобы увеличить громкость радио, мурлыча в такт и мямля припев: «Обкурился сгоряча, ну и дела…» Обкурился? Вот дурила! Ты еще чертовых летучих мышей не видел!.. Радио я почти не слышал. Перегнувшись через сиденье, возился с магнитофоном, орущим на всю громкость «Сочувствие к дьяволу» «Роллинг Стоунз». У нас была только эта запись, и мы крутили ее снова и снова как безумный контрапункт орущему радио. И еще чтобы поддерживать дорожный драйв. Движение с постоянной скоростью экономит бензин. На тот момент эта мысль почему-то казалась важной. В такой поездке надо следить за расходом горючки и не делать резких ускорений, от которых кровь приливает к затылку.

Адвокат увидел голосующего раньше меня.

– Давай подвезем пацана, – предложил он и затормозил прежде, чем я успел что-то сказать.

Бедный увалень из Оклахомы подбежал к машине с улыбкой до ушей, выпалив:

– Ни хрена себе, ни разу в жизни не ездил в кабриолете!

– Неужели? – процедил я. – Ну что, готов?

Малец закивал, и мы рванули с места.

– Мы хорошие, – сказал адвокат. – Мы не такие, как все.

О Боже, что он несет?

– Кончай базар, – сказал я. – А то пиявок напущу.

Адвокат ухмыльнулся, словно понял намек. К счастью, шум в машине – от ветра, радио и магнитофона – стоял такой, что пацан на заднем сиденье вряд ли мог расслышать хоть слово. Или мог?

Долго ли мы так продержимся? Сколько пройдет времени до того, как один из нас начнет бредить и грузить мальца всякой лабудой? Что он о нас подумает? Именно в такой безлюдной пустыне жила семейка Мэнсона. Не свяжет ли паренек этот факт с нами, когда адвокат начнет вопить о пикирующих на машину громадных летучих мышах и морских скатах? Если свяжет – что ж, придется отрезать ему голову и где-нибудь закопать тело. После такого его нельзя отпускать. Он немедленно настучит в логово полицаев-наци какого-нибудь местного захолустья, и те зачморят нас, как последних собак.

Господи! Я сказал это вслух или только подумал? Реально сказал? И он услышал? Я искоса глянул на адвоката, но тот как будто ничего не заподозрил, следил за дорогой, вел нашу Большую Красную Акулу на скорости сто семьдесят в час или около того. С заднего сиденья не доносилось ни звука. «Может, лучше поболтать с парнем? – подумал я. – Если все объяснить, глядишь, успокоится».

Ну, конечно. Я откинулся на спину и одарил юнца широкой улыбкой. Мне понравилась форма его черепа.

– Кстати, – произнес я, – есть одна вещь, которую тебе надо знать.

Мальчишка смотрел на меня, не мигая. Зубами заскрипел. Или показалось?

– Ты меня слышишь? – рявкнул я.

Он кивнул в ответ.

– Вот и хорошо. Я хотел сказать, что мы едем в Лас-Вегас за Американской мечтой. Вот для чего мы взяли напрокат эту машину. Другая для этого не годится. Сечешь?

Парень опять кивнул, но в глазах у него промелькнула тревога.

– Я хочу, чтобы ты видел полную картину. Нам поручена жуткая миссия, пахнущая большим риском для здоровья. Черт, совсем забыл про пиво. Хочешь пива?

Пацан отрицательно замотал головой.

– А как насчет эфира?

– Чего?

– Не бери в голову. Давай сразу к сути. Видишь ли, ровно сутки назад мы еще сидели в баре «Поло» отеля «Беверли-Хиллз», во дворике, конечно. Короче, сидим мы там под пальмой, и к нам подваливает карлик в ливрее с розовым телефоном и говорит: «По-видимому, это тот самый звонок, сэр, которого вы ждали все это время».

Я засмеялся и вскрыл банку пива, залив пеной сиденье.

– И знаешь что? Он попал в точку! Я ждал звонка, хотя не знал, от кого он поступит. Врубаешься?

На лице пацана застыла маска нескрываемого ужаса и замешательства. Меня понесло дальше:

– Имей в виду: человек за рулем – мой адвокат. Это не псих какой-нибудь, которого я подобрал на бульваре. Бля, ты только посмотри на него! Он совсем не похож на нас с тобой, верно? А все потому, что он иностранец. Кажется, из Самоа. Но это неважно, правильно? Ты случаем не расист?

– Нет, что вы! – вырвалось у него.

– Я так и подумал. Потому что, несмотря на его национальность, он для меня представляет невероятную ценность.

Я бросил взгляд на адвоката. Его мысли витали где-то далеко от нас.

Тогда я двинул кулаком по спинке водительского сиденья.

– Это важно, черт возьми! Я не вру!

Машина опасно вильнула в сторону, но быстро выровнялась.

– Не трогай, блядь, мою шею! – рявкнул адвокат.

Мальчишка застыл на заднем сиденье, словно прикидывал, не выпрыгнуть ли на полном ходу.

Между нами пробегали неприятные флюиды – но почему? Я был озадачен и расстроен. Неужели в этой машине ни с кем нельзя пообщаться? Неужели мы скатились до уровня тупых животных?

Между тем я ничего не выдумал. В этом я был уверен. И считал очень важным делом до конца разъяснить смысл нашего путешествия. Мы действительно просидели в баре «Поло» много часов, попивая «Сингапурский слинг» с мескалем и лакируя смесь пивом. Поэтому, когда поступил звонок, я был к нему готов.

Помню, карлик подошел к нашему столику с опаской, и, когда он передал мне розовый телефон, я ничего не говорил – только слушал. Потом повесил трубку и повернулся к адвокату.

– Из редакции звонили, – сообщил я. – Хотят, чтобы я немедленно отправился в Лас-Вегас и связался с фотографом-португальцем по имени Ласерда. Он расскажет все подробности. Мне надо лишь заселиться в номер, он сам меня найдет.

Адвокат немного помолчал, потом оживился:

– Какого черта! Кажется, я понял расклад. Задание не обещает ничего хорошего. – Он заправил майку цвета хаки в вискозные клеши и заказал новый коктейль. – Без советов опытного юриста ты наломаешь дров. Вот мой первый совет: возьми напрокат скоростную тачку с откидным верхом и свали на хер из Лос-Анджелеса хотя бы на пару суток. – Адвокат грустно покачал головой. – Капец уик-энду – мне, естественно, придется ехать с тобой. И еще – надо вооружиться.

– Почему бы и нет? – сказал я. – Если за такое дело вообще браться, то надо делать его на совесть. Нам понадобится приличное оборудование и побольше налика – хотя бы на наркоту и сверхчувствительный магнитофон, чтобы все постоянно записывать.

– На какую тему репортаж?

– О «Минт-400» – самой коронной внедорожной гонке для мотоциклов и песчаных багги в истории профессионального спорта. Фантастическое зрелище, устроенное в честь жирного жлоба по имени Дел Уэбб, владельца роскошного отеля «Минт» в самом центре Лас-Вегаса. По крайней мере, так говорится в пресс-релизе. Мой человек в Нью-Йорке только что зачитал его по телефону.

– Как твой адвокат я советую купить мотоцикл. Иначе как ты сможешь правильно писать о таких вещах?

– Ну уж нет. Где мы тут возьмем «Винсент Блэк Шэдоу»?

– Это еще что?

– Улетный байк. У новой модели объем движка две тысячи кубов, мощность двести лошадиных сил, четыре тысячи оборотов в минуту, рама из магниевого сплава с двумя седлами из пеностирола и собственная масса ровно девяносто килограммов.

– Подходящий аппарат для такого замеса.

– Идеальный, – заверил я. – Эта холера не любит повороты, но на прямой трассе гонит так, что чертям тошно. F-111 сделает на взлете.

– На взлете? А мы сами не улетим?

– Ни фига. Я позвоню в Нью-Йорк, пусть готовят бабло.

В нью-йоркском офисе о «Винсенте Блэк Шэдоу» ничего не слышали и направили меня в бюро Лос-Анджелеса, которое, кстати, находится в Беверли-Хиллз, всего в нескольких кварталах от бара «Поло», но, когда я туда явился, чувиха из бухгалтерии отказалась выдать наличкой больше трехсот баксов. Типа, она понятия не имеет, кто я такой. К этому моменту я уже обливался потом. Для Калифорнии у меня слишком густая кровь. Мне всегда крайне трудно объясняться в здешнем климате. Как объяснишься, когда с тебя градом льет пот, глаза покраснели, а руки дрожат мелкой дрожью?

Поэтому я взял три сотни и вышел. Адвокат ждал меня в баре за углом.

– Для начального капитала маловато, – сказал он. – Нужен безлимитный кредит.

Я обещал, что мы его получим.

– Вы там на Самоа все такие, – сказал я. – Никакой веры в фундаментальную порядочность культуры белого человека. Господи, всего час назад мы сидели в вонючем шалмане на полной мели и без мазы на выходные, как вдруг звонит неизвестно кто из Нью-Йорка, велит мне ехать в Лас-Вегас и к черту расходы, после чего отправляет меня в какую-то контору в Беверли-Хиллз, где еще одна не пойми кто отстегивает мне триста баксов за просто так. Это и есть, дорогой мой, Американская мечта в действии! Было бы глупо не оседлать эту торпеду и не прокатиться на ней до самого конца.

– И то правда, – согласился адвокат. – Так и сделаем.

– Путем. Но сначала надо раздобыть тачку. Потом – кокаин, магнитофон для правильной музыки и гавайские рубахи.

К такой поездке можно подготовиться только одним способом: нарядиться, как павлины, закинуться так, чтоб срывало крышу, и сделать бросок через пустыню, чтобы потом накропать репортаж. Никогда нельзя забывать о главном деле. Вот только о чем писать? Никто не удосужился объяснить. Значит, историю придется высосать из пальца. Свобода предпринимательства. Американская мечта. Горацио Элджер[1] спятил, перебрав наркоты в Лас-Вегасе. Гонзо-журналистика в чистом виде.

Есть еще и социально-духовный фактор. Время от времени, когда жизнь тяжела и тебя со всех сторон обложили хорьки, единственное лекарство – заправиться вредной химией и гнать, как бешеный, из Голливуда в Лас-Вегас. Найти, так сказать, покой в лоне солнечной пустыни. Откинуть верх, втопить педаль газа до упора, намазать лицо белым маслом для загара, врубить музыку на полную громкость, ну и, конечно, прихватить хотя бы пол-литра эфира.

Достать наркоту не составило проблем; найти в Голливуде в 6:30 вечера в пятницу тачку и диктофон оказалось куда труднее. Одна машина у меня уже имелась, но для путешествия через пустыню она была слишком мала и медлительна. Мы пошли в полинезийский бар, где мой адвокат сделал семнадцать звонков, пока не нашел кабриолет подходящей мощности и расцветки.

– Придержи его, – сказал он в трубку. – Мы приедем и все оформим через полчаса. – А через минуту заорал: – Что? Разумеется, у покупателя есть кредитная карта крупного банка. Ты хоть соображаешь, блядь, с кем говоришь?

– Не позволяй этой свинье катить на тебя бочку, – сказал я, когда адвокат в сердцах швырнул трубку на рычаг. – Теперь надо съездить в магазин классной звуковой аппаратуры. Дрянцо нас не устроит. Нам нужен бельгийский «Гелиоватт» с управляемым голосом направленным микрофоном, чтобы ловил даже базар во встречных машинах.

Мы сделали еще несколько звонков и обнаружили нужную аппаратуру в магазине, расположенном примерно в восьми километрах. Он уже закрылся, но продавец обещал подождать, если мы спешим. Нас задержал «стингрей», насмерть сбивший пешехода на бульваре Сансет. Когда мы приехали на место, магазин был закрыт на замок. Внутри были люди, но они не открывали двойную стеклянную дверь, пока мы заявили о своих твердых намерениях, пару раз по ней врезав.

Наконец, к двери подошли два продавца с монтировками, и мы смогли через узкую щель договориться о покупке. Они приоткрыли дверь ровно настолько, чтобы просунуть товар, после чего тут же ее захлопнули и заперли на ключ.

– Берите свое барахло и проваливайте к черту, – крикнул один из продавцов напоследок.

Адвокат погрозил им кулаком.

– Мы еще вернемся, – пообещал он. – Однажды кину в вашу халабуду блядскую бомбу! Ваши фамилии есть на квитанции о продаже. Найду, где вы живете, и сожгу ваши дома на хер!

– Пусть теперь думает, – пробурчал адвокат, когда мы отъехали. – Это типаж психа-параноика. Таких издалека видно.

В прокате машин возникли новые проблемы. Подписав все документы, я сел в машину и, сдавая задом, чуть не потерял управление и не врезался в бензоколонку. Служащий проката был в шоке.

– Эй… а-а… вы, ребята, поосторожней с машиной, хорошо?

– Не вопрос.

– Господи! – возопил клерк. – Вы только что сдали назад через полуметровую опорную плиту и даже не притормозили! Задом! На скорости семьдесят километров! И чуть не снесли бензоколонку!

– Все нормалек, – ответил я. – У меня метод такой проверять коробку передач. Задним ходом. Проверка на стресс-фактор.

Тем временем мой адвокат живо перекладывал ром и лед из «пинто» на заднее сиденье кабриолета. Служащий наблюдал за ним с отвисшей челюстью.

– Ребята, вы что, будете пить?

– Я не пью, – сказал я.

– Залей чертов бак, – рявкнул адвокат. – Мы, блядь, торопимся. Едем в Лас-Вегас на гонки в пустыне.

– Что-о?

– Не беспокойся, – пожал я плечами. – Мы ответственные люди.

Проследив, чтобы служащий закрыл крышку бензобака, я включил низкую передачу, и мы воткнулись в дорожный трафик.

– Еще один нервный, – прокомментировал адвокат. – Похоже, накрутил себя спидом.

– Точно. Надо было дать ему пару красненьких.

– Такому борову красненькие не помогут. Да пошел он к черту. У нас еще куча дел перед дорогой.

– Я хочу раздобыть рясы. Они могут пригодиться в Лас-Вегасе.

Однако все магазины карнавальных костюмов были закрыты, а грабить церковь не хотелось.

– Зачем париться? – сказал адвокат. – И не забывай: многие копы – злобные католики. Ты только представь, что эти мерзавцы с нами сделают, если поймают обдолбанными, пьяными и в краденых рясах? Да они нас кастрируют на хер!

– Ты прав. И ради Бога, не кури эту трубку на перекрестках перед светофорами. Не забывай, что мы как на ладони.

Он кивнул.

– Нужно найти большой кальян. Чтобы поставить его на сиденье, подальше от чужих глаз. Если кто-то заметит, подумает, что мы вдыхаем кислород.

Остаток ночи мы провели в поисках нужного материала и за его укладкой в машину. Потом поели мескалина и искупались в океане. Перед рассветом позавтракали в кофейне в Малибу, осторожно пересекли город и устремились по окутанной смогом пасаденской автостраде на восток.

У меня застряли в мозгах слова пацана-попутчика о том, что он никогда не ездил в кабриолете. Несчастное чмо живет в мире, где мимо него то и дело проносятся кабриолеты, а он ни разу в них даже не сидел. Я почувствовал себя королем Египта. Меня подмывало приказать адвокату остановиться в ближайшем аэропорту и составить простой контракт на принципах общего права, по которому машина перешла бы в собственность этого убогого сукина сына. Типа «распишись здесь и здесь, и тачка твоя». Отдать ему ключи, кредиткой оплатить реактивный самолет до какого-нибудь места вроде Майами, взять напрокат еще один здоровенный красный, как пожарная машина, кабриолет, пригодный для поездки на бешеной скорости под дурью по мосту до последней точки Ки-Уэст, и там обменять его на катер. Вперед без остановки!

Маниакальное видение быстро рассеялось. Нет смысла подводить безобидного пацана под монастырь, к тому же у меня были свои виды на эту машину. Я собирался шикануть на этой таратайке в Лас-Вегасе. Может, даже устроить серьезный рывок на главном бульваре – остановиться на большом светофоре у «Фламинго» и крикнуть другим водителям: «Ну что? Ссыкуны! Петушня! Когда чертов светофор моргнет зеленым, я выжму газ до упора, и вас, беспонтовых уродов, просто сдует с дороги!» Ага. Брошу вызов чмырям прямо на их территории. С визгом шин рвану по тротуару, чтоб аж заносило, с бутылкой рома в лапе, давя на клаксон, чтобы заглушить музыку. С остекленевшими глазами, безумно выпученными за крохотными мафиозными темными очками в золотой оправе, орущий что-то нечленораздельное, в опасной стадии опьянения, воняющий эфиром и предсмертным психозом. С ревом накручивая обороты до жуткого, пронзительного воя в ожидании перемены знака светофора.

Как часто выпадает в жизни такой шанс пронять сволочей до печенки? Слоны в старости, хромая, спускаются с гор умирать в долину, американцы в старости выезжают в поисках смерти на хайвей в здоровенных машинах.

Однако наш вояж другого рода, это – классическая констатация всего правильного, истинного и достойного в национальном характере, грубая, плотская дань фантастическим возможностям, предоставленным обитателям этой страны, но только тем, кто наделен силой духа. А уж силой духа мы были затарены под завязку.

Мой адвокат, невзирая на расовую неполноценность, в эту концепцию врубался, а вот достучаться до попутчика оказалось нелегко. Пацан сказал, что понимает, но по его глазам я видел, что он ни черта не понял. Он мне лгал.

Машина внезапно съехала с дороги и, пробуксовывая, остановилась на обочине, посыпанной гравием. Меня швырнуло на приборную доску. Адвокат обмяк за рулем.

– В чем дело? – рявкнул я.

– Сердце… – простонал он. – Где лекарство?

– А-а, лекарство… Здесь.

Я сунул руку в чемоданчик за амилнитритом. Наш попутчик, похоже, оцепенел от ужаса.

– Не бойся, – сказал я. – У него слабое сердце. Грудная жаба. Но у нас есть с собой лекарство. Ага, вот.

Я достал из жестяной коробочки четыре ампулы амилнитрита и две подал адвокату. Он немедленно вскрыл одну и поднес ее к носу. Я сделал то же самое.

Адвокат втянул пары ноздрями и откинулся на сиденье, глядя прямо на солнце.

– Вруби погромче чертову музыку! – рявкнул он. – У меня в груди не сердце – аллигатор! Звук! Четкость! Басы! Давай басы! – махал он голыми руками небу. – Мы что, старухи какие-нибудь?

Я врубил радио и магнитофон на полную железку.

– Презренный гаденыш-крючкотвор! – сказал я. – Следи за базаром! Ты говоришь с доктором журналистики.

Адвокат истерически захохотал.

– Какого хрена мы забыли в этой пустыне? Пусть кто-нибудь вызовет полицию. Нам нужна помощь!

– Не обращай внимания на эту свинью, – сказал я попутчику. – Он плохо переносит лекарство. Вообще-то мы оба доктора журналистики и едем в Лас-Вегас освещать главное событие в жизни нашего поколения.

Тут смех разобрал и меня.

Адвокат обернулся, чтобы поближе взглянуть на пацана.

– На самом деле, – сказал он, – мы едем в Лас-Вегас, чтобы завалить героинового барона по кличке Дикий Генри. Он нас кинул. Ты ведь понимаешь, что это значит, не так ли?

Я хотел заткнуть ему рот, но мы оба не могли произнести ни слова от смеха. Какого хера мы делаем в пустыне, если у нас у обоих такое слабое сердце?

– Дикий Генри обналичил чек моего друга, – прорычал адвокат мальчишке на заднем сиденье. – Мы вырвем из него легкие!

– И сожрем! – само собой вырвалось у меня. – Эта сволочь легко не отделается! До чего докатилась страна, в которой таким говнюкам позволено опускать докторов журналистики?

Вопрос остался без ответа. Адвокат сломал головку второй ампулы. Попутчик с заднего сиденья перебрался на крышку багажника и съехал по ней вниз.

– Спасибо, что подвезли! – крикнул он. – Большое спасибо. Вы мне нравитесь, ребята. Обо мне не беспокойтесь.

Пацан побежал по асфальту обратно в сторону Бейкера. Через пустыню без единого деревца.

– Подожди! – крикнул я ему вслед. – Вернись, выпей пива!

Но он, как видно, меня больше не слышал. Музыка играла очень громко, а мальчишка бежал со всех ног.

– Ну и хрен с ним, – заключил адвокат. – Мы нарвались на реального фрика. Этот малец заставил меня нервничать. Ты видел, какими глазами он на нас смотрел?.. Господи! Какое хорошее лекарство!

Я открыл дверцу и подошел к месту водителя.

– Подвинься. Я поведу. Надо выехать за пределы Калифорнии, пока этот пацан не наткнулся на копов.

– Черт, да у нас несколько часов в запасе. Ему сто километров пиликать в любую сторону.

– Нам тоже.

– Давай вернемся в бар «Поло». Там нас ни за что не станут искать.

Я пропустил предложение мимо ушей.

– Открой текилу, – сказал я, когда мы вновь с ветерком двинулись в путь.

На шоссе я вдавил педаль газа до упора. Через пару секунд адвокат наклонился ко мне с картой.

– Впереди населенный пункт под названием Мескаль-Спрингс. Как адвокат я советую сделать остановку и искупаться.

Я покачал головой.

– Нам обязательно надо успеть в «Минт-Отель» до начала регистрации представителей прессы. Иначе придется самим платить за номер.

Адвокат кивнул.

– Только давай ты не будешь гнать пургу насчет Американской мечты. Главное – Великая Самоанская мечта. – Он порылся в чемоданчике со снадобьями. – Пора зажевать промокашку. Дешевый мескалин давно перестал действовать. Боюсь, я больше не выдержу запах этого чертова эфира.

– А мне нравится. Нужно намочить в эфире полотенце и положить на пол рядом с педалью газа, чтобы пары шли вверх всю дорогу до Лас-Вегаса.

Адвокат перевернул кассету другой стороной.

Радио завывало политическую песню Джона Леннона «Власть народу – прямо сейчас!». Чувак опоздал на десять лет.

– Бедному дурачку надо было сидеть и не рыпаться, – заметил адвокат. – Такие козлы только мешаются под ногами, когда корчат из себя серьезных.

– Если говорить о серьезных вещах, пожалуй, самое время перейти на эфир и кокаин.

– Забудь про эфир. Оставь его на отель – польем им коврик в номере. Вот, возьми. Половина солнечной промокашки. Просто пожуй как жвачку на бейсболе.

Я зажевал промокашку. Адвокат возился с солонкой, наполненной кокаином. Открыл, рассыпал. С воплями начал хватать пальцами ветер, уносящий мелкую белую пыль на обочину пустынного шоссе. В Большой Красной Акуле закрутился маленький, но очень дорогостоящий смерч.

– О господи! – простонал адвокат. – Ты видел, что сотворил с нами Бог?

– Это не Бог сотворил! – заорал я. – Это все ты! Ты у нас блядский агент по наркотикам. Я с самого начала понял, что ты облажаешься, свинья ты эдакая!

– Полегче, – сказал он. В руках у него вдруг оказался черный «магнум» калибра 9 мм, один из короткоствольных пистолетов марки «кольт питон 5» с желобками на барабане. – Здесь полно стервятников. К утру все косточки обглодают.

– Сука! Вот приедем в Лас-Вегас, я изрублю тебя на котлеты. Что, по-твоему, подумает Союз наркоторговцев, если я появлюсь с агентом по наркоте из Самоа?

– Они убьют нас обоих. Дикий Генри меня знает. Черт, ведь я твой адвокат.

Он разразился адским смехом.

– Ты по уши закинулся кислотой, идиот. Если мы успеем поселиться в отеле раньше, чем ты превратишься в дикое животное, считай, произошло долбаное чудо. Ты готов? Сумеешь заселиться в отель в Лас-Вегасе под чужой личиной, с крышей, съехавшей от кислоты?

Адвокат снова заржал и уткнул нос в солонку, вставив свернутую в трубочку двадцатидолларовую банкноту в остатки порошка на донышке.

– Сколько времени осталось? – спросил я.

– Минут тридцать еще. Как твой адвокат я рекомендую ехать на полной скорости.

Лас-Вегас уже маячил впереди. Сквозь голубую дымку пустыни в промежутках между кактусами проступали контуры высотных отелей: «Сахара», «Лэндмарк», «Американа» и зловещий «Тандерберд», нагромождение далеких серых прямоугольников.

Тридцать минут. Чертовски мало. Наш пункт назначения – отель «Минт» в деловой части города, а если не успеем добраться до него раньше, чем окончательно съедет крыша, в запасе есть тюрьма штата Невада в Карсон-Сити. Я однажды там побывал, и, хотя я всего лишь брал тогда интервью у заключенных, мне не хотелось попадать туда еще раз по какой бы то ни было причине. Так что выбор у нас был только один: кислота кислотой, но надо прорываться. Закончить всю официальную тягомотину, поставить машину в гараж отеля, не смутить клерка за стойкой, разобраться с коридорным, получить под роспись пропуска для прессы – все это притворно, совершенно незаконно, с наглой рожей… Другого пути нет.

«Если умертвить тело, голова сдохнет сама собой» – по какой причине эта запись появилась в моем блокноте, я уже не помню. Может быть, она как-то связана с Джо Фрейзером. Жив ли он еще? Способен ли говорить? Я смотрел его поединок в Сиэтле жутко бухой, сидя четырьмя рядами ниже губернатора. Событие – это был конец шестидесятых – во многих отношениях оставило тягостный осадок. Тимоти Лири[2] попал в заложники к Элдриджу Кливеру[3] в Алжире, Боб Дилан стриг купоны в Гринвич-Виллидже, двух братьев Кеннеди завалили оборотни, Оусли[4] сворачивал салфетки в тюрьме на острове Терминал, а Кассиус Клей / Мухаммед Али еще не был сброшен с пьедестала человеком-котлетой, которому угрожали убийством. Джо Фрейзер, как и Никсон, в конечном счете одержал верх над соперниками по причинам, которые люди вроде меня отказывались понять или, по крайней мере, обсуждать вслух.

Однако это была другая эпоха, ее выжгли и вытравили жестокие реалии тухлого 1971 года от Рождества Христова. За эти несколько лет многое изменилось. И я ехал в Лас-Вегас по поручению редактора отдела мотоспорта глянцевого журнала, отправившего меня туда не пойми зачем в Большой Красной Акуле. «Поезжай и посмотри, что к чему, – сказали в редакции. – А дальше мы сами разберемся».

Чего ж не посмотреть? Однако к прибытию в отель «Минт» мой адвокат утратил способность лихо пройти регистрацию. Нас заставили встать в очередь со всеми остальными, что в нашем состоянии было невероятно трудновыполнимо. Я постоянно внушал себе: «Веди себя тихо, будь спокоен, ничего не болтай, открывай рот, только если тебя о чем-то спросят, назови свое имя, должность и орган прессы, на который ты работаешь, а больше ничего не добавляй, не обращай внимания на ужасный эффект от наркотиков, делай вид, что ничего не происходит». Когда я, наконец, подвалил к стойке и начал что-то лепетать, меня охватил ни с чем не сравнимый ужас. Под ледяным взглядом дамы за стойкой все мои заученные фразы в одно мгновение рассыпались.

– Привет! – сказал я. – Меня зовут… э-э… Рауль Дюк. Да, я точно есть в списке. Бесплатный обед, высшая мудрость, все включено – почему бы и нет? Со мной мой адвокат, я, конечно, понимаю, что его фамилии нет в списке, но нам нужен люкс. Вообще-то он мой водитель. Мы приехали на Красной Акуле прямо с бульвара Стрип, а теперь черед пустыни, правильно я говорю? Да. Проверьте список, вы сами увидите. Не беспокойтесь. Сколько с меня? Что еще надо сделать?

Женщина даже не сморгнула.

– Ваш номер пока не готов, – заявила она. – О вас спрашивали.

– Нет! – завопил я. – За что? Мы еще ничего не сделали!

Ноги сделались ватными. Я схватился за стойку, навалившись на нее грудью. Женщина протянула конверт, но я отказался его взять. Лицо администраторши вдруг начало меняться, набухать, пульсировать, вылезли жуткие зеленые брыли и клыки, да это же морда мурены! Смертельно ядовитой твари! Я отшатнулся, наткнувшись на адвоката, протянувшего руку за оставленной запиской.

– Я сам разберусь, – сказал он женщине. – У этого человека слабое сердце, но у меня с собой достаточно лекарства. Доктор Гонзо моя фамилия. Срочно приготовьте наш номер. Мы подождем в баре.

Администраторша пожала плечами нам вслед. В городе-заповеднике психов никто не обращает внимания на кислотных фриков. Мы кое-как пересекли переполненное фойе и нашли два свободных высоких табурета у барной стойки. Адвокат заказал два бокала «Куба либре» и пиво, достал мескаль и только тогда вскрыл конверт.

– Кто такой Ласерда? – спросил он. – Этот тип ждет нас в номере на двенадцатом этаже.

Я не помнил. Ласерда? Имя о чем-то мне говорило, но я не мог сосредоточиться. Вокруг нас происходили ужасные вещи. Рядом со мной гигантская рептилия грызла шею какой-то женщины, ковровое покрытие превратилось в пропитанную кровью губку, на которую невозможно было ступить и удержаться на ногах.

– Закажи туфли для гольфа, – прошептал я. – Иначе мы не выберемся отсюда живыми. Ты заметил, что ящеры свободно передвигаются по этому месиву? Потому что у них на лапах когти!

– Ящеры? – переспросил адвокат. – Если ты думаешь, что мы влипли, то ли еще будет в лифте.

Адвокат снял свои бразильские очки, и я заметил, что он плачет.

– Я только что был наверху, говорил с этим Ласердой, – сказал он. – Я сказал, что мы видим его насквозь. Он назвался фотографом, пришлось упомянуть Дикого Генри, и это сработало. Он испугался: понял, что мы его раскусили.

– Парень знает, что у нас есть «магнумы»?

– Нет. Но я сказал, что мы приехали на «Винсент Блэк Шэдоу». Он чуть не обосрался.

– Отлично. Что с нашим номером? И с туфлями для гольфа? Мы сидим в самой середине гребаного вольера с рептилиями. А они еще поят этих тварей бухлом! Нас в два счета порвут на лоскуты. Господи, ты только под ноги погляди! Ты когда-нибудь видел столько крови? Сколько человек они уже загрызли? – Я обвел жестом зал и указал на группу, которая явно глазела на нас. – Черт! Посмотри на этот сброд. Они нас заметили!

– Это столик регистрации прессы, – сказал адвокат. – Нам нужно расписаться за пропуска. Давай побыстрее с этим покончим. Иди за пропусками, а я возьму номер.

В конце концов, ближе к вечеру нам дали люкс. Адвокат тут же позвонил в службу доставки и заказал в номер четыре клубных сэндвича, четыре бокала креветок с соусом, литр рома и девять свежих грейпфрутов.

– Витамина С, – объяснил он, – мало не бывает.

Я одобрил. К этому моменту выпитое начало разбавлять эффект кислоты, и галлюцинации сократились до приемлемого уровня. Официант, доставивший заказ, все еще отдаленно напоминал рептилию, зато я перестал видеть птеродактилей, бродящих по коридорам по лужам свежей крови. Осталась единственная проблема – гигантская неоновая вывеска за окном, заслонявшая панораму гор, миллионы разноцветных шариков, бегающие по замысловатым дорожкам, странные символы и ажурные узоры, издающие громкое гудение.

– Глянь в окно, – попросил я.

– Зачем?

– В небе… большая машина… своего рода электрический змей… он нацелился прямо на нас.

– Пристрели его.

– Потом. Я хочу изучить его повадки.

Адвокат отошел в угол и потянул за цепочку, чтобы закрыть шторы.

– Слушай, кончай болтать о змеях, пиявках, ящерах и прочей херне. Ты меня уже достал, – сказал он.

– Не беспокойся.

– Не беспокойся? Господи, да я чуть с глузда не съехал около бара. Нас сюда больше ни за что не пустят после той сцены, что ты устроил у столика регистрации прессы.

– Какой сцены?

– Сволочь ты! Я тебя всего на три минуты одного оставил. Ты этих людей до усрачки напугал. Размахивал чертовой свайкой и что-то орал про рептилий. Тебе еще повезло, что я быстро вернулся. Они чуть было полицию не вызвали. Я им сказал, что ты просто напился вдрызг и я сейчас отведу тебя в номер под холодный душ. Черт, нам выдали пропуска для прессы только по одной причине – лишь бы быстрее от нас избавиться. – Адвокат нервно расхаживал по номеру. – От такого зрелища я вмиг протрезвел. Мне нужно опять закинуться. Куда ты дел мескалин?

– Посмотри в чемоданчике.

Адвокат открыл чемоданчик и зажевал две гранулы. Я между тем настроил музон.

– Тебе, пожалуй, и одной хватит, – сказал он. – Ты от кислоты еще не отошел.

Я согласился.

– Надо бы прошвырнуться, пока совсем не стемнело, – предложил я. – Хотя сперва новости посмотрим по телику. Давай нарежем этот грейпфрут и сварганим классный пунш с ромом. Промокашку можно добавить… А где машина?

– Мы ее кому-то передали на стоянке. Талончик – в моем кейсе.

– Какой номер? Я позвоню, пусть помоют эту сволочь, очистят от пыли и грязи.

– Хорошая мысль.

Однако талончик не нашелся.

– Теперь нам жопа, – констатировал я. – Без квитанции нам тачку ни за что не вернут.

Адвокат немного подумал, взял трубку телефона и попросил соединить его с гаражом.

– Это доктор Гонзо из восемьсот пятидесятого. Я, похоже, потерял корешок квитанции на красный кабриолет, который оставил у вас, но я хочу, чтобы машину помыли и она была готова к выезду через полчаса. Вы можете прислать запасной корешок? Что? Вот как? Ладно. – Он повесил трубку и потянулся за трубкой для гашиша. – Никаких проблем. Чувак запомнил меня в лицо.

– Это хорошо. Когда мы появимся, они нам наверно предъявят кругленький счет.

Адвокат покачал головой.

– Как твой адвокат я рекомендую не сомневаться в моих способностях.

В новостях по телику говорили о вторжении в Лаос как о серии катастрофических событий – взрывы, искореженные обломки, бегущие люди, охваченные ужасом, пентагоновские генералы, мямлящие дебильную ложь.

– Да выключи ты это дерьмо! – рявкнул адвокат. – Хватит здесь сидеть!

Мудрое решение. Через несколько минут мы забрали машину, и адвокат, вырубившись от наркоты, проехал на красный свет по Мейн-стрит раньше, чем я успел перехватить управление. Я привел его в вертикальное положение на пассажирском сиденье, а сам сел за руль, чувствуя себя нормально и даже невероятно бодро. Я заметил, что люди во всех соседних машинах о чем-то говорят, и мне захотелось их услышать. Всех сразу. Однако направленный микрофон лежал в багажнике. Поразмыслив, я решил не доставать его. Лас-Вегас не тот город, где можно разъезжать по главной улице и целиться в людей штуковиной, похожей на базуку. Включи радио. Включи магнитофон. Смотри на закат впереди. Опусти стекла на окнах и лови лицом прохладный ветерок из пустыни. О, да, самое то. Все под контролем. Два добрых приятеля в огненно-красной открытой машине субботним вечером рассекают по главной улице Лас-Вегаса – обдолбанные, бухие, со съехавшими мозгами. Правильные парни.

Господи, это что еще за музыка?

«Боевой гимн лейтенанта Келли»[5]:

«…и мы идем. Когда пришел в последний лагерь, в заоблачном краю, и Главный командир спросил… (Что, Рыжик, он спросил?) Ты смело в бой шел иль бежал от боя? (И что ты, Рыжик, отвечал?) На выстрелы винтовок мы дали залп из всех стволов…»

Нет! Такого не могут крутить по радио! Видимо, наркотики действуют. Я посмотрел на адвоката. Он сидел, уткнувшись неподвижным взглядом в небо. Его рассудок отъехал в последний лагерь в заоблачном краю. Слава тебе, господи, что он не слышит эту песню. Она бы ввергла его в приступ расового бешенства.

К счастью, песня закончилась. Однако настроение было уже испорчено. К тому же начал действовать дьявольский кактус, отчего я погрузился в нечеловеческий депрессняк. В этот момент мы неожиданно оказались на повороте к оружейному клубу «Минт». Щит сообщал, что до клуба оставалось полтора километра. Но я даже с этого расстояния различал шумный треск двухтактных мотоциклетных моторов. Подъехав ближе, я услышал еще один характерный звук.

Дробовики! Это гулкое «блам!» ни с чем не спутаешь.

Я остановил машину. Что там, черт возьми, происходит? Подняв стекла на окнах и скорчившись за рулем, я начал потихоньку продвигаться вперед по гравийной дорожке, пока не увидел десяток фигур, с регулярными интервалами паливших в небо из дробовиков.

Стрелки стояли на бетонной площадке, обсаженной пустынными мескитовыми деревцами, в чахлом оазисе посреди пустыря севернее Лас-Вегаса. Они кучковались в пятидесяти метрах от одноэтажного здания из бетонных блоков, на которое отбрасывали тень десять-двадцать деревьев, их окружало кольцо из полицейских машин, байков и прицепов с мотоциклами.

Ну конечно, стрелковый клуб «Минто»! Разве эти психи потерпят отмену стрельб? Сотня или больше байкеров, механиков и всякого мотоциклетного планктона слонялись возле пит-стопов, записывались на завтрашние гонки, лениво потягивали пиво и оценивающе рассматривали аппараты друг друга, а прямо у них под носом стрелки с дробовиками, не теряя времени, были полностью поглощены вылетавшими из пусковой установки каждые пять секунд тарелочками.

«Ну а что такого?» – подумал я. Стрельба задавала своеобразный басовый ритм для высоких, беспорядочных звуков, издаваемых сворой мотоциклистов. Я остановил машину и примкнул к толпе, оставив адвоката в состоянии комы.

Купив пива, я стал наблюдать за регистрацией мотоциклов. Здесь были отлаженные шведские болиды «хускварны», «ямахи», «кавасаки», несколько «триумфов-500», «майко», один «чезет», один «пурсанг», сплошь очень быстрые, сверхлегкие аппараты для езды по пустыне. Ни одного тяжеловеса-«харлея». «Спортстеров» и тех не было. Эти гиганты здесь так же неуместны, как Большая Красная Акула в соревновании багги-дюноходов.

Может, все-таки записаться? Назначить адвоката водителем и отправить его на линию старта, накачанным эфиром и кислотой? Как они отреагируют? Никто не отважится бросить вызов сумасшедшему. Он же перевернется на первом повороте и зараз угробит четыре-пять багги – настоящий заезд смертников.

– Сколько стоит записаться? – спросил я человека за столом регистрации.

– Два пятьдесят.

– А если у меня «Винсент Блэк Шэдоу»?

Регистратор посмотрел на меня без тени дружелюбия, но промолчал. Я заметил у него на поясе револьвер 38-го калибра.

– Проехали, – буркнул я. – Мой водитель в любом случае заболел.

– Больной здесь не только твой водитель, приятель.

– У него в горле кость застряла – говорить не может.

– Что? – Человек за столом недобро прищурился, но тут его взгляд привлекло что-то еще. Он выпучил глаза на моего адвоката, тот снял свои датские очки и пеструю рубаху и, смахивая в полуголом виде на пациента психбольницы, тяжело дышал.

– Что-то не так? – прохрипел он. – Это мой клиент. Вам в суд захотелось?

Адвокат схватил регистратора за плечо и развернул его лицом к себе.

– Не надо в суд, – сказал я. – Здесь «Винсент Блэк Шэдоу» не принимают.

– Минуточку! – взревел адвокат. – Что значит, не принимают? Ты что, вступил в сговор с этими свиньями?

– Никуда я не вступал, – сказал я, подталкивая его в сторону ворот. – Ты заметил, что они все вооружены? Одни мы без оружия. Слышишь, как стреляют?

Адвокат на мгновение замер, прислушался и бросился со всех ног к автомобилю.

– Пидорасы! – крикнул он, обернувшись. – Мы еще вернемся!

К тому времени, когда мы вывели Акулу на шоссе, к нему вернулся дар речи.

– Господи, как нас занесло к этим психованным фанатикам? Давай уедем на хер отсюда. Эти мудаки пытались нас убить!

К раннему утру гонщики были готовы. Красив рассвет над пустыней, захватывающее зрелище. Однако гонки начинались только в девять, и нам пришлось убивать три часа в казино рядом с точкой старта. Там-то и начались неприятности.

Бар открывался в семь. В подвале продавали кофе и пончики, но тем, кто всю ночь сидит в таком месте, как отель «Серкас-Серкас», кофе и пончики не нужны. Требовалось что-нибудь покрепче. Настроение было паршивое, причем нас собралось рыл двести, поэтому бар открыли пораньше. К восьми тридцати вокруг всех грязных столов толпился народ. Зал гудел от шума и пьяных выкриков.

Костлявый задрот средних лет в футболке с эмблемой «Харлей-Дэвидсон» подвалил к бару и проорал:

– Черт побери! Какой сегодня день? Суббота?

– Скорее уже воскресенье, – ответил кто-то из зала.

– Ха! Вот это, бля, поворот! – прокричал босяк, не обращаясь ни к кому конкретно. – Еще вчера я был дома в Лонг-Айленде, и кто-то сказал мне о гонках «Минт-400». «Слушай, я поеду», – говорю я своей крале.

Мужик рассмеялся.

– Она начала нести всякий бред, ну вы знаете, как это бывает… я дал ей пару лещей и не успел опомниться, как меня уже месят двое типов на тротуаре. Какого черта! Отделали меня по первое число.

Он снова засмеялся, не обращая внимания на то, что никто его не слушал.

– Ага! Тут один из них говорит: «Ты куда намылился?» А я им: «В Лас-Вегас, на „Минт-400“». Тогда они дали мне десять баксов и подбросили до автобусного вокзала. – Говорящий запнулся. – Или, может, это были другие… В общем, я приехал. Чертовски длинная ночь, доложу вам! Семь часов в проклятом автобусе! Проснулся, гляжу, а вокруг Лас-Вегас. Какого черта я тут делаю, уже не могу вспомнить. Успел только подумать: «У-у, опять все сначала! Кто со мной разводится на этот раз?»

Ему сунули сигарету, и оратор, все еще улыбаясь, начал ее прикуривать.

– И тут я вспомнил: Боже, ведь я приехал на «Минт-400». Лафа в чистом виде, доложу я вам. Мне по хер, кто победит, а кто проиграет. Быть здесь с вами – уже кайф.

С ним никто не спорил. Все прекрасно понимали его настроение. В известных кругах «Минт-400» намного более важное событие, чем Супербоул, Кентукки Дерби или финал Роллер-дерби Нижнего Окленда вместе взятые. Гонки в пустыне привлекают особую породу фанатов, и забулдыга в майке с эмблемой «Харлея» явно относился к их числу.

Корреспондент журнала «Лайф» сочувственно кивнул и гаркнул бармену:

– Налей ему, чего он захочет!

– И поживее! – просипел я. – Почему бы не пять порций? – Я хлопнул по стойке кровоточащей ладонью. – Да что там! Давай десять!

– С меня столько же! – проорал журналист из «Лайфа». Он терял контакт со стойкой, медленно опускаясь на колени, но все еще говорил с начальственным апломбом. – Сегодня волшебный момент для спорта. Второго такого, возможно, уже не будет. – У него вдруг надломился голос. – Я однажды освещал «Тройную корону»[6], – пробормотал он, – никакого сравнения.

Журналиста лихорадочно тянула за ремень какая-то бабенка с глазами лягушки.

– Встаньте! – упрашивала она. – Прошу вас, встаньте! Вы симпатичный мужчина, когда стоите на ногах.

Репортер рассеянно засмеялся.

– Слушайте, мадам, я нестерпимо красив даже лежа на полу, а если встану, вы и вовсе потеряете голову.

Женщина продолжала тащить его кверху. Она вертелась рядом с ним часа два и теперь решила перейти в наступление. Корреспондент не поддавался и оседал все ниже.

Я отвернулся. Ужасное зрелище. Ведь мы сливки национальной спортивной прессы! Собрались в Лас-Вегас по особому случаю – рассказать о четвертых ежегодных гонках «Минт-400». На таких мероприятиях не пристало маяться дурью.

Зрелище еще не началось, а налицо уже все признаки, что события выходят из-под контроля. В пустыне Невада наступает прекрасное прохладное утро, яркий рассвет, мы же забились в грязный бар внутри бетонного бункера и игорного казино под названием «Оружейный клуб Минт» в десяти милях от Лас-Вегаса. Гонки вот-вот начнутся, а у нас еще ничего не готово.

На улице чудаки обхаживали свои мотоциклы, заклеивали фары, подливали масло в вилки, подтягивали болты и гайки (болты на карбюраторах, гайки на коллекторах и т. п.). Ровно в девять с места рванула первая десятка мотоциклов. Флаг резко опустился, бедолаги врубили сцепление, и все вместе ввинтились в ближайший поворот, затем кто-то вырвался вперед (насколько я помню, это был чувак на «хускварне-405»). Когда гонщик поддал газу и пропал в облаке пыли, толпа отозвалась приветственным ревом.

– Ну вот и все, – сказал кто-то. – Вернутся через час или около того. Пошли обратно в бар.

Он был не прав. На старте ждали еще примерно сто девяносто мотоциклов. Участники вступали в гонку группами по десять человек каждые две минуты. Сначала за ними можно было уследить на расстоянии двести метров от линии старта. Однако видимость быстро испортилась. Третья группа из десяти байков исчезла в облаке пыли всего в ста метрах от того места, где мы стояли. К тому времени, когда ушла первая сотня (или примерно половина участников), видимость упала до пятнадцати метров. Мы не видели ничего дальше соломенных тюков позади пит-стопов.

Дальше этой точки образовалось невероятное и совершенно непроницаемое облако пыли, которое потом будет висеть над этой частью пустыни еще двое суток. Никто сначала не сообразил, что больше мы на знаменитых гонках «Минт-400» ничего не увидим. К обеду зону пит-стопов практически невозможно было различить из бара и казино, хотя до них было всего тридцать метров и светило яркое солнце. Сама мысль о «репортаже» с гонок в привычном смысле слова выглядела нелепо – все равно что следить за пловцами в олимпийском бассейне, наполненном тальком вместо воды. Компания «Форд», как и обещала, прислала для нужд прессы вездеход «бронко» с водителем. Поколесив по пустыне в поисках мотоциклистов и, наконец, случайно обнаружив одного из них, я отдал автомобиль фотографам, а сам вернулся в бар.

Настало время для мучительной переоценки положения. Гонки начались? Да. Я сам наблюдал их старт. А дальше что? Нанять вертолет? Вернуться в вонючий «бронко»? Колесить по чертовой пустыне и наблюдать, как это дурачье торопится пройти контрольные точки?

К десяти утра байкеры растянулись по всей трассе. Гонки превратились в соревнование на выносливость. Видимые действия происходили только на линии старта и финиша, где каждые несколько минут из облака пыли выскакивал очередной чмошник, пошатываясь, чуть не падая, слезал с мотоцикла, а экипаж механиков заправлял байк, чтобы отправить его обратно на трассу со свежим водителем в еще один восьмидесятикилометровый заезд вслепую через пыльное марево, навстречу целому часу жестокой, отбивающей почки тряски.

Около одиннадцати я сделал второй объезд на вездеходе, но мы смогли обнаружить только два багги-дюнохода, набитых типами, похожими на отставных старшин ВМФ из Сан-Диего. Они подрезали нас в сухом русле ручья и спросили в лоб:

– Где эта чертова фигня?

– Без понятия, – ответил я. – Мы, как и вы, обычные патриоты Америки.

Оба багги были покрыты зловещими эмблемами – кричащими орлами с американскими флагами в когтях, косоглазыми змеями, которых на куски резали бензопилы в звездно-полосатом раскрасе. На одной из машин вместо сиденья пассажира была, похоже, установлена пулеметная турель.

Ребята развлекались от души – носились по пустыне на предельной скорости и докапывались до всех встречных.

– Вы из какой конторы, чуваки? – прокричал один из них.

Двигатели ревели, мы едва слышали друг друга.

– Из спортивной прессы, – крикнул я в ответ. – Мы свои, наемные фанаты.

Нам вяло улыбнулись.

– Если хотите хорошую погоню, – прокричал я, – догоните этого вонючку из «Си-Би-Эс Ньюс» на большом черном «джипе». «Продажа Пентагона»[7] на его совести.

– Ни хрена себе! – хором воскликнули два ветерана. – Черный «джип», говоришь?

Они с ревом унеслись прочь, мы – в другую сторону. Вездеход скакал по камням между карликовых дубов и кактусов, словно железное перекати-поле. Пиво у меня в руках подскочило вверх, шлепнулось об потолок, упало мне на колени и залило промежность теплой пеной.

– Ты уволен! – рявкнул я водителю. – Отвези меня назад к пит-стопу.

Пришло время сделать передышку – рассмотреть паршивое задание и придумать, что с ним делать. Ласерда настаивал на тотальном охвате. Он рвался нырнуть обратно в пыльную бурю и попытаться снять кино– и фотокамерой редкие кадры, способные внушить благоговение.

Джо, наш водила, был не против. Его вообще-то звали не Джо, но нас попросили именно так к нему обращаться. Я накануне вечером говорил с боссом из компании «Форд», и он, когда речь зашла о выделенном водителе, сказал: «Его настоящее имя Стив, но вы должны звать его Джо».

– Почему бы и нет? – ответил я. – Мы будем звать его как он захочет. Торопыга подойдет?

– Ни хрена. Зовите его Джо.

Ласерда в районе полудня опять укатил в пустыню в компании Джо. Я вернулся в бар-казино под названием «Стрелковый клуб Минт», где принялся серьезно пить, серьезно размышлять и делать серьезные пометки.

Суббота, полночь. События той ночи отложились в памяти крайне нечетко. В качестве наводки у меня сохранились только карточки для игры в «кено» да исписанные заметками коктейльные салфетки. Вот одна из записей: «Позвонить челу из „Форда“, запросить „бронко“ для наблюдения за гонками… Фото?.. Ласерда/звонок… Почему не вертолет?.. Сесть на телефон, надавить на обормотов… громкие крики». Еще одна: «Вывеска на бульваре Парадайз „Топлесс нон-стоп“… халтурный секс, не то что в Эл-Эй. У местных баб соски́ с нашлепками – в Эл-Эй полный голяк и порево прямо на сцене… Лас-Вегас – общество вооруженных дрочил/здесь тащатся от азартных игр/секс только в придачу/крутой вояж для игроков по-крупному… Шлюхи за счет заведения для победителей, неудачники дрочат сами».

Давным-давно, когда я жил в Биг-Суре, у меня был друг, любивший ездить в Рино поиграть в кости на бабки. У него был свой магазин спорттоваров в Кармеле. Однажды он ездил в Рино на своем «мерседесе»-крузере три уик-энда подряд и всякий раз выигрывал по-крупному. После трех заходов он оказался в плюсе на пятнадцать штук и поэтому не поехал в четвертый раз, пригласив вместо этого друзей на ужин в «Непенфе». «Всегда надо уходить победителем, – вещал он. – Да и путь неблизкий». Утром в понедельник ему позвонил из Рино главный менеджер казино, которое он обработал.

– Мы ждали вас на выходные, а вы не приехали, – посетовал менеджер. – Персонал скучает.

– Брехня! – ответил мой друг.

На следующие выходные за ним прислали личный самолет с двумя девочками, «почетными гостями» главного менеджера. Для крупных игроков ничего не жалко.

А утром в понедельник тот же самолет, принадлежащий казино, доставил его обратно в аэропорт Монтерея. Пилот ссудил ему десять центов позвонить друзьям, чтобы те подвезли его до Кармела. Мой друг остался должен тридцать тысяч и через два месяца имел дело с самым отмороженным коллекторским агентством.

Он продал магазин, но этого все равно не хватило. Ничего, подождут, говорил он. Впрочем, потом беднягу отмудохали, что убедило его побыстрее назанимать денег, чтобы расплатиться с главным кредитором.

Азартные игры – очень серьезный бизнес, и в сравнении с Лас-Вегасом Рино выглядит деревенской продуктовой лавкой с добродушным хозяйчиком. Для неудачника Вегас самый подлый город на свете. Еще несколько лет назад на окраине Лас-Вегаса стоял огромный щит с надписью:

Поэтому мне было не по себе, когда в субботний вечер мы разъезжали мимо казино в машине, набитой марихуаной, с мозгами, загашенными кислотой. Мы несколько раз чуть не попались. В какой-то момент я попытался въехать на Большой Красной Акуле в прачечную отеля «Лэндмарк», но вход оказался слишком узким, и народ внутри почему-то жутко возбудился.

Потом мы отправились в «Дезерт Инн», чтобы попасть на шоу Дебби Рейнольдс и Гарри Джеймса.

– Не знаю, как насчет тебя, – сказал я адвокату, – но в моей деловой сфере важно быть в теме.

– В моей тоже. Тем не менее как твой адвокат я советую поехать в «Тропикану» на Гая Ломбардо. Он выступает в Синем зале со своими «Королевскими канадцами».

– Почему?

– Что почему?

– Почему я должен платить с трудом заработанные доллары, чтобы смотреть на гребаный ходячий труп?

– Послушай, мы зачем сюда приехали? Развлекаться или работать?

– Работать, конечно.

Мы ездили кругами, петляя по какой-то стоянке, наверно около «Дюнс», но оказалось, что у «Тандерберда». А может, у «Асиенды». Адвокат в поисках интересных мест изучал путеводитель по Вегасу.

– Как насчет зала игровых автоматов «Медный грош»? «Горячие ставки» звучит тяжеловато. Хот-доги по двадцать девять центов.

Тут вдруг народ начал на нас орать. Вышел какой-то косяк. Над капотом нависли громилы в красных с золотом мундирах.

– Вы что, спятили? – рявкнул один из них. – Здесь нельзя парковаться!

– Почему? – спросил я.

Место вроде просторное, для парковки вполне подходит. Я очень долго искал, где бы остановиться. Слишком долго. Собирался уже бросить машину и вызвать такси, но тут увидел свободное пространство.

Оно оказалось тротуаром перед главным входом в «Дезерт Инн». К этому времени я перескочил через столько бордюров, что последний даже не заметил. Теперь мы оказались в положении, которое было не так-то просто объяснить. Громилы у входа орут, сплошная неразбериха. Адвокат молнией выскочил из машины, размахивая пятидолларовой бумажкой.

– Нам надо запарковать машину. Я старинный друг Дебби. Мы когда-то вместе шалили.

На мгновение мне показалось, что он обломался, однако один из швейцаров протянул руку за бумажкой, приговаривая: «Хорошо, хорошо. Я позабочусь о ней, сэр», и оторвал корешок парковочной квитанции.

– Ни хрена себе! – воскликнул я, когда нас пропустили в фойе. – Нас чуть не накрыли. Ты быстро сообразил.

– А ты как думал? Я твой адвокат. Кстати, ты мне должен пять баксов. Верни немедленно.

Я пожал плечами и отдал ему банкноту. Аляповатое фойе отеля с орлоновым покрытием кричащих тонов выглядело неподходящим местом, чтобы торговаться из-за грошовых подачек оператору стоянки. В таких местах вручают «Оскары», выступают Синатры, дефилируют вице-президенты. От холла буквально разило огнеупорным пластиком и фальшивыми пальмами, убежищем больших кутил из высшего общества.

Мы направились в огромный банкетный зал с уверенным видом, однако нас не пропустили. Мы опоздали, сообщил человек в бордовом смокинге, зал набит битком. Свободных сидячих мест не осталось ни по какой цене.

– В жопу сидячие места, – заявил адвокат. – Мы старые друзья Дебби, приехали на ее шоу из самого Эл-Эй, и нас ни один черт не остановит.

Человек в смокинге начал что-то трындеть о пожарной безопасности, однако мой адвокат отказывался слушать. Наконец после шумных препирательств нас впустили задаром, взяв обещание, чтобы мы будем тихо стоять за сценой и не курить.

Мы дали слово, но, как только оказались внутри, съехали с катушек. Сказалось напряжение. Дебби Рейнольдс что-то верещала на сцене в серебряном парике в стиле афро под аккомпанемент мелодии из «Сержанта Пеппера» в исполнении золотой трубы Гарри Джеймса.

– Охренеть! – изрек адвокат. – Вляпались прямиком в привет из прошлого!

Нам легли на плечи чьи-то тяжелые руки. Я вовремя успел спрятать в карман трубочку для гашиша. Громилы вывели нас в фойе и крепко держали возле входа, пока не подогнали нашу тачку.

– А теперь проваливайте, – сказал человек в бордовом смокинге. – Мы делаем вам снисхождение. Если у Дебби такие друзья, то с ней обстоит дело хуже, чем я думал.

– Мы с вами еще разберемся! – крикнул адвокат, когда мы отъезжали от отеля. – Мнительные говнюки!

Я объехал вокруг казино «Серкас-Серкас» и остановил машину у черного входа.

– Вот правильное место, – объявил я. – Здесь нам точно не будут трахать мозги.

– Где эфир? Мескалин больше не действует.

Я подал ему ключ от багажника, а сам зажег трубочку с гашишем. Адвокат вернулся с пузырьком эфира, открыл крышку, плеснул эфира на бумажный носовой платок и, тяжело дыша, потер им под носом. Я смочил в эфире еще один платок и тоже нюхнул. Запах эфира даже с закрытой крышкой вышибал мозги. Вскоре мы уже нетвердо поднимались по лестнице ко входу, глупо хихикая и поддерживая друг друга, как алкаши.

Таково главное преимущество эфира: ты ведешь себя как деревенский пьяница из старинного ирландского романа, моторика отказывает, зрение туманится, равновесие пропадает, язык стоит колом, связь между телом и мозгом полностью нарушена. Что вкупе дает интересный эффект, ведь разум продолжает функционировать более или менее нормально. Ты видишь свое дурацкое поведение со стороны, но не в силах его контролировать.

Например, ты направляешься к турникету «Серкас-Серкас», зная, что швейцару надо дать два доллара, иначе он тебя не пропустит. Но когда ты подходишь, все идет наперекосяк: ты не можешь рассчитать расстояние до турникета и врезаешься в него, отлетаешь назад и хватаешься за пожилую женщину, чтобы не упасть. Какой-то сердитый член клуба «Ротари» толкает тебя в бок, и ты думаешь: «Что происходит? В чем дело?» Потом ты слышишь собственное бормотание: «Чтоб вашего Папу трахнули собаки, я не виноват. Смотрите, куда претесь! Какие еще деньги? Да вы знаете, как меня зовут? Бринкс![8] Я родился… Я родился? Разгружайте овец. Женщин и детей – в бронированные машины. Приказ капитана». Ах, дьявольский эфир – наркотик для всего организма. Головной мозг в ужасе отшатывается, потеряв связь с мозгом спинным. Руки бестолково дергаются, деньги из кармана не достать. Глотка издает уродливый смех и шипение. С губ не сходит улыбка.

Эфир – идеальный наркотик для Лас-Вегаса. В этом городе любят пьянчуг – свежую добычу. Поэтому нас без разговоров пропускают через турникет внутрь заведения.

Если бы войну выиграли нацисты, весь арийский мир сидел бы по субботам в «Серкас-Серкас». Это – Шестой рейх. На первом этаже, как в любом другом казино, полно игорных столов. Однако здание в форме циркового шатра имеет высоту примерно в пять этажей, и в этом пространстве творится что-то невообразимое – окружная ярмарка пополам с польским балаганом. Прямо над столами сорок братьев Каразито выполняют «смертельные воздушные полеты» на трапециях в компании с четырьмя росомахами в намордниках и шестеркой сестер-нимфеток из Сан-Диего. Скажем, ты сидишь в главном зале и играешь в блек-джек. Ставки повышаются, и тут ты вдруг смотришь вверх и видишь прямо над головой, как за полуголой четырнадцатилетней девчонкой гонится в воздухе рычащий самец росомахи, с которым неожиданно вступают в смертельный бой два крашенных серебрянкой пшека. Они спрыгивают с балкона на противоположной стороне и на лету хватают росомаху за шею. Поляки держат зверя и летят вниз прямо на столы, где играют в кости, но, не долетев, подскакивают на страховочной сетке, где отпускают друг друга и разбегаются по трем разным углам под крышей. Когда они снова летят вниз, их перехватывает в воздухе тройка «корейских кошечек»[9] и доставляет, вцепившись в трапеции, на один из балконов.

Безумный хоровод не прекращается ни на минуту, но никто, похоже, не обращает на него внимания. В зале на первом этаже круглые сутки идет игра, цирк никогда не закрывается. Тем временем на всех балконах верхних этажей всеми способами охотятся на лохов. Развлечений хоть отбавляй – отстрели нашлепки на сосках десятифутовой сиськи и выиграй козочку из сахарной ваты. Встань перед волшебной машиной, и всего за 99 центов твое изображение высотой шестьдесят метров появится на экране над центром Лас-Вегаса. Заплати еще столько же, и ты можешь оставить голосовое сообщение. «Говори, что хочешь, приятель. Не волнуйся – тебя услышат. Не забывай, что твой рост шестьдесят метров». Господи, я представил, что лежу в кровати в отеле «Минт» и лениво смотрю в окно, как вдруг в ночном небе появляется какой-то злобный пьяный фашист ростом шестьдесят метров и орет на весь мир: «Вудсток юбер аллес!» Надо будет задернуть на ночь гардины. От такого прихода наркоша может запрыгать по номеру, как теннисный шарик. Хватит с меня собственных галлюцинаций. Со временем ты привыкаешь видеть сцены вроде своей покойной бабушки, карабкающейся по твоей ноге с ножом в зубах. Большинство любителей кислоты умеют справляться с подобными вещами. Однако никто не в состоянии предугадать трип, когда какой-нибудь урод явится в «Серкас-Серкас», имея в кармане доллар и девяносто восемь центов, и вдруг появится в небе над Лас-Вегасом размером в двенадцать раз больше Бога, вопя все, что взбредет в голову. Нет, такой город не годится для психоделических наркотиков. Здесь слишком вычурна сама реальность.

Хороший мескалин начинает действовать постепенно. Первый час ты ждешь, в середине второго часа начинаешь проклинать урода, который тебя надул, потому что ничего не происходит, и вдруг – дзынь! Адская сила, странный накал и вибрация. Полный улет, если ты в таком месте, как «Серкас-Серкас».

– Вынужден признать, – сказал адвокат, когда мы сели за столик в баре «Карусель» на втором этаже, – что это место начало на меня плохо действовать. Кажется, меня пробирает страх.

– Глупости. Мы приехали искать Американскую мечту. И теперь, когда поиск в самом разгаре, ты вдруг решил спрыгнуть. – Я сжал его бицепс. – Разве ты не понял, что мы нащупали главный нерв?

– Я знаю. Именно это меня и пугает.

Эфир уже выветрился, кислота давно перестала действовать, зато мескалин работал в полную силу. Мы сидели за круглым столиком из золотистой формики, вращавшийся, как спутник на орбите, вокруг стойки бармена.

– Посмотри вон туда. Две бабы трахаются с белым медведем.

– Пожалуйста, не говори мне сейчас такие вещи. – Адвокат помахал официантке, заказав еще два бурбона «Уайлд тёки». – Больше я пить не буду. Сколько ты можешь дать мне взаймы?

– Мало. А зачем?

– Я должен уехать.

– Уехать?

– Да, покинуть страну. Сегодня же.

– Успокойся. Через пару часов придешь в себя.

– Нет. Я не шучу.

– Джордж Метески[10] тоже не шутил. А чем кончил?

– Не страдай херней! Если я проведу в этом городе хоть еще один час, я кого-нибудь убью.

Я понял, что он на грани. На пике мескалинового приступа всегда появляется адский накал.

– Ладно, – сказал я. – Я ссужу тебе денег. Давай выйдем и подсчитаем, сколько у нас осталось.

– А мы успеем?

– Ну… это зависит от того, много ли мы будем цепляться к другим по дороге к выходу. Ты хочешь тихо уйти?

– Я хочу уйти быстро.

– Ладно. Давай оплатим счет. У нас обоих мозги набекрень. Идти придется долго.

Я попросил официантку принести счет. Она подошла со скучающим видом. Адвокат поднялся.

– Они тебе платят, чтобы ты трахалась с медведем? – спросил он.

– Чего?

– Он просто шутит, – перебил я адвоката, оттирая его в сторону. – Пошли, док, давай спустимся, сыграем пару партий.

Я довел его до края вращающейся площадки бара, но он отказался идти дальше, пока ее не остановят.

– Забудь. Ее никогда не останавливают, – сказал я.

Сойдя с площадки, я повернулся и стал ждать. Он не сдвинулся с места. Прежде чем я успел протянуть к нему руку, карусель унесла его прочь.

– Стой на месте! – крикнул я. – Ты сейчас вернешься обратно.

Адвокат смотрел прямо перед собой невидящим взглядом, сощурив глаза от ужаса и растерянности, но не пошевелился, пока площадка не сделала полный оборот.

Я дождался, когда он окажется почти прямо передо мной, и протянул руку, однако адвокат отпрянул и ушел еще на один круг. Бармен начал на нас косо поглядывать. «Карсон-Сити, – мелькнуло у меня в уме. – Двадцать лет».

Я заскочил на площадку и обошел бар с тыла, подкравшись к адвокату из слепой зоны, а когда он поравнялся со мной, столкнул его на неподвижный пол. Он пошатнулся, издав адский крик, потерял равновесие и упал, врезавшись в толпу, покатился, как бревно, но тут же вскочил со сжатыми кулаками, готовый кому-нибудь врезать.

Я подошел со вскинутыми ладонями, пытаясь изобразить улыбку.

– Ты упал, – сказал я. – Пошли отсюда.

Люди начали пялиться. Но этот дурак не желал двигаться, и я прекрасно понимал, что случится, если применить силу.

– Хорошо, – произнес я. – Оставайся здесь, если хочешь сесть в тюрьму. А я пошел.

И, не оборачиваясь, двинулся к лестнице.

Это его проняло.

– Ты видел? – спросил адвокат. – Какой-то сукин сын толкнул меня в спину.

– Бармен, наверное. В морду хотел тебе дать за то, что ты сказал официантке.

– Боже всемогущий! Давай уйдем отсюда. Где здесь лифт?

– Не подходи к лифту даже близко. Они этого и добиваются – поймать нас в железную клетку и спустить в подвал.

Я оглянулся через плечо – хвоста за нами не было.

– Не беги. Не давай им повода пристрелить нас.

Адвокат вроде бы понял и кивнул. Мы быстрым шагом прошли мимо тиров, салонов тату, обменных пунктов и киосков с сахарной ватой, вышли через стеклянные двери на газон и спустились на стоянку, где нас ждала Красная Акула.

– Лучше ты веди, – попросил адвокат. – Похоже, со мной творится что-то неладное.

Когда мы вернулись в «Минт», я оставил машину за углом на противоположной стороне улицы от стоянки казино. «Нет смысла устраивать еще одну сцену в холле», – подумал я. Мы оба не походили на пьяных. Оба были на взводе. Нас окружали флюиды опасности. Поэтому мы бегом пустились через фойе к заднему лифту.

До номера удалось добраться, не встретив по дороге ни одного человека, однако ключ почему-то не хотел открывать дверь. Адвокат отчаянно тыкал им в скважину.

– Эти сволочи поменяли замок, – ныл он. – Должно быть, и номер обыскали. Господи, нам конец!

Неожиданно дверь распахнулась. Мы нерешительно вошли в номер. Как будто ничего подозрительного.

– Запри на засов, – посоветовал адвокат. – На все цепочки. – Он посмотрел на два ключа в своих руках. – А этот откуда взялся? – Он показал мне ключ с номером 1221.

– Этот от номера Ласерды, – сказал я.

– Да, точно, – улыбнулся адвокат. – Я ведь сам решил, что он нам еще пригодится.

– Для чего?

– Давай сгоним его на хер с постели.

– Нет. Не стоит трогать этого убогого. По-моему, он избегает нас не без причины.

– Не обольщайся. Португальский сукин сын не так прост. Следит за нами, что твой ястреб. – Адвокат прищурился. – Ты часом не снюхался с ним?

– Я болтал с ним по телефону, пока ты занимался мытьем машины. Ласерда сказал, что ляжет пораньше, чтобы не проспать старт на рассвете.

Адвокат со страдальческим криком шлепнул обоими ладонями по стене.

– Вонючий ублюдок! – рявкнул он. – Я так и знал! Он забрал мою девочку!

Я рассмеялся.

– Блондиночку-групи, что приехала со съемочной группой? Думаешь, он трахнул ее в зад?

– Точно! Смейся, смейся. Вы, белая шваль, все одинаковы.

Адвокат открыл бутылку текилы и присосался к ней. Затем разрезал грейпфрут пополам охотничьим ножом «Джербер мини-магнум» из нержавейки с заточенным до остроты бритвы ровным лезвием.

– Где ты взял этот нож? – поинтересовался я.

– Обслуга отеля прислала. Я попросил дать чего-нибудь, чтобы нарезать лайм.

– Какой еще лайм?

– Лайма у них не было. Он в пустыне не растет.

Адвокат рассек грейпфрут на четвертинки, потом на осьмушки, потом каждую осьмушку еще на две части, продолжая бесцельно кромсать остатки.

– Вонючая, уродская жаба, – процедил он сквозь зубы. – Зря я его не загасил, когда была возможность. Она точно сейчас с ним.

Я помнил эту девчонку. Несколько часов назад у нас с ней возникло недоразумение в лифте. Адвокат повел себя как последний кретин.

– Вы, наверное, гонщик, – сказала девушка. – В каком классе?

– В классе? – фыркнул адвокат. – Ты, бля, о чем?

– На чем вы ездите? – спросила она, подавив улыбку. – Мы снимаем гонки для телевидения. Мы могли бы вас использовать.

– Использовать? Меня?

«Пресвятая дева Мария, – подумал я, – началось». В лифте было полно людей, причастных к гонкам, кабина медленно тащилась с этажа на этаж. К тому времени, как на табло зажглась цифра три, адвоката уже трясло. А ехать еще пять этажей.

– На больших я езжу! – неожиданно выкрикнул он. – На самых больших херовозах!

Я засмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

– На «Винсент Блэк Шэдоу», – подсказал я. – Мы из заводской команды.

Моя реплика вызвала глухой ропот среди пассажиров лифта.

– Брехня! – пробормотал кто-то за моей спиной.

– Минутку! – крикнул адвокат и повернулся к девушке. – Прошу прощения, барышня, к нам в кабину, похоже, затесался лох педальный, желающий, чтобы ему порезали морду. – Он сунул руку в карман своего черного клеенчатого пиджака и обернулся к людям, жмущимся к стенке лифта. – Дешевая белая петушня! – прорычал он. – Кто здесь хочет, чтобы его порезали?

Я следил за табло. Двери лифта открылись на седьмом этаже, но никто не вышел. Наступило гробовое молчание. Двери закрылись. Восьмой этаж. В переполненной кабине так никто и не пошевелился. Когда двери начали закрываться, я шагнул наружу и, схватив адвоката за руку, вовремя выдернул его из кабины. Двери сомкнулись, и на внешнем табло появилась цифра девять.

– Живо в номер! – приказал я. – Эти чмыри нас заложат.

Мы бегом свернули за угол к своему номеру. Адвокат дико хохотал.

– Перебздели! Ты видел? Они перебздели. Как крысы в клетке перед смертью. – Когда мы закрыли дверь номера на засов, он перестал смеяться. – Черт! Шутки побоку. Девочка все поняла. Она в меня влюбилась.

Теперь, несколько часов спустя, адвокат взял себе в голову, что так называемый фотограф Ласерда каким-то образом увел у него девчонку.

– Давай поднимемся наверх и кастрируем этого козла, – предложил он, быстро вращая ножом перед своим лицом. – Это ты их свел?

– Слушай, лучше спрячь чертов ножик и проветри башку. А я пока пойду поставлю машину на стоянку.

Я медленно попятился к двери. После долгого общения с наркошами начинаешь понимать: они никогда не шутят. Можно повернуться спиной к человеку, но не к нарику, особенно если он размахивает у тебе перед носом острым, как бритва, охотничьим ножом.

– Прими душ, – предложил я. – Жди меня через двадцать минут.

Я быстро шмыгнул за дверь и запер ее снаружи, прихватив ключ от номера Ласерды, украденный сегодня адвокатом. «Угораздило же бедолагу», – думал я, спеша к лифту. Его отправили с нормальным заданием – сделать пару фоток мотоциклов и багги на гонках в пустыне, а он, сам того не ведая, угодил прямиком в пасть мира, стоящего за пределами его разумения. Ласерда ни за что бы не понял, что тут происходит.

Да и чем мы приехали заниматься? Какой смысл имел наш вояж? Неужели на улице меня действительно ждет большой красный кабриолет? Что я делаю? Езжу на лифтах отеля «Минт», охваченный наркотическим бредом, или работаю над статьей о Лас-Вегасе?

Я достал из кармана ключ с номером 1850. По крайней мере, люкс в отеле не иллюзия. Значит, реальная задача – разобраться с машиной, вернуться в номер и прочухаться в достаточной мере, чтобы подготовиться к утренним событиями.

Путь от лифта до выхода из отеля пролегал мимо казино, где за столами для игры в кости по-прежнему толпился народ. Кто все эти люди? Какие у них рожи! Откуда они понаехали? Словно сошли с карикатуры на торговцев подержанными автомобилями из Далласа. И все же они настоящие. Господи, как их много кричит за игорными столами в полпятого ранним воскресным утром! Всё еще гонятся за Американской мечтой, надеясь, что крупный выигрыш явится во всей красе из предрассветного хаоса в зачуханном казино посреди пустыни.

Большая удача в Силвер-Сити[11]. Обыграть дилера и вернуться домой богатым. Почему бы и нет? Я задержался у «Денежного колеса» и поставил два доллара на Томаса Джефферсона, чисто наобум, как всегда, надеясь, что ставка, сделанная по наитию, может принести главный выигрыш.

Где там. Два доллара как корова языком слизнула. Вот суки!

Нет-нет, успокойся. Научись получать удовольствие от проигрышей. Главное – передать в статье личные впечатления, об остальном пусть пишут «Лайф» и «Лук». Выходя из лифта, я увидел корреспондента «Лайфа»; зажатый стенками телефонной будки, он лихорадочно диктовал перлы своей мудрости невидимому зловещему автомату, сидящему в кабинке на другом конце континента: «ЛАС-ВЕГАС НА РАССВЕТЕ. Гонщики спят, пыль еще не поднялась, главный приз в пятьдесят тысяч долларов угрюмо дремлет в офисном сейфе знаменитого отеля Дела Уэбба „Минт“ в самом центре ослепительного квартала казино. Невероятное напряжение. Но команда журнала „Лайф“ на месте (и как всегда, под плотной охраной полиции)». Пауза. «Да, оператор, я сказал „полиции“. А как же иначе? В конце концов, речь идет о специальном выпуске „Лайф“».

Я живу в тихом районе, где ночью любой звук означает какое-нибудь происшествие. От шума ты просыпаешься, пытаясь сообразить, что случилось.

Как правило, не случается ничего страшного. Однако порой… К шуму большого города, когда ночь полна различных звуков, пусть совершенно обычных, трудно привыкнуть. Скрип тормозов, гудки клаксонов, топот ног не дают расслабиться. Приходится топить все эти звуки в белом шуме окосевшего телевизора. Вруби его на пустой канал и спи себе на здоровье.

Не обращай внимания на кошмар в ванной комнате. Это не более чем еще один уродец из «поколения любви», сломавшийся под напором безнадеги. Мой адвокат так и не принял идею, часто высказываемую людьми, излечившимися от наркомании, особенно теми, кого выпустили на свободу с испытательным сроком, – без наркотиков можно словить гораздо более сильный кайф, чем с ними.

Кстати, я тоже ее не принял. Одно время я жил по соседству от доктора Х (фамилия удалена по настоянию адвоката издательской компании), бывшего кислотного гуру, который утверждал, что совершил скачок от химического угара к сверхъестественному состоянию сознания. Однажды после обеда во время первого всплеска Великой кислотной волны в Сан-Франциско я тормознул у дома старины доктора, собираясь спросить у него (он уже тогда слыл спецом по наркоте), что он может посоветовать соседу, проявляющему здоровое любопытство к ЛСД.

Я прошел по гравийной дорожке и приветливо помахал жене доктора, работавшей в саду. Может, она морковку срезала, может, еще чего делала; так или иначе, она мурлыкала при этом какой-то незнакомый напев.

Мурлыкала? Пройдет десять лет, прежде чем до меня дойдет, что стояло за этим звуком. Гинзберг издавал такой же, навроде глубокого «ом-м-м», когда хотел от меня избавиться. В саду стояла не пожилая жена доктора, а он сам. Его яростное мычание было попыткой отгородиться от меня, чтобы не выпасть из состояния высшего сознания.

Я сделал несколько попыток объясниться, мол, сосед пришел спросить у доктора совета, как сподручнее наглотаться ЛСД в своей хибаре. Все-таки у меня в доме было огнестрельное оружие. И я любил из него стрелять, особенно по ночам, когда из дула с грохотом выскакивает голубое пламя. Патроны в доме, конечно, тоже были. Как же без них? Сгустки свинца летали по долине со скоростью один километр в секунду.

Однако я всегда палил в склон ближайшего холма или просто в темноту. Я никому не хотел причинить вреда. Просто мне нравился гром выстрелов. И я никогда не убивал дичь ради забавы.

Убивал? Я, пожалуй, не смог бы объяснить смысл этого слова существу, торчавшему в саду. Он вообще когда-нибудь ел мясо? Знает, как склоняется глагол «охотиться»? Испытывал ли голод? Мог ли представить себе, что мой доход в тот год в среднем составлял 32 доллара в неделю?

Нет, здесь мне не светило договориться. Я это понял после того, как доктор, непрерывно мыча, довел меня до выхода с участка и до моей машины. «К черту ЛСД, – решил я. – Вот что кислота сделала с беднягой».

Поэтому я еще полгода заряжался гашишем и ромом, пока не переехал в Сан-Франциско и не посетил клуб «Филмор». Там-то я и попался. Один серый кусочек сахара, и ба-бах! Мой разум перенес меня прямо в сад пресловутого доктора. Но не на лужайку, а под землю. Я протыкал слой обработанного чернозема снизу как какой-нибудь гриб-мутант. Пал жертвой наркотического взрыва, превратился в уличного фрика, жрущего любую дрянь. Помню, как однажды вечером в клуб «Матрица» с улицы зашел какой-то тип с большим рюкзаком за плечами и крикнул: «Кто-нибудь хочет ЛСД? У меня с собой все ингредиенты. Дайте мне только место, где сварганить кислоту». Управляющий мигом подскочил к нему, бормоча: «Тихо, тихо, пройдем ко мне в кабинет». Больше я этого типа не видел, но, прежде чем уйти, он раздал образцы товара – большущие белые спансулы. Я принял свою в мужском туалете. Правда, только половину, просыпав вторую половину на рукав шерстяной рубашки. Пока я раздумывал, что делать, в туалет вошел один из музыкантов.

– Что это у тебя? – спросил он.

– Белый порошок на моем рукаве – ЛСД.

Музыкант молча схватил меня за руку и принялся сосать рукав. Отстойное зрелище. Интересно, что случилось бы, застукай нас в туалете какой-нибудь молодой биржевой маклер? «Какая на хрен разница», – подумал я. Если повезет, сцена сломала бы ему всю жизнь – он не смог бы избавиться от мысли, что за узкой дверью любимого бара люди в красных шерстяных рубашках тащатся от извращений, которые ему даже в голову не приходили. Пошел бы он на то, чтобы тоже пососать рукав? Вряд ли. Береженого Бог бережет. Скорее сделал бы вид, что ничего не заметил.

Какие странные воспоминания приходят в первую нервную ночь в Лас-Вегасе! Сколько лет прошло? Пять? Шесть? Похоже на целую жизнь или, по крайней мере, на суть эпохи, на своеобразный пик, который больше никогда не повторится. Быть в Сан-Франциско в середине 60-х означало находиться в особенном месте в особое время. Может, в этом был какой-то смысл, а может, в общем и целом, смысла не было, однако никакие рассказы, никакой салат из музыки и воспоминаний не способны воспроизвести ощущения человека, жившего в этом уголке мира в то памятное время. Что бы это ни значило.

Историю нелегко понять из-за нагромождений вранья, но и без помощи «истории» вполне можно допустить, что время от времени энергия целого поколения дает мощный, продолжительный разряд по причинам, которые никто в то время был не в силах понять, как и объяснить происходившее задним числом. Мои главные воспоминания об этом времени вращаются вокруг пяти, а может, сорока ночей или рассветных часов, когда я вываливался из «Филмора» в полубезумном состоянии и вместо того, чтобы ехать домой, направлял «лайтнинг-650» через мост Бей-бридж на скорости сто шестьдесят километров в час. Одетый в шорты «L. L. Bean» и пастушью куртку «Butte», я летел по туннелю Трежер-Айленд, мимо огней Окленда, Беркли и Ричмонда, не зная заранее, где сделаю поворот на другом берегу (неизбежно утыкаясь в шлагбаум платной дороги и нервно шаря по карманам в поисках мелочи), но ни на секунду не сомневаясь – куда бы я ни приехал, люди там, как и я, будут под кайфом. Сумасшествие царило в любом направлении и в любое время. Если не на другой стороне Залива, то у Голден-Гейта или вниз по хайвею № 101 в Лос-Алтосе или Ла-Хонде. Искру можно было высечь где угодно. Всех переполняло единое невероятное чувство – все, что мы делаем, правильно, победа будет за нами. В этой уверенности в победе над силами дряхлости и зла, пожалуй, и заключается разгадка феномена. Мы не думали о победе в зловещем или военном смысле слова, нам это было ни к чему. Просто-напросто наша энергия возьмет верх. Бороться ни нам, ни противнику не имело смысла. Мы набрали темп и оседлали гребень прекрасной, высокой волны.

Сегодня, пять лет спустя, если подняться на крутой холм в Лас-Вегасе и посмотреть на Запад, то особым зрением можно увидеть высшую отметку, оставленную паводком, то место, где волна наконец опала и откатилась назад.

Решение сбежать пришло внезапно. Или не внезапно. Может быть, я давно вынашивал эту мысль, подсознательно выбирая подходящий момент. Главную роль, как мне кажется, сыграл счет за номер. Дело в том, что у меня не было денег на его оплату. Не было даже кредитной карты с возвратом средств за пользование ей. После истории с Сидни Зионом[13] «Американ экспресс» аннулировала мою карту, и эти сволочи вместе с «Дайнерс клаб» и налоговым управлением подали на меня в суд.

Кроме того, за все отвечал нанявший меня журнал. Мой адвокат посоветовал ничего не подписывать, кроме корешков квитанций службы доставки. Сколько там набежало, мы так и не узнали. По прикидкам адвоката – от 29 до 36 долларов ежечасно, и так 48 часов подряд.

– Не может быть, – удивился я. – Как такое могло случиться?

Однако к тому времени, когда я задал этот вопрос, ответить на него было некому. Мой адвокат удрал. Видать, почуял неладное. В понедельник вечером, заказав в службе доставки отеля дорогой комплект чемоданов из бычьей кожи, он сообщил, что забронировал место на ближайший рейс до Лос-Анджелеса. «Надо торопиться», – сказал адвокат и занял у меня перед отправлением в аэропорт 25 долларов, чтобы расплатиться за авиабилет.

Я проводил его и, вернувшись в сувенирную лавку аэропорта, потратил остаток наличных на всякую дребедень – совершенное дерьмо, безделушки с надписью «Лас-Вегас», пластмассовые зажигалки, имитирующие «Зиппо», со встроенным колесиком рулетки за 6,95 доллара, зажимы для галстуков с инициалами Джона Кеннеди по пять долларов штука, жестяных мартышек, трясущих стаканчик с игральными костями, за 7,50.

Я сгреб всю эту фигню, отнес к Большой Красной Акуле и вывалил на заднее сиденье. Потом сел на водительское место со степенным видом (белый верх, как всегда, был откинут), врубил радио и погрузился в размышления.

Как на моем месте поступил бы Горацио Элджер? Господи, гульнули, так гульнули. Тревога взбиралась по спине, словно первые позывы кислотного кошмара. На меня разом обрушился ужас реальности – я один в Лас-Вегасе на чертовски дорогой машине, крыша съехала от наркоты, адвокат сбежал, денег нет, статьи для журнала нет, и помимо всего прочего что-то надо делать с огромным чертовым счетом за отель. Мы назаказывали в номер все, что могли унести, в том числе шестьсот брусков матового мыла «Ньютроджена».

Мылом была забита вся машина, оно лежало на полу, на сиденьях, в бардачке. Адвокат договорился с горничными-метисками с нашего этажа, чтобы они помогли перенести шестьсот брусков этой странной полупрозрачной дряни, и теперь вся она досталась мне.

Тут я заметил на пассажирском сиденье кейс из фальшивой кожи. Я приподнял эту хреновину и сразу понял, что там внутри. Ни один самоанский адвокат, не выживший из ума, не попрется через рамку металлодетектора в аэропорту с увесистым черным револьвером «магнум» калибра 9 мм.

Поэтому он оставил оружие мне, чтобы я привез его в Эл-Эй, если сам доберусь. Я живо представил свой разговор с офицером патрульной полиции: что? какое оружие? Этот заряженный, спрятанный и, возможно, краденый «магнум 357»? Зачем он мне, говорите? Знаете ли, я свернул с дороги возле Мескаль-Спрингс – мне адвокат посоветовал перед тем, как исчезнуть, – и пока я один безо всякой причины ходил вокруг заброшенного колодца, ко мне вдруг подошел неизвестно откуда взявшийся бородатый хмырь с ножом для резки линолеума в одной руке и этим здоровенным черным револьвером в другой. Он заявил, что вырежет в память о лейтенанте Келли большой «икс» у меня на лбу, но, когда я сказал ему, что я доктор журналистики, он сменил гнев на милость. Вы, возможно, не поверите, но он тут же бросил свой нож в соленый мескалиновый колодец, а револьвер отдал мне. Да, сунул рукоятку прямо мне в руку и убежал, скрывшись в темноте.

Вот откуда это оружие, господин офицер. Вы мне не верите?

Не верит.

Но выбрасывать такое сокровище тоже жалко. Хорошую пушку калибра 9 мм в наше время не так-то легко найти.

Поэтому я решил как-нибудь довезти эту штуку до Малибу, а уж там я ее никому не отдам. Раз я рискую, значит, пушка моя. Чего тут рассусоливать. А если самоанская свинья устроит разборку, начнет на меня орать, пусть испробует эту хреновину на своей ляжке. А что? 158 граммов свинца в половинной оболочке, выпущенные со скоростью 450 метров в секунду, равняются примерно полкило самоанского фарша пополам с осколками костей. Почему бы и нет?

Сумасшедшие мысли, но пока что я сижу один в Большой Красной Акуле на стоянке аэропорта в Лас-Вегасе. К черту панику. Возьми себя в руки. Держись. Контроль над собой в ближайшие двадцать четыре часа будет играть решающую роль. Я один посреди долбаной пустыни, в логове вооруженных недоумков, с грузом опасных веществ, страхов и долгов, и все это нужно доставить в Эл-Эй. Если здесь сцапают, мне крышка. Полная жопа. К гадалке не ходи. У доктора журналистики, редактирующего еженедельную тюремную газету, нет будущего. Надо смыться из этого отсталого штата на максимальной скорости. Ага. Но сначала – в отель «Минт» обналичить чек на 50 баксов, вернуться в номер, заказать два сэндвича, два литра молока, кружку кофе и бутылку «Бакарди Аньехо». Ром – настоятельная необходимость, чтобы дожить до утра, обработать свои записи, этот позорный дневник, и всю ночь гонять магнитофон на полной громкости: «Разрешите представиться. Я эстет и богатей»[14]. Симпатия?

Только не ко мне. Лас-Вегас не знает снисхождения к преступным фрикам вроде меня. Здесь, как в армии, господствует мораль акул: раненого – сожри! В замкнутом обществе, где виноваты все поголовно, ты преступник, только если пойман. В мире ворюг худший грех – проявить тупость.

Очень странное чувство – сидеть в четыре утра в отеле Лас-Вегаса в люксе стоимостью 75 долларов в сутки, склонившись над блокнотом и магнитофоном, с чудовищным счетом от службы доставки, на исходе сорока восьми часов тотального сумасшествия, и знать, что ты скоро сбежишь, не заплатив ни одного гребаного цента, выйдешь твердым шагом в фойе, вызовешь из гаража свой кабриолет и будешь ждать, поставив рядом чемоданчик, набитый марихуаной и незаконным оружием, и с непринужденным видом держа в руках утренний выпуск «Лас-Вегас сан».

Наступает финальный этап. Грейпфруты и прочий багаж я забросил в машину еще несколько часов назад.

Осталось затянуть петлю. Веди себя с невероятной непринужденностью, спрячь одичавший взгляд за темными стеклами зеркальных очков а-ля Сайгон, жди, когда подгонят Акулу. Где она? Я же дал вороватому привратнику стоянки пять баксов – для меня сейчас нет инвестиции важнее.

Спокойно, читай газету. В самом верху страницы синий заголовок кричал:

Слева от печальной заметки на середине полосы красовалась фотография на шесть столбцов, сделанная в Вашингтоне, округ Колумбия. Полицейские сражались с молодыми участниками антивоенной демонстрации, устроившими сидячую забастовку у входа в призывной центр. Рядом с фото – большой черный заголовок:

Прямо под этой статьей еще один заголовок:

Далее следовало:

Предварительное следствие, говорилось в статье, установило в аптеке Лас-Вегаса недостачу 100 000 таблеток опасного характера.

Прочитав первую страницу, я успокоился. На этом гнусном фоне мои преступления выглядели бледно и пустячно. Я был относительно респектабельным гражданином – хоть и рецидивистом, но не представляющим собой серьезной угрозы. И когда Великий маркёр начнет подсчитывать мои очки, это определенно должно пойти мне в зачет.

Зачтется ли? Я открыл страницу спортивных новостей и увидел маленькую заметку о Мухаммеде Али. Верховный суд рассматривал последнюю апелляцию по его делу. Боксеру светили пять лет тюрьмы за отказ убивать «косоглазых».

– У меня нет никаких личных счетов с Вьетконгом, – сказал Али.

Пять лет!

Я вдруг снова почувствовал угрызения совести. Где моя Акула? Отшвырнув газету, я начал расхаживать туда-сюда, теряя самообладание. Задуманный фортель расползался по швам. Но тут я увидел, как из гаража выезжает мой автомобиль.

Спасен! Подхватив кожаный саквояж, я двинулся навстречу родной тачке.

– Мистер Дюк! – послышалось у меня за спиной. – Мистер Дюк! Мы вас ищем!

Я чуть не упал в обморок прямо на тротуаре. Каждую клеточку моего мозга и тела охватил паралич. Должно быть, мне послышалось. Сзади никого нет. Меня никто не окликал. Это параноидальный бред, амфетаминовый психоз. Иди к машине и не останавливайся, улыбайся.

– Мистер Дюк! Подождите!

Ну что ж, узниками тюрем тоже написано немало хороших книг. Да и я не совсем чужой в Карсон-Сити. Надзиратели наверняка меня еще помнят. И главзэк тоже. Я однажды взял у него интервью для «Нью-Йорк таймс». И не только у него – у целой кучи других зэков, надзирателей, копов и всяких темных личностей, которые потом, когда статью так и не опубликовали, слали мне письма с угрозами.

«Где статья?» – требовали они. Им хотелось, чтобы о них узнали. Мне было трудно объяснить в этих кругах, что все их излияния попали в мусорную корзину или в лучшем случае в долгий ящик, потому что вводные абзацы моей статьи не понравились какому-то редактору за пять тысяч километров отсюда, взвинченному трутню, сидящему за серым столом из твердого пластика во чреве бюрократической журналистской машины, принцип работы которой не дано понять ни одному зэку в Неваде, и что статья зачахла на корню, потому что я отказался переписать вступление. У меня были на то причины, но их не поймут на тюремном дворе. А-а, какого черта! К чему забивать себе голову ненужными деталями? Я повернулся, чтобы встретить своего обвинителя лицом к лицу, и увидел улыбающегося во весь рот молодого клерка с желтым конвертом в руках.

– Я звонил в ваш номер, – сказал он. – А тут вижу, что вы стоите здесь.

Я был слишком утомлен, чтобы продолжать сопротивление, и просто кивнул. Акула стояла наготове, однако бросать в нее свой багаж уже не имело смысла. Игра закончена. Меня накрыли.

Клерк все еще улыбался.

– Вам пришла телеграмма. Вообще-то, она адресована не вам, а какому-то Томпсону. Но в ней есть приписка: для Рауля Дюка. Вы что-нибудь понимаете?

У меня поплыло перед глазами. Мой разум не мог вместить все сразу. Со свободы в неволю и оттуда снова на свободу, и все это за тридцать секунд. Я без сил прислонился к машине, касаясь дрожащими пальцами белых складок откинутого парусинового верха. Клерк с улыбкой совал мне под нос конверт с телеграммой.

Кивнув, я выдавил «да» и с задержкой добавил «понимаю». Разорвав обертку, я вынул листок.

– Ни хрена себе! – пробормотал я. – Не может быть!

– Вы хотите сказать, что телеграмма не вам? – занервничал клерк. – Я проверил, есть ли фамилия Томпсон в списке наших постояльцев. Ее там нет, но я решил, что он из вашей группы.

– Так и есть, – быстро среагировал я. – Не волнуйтесь. Я ему передам.

Я бросил саквояж на переднее сиденье кабриолета, торопясь уехать. А клерк все не унимался:

– А как насчет доктора Гонзо?

Я смерил его взглядом, которому зеркальные очки придали максимальное высокомерие.

– С ним все в порядке. Но у него злобный нрав. Доктор занимается нашими финансами и организует все наши дела.

Я сел на водительское сиденье, приготовившись уехать.

Клерк перегнулся через бортик.

– Нас смущает, что доктор Гонзо отправил эту телеграмму из Лос-Анджелеса, хотя мы знаем, что он здесь, в отеле. – Клерк пожал плечами. – Причем прислал ее постояльцу, которого нет в списках. Вы уж извините за проволочки. Надеюсь, вы понимаете…

Я нетерпеливо кивнул.

– Вы все правильно сделали. Не пытайтесь разобраться в корреспонденции прессы. В половине случаев мы шифруемся, особенно когда замешан доктор Гонзо.

Я еще раз улыбнулся, но улыбка на этот раз вышла кривоватой.

– Скажите, когда проснется доктор?

Я напрягся.

– Проснется? Что вы имеете в виду?

Клерк смутился.

– Ну… наш менеджер, мистер Хим, хотел бы перекинуться с ним парой слов. – Улыбка клерка определенно приобрела зловещий оттенок. – Ничего необычного. Мистер Хим любит встречаться с состоятельными гостями, устанавливать личный контакт. Поболтает, пожмет руку – не более того.

– Разумеется. Хотя на вашем месте я не трогал бы доктора, пока он не позавтракает. Это очень грубый человек. – Клерк опасливо кивнул. – Но он на месте. Может быть, чуть позже сегодня утром?

До меня дошло, на что намекал клерк.

– Послушайте, – сказал я, – в телеграмме все перепутано. На самом деле ее отправил не доктор Гонзо, а Томпсон. В «Вестерн юнион», должно быть, переставили фамилии местами. – Я помахал телеграммой, ни капли не сомневаясь, что клерк ее читал. – Это сообщение доктору Гонзо, спящему наверху, о том, что Томпсон прибывает из Эл-Эй с новым заданием, новым заказом. – Я сделал знак, чтобы он отошел от машины. – Пока! Мне пора на трассу.

Клерк отодвинулся, и я включил первую скорость.

– Можете не торопиться, – крикнул он вслед. – Гонки уже закончились.

– Не для меня, – крикнул я и дружески помахал ему рукой.

– Приезжайте на обед! – воскликнул клерк, когда я уже сворачивал за угол.

– Обязательно!

Проехав по Мейн-стрит несколько кварталов не в том направлении, я развернулся и взял курс на юг в сторону Эл-Эй. Но соблюдая все ограничения скорости. «Спокойно, не торопись, – уговаривал я себя. – Главное, потихоньку выехать на окраину города».

Мне требовалось найти место подальше от дороги и чужих глаз и обдумать невероятную телеграмму адвоката. Он не врал – я не сомневался. От телеграммы веяло настойчивостью. Этот тон невозможно спутать.

Однако мои настроение и состояние не располагали к тому, чтобы провести в Лас-Вегасе еще одну неделю. Только не сейчас. Испытывая судьбу, я дошел до самого края. Меня со всех сторон обложили хорьки, я уже чуял смрад, идущий от этих гадких тварей.

Нет, определенно пора сваливать. Запас удачи полностью исчерпан.

Лениво катясь по бульвару Лас-Вегас со скоростью пятьдесят километров в час, я высматривал место, где мог бы передохнуть и принять окончательное решение. Решение и так уже было принято, но для завершения сделки и подавления последних нервных позывов к бунтарству требовалась пара-тройка бокалов пива.

Надо было что-то делать, потому что внутренний спор в пользу того, чтобы остаться, не желал прекращаться. Мысль предательская, глупая и вздорная, но я не мог не чувствовать окружавшее ее зловоние извращенного юмора – гонзо-журналиста, пережившего приступ едва ли не смертельного наркотического умопомрачения, приглашают на освещение национальной конференции окружных прокуроров по наркотикам и опасным лекарственным препаратам.

Мысль о том, чтобы зверски кинуть один отель в Лас-Вегасе и затем вместо того, чтобы бежать, поджав хвост, в Эл-Эй, просто переехать на другой конец города, сменить открытый красный «шевроле» на белый «кадиллак» и заселиться в еще один местный отель вместе с тысячами полицейских шишек со всей Америки, ведущих дебаты о проблеме наркотиков, имела нездоровую притягательную силу.

Такой шаг – опасное безумие, и в то же время настоящему ценителю пограничных состояний от него трудно отказаться. Скажем, где полиция Лас-Вегаса точно не станет искать наркомана-мошенника, опустившего отель в центре города на бабки?

Вот-вот. На конференции окружных прокуроров по вопросам наркотиков, проходящей в элегантном отеле на главном городском бульваре. Каково заявиться на концерт Тома Джонса в «Сизарс Пэлас» на белом роскошном «кадиллаке» или на коктейль для агентов службы по борьбе с наркотиками и их жен в отеле «Дюнс»?

Воистину, лучшего места спрятаться не придумать. Для некоторых. Только не для меня. И уж точно не для моего адвоката, крайне подозрительной личности. Поодиночке мы, возможно, смогли бы провернуть этот фокус. Но вдвоем… Нет, мы все испортим. В нашей связке слишком много агрессивного притяжения. Соблазн устроить адский закидон будет слишком велик.

А тогда нам точно конец. Нас не пощадят. Человека, проникшего лазутчиком в стан врага, ожидает участь всех шпионов: «Как водится, если вы или любые члены вашей организации попадете в руки противника, министр будет отрицать какую-либо к вам причастность».

Нет, это уж слишком. Линия, отделяющая безумие от мазохизма, и так размыта, пора отступить, затаиться, залечь на дно, сдать назад, пойти на попятный. Почему бы и нет? В любой истории наподобие этой наступает момент, когда следует подвести черту под убытками или сохранить выигрыш, если он есть.

Я медленно ехал, высматривая подходящее место, где рано утром нальют пива и можно собраться с мыслями и планами противоестественного отступления.

Вторник, 9:00. В кафе «У дикого Билла» на окраине Лас-Вегаса картина полностью проясняется. Из этой точки ведет только одна дорога: федеральная трасса № 15, прямая, как стрела, никаких ответвлений и параллельных участков, один отчаянный рывок на предельной скорости через Бейкер, Барстоу и Берду, а дальше – голливудская автострада, ведущая прямиком в суматошное небытие, безопасность, неприметность. В царстве фриков станет одним фриком больше.

Но до тех пор ближайшие пять-шесть часов я буду самой заметной тварью на чертовой адской дороге – единственный от Бьютта до Тихуаны пожарно-красный кабриолет-акула, несущийся по пустынному хайвею с полуголым свихнувшимся козлом за рулем. Может, надеть пурпурно-зеленую гавайскую рубаху? Или лучше ничего не надевать?

В этом монстре по-любому ни от кого не спрячешься.

Поездка не обещала быть приятной. Бог Солнца и тот отвернулся, впервые за три дня скрывшись за тучей. Небо серое, мерзкое.

Оставив машину на стоянке позади кафе, я услышал гул над головой. С соседнего аэродрома взлетал, оставляя дымный хвост, большой серебристый DC-8. Самолет уже поднялся на полкилометра. Не сидит ли в нем Ласерда? Или репортер из «Лайфа»? Хватило ли им снимков? И фактов? Справились ли они со своими заданиями?

Я даже не знал, кто победил в гонках. Может быть, никто не победил. С таким же успехом весь этот балаган могли остановить из-за жуткого погрома, оргии бессмысленного насилия, развязанной пьяным хамьем.

Надо при первой же возможности восполнить пробел в сведениях – купить «Лос-Анджелес таймс» и пробежать спортивную страницу в поисках статьи о «Минт-400». Накопать подробностей. Прикрыть свой зад, несмотря на бегство и нешуточный ужас.

Я нутром чуял, что в самолете летит в Нью-Йорк Ласерда. Вчера вечером он говорил, что постарается улететь первым утренним рейсом.

Он летит, а я сижу один, без адвоката, на красном пластмассовом стуле «У дикого Билла», нервно посасывая «Будвайзер» в баре, продирающем глаза перед утренним наплывом сутенеров и заядлых игроков в пинбол. За дверью стоит огромная Красная Акула, нагруженная плодами преступного промысла, на которые страшно даже взглянуть.

И все же бросить тачку я не могу. Она единственная надежда как-то преодолеть триста миль, отделяющие это место от рая. Боже мой, как я устал! И натерпелся страху. И очумел. Эта богема меня доконала. Какого хрена я здесь забыл? Это совсем не та история, над которой мне полагалось работать. А ведь мой агент предупреждал меня – не связывайся. Все приметы были плохими, особенно появление злобного карлика с розовым телефоном в баре «Поло». И чего я там не остался? Не угодил бы в дерьмо…

Ой, мама, неужели это конец?[15]

Нет!

Кто поставил эту песню? Неужели я действительно слышу эту херню из музыкального автомата? В 9:19 гадким серым утром в кабаке «У дикого Билла»?

Нет. Эта музыка – у меня в уме, полузабытое эхо мучительного рассвета в Торонто много лет назад, сумасшествие в другой вселенной, но такое же.

ПОМОГИТЕ!

Сколько еще будет продолжаться эта жуткая бодяга по ночам и странным утрам? Как долго смогут душа и тело выдерживать депрессивное безумие? Скрежет зубовный, обильный пот, глухой стук крови в висках? Синие жилки, беснующиеся на висках? Шестьдесят или семьдесят часов без сна?

А тут еще этот музыкальный автомат! Да, он настоящий, и песня известная. «Словно мост через море проблем, я перекинусь…»[16] Р-раз – и перекинулся! Вспышка паранойи. Какой свихнувшийся крысеныш мог поставить эту песню прямо сейчас? Неужели за мной кто-то увязался? Или барменша меня опознала? Следит за мной через отражение в зеркалах?

Верить нельзя ни одной барменше, а эта, ворчливая толстуха средних лет в свободном гавайском платье поверх спецовки, должно быть, вообще жена дикого Билла.

Господи, на меня накатывают мерзкие волны паранойи, безумия, страха и отвращения – недопустимые флюиды для такого места. Надо уходить. Бежать. Внезапно, как последний проблеск безумной рациональности перед наступлением полной тьмы, мелькает мысль: время расчета за отель только в полдень. У меня есть в запасе не менее двух часов юридической свободы и скоростной езды, чтобы покинуть этот чертов штат прежде, чем я стану в глазах закона беглецом от правосудия.

Чудесное везение. К тому времени, когда объявят тревогу, я буду нестись на всех парах по шоссе где-нибудь между Ниделсом и Долиной Смерти, вдавив педаль газа в пол и грозя кулаком Ефрему Цимбалисту-младшему[17], преследующему меня на фэбээровском вертолете.

«ТЫ МОЖЕШЬ БЕЖАТЬ, НО ТЕБЕ НЕ СКРЫТЬСЯ» – торговцы героином видят эти слова на щите у въезда в Боулдер, штат Колорадо.

Иди в жопу, Ефрем, это мудрое изречение справедливо для обеих сторон.

Как известно тебе и персоналу «Минта», я все еще юридически и духовно, хотя и не физически, нахожусь в номере № 1850. На дверной ручке номера бирка с надписью «Не беспокоить». Пока этот знак висит на двери, горничные близко к ней не подойдут. Об этом, как и о 600 брусках мыла «Ньютроджена», позаботился мой адвокат. Мне еще предстоит доставить их в Малибу. Что, интересно, подумало бы ФБР о Большой Красной Акуле, набитой кусками мыла? Закон-то не нарушен. Мыло передали нам горничные. Они подтвердят под присягой. Или не подтвердят?

Конечно, не подтвердят. Чертовы продажные горничные заявят, что на них наехали два вооруженных до зубов психа, угрожавшие применить к ним «Винсент Блэк Шэдоу», если они не отдадут все свое мыло.

Господи, змей ты ползучий, найдется ли в этой пивной хоть какой-нибудь духовник? Я хочу исповедоваться! Я блядский грешник! Корыстный, смертный, земной, большой, маленький… как хочешь меня называй, господи. Я признаю свою вину.

Только сделай мне последнее одолжение: прежде чем стукнуть судейским молоточком, даруй мне еще пять часов быстрой езды. Позволь мне избавиться от этой чертовой машины и выбраться из мерзкой пустыни.

Я не так много прошу, господи, потому что невероятно, но факт – на самом делен я невиновен. Я всего лишь воспринял твою тарабарщину всерьез. Видишь, чем это кончилось? Первобытные христианские инстинкты превратили меня в преступника. Украдкой проходя через казино в шесть утра с чемоданом, набитым грейпфрутами и футболками с надписью «Минт-400», я постоянно повторял в уме: «Это не моя вина». Мой маневр – не более чем необходимость избежать неприятной сцены. В конце концов, я не связывал себя никакими обязательствами, долг записан на организацию, ничего личного. Весь этот адский кошмар произошел по вине вонючего, безответственного журнала. Меня подставил какой-то дурак из Нью-Йорка. Это он придумал, а не я, господи.

Посмотри на меня теперь: наполовину обезумел от страха, несусь на скорости двести километров в час по Долине Смерти в машине, о которой я не просил. Сволочь ты! Твоя работа! Теперь спасай меня, господи. Потому что, если не спасешь, ты от меня больше не избавишься.

Вторник, 12:30. Бейкер, Калифорния. Пью эль «Баллантайн», напиток зомби, сижу и нервничаю. Мне знакомо это чувство: три-четыре дня пьянства, наркотиков, солнца, недосыпа и сожженных запасов адреналина, приближение коллапса. Но когда он наступит? Сколько у меня осталось времени? Напряженность – часть пика. Вероятность физического и умственного срыва очень близка. Однако отключаться нельзя, этот вариант неприемлем даже как дешевая альтернатива. Что верно, то верно. Наступает момент истины, приближается тонкая роковая черта, отделяющая контроль над собой от катастрофы, а также вольную, безбашенную жизнь на улицах от пятилетней привычки играть в баскетбол летним утром во дворе тюрьмы Карсон-Сити.

Запомни: никакого снисхождения к дьяволу. Купил билет? Попутного ветра. А если путь окажется немного ухабистее, чем ты предполагал, что ж… можешь списать это на вынужденное расширение сознания. Настройся на волну, слети с катушек, угоди в пасть. Все это расписано в библии Кизи «На обратной стороне реальности».

Нести чушь не помогло, даже Кизи не смог бы помочь мне пережить два скверных эмоциональных потрясения – встречу с дорожным патрулем штата Калифорния и с призраком автостопщика, который то ли был, то ли не был тем, кто мне померещился. И вот, находясь на пороге жуткого психоза, я сижу, склонившись над диктофоном, в «пивном баре», а на самом деле в задней комнате хозяйственного магазина, в окружении плугов, конской узды и мешков с удобрениями, и пытаюсь понять, как все произошло.

В пяти милях отсюда я напоролся на калифорнийский дорожный патруль, или сокращенно КДП. Не остановился и не затормозил, ничего подобного. Я всегда вожу машину без дураков. Иногда чересчур быстро, но неизменно мастерски, ощущая дорогу спинным мозгом, что вызывает уважение даже у полиции. Не родился еще такой коп, который устоял бы перед элегантно выполненным скоростным поворотом с контролируемым заносом на развязке автострады.

Немногие водители знают, как правильно общаться с копом из дорожного патруля. Обычный нарушитель, превысив скорость и увидев сзади большую красную мигалку, паникует и немедленно сворачивает к обочине. Потом начинает извиняться и молить о пощаде.

Это ошибочный подход. В сердце копа такое поведение вызывает одно лишь презрение. Выжимая сто пятьдесят в час или больше и заметив на хвосте преследователя из КДП с красной мигалкой, ты должен поступить ровно наоборот – поддать газу. Нельзя останавливаться на первый же вой сирены. Втопи педаль газа до упора, пусть этот обормот гонится за тобой на скорости двести километров в час до ближайшего съезда. Он, конечно, не отстанет. Но коп не сможет понять, как реагировать на твой включенный сигнал поворота, показывающий, что ты в любую минуту можешь принять вправо.

Твои действия показывают, что ты ищешь подходящее место, чтобы остановиться и поговорить по душам. Продолжай нестись с включенным знаком поворота, пока не увидишь зону аварийной остановки или взбирающуюся на холм боковую петлю под знаком «Макс. скорость 40 км/час». Фокус заключается в том, чтобы резко свернуть с автострады и воткнуться в узкую «кишку» на скорости не менее ста пятидесяти.

Коп даст по тормозам, когда это сделаешь ты, но пройдет секунда, прежде чем он сообразит, что, тормозя на такой скорости, недолго развернуться на 180 градусов. Ты-то заранее приготовился к перегрузке и быстрой смене ног на педалях. Если повезет, ты полностью остановишься на обочине в крайней точке поворота и успеешь выйти из машины прежде, чем он тебя догонит.

Поначалу он будет сердиться. Ничего страшного. Дай ему успокоиться. Коп захочет начать разговор первым. Не мешай. Его мозги будут в смятении. Начнется словесный понос, он даже пушку может вытащить. Пусть выпустит пар, продолжай улыбаться. Главная идея – показать ему, что ты полностью контролируешь себя и свое авто, а вот он полностью утратил контроль над положением.

Когда коп успокоится и попросит предъявить водительское удостоверение, неплохо иметь при себе жетон полицейского или карточку с надписью «пресса». У меня такая была, но я к тому же держал в руках банку «Будвайзера». До этого момента я о ней совершенно забыл и полностью контролировал положение. Однако опустив взгляд и заметив, что держу красно-серебристую обличительную бомбу, сразу понял, что мне жопа.

Превышение скорости – это одно, а вождение в нетрезвом виде – совсем другое. Коп, очевидно, понял, что, забыв о банке пива, я испортил себе всю постановку. Он перестал хмуриться и даже улыбнулся. Я тоже ответил улыбкой. Мы оба в эту минуту поняли: мой номер под названием «Дорога грома»[18], рывок гонщика-самогонщика полностью провалился. Мы оба напугали друг друга до усрачки, и все без толку, потому что наличие банки пива у меня в лапах лишало все разговоры о превышении скорости какого-либо смысла.

Полицейский левой рукой взял мой раскрытый бумажник с правами, а правую протянул за банкой.

– Вы позволите? – спросил он.

Забрав у меня банку, коп вылил содержимое на дорогу.

Я, в душе махнув на все рукой, продолжал улыбаться.

– Пиво и так уже нагрелось, – брякнул я.

У меня за спиной на заднем сиденье Акулы лежали еще десять банок пива и дюжина грейпфрутов. Я о них совершенно забыл, но теперь мы оба не могли их не заметить. Чувство вины было столь вопиюще и подавляюще, что никаких объяснений больше не требовалось.

И коп это прекрасно понимал.

– Вы ведь понимаете, что нарушаете… – начал он.

– Да, понимаю. Я виноват. Ясен пень. Знал, что нарушаю, но все равно нарушил. Черт, о чем тут спорить? Я долбаный преступник.

– Странная позиция.

Я уставился на полицейского, только сейчас заметив, что имею дело с ясноглазым молодцом лет тридцати, которому, похоже, нравится его работа.

– Знаете что? – продолжал коп. – По-моему, вам не мешало бы вздремнуть. Впереди есть пункт отдыха. Почему бы вам не тормознуть там и не поспать пару часов?

Я быстро понял, куда он клонит, но по какой-то дурацкой причине замотал головой.

– Сон мне не поможет. Я провел без сна слишком много времени, три или четыре ночи, даже не помню точно. Если я сейчас вырублюсь, проваляюсь как мертвый двадцать часов подряд.

«Господи, что я только что сказал? – мелькнуло у меня в голове. – Этот хмырь пытается проявить доброту, он мог бы прямиком отправить меня на нары, а вместо этого советует, твою мать, поспать. Не дури, идиот, соглашайся. Да, мистер, я остановлюсь в пункте отдыха. Премного благодарен за снисхождение».

Где там… Вместо этого я говорю, что если меня отпустят, то и дальше буду нестись как угорелый до самого Эл-Эй. И это, конечно, правда, но кто меня тянул за язык? Зачем испытывать судьбу? Момент, чтобы раскрывать карты, совсем не подходящий. Мы в Долине Смерти. Возьми себя в руки.

Да, пора взять себя в руки.

– Видите ли, я ездил в Лас-Вегас готовить материал о гонках «Минт-400». – Я указал на наклейку «VIP-парковка» на ветровом стекле. – Это было бесподобно. Куча мотоциклов и багги гоняла по пустыне два дня подряд. Вам приходилось там бывать?

Коп улыбнулся и грустно покачал головой. Мысли буквально были написаны у него на лице. Насколько я опасен? Следует ли устраивать гадкую, отнимающую время сцену с арестом? Сколько часов вне служебного графика придется потратить на ожидание в зале суда своей очереди на дачу показаний? И не придется ли иметь дело с моим адским адвокатом?

Я-то знал, чего он стоит, но откуда было знать копу?

– Хорошо, – наконец произнес патрульный. – Вот как мы сделаем. В своем журнале я напишу, что остановил вас за езду с превышением скорости, и письменно, – он вручил мне квитанцию, – предупредил вас, что разрешил двигаться не дальше следующего пункта отдыха. Куда вы и направлялись, не так ли? И где вы собирались как следует выспаться. – Коп пристегнул планшет с блокнотом к поясу. – Я понятным языком говорю?

Мне осталось лишь пожать плечами.

– А до Бейкера отсюда далеко? Я собирался сделать там остановку и пообедать.

– Бейкер вне зоны моей ответственности. Окраина города находится в двух милях дальше пункта отдыха. Сумеете дотянуть?

Полицейский осклабился.

– Постараюсь. Я давно хотел побывать в Бейкере. Много о нем слышал.

– У них хорошие рыбные блюда. С вашим характером вам больше подойдет сухопутный краб[19]. Загляните в «Мажестик дайнер».

Качая головой, я вернулся в машину, ощущая себя в полном зашкваре. Коп уделал меня по всем статьям, а теперь еще и насмехался, рассчитывая, что я ломанусь в Эл-Эй.

Я выехал на автостраду и, миновав пункт отдыха, добрался до пересечения дорог, где пришлось свернуть в Бейкер. Рыская по городу, я снова увидел – о, боже – бывшего попутчика, того самого мальчишку, которого мы подобрали и до смерти напугали по дороге в Вегас. Мы встретились взглядом, когда я замедлил ход перед поворотом. Меня подбивало помахать ему, но он опустил поднятую было руку, и я решил – нет, сейчас неподходящее время.

Бог знает, что этот малец наговорил о нас, когда вернулся в свое захолустье. Если я попытаюсь прорваться в Эл-Эй, патрульный точно меня засадит в тюрягу, а если останусь здесь, чертов гнилой пацан устроит на меня облаву, как на бешеного зверя. (О господи, Сэм, это он! Тот самый тип, о котором нам рассказывал мальчишка. Он вернулся!) Хреново что так, что эдак. Если эти пустынные хищные праведники приложат хрен к носу, а в таком мелком городишке они это как пить дать сделают, то меня скрутят в бараний рог. Хорошо, если выберусь из этой дыры живым. Но, скорее всего, взбешенные туземцы скатают из меня, смолы и перьев шар и покатят его в местную тюрягу.

Вот оно, лицо кризиса. Я проскочил через центр городка, нашел телефонную будку на северной окраине между заправкой «Синклер» и – вот она, родимая! – забегаловкой «Мажестик дайнер» и сделал срочный звонок адвокату в Малибу за счет вызываемого абонента.

– Меня застукали! – заорал я в трубку. – Загнали в ловушку в вонючей дыре под названием Бейкер. Время на исходе. Эти гады сжимают кольцо.

– Кто? – спросил адвокат. – Ты что там, на измене?

– Какая же ты сволочь! Сначала меня тормознул КДП, потом увидел этот пацан. Мне срочно нужен адвокат!

– Что ты забыл в Бейкере? Ты не получил мою телеграмму?

– А? На хер телеграммы! У меня неприятности.

– Тебе положено быть в Лас-Вегасе. Для нас заказан люкс во «Фламинго». Я уже выехал в аэропорт.

Я сел на пол будки. Какой ужас! Я звоню адвокату в момент серьезнейшего кризиса, а этот дурак – чертов овощ! – загасил себе мозги наркотой.

– Ты бесполезный ублюдок! – простонал я. – Я тебе жопу порву! Все дерьмо в машине – твое! Ты это хоть понимаешь? Когда я закончу давать показания, тебя лишат адвокатской лицензии.

– Безмозглая скотина! Я же послал тебе телеграмму! Ты должен написать статью о национальной конференции окружных прокуроров. Я все подготовил, взял напрокат белый «кадиллак» с открытым верхом, все на мази. Что ты делаешь посреди чертовой пустыни?

Тут я вдруг вспомнил. Да, была телеграмма. В ней все четко расписано. Мой разум успокоился. Я разом охватил всю картину.

– Не бери в голову! Я пошутил. На самом деле я сижу у бассейна в отеле «Фламинго» и говорю с переносного аппарата. Его принес из казино какой-то карлик. Все включено! Ты себе такое представляешь?

Я тяжело дышал, чувствуя себя адски плохо, на трубку телефона капал пот.

– Держись подальше от этого места, – крикнул я. – Здесь не любят иностранцев.

Повесив трубку, я поплелся к машине. «Вот как устроен мир, – думал я. – Все потоки энергии подчиняются капризам Великого магнита. Какой же я дурак, что пытался Ему сопротивляться. Он все знал с самого начала. Это Он подставил меня в Бейкере. Я слишком зарвался, вот Он и прижучил меня, перекрыв пути отступления. Сначала наслал на меня патрульного, потом призрак вонючего автостопщика, ввергнув меня в ужас и замешательство».

Нельзя сопротивляться Великому магниту. Теперь я отчетливо это понимал. Вместе с пониманием почти полностью отлегло на душе. Да, я вернусь в Лас-Вегас. Улизну от мальчишки и надую копа, поехав снова на восток, а не на запад. Такого хитрого разворота мне еще не доводилось совершать. Поехать обратно в Лас-Вегас и зарегистрироваться для участия в конференции по лекарствам и наркотикам в обществе тысячи законников. Почему бы и нет? Почему бы не потусоваться среди них с наглым видом? Не заселиться во «Фламинго» и не вызвать белый «кадиллак»? Не тупи, не будь Горацио Элджером.

Я поднял глаза. На другой стороне улицы огромный красный щит кричал «ПИВО». Чудесно. Я оставил Акулу около телефонной будки и, шатаясь, побрел в хозяйственный магазин. Из-за стопки шестеренок выглянул еврей и поинтересовался, что мне нужно.

Я попросил эль «Баллантайн», таинственное пойло в большой бутылке, неведомое между Ньюарком и Сан-Франциско.

Продавец принес холодное, как лед, пиво.

Я успокоился. Отчего-то все теперь казалось нормальным. Мне наконец удалось сбросить скорость.

Бармен подошел, улыбаясь.

– Куда держим путь, молодой человек?

– В Лас-Вегас.

– О, великий город! Таким, как ты, там везет.

– Знаю. Я тройной Скорпион.

Ответ ему, похоже, понравился.

– Хорошее сочетание. Такие не проигрывают.

– Не волнуйся, – с усмешкой ответил я. – На самом деле я прокурор округа Игното[20]. Такой же настоящий американец, как ты.

Парень перестал улыбаться. Все понял? Трудно сказать. Но теперь это меня мало волновало. Я возвращался в Лас-Вегас. У меня не осталось другого выбора.

Отъехав от Бейкера тридцать километров на восток, я остановился проверить саквояж с наркотой. Солнце жарило вовсю, и мне хотелось кого-нибудь убить. Любую тварь. Хотя бы крупную ящерицу. Продырявить на хер. Я достал из багажника «магнум» адвоката и крутнул барабан. Он был заполнен патронами – продолговатыми, зловещими штучками по 158 гранов каждая, блестящими ацтекским золотом. Я несколько раз нажал на клаксон, надеясь спугнуть игуану или еще какую-нибудь живность. Я знал, что мерзопакостная мелюзга, начиненная смертельным ядом, где-то притаилась, затаив дыхание, в чертовом океане кактусов.

Три громких выстрела чуть не свалили меня с ног. Три оглушительных хлопка произвел «магнум» в моей правой руке. Господи! Палю наобум, безо всякого смысла. Совсем спятил. Я швырнул револьвер на переднее сиденье Акулы и нервно посмотрел на шоссе. Машин нигде не видно, дорога пустынна на три-четыре километра в обоих направлениях. Повезло. Если меня обнаружат стреляющим как ненормальный по кактусам в пустыне с машиной, полной наркоты, хорошего не жди. Особенно если ты в бегах от дорожного патруля.

Начнутся неудобные вопросы:

– Ну что, мистер… э-э… Дюк. Вам, разумеется, известно, что на федеральной трассе запрещено стрелять из любого вида оружия?

– Как же так? Даже в целях самозащиты? У чертова револьвера очень нежный спуск. На самом деле я хотел пальнуть только раз – напугать чертовых тварей.

Тяжелый взгляд. Полицейский с расстановкой произносит:

– Вы утверждаете, мистер Дюк, что на вас здесь кто-то напал?

– Э-э… нет, не совсем напал, но мне серьезно угрожали. Я вышел из машины отлить, как вдруг меня окружили мелкие ядовитые бесенята. Шустрые, как смазанная вазелином молния.

Поверят ли такой истории?

Не поверят. Меня задержат, потом, как водится, осмотрят машину, и уж тогда разразится ад адский. Мне ни за что не доказать, что наркотики нужны мне для работы, что на самом деле я профессиональный журналист и еду в Лас-Вегас для подготовки статьи о конференции окружных прокуроров по вопросам наркотиков и опасных лекарственных препаратов.

– Это всего лишь образцы. Я забрал их в Барстоу у бродячего проповедника Неоамериканской церкви[21]. Он странно себя вел, и я набил ему морду.

Поверят?

Нет. Меня бросят в какую-нибудь адскую камеру и будут бить по почкам толстыми дрынами, отчего я много лет буду ссать кровью.

Мне повезло. Пока я проверял содержимое саквояжа с наркотой, ко мне никто не докопался. Запасы перемешались, сбились в кучу и наполовину были раздавлены. Несколько гранул мескалина рассыпались, превратившись в красновато-коричневый порошок, но 35–40 штук уцелели. Адвокат сожрал почти все «красненькие», зато «спида» осталось еще много. Трава закончилась, бутылка из-под кока-колы опустела, остались одна промокашка с кислотой, слипшийся приличный кусок опиума и шесть ампул амила россыпью. Для серьезного захода маловато, но, если тщательно распределить мескалин, хватит на все четыре дня конференции.

На окраине Лас-Вегаса я остановился у аптеки и купил два литра текилы, полтора литра «Чивас Ригал» и пол-литра эфира. Меня подмывало попросить продать мне амил. Мол, грудная жаба совсем замучила. Однако глаза у продавца аптеки были что у твоего истеричного проповедника-баптиста. Я сказал, что эфир мне нужен, чтобы очистить кожу на ногах от прилипшей изоленты, но он успел без лишних слов взвесить и упаковать покупку. Как видно, эфир его не волновал.

Я прикинул, как он отреагирует на просьбу приобрести запас «ромилара»[22] на 22 доллара и канистру веселящего газа. Не исключено, что он бы согласился их продать. Почему бы и нет? Рыночные отношения…

Пусть народ получит все, что ему нужно, особенно этот потливый, нервный тип с прилипшей к ногам изолентой, жутким кашлем, грудной жабой и кошмарно вздувающимися венами, стоит ему только выйти на солнце. Господин полицейский, уверяю вас, этому человеку срочно требовалась помощь. Откуда мне, черт возьми, было знать, что он, не успев вернуться в свою машину, начнет злоупотреблять медикаментами?

Действительно, откуда? Я задержался в аптеке еще немного, взял себя в руки и поспешил к машине. Мысль надышаться веселящим газом прямо на конференции окружных прокуроров была чертовски привлекательна. Но делать это в первый же день, пожалуй, не стоило. Этот прикол лучше оставить на потом. Какой смысл попадать под молотки еще до начала мероприятия?

Со стойки на стоянке я стащил журнал «Ревью» – и сразу его выбросил, прочитав статью на первой странице:

Первым делом следовало избавиться от Красной Акулы. Она слишком бросалась в глаза. Ее многие могли узнать, особенно полиция Лас-Вегаса. Правда, по их сведениям, машина уже должна была вернуться домой в Эл-Эй. Последний раз ее видели несущейся на предельной скорости по федеральной трассе № 15 через Долину Смерти. КДП тормознул ее неподалеку от Бейкера, сделал предупреждение, после чего машина как сквозь землю провалилась.

Вряд ли ее будут искать на стоянке проката возле аэропорта. Мне в любом случае пришлось бы ехать в аэропорт встречать адвоката. Он прибывал из Эл-Эй ближе к вечеру.

Я двигался по автостраде очень спокойно, подавив свою обычную склонность к резким рывкам и внезапной смене полос, стараясь привлекать как можно меньше внимания, а прибыв на место, оставил Акулу между двумя автобусами ВВС на служебной стоянке в полумиле от здания аэропорта. Между двумя очень высокими автобусами. Пусть теперь эта сволота попробует ее найти. Пройтись пешочком еще никому не мешало.

Когда я дошел до терминала, с меня градом катился пот. Я всегда сильно потею в жарком климате. Одежда вечно мокрая насквозь с утра до вечера. Поначалу это меня тревожило, но, когда я сходил к врачу и рассказал, сколько за день поглощаю бухла, наркоты и всяких ядов, он предложил вернуться после того, как я перестану потеть. Потливость, сказал врач, опасный симптом, он показывает, что организм перегружен и механизм очищения от вредных веществ полностью вышел из строя. «Я верю в исцеление естественным путем, – сказал он, – но в вашем случае… хм… мне неизвестно ни одного прецедента. Надо подождать и потом уж поработать с тем, что уцелеет». Я просидел два часа в баре и ради пользы от овощей осушил несколько бокалов «Кровавой Мэри», следя за рейсами из Лос-Анджелеса. У меня уже двадцать часов ничего не было во рту, кроме грейпфрутов, и мозги отдали швартовы, пустившись в дрейф.

«Надо быть внимательнее к себе», – подумал я. Человеческий организм имеет предел терпимости. Не хватало еще свалиться с кровотечением из ушей прямо в аэропорту. Где угодно, но только не в этом городе. В Лас-Вегасе слабых и свихнувшихся добивают.

Осознав это, я вел себя тихо, даже чувствуя, что из пор вот-вот потечет не пот, а кровь. Однако наваждение прошло. Официантка, подававшая коктейли, начала нервничать, и я заставил себя встать и твердым шагом выйти из бара. Адвокат так и не появился.

Вернувшись к будке проката машин для почетных гостей, я обменял Красную Акулу на белый «кадиллак» с открытым верхом.

– Чертов «шевроле» меня достал, – сообщил я сотруднику проката. – Мне казалось, что народ меня ни во что не ставит, особенно на заправках, когда приходилось выходить и открывать капот вручную.

– Ну, ясное дело, – сказал сидящий за стойкой клерк. – Вам, как я погляжу, пригодился бы «Мерседес-600 таун-крузер» с кондиционером. Вы даже можете взять с собой запас топлива – мы предоставим.

– Я что, похож на чертова нацика? Дайте мне истинно американскую машину или до свиданья!

Они тут же вызвали белый «кадиллак купе де виль». Сплошная автоматика. Я мог, не покидая красного кожаного сиденья, давить на кнопки, заставляя танцевать любую часть машины. Чудесный аппарат. Разных прибамбасов и дорогущих спецэффектов на десять штук баксов. Задние стекла выскакивают из пазов, как лягушки из пруда, куда бросили динамит. Белый холщовый верх откидывается, словно скользящий вниз вагончик американских горок. На приборной панели полно загадочных лампочек, шкал и датчиков, на изучение которых не хватит жизни. Что и говорить, мне достался превосходный аппарат.

«Кадиллак» не срывался с места, как Красная Акула, но стоило развить скорость до ста тридцати… какой породистый, гладкий зверь! Элегантная махина с мягкой обивкой неслась через пустыню, словно полуночный калифорнийский бриз. Я оплатил сделку кредитной картой, которая, как потом выяснилось, была заблокирована и объявлена недействительной, то есть совершенно левой. Однако компьютер Большого брата меня еще не выцепил, и я пока что пользовался жирным «золотым» кредитом.

Вспоминая этот расчет, я мог реально представить в уме состоявшийся у них диалог:

– Добрый день! Звонят из VIP-проката в Лас-Вегасе. Мы хотим проверить карту под номером 875-0045-6169-В. Обычная проверка кредитной истории, никакой спешки.

Длинная пауза на другом конце, потом:

– Ни хрена себе!

– Что такое?

– Прошу прощения. Да, у нас есть этот номер. Он значится в экстренном разделе недобросовестных кредиторов. Немедленно вызывайте полицию, не дайте ему уйти!

Еще одна длинная пауза.

– Э-э… видите ли, этого номера нет в нашем красном списке. Э-э… номер 875-0045-6169-B только что выехал со стоянки на новом «кадиллаке» с открытым верхом.

– Да вы что?!

– Да, уехал. С полной страховкой.

– Куда?

– Кажется, он упомянул Сент-Луис. Точно! Так написано в учетной карточке.

Рауль Дюк, чемпион-бейсболист из «Сент-Луис Браунз». Прокат на пять дней по 25 долларов в сутки плюс двадцать центов за километр пробега. Карта настоящая, у них, разумеется, не было выбора. Все верно. Прокат не имел юридической причины ко мне придираться, так как технически моя карта была в ажуре. Следующие четыре дня я колесил на этой машине по всему Лас-Вегасу, даже несколько раз проезжал мимо главного офиса VIP-проката на бульваре Парадайз, и мне ни разу никто слова не сказал.

Такова фирменная черта лас-вегасского гостеприимства. Главное правило – не палить местных. А до всего остального никому нет дела. Меньше знаешь, крепче спишь. Если завтра утром в «Сахару» заселится Чарльз Мэнсон, его никто пальцем не тронет – лишь бы чаевые платил исправно.

Забрав машину, я направился прямиком в отель. Адвокат там тоже не появлялся, поэтому я решил заселиться в одиночку. По крайней мере, чтобы не торчать на улице и ненароком не грохнуться в обморок при всем честном народе. Оставив Белого Кита на стоянке для почетных гостей, я вразвалочку вошел в фойе с одним маленьким кожаным саквояжем ручной работы, сделанным по личному заказу моим приятелем-кожевником из Боулдера.

Наш номер находился во «Фламинго», нервном центре города, расположенном напротив отелей «Сизарс Пэлас» и «Дюнс», места проведения конференции по наркотикам. Основную массу делегатов поселили в «Дюнс», но те из нас, кто записался с богемным опозданием, получили номера во «Фламинго».

Холл кишел законниками. Я опознал их прямо с порога. Большинство торчали неподалеку, стараясь не отсвечивать, все как один одетые по дешевой местной моде – клетчатые бермуды, рубашки для гольфа а-ля Арни Палмер, безволосые бледные ноги в прорезиненных «пляжных» сандалиях. Жуткая сцена – словно угодил в полицейскую засаду. Если бы я не знал, что копы приехали на конференцию, наверно, спятил бы. Меня не покидало чувство, что вот-вот начнется пальба из всех стволов и кого-нибудь завалят – возможно, «семью» Мэнсона в полном составе.

Я плохо рассчитал время прибытия. Большинство окружных прокуроров и прочих копоформ жизни уже заселились в свои номера. Те, кого я застал, торчали в холле и мрачно пялились на прибывающих. Засада обернулась толпой из двух сотен силовиков в отпуске, которым просто нечем было заняться. Они не только меня – друг друга не замечали.

Я подошел к стойке. Передо мной в очереди стоял начальник полиции какой-то дыры в Мичигане. Его жена, похожая на вице-президента Спиро Агню, стояла в трех футах справа от него, наблюдая, как муж спорит с клерком отеля.

– Послушай, приятель, я еще раз объясняю – у меня есть открытка, подтверждающая заказ номера в этом отеле. Я приехал на конференцию окружных прокуроров, черт побери! Номер уже оплачен.

– Извините, сэр. Вы в списке опоздавших. Ваш заказ переведен э-э… в мотель «Лунный свет» на бульваре Парадайз. Кстати, очень неплохое место и всего шестнадцать кварталов отсюда, есть бассейн и…

– Ах ты грязный пидор! Зови сюда менеджера! Мне недоело слушать эту хрень!

Пришел менеджер, предложил вызвать такси. Я, по-видимому, застал второй или третий акт жестокой драмы, начавшейся еще до моего прихода. Жена начальника полиции плакала. Кучка приятелей, которых он позвал для моральной поддержки, от смущения за товарища не решалась за него вступиться несмотря на то, что разгневанный районный коп устроил у стойки настоящую битву и выдал последний мощный залп. Они уже поняли – он проиграл, попер против ПРАВИЛ, хотя люди, обязанные следить за их выполнением, уже сказали ему: «Мест нет».

Простояв десять минут за спиной мелкотравчатого чмыря и его дружков, я ощутил, как во мне взыграла желчь. Кому-кому, а только не копу спорить о правоте и здравомыслии. Эти засранцы достали меня и, как видно, клерка тоже. У него был вид человека, натерпевшегося от исполнения идиотских правил, а теперь ухватившегося за сногсшибательную возможность повернуть те самые правила против их блюстителей. Какая разница, кто прав, а кто нет, чувак. Главное, что в кои-то веки можно поизмываться над копом: «А вот хрен тебе! Здесь главный я, и я тебе говорю: закатывай губу». Я некоторое время балдел от перебранки, но, когда почувствовал головокружение и нервозность, нетерпеливость взяла верх над весельем.

– Не хочу вам мешать, – вмешался я, – однако у меня здесь заказан номер. Может быть, пропустите меня, чтобы я вас не отвлекал?

Улыбкой я дал понять клерку, что раскусил его маленький фокус с копом. Коп психически был выбит из колеи и смотрел на меня как на вылезшую из трюма корабельную крысу.

Вид у меня был неважнецкий – старые «ливайсы», белые баскетбольные кеды-«конверсы», крикливая рубаха за десять песо, из-за частого контакта со встречным ветром расползавшаяся на плечах. Щетина за три дня отросла под стать бомжу, глаза спрятаны за зеркальными очками.

Однако мой тон выдавал человека, точно знающего, что для него в отеле забронирован номер. Я, конечно, рисковал, рассчитывая на предусмотрительность адвоката, но не мог утерпеть, чтобы не боднуть копа, и оказался прав. Номер был заказан на имя адвоката. Клерк за стойкой позвонил в колокольчик, вызывая мальчика-носильщика.

– У меня здесь нет других вещей, – сказал я. – Все остальное – в белом «кадиллаке»-кабриолете. – И указал на машину, стоящую у входа у всех на виду. – Пошлите кого-нибудь, чтобы подогнать ее к номеру.

Клерк приветливо улыбнулся.

– Ни о чем не беспокойтесь, сэр. Желаю приятного отдыха. Если что-то понадобится, звоните портье.

Я с улыбкой кивнул, краем глаза наблюдая за ошарашенным выражением на коповских мордах. Ребята просто обалдели от шока. Они пустили в ход весь свой авторитет, чтобы выбить уже оплаченный номер, а тут нагло влезает какой-то покрытый коростой бродяга, похожий на бездомного обитателя городских джунглей верхнего Мичигана, и бесцеремонно отодвигает их в сторону. При этом предъявив целую горсть кредитных карточек. Господи, что происходит с этим миром?

Я отдал саквояж подбежавшему мальчишке и попросил его принести литр «Уайлд тёки» и полтора литра «Бакарди Аньехо» с запасом льда на всю ночь.

Наш номер оказался в самом дальнем крыле «Фламинго». Это заведение не просто отель, а скорее огромный неэлитный клуб плейбоев посреди пустыни. Девять крыльев с переходами и бассейнами, гигантский комплекс, рассеченный на части автомобильными рампами и подъездными путями. От стойки до номера в дальнем крыле я тащился целых двадцать минут.

Я планировал заселиться в номер, получить бухло и вещи, в ожидании прибытия адвоката выкурить последний ком «сингапурской серой» и посмотреть по телику шоу Уолтера Кронкайта. Перед началом конференции мне требовался перерыв, момент спокойствия и уединения. Конференция – совсем другое дело по сравнению с «Минт-400». За гонками можно было наблюдать со стороны, а в конференции придется участвовать и держать марку. На «Минт-400» мы в основном имели дело с дружелюбной толпой, и если наше поведение было предельно возмутительным, то отличалось от поведения всех остальных лишь степенью непотребства. На этот раз возмутительным будет само наше присутствие. Мы заявились на конференцию под чужой личиной, и с самого начала нас будут окружать те, кто приехал сюда делиться опытом, как сподручнее сажать в тюрьму таких, как мы. Мы великая угроза – не скрытая под маской, буквально высеченная в камне, откровенные наркоманы, задумавшие гнусный акт, из которого намеревались выжать все до последней капли. Не для того, чтобы представить какое-то социологическое доказательство, и не в качестве сознательного издевательства – для нас он был естественным стилем жизни, своего рода обязательством и даже долгом. Раз копы собрались в Лас-Вегасе на конференцию по борьбе с наркотиками, то, как мы считали, наркокультура тоже должна быть на ней представлена.

Кроме того, я сходил с ума так долго, что подобная выходка представлялась мне совершенно логичной. С учетом обстоятельств я и моя карма слились воедино.

По крайней мере, так я считал, пока не подошел к большой серой двери мини-люкса № 1150 в дальнем крыле. Я всадил ключ в замок на круглой дверной ручке и распахнул дверь, мысленно воскликнув: «Ах, наконец-то я дома!» Однако дверь на что-то наткнулась. Я немедленно угадал в препятствии человеческую фигуру – девчонку неопределенного возраста с мордашкой, напоминающей питбуля. На ней была бесформенная синяя спецовка, глаза горели гневом.

Почему-то я сразу понял, что не ошибся номером. Я бы не прочь ошибиться, но флюиды подсказывали, что я попал в нужное место. Девчонка, как видно, тоже это поняла, потому что даже не попыталась помешать мне пройти мимо нее в люкс. Я швырнул кожаный саквояж на одну из кроватей и окинул взглядом номер, заранее зная, кого там увижу. Совершенно голый адвокат стоял на пороге санузла, и на его губах играла наркотическая улыбка.

– Развратная свинья, – пробормотал я.

– Не удержался, – сказал адвокат, кивнув на девчонку-бульдожку. – Это Люси. – Он рассеянно хохотнул. – Знаешь, как в песне «Люси в небесах с алмазами»[23].

Я кивком поздоровался с Люси, которая не спускала с меня пропитанного ядом взгляда. Она совершенно очевидно считала меня врагом, помехой, внезапно вставшей у нее на пути. По тому, как девчонка двигалась по комнате – быстро и настороженно, – было ясно, что она прикидывает мою способность оказать сопротивление. Она вне всяких сомнений была готова вступить в драку. Мой адвокат и тот это заметил.

– Люси! – прикрикнул он. – Спокойно, черт побери! Не забывай, что случилось в аэропорту. Кончай с этим, ясно? – Адвокат нервно улыбнулся. Девчонка была похожа на дикого зверя, выпущенного на посыпанную опилками арену для схватки с гладиаторами. – Люси, это мой клиент, мистер Дюк, известный журналист. Он тоже прописан в этом люксе. Он свой.

Пацанка ничего не сказала. Было видно, что она не совсем управляет собой. Плечи слишком мощные для женщины, подбородок – как у Оскара Бонавены[24]. Я сел на кровать и незаметно нащупал в саквояже газовый баллончик. Захотелось выхватить его из сумки и окатить ее струей газа с ног до головы просто из принципа – настолько я жаждал покоя, отдыха и безмятежности. Мне совсем не улыбалось вступать в своем же номере в схватку не на жизнь, а на смерть с чудовищем, сбрендившим от наркоты и гормонов.

Адвокат, заметив, как я сунул руку в саквояж, все понял.

– Нет! – воскликнул он. – Не здесь! Нам надо выйти.

Я пожал плечами. Он успел закинуться. Я это отчетливо видел. И Люси тоже. Глаза у нее лихорадочно блестели бешеным блеском. Она смотрела на меня, как на препятствие, которое требовалось разорвать на куски, чтобы вернуть жизнь в подобие нормального русла.

Адвокат неторопливо подошел и обнял ее за плечи.

– Мистер Дюк мой друг. Он любит художников. Покажи ему свои работы.

Я только сейчас заметил, что в номере повсюду лежали картины – порядка сорока-пятидесяти портретов, некоторые написанные маслом, другие нарисованные углем. Почти все одинакового размера и сделаны с одного и того же человека. Портреты занимали все плоские поверхности. Лицо показалось мне отдаленно знакомым, но я не мог вспомнить, кому оно принадлежит, – большой рот, большой нос, ярко горящие глаза. Демонически чувственное лицо. Такие преувеличенные, чудовищно драматизированные изображения украшают спальни юных студенток художественных школ, имеющих слабость к лошадям.

– Люси приехала из Монтаны. Она пишет портреты Барбары Стрейзанд, – пояснил адвокат и повернулся к девушке: – Как бишь называется твой родной город?

Люси посмотрела на него, потом на меня и снова на адвоката.

– Калиспел, – наконец произнесла она. – На самом севере штата. Я их рисовала с экрана телевизора.

Адвокат с энтузиазмом закивал.

– Невероятно! – похвалил он. – Люси проделала длинный путь, чтобы лично подарить портреты Барбаре. Сегодня вечером мы едем в отель «Американа», чтобы встретиться с ней за кулисами.

Девушка застенчиво улыбнулась. Вся ее враждебность улетучилась. Я убрал руку с газового баллончика и поднялся.

Похоже, мы серьезно влипли. Я никак не ожидал застать адвоката обдолбанным кислотой и кадрящим малолеток.

– Что ж, – сказал я. – Машину, пожалуй, уже подогнали. Пойдем заберем вещи из багажника.

Адвокат с готовностью кивнул.

– Совершенно согласен. Пойдем заберем вещи. – Он улыбнулся Люси. – Мы сейчас вернемся. Будут звонить по телефону – не отвечай.

Девчонка ухмыльнулась и выставила указательный палец в жесте христовых фриков[25].

– Помоги вам Бог, – сказала она.

Адвокат натянул штаны с широченными штанинами, черную глянцевую рубашку, и мы вышли из номера. Я заметил, что он потерял ориентацию, но не стал ему помогать.

– Ну? – спросил я. – И какие у тебя планы?

– Планы?

Мы стояли у лифта.

– Насчет Люси.

Адвокат тряхнул головой, силясь осознать вопрос.

– Черт, – наконец вырвалось у него. – Я ее в самолете встретил, под кислотой. – Он пожал плечами. – Ну, знаешь, синенькие такие шарики… Господи, она оказалась набожным фриком. Сбежала из дома в пятый раз за полгода. Ужас. Я налил ей раньше, чем сообразил… Черт, она, видать, в жизни ни разу не пила.

– Ничего. Возможно, все устроится. Накачаем ее и сдадим в аренду ее задницу на конференции спецов по наркотикам.

Адвокат уставился на меня.

– Для этой шушеры она прекрасно подойдет. Легко заплатят по пятьдесят баксов с носа, чтобы избить ее дубинками, а потом хором отодрать. Можно поселить ее в одном из мотелей на задворках, развесить по всему номеру портреты Иисуса и спустить на нее копов. Ты видел, какая она крепкая? Выдержит.

У адвоката задергалось лицо. Мы уже спускались в лифте на первый этаж.

– Господи, – пробормотал он. – Я знал, что ты больной на всю голову, но не до такой же степени.

Он, похоже, всерьез опешил. Я рассмеялся.

– Сплошная выгода. Нам эту девчонку сам Бог послал. – Я одарил адвоката непринужденной зубастой улыбкой а-ля Хамфри Богарт. – Бля, мы же почти разорились. И тут ты вдруг находишь мускулистую глупышку, которая будет зарабатывать для нас по штуке в день.

– Кончай этот гнилой базар! – взвыл адвокат.

Двери лифта открылись, мы направились к стоянке.

– Уверен, она и с четырьмя запросто управится, – продолжал я. – Черт, если накачивать ее кислотой, с нее можно снимать по две, а то и по три штуки в день.

– Гад вонючий! – взорвался адвокат. – Тебе башку проломить мало!

Он покосился на меня, прикрывая рукой глаза от солнца. Я заметил Белого Кита в пятидесяти метрах от входа в отель.

– А вот и наше авто, – сказал я. – Неплохая машинка для сутенера.

Адвокат зарычал. На его лице отразилась внутренняя борьба, прерываемая периодическими кислотными наплывами – волнами болезненной проницательности, за которыми следовала полная растерянность. Когда я открыл багажник Кита, чтобы достать багаж, адвокат впал в ярость.

– Что ты делаешь? – рявкнул он. – Это не машина Люси.

– Я знаю. Это моя машина. И мой багаж.

– Ни хрена она не твоя! Если я чертов адвокат, это еще не значит, что ты можешь разгуливать и красть все подряд прямо у меня под носом. – Он отошел на пару шагов. – Ты совсем рехнулся? Так мы никогда не отмажемся.

После трудного разговора мы вернулись в номер, решив поговорить с Люси по душам. Я чувствовал себя фашистом, однако другого выхода не видел. Нам было с ней не по пути, особенно в ее уязвимом состоянии. Достаточно скверно, если она та, кем казалась, – девушкой со странностями, переживающей приступ психоза, но куда больше меня тревожила перспектива, что через несколько часов к ней вернется разум и она впадет в праведную христианскую ярость при смутном воспоминании о том, как ее снял и охмурил в международном аэропорту Лос-Анджелеса какой-то бессердечный самоанец, напоил ее алкоголем пополам с ЛСД, затащил в отель в Лас-Вегасе и грубо проник своим пульсирующим необрезанным членом во все отверстия ее тела.

Меня преследовало ужасное видение: Люси врывается в уборную Барбары Стрейзанд за кулисами в «Американе» и рассказывает ей свою печальную историю. Тогда нам крышка. Нас выследят и, возможно, обоих кастрируют еще до оформления протокола. Я все это объяснил адвокату, который теперь проливал слезы из-за перспективы расставания с Люси. Девчонку все еще колбасило, и единственным выходом, на мой взгляд, было увезти ее подальше из «Фламинго», прежде чем она очухается настолько, что сможет вспомнить, где она была и что с ней происходило.

Пока мы спорили, Люси лежала во дворике и рисовала очередной портрет Барбары Стрейзанд – на этот раз по памяти. На потрете анфас зубы напоминали бейсбольные мячи, а глаза – студенистое пламя.

Эмоциональный накал портрета вызывал у меня нервозность. Эта девчонка – ходячая бомба. Бог знает, куда бы она направила свою необузданную энергию, не будь у нее с собой альбома для эскизов. И что она выкинет, когда прочитает в «Вегас визитор», как это только что сделал я, что гастроли Стрейзанд в «Американе» начнутся только через три недели?

Мой адвокат наконец признал, что от Люси необходимо избавиться. Главную роль в его решении сыграла возможность загреметь под статью Закона Манна[26], потеряв в итоге адвокатскую лицензию и все источники существования. Получить по рукам на федеральном уровне. Обвиняемого – самоанское чудовище – судили бы мещане-присяжные из Южной Калифорнии.

– Чего доброго, квалифицируют как похищение, – предположил я. – Тогда прямой путь в газовую камеру, как в случае с Чессменом[27]. А если отвертишься, отправят обратно в Неваду по обвинению в изнасиловании и содомии.

– Нет! – воскликнул адвокат. – Мне стало жалко девочку. Я хотел ей помочь.

Я улыбнулся.

– Именно так заявил Толстяк Арбакл[28], но ты ведь знаешь, чем он кончил.

– Кто?

– Забудь. Просто представь себе, как ты говоришь жюри присяжных, что хотел помочь малышке, дав ей ЛСД, а потом привез ее в Лас-Вегас помассировать спинку.

– Ты прав, – горько покачал головой адвокат. – Меня сожгут на чертовом костре. Прямо в зале суда. Бля, как можно в наше время кому-то помогать?

Мы выманили Люси к машине, сказав, что пора ехать на встречу с Барбарой. Девушку нетрудно было убедить взять с собой все работы, однако она долго не могла понять, почему адвокат настаивает, чтобы она также взяла свой чемодан.

– Я не хочу ее обременять, – возражала Люси. – Подумает еще, что я решила к ней переселиться.

– Не подумает, – быстро вставил я. Лучшего ответа мне не пришло в голову. Я чувствовал себя Мартином Борманом. Что случится с этой бедолагой, когда мы умоем руки? Угодит в тюрьму? В сексуальное рабство? Что бы предложил в такой ситуации доктор Дарвин? (Как там у него? Естественный отбор? А что бывает с теми, кто его временно не прошел, Дарвин интересовался? Например, в случае временного помутнения психики? Принял бы доктор в расчет такую штуку, как ЛСД, если бы знал о ней?) Все эти рассуждения, разумеется, были далеки от жизни. Люси грозила обернуться повисшим на шее жерновом. У нас не было выбора, кроме как отцепить ее и уповать на искаженную наркотой память. Однако некоторые жертвы кислоты, особенно нервические дауны, обладают идиотской мудростью – способностью запоминать всякие странные подробности. Не исключено, что Люси проведет еще двое суток в состоянии полной амнезии, а потом вдруг очнется, вспомнив все, кроме номера нашего люкса.

Я взвесил такую возможность, однако единственной альтернативой было увезти ее в пустыню и скормить труп ящерицам. Нет уж, увольте. Тот, кого мы хотели оградить от неприятностей, мой адвокат, вряд ли заслуживал подобных жертв. Оставалось выработать компромисс и подтолкнуть Люси в таком направлении, чтобы у нее не включились мозги и не прилетела катастрофическая ответка.

У девушки были с собой деньги. Мой адвокат заранее в этом убедился.

– Не меньше 200 долларов, – заверил он. – К тому же всегда можно позвонить копам в Монтане, или откуда она там сбежала, и сдать ее с потрохами.

Мне не хотелось этого делать. Хуже того, чтобы выставить ее за дверь в Лас-Вегасе, могла быть только передача Люси «властям». Мы бы на это в любом случае не решились. Не в такой момент.

– Какое же ты чудовище, – упрекнул я. – Сначала похищаешь девушку, потом насилуешь, а теперь хочешь, чтобы ее еще и посадили!

Адвокат пожал плечами.

– До меня вдруг дошло, – сказал он, – что у Люси нет свидетелей. Все ее показания на нас гроша ломаного не стоят.

– На нас?

Адвокат уставился на меня. Как видно, в голове у него постепенно наступала ясность. Кислота почти перестала действовать. А значит, Люси тоже приходит в себя. Пора обрезать концы.

Люси ждала нас, сидя в машине, и с кривой улыбкой слушала радио. Мы стояли от нее в десяти метрах. Любой случайный наблюдатель подумал бы, что идет яростный спор о том, кому достанется девушка. На стоянках Лас-Вегаса такие сцены происходят постоянно.

В конце концов мы решили снять для нее номер в «Американе». Адвокат подрулил к машине и под каким-то предлогом выведал ее фамилию. Я поспешил в отель, позвонил в «Американу» и, представившись дядей Люси, попросил отнестись к ней помягче, мол, девочка – художница и чуток нервная. Дежурный клерк заверил, что к ней отнесутся со всей обходительностью.

Потом мы отвезли Люси в аэропорт, сказав, что нам нужно обменять Белого Кита на «мерседес-600». Адвокат отвел ее в вестибюль, прихватив с собой весь ее багаж. Когда он уводил девушку прочь, она все еще была не в себе и что-то лопотала. Я свернул за угол и стал ждать.

Через десять минут адвокат приплелся назад и сел в машину.

– Поезжай медленно, – попросил он. – Не привлекай внимания.

Когда мы выехали на бульвар Лас-Вегас, адвокат рассказал, что дал одному из распорядителей на стоянке такси десять долларов и попросил отвезти «пьяную подружку» в «Американу», где для нее забронирован номер.

– Я взял с него слово, что ее довезут, – закончил адвокат.

– Думаешь, не обманет?

Адвокат кивнул.

– Парень сказал, что сам заплатит за такси, если я дам ему еще пять баксов, и распорядится, чтобы таксист выполнил все ее пожелания. Я сказал ему, что у меня сейчас кое-какие дела, но через час я приеду в отель и, если ее там не окажется, вернусь и вырву из него легкие.

– Молодец. Этот город не любит сюсюканья.

– Как твой адвокат я советую тебе признаться, куда ты дел чертов мескалин.

Я остановился у обочины. Саквояж с припасами лежал в багажнике. Адвокат достал две гранулы, и мы съели по одной. Солнце садилось за кустистые холмы на северо-западе города. В радио хрипел Кристофферсон. Мы спокойно возвращались в город сквозь теплые сумерки на белом «кадиллаке».

– Надо полегче сегодня вечером, – предложил я, когда мимо промелькнул отель «Тропикана».

– Ага. Давай найдем хороший рыбный ресторан, где подают красного лосося. Страсть как охота поесть лосося.

Я согласился.

– Но сначала надо вернуться в отель и разложить вещи. Может, немного поплавать, выпить рому.

Мой попутчик кивнул, откинулся на спинку и задрал лицо к небу. На город медленно опускался вечер.

Мы пересекли стоянку «Фламинго» и через лабиринт дорожек добрались до своего крыла. Никаких проблем ни на парковке, ни в лифте. Люкс встретил нас мертвой тишиной, полумраком и мирной элегантностью – большие раздвижные стенки открывали выход к лужайке и бассейну.

Абсолютный покой нарушал лишь мигающий красный сигнал оставленного сообщения на телефоне.

– Возможно, обслуга номеров звонила, – предположил я. – Хотели доставить лед и бухло, которые я заказал, а нас не оказалось на месте.

Адвокат пожал плечами.

– Нам и своих запасов хватит. Хотя пополнить тоже не мешает. Почему бы и нет? Позвони, пусть принесут.

Я взял трубку и набрал номер стойки регистрации.

– У меня сигнал мигает. Что за сообщение?

Клерк замешкался с ответом. Я слышал, как он шелестит бумагой.

– Ах, да, – наконец произнес он. – Мистер Дюк? Вам оставлены два сообщения. В одном говорится: «Национальная ассоциация окружных прокуроров приветствует вас в Лас-Вегасе».

– Чудесно, – сказал я.

– А второе… Позвоните Люси в «Американу», номер 1600.

– Что-о?

Клерк повторил сообщение. Ошибки быть не могло.

– Ни хрена себе! – вырвалось у меня.

– Что, простите?

Я повесил трубку.

Адвокат блевал в санузле. С балкона открывался вид на бассейн – водоем в форме почки, наполненный сверкающей водой. Я чувствовал себя в роли Отелло. Мы не успели пробыть в этом городе и нескольких часов, а уже заложили фундамент для классической трагедии. Главный герой обречен. Он посеял семена собственной гибели.

Но кого именно следует считать героем этой вонючей драмы? Я обернулся. Из туалета появился, вытирая губы полотенцем, адвокат с остекленевшими, прозрачными глазами.

– Чертов мескалин. Какого хера они его чем-нибудь не разбавят? Антацидом или еще чем.

– Отелло принимал дименгидринат[29].

Адвокат кивнул и, повесив полотенце на шею, включил телевизор.

– Да, я слышал о таком средстве. Твой приятель Толстяк Арбакл пользовался оливковым маслом.

– Люси звонила.

– Что?

Адвокат обмяк, словно подстреленное животное.

– Я только что получил сообщение от портье. Она в «Американе», номер 1600. И хочет, чтобы мы ей перезвонили.

В этот момент зазвонил телефон.

Пожав плечами, я поднял трубку. Скрываться бесполезно. Она знала, где мы. Этого вполне достаточно.

– Алло?

Звонил дежурный портье.

– Мистер Дюк?

– Да.

– Здравствуйте, мистер Дюк. Извините, нас минуту назад разъединили. Но я решил еще раз позвонить, потому что подумал…

– Что?

Мне почудилось, что стены начали угрожающе сдвигаться. Дундук сейчас спустит на меня всех собак. Что ему наговорила эта бешеная сучка?

– Мы смотрим чертовы новости! – рявкнул я. – Какого хрена вы меня отвлекаете?

В ответ молчание.

– Что вам нужно? Где чертов лед, который я заказывал? Где бухло? Война идет! Народ убивают!

– Убивают? – Клерк произнес последнее слово почти шепотом.

– Во Вьетнаме! В чертовом телевизоре!

– А-а… да-да… Действительно, ужасная война. Когда только закончится?

– Что вам надо?

– Я решил, что вы должны знать… – Клерк вновь обрел свой привычный служебный тон. – Ведь вы участвуете в слете полиции… Женщина, оставившая для вас сообщение, была крайне взбудоражена.

Я промолчал.

– Я решил, что лучше будет вам об этом сообщить, – повторил портье.

– Что вы ей сказали?

– Ничего. Ровным счетом ничего, мистер Дюк. Я всего лишь записал сообщение. – Он запнулся. – С ней нелегко было разговаривать. Она… как бы лучше выразиться… очень нервничала. Кажется, даже плакала.

– Плакала? – У меня наступил ступор в мозгах. Я не знал, что ответить. Наркотик брал верх над рассудком. – Почему плакала?

– Ну… э-э… она не назвала причину, мистер Дюк. Но так как я знаю род ваших занятий, я решил…

– Понятно, – быстро прервал я портье. – Если эта девица еще раз позвонит, будьте с ней помягче. Она является объектом наших исследований. Мы очень внимательно за ней наблюдаем. – Мозги отпустило, слова полились свободно. – Разумеется, она совершенно безвредна и не доставит никаких неприятностей. Ей давали лауданум – в целях управляемого эксперимента, но нам, пожалуй, понадобится ваша помощь, прежде чем мы его закончим.

– Конечно… разумеется… Мы всегда готовы к сотрудничеству с полицией. Главное, чтобы все обошлось без неприятностей. Я имею в виду – для нас.

– Ясное дело. А теперь дайте мне досмотреть новости.

– Благодарю вас.

– Пришлите лед, – добавил я и повесил трубку.

Адвокат умиротворенно лыбился перед экраном телевизора.

– Хорошая работа, – похвалил он. – Теперь будут избегать нас как прокаженных.

Я кивнул, наливая в высокий бокал «Чивас Ригал».

– По телику никаких новостей не было уже три часа, – рассеянно обронил адвокат.

– Дурачок наверняка подумает, что мы подключились к особому коповскому каналу. Позвони ему и попроси прислать вместе со льдом конденсатор на 3000 ватт. Мол, наш сгорел. Однако не забывай о Люси. Она тебя ищет.

– Нет, – усмехнулся адвокат. – Она ищет тебя.

– Меня?

– Ага. Она с тебя реально офигела. Я смог избавиться от нее в аэропорту, только когда сказал, что ты вызвал меня на дуэль в пустыню, чтобы убрать с дороги и завладеть ею в одиночку. – Он пожал плечами. – Черт! Мне надо было хоть что-то ей ляпнуть. Вот я и предложил: «Езжай в „Американу“ и дождись, кто из нас двоих вернется живым». – Адвокат рассмеялся. – Как видно, решила, что вернулся ты. Сообщение-то она оставила не мне, а тебе, так?

Я кивнул. Смысла в сказанном не было никакого, но я поверил, что адвокат не сочиняет. Смысл подогнали наркотики. Ему самому ход собственных мыслей был беспощадно ясен и понятен.

Адвокат откинулся в кресле и углубился в сериал «Миссия невыполнима».

Я немного пораскинул мозгами и, поднявшись, начал укладывать вещи в чемодан.

– Ты что делаешь? – спросил он.

– Не обращай внимания.

Молнию заело. Я рывком закрыл ее. Потом надел обувь.

– Погоди-ка, – сказал адвокат. – Господи, ты что, уезжаешь?

Я кивнул.

– Ты прав, черт возьми. Уезжаю. Но ты не беспокойся. Я передам на стойке, и о тебе позаботятся.

Адвокат вскочил, опрокинув бокал.

– Нет, серьезно! Где мой «магнум»?

Я пожал плечами и, не глядя на него, сунул бутылки «Чивас Ригал» в саквояж.

– Я продал его в Бейкере. Буду должен тебе 35 баксов.

– Господи помилуй! – воскликнул адвокат. – Эта пушка обошлась мне в чертовы сто девяносто долларов!

Я ухмыльнулся.

– Ты мне уже рассказывал, где ты взял этот пистолет. Забыл?

Адвокат помедлил, делая вид, что вспоминает.

– А-а, ну да, у хмыря в Пасадене… – Но тут же снова взвился. – А значит, что он вообще стоил мне чертову штуку зелени. Этот скот пристрелил нарика. Ему пожизненное светило. Черт, я три недели проторчал в суде, а в награду получил долбаную пукалку на шесть выстрелов.

– Дурак ты. Я же тебя предупреждал не работать с наркошами в кредит, особенно если они реально виноваты. Тебе еще повезло, что этот гад не отплатил тебе пулей в живот.

Адвокат понурился.

– Это был мой двоюродный брат. Присяжные его оправдали.

– Бля! – вырвалось у меня. – Сколько человек этот нарик угрохал, с тех пор как мы с ним познакомились? Шесть? Восемь? Этот злобный обмуздок виноват по уши. Я бы сам его убил, просто из принципа. Он точно пристрелил того нарика. И девчонку в «Холидей Инн». И чувака в Вентуре.

Адвокат бросил на меня ледяной взгляд.

– Полегче. Ты серьезно клевещешь на невинного человека.

Я расхохотался, бросил багаж на пол у кровати и сел, чтобы допить бокал. Я действительно намеревался уйти. Вообще-то я не хотел уходить, но рассудил, что из-за связи с Люси мне здесь не светит ничего хорошего. Она, несомненно, прекрасный человек, когда трезвая, очень чуткая и добрая под маской питбуля, большой талант с тонким чутьем. Просто неуклюжая девчонка, нечаянно слетевшая с катушек, не дотянув до восемнадцатилетия. И все же в текущих обстоятельствах она запросто могла отправить нас обоих в тюрягу лет эдак на двадцать, представив мерзкую историю, которую мы услышим только на скамье обвиняемых в суде:

– Да, сэр, мне дали ЛСД и взяли с собой в отель вот эти двое.

– И что они с вами сделали, Люси?

– Я плохо помню, сэр.

– Вот как? Тогда, может быть, вам освежит память один документ из досье окружного прокурора. Это показания, которые вы дали офицеру полиции Скуэйну вскоре после того, как вас обнаружили разгуливающей голой по пустыне на берегу водохранилища Мид.

– Я не знаю точно, что они со мной делали, но помню, что это было ужасно. Один из них подобрал меня в аэропорту Лос-Анджелеса и дал мне таблетку. Второй встретил нас в отеле. Он жутко потел и тараторил так быстро, что я не понимала ни слова. Нет, сэр, я не могу вспомнить, что они со мной делали, потому что все еще находилась под воздействием этого вещества. Да, сэр, они дали мне ЛСД. И кажется, я много времени провела голой – почти все время, пока была с ними. Если я правильно помню, был вечер, потому что по телевизору шли новости. Да, сэр, с ведущим Уолтером Кронкайтом. У меня перед глазами до сих пор маячит его лицо.

Нет уж, к такому я не готов. Ни один суд присяжных не усомнится в ее показаниях, особенно когда она будет давать их сквозь слезы, содрогаясь от всполохов кислотных воспоминаний о непристойных сценах. А тот факт, что Люси не может вспомнить подробности того, что с ней делали, не позволит ее показания опровергнуть. Присяжные сами додумают, что мы с ней творили. Таких, как мы, будут описывать в дешевых книжонках – «По самые гланды», «Наружность обманчива» – и показывать в порнофильмах по пять баксов.

И нам, разумеется, не дадут возможности защищаться после того, как обыщут багажник Белого Кита.

– Прошу обратить внимание, ваша честь, на вещественные доказательства обвинения от «А» до «Ю», представленные членам жюри. Да-да, это та самая невероятная коллекция незаконных лекарственных препаратов и наркотиков, обнаруженная у обвиняемых на момент ареста и принудительного изъятия девятью офицерами полиции, шестеро из которых все еще находятся в больнице. А также вещдок «Я» – свидетельство под присягой трех профессиональных экспертов по наркотическим веществам, выделенных председателем национальной конференции окружных прокуроров, который был всерьез озадачен попыткой обвиняемых проникнуть на их ежегодное мероприятие и внести в него разброд и шатания. Эксперты показали, что количества обнаруженных у обвиняемых наркотиков хватило бы, чтобы умертвить целый взвод морских пехотинцев. Господа, я использую слово «умертвить» из уважения к чувству страха и отвращения, которое, я уверен, возникает у любого из вас, когда вы представляете себе, как эти развращенные насильники воспользовались целым сонмом наркотиков, чтобы полностью уничтожить рассудок и нравственность этой прежде невинной девушки-подростка, этой обесчещенной и поруганной юной особы, которая сейчас сидит перед вами, снедаемая стыдом. Они накачали девушку таким количеством наркотиков и выжгли ей мозги до такой степени, что она больше не в силах вспомнить грязные подробности оргии, в которую ее втянули. И тогда, уважаемые члены жюри присяжных, эти двое использовали ее в своих целях, о которых невозможно говорить вслух!

Против таких обвинений не попрешь. Я встал и сгреб свои вещи. Мне было абсолютно ясно: из города надо срочно валить.

До адвоката, похоже, дошло.

– Стой! – воскликнул он. – Ты не можешь бросить меня одного в этом змеюшнике. Номер записан на мое имя.

Я пожал плечами.

– Ладно, черт побери, – буркнул адвокат, направляясь к телефону. – Я сам ей позвоню, и она оставит нас в покое.

– Ты прав. Люси – моя проблема. – Я покачал головой. – Все зашло слишком далеко.

– Из тебя хреновый адвокат. Остынь. Я сам разберусь.

Он позвонил в «Американу» и попросил соединить его с 1600-м номером.

– Привет, Люси. Да, это я. Я получил твое сообщение. Что? Ни черта. Я преподал этой скотине урок, который он никогда не забудет. Что? Нет, не убит. Но он тебя не будет больше беспокоить. Да, я его там бросил, отмудохал, вырвал все зубы.

«Совсем охренел, – подумал я. – Зачем говорить такие жуткие подробности человеку с поехавшей от кислоты крышей».

– Есть одна проблема, – продолжал адвокат. – Мне нужно немедленно уехать. Эта сволочь заплатила за отель фальшивым чеком и указала тебя как контактное лицо. Теперь вас обоих ищут. Да, я все понимаю, но о книге нельзя судить по обложке, Люси. Есть люди, которые целиком состоят из гнили. Короче, он набрехал с три короба, и теперь мы с тобой оба в розыске. Главное, ни в коем случае больше сюда не звони. Звонок отследят и засадят тебя за решетку. Нет, я сейчас переезжаю в «Тропикану» и позвоню оттуда. Да, часа через два. Мне нельзя выделяться, иначе меня тоже сцапают. Надо будет под другим именем зарегистрироваться, я тебе потом скажу, какое я выбрал. Конечно, сразу позвоню, как только заселюсь. Что? Естественно. Мы обязательно сходим в «Серкас-Серкас» посмотреть на номер с белыми медведями. Ты глазам своим не поверишь.

Адвокат нервно перекладывал трубку от уха к уху, продолжая говорить:

– Нет, слушай… Мне пора уходить. Они могли установить прослушку на телефон. Да, я знаю, что это было ужасно, но теперь все позади. О БОЖЕ, ДВЕРЬ ЛОМАЮТ!

Адвокат выпустил трубку из рук и заорал:

– Нет! Не трожьте меня! Я невиновен! Это все Дюк! Богом клянусь!

Стукнув об стену трубкой, он наклонился над ней и прохрипел:

– Нет! Я не знаю, где она. Наверное, обратно в Монтану уехала. Вы ни за что не поймаете Люси! Она скрылась!

Он еще раз стукнул трубкой об стену, затем отодвинул ее на тридцать сантиметров от своего рта и выдавил долгий жалобный стон:

– Н-нет! Не надевайте на меня эту дрянь!

После чего с размаху бросил трубку на рычаг.

– Вот и все, – сказал он совершенно спокойным тоном. – У нее, поди, сейчас искры из зада летят. Сдается мне, что о Люси мы больше не услышим.

Я устало опустился на кровать. Разыгранная комедия оставила неприятный осадок. На секунду мне показалось, что адвокат окончательно сбрендил и сам поверил, что на него напали невидимые враги.

В номере вновь установилась тишина. Мой приятель вернулся в кресло смотреть сериал, беспечно вертя в руках пустую трубочку для гашиша.

– Где наш опиум? – спросил он.

Я бросил ему мешок с припасами.

– Не усердствуй. Там мало осталось.

Адвокат хмыкнул.

– Как твой адвокат я рекомендую тебе сохранять спокойствие. – Он кивнул в сторону санузла. – Зарядись чуток из маленького коричневого пузырька в моем наборе для бритья.

– Что в нем?

– Адренохром. Много не бери. Возьми самую малость – чисто попробовать.

Я взял пузырек и окунул в него кончик бумажной спички.

– Этого должно хватить, – сказал адвокат. – По сравнению с этой штукой чистый мескалин что твой имбирный лимонад. Если переборщить, совсем с ума спрыгнешь.

– Где ты его взял?

– Какая тебе разница? Не украл.

Я покачал головой.

– Боже! Какое чудовище ты обслуживал на этот раз? Такую вещь можно достать только одним способом.

Адвокат кивнул.

– Из надпочечников живого человека, – продолжал я. – С трупа не получится.

– Я знаю. Но у этого парня не было денег. Он из секты сатанистов. Предложил мне человеческую кровь, говорил, что такого кайфа я в жизни не испытывал. Я подумал, что он шутит, и сказал, что вместо крови предпочел бы получить унцию чистого адренохрома или свежие надпочечники – пожевать.

Вещество уже начало оказывать действие. Первая волна напоминала сочетание мескалина с метамфетамином. «Пойти, что ли, поплавать?» – подумал я.

– Ага, – продолжал адвокат. – Парня застукали на растлении малолетних, но он клянется, что ничего такого не делал. «Какой смысл трахать детишек? – говорил. – Они слишком мелкие». – Адвокат пожал плечами. – Что я должен был ответить? Даже чертов оборотень заслуживает адвоката. Я не решился отказать уроду. Он мог схватить нож для бумаг и воткнуть его мне прямо в шишковидную железу.

– А зря. Ему за такой подвиг самого Мелвина Белли[30] назначили бы.

Язык едва ворочался. Ощущение было такое, будто меня подключили к розетке в 220 вольт.

– Черт, надо бы где-то его раздобыть, – промямлил я. – Сожрать целую пригоршню и посмотреть, что получится.

– Что раздобыть?

– Экстракт шишковидной железы.

– А что? Хорошая мысль. Один запах этой дряни превратит тебя в объект для статьи в медицинской энциклопедии. Чувак, башка распухнет, как арбуз, наберешь за два часа пятьдесят кило. Появятся когти, кровавые бородавки, на спине вырастут шесть волосатых сисек. – Он решительно тряхнул головой. – Я что угодно готов попробовать, но никогда в жизни не притронусь к шишковидной железе. На прошлое Рождество кто-то подарил мне целый куст дурмана, один корень весил, должно быть, килограмм. На год хватило бы. Но я сожрал всю чертову отраву за двадцать минут.

Малейшие паузы в разговоре вызывали у меня желание схватить его за горло и заставить говорить быстрее.

– Хорошо! Дурман. Дальше что?

– Слава Богу, я почти все тут же выблевал. Хотя все равно ослеп на три дня. Черт, я даже ходить не мог. Все тело превратилось в воск. Я был в таком состоянии, что меня отвезли на ранчо в тачке. Говорят, я только рычал, как енот.

– Превосходно! – Я был на таком взводе, что судорожно хватался за покрывало на кровати и тащил его из-под себя. Пятки уперлись в матрас, колени заклинило. Я чувствовал, как набухают глазные яблоки – вот-вот вылезут из орбит. – Договаривай, твою мать! – прорычал я. – Что потом было? При чем тут железы?

Адвокат, взглянув на меня, отодвинулся подальше.

– Тебе лучше немного выпить, – с тревогой в голосе произнес он. – Господи, тебя неслабо плющит от этой штуки, да?

– Бывало и хуже, – я попытался улыбнуться. – Нет, это реально хуже.

Я едва мог разжать челюсти, язык горел, как подожженный магний.

– Не… не о чем беспокоиться, – прошипел я. – Окуни меня в бассейн или сделай еще что-нибудь.

– Черт! Ты слишком много принял. Сейчас лопнешь. Господи, ты на рожу свою посмотри.

Я больше не мог пошевелиться. Наступил полный паралич. Все мышцы тела свела судорога. Я даже не мог водить глазами по сторонам, не говоря уже о том, чтобы повернуть голову или разговаривать.

– Скоро пройдет, – успокоил адвокат. – Первый приход хуже всего, надо перетерпеть. Если сейчас отвести тебя в бассейн, ты пойдешь на дно, как топор.

Я не сомневался. Казалось, что даже легкие перестали работать. Мне требовалось искусственное дыхание, но я не мог раскрыть рта, чтобы об этом сказать. Похоже, вот-вот наступит смерть. Оставалось сидеть на кровати без движения. Хорошо хоть, ничего не болело.

Через пару секунд я совсем отключусь, а там уж будет все равно.

Адвокат снова уткнулся в телевизор. Шел выпуск новостей. Экран заполнила рожа Никсона; его речь была безнадежно искорежена, различалось только одно слово – жертва. «Жертва, жертва, жертва…» – бубнил Никсон. Я слышал собственное тяжелое дыхание. Адвокат, похоже, заметил, что я кончаюсь.

– Не напрягайся, – не глядя на меня, бросил он через плечо. – Не пытайся сопротивляться, или у тебя мозги начнут пузыриться. Инсульты пойдут, аневризмы… Кирдык наступит.

Рука адвоката змеей поползла переключить канал.

Способность говорить и двигаться вернулась ко мне только около полуночи. Я не очистился от зелья окончательно, просто напряжение упало с 220 до 110 вольт. Я превратился в лепечущий комок нервов, метался по номеру, как дикое животное, обливаясь потом, не в силах сосредоточиться на конкретной мысли дольше, чем на две-три секунды.

Адвокат, сделав несколько звонков, положил трубку.

– Свежего лосося подают только в одном месте. И оно по воскресеньям закрыто.

– Еще бы! Эти чертовы фрики господни размножаются, как крысы!

Адвокат с интересом посмотрел на меня.

– А как насчет «Процесса»? – бормотал я. – У них есть здесь филиал? Может, гастроном хотя бы? С парой столиков в торговом зале? В Лондоне у них богатейшее меню. Я там однажды ел – потрясающая жрачка.

– Возьми себя в руки. В этом городе лучше не заикаться о процессах.

– Ты прав. Вызови инспектора Блура[31]. Он разбирается в еде. У него должен быть список.

– Лучше позвонить в службу доставки отеля. Можно заказать салат с крабами и литр муската от «Братьев-христиан» за двадцать баксов.

– Нет! Нам надо отсюда уехать. Мне нужно на воздух. Давай поедем в Рино и закажем большой салат с тунцом. Черт, это ж недалеко. Всего каких-нибудь семьсот километров. В пустыне сейчас мало машин.

– Забудь! Там армейский полигон. Бомбы испытывают, нервно-паралитический газ, нам ни за что не прорваться.

В итоге мы оказались в заведении под названием «Биг Флип» на полпути до деловой части города. Я заказал стейк «Нью-Йорк» за 1,88 доллара, адвокат – степное ассорти «Койот» за 2,09. Затем мы выпили целый кофейник водянистого кофе «Голден Уэст» и наблюдали, как возле игровых автоматов банда пьяных ковбоев до полусмерти забивает ногами какого-то пидора.

– В этом городе всегда что-нибудь происходит, – заметил адвокат, когда мы выходили к машине. – Прожив здесь некоторое время, человек со связями может раздобыть столько адренохрома, сколько захочет.

Я был с ним согласен, но на тот момент для этого еще не созрел. Я провел без сна добрых восемьдесят часов, жуткий приход от адренохрома окончательно меня вымотал. Завтра предстояли серьезные дела. Начало конференции было намечено на полдень, а мы все еще не определились с линией поведения. Поэтому мы вернулись в отель и стали смотреть английский фильм ужасов.

– Приветствую вас от имени прокуроров этого округа.

Мы сидели в задних рядах банкетного зала отеля «Дюнс», в который набилось около 1500 человек. Далеко впереди едва различимый с задних рядов исполнительный директор Национальной ассоциации окружных прокуроров Патрик Хили, похожий на лощеного бизнесмена-республиканца средних лет, открывал третий общенациональный семинар по борьбе с наркотиками и опасными лекарственными препаратами. Его слова доходили до нас через маломощный динамик, установленный в нашем углу на стальном шесте. По залу была разбросана примерно дюжина таких шестов с нависающими над толпой динамиками, обращенными в сторону слушателей. Где бы ты ни сидел, где бы ни прятался, на тебя везде было нацелено рыло громкоговорителя.

Динамики создавали странный эффект. Люди в любой части зала пялились на них, вместо того чтобы смотреть на далекую фигурку оратора на сцене. Громкоговорители модели 1935 года полностью лишали собравшихся индивидуальности, создавая авторитарную атмосферу.

Эту систему, очевидно, придумал нанятый офисом шерифа технарь, в обычное время обслуживавший автокинотеатр в какой-нибудь оклахомской дыре, где владельцы не могли себе позволить индивидуальные динамики для машин и довольствовались здоровенными рупорами на телефонных столбах, расставленных вокруг стоянки. Год назад я посетил рок-фестиваль «Скай Ривер» в сельской части штата Вашингтон, где дюжина обдолбанных фриков из Фронта освобождения Сиэтла установила акустическую систему, передававшую каждый вздох обычной гитары, даже кашель музыканта или скрип башмаков на сцене наполовину оглохшим жертвам кислоты, съежившимся под кустами за полмили от источника звука.

Техникам, нанятым конференцией окружных прокуроров в Лас-Вегасе, такое мастерство, как видно, было не по зубам. Их акустическая система напоминала ту, какой мог пользоваться Улисс С. Грант при осаде Виксберга. Усиленные динамиками голоса ораторов трещали, пищали и резали слух, а задержка звука отрывала слова говорящих от их жестов, ввергая слушателей в недоумение.

– Мы должны преодолеть культуру потребления наркотиков в нашей стране.

«Стране… стране… стране…» – бестолковыми волнами плыло эхо по окраинам зала.

– Они называют окурок сигареты с марихуаной пяточкой, потому что он согнут и напоминает пятку. Пятку… пятку… пятку…

– Что за хрень несут эти люди? – прошептал адвокат. – Надо совсем убить свои мозги кислотой, чтобы представить себе джойнт похожим на пятку.

Я пожал плечами. Было ясно, что мы очутились на собрании динозавров. Из ближайшего динамика скрипел голос «эксперта по наркотикам» Блумквиста:

– О флешбэках пациент не подозревает. Он считает, что все в прошлом и что по прошествии полугода он полностью избавился от зависимости. Но тут, черт возьми, трип повторяется.

Ух ты! Какая, оказывается, коварная штука этот ЛСД. Доктор медицины Э. Р. Блумквист был главным докладчиком, гвоздем конференции. Он настрочил книжонку под названием «Марихуана», согласно надписи на обложке, «рассказывающую все как есть». На суперобложке значилось, что Блумквист – практикующий адъюнкт-профессор хирургии (анестезиологии) медицинского факультета университета Южной Калифорнии и светило в области злоупотребления опасными наркотическими веществами. Он неоднократно выступал в качестве эксперта на национальном телевидении, предоставлял услуги консультанта государственным организациям и являлся членом комитета по наркотической зависимости и алкоголизму Совета психического здоровья Американской медицинской ассоциации. Издатель уверял, что знания профессора широко представлены в печатных публикациях с большими тиражами. Блумквист был явным тяжеловесом среди академических посредственностей, этих жуликов от науки, которым платили от 500 до 1500 долларов за каждую лекцию, прочитанную перед законниками. Книга доктора Блумквиста содержала полный набор государственных измышлений. На странице 49 он объяснял четыре фазы членства в братстве любителей каннабиса в нисходящем порядке: крутые, балдежные, понтовые и пионеры.

«Пионер редко может быть крутым, – сообщает Блумквист. – Он „не в теме“, то есть не знает, что происходит вокруг. Но когда он начинает „врубаться“, поднимается на ступеньку выше и становится понтовым. А когда принимает происходящее как должное, становится балдежным. И после этого, проявив настойчивость и поймав фарт, может стать крутым».

Блумквист пишет как человек, однажды что-то вякнувший против Тима Лири в коктейль-баре университетского кампуса, предварительно оплатив напитки для всех собравшихся. И возможно, кто-то вроде Тима Лири на полном серьезе сказал ему, что солнечные очки на жаргоне наркоманов называются «чайными». Именно такую опасную галиматью вывешивают на досках объявлений в раздевалках полицейских участков в виде размноженных на мимеографе сводок.

Например:

Удача – важная штука, особенно в Лас-Вегасе, а нам все больше не везло. С первого взгляда было ясно, что конференция по наркотикам – совсем не то, к чему мы готовились. Мероприятие слишком открытое и пестрое. Треть делегатов выглядели словно заскочили сюда ради хохмы по пути на повторный матч Фрэзера и Али в конференц-центре на другом конце города. Или на благотворительный бой в рамках сбора средств для старых любителей героина от Листона[32] до маршала Ки[33]. В помещении рябило от бород, усов и модных нарядов. Конференция окружных прокуроров, как видно, привлекла немало тайных осведомителей и прочих сомнительных типов. Здесь был помощник окружного прокурора из Чикаго в песочного цвета шерстяной тройке, а его жена, звезда казино отеля, сверкала словно Грейс Слик[34] на встрече выпускниц женского колледжа. Классическая пара, любители Stone Swingers[35].

В наши дни, если ты коп, то не обязательно не в теме. Конференция привлекла несколько настоящих пижонов. Мой собственный прикид – «фэбээровские» туфли за 40 долларов и свободный пиджак из габардиновой ткани – вполне соответствовал среднему уровню по залу, потому что на каждого городского модника здесь приходилось человек двадцать реднеков, которых можно было спутать с помощниками тренера по футболу из государственного колледжа штата Миссисипи.

Именно эти типы заставляли нервничать моего адвоката. Как и большинство калифорнийцев, его шокировала встреча с откровенной деревенщиной. В зале собрались коповские сливки из центральной части Америки. И, о господи, они выглядели и изъяснялись как бухие свинопасы.

Я попытался его утешить.

– В принципе, они хорошие люди, – сказал я, – если познакомиться с ними поближе.

Адвокат ощерился:

– Познакомиться поближе? Ты издеваешься? Чувак, они мне всю кровь выпили!

– Не произноси здесь вслух этого слова. Оно их возбуждает.

– Ты прав. Я видел этих типов в фильме «Беспечный ездок», но думал, что такого не бывает. А здесь их сотни!

Адвокат был одет в двубортный синий костюм в тонкую полоску, намного более стильный, чем у меня, но из-за этого излишне нервничал. Появление в элегантном костюме в таком обществе скорее всего означало, что ты оперативник, работающий под прикрытием, а в действительности адвокат зарабатывал на жизнь, предоставляя услуги людям, остро реагирующим на подобные вещи.

– Какой кошмар! – то и дело бормотал он. – Затесался на чертову конференцию, где как пить дать найдется какой-нибудь торгующий шмалью урод, который меня узнает и растрезвонит на весь мир, что я тусуюсь с тысячами копов.

У нас обоих были приколоты на груди именные таблички, которые нам выдали в счет уплаченных за регистрацию ста долларов. На моей значилось, что я частный детектив из Лос-Анджелеса, и это по-своему было правдой. Табличка адвоката сообщала, что он эксперт по наркотикам. Опять же недалеко от истины.

Похоже, никому не было дела, кто здесь кто и почему приехал. И все-таки тревога не проходила, ведь за регистрацию мы рассчитались фальшивым чеком. Чек достался адвокату от одного из клиентов, то ли сутенера, то ли наркоторговца, и не стоил, как подсказывал опыт, ломаного гроша.

Первая часть со вступительными словами длилась всю вторую половину дня. Мы терпеливо высидели два часа, хотя нам с самого начала было ясно, что мы не узнаем ничего нового. Делиться с кем-либо своими знаниями представлялось не меньшим безумием. Если затуманить мозги мескалином, не так уж сложно просидеть несколько часов, слушая галимый бред. Мы ничем не рисковали. Эти жалкие лохи не отличили бы мескалин от макарон.

Наверное, можно было и кислотой закинуться. Но не в нашем положении. В зале находились рожи и фигуры, которые под кислотой вызвали бы кошмарное отторжение. Вид начальника полиции из Уэйко, штат Техас, весом 156 килограммов, без стеснения обжимавшего свою 130-килограммовую жену (или кто там с ним был), когда в зале для демонстрации фильма о наркотиках выключили свет, едва можно было вытерпеть на мескалине. Этот наркотик имеет чувственное, поверхностное действие, он обостряет ощущение реальности, но не меняет его. А если залить мозги кислотой, вид двух чудовищно жирных монстров, прилюдно хватающих друг друга за телеса под звуки фильма о «вреде марихуаны», вызвал бы эмоциональный надлом. Разум был бы не в силах переварить такую картину. Продолговатый мозг попытался бы отгородиться от сигналов, поступающих от лобных долей. Средний мозг тем временем отчаянно старался бы придумать иную интерпретацию сцены, прежде чем сдаться и отправить ее обратно на обработку продолговатому мозгу, рискуя вызвать физическую реакцию.

ЛСД – относительно сложный наркотик по части эффектов, в то время как мескалин довольно прост и понятен. Однако при виде подобной сцены разница приобретала символическое значение. Дух конференции апеллировал к поглощению лошадиных доз транквилизаторов – «красненьких», травы и бухла, потому что всю ее программу, как видно, составляли люди, не выходившие из ступора под секоналом с 1964 года.

Тысяча копов собрались и повторяли друг другу: «Мы должны уничтожить культуру потребления наркотиков», не имея понятия, с чего начать. Они даже не могли обнаружить, где эта чертова штука прячется. В кулуарах ходили слухи, что за «культурой» стоит мафия. А может быть, «Битлз». Кто-то из аудитории спросил Блумквиста, нельзя ли объяснить странное поведение Маргарет Мид[36] в последнее время тайным пристрастием к марихуане.

– Честно говоря, не знаю, – ответил Блумквист. – Но если она курит траву в своем возрасте, то это, должно быть, чертовски вставляет.

Окружающие заржали во весь голос.

Адвокат наклонился и шепнул, что уходит.

– Найдешь меня внизу, в казино. Я знаю много других способов, как потратить время впустую, не могу слушать этот идиотский бред.

Он поднялся, опрокинув с подлокотника кресла пепельницу, и начал протискиваться к выходу.

Пространства для свободного передвижения между местами организаторы не предусмотрели. Люди пытались уступить адвокату дорогу, но им некуда было отодвинуться.

– Осторожнее! – крикнул кто-то, когда тот навис над ним.

– Иди на хер! – прорычал в ответ адвокат. – Выпустите меня! – крикнул он. – Я здесь чужой!

– Скатертью дорога! – послышалось вслед.

К тому моменту, когда адвокат добрался до выхода, в задней части зала царил бедлам. Беспорядок, похоже, заметил даже Блумквист, стоявший за трибуной далеко впереди. Оратор замолчал и раздраженно посмотрел в направлении, откуда доносился шум. Наверное, подумал, что там началась драка, какой-нибудь конфликт на расовой почве, с которым невозможно ничего поделать.

Я встал и тоже полез к выходу. Лучшего момента для бегства не представится.

– Извините, мне нехорошо, – сказал я обладателю ноги, на которую наступил. Нога отдернулась. Я повторил: – Извините, меня сейчас стошнит. Извините, меня мутит. Страшно извиняюсь, мне нехорошо.

На этот раз никто не чинил препятствий и не сказал ни слова поперек. Меня даже подталкивали, лишь бы я быстрее прошел мимо. Боялись, что меня вырвет прямо в зале, да еще им на колени. Путь до двери занял сорок пять секунд.

Адвокат сидел в баре на нижнем этаже и беседовал с подтянутым копом. Согласно именной табличке, ее обладатель был окружным прокурором откуда-то из Джорджии.

– Лично я предпочитаю виски, – заявил коп. – В наших местах редко бывают проблемы с наркотиками.

– Еще будут, – пообещал адвокат. – Однажды ночью проснешься, а наркоша уже громит твою спальню.

– Не-е. У нас такое исключено.

Я подсел к ним и заказал рома со льдом.

– Ты тоже из Калифорнии, как я погляжу. Твой приятель рассказывает мне тут о наркоманах.

– Они везде, – пожал я плечами. – От них никто не застрахован. И уж тем более на юге. Как от жаркой погоды.

– Наркоманы работают парами, – подхватил адвокат. – А иногда целыми бандами. Залезут прямо в спальню, оседлают тебя и приставят к горлу финку. – Он многозначительно кивнул. – Или оседлают твою жену и приставят нож к горлу ей.

– Господи помилуй, – пробормотал южанин. – Что творится с этой страной?

– Не поверишь. В Эл-Эй они окончательно распоясались, – продолжал адвокат. – Сначала наркотики, потом колдовство.

– Колдовство? Черт, серьезно?

– Ты что, газет не читаешь? – спросил я. – Все твои проблемы – игрушки, пока ты не столкнулся с наркоманами, сходящими с ума по человеческой жертве.

– Да ну! Это уже из области научной фантастики.

– Только не в нашем районе, – возразил адвокат. – В одном Малибу, черт возьми, проклятые сатанисты каждый день убивают по шесть-семь человек. – Он прервался, чтобы отхлебнуть из бокала. – Им нужна чужая кровь. Если приспичит, похищают людей прямо на улице. О да. Намедни одну девчонку уволокли прямо из-за стойки «Макдоналдса» посреди бела дня. Официантку. Шестнадцать лет всего. Причем под носом у кучи свидетелей.

– И что? Что они с ней сделали?

Коп явно разволновался.

– Сделали? – передразнил адвокат. – Какое там сделали! Отрубили на хрен голову прямо на автостоянке. Потом проткнули ее в нескольких местах и высосали всю кровь.

– Боже праведный! И никто не вмешался?

– А что они могли? – спросил я. – Тот чувак, что отрезал голову, был двухметрового роста и весом сто сорок килограммов. Вооружен двумя «люгерами», а остальные – М-16. Ветераны войны.

– Этот амбал раньше служил майором в морской пехоте, – добавил адвокат. – Мы знаем его адрес, но к его дому невозможно подступиться.

– Да ну! Майор?

– Он хотел вырезать шишковидную железу, – вставил я. – Именно благодаря ей он так вымахал. Когда он увольнялся со службы, еще маленький ростом был.

– О господи! Какой ужас!

– У нас такое каждый день происходит, – нагнетал адвокат. – Обычно убивают целыми семьями. По ночам. Большинство не просыпаются, пока не почувствуют, что им отрезают голову. К тому времени, естественно, уже поздно сопротивляться.

Бармен навострил уши.

– Еще три рома, – попросил я. – Побольше льда и лайма положи.

Бармен кивнул, но было видно, что думает он не о работе.

– Вы, ребята, на конференцию приехали? – наконец спросил он.

– Вы угадали, друг мой, – сказал коп из Джорджии с широкой улыбкой.

Бармен грустно покачал головой.

– Я так и понял. Раньше таких разговоров в моем баре никто не слышал. Господи, как вы выдерживаете такую работу?

Адвокат одарил его улыбкой.

– А что? Нам нравится. Балдежная работа.

Бармен отшатнулся. На его лице застыла маска омерзения.

– Что ты нос воротишь? – спросил я. – Кому-то же надо ее делать.

Смерив меня долгим взглядом, бармен отвернулся.

– Побыстрее сбацай выпивку, – напомнил адвокат. – Сушняк замучил. – Он хохотнул и повращал глазами. – Но рома только два бокала, мне сделай «Кровавую Мэри».

Бармен заметно напрягся, однако наш друг-южанин этого не заметил. Его мысли были далеко отсюда.

– Черт, как прискорбно это слышать, – тихо произнес он. – Все, что творится в Калифорнии, потом рано или поздно приходит к нам тоже. В основном в Атланту, но так было, пока чертовы уроды вели себя тихо. Достаточно было держать их под наблюдением. Они не шлялись где попало. – Прокурор пожал плечами. – А сейчас, видит Бог, от них нигде не скроешься. Где угодно могут появиться.

– Тут ты прав, – согласился адвокат. – Мы в Калифорнии это уже поняли. Ты же помнишь, где впервые объявился Мэнсон? В Долине Смерти. Окружил себя целой армией развратников. Мы только горстку успели поймать. Большая часть его шайки разбежалась по дюнам, словно гигантские ящерицы. Все были совершенно голые за исключением оружия.

– Скоро они везде появятся, – заявил наш собеседник. – Будем надеяться, что мы сумеем их должным образом встретить. – Он хлопнул кулаком по стойке. – Нельзя же просто запереть двери и превратиться в пленников в собственном доме! Мы даже не знаем, кто эти люди. Как вы их вычисляете?

– Никак, – ответил адвокат. – Единственный способ – взять быка за рога, выманить этих подонков на поединок.

– Что ты имеешь в виду?

– А то ты не понял. Мы уже делали так раньше и, черт побери, еще не раз сделаем.

– Отрезаем им головы на хер, – поддакнул я. – Каждому, кого поймаем. Вот как мы поступаем в Калифорнии.

– Что-о?

– Конечно, это делается негласно, – уточнил адвокат, – но все, кому нужно знать, поддерживают нас до самого верха.

– О, Боже! Я и не подозревал, что у вас все так далеко зашло.

– Мы лишнего не болтаем, – сказал я. – О таких вещах не говорят на конференциях, особенно когда вокруг столько прессы.

– Да уж, черт возьми! – согласился наш собеседник. – С нас тогда не слезут.

– Доберманы не умеют разговаривать, – сказал я.

– Кто?

– Иногда проще вырвать им промежность, – пояснил адвокат. – Если бороться с ними без собак, они дико сопротивляются.

– Боже праведный!

Мы оставили прокурора в баре. Он с мрачной миной помешивал лед в бокале, размышляя, стоит ли рассказать услышанное жене.

– Она ни за что не поймет, – пробормотал он. – Женщины, они такие.

Я кивнул в ответ. Адвокат уже ушел, хорьком прошмыгнув между рядами игровых автоматов к выходу на улицу. Я попрощался с прокурором, попросив никому о нас не рассказывать.

Около полуночи адвокату приспичило выпить кофе. Пока мы катались по главному бульвару туда-сюда, он то и дело блевал, весь правый бок Кита покрылся полосами рвоты. Мы тормознули на светофоре напротив казино «Силвер Слиппер» рядом с большим синим «фордом» с номерными знаками Оклахомы. В машине сидели две свинообразные пары, вероятно, копы из какого-нибудь Маскоги, воспользовавшиеся конференцией по наркотикам как предлогом выгулять своих жен в Лас-Вегасе. У них был такой вид, будто они только что обыграли «Сизарс» в блек-джек на 38 долларов и теперь ехали за добавкой в «Серкас-Серкас». Но тут рядом вдруг остановился белый «кадиллак»-кабриолет, заляпанный блевотиной, и 140-килограммовый самоанец в желтой майке-сеточке крикнул им: «Эй вы там! Не хотите купить героин, чуваки?» Копы не ответили. Вообще никак не отреагировали. Их предупреждали не поддаваться на подобные провокации.

– Эй, деревня! – орал адвокат. – Черт вас подери, я серьезно! У меня есть для вас блядский герыч высшей пробы!

Он высунулся из машины, придвинулся вплотную. Ему по-прежнему никто не отвечал. Я увидел четыре застывшие в шоке провинциальные рожи, уставившиеся прямо перед собой.

Наша машина стояла в средней полосе. Чтобы быстро свернуть налево, соседям требовалось вырваться вперед и уж потом перестроиться. Я ждал сигнала светофора, нервно постукивая ногой по педали газа.

Адвокат окончательно разбушевался.

– Героин по дешевке! – орал он. – Настоящий! Ни за что не подсядете. Какого хрена, я знаю свой товар!

Он хлопнул по боку машины, чтобы привлечь внимание.

– Что, первый раз ветерана войны встретили? Я только-только из Вьетнама. Герыч привез. Чистяк!

На светофоре вдруг зажегся зеленый свет, и «форд» ракетой сорвался с места. Я нажал на газ и шел почти вровень с ним метров двести, наблюдая за копами в зеркальце. Адвокат продолжал орать:

– Стреляй! Блядь! Герыч! Кровь! Героин! Насилуй! Дешево! Коммунисты! Выколоть глаза на хер!

Мы на высокой скорости приближались к «Серкас-Серкас». Тачка из Оклахомы вильнула влево, пытаясь протиснуться в соседнюю полосу для поворота к казино. Я некоторое время вел Кита крыло в крыло рядом с машиной копов. Они не решились бы меня протаранить, в глазах водителя застыл ужас.

Пассажир на заднем сиденье сорвался и, перегнувшись через жену, яростно прорычал:

– Грязные ублюдки! Остано́витесь – я вас поубиваю! Скоты!

Он настолько разъярился, что был готов выпрыгнуть из окна в нашу машину. Слава Богу, «форд» был двухдверный, и коп не мог выскочить на ходу.

Приближался очередной светофор, синий «форд» все еще пытался перестроиться в левую полосу. Обе машины неслись во весь опор. Я оглянулся и увидел, что мы оставили всех остальных далеко позади. Тут я дал по тормозам, отчего адвоката швырнуло на приборную панель, «форд» мгновенно улетел вперед, и мы свернули через три полосы направо в боковую улицу. Несмотря на резкий маневр, все получилось, как надо. «Форд» завис в центре перекрестка и завизжал тормозами, торопясь вписаться в левый поворот. Если копов арестуют свои же за неосторожное вождение – вот будет потеха.

Пока мы, выключив фары, летели на низкой передаче по грязным закоулкам с тыльной стороны «Дезерт Инн», адвокат хохотал как ненормальный.

– Ну и дела, – произнес он. – Видел, как эти деревенские козлы возбудились? Чувак на заднем сиденье был готов меня загрызть! Черт, у него пена пошла изо рта. – Адвокат с задумчивым видом кивнул. – Надо было брызнуть на мудака из баллончика. Криминальный маньяк, совсем с глузду съехал… Никогда не знаешь, когда у него сорвет крышу.

Я свернул в переулок, который, как мне показалось, был выходом из лабиринта. Но вместо управляемого заноса, махина чуть не опрокинулась.

– Какого хрена! – вскрикнул адвокат. – Включи блядские фары!

Он уцепился за верх ветрового стекла. И вдруг, перегнувшись через борт, опять блеванул.

Я не сбавлял скорость, пока не убедился, что за нами никто не гонится, особенно один «форд» с номерами Оклахомы. Этих типов определенно стоило опасаться, по крайней мере пока они не пришли в себя. Сообщат ли они о кошмарной мимолетной встрече в полицию? Вряд ли. Все произошло слишком быстро, без свидетелей, да никто им и не поверит. Мысль о двух торговцах героином в белом «кадиллаке»-кабриолете, гоняющих по главному бульвару и оскорбляющих совершенно незнакомых людей на светофоре, изначально абсурдна. Такое даже Сонни Листону не пришло бы в голову.

Мы сделали еще один поворот и опять чуть не перевернулись. «Кадиллак» не совсем подходящий аппарат для лихих поворотов в жилых кварталах. Рулевое управление немного ватное, не то что у Красной Акулы, прекрасно реагировавшей на ситуации, когда требовался управляемый занос на обе оси. Кит сносило в наиболее критический момент, его клинило, отчего возникало тошнотворное ощущение «ну вот, приехали!».

Поначалу я решил, что это происходит из-за слишком мягких шин, поэтому сделал остановку на заправке около «Фламинго» и попросил накачать каждое колесо до 3,4 атмосфер, что не на шутку встревожило заправщика, пока я не объяснил, что на машине установлены «экспериментальные» покрышки.

Но высокое давление в шинах не помогло делать резкие повороты, поэтому я через несколько часов вернулся и попросил накачать шины до пяти атмосфер. Заправщик нервно покачал головой и вручил мне воздушный шланг.

– Не буду. Сами накачивайте, если вам не жаль покрышек.

– В чем дело? Думаешь, они не выдержат пять атмосфер?

Заправщик кивнул и отошел в сторону. Я присел у левого переднего колеса.

– Вы правы, черт возьми. Для этих шин нужны 1,9 атмосфер спереди и 2,2 сзади. 3,4 уже слишком, а 5 и вовсе безумие. Они же лопнут!

Я, покачав головой, продолжал нагнетать воздух.

– Тебе же сказано, что эти шины изготовлены в лаборатории «Сандоз»[37]. Они особенные. Их можно накачивать до семи.

– О господи! – взмолился заправщик. – Только не здесь!

– Сегодня не буду. Хочу сначала посмотреть, как машина проходит поворот на пятерке.

– Вы даже до поворота не доедете, мистер.

– Это мы еще посмотрим, – сказал я, переходя к заднему колесу. По правде говоря, я нервничал. Передние шины натянулись, как кожа на барабане, и, когда я постучал по ним носиком шланга, издали звук, словно тиковое дерево. «Ну и что? – подумал я. – Не так часто выпадает случай устроить опасный эксперимент на девственно новом „кадиллаке“ с нулевыми шинами за 80 баксов». Как знать, может, эта громадина начнет брать повороты что твой «лотус элан»? А если нет, то всегда можно позвонить в прокат, чтобы прислали другую машину. Вдобавок пригрозить подать на них в суд за то, что все четыре шины лопнули прямо в гуще транспортного потока. Запросить в следующий раз «эльдорадо» с четырьмя покрышками «Мишлен Х». А расходы оплатить карточкой – пусть «Сент-Льюис Браунз» отдуваются.

Оказалось, что Кит с новым давлением в покрышках вел себя вполне достойно. Правда, езда получалась грубоватой, я чувствовал каждый камешек на дороге, словно катался на роликовых коньках по гравийному карьеру, однако машина начала стильно вписываться в повороты, как мотоцикл, летящий на полной скорости под проливным дождем. Малейшая ошибка и – бздынь! – ты уже вылетаешь из поворота на обочину и кувырком катишься по земле, прикрывая башку руками.

Примерно через полчаса после стычки с копами из Оклахомы мы тормознули у ночной закусочной на Тонопском хайвее на окраине зловещих трущоб под названием Северный Лас-Вегас. Район вообще-то находился за чертой города. В Северный Вегас человек попадал, просрав все свои шансы в центральной части города, когда его переставали пускать даже в дешевые притоны на задворках квартала казино.

Для Невады Северный Лас-Вегас служит эквивалентом Восточного Сент-Луиса, трущоб и погоста, последней остановки перед окончательным исходом в дыру вроде Или либо Уиннемакки. Северный Вегас – то место, куда гангстеры ссылают шлюх, достигших возраста тридцати лет, если решат, что те больше не годятся для обслуживания крупных игроков, а также неудачливых сутенеров или торчков. Торчком могли счесть кого угодно от обычного забулдыги до наркомана, но в любом случае в плане коммерческой пригодности на тебе ставили крест во всех приличных местах.

Крупные отели и казино нанимают кучу бугаев, чтобы важные кутилы ни на секунду не пересекались с «нежелательными» элементами. Такие места, как «Сизарс Пэлас», имеют невероятно плотную и жесткую охрану. Треть посетителей игорного зала, возможно, составляют подставные лица и сторожевые псы. Охранники, напоминающие агентов президентской секретной службы, мгновенно расправляются с любителями выпить на халяву и карманниками на автостоянке, где последние узнают на практике, сколько стоят услуги дантиста или как жить с двумя сломанными руками.

«Высший слой» Вегаса, вероятно, самое закрытое общество на запад от Сицилии. Для поддержания светских порядков в заведении не важно, кто его возглавляет – бандит Лаки Лучано или кинопродюсер Говард Хьюз. В месте, где Тому Джонсу башляют 75 тысяч баксов в неделю за два концерта, дворцовая стража – жизненная необходимость, и ей наплевать, кто платит их зарплату. Такая золотая жила, как Вегас, как и всякая другая, заводит свои собственные войска. Наемные мордовороты быстро в несколько слоев облепляют столпы власти и денег. А для Вегаса большие деньги и есть синоним власти, способной обеспечить им защиту.

Поэтому, если ты по какой-либо причине попал в центре города в черные списки, тебе остается либо совсем из него уехать, либо влачить жалкое существование в дешевой, зачуханной преисподней Северного Вегаса в компании с пидорами, попрошайками, наркоинвалидами и прочими лузерами. В такое место люди приезжают, чтобы купить герыч посреди бела дня без каких-либо рекомендаций.

Но если тебе нужен кокаин и ты заранее приготовил бумажки и кодовое слово, то можешь никуда не уезжать с главного бульвара и подозвать проститутку со связями, которой перепадет по крайней мере одна из бумажек.

Вот и все дела. Мы не соответствовали стандарту. В Вегасе никто не ждет двух отщепенцев на «кадиллаке», нагруженном наркотой. Хипстерский стиль Сан-Франциско здесь не прижился. Личности вроде Синатры и Дина Мартина до сих пор считаются в Вегасе слишком чужими. Газета местного «андерграунда» «Лас-Вегас фри пресс» не более, чем осторожный отголосок «Пиплз уорлд» или, может быть, «Нейшнл гардиан»[38].

Неделя, проведенная в Лас-Вегасе, погружает человека в мир прошлого, застрявший где-то на уровне конца 1950-х. Что вполне объяснимо, если посмотреть, какая публика сюда приезжает, – кутилы из таких мест, как Денвер и Даллас. Здесь проводятся слеты ордена Лосей (ниггерам вход воспрещен) и встречи Западно-американского общества пастухов-добровольцев. Этот народ тащится, наблюдая, как старая шлюха оголяется до прикрытых фестончиками сосков и скачет по узкой сцене под звуки мюзикла 1930-х годов в исполнении десятка пятидесятилетних лабухов.

Когда мы приехали на стоянку у закусочной в Северном Вегасе, часы показывали три ночи. Я хотел было взять экземпляр «Лос-Анджелес таймс» и посмотреть, что происходит в окружающем мире, но одного взгляда на стойку с газетами хватило, чтобы убедить меня в абсурдности этой затеи. В Северном Вегасе не нужны такие газеты, как «Таймс». Отсутствие новостей – сама по себе хорошая новость.

– На хер газеты, – сказал адвокат. – Нам бы сейчас кофе выпить.

Я все-таки стащил экземпляр «Вегас сан». Номер был вчерашний, хотя какая разница. Мысль о появлении в кофейне без газеты в руках вызывала у меня чувство бесприютности. Можно хотя бы открыть раздел спорта, посмотреть счет бейсбольных матчей и почитать слухи из мира профессионального футбола. «Барт Старр избит хулиганами в чикагской пивной», «„Пэкерс“ пытаются найти компромисс», «Намат покинул „Джетс“, чтобы стать губернатором Алабамы» и надуманная статья на 46-й странице о юной звезде Харрисоне Файре из Грамблингского университета – пробегает стометровку ровно за десять секунд, 150 кило весом и еще продолжает расти.

«Парень подает большие надежды, – говорит тренер. – Вчера еще до тренировки голыми руками остановил рейсовый автобус, а вечером обогнал сабвей. Он рожден для цветного телевидения. Я обычно не завожу любимчиков, но для него придется найти место в команде». Чего и говорить. На телевидении всегда найдется место парням, способным уделать соперников за десять секунд. Однако таких в тот вечер в забегаловке «Северная звезда» не оказалось. Мы сидели в зале одни, что было очень кстати, потому что по дороги сюда мы съели еще по одной грануле мескалина, и он начинал действовать.

Адвокат перестал блевать, его даже не тошнило. Он заказал кофе с властным видом человека, привыкшего к быстрому обслуживанию. Официантка была похожа на бывшую проститутку, наконец-то обретшую тихую гавань. Она явно играла здесь роль начальства и смерила нас неодобрительным взглядом.

Я не обращал внимания. «Северная звезда» выглядела надежным причалом в бурном море наших скитаний. В некоторые заведения приходится идти по долгу службы, заранее зная, что там стремно, еще не успев понять причину. Просто твой разум начинает гудеть, улавливая грубые флюиды уже от входной двери. Ты чувствуешь, что вот-вот произойдет какая-нибудь дикость или пакость и что ты будешь как-то в этом замешан.

Однако атмосфера «Северной звезды» не возбуждала во мне никакой тревоги. Официантка вела себя пассивно-агрессивно, к чему я давно привык. Она напоминала обуглившуюся пародию на Джейн Расселл[39] – черные волосы, пышная прическа, перерезанное пополам губной помадой лицо, грудь пятого размера, которая, вероятно, выглядела сногсшибательно двадцать лет назад, когда ее обладательница была «мамочкой» у «ангелов ада» в Берду. Теперь же мощный бюст опоясывал гигантский эластичный розовый лифчик, просвечивавший сквозь тонкую синтетику пропитанной потом белой униформы, словно окровавленная повязка.

Возможно, официантка была замужем, однако она меня не интересовала. Пусть принесет чашку черного кофе и гамбургер с маринованными огурцами и луком за 29 центов, и дело с концом. Никаких заигрываний и разговоров – лишь бы посидеть в покое и собраться с мыслями. Даже есть и то не хотелось.

У адвоката не было с собой газеты или чего-нибудь еще, чем занять себя. Поэтому от скуки он занялся официанткой. Она с безучастностью робота приняла заказ, как вдруг адвокат проткнул коросту ее равнодушия, потребовав два стакана ледяной воды – со льдом. Адвокат выдул свой стакан одним глотком и попросил второй. Официантка заметно напряглась.

«Ну и хрен с ней», – подумал я и углубился в комиксы.

Через десять минут, когда она принесла гамбургеры, адвокат сунул ей салфетку, на которой было что-то написано печатными буквами. Он сделал это как бы промежду прочим, безо всякого выражения. Но я сразу почуял, что покой вот-вот разлетится вдребезги.

– Ты что сделал? – спросил я.

Он неопределенно ухмыльнулся, глядя на официантку, стоявшую к нам спиной в трех метрах у конца стойки. Прочитав надпись на салфетке, она наконец обернулась и пронзила нас взглядом. Затем решительно подошла и швырнула салфетку в адвоката.

– Это еще что? – резко спросила она.

– Салфетка, – ответил адвокат.

Наступила минута нехорошего молчания. Официантку прорвало:

– Не надо гнать туфту! Я знаю, что это значит! Чертов жирный выблядок!

Адвокат взял салфетку, прочитал написанное и бросил ее на стойку.

– Так звали кобылу, которая у меня когда-то была, – спокойным тоном объявил он. – Чего ты взвилась?

– Ах ты сукин сын! – орала женщина. – Я слышу много гадостей в этом заведении, но не собираюсь терпеть их от черножопого сутенера!

«Господи! – подумал я. – Что происходит?» Руки женщины дрожали, я надеялся, что она не схватит что-нибудь острое и тяжелое. Взяв салфетку, я прочитал выведенную большими аккуратными красными буквами надпись: «Королева анала?» Вопросительный знак был подчеркнут.

– Платите и убирайтесь вон! – крикнула женщина. – Или копов вызвать?

Я полез за бумажником. Однако адвокат меня опередил – вскочил, не спуская глаз с женщины, сунул руку под майку, а не в карман и неожиданно вытащил «Гербер мини-магнум» – зловещий серебристый нож, из тех, которые официантка, вероятно, немало повидала на своем веку.

Женщина застыла на месте, не отрывая взгляда от лезвия. Адвокат, не упуская ее из виду, отошел на два метра и снял трубку телефона-автомата. Перерезав шнур, он вернулся с трубкой на прежнее место.

Официантка не шелохнулась. Она отупела от ужаса, не зная, то ли бежать, то ли нервно смеяться.

– Сколько стоит пирог с лимонным безе? – как ни в чем не бывало спросил адвокат, словно только что вошел и еще не сделал заказ.

– Тридцать пять центов! – пролепетала женщина. Ее глаза вылезали из орбит от страха, но мозги, очевидно, продолжали автоматически работать на базовом уровне самосохранения.

Адвокат рассмеялся.

– Я имею в виду пирог целиком, – пояснил он.

Официантка замычала.

Адвокат положил на стойку бумажку.

– Допустим, цена ему пять долларов. Устроит?

Официантка, все еще цепенея от страха, кивнула. Адвокат поднялся, обошел вокруг стойки и достал пирог из-под стеклянного колпака. Я приготовился к отходу.

Женщина явно пребывала в шоке. Похоже, вид перышка, вынутого в пылу спора, оживил в ее уме кое-какие дурные воспоминания. Взгляд остекленел, словно ей уже перерезали горло. Когда мы вышли на улицу, она все еще стояла как истукан.

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: на этом этапе доктор Дюк, похоже, окончательно сломался. Рукописные заметки стали столь хаотичны, что нам пришлось разыскать оригинальную звукозапись и воспроизвести ее слово в слово. Мы не пытались редактировать эту часть, а доктор Дюк отказался ее читать. У нас был только один способ связаться с ним. В то время мы располагали лишь одним его адресом или способом связи с ним – это был передвижной телефон где-то на шоссе № 61, однако попытки дозвониться Дюку по указанному номеру не увенчались успехом. В целях журналистской объективности мы воспроизводим следующий отрывок в том виде, в каком он был взят с кассеты – одной из нескольких, которые Дюк представил в виде свидетельства в комплекте с рукописью. Звукозапись была сделана во время разговора Дюка, его адвоката и официантки в круглосуточной закусочной в Северном Лас-Вегасе. Подоплека разговора, похоже, основывалась на подозрении Дюка и его адвоката, что Американскую мечту невозможно обнаружить на унылой конференции окружных прокуроров по наркотикам и опасным лекарственным препаратам.

Адвокат улетел рано утром. Мы чуть не опоздали на первый рейс до Лос-Анджелеса из-за того, что я не мог найти дорогу в аэропорт. Езды от отеля до аэропорта не больше получаса, я был в этом уверен. Поэтому мы покинули «Фламинго» ровно в семь тридцать. Но по какой-то причине я не повернул на светофоре у «Тропиканы», и мы продолжали гнать по автостраде, идущей параллельно летной полосе, но с противоположной от терминала стороны. Перескочить на другую сторону без нарушения правил не было никакой возможности.

– Черт побери! Мы заблудились! – завопил адвокат. – Что мы делаем на этой богом забытой дороге? Аэропорт вон где! – он истерически ткнул пальцем в дальний конец пустыни.

– Не переживай. Я ни разу в жизни не опаздывал на самолет, – сказал я, однако тут же улыбнулся, кое-что вспомнив. – Кроме одного случая. Уже прошел таможенный контроль перед посадкой, но вернулся в бар поболтать с торговцем кокаином из Боливии. И вдруг слышу, как ревут двигатели 707-го. Бегу на взлетную полосу, чтобы сесть в самолет, да только дверь для пассажиров расположена прямо за турбинами, а трап уже убрали. Черт, выхлоп поджарил бы меня, как бекон, но я на тот момент совершенно ни о чем не думал – лишь бы успеть.

Копы аэропорта заметили меня и встали стеной у выхода на посадку. Я как ненормальный бежал прямо на них. Чувак, который был со мной, закричал: «Нет! Поздно! Даже не пытайся!»

Я понял, что копы меня сейчас скрутят, и притормозил, сделав вид, что передумал. А когда они немного расслабились, резко прибавил и попытался прорваться прямо между ними. Господи, мне показалось, что я с разбегу заскочил в шкаф, набитый аризонскими ядозубами. Мудачье чуть меня не прикончило. Помню, меня начали дубасить пятью-шестью дубинками сразу под крики: «Нет! Это самоубийство! Остановите сумасшедшего гринго!»

Очнулся я через два часа в баре в центре Лимы – на полукруглом кожаном диване в отдельном кабинете. Мой багаж стоял рядом, никто его даже не открыл. Я выспался и улетел первым рейсом на следующее утро.

Адвокат внимал вполуха.

– Слушай, я не против выслушивать твои байки о приключениях в Перу, но только не сейчас. Сейчас надо перебраться на другую сторону через чертову взлетную полосу.

Мы неслись на приличной скорости. Я искал какой-нибудь промежуток, подъездную дорогу, проезд, ведущий поперек взлетной полосы к терминалу. Последний светофор мы проехали еще восемь километров назад, и у нас не оставалось времени, чтобы вернуться назад и сделать правильный поворот.

Успеть вовремя можно было только одним способом. Я дал по тормозам и направил Кита в заросшую травой канаву между полосами. Канава была слишком глубока, чтобы переезжать через нее под прямым углом, поэтому я преодолел ее наискосок. Кит чуть не перевернулся, однако кое-как мы вскарабкались на противоположный откос. К счастью, на встречной полосе не оказалось машин. «Кадиллак» вылез из канавы, задрав нос, словно стартующий гидроплан, плюхнулся на проезжую часть и влетел в кактусы на другой стороне дороги. Помню, мы снесли какой-то забор; он волочился за нами несколько сотен метров, пока мы не выехали на взлетную полосу. Выжимая сотню километров в час на низкой передаче, я рванул напрямик к терминалу.

Больше всего я боялся, что нас раздавит, как клопа, идущий на посадку DC-8, а мы даже не увидим его приближения. Интересно, заметили ли нас диспетчеры? Да если и заметили, то что с того? Я выжал газ до упора. Назад дороги нет!

Адвокат обеими руками вцепился в приборную доску. Покосившись, я заметил страх в его глазах; очевидно, мой маневр ему не понравился. Мы быстро пронеслись через взлетную полосу, потом через участок, заросший кактусами, и еще одну полосу. Мой сосед прекрасно понимал обстановку: время для обсуждения благоразумности плана ушло, что сделано, то сделано, единственная надежда теперь – не опоздать.

Я взглянул на свой «Аккутрон» с черепом на циферблате. До взлета оставалось три минуты и пятнадцать секунд.

– Времени еще завались, – успокоил я адвоката. – Приготовь свои шмотки. Я высажу тебя прямо у борта.

Большой серебристый лайнер стоял примерно в километре впереди. Мы летели по гладкому асфальту с другой стороны посадочной полосы.

– Нет! – заорал адвокат. – Я не смогу выйти! Они меня четвертуют! Придется всю вину брать на себя.

– Глупости! Скажешь, что тебя подвезли до аэропорта на попутке. Ты меня видел первый раз в жизни. Какого хрена? Этот город кишит белыми «кадиллаками» с открытым верхом. Я проскочу мимо них так быстро, что никто даже не успеет прочитать чертов номерной знак.

Мы приближались к самолету. Я видел пассажиров; нас, похоже, еще не заметили – мы подъезжали с неожиданного направления.

– Готов? – спросил я.

– Была не была. Только ради Бога, побыстрее! – Адвокат окинул взглядом зону погрузки. – Сюда! – воскликнул он. – Высади меня за этим большим фургоном. Встань прямо за ним, я выскочу, чтобы меня не увидели, а потом можешь сваливать.

Я кивнул. Пространства достаточно, никаких признаков тревоги или преследования. «Возможно, – подумал я, – в Лас-Вегасе все так и делают – опаздывающие как угорелые, визжа тормозами, выскакивают прямо на взлетную полосу и высаживают очумевших самоанцев с загадочными холщовыми сумками, а те бегут потом к самолету, чтобы заскочить в него в последнюю секунду и под рев турбин исчезнуть в рассветной дымке».

Все может быть. Я свернул за фургон и притормозил ровно настолько, чтобы адвокат успел выпрыгнуть из машины.

– Не слушай, что будут молоть эти свиньи, – сказал я напоследок. – Помни: если вляпаешься, всегда можно послать телеграмму правильным парням.

– Ага, – ухмыльнулся он. – Надавить на них своим авторитетом. Один мудила об этом целую поэму написал[40]. Хороший совет, если у тебя дерьмо вместо мозгов.

Адвокат помахал на прощанье.

– Ладно, – сказал я, отъезжая. Я заметил дырку в сетчатом заборе и направил к ней Кита на низкой передаче. За мной, непонятно почему, никто не гнался. Глянув в зеркальце, я увидел, как адвокат спокойно поднимается по трапу. Через мгновение я проскочил в дыру и встроился в утренний трафик на Парадайз-роуд.

Сначала быстро свернул направо, потом налево на Мэриленд-паркуэй и вскоре очутился в блаженной анонимности возле кампуса университета Лас-Вегаса. Безмятежные, ненапряженные лица. Я остановился на красный свет и на мгновение утонул в солнечном сиянии плоти на пешеходном переходе – в массе жилистых ляжек, розовых мини-юбочек, спелых молодых сосочков, блузок без рукавов, длинных прядей светлых волос, алых губок и голубых глазок – символов коварной культуры невинности.

Меня подмывало остановить машину у тротуара и пробормотать замануху: «Эй, крошка, давай вместе пошалим. Запрыгивай в мой крутой „кэдди“, у меня снят номер во „Фламинго“, сгоняем туда, зарядимся эфиром, порезвимся, как дикие звери, в собственном бассейне». «Еще как порезвимся», – подумал я. Впрочем, к этому времени «кадиллак» был уже далеко от университетской аллеи и перестраивался, чтобы свернуть на Фламинго-роуд. Пора возвращаться в отель, подбивать итоги. У меня имелись все основания полагать, что скоро возникнут нешуточные проблемы, что я слишком долго искушал судьбу. Я нарушил все до единого правила, по которым жил Лас-Вегас, – палил местных, оскорблял туристов, терроризировал прислугу.

Оставалась единственная надежда на то, что наша гастроль вышла настолько безбашенной, что никто из тех, кто мог бы нас прихлопнуть, просто не поверит в такую дичь. Тем более что мы зарегистрировались как делегаты полицейской конференции. Если уж выпендриваться в таком городе, то надо делать это по полной программе и не тратить время на дешевые понты и мелочные выходки. С ходу хватать за горло, куролесить по-крупному.

Менталитет Лас-Вегаса настолько атавистичен, что по-настоящему серьезные преступления нередко не привлекают здесь внимания. Один из моих соседей недавно неделю просидел в тюрьме Вегаса за «бродяжничество». Ему около двадцати, длинные волосы, джинсовая куртка, рюкзак – типичный перекати-поле, человек дороги. Совершенно безвредный. Парень просто любит бродить по стране и выглядит так же, как мы и молодой Боб Циммерман[41] выглядели – или так нам казалось – в шестидесятые годы. По дороге из Чикаго в Эл-Эй чувака разобрало любопытство, и он решил заглянуть в Лас-Вегас. Он всего лишь шел по бульвару, любуясь видом и никуда не спеша. К чему торопиться? Остановился на углу у «Серкас-Серкас» полюбоваться разноцветным фонтаном, как вдруг сзади подскочили копы.

Бац! С бульвара прямо в камеру. Никаких телефонных звонков, никаких адвокатов, никаких официальных обвинений.

– Просто посадили меня в машину и привезли в участок, – рассказывал парень. – Завели в большую комнату с кучей народа и заставили раздеться, прежде чем составить протокол. Я стоял перед большим столом высотой под два метра, коп сидит и смотрит сверху, как какой-нибудь средневековый судья.

В помещении полно народу. Человек двенадцать задержанных, в два раза больше копов и еще штук десять баб-полицейских. Тебя проводят по центру комнаты, требуют все выложить из карманов на стол и потом заставляют раздеться догола у всех на виду.

У меня было с собой всего двадцать баксов, а штраф за бродяжничество – двадцать пять, поэтому меня посадили на скамью вместе с бедолагами, ждавшими отправки в тюрьму. Меня пальцем никто не тронул, все происходило как на заводском конвейере.

Рядом со мной сидели двое парней с длинными космами. Кислотники. Их тоже тормознули за бродяжничество. Но когда они начали опустошать карманы, весь участок офигел. На двоих у них было с собой сто тридцать тысяч долларов крупными купюрами. Копы глазам своим не поверили. Эти двое продолжали доставать бабло пачку за пачкой и складывать в корзину на столе, оба голые, сутулые и словно язык проглотили.

Увидев столько денег, копы реально занервничали. Начали шептаться: черт, этих чуваков нельзя привлекать за бродяжничество, не поверят. В итоге им предъявили обвинение по подозрению в уклонении от налогов. Нас всех повезли в тюрьму. Эти двое сходили с ума. Они, конечно, дилеры были. У них в номере лежал товар, поэтому им кровь из носу нужно было выйти на свободу еще до того, как копы узнают, где они остановились.

Парни предложили охраннику сто баксов, чтобы он сходил за лучшим в городе адвокатом. Через двадцать минут адвокат был уже на месте и во все горло разорялся о неправомерности меры пресечения и прочих делах. Я с ним попытался заговорить, объяснил, что смогу внести залог и даже кое-что заплатить, если мне позволят созвониться с отцом в Чикаго, но он был слишком занят дойкой этих двух типов.

Через пару часов адвокат вернулся с надзирателем и скомандовал: «Идем». Их выпустили. Один из них, пока мы ждали, сказал, что приключение обошлось им в тридцать штук. Наверное, не соврал, да и какого черта? Это дешево по сравнению с тем, что случилось бы, если бы они не успели выскочить.

Мне в конце концов разрешили отправить моему старику телеграмму, и он перевел 125 долларов. На это ушло семь-восемь дней. Трудно сказать точно, сколько я проторчал в камере, там не было окон, а кормили раз в полдня. Когда не видишь солнца, теряешь счет времени. В каждой большой камере с парашей посредине сидело по семьдесят пять рыл. Тебе выдают поддон, и ты сам выбираешь место, где спать. Мой сосед таким манером отсидел тридцать лет за ограбление бензоколонки.

Когда меня наконец выпустили, дежурный коп помимо штрафа за бродяжничество взял из денег, присланных отцом, еще двадцать пять баксов. Что я мог возразить? Просто взял, и все. Оставшиеся семьдесят пять отдал мне и сказал, что за дверью ждет таксист, который отвезет меня в аэропорт. Когда я сел в машину, водитель пригрозил: «Мы не будем делать никаких остановок, приятель. Даже не рыпайся, пока не доедем до аэропорта». Я боялся пошевелиться. Он бы точно меня пристрелил, не сомневаюсь. Я побыстрее сел в самолет и не открывал рта, пока мы не покинули Неваду. Туда я больше ни ногой, чувак.

С этими мрачными раздумьями я завел Кита на стоянку «Фламинго». Пятьдесят баксов и неделя в тюрьме за то, что ты стоишь на перекрестке, разинув рот. Господи, что тогда светит мне? Я сделал быструю ревизию своих прегрешений, однако, в общем и целом, говоря юридическим языком, все выглядело не так уж страшно.

Изнасилование? Не, не прилипнет. Я даже не домогался этой девчонки, пальцем ее не тронул. Надувательство? Воровство? Всегда можно пойти на «мировую», откупиться. Сказать, что меня прислал «Спортс иллюстрейтед», и втянуть юристов корпорации «Тайм» в кошмарную судебную волокиту. Пусть утопают в сугробах ордеров и апелляций. Заманить весь их актив в такие места, как Джуно и Хьюстон, и потом постоянно переносить место рассмотрения – то в Кито, то в Ном, то на Арубу. Не давать покоя, заставлять бегать кругами, поссорить их с собственным финотделом.

Так и будет. Но что считать адекватным? Особенно в «нашей стране» в уродскую эпоху Никсона? Мы все сейчас переживаем смертельный трип. Амфетамины, зажигавшие в шестидесятых, канули в прошлое. Стимуляторы вышли из моды. Трип Тимоти Лири страдал фатальным изъяном. Он носился по Америке, рекламируя «расширение сознания», даже не задумываясь о том, на каком жутком крюке повиснут туши всех тех, кто воспринял его болтовню всерьез. Как видно, после армии и католицизма ЛСД показался ему вполне логичным продолжением, однако понимание того, что он облажался, малоутешительно, потому что Лири утащил за собой кучу народа.

Нельзя сказать, что они этого не заслужили – можно не сомневаться, что все они знали, что их ждет. Жалкие кислотные фрики были уверены, что могут купить мир и понимание[42] по три бакса за дозу. Однако обломались и проиграли не только они – мы тоже. Лири унес с собой главную иллюзию мира, которую сам же и помогал создавать, вместе с целым поколением неисправимых калек, исследователей-неудачников, так и не понявших ошибку древних мистиков, проникшую в Кислотную культуру, – исступленную веру в то, будто кто-то или, по крайней мере, какая-то сила зажигает лампаду, дающую свет в конце тоннеля.

На таком же жестоком и одновременно парадоксально благолепном дерьме несколько веков подряд выезжала католическая церковь. Оно же лежит в основе армейской этики – слепой веры в высшее командование и мудрое начальство. В папу, главнокомандующего, премьер-министра и так далее до самого Бога. Один из поворотных моментов шестидесятых наступил, когда «битлы» снюхались с Махариши[43]. Все равно как если бы Боб Дилан поехал в Ватикан и облобызал папский перстень.

Сначала были гуру. Когда это не сработало, вернулись к Иисусу. Теперь, следуя первобытной инстинктивной наводке Мэнсона, появилась новая волна клановых божков и лидеров коммун типа Мела Лаймена, хозяина «Аватара» и, как-там-бишь-его, вожака «Духа и плоти».

Баргер[44] так по-настоящему и не врубился в эту тему, хотя подошел к ней чертовски близко. «Ангелы ада» все испортили в 1965 году, когда на границе Окленда и Беркли, подчинившись консервативному уличному чутью своего вожака, напали на участников антивоенной демонстрации. Это событие внесло исторический раскол в растущую волну молодежного движения шестидесятых. Между «гризерами», или «бриолинщиками», и «волосатиками» произошел открытый разрыв. Его важность можно проследить на примере союза «Студенты за демократическое общество», развалившегося при попытке примирить интересы «байкеров из рабочего класса» и всяких изгоев с устремлениями студентов-активистов и выходцев из средних и высших классов, обитающих в Беркли.

Никто из тусовки того времени не мог предположить, чем обернется неудачная попытка Гинзберга и Кизи убедить «ангелов ада» объединиться с радикальными леваками из Беркли. Окончательный разрыв произошел через четыре года в Альтамонте; к тому времени он был очевиден всем, кроме кучки наркошей от рок-музыки и национальной прессы. Оргия насилия в Альтамонте всего лишь придала проблеме драматический ореол. Реальность закрепилась еще раньше, смертельная болезнь вступила в последнюю стадию, движение растрачивало свою энергию на отчаянные попытки самосохранения.

Ах, какая опасная галиматья. Мрачные воспоминания и дурные сцены, просвечивающие сквозь время и туман на Стэньян-стрит. Никакого спасения для беглецов от действительности, никакого смысла оглядываться назад. Вопрос, как всегда, в том, что делать прямо сейчас?

Я лежал на кровати в номере «Фламинго», рискуя потерять связь с окружающим миром. Меня не оставляло предчувствие, что вот-вот случится какая-нибудь мерзость. Я был в этом уверен. Номер выглядел как место проведения катастрофического зоологического эксперимента с использованием виски и стаи горилл. Трехметровое зеркало разбито, но еще не рассыпалось – дурное свидетельство припадка у моего адвоката, когда он, бегая по комнате с молотком для кокосов, разбил зеркало и все лампочки.

Разбитые лампочки мы заменили на вывинченные из красно-синей рождественской гирлянды, которую купили в «Сэйфуэй», однако заменить зеркало не представлялось возможным. Кровать адвоката была похожа на выжженное крысиное гнездо. Верхняя половина сгорела, остаток представлял собой кучу торчащих пружин и обугленной обивки. Слава Богу, горничные после инцидента во вторник не подходили к номеру даже на пушечный выстрел.

Когда во вторник пришла горничная, я еще спал. Мы забыли вывесить табличку «Не беспокоить», поэтому она открыла дверь номера и наткнулась на адвоката, который совершенно голый стоял на коленях в гардеробе и блевал в свои туфли, думая, что он в туалете. Подняв глаза, он увидел перед собой женщину, похожую лицом на Микки Руни, лишившуюся дара речи и дрожащую от страха и замешательства.

– Она держала швабру, как боевой топор, – потом объяснил он. – Я вылез из гардероба в боевой стойке, все еще блюя, и врезался в нее на уровне коленей – чисто инстинктивно. Решил, что она меня сейчас прикончит. Она закричала. Вот почему я заткнул ей рот мешком со льдом.

Я до сих пор помню этот крик. В жизни не слышал более ужасного звука. Проснувшись, я увидел, что адвокат борется на полу рядом с моей кроватью с какой-то пожилой женщиной. Весь номер был полон электрических шумов. Телевизор шипел на полной громкости на несуществующем канале. Доносились приглушенные крики женщины, пытавшейся сбросить мешок со льдом со своего лица, однако она была не ровня голой туше адвоката, и тот загнал ее в угол за телевизором и схватил за горло, в то время как она причитала: «Умоляю! Я всего лишь горничная, я ничего не хотела». Я молнией выскочил из кровати, цапнул бумажник и выхватил из него карточку для прессы от полицейского профсоюза.

– Вы арестованы! – рявкнул я.

– Не-ет! – простонала женщина. – Я всего лишь пришла убрать в номере.

Адвокат, тяжело дыша, поднялся.

– Видать, картой доступа открыла, – сказал он. – Я чистил обувь в гардеробе и тут вижу, кто-то крадется, вот я ее и повалил.

Он дрожал, с подбородка свисала нить рвоты, но с первого взгляда было видно, что он понимает, в какую серьезную историю мы влипли. Наше поведение на этот раз вышло за пределы личного пространства. Мы оба, голые, стояли и таращились на пожилую женщину, работницу отеля, корчащуюся на полу в приступе истерического ужаса. С ней требовалось что-то делать.

– Зачем ты сюда пришла? – спросил я. – Кто тебе заплатил?

– Никто! – скулила женщина. – Я горничная!

– Врешь! – крикнул адвокат. – Ты пришла за уликами. Кто тебя подослал? Менеджер?

– Я здесь работаю. Навожу порядок в номерах, вот и все.

Я повернулся к адвокату.

– Выходит, они уже знают, что у нас с собой. И несчастную женщину подослали, чтобы она потихоньку стащила улики.

– Нет! – вопила горничная. – Я понятия не имею, о чем вы говорите!

– Ерунда! – рыкнул адвокат. – Ты с ними заодно!

– С кем, с ними?

– С сетью наркодилеров, – пояснил я. – Ты наверняка знаешь, что творится в этом отеле. Думаешь, почему мы сюда приехали?

Она уставилась на нас и дрожащими губами промямлила:

– Я знаю, что вы из полиции. Но я думала, что вы приехали на конференцию. Клянусь! Я всего лишь хотела навести порядок в вашем номере. Я ничего не знаю о наркотиках.

Адвокат рассмеялся.

– Да ладно! Не рассказывай, что ты никогда не слыхала о Гранжгормане?[45]

– Нет! Нет! Клянусь Богом, я никогда ничего такого не слышала!

Адвокат сделал вид, что задумался, и протянул руку, помогая женщине встать.

– Может быть, она действительно не с ними…

– Не с ними! Клянусь!

– Ну раз такое дело… – произнес я. – Тогда ее необязательно сажать в камеру. Она нам еще пригодится.

– Да! Да! – с горячностью воскликнула женщина. – Можете на меня рассчитывать. Я терпеть не могу наркотики!

– Мы тоже, любезная.

– Пожалуй, надо взять ее в штат, – изрек адвокат. – Проверить как следует и платить раз в месяц в зависимости от сведений, которые она будет доставлять.

Лицо пожилой горничной заметно преобразилось. Похоже, ее больше не смущала беседа с двумя голыми мужчинами, один из которых всего несколько минут назад пытался ее задушить.

– Ты как, справишься? – спросил я.

– С чем?

– С одним телефонным звонком в день, – объяснил адвокат. – Будешь докладывать, что видела. – Он похлопал ее по плечу. – Не важно, если что-то покажется тебе странным. Это не твоя забота.

Женщина улыбнулась.

– И вы будете за это платить?

– А то, – сказал я. – Но, если ты хоть кому-то обмолвишься, что здесь увидела, прямиком отправишься в камеру на всю оставшуюся жизнь.

Она кивнула.

– Я буду помогать, чем смогу. А кому звонить?

– Не волнуйся, – сказал адвокат. – Как тебя зовут?

– Алиса. Позвоните в бельевую службу и спросите Алису.

– С тобой свяжутся, – пообещал я. – Примерно через неделю. Смотри в оба и старайся вести себя нормально. Сумеешь?

– О да, сэр! А я вас еще увижу? – Горничная лукаво улыбнулась. – После этого, я имею в виду…

– Нет, – отрезал адвокат. – Нас прислали из Карсон-Сити. С тобой свяжется инспектор Рок. Артур Рок[46]. Он будет выдавать себя за политика, ты легко его узнаешь.

Горничная замялась.

– В чем дело? – строго спросил я. – Ты нам не все рассказала?

– Ой, нет! Просто я подумала… Как мне будут платить?

– Об этом позаботится инспектор Рок, – заверил я. – Платить будут наличными – тысячу долларов девятого числа каждого месяца.

– Ой, боженьки! – воскликнула женщина. – Да я за такие деньги на все готова!

– Не только ты, многие другие тоже, – заметил адвокат. – Ты не поверишь, кто на нас работает в этом отеле.

Горничная встревожилась.

– А я их знаю?

– Возможно, – кивнул я. – Они все под прикрытием. Если случится что-то серьезное, с тобой свяжутся с помощью пароля.

– Какого пароля?

– Одна рука моет другую, – сказал я. – Как услышишь эту фразу, сразу отвечай: «Я ничего не боюсь». Тогда они точно поймут, кто ты.

Горничная кивнула и несколько раз вслух повторила пароль и отзыв, показывая, что все правильно запомнила.

– Хорошо. На сегодня – все. Мы с тобой, вероятно, больше не увидимся, пока судья не стукнет своим молотком. Лучше делай вид, что не знаешь нас, пока мы не уедем. Убирать в номере не надо. Оставь за дверью ровно в полночь кучу полотенец и мыла. – Адвокат ухмыльнулся. – Чтобы избежать нового мелкого недоразумения вроде сегодняшнего, ясно?

Горничная направилась к двери.

– Как вам угодно, господа. Вы не поверите, насколько я сожалею об этом происшествии. Я просто не знала.

Адвокат подвел ее к двери.

– Мы понимаем, – сказал он. – Но теперь все позади. Слава богу, мир не без добрых людей.

Горничная, закрывая за собой дверь, растаяла в улыбке.

После этой странной встречи прошло почти семьдесят два часа. За это время в наш номер не сунула носа ни одна горничная. Интересно, что им сказала Алиса? Мы встретили ее катившей тележку с бельем для стирки по автостоянке, когда возвращались в отель, но не показали виду, что знакомы с ней, и она, похоже, уловила намек.

Однако продолжать в том же духе не представлялось возможным. В номере повсюду лежали скомканные использованные полотенца, пол ванной комнаты по щиколотки был завален кусками мыла пополам с блевотиной, шкурками от грейпфрутов и битым стеклом. Всякий раз, чтобы отлить, приходилось надевать ботинки. В ворс серого коврика набилось столько семян конопли, что он буквально позеленел.

Я, пожалуй, мог бы выдать номер за натуралистическое изображение неблагополучных районов Сан-Франциско, чтобы продемонстрировать полицейским из других частей страны, как низко способны пасть наркоманы, если их предоставить самим себе.

Вот только зачем нарикам могли понадобиться скорлупки от кокосов и раздавленные дынные дольки? И можно ли списать на наркоманов недоеденную картошку фри? А как объяснить застывшие на комоде лужи кетчупа?

Но даже если получится объяснить, то зачем здесь столько бухла? И грубых порнографических картинок, вырванных из журналов вроде «Шведские шлюхи» и «Арабские оргии» и прилепленных на разбитое зеркало, покрытое засохшими потеками желтой горчицы?

Нет, это непохоже на следы копыт обычного, богобоязненного наркоши. Слишком уж агрессивный антураж. В номере накопились улики использования практически всех наркотиков, известных цивилизованному миру с 1544 года от Рождества Христова. Все это можно было объяснить только как своего рода инсталляцию, тщательно подобранный, утрированный медицинский экспонат, демонстрирующий, что получится, если запереть в номере на пятеро суток двадцать два наркомана-уголовника, каждый из которых имеет свое особое пагубное пристрастие.

Да, такого в реальной жизни не бывает, господа. Мы все это организовали исключительно в виде наглядного пособия.

От ступора и фантазий меня оторвал звонок телефона. Я взглянул на аппарат. Дзы-ы-ынь. Господи, что теперь делать? Это за мной? Я буквально слышал резкий голос менеджера, мистера Хима, сообщающий, что полиция уже направляется к моему номеру. Просим вас не стрелять в дверь, когда ее будут выламывать.

Дзы-ы-ынь. Нет, они бы не стали звонить. Если меня решат взять, то, скорее всего, устроят засаду в лифте – сначала брызнут газом из баллончика, потом налетят всей ордой. Предупреждать никто не будет.

Поэтому я взял трубку. Звонил мой друг Брюс Иннс из казино «Серкас-Серкас». Он нашел человека, готового продать человекообразную обезьяну, о которой я спрашивал. Продавец просил 750 долларов.

– Ты где нашел такую жадину? Еще вчера вечером предлагал за четыре сотни.

– Говорит, что раньше не знал, насколько обезьяна приучена к дому, – сказал Брюс. – Он оставил ее ночевать в трейлере, и она ходила срать в душевую.

– Это еще ничего не значит. Вода всегда привлекает обезьян. В следующий раз насрет прямо в раковину.

– Может, приедешь и сам поспоришь с этим парнем? Он сидит рядом со мной в баре. Я ему сказал, что ты реально хочешь купить обезьяну и обеспечить ей хороший уход. Мне кажется, он пойдет на уступки. Чувак реально привязался к этой вонючке. Обезьяна тоже в баре, сидит на чертовом табурете и пускает слюни в пивной бокал.

– Хорошо. Буду через десять минут. Не напоите там эту тварь. Хочу посмотреть на нее в естественных условиях.

Когда я прибыл к «Серкас-Серкас», оттуда к стоящей у главного входа машине «Скорой помощи» на носилках выносили пожилого человека.

– Что случилось? – спросил я у парковщика.

– Точно не знаю, – ответил он. – Говорят, что мужика хватил удар. Но я заметил у него рану на затылке. – Парковщик сел в Кита и подал мне корешок квитанции. – Выпивку сохранить до вашего прихода? – спросил он, взяв с сиденья большой стакан текилы. – Могу поставить в холодильник, если хотите.

Я кивнул. Здешний народ уже привык к моим повадкам. Я столько раз приезжал сюда с Брюсом и другими, что парковщики знали меня по имени, хотя я им не представлялся и никто ни разу не спросил, как меня зовут. Наверное, обшарили бардачок и нашли блокнот с моей фамилией.

Реальную причину я понял позже – я так и не снял табличку делегата конференции окружных прокуроров. Она все еще болталась прицепленная к карману моей пестрой охотничьей куртки, я совершенно о ней забыл. Неудивительно, что меня принимали за какого-то тайного агента со странностями, а может, не принимали, может, рассудили, что любой, кто выдает себя за копа и ездит по Лас-Вегасу в белом открытом «кадиллаке» с выпивкой в руках, должен быть очень крутым и где-то даже опасным чуваком. В среде, в которой внешность любого человека с амбициями обманчива, можно спокойно корчить из себя адового фрика. Следящие за порядком только переглянутся и что-нибудь пробормочут насчет чертовых низкопробных зазнаек. На другом полюсе – синдром «Боже! Кто это?». Им страдают всякие швейцары и коридорные, считающие любого, кто ведет себя как ненормальный, но платит большие чаевые, важной шишкой, а значит, ему нужно угождать или хотя бы выказывать почтение.

Однако, когда твоя башка заправлена мескалином, все это не имеет значения. Ты просто торкаешься и делаешь то, что сочтешь нужным, и, как правило, редко ошибаешься. В Вегасе столько природных фриков с реально свихнутыми мозгами, что наркотики мало кого волнуют за исключением копов и синдикатов, торгующих героином. Психоделики практически не нужны в городе, где ты можешь прийти в казино в любое время дня и ночи и увидеть, как гориллу распинают на пылающем неоновом кресте и как этот крест вдруг начинает вращаться и нарезать бешеные круги над переполненным игорным залом.

Я нашел Брюса в баре; обезьяны нигде не было видно.

– Где она? – спросил я. – Я готов выписать чек. Хочу забрать беднягу к себе домой на самолете. Я уже забронировал два месте в первом классе на Р. Дюка с сыном.

– Ты хочешь взять обезьяну в самолет?

– А что? Думаешь, они вякнут хоть слово поперек? Заикнутся вслух о физических недостатках моего сыночка?

Брюс пожал плечами.

– Забудь. Обезьяну только что увезли. Она напала на одного старикашку прямо в баре. Этот урод начал крошить батон на бармена, мол, пускают тут всяких босоногих. Тут обезьяна как взвизгнет! Старик плеснул на нее пивом, обезьяна взбесилась, прыг с табуретки, как чертик из табакерки, и кусь его за затылок! Бармену пришлось вызвать «Скорую помощь», потом приехали копы и увезли обезьяну.

– Черт! Залог высокий? Я хочу ее освободить.

– Ты что, рехнулся? Держись подальше. На тебя мигом наденут наручники. Забудь об этой твари. Она тебе ни к чему.

Немного подумав, я решил, что мой друг, пожалуй, прав. Какой смысл рисковать ради агрессивного примата, которого я к тому же в глаза не видел. Чего доброго, еще полголовы мне откусит, пока я буду вносить залог. Испытав шок за решеткой, обезьяна еще долго будет приходить в себя, а у меня не было времени ждать.

– Скоро улетаешь? – спросил Брюс.

– Как только, так сразу. В этом городе мне больше делать нечего. Все, что нужно, у меня уже есть. Что-либо лишнее будет только помехой.

Брюс удивился.

– А как же Американская мечта? Уже нашел? Здесь?

Я кивнул.

– Мы прямо сейчас сидим на ее главном нерве. Помнишь, что рассказывал нам менеджер о владельце этого места? Как он всегда мечтал в детстве сбежать вместе с цирком?

Брюс заказал еще пару пива. Он обвел казино взглядом и пожал плечами.

– Да, я понимаю, к чему ты клонишь. Теперь у этого гада есть свой цирк и лицензия на грабеж в придачу. Ты прав, он служит образцом для подражания.

– Именно. Горацио Элджер в чистом виде вплоть до манер. Я пытался объяснить секретарше, что я полностью разделяю его взгляды, но она сказала, если я соображаю, что для меня плохо, а что хорошо, то бежал бы из этого города без оглядки и даже не думал бы об интервью с ее боссом. «Он люто ненавидит репортеров, – сказала она. – Я не хочу, чтобы мои слова прозвучали как угроза, но на вашем месте я воспринимала бы их именно так».

Брюс кивнул. Босс платил ему тысячу баксов за два концерта в неделю в салоне «Леопард» и еще две штуки за групповые выступления. Все, что от них требовалось, – каждый вечер на два часа устраивать жуткую какофонию. Боссу было насрать с высокой колокольни на то, какую музыку они будут играть и что петь, лишь бы ритм был потяжелее и звук погромче, чтобы публика валила в заведение.

Очень странно было сидеть в баре Лас-Вегаса и слушать, как Брюс исполняет «Chicago» и «Country Song». Если бы менеджеры вслушались в слова, они бы изваляли музыкантов в смоле и перьях.

Через несколько месяцев Брюс спел те же песни в клубе Аспена, битком набитом туристами, в присутствии бывшего астронавта (имя удалено по требованию издателя. – Прим. автора). Когда выступление закончилось, астронавт подошел к нашему столику и начал выкрикивать пьяную патриотическую мутотень. «Чертов канадец совсем оборзел, если приехал к нам оскорблять нашу страну», – орал он Брюсу.

– Смотри сюда, – сказал я. – Я американец. Я здесь живу и согласен с каждым долбаным словом моего приятеля.

Тут, загадочно улыбаясь, подвалили вышибалы и говорят:

– Добрый вечер, господа. «Книга перемен» советует, что сейчас лучше вести себя спокойно, договорились? У нас не пристают к музыкантам, ясно?

Астронавт свалил, грозно бурча, что он что-нибудь сделает и очень скоро, чтобы внести изменения в закон об иммиграции.

– Как тебя зовут? – спросил он у меня, когда вышибалы выводили его вон.

– Боб Циммерман. И если я чего ненавижу в этой жизни, так это чертовых тупоголовых пшеков.

– Ты думаешь, я поляк? – заорал астронавт. – Лодырь вонючий! Вы все здесь дерьмо! Не вы представляете эту страну.

– Боже, будем надеяться, что и не ты, – пробормотал Брюс.

Астронавт все еще бушевал, когда его выводили на улицу.

На следующий день вечером уже в другом ресторане астронавт жрал свою хавку, когда к столику подошел четырнадцатилетний пацан и попросил у него автограф. Астронавт на секунду притворился польщенным, расписался на клочке бумаги и вручил его мальчишке. Тот взглянул на роспись, порвал бумажку на мелкие кусочки и бросил обрывки на колени астронавту.

– Ты не всем нравишься, чувак, – сказал мальчишка и вернулся за свой столик.

Компания астронавта проглотила язык. С ним были восемь или десять человек – жены, менеджеры, старшие инженеры-подлизы, решившие хорошо провести время в Аспене. Теперь они сидели с таким видом, словно их столик обрызгали жидким дерьмом из пульверизатора. Никто не вымолвил ни слова. Они молча закончили ужин и ушли, не оставив чаевых.

Вот вам и Аспен с астронавтами. В Лас-Вегасе такого ни за что бы не случилось.

Даже короткое время, проведенное в этом городе, достает до печенок. Через пять дней тебе кажется, что ты провел здесь пять лет. Некоторым он нравится, но, с другой стороны, некоторым нравится даже Никсон. Он мог бы стать идеальным мэром Лас-Вегаса с Джоном Митчеллом[47] в роли шерифа и Спиро Агню в роли главного ассенизатора.

Когда я хотел сесть за стол для баккара, мне на плечо положили руки двое вышибал.

– Тебе здесь не место, – сказал один из них.

– Это почему?

Меня вывели на улицу через центральный вход и вызвали Кита.

– Где твой друг? – спросили они, пока мы ждали машину.

– Какой друг?

– Жирный латинос.

– Послушайте! Я доктор журналистики. Вы в жизни не увидите меня зависающим в таком месте с чертовым латиносом.

Вышибалы заржали.

– А как насчет этого? – Они показали мне большую фотографию, на которой я и адвокат сидели в баре-поплавке.

Я пожал плечами.

– Это не я. Фамилия этого чувака – Томпсон. Он работает в «Роллинг Стоун». Вредный, сумасшедший тип. А этот козел рядом с ним – наемный убийца мафии из Голливуда. Черт, вы хоть рассмотрели фотку как следует? Кто в своем уме носит черную перчатку только на одной руке?

– Мы заметили. Где он сейчас?

Я пожал плечами.

– Он не сидит на месте. Заказы ему присылают из Сент-Луиса.

Вышибалы уставились на меня.

– А ты откуда все это знаешь?

Повернувшись спиной к окружающим, я быстро показал им карточку профсоюза полиции.

– Ведите себя естественно, – прошипел я. – Не выдавайте меня.

Когда я уехал на Ките, они все еще торчали у входа. Парковщик подогнал «кадиллак» в самый подходящий момент. Я дал ему пять долларов и выехал на улицу, стильно скрипнув резиной.

Вот и песенке конец. Приехав во «Фламинго», я загрузил вещи в машину. Хотел было поднять верх от лишних свидетелей, но у «кадиллака» что-то случилось с двигателем. Индикатор генератора пылал огненно-красным цветом с того самого времени, когда я испытал проходимость машины в воде по дну озера Мид. Беглого взгляда на приборную доску было достаточно, чтобы понять: все электросхемы накрылись медным тазом. Ничего не работало. Даже фары. А когда я нажал на кнопку кондиционера, под капотом что-то взорвалось.

Крышу заклинило в наполовину поднятом состоянии, но я все же решил доехать до аэропорта как есть. Если чертова рухлядь остановится на полпути, можно бросить ее и вызвать такси. К черту этот хлам из Детройта. Их за такое надо привлекать.

Когда я подъехал к аэропорту, солнце уже выползло из-за горизонта. Я оставил Кита на стоянке VIP-проката. Машину принимал пацан лет пятнадцати, я отказался отвечать на его вопросы. Он был очень встревожен общим состоянием автомобиля.

– Господи помилуй! – воскликнул мальчишка. – Как такое могло случиться?

Он ходил вокруг машины, указывая на различные вмятины, царапины и повреждения.

– Знаю. Они ее нехило отделали. Лас-Вегас – страшный город для езды на кабриолетах. Больше всего мне досталось на бульваре прямо перед «Сахарой». Ты же знаешь этот угол, где зависают наркоманы? Господи, я глазам своим не поверил, когда они набросились на меня все сразу.

Пацан оказался не очень умным. Его лицо с самого начала потухло и с тех пор не теряло выражения немого ужаса.

– Не волнуйся, – успокоил я его. – Я застрахован.

Я показал ему контракт, где мелким шрифтом было написано, что по таксе два доллара в сутки водитель застрахован от любых повреждений.

Пока пацан кивал, я сделал ноги. Мне было его немного жаль. Объяснить столь колоссальные повреждения не было никакой возможности. Машина превратилась в хлам и подлежала списанию в утиль. В обычных условиях меня арестовали бы при попытке сдать ее в таком состоянии, но рано утром на стоянке торчал только этот парнишка. Я был для них VIP. Иначе мне бы такой лимузин вообще не дали.

«Что посеешь, то и пожнешь», – подумал я, торопясь в здание аэропорта. Время расслабляться еще не пришло, поэтому я спрятался в уголке кофейни, закрывшись «Лос-Анджелес таймс». В коридоре музыкальный автомат играл «Кто-то пыхнул лишний раз»[48]. Я некоторое время слушал, но мои нервные окончания потеряли чувствительность. В этот момент я мог бы воспринять только одну песню – «Мистер Тамбурин»[49]. Или может быть, «Снова блюз из Мемфиса»[50]. «Ой, мама, неужели это конец?» Мой рейс отправлялся в восемь утра, предстояло убить еще два часа. Причем у всех на виду. Мой разум не сомневался, что меня уже ищут. Кольцо сжимается. Еще немного, и меня затравят как бешеное животное.

Я спустил весь багаж в приемный желоб. Весь, кроме сумки с наркотиками и пистолетом. Нет ли в здешнем аэропорту чертовых металлодетекторов? Я прошелся вдоль выходов на посадку, стараясь сохранять непринужденный вид, высматривая черные ящики, но ни одного не обнаружил. Надо будет побыстрее проскочить на посадку с широкой улыбкой, рассеянно бормоча о большом спаде на рынке хозтоваров.

Еще один бизнесмен возвращается домой не солоно хлебавши. Во всем виноват сволочь Никсон. Наверное, было бы естественнее поболтать с кем-нибудь, перекинуться ничего не значащими фразами, как обычно делают пассажиры: «Эй, приятель! Поди, гадаешь, отчего я так потею? И не говори! Черт, ты читал сегодняшние газеты? Ни за что не поверишь, что эти засранцы выдумали!» Да, неплохое прикрытие. Вот только мне не попался ни один человек, с кем можно было бы заговорить без риска. Аэропорт кишел типами, у которых был такой вид, словно они готовы вцепиться мне в бок, стоило мне сделать неверный шаг. Меня мучила паранойя, словно какого-нибудь душегуба, уносящего ноги от Скотланд-Ярда.

Куда ни глянь, везде копы. В это чертово утро аэропорт Лас-Вегаса был набит ими под завязку – начался массовый исход после окончания конференции окружных прокуроров. Поняв, что к чему, я ощутил несказанное облегчение за состояние своего психического здоровья.

Как будто все готово.

А ты сам готов?

Готов?

Почему бы и нет? Тяжелый день в Лас-Вегасе. Тысячи законников покидают город, шмыгают по аэропорту группами по три и по шесть человек. Едут домой. Конференция по наркотикам закончилась. Зал отправлений вибрирует от обилия гнусных морд и гнусных словечек. Бокальчики пива и «Кровавой Мэри», кое-где жертвы втирают «Мексану» в до красноты натертые кобурой подмышки. Оружие можно больше не прятать. Пусть все видят. Или хотя бы подмышки проветрить…

Спасибо вам за это, ребята. Кажется, у меня оторвалась пуговица на брюках. Хоть бы брюки не упали. Вы же не хотите, чтобы я вдруг оказался без штанов?

Только не сегодня. Не посреди аэропорта Лас-Вегаса жарким, потным утром, не в последний день конференции по наркотикам и опасным медицинским препаратам.

«Когда поезд пришел на вокзал… я посмотрел ей в глаза… – звучала грустная мелодия. – Да, трудно понять, трудно понять, была ли любовь напрасна»[51].

Время от времени выпадает день, когда все, чтобы ты ни делал, напрасно. Тотальный облом от начала до конца. Если ты соображаешь, как лучше поступить в такой день, то просто сидишь в укромном уголке и наблюдаешь. Возможно, немного думаешь. Лежишь в деревянном шезлонге подальше от машин и дорог, срываешь пробки с пяти-восьми бутылок «Будвайзера», выкуриваешь целую пачку «длинных» «Мальборо», ешь бутерброды с арахисовым маслом и, наконец, под вечер заглатываешь приличный кус хорошего мескалина. А позже едешь на пляж. Заходишь в прибой, в туман, шлепаешь окоченевшими ступнями по воде в десяти метрах от границы прилива, разгоняя стаи долбодятлов, трансогузок и мухоблядок, глупых птичек, крабов и солесосов[52], а вдали за дюнами и плавником бродит в одиночестве какой-нибудь жирный извращенец или лохматый отверженный увалень.

Если повезет, ты с ними никогда не пересечешься. Однако пляж намного проще суматошного горячего утра в аэропорту Лас-Вегаса.

Мне казалось, что на меня все смотрят. Амфетаминовый психоз? Параноидная деменция? Пялятся на мой багаж из аргентинской кожи? Или дело в уродской походке, из-за которой меня выгнали с курсов вневойсковой подготовки офицеров резерва ВМС? Точно! Этот человек в жизни не сможет ходить ровно, капитан! У него одна нога короче другой. Ненамного. На один сантиметр или около того. Но именно этого сантиметра не хватило, чтобы капитан не потерял терпение.

Поэтому мы расстались. Он принял командование кораблем в Южно-Китайском море, а я стал доктором гонзо-журналистики и теперь, много лет спустя, коротаю время ужасным утром в аэропорту Лас-Вегаса. Я взял газету и прочитал о том, как жестоко судьба отымела капитана.

Какой смысл читать газеты, если они ничего другого не пишут? Агню был прав: пресса – банда жестоких пидоров. Журналистика не профессия и не ремесло. Это отстойник для всякого рода ушлепков и маргиналов, фальшивая дверь на задворки жизни, грязная, зассанная дыра, прикрытая строительным инспектором, но достаточно глубокая, чтобы туда с тротуара мог заползти алкаш и дрочить, как шимпанзе в зоопарке.

Шатаясь по аэропорту, я обнаружил, что до сих пор не снял табличку полицейской конференции – оранжевый прямоугольник, заправленный в прозрачный пластик, с надписью «Рауль Дюк, частный детектив, Лос-Анджелес». Я заметил ее в зеркале над писсуаром.

«Убери эту дрянь, – подумал я. – Сорви ее. Гастроль окончена». Окончена и ничего не принесла. По крайней мере, мне. И уж тем более моему адвокату – у него тоже была табличка, однако он теперь сидел в Малибу – отходил от паранойи.

Конференция обернулась пустой тратой времени, жалкой бодягой и дешевым предлогом для тысячи законников провести несколько дней в Лас-Вегасе за счет налогоплательщиков. Никто ничего не узнал или, по крайней мере, не узнал ничего нового. Кроме меня. Я узнал, что Ассоциация окружных прокуроров на десять лет отстала от суровой правды жизни и динамичной, неприглядной реальности, которую они в 1971 году от Рождества Христова сподобились называть культурой потребления наркотиков.

Копы все еще тратят тысячи налоговых долларов на фильмы вроде «Угроза ЛСД», в то время как всем хорошо известно, что кислота – это «студебеккер»[54] наркорынка. Популярность психоделиков упала до такой степени, что большинство оптовых торговцев перестали кому-либо предлагать ЛСД или мескалин за исключением редких любителей – в основном пресыщенных полузнаек старше тридцати вроде нас с адвокатом.

Рынок в наши дни держат депрессанты – «красненькие», смак (героин с секоналом) и адское месиво из дурной домашней травы, обрызганной всем чем попало от мышьяка до конских транквилизаторов. Сегодня хорошо продается то, что гасит мозги – от коротких замыканий рассудка до полного заземления, и желательно подольше. Рынок из гетто переполз в приличные районы. Любители мепротана массово пересели на подкожные инъекции или уколы в вену. На каждого успокоившегося и сменившего амфетамины на смак фрика приходятся 200 мальчишек, прямиком севших на иглу с секоналом. Амфетамины они даже не пробовали.

Стимуляторы вышли из моды. Мефедрон на рынке 1971 года – такая же редкость, как и чистая кислота или ДМТ. «Расширение сознания» кануло в Лету вместе с Линдоном Б. Джонсоном. И следует заметить, что исторически появление депрессантов совпало с началом правления Никсона.

Я без проблем дохромал до самолета, стараясь не замечать враждебные флюиды, исходившие от других пассажиров. Мозги у меня к тому времени перегорели настолько, что я был готов сесть в самолет совершенно голым и покрытым гноящимися шанкрами. Остановить меня могла только огромная физическая сила. Я настолько далеко вышел за пределы нормальной усталости, что уже начал привыкать к мысли о непреходящей истерии. Мне казалось, что любое замечание стюардессы заставит меня или разрыдаться, или взбеситься. Стюардесса, как видно, это почувствовала и относилась ко мне крайне предупредительно.

Когда я попросил добавить льда в «Кровавую Мэри», она быстренько его принесла, а когда у меня кончились сигареты, достала из сумочки свою пачку. Она занервничала всего один раз, после того как я достал из сумки грейпфрут и начал нарезать его охотничьим ножом. Я заметил ее пристальный взгляд и попытался улыбнуться.

– Я никогда не путешествую без грейпфрутов, – сказал я. – Хорошие трудно достать, если только ты не богач.

Стюардесса согласно кивнула.

Я еще раз включил улыбку-ухмылку, но что она там себе думала, сказать было трудно. Вполне возможно, уже решила, что меня заберут из самолета и посадят в клетку сразу же по прибытии в Денвер. Я пристально посмотрел ей в глаза, однако она ничем себя не выдала.

Когда самолет коснулся посадочной полосы, я спал. Толчок немедленно меня разбудил. Я взглянул в окно на Скалистые горы. Какого хрена я здесь делаю? Ехать сюда не было никакого смысла. Я решил как можно быстрее созвониться с адвокатом. Пусть перешлет мне денег на покупку громадного добермана-альбиноса. Денвер – национальный центр продажи ворованных доберманов. Их привозят сюда со всех концов страны.

Раз уж я здесь, можно обзавестись свирепой собакой. Хотя сначала надо принять что-нибудь от нервов. Прямо из самолета я поспешил в аптеку аэропорта и попросил коробку амила.

Продавщица занервничала и затрясла головой.

– Ой, нет, – выдавила она наконец. – Такие вещи я могу отпускать только по рецепту.

– Знаю. Видите ли, я сам доктор. Мне не нужен рецепт.

Продавщица все еще нервничала.

– Ну… вы должны показать мне какое-нибудь удостоверение, – пропищала она.

– Разумеется.

Я лихо достал бумажник, ненароком засветил полицейскую табличку и нашел, перебирая документы, карточку скидок для духовенства, в которой я значился как аттестованный священник Церкви новой истины.

Продавщица, прежде чем вернуть карточку, внимательно ее рассмотрела. В ее манерах засквозило уважение. Взгляд оттаял. Похоже, ее подмывало попросить у меня благословения.

– Надеюсь, что вы не в обиде, доктор, – со скромной улыбкой сказала она. – Я должна была спросить. К нам заглядывают настоящие фрики. Всякого рода опасные наркоманы. Вы не поверите.

– Не волнуйтесь. Я прекрасно вас понимаю. Но у меня слабое сердце, и я надеюсь…

– Конечно! – воскликнула девушка. Через несколько секунд она вернулась с дюжиной ампул амила. Я заплатил, не настаивая на скидке для духовных лиц, открыл коробку и прямо на глазах у продавщицы надломил одну из ампул у себя под носом.

– Благодарите Бога за то, – сказал я, – что у вас молодое, сильное сердце. Если бы не вы, я бы… Ох… Черт! Извините. Кажется, началось.

Я выскочил из аптеки и двинулся к бару.

– Пожалей вас Бог, свинота! – крикнул я двум морским пехотинцам, выходившим из мужского туалета.

Они посмотрели на меня, но ничего не сказали. К этому моменту я уже хохотал, как одержимый. Главное, что тревоги рассеялись. Я был всего лишь еще одним полоумным священником с больным сердцем. Черт, в «Браун Пэлас»[55] меня примут с распростертыми объятиями. Я втянул носом новую дозу амила, и к тому моменту, когда вошел в бар, моя душа пела от счастья. Я ощущал себя монструозной реинкарнацией Горацио Элджера, перекати-полем, достаточно ущербным, чтобы быть полностью уверенным в себе.