Передо мной — книга стихов Евгения Дубнова «Небом и землею», изданная в Лондоне в 1984 году. Емкое и точное название этого сборника (второй книги автора) неустанно направляет читательское внимание не только на его содержание, но и на назначение творческого слова вообще.

Вероятно, слово сильнее всего работает, оказывает и эмоциональное и смысловое воздействие на читателя, когда в строке, в строфе, в стихотворении высокие озарения духа соседствуют с «низкой прозой». «Небесное» должно сочетаться с «земным», отталкиваться, контрастировать, взаимодействовать — в таком случае мы избегаем эфемерности, бесплотности или. напротив, излишней «забытовленности», вдавленности в повседневность, в ее житейские, бытовые черты и приметы. При столкновении «небесного» с «земным» высекается, мне кажется, наиболее яркая творческая искра. Стихотворение, обретая крылья, при этом не лишается вещности, осязаемости, «тяжести материала».

Первый раздел книги — «Под шатром синевы». Так же названо и первое стихотворение, открывающее книгу. «Земной» ряд свойств и примет в нем предельно прост: внутренняя жизнь стиха идет

и поэтическая ткань скромна, на ней нет замысловатых узоров. Поэтому «целомудренный трепет травы» (курсив мой — Л. В.) как раз тот эпитет, который, контрастируя со сдержанно-простыми приметами природы (просто «леса», «поля», «луга», «листва»), вообще лишенными эпитетов, является именно тем мазком, который усиливает выразительность всей картины и, не примешивая красивости, вносит красоту. Но главное все-таки не это. Главное — то, что стоит за словами (самыми точно найденными!). Главное — то, что можно было бы — назвать душой стихотворения, его сокровенным смыслом.

— то есть удержать хрупкую тишину природы, не спугнуть ее, не нарушить,

Удержать во что бы то ни стало и «колебанье листвы», и «светлые волны волос», сохранить это заповедное биение тихой жизни, защитить его.

Мое осмысление этого стихотворения — вольное и субъективное. Но ведь иначе и не бывает. Читатель — каждый читатель! — воспринимает стихотворение так, как это присуще именно ему, и отрадно, конечно, если это к тому же совпадет с авторским замыслом. Но даже если и не совпадет, то все равно стихотворение, законченное, запечатленное на бумаге, уже принадлежит читателю в не меньшей степени, чем своему творцу, и читатель вправе «прочитывать» его согласно своему внутреннему чувству, своему восприятию.

Тот же самый контраст высокого и будничного, примет «земных» и «небесных», то же чуткое всматриванье, вслушиванье в природу явлений и в глубь самого себя присуще почти всем стихотворениям книги Евгения Дубнова. Вот, например, морозный московский трамвай, и поэт (или его лирический герой) смотрит в окна, «причудливо прочитанные льдом». Появляется чувство сопереживания. Тебе кажется, что и ты — в этом трамвае, в этой зимней ночной тишине. Ты смотришь в морозное окно, и тебе тоже хочется признаться:

Сравнения и метафоры в стихах Евгения Дубнова радуют глаз свежестью и точностью:

Или: «Небо твое разломилось, как хлеб, на двоих» (в стихотворении об Иерусалиме). Или:

Таких примеров в книге не мало.

Евгений Дубнов (1949–2019) при жизни издал четыре поэтических сборника, все — в Англии. Настоящее издание является собранием большинства стихотворений и поэм ушедшего от нас автора. Поэтому и предлагаемое слово о поэте должно являться осмыслением поэтического пути Евгения Дубнова, и я хотел бы начать это слово с основного впечатления, главной мысли, которая возникает при чтении его стихов. Эта мысль — путь домой.

Евгений Дубнов родился в Таллине, жил в Риге, учился в Московском университете. В 1971 году уехал в Израиль, учился в Бар-Иланском университете, затем, с 1975-го, — в Лондонском. Прожил в Англии полтора десятка лет, вел научную работу в области европейской поэзии ХХ века в Лондонском университете, там же преподавал английскую и американскую литературу, возвращался в Израиль, преподавал в Бар-Иланском университете, затем снова возвращался в Англию, и снова — в Израиль.

Надо добавить, и мы не раз это упомянем в ходе данного очерка, что английский язык стал для поэта вторым родным, и при этом он не забывал звуков языка ни родной Эстонии, ни Латвии. Но, конечно, русский язык — основа его поэзии. И поэт сознавал, как и положено настоящему поэту,

Так поэт писал в конце жизни. Путешествие в язык — признак настоящего поэта, особенно когда прошлое остается только в памяти.

Я это пишу не для того, чтобы проиллюстрировать тему «пути» в его поэзии. Я вообще скептически отношусь к методу изучения поэзии при помощи анализа биографии поэта. Настоящая поэзия — это мир, созданный поэтом, а не буквальное отображение его жизни. Но как сказать, нет ли обратной связи: тяга к перемене мест, заложенная в поэтическом видении мира, может и в жизни диктовать поэту страсть перемещения, перемены. Это не утверждение, всего лишь предположение.

Как бы то ни было, но уже в ранних стихах Евгения Дубнова, в первой его книге «Рыжие монеты» (Goldfinch Press, London 1978) мы читаем небольшую «Поэму пути» (1968), которая начинается так:

И в том же сборнике — снова вокзал:

Дело не в предметных приметах пути, их может и не быть, как в стихотворении «Рыжие монеты», давшем название сборнику:

Здесь появляется мотив: жизнь как путь, как возвращение. И получает развитие в другом стихотворении той же книги:

Как это знакомо любому подлинному поэту: проходящая мимо жизнь, и сомнение — стоит ли эта жизнь поэзии, или же поэзия важнее жизни?

Но жизнь и смерть, поэзия и жизнь, смерть и поэзия — неразделимые понятия в том путешествии, странничестве, что есть поэзия и жизнь поэта.

Поговорим же, собственно, о стихах, о поэтике в поэзии Евгения Дубнова. Надо прежде всего отметить, что поэт рано, очень рано сумел прийти к тому, что называется собственным слогом в стихах, собственной интонацией и, главное, — словарем. Его поэтическая речь насыщена словами, многочисленными понятиями, образами окружающего мира. Это очень плотный текст, и читать эти стихи надо медленно и внимательно. Поэт, кажется, не пропускает ничего в этом мире, все замечает в своем странствовании.

Это очень зрелые стихи едва ли не с самых ранних — где иногда и попадаются неудачные строки, но довольно скоро уровень мастерства возрастает, и поэтическая интонация безошибочна.

Можно сравнить с поэтикой Осипа Мандельштама, хотя эта параллель, как и все параллели, достаточно условна. Но прочтем начало стихотворения, посвященного именно памяти Мандельштама:

Евгений Дубнов в этих стихах приближается к поэтике самого Мандельштама: тут и Эллада, и Рим, и то, что сам Мандельштам называл «тоской по мировой культуре», и главное — слова, догоняющие друга и перекликающиеся между собой. Но именно в этих стихах мы можем увидеть и параллель с Мандельштамом в стихах самого Дубнова, ведь все это присуще и его поэзии.

Но вот что еще замечаешь в течение всего этого поэтического пути: приметы окружающего мира появляются в изобилии, даже из пустоты, да перекликаются друг с другом, но поэт всегда сохраняет спокойствие наблюдателя, не давая собственным страстям и оценкам выйти на первое место, не навязывая ничего читателю. Поэтому и в таком изобилии жизненных примет дышится легко, и все воспринимается естественно.

Даже когда это чудо — рождение жизни:

На самом деле это очень сильный поэтический прием, если и не черта характера самого поэта: внутренняя сила взгляда, страсти — и внешнее спокойствие, которое только увеличивает эту силу. Вот он, поэт, путешественник, чуть ли не естествоиспытатель, может быть, пилигрим, как и подобает поэту, видит великое в малом, не забывая о «четырех ветрах», о просторе своего странничества:

С большой осторожностью я бы здесь провел еще одну параллель: назвал бы, например, имя Николая Заболоцкого. Но скорей всего эта параллель будет ошибочна, в том смысле, что названный поэт на самом деле не оказал на поэзию Евгения Дубнова никакого влияния, и это всего лишь моя собственная ассоциация. Но, думаю, и она стоит внимания читателя.

Надо сказать, что со временем, на поэтическом пути, стихи Евгения Дубнова делались сдержаннее, приметы пути отбирались более скупо и становились поэтому значительнее, действеннее. Где бы поэт ни странствовал, ни присутствовал, пейзаж в его стихах никогда не был «общепринятым», «туристическим», но всегда личным и перекликающимся с прошлым, с жизнью поэта, с иными временами и местами. Вот «Парижский путеводитель», цикл из сорока стихотворений, в сущности, поэма — и ни одной банальности. Послушаем поэта:

Так с самого начала связываются времена и страны, явь и сон. А что можно увидеть в комнате, в квартире, может быть, давно оставленной? Оказывается, многое — из той же поэмы:

Прогулка по Парижу продолжается, и вот:

Отметим замечательный троп «светлый ветер», а еще вспомним строку другого поэта: «…И все-таки жизнь прекрасна» (Георгий Иванов). Жизнь прекрасна, хотя сам ритм белого стиха добавляет легкое ощущение грусти. И все же — блаженство не где-то там, за облаками, а здесь, в приметах обыденной жизни. Поэтому так же элегически звучит и напоминание о расставании с Парижем:

Здесь важно отметить, что поэзия возникает в этих стихах не то чтобы из ничего, а из примет обыденной и именно поэтому прекрасной жизни. Ничего вычурного, навязчивого, но сама ткань стиха, его интонация заставляет нас дышать поэтическим воздухом.

Так путь — реальный, по городам и странам — становится странствием души, которая видит и чувствует многое в одно и то же время. Где бы то ни было.

А вот как начинается воспоминание о другой стране:

Все связано во времени и пространстве: люди, года, страны, слова…

«Beyond the Boundaries» («За пределами») — так называется поэтический сборник Евгения Дубнова, изданный в Англии в 2017 году, с параллельным английским текстом в переводе Энн Стивенсон (совместно с автором). До этого, в 2013 году, был издан, также в Англии, двуязычный сборник Евгения Дубнова с тем же переводчиком: «The Thousand-Year Minutes» («Тысячелетние минуты»). Бесспорно, для Евгения Дубнова, у кого английский язык, как уже было отмечено, стал едва ли не вторым родным, такое двуязычие было очень важно.

Но нам здесь важно еще и другое: название сборника. Что оно означает? За пределами чего — пространства, времени, языка, может быть, жизни?

Предыдущее стихотворение — одно из последних, оно написано в год смерти поэта. Предвидел ли он свой уход? — этого мы не узнаем. По слову Ахматовой: «Когда человек умирает, / Изменяются его портреты…». Но я думаю, что изменяются и стихи, когда умирает поэт. Особенно написанные перед уходом. Мы замечаем в них то, чего не заметили, может быть, раньше — при жизни поэта.

В этих строках есть все, к чему пришла поэзия Дубнова: ничего не пропадает, и даже слова, которые ты выдохнул на волю ветра, в пространство четырех сторон, все равно с тобой, в твоей памяти, которую поэт сравнивает с мостами. И тут есть ключевое слово: язык. Об этом стоит поговорить особо.

Язык поэта — это прежде всего сама поэзия, ее стиль, голос, строение. Нетрудно заметить, что поэзия Евгения Дубнова тяготеет к тому, что называется классической русской просодией. В этом определении мне всегда не нравилось слово «классическая» — и потому, что это слово неопределенно, под него можно подвести и XIX век русской поэзии, и XX, и потому, что его можно понять как нечто почти ушедшее, принадлежащее прошлому, несовременное. Конечно, это не так, да в поэзии и нет понятия «современного», как есть в науке и технике. Но другого слова пока найти нельзя. Скажем так: поэт не пренебрегает размерами, рифмами, тропами, интонацией, всем богатством русской поэзии и русского языка. Даже белые стихи у него вполне в русле классической русской традиции.

Но вот что интересно. Евгений Дубнов прекрасно знал английский язык, долго сам жил в Англии. Едва ли не большинство его стихов переведены на английский, часть его сборников двуязычны — оригинал и перевод на смежных страницах. Вот вопрос: повлияла ли традиция английской поэзии — прошлой и современной, сам английский язык, на поэзию Евгения Дубнова? Наверно, этот вопрос требовал бы отдельного исследования. Я сам ответить на него не могу. Но могу все же сказать определенно: если английский язык и повлиял, то к вящей пользе поэзии Дубнова, и при этом его поэзия осталась в русле и лоне русской поэзии и русского языка, в этом нет сомнения. Иначе и быть не может, иначе она перестала бы быть поэзией. Мне очень близко высказывание Иосифа Бродского в его нобелевской лекции, что не язык — инструмент поэта, а поэт — инструмент языка. Поэтому не все равно, на каком языке писать, — когда мы пишем на каком-либо языке, то пишем не одни: вместе с нами пишут те поколения, что говорили и писали на этом языке до нас, и даже те, что будут после нас.

В этой связи можно сказать и о свободном стихе — верлибре. У Дубнова есть и верлибры, но, к счастью, их немного. Почему к счастью? А потому, что верлибр имеет право на существование, только когда его пишет поэт, владеющий «классической» просодией, пишущий, не отказываясь от нее. Тогда он не теряет чувства языка, интонации, внутренней музыки поэтической речи. Верлибры Дубнова удачны именно по этой причине. К сожалению, в современной европейской поэзии, особенно именно в англоязычной, верлибр не просто господствует — он стал чуть ли не единственной формой поэзии и поэтому погубил ее. Вот почему меня заинтересовал вопрос о влиянии английской поэзии на творчество Дубнова.

Но, так или иначе, английский язык — это, бесспорно, еще один вид странствия поэта. К странствию мы и возвращаемся. Вернее — к чему, в конце концов, приходит странствие, не только поэта, но и поэзии, не только в пространстве, но и во времени, в том, что мы называем жизнью. Поэт сам отвечает на это:

Поэт верен себе: едва ли не случайные приметы жизни, приметы странствия — хотя бы шаркающий дождь — приводят его поэзию к давно известной пословице о жизни, но звучит она по-новому и с неожиданной горечью. Но поэт продолжает в другом стихотворении, где чувствуется, возможно, неожиданно и для самого поэта, конец странствия, его итог.

Пройденная жизнь как прошедшее театральное действие? Можно и так — ведь поэт всегда прав, в каждом ежемгновенном случае прав, даже если в другом случае он и говорит иначе.

Да, в других строках он говорит иначе. Здесь мы подходим, может быть, к главному — к чему привел поэта этот путь. Это — тема Иерусалима. Евгений Дубнов много лет прожил в Англии, и она не была для него чужой страной. Не была чужой и Европа, великая европейская культура, и не только как прошлое, была не чужой и европейская жизнь, Эстония, Латвия, Париж, Италия…

Но последние годы поэт жил в Иерусалиме, куда приехал еще в 1971 году, — стало быть, вернулся после странствия. Вернулся домой. Иерусалим стал для него последним и настоящим домом. Это мы ясно видим в стихах, где отразился этот город. В этих стихах нет ничего «туристического», чем грешат стихи многих поэтов, даже живущих в Израиле, не говоря уже о посещающих страну. Нет, Иерусалим, святой город, увиден поэтом в своей будничности, что не роняет святости города, а лишь подчеркивает ее.

Вот в этом реальном Иерусалиме, где есть и молитвы, и богохульство, и суета, и равнодушие, в этом реальном, земном, современном городе и вопрошают Бога. Этот город и есть дом, даже — Дом. Здесь кончается странствие, и поэт приходит домой.

Одиссей здесь упомянут не случайно. Ведь этот герой древнегреческого эпоса сквозь все странствия возвращается домой.

Но Дом не означает ни отсутствия проблем, ни конца истории. Это место, где история своего народа происходит, — и в современности, и в давние времена. И с этими временами, с их героями поэт тоже накоротке, как со стариком, поющим на автобусной станции. Как со Страной Израиля, которая, какой бы ни была, его Дом.

И все-таки в конце жизни поэт (а поэзия Евгения Дубнова — это прежде всего философская поэзия) возвращается и к изначальному своему дому, оставшемуся в памяти, и, главное, — к Дому небесному.

Поэт, многое видевший на своем пути, в конце концов ясно понимает, что его странничество — во времени, в пространстве — есть еще и странствие души, которая приходит к «милому пределу» — к Небу. Так ясно это видно в кратких, прозрачных, с горечью, строках поэта.

Печально, что поэт Евгений Дубнов ушел от нас рано. Поэты — такие же люди, как все, они радуются, печалятся, странствуют, болеют. И умирают, как все. Но поэзия, если это настоящий поэт, поэзия — живет.

Быть может, только сейчас, когда он так далеко от нас, ему откроется тайна той глубины, которую он искал, суть подаренной жизни, красоту и боль которой он чувствовал.

Никогда я не была так близка к нему, моему брату, как сейчас. Я возвращаюсь к его стихам, написанным давно и совсем недавно, читаю и перечитываю их. Задумываюсь над его последними правками, порою спорю с ним и думаю, что нет, здесь должно было быть иначе. Порою строки вычеркнуты, а над ними другие и третьи. И я ищу и думаю вместе с ним. Своей памятью он возвращает меня далеко назад, и я вижу его мальчиком.

Помню этот вечер и неутихающую тревогу всей семьи, и маленького нашего брата, которого неожиданно привели матросы. Он был очень уставшим, но свои впечатления от встречи с морем не мог забыть. Я видела, как моментами он возвращается к ним, и тогда лицо его становилось задумчивым, и он словно отъединялся от всех. В шесть лет он начал писать стихи. Но вдруг порвал все написанное. «Они плохие», — сказал он мне. И больше к этой теме не возвращался. Первое его стихотворение было опубликовано в «Пионерской правде», когда ему исполнилось пятнадцать лет. Спустя много лет в одном из стихотворений он воссоздал этот эпизод своего детства:

Море… Он искал его всегда, всю жизнь. Возвращался к нему постоянно.

Наше детство и юность связаны с морем. И память сближает нас, наши воспоминания. Читаю его стихи, и они словно возвращают меня к тому же берегу, к тем же прожитым мгновениям. И я, как и он, вспоминаю Таллин и Ригу, будто слышу обращенный ко мне вопрос: «А ты помнишь?»

Помню ли я?

Слово может разбудить память. Только надо его найти, это слово. «Бредил морем я, как школьным силачом, / Бредил братом, дна коснувшимся в пути…»

Вот и все о трагедии семьи, внезапно потерявшей сына и брата, «дна коснувшимся в пути». Смерть старшего брата оставила в его памяти неизгладимый след.

«Искусство — это борьба человека со смертью, его попытка отстоять себя перед лицом собственной смерти. Так на протяжении многих лет я подходил к своему творчеству», — сказал он в одном интервью. В 1984 году вышла его вторая книга стихов «Небом и землею», посвященная памяти нашего покойного брата.

И я понимаю, как он был раним, как сильна была в нем память. Я словно проникаю в глубину его души. Прошлое жило в нем и с ним.

Но жизнь побеждала: красота ее, свет, окружающая его природа, музыка… Он навсегда оставался тем полным любопытства к жизни, чутким ко всему происходящему, каким был тогда, в свои пять лет, когда пришел провожать корабли. И спустя десятилетия я прочту эти строки:

Он словно чувствует себя частицей мироздания:

Раздумья Евгения о жизни глубоки: «Человек должен делать усилие, чтобы ощутить своей душой следы божественного, воспринимать духовное».

Одно из его стихотворений начинается словами: «Дыханьем дух был создан, речью — тело».

Тайна нашего существования в этом мире. Тайна жизни и смерти. Тайна времени: «Я стоял в саду и слушал время, / Что всходило от корней к листве».

Тайна рождения поэтического слова:

И вновь те же беспокойные раздумья о смысле жизни:

Рассказывая об одном своем путешествии, он вспомнил образ чайки. «Чайка в Талмуде — символ беспокойства духа при пересечении моря житейских невзгод.

А вообще тема путешествия — символическая в искусстве. Есть путешествия в пространстве, во времени, и есть путешествие духа».

Я спросила тогда: «Чем было для тебя это путешествие?» Он ответил: «Путешествием духа».

Мы говорили с ним о конкретном путешествии, но слова эти были глубже, он невольно сказал обо всей своей жизни. Неслучайно в одном из многих отзывов на его поэзию я нашла слова, которые меня особенно впечатлили: «Собственный, ни на кого не похожий голос… настоящее путешествие духа» (Генри Гиффорд, профессор Бристольского университета).

Дорогая Лея!

С глубоким сожалением я узнала о том, что мой добрый друг, поэт Евгений Дубнов, скончался. Для меня Ваше сообщение стало настоящим шоком. От него ничего не было слышно на протяжении многих месяцев, но я полагала, что в будущем мы продолжим работу над переводами его стихов.

Он был незаурядным поэтом.

В Израиле не удивляешься ничему, никому. Что ни человек, то судьба и особенность. Представлено все мыслимое, да сверх того и все немыслимое. Но Дубнов все-таки удивил меня.

В 1986 году, в Иерусалиме, при первом знакомстве он вручил мне книгу своих стихов и просил о ней высказаться. Я прочел книгу с карандашом и дотошностью, раскритиковал ее в пух и прах (с позиций очень узких, ригористических) и только что не сказал Дубнову в глаза, что он бездарен. Как ведут себя в таком случае нормальные стихотворцы, имя же им легион? В лучшем случае — поджимают губы и уходят, в худшем пускаются в крик, орут по русскому обыкновению:

— Сам дурак! Ты старушку топором зарубил! — и в обоих случаях критик наживает себе врага на всю жизнь.

Дубнов повел себя иначе.

— А ты напиши все это и напечатай, — попросил он.

Тут я понял, что передо мною — европеец.

Нужно ли говорить, что отрицательный отзыв лучше нулевого? Молчание в ответ на твои мечты и думы — непереносимо. Но отрицательный отзыв, пусть самый резкий, лучше и положительного, который в девяти случаях из десяти пишется теперь по дружбе, по подсказке, а то и прямо с видом и прицелом, из той или иной корысти. Зато уж отрицательный отзыв либо вовсе бескорыстен, либо продиктован местью, означает сведение счетов; его прочтут, а положительный читать не станут; разгромной критике не поверят, имя раскритикованного автора запомнят, захотят прочесть написанное им. Дубнов, долго живший в Британии, все это прекрасно понимал.

Не понравились мне в стихах Дубнова две вещи: отсутствие школы и расслабленность. Сам я прошел жестокую выучку в ленинградских литературных кружках, в частности, у таких наставников, как Глеб Семенов и Александр Кушнер. Это было мое второе высшее образование, получше московского литературного института. Тогдашнее отношение нормальных людей к советской подцензурной поэзии объяснять не нужно, но в одном эта жалкая поэзия выгодно отличалась от полуподпольной, захлестнувшей Москву и Ленинград: она, в лучших своих образцах, помнила о пушкинской композиционной стройности. Вторая же литература выдавала невладение формой и расхлябанность за вожделенную свободу, не понимая, что свобода возможна только в рамках закона. Пол-Москвы и пол-Ленинграда — толпы вольноотпущенников — писали под обэриутов; машинописные сборники кишели дешевым оригинальничанием. Чем небрежнее был текст, тем больше его автор выпячивал грудь. Даже и в смысле талантов независимая литература едва ли превосходила субсидированную; это были сообщающиеся сосуды. ‹…› И вот в стихах Дубнова я в 1986 году увидел все худшее, чем грешила неподцензурная поэзия.

В 1986 году я был в Израиле совершенно одинок в моих эстетических убеждениях. Все вокруг были правыми в политике и левыми в эстетике, я же во всяком случае оставался последователен: и там, и тут открыто называл себя правым, консерватором, ретроградом. От такого признания шарахались. О моем ригоризме уже сказано — он поневоле пошел на убыль. Чуть оглядевшись, я увидел в русском зарубежье таких монстров от стихоплетства, что стихи Дубнова начали казаться мне хорошими.

Поразило меня в Дубнове и то, что он писал еще и по-английски. Сочинять стихи на выученном языке представлялось мне дикостью. С родным-то языком споришь всю жизнь, выясняешь отношения, как с лукавой возлюбленной, без которой жить нельзя, — как же можно надеяться пережить подлинное слияние с той, что других любила сильнее, чем тебя? Обнимай ей ноги, угождай, засыпай цветами — она все равно будет смотреть в сторону Кольриджа и Китса. Проза — тут другой разговор, тут у безумца еще есть какие-то шансы, нарративный элемент выручит… но ведь и тут невозможно забыть приговор Киплинга Джозефу Конраду: по слогу — он лучший из нас, а все равно читается как переводной автор. Ведь и сегодня любая статья о Конраде начинается словами English writer of Polish descent…[7] Но сама эта дерзкая попытка Дубнова войти в английскую литературу, величайшую и самую богатую из мировых литератур, вызывала не только оторопь, но и почтительное удивление, даже восхищение.

Дружбы между Дубновым и мною в 1980-е годы не возникло. Вскоре мы оказались в разных странах. Дубнов, любивший Англию и превосходно владевший английским, осел в Израиле; меня, любившего Израиль, поиски работы привели, с моим плохим английским, в Лондон.

Не могу вспомнить, когда и где началась наша с Дубновым взаимная симпатия, выразившаяся не в тесной дружбе, а скорее в приятельстве. Условно отношу это к концу 1990-х. Как часто бывает, нас сблизила непохожесть. Дубнов был по-богемному беспечен; все сколько-нибудь упорядоченное ему претило, отвергалось им как пошлая проза жизни. Как раз неумение подчинить себя требованиям необходимости помешало ему закрепиться в Британии, чего он очень хотел. Вот типичная ситуация с его слов: ему в Лондоне приносят заказ, срочный денежный перевод, он смотрит в текст, видит там что-то техническое, ненавистно-рациональное, и, несмотря на полное безденежье, от работы отказывается, — «Я лучше стихотворение напишу!» Привлекательный стиль поведения, что и говорить. Так и должен вести себя настоящий поэт… но, может быть, не в нашу глухую к слову эпоху, когда поэзия агонизирует.

Однако нашлось у нас и общее. Дубнов обладал прекрасным чувством юмора, умением от души посмеяться. Пожалуй, это и легло в основу нашего приятельства. Встречаясь в Израиле или в Лондоне, мы резвились, дурачились, дразнили друг друга и, случалось, хохотали до упаду. Именно такой была наша последняя встреча 15 августа 2015 года в Риджентс-парке.

Наконец, и его любовь к животным сблизила нас. Сам Дубнов по отсутствию денег нередко ходил в Иерусалиме в бесплатную столовую для бедных на улице Агриппы, но при этом он кормил всех бездомных кошек на улице Шмуэля ха-Нагида, которые каждое утро стекались к его квартирке с гордой надписью Amber College (Янтарная школа) на входной двери и к его балкону (цокольного этажа, ниже уровня тротуара).

В 2009 году я сделал для Дубнова веб-сайт в бесплатном сетевом пространстве: русский, литературный, с образцами его прозы, портретами и отзывами о его стихах (стихи свои Дубнов помещать в сеть не хотел, боялся плагиата, чудак). Сделал я этот сайт бесплатно и даже без просьбы со стороны Дубнова. Я тогда только осваивал эту скучноватую технику, впервые столкнулся с языком HTML и, в порядке упражнения, делал сайты моим друзьям и знакомым. Затем, уже по просьбе Дубнова, я сконструировал ему сайт рекламный, о его школе английского языка Amber College, и тоже денег с него за эту работу не спросил (http://amber-college.narod.ru/). Оба сайта потом перекраивались годами.

Пятнадцатого февраля 2009 года я пишу Дубнову из Хартфордшира в Иерусалим:

Это была первая из более чем четырехсот сохранившихся электронных записок, которыми мы с Дубновым обменялись в течение последних десяти лет его жизни. Более ранние пропали. В начале 2009 года у меня, из моего электронного ящика на Яндексе, исчезло в результате взлома множество писем, включая письма Дубнова, и я перешел с Яндекса на Google. (Сайт с именем eugene-dubnov.narod.ru был почему-то заброшен, вместо него в том же 2009 году я развернул для Дубнова другой: e-dubnov.narod.ru.)

Дубнов ответил мне 17 февраля 2009:

Как будет видно из дальнейшего, мое бескорыстие тут несколько преувеличено. В оправдание себе скажу, что хоть бескорыстие присуще именно беднякам, но им тоже кормиться нужно.

Кто сделал Дубнову сайт http://www.eugenedubnov.co.uk/, я не знаю. Есть в нем элементы из сайта, сделанного мною, заимствованные, разумеется, с моего разрешения. Сайт моей работы, примитивный, что и говорить, да и не вполне законченный (законченных сайтов вообще не бывает), существует в руинах до сих пор (в 2020 году): http://e-dubnov.narod.ru/.

Дубнов тоже помогал мне: несколько раз читал с поправками небольшие английские тексты, написанные мною для заработка. В 2006 году мне взбрело в голову написать по-английски и напечатать статью о новой России (Are they back to Europe? http://yuri-kolker.com/articles/Grand_Embassy_Eng.htm). Текст на вычитку я послал Дубнову и, разумеется, с благодарностью принял его замечания. В 2010-м он вспомнил об этом. Вот его записка ко мне от 30 марта 2010 года:

Листаю дальше нашу переписку с Дубновым — и вижу, что передо мною что-то вроде его дневника, рисующего его жизнь и характер лучше любых моих рассуждений. Читаю — и слышу его голос…

Вот его записка от 14 мая 2010 года с экскурсом в его прошлое:

Этот рассказ, конечно, меня огорчил, а просьба позабавила. Никогда я не был «специалистом по русским делам», никогда не участвовал ни в одном «форуме»; а в 2009 году даже прекратил публиковаться, как мне казалось, навсегда.

Я тотчас ответил Дубнову:

Живя в Израиле, Дубнов сохранял право на постоянное жительство в Британии. Вот записка от 15 августа 2010-го, где он упоминает об этом:

В сентябре 2010 года я оказался на берегах Невы, где меня застало письмо от Дубнова с очередной просьбой о переводе его прозы. Узнав, где я, он откликнулся так:

Спустя несколько дней он продолжает:

Рассказ Дубнова я переводить не стал.

Не раз и не два мы спорили с Дубновым о классиках прошлого, в частности, о Шекспире. Я утверждал, что Шекспир в «Макбете» и в «Кориолане» совершенно разный, как Гомер — в «Илиаде» и «Одиссее» (что и там, и тут — два человека, два автора); что «Кориолана» и «Бурю» нельзя ни прочесть, ни поставить, — столь все там неестественно и нелепо. Дубнов горячился, уверял, что «Буря» написана божественными стихами. Я тоже горячился, упрекал его, что он повторяет общее место общими словами (сейчас я думаю, что похвальные общие слова — о ткани текста «Бури» — недалеки от истины, а вместе с тем и от моего суждения не отказываюсь: искусственность и надуманность Бури — чисто средневековые). Но чаще великие имена всплывали у нас в контексте бытовом, денежном, точнее — безденежном, ведь мы оба бедствовали. Вот что Дубнов пишет мне 9 октября 2010 года:

Разговор о деньгах и о стихах не прекращался у нас и дальше. 5 декабря 2010 года Дубнов пишет, подтверждая уже сказанное:

Переписка наша не была регулярной. Следующая записка, заслуживающая хоть какого-то внимания, относится уже к 11 февраля 2014 года:

Я откликаюсь:

В ответ Дубнов сетует (13 февраля 2014 года), что не может похудеть и на два килограмма и добавляет:

Подпись Дубнова «твой Сам Такой» — отклик на мое утверждение, что у русских спор непременно переходит на личности, и в ответ на «А равно Б» чаще всего слышишь: «Сам такой!»

Любопытные вещи Дубнов пишет мне 2 сентября 2015 (записка № 165):

Дубнов продолжает просить меня переводить его английскую прозу (15 февраля 2014):

Прозу Дубнова я так и не стал переводить, а вот некоторые стихи, после долгих колебаний, перевел, притом — за вознаграждение, поскольку на эту работу ушли недели. Естественно, мы с Дубновым пререкались чуть ли не из-за каждой строки; он мне кричал (в электронных записках): «Я же современный поэт!», на что я кричал в ответ:

Итог пререканий опубликован в альманахе Кедр, № 5, Иерусалим, 2000, стр. 83–86. Туда вошли стихотворения:

Кричит сова («По вечерам кричит сова: то ухнет…»);

Перед рассветом («Светало. Я бежал по узкому проселку…»);

Осень в Англии

1. «Они пропали. Ни одной не стало…»;

2. «Унылая пора! Очей очарованье…»;

3. «Тропа усыпана подгнившею листвой…»;

4. «А вот и кликуны. Вытягивая шеи…»).

Включал Дубнов эти переводы и в свои сборники, причем они, переводы, удостоились похвалы Александра Кушнера. Что касается меня, то спустя годы я основательно переделал цикл Осень в Англии, перестроил в соответствии с моими ретроградными соображениями, и в этой новой редакции включил в мою, условно говоря, книгу, отпечатанную в Британии в количестве тридцати экземпляров. Авторизовал я эту версию столь сильно, что Дубнов тут оказался почти ни при чем, и я поставил над стихотворением только его английские инициалы: «из Е. D.».

Здесь к месту сказать о том, как я — в отличие от Дубнова — понимал и понимаю перевод. Понимаю я его так, что переводить стихи нельзя… а что переводы были, есть и будут — так это суета сует… а что есть и будут переводы прекрасные — так это потому, что в мире возможны чудеса. Кажется, я косноязычно пересказываю мысль Маршака или чью-то еще более старую, но ведь истина не тускнеет от повторения. Добавлю, впрочем, к этой старой истине и нечто свое: переводить живущих поэтов еще и некорректно…

Продолжаю мой спор с тем, кто уже не может возразить.

Чудо удачного перевода случается вот когда: переводчик должен не уступать автору в даровании или хотя бы в душевном подъеме, проникнуться духом оригинала, отбросить слова оригинала (дословный перевод даже и прозу искажает) и воспроизвести стихи в своем языке своими словами. Это будут другие стихи, где Шекспир или Гомер — только печка, от которой танцуешь. Настоящий душевный подъем, настоящее вдохновение при переводе возможны только над стихами давно умерших поэтов, овеянных заслуженной славой, волнующих твое воображение. О современниках мы ничего толком не знаем, чистого вдохновения они вызвать не могут. «Живущий — несравним…» «Меж нас не ведает поэт, высок полет его иль нет, велика ль творческая дума…»

Стихи потому непереводимы (твердил я Дубнову), что в них нет сообщения. Поэт изображает звуком, ритмом и смыслом, слитыми в одно нерасчленимое целое. Разумеется, этот слиток — тоже сообщение, но очень далекое от безукоризненно переводимого дважды два четыре. При переходе в другой язык меняются не только звук и ритм, но и смысл не передается буквально; слова стол и table — не синонимы.

Сам я, противореча себе, переводил, хоть и мало: с английского и идиша — уступая просьбам других, с испанского — для себя. Три раза в своей жизни я слышал от носителей языка оригинала, что мой перевод лучше оригинала, — и три раза я в ответ пожимал плечами: тут нет соревнования! Оригинал — только отправная точка моего стихотворения, где звук, ритм и смысл — мои. Даже имя поэта никогда не передается в другом языке так, чтобы оно не оскорбило уха носителей языка… Да-да, переводить живущих — суета сует, ярмарка тщеславия для тех, кто хочет видеть себя переведенным (Дубнов с этим не соглашался). Мое стихотворение в другом языке — не мое стихотворение…

О моих стихотворных переводах из Дубнова решаюсь думать, что они не уступают оригиналу. Во всяком случае, я ими доволен, но, повторяю, доволен в том основательно авторизованном варианте, который не был даже прочитан моим покойным другом, не то что одобрен им.

…Это мое сочинение о нем тоже вряд ли пришлось бы ему по душе. Неказистый вышел памятник. Славословия не получилось. Заканчиваю тем, с чего начал: Дубнов был необычаен в русской литературе своего века, ни на кого не похож стилем своего литературного поведения, своими представлениями и ориентирами, — оттого и остался в стороне и в одиночестве. Невероятно, но факт: русский поэт поколения Дубнова, живущий в Иерусалиме, в получасе езды на тридцатом автобусе от улицы Шмуэля ха-Нагида, где жил Дубнов, говорил мне, что никогда не слышал имени Дубнова… Наоборот, в английской литературе, да и в израильской — Дубнов как раз обычаен (использую симпатичное слово князя Петра Вяземского, старшего товарища Пушкина). Опыт, поставленный Дубновым над собою всей его жизнью, — во-первых, художественное произведение, готовая повесть, ждущая повествователя, во-вторых — наше общее культурное достояние. Над этим опытом очень следует задуматься.

А что Дубнов в мой Пантеон не попадает, так ведь и меня самого в этом Пантеоне не стояло…

В конце зимы на склонах Иерусалимских гор зацветают миндальные рощи. Миндаль соотносится с образом еврейского народа, с его стойкостью. И когда Всевышний спрашивает пророка Йирмеяѓу[8] [Иеремию] «Что ты видишь?» — «Ветвь миндаля я вижу», — отвечает пророк. Йирмеягу видел народ Израиля. Видел вечность.

В «Иерусалимских строфах» Евгений Дубнов пишет:

Порывая с временно́й непрерывностью, поэт ангажирует реальность. Жить и творить во «втором пространстве» лучше всего — там яснее воспринимается иерархия явлений: погружение за пылающий горизонт Иудейских гор, за пальмовую рощу, за Лондонский туман. Атрибуты мира — всего лишь заставки изумрудных минут земного бытия, а неизменный порядок вещей сковывает слово. Но сколько их, начертанных и предначертанных слов!..

Человек — дерево полевое. Корни — память. Ствол, листья, плоды — жизнь. Кроны, уходящие в небосвод, — Иерусалим, стихия поэзии.

Евгений Дубнов жил на земле Израиля, жил полнотой неба и земли и не мог не услышать откровение Свыше.

«Стихи домогаются бесконечности, — говорил Целан, — они хотят прорваться сквозь время — именно сквозь, а не поверх», и то недолгое время, пока мы путешествуем, знания наши полнятся светом, а пребывание в пути обогащает память, вызывая ассоциации и сжигая мосты между прошлым и настоящим.

Память гениальна. Источник чувственной энергии, она закон и норма как жизни, так и творчества. Не существует границ времени — есть материал, из которого поэт творит свою Вселенную в «поисках утраченного времени». Мандельштам говорил: «Смена времен года есть путешествие». Для Евгения Дубнова путешествие — не только географическая смена мест, не только смена времен года, это еще и тяга к преодолению, к непреклонной свободе творчества, — «путешествие духа».

Коллективная память народа Израиля — это единая Душа, это наши праотцы, наши тысячелетия, полные служения Творцу.

Спокойное размышление, сдержанно-эмоциональной тон, взыскательный интеллект, проясняющий мысли и переживания автора, нотки ненавязчивой грусти, тонкая материя воспоминаний там, где размотан клубок субъективного образа, запечатлевшегося в памяти.

Дубнов пишет словосочетаниями: время-пространство-память. Краски неизбывны — сущность и мысль. Возможность выйти за пределы, за черту собственной биографии — это другое измерение себя вне времени, вне языка, вне реальности.

Каждое состояние души корнями уходит в проливы слов, уходит в медовый тайник среди скал. Так уходят ценители антикварных находок, но разве «может ли кто взять огонь за пазуху и чтобы не прогорело платье его?»[9]

Из щемящей неповторимости хрупкого бытия Евгений Дубнов выносит бессмертный припев, который и есть жизнь поэта.

Для одних одиночество — стоячая вода. Для других — зыбучие пески до мельчайших крупинок памяти там, где слабость оборачивается силой: это и есть интеллектуальная сторона видения, глубинное движение духа, творчество почти в изгнании, — один на один с сутью и сущностью. Загадочное и вместе неожиданное состояние, исходящее из точки знания божественного до точки осознания себя в этом мире, словно птица, сила которой в ее крыльях.

Шекспир однажды сказал, что «музыка — это хлеб для души».

Что делают ангелы в свободное от миссии время? — Слушают музыку.

Поэзию Евгения Дубнова не назовешь лирической. Лирика его несколько смещена, нет четких границ, и смещение это напоминает игру светотени. Стихи занесены в памятный ассоциативный багаж. Реальные события условны и проходят сквозь призму абстрактного мира, проходят сквозь призму необыденного мышления, поднимаясь по ступеням иерархии воображения, — к совершенствованию своего «я».

«Воображение — это орудие, с помощью которого возможно узнать глубокие пласты реальности. Пласты, которые даже ум не всегда способен опознать» (Амнон Бардах).

Поэзия сродни пророчеству. Духовная нота приближает поэта к большему пониманию Вселенной, и тогда элегическая поэзия перерастает саму себя, обретя единственный, только ей присущий, смысл.

Эти неравномерные по своей силе вспышки, летающие искры времени постигаются воображением, интуицией и опытом поэта. Поэтический опыт как духовная ценность, как проявление истины, есть подтексты Души, — ее воплощение в вечности.

Столько воды с тех пор утекло, но те минуты и сегодня живут в моей памяти. Я журналист, редактор программ государственного радио «Кол Исраэлъ», а гость моей студии — мой брат, поэт Евгений Дубнов.

И случилось чудо. Я сохранила текст интервью. Благословляю тот порыв, когда отложила его в отдельную папку. Быть может, собиралась к нему вернуться… И вернулась. Только теперь оно посвящено памяти брата и лишь создает иллюзию, что его жизнь — в начале пути.

Эти строки неотвязным рефреном возвращаются ко мне. Я словно плыву по воле волн, отдаваясь течению. И оно относит меня далеко-далеко, к тем моим первым израильским годам, когда после долгой разлуки я, наконец, встретилась с братом. Мы прощались, когда ему было чуть больше двадцати. Он оставлял факультет психологии в МГУ и вместе с мамой уезжал в Израиль. Мы с сестрой оставались. Наши семьи были далеко от Риги, и мы смогли вырваться лишь восемь лет спустя. К тому времени он жил в Лондоне, готовил к защите докторскую диссертацию, одновременно преподавал английскую, американскую и русскую литературу, писал стихи на русском и английском, чувствовал себя спокойно и уверенно в этом мире.

Специалист и области психологии, английском литературы, иудаизма и еврейской истории, но, в первую очередь, самобытный поэт и прозаик, пишущий на русском и английском языках, — таковы грани таланта и увлечений Евгения Дубнова. Впрочем, сказанное не исчерпывает характеристик этого человека. Нельзя не упомянуть о его интересных переводах поэтов разных стран, лингвистическом даре, эрудиции, способности анализировать события и факты как сегодняшнего дня, так и далекого прошлого.

Евгений Дубнов родился в 1949 году. Уже в неполных шесть лет он начал писать стихи. Но очень скоро, «резко осудив и раскритиковав» свое «творчество», писать бросил. Вновь он вернулся к поэзии лишь через десять лет. Причем начал с переводов на русский язык латышских поэтов. Затем увлекся Федерико Гарсиа Лоркой и, чтобы читать его в оригинале и переводить, не пользуясь подстрочником, изучил основы испанской фонетики и грамматики, — этому правилу Евгений следовал всегда. Чтобы читать Рильке на немецком, а Валери на французском, он овладел фонетикой, грамматикой и синтаксисом этих языков. Здесь следует сказать, что английский Евгений знал с детства благодаря отцу-журналисту, водившему его в клуб моряков, где у мальчика была обширная языковая практика. С ивритом же он познакомился, когда по инициативе религиозной матери готовился к церемонии бар-мицвы, — еврейского совершеннолетия. Между тем, ободренный отзывом о своих переводах Яниса Райниса, он стал писать оригинальные стихи. Свои опыты пятнадцатилетний Евгений послал в «Пионерскую правду». Оттуда ответили, что его стихи созрели для «взрослых» журналов, что «Пионерскую правду» он перерос.

В семнадцать лет Евгений поехал учиться в Московский университет. И хотя поэзия уже вошла в его жизнь, поступил не на литературный, а на психологический факультет. Любое постороннее вмешательство в творческий процесс было неприемлемо для начинающего автора. Именно поэтому он не посещал и никакие литературные объединения. Вместе с тем, он понимал, что это его неприятие несет в себе как положительные, так и отрицательные моменты. Делая его свободным от всяческих догм и формальностей, оно вынуждало Евгения самостоятельно овладевать техникой стихосложения. Проучиться в университете он успел всего два года. Подъем еврейского национального самосознания после Шестидневной войны захватил и его. Евгений давно понял, что живет в тоталитарном государстве, в государстве-тюрьме и открыто выражал свои взгляды и убеждения в разговорах с друзьями-студентами. Кроме того, он сознавал, что никогда не сможет публиковать то, что будет неугодно власть имущим, а кривить душой, стать, по его словам, «литературной проституткой», он бы просто не смог. И все же решение репатриироваться в Израиль принял не он сам, на этом настояла его мать, происходившая из традиционной хасидской семьи. При этом она учитывала, чем для ее двадцатилетнего сына может закончиться его открытая непримиримость к произволу, царящему в «стране победившего социализма». Заявление на выезд они с матерью (отец-коммунист в ту пору был совершенно не готов к такому шагу) подали в 1969 году, но разрешение получили в 1971-м. Полтора года, проведенных в отказе, были очень нелегкими для Евгения. Пришлось уйти из, пожалуй, самого престижного учебного заведения страны, куда еврею попасть было крайне трудно, оставить друзей-единомышленников и, вернувшись в Ригу, зарабатывать на жизнь неинтересной, ничего не дающей ни уму ни сердцу работой. Но хуже всего была неизвестность: ведь никто из отказников не знал, чем все это может закончиться.

После ленинградского самолетного процесса их выпустили. Приехав в Израиль, Евгений продолжил учебу на факультете психологии Бар-Иланского университета и одновременно стал изучать английскую литературу. Несмотря на то, что занятия отнимали много сил и времени, Евгений активно писал стихи и столь же активно печатался в русскоязычных израильских и зарубежных изданиях. Среди них: «Сион», «Время и мы», «Грани», «Русская мысль» «Современник», «Континент». Литературная деятельность молодого поэта была очень быстро оценена — две премии из Фонда президента Израиля говорят сами за себя. За три года закончив факультеты психологии и английской литературы, Евгений решил делать докторат не по психологии, а по европейской, в частности, английской поэзии XX века. Факультет английской литературы университета учредил специальную стипендию, дающую ему возможность работать над диссертацией в Лондонском университете. В диссертации проводилось сравнение творчества английского поэта Томаса Стернза Элиота (Thomas Stearns Eliot) с творчеством Осипа Мандельштама. Отслужив в израильской армии, Евгений Дубнов в 1975 году отравился и страну Альбиона.

Вскоре после приезда появились его первые публикации на английском языке. Вначале это были переводы его русских стихов, затем он стал писать на английском. Его стихи постоянно печатались на страницах англоязычных изданий и не только в Британии, но и в США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Ирландии. Неожиданно для самого себя Евгений стал писать и рассказы, которые также охотно публиковали престижные англоязычные журналы и антологии. Все это не могло не сказаться на диссертации, которая в принципе была готова, оставалась лишь завершающая, чисто техническая часть. Но работу над ней Евгений все время откладывал. К тому времени литературоведение отошло на второй план, на первый — вышло творчество. Поэтому к назначенному сроку, а именно в 1975 году, Евгений диссертацию к защите не представил. И таким образом лишил себя и профессорского звания, и собственной кафедры в Бар-Иланском университете. Но в то время эйфория от литературных успехов отгоняла мысли о последствиях этого необдуманного шага. Определенную роль в этом сыграл и выход в свет в Лондоне двух его русскоязычных стихотворных сборников: «Рыжие монеты» («Goldfinch Press», 1978) и «Небом и землею» («Amber Press», 1984). А рассказы Евгения Дубнова, написанные на английском, не только публиковались в журналах, но и постоянно транслировались по каналу «Би-би-си», как правило, популяризирующему классическую музыку, но время от времени передающему наиболее понравившиеся редакции литературные произведения.

Как известно, на Западе, да и в Израиле, литературная работа не может материально обеспечить тех, кто ею занимается. В Англии большинство поэтов и прозаиков зарабатывает на жизнь либо преподаванием, либо сотрудничеством с ведущими, завоевавшими читательские симпатии газетами. «Даже такой крупнейший английский поэт как Питер Портер, — говорит Евгений, — ежедневно в поте лица пишет рецензии на новые книги то для литературного приложения „Таймс“, то для „Гардиан“. А ведь у него вышло большое количество поэтических сборников, причем в таком издательстве как Оксфордское». После того как стипендия Бар-Иланского университета закончилась, Евгений стал преподавать английскую литературу в Лондонском университете, но, увы, только на часть ставки. Поэтому в течение года пришлось проработать на полушпионской службе радиоперехвата «Би-би-си» в Рединге. Затем три года он преподавал английскую литературу и руководил творческим семинаром в Кармел-колледже в Оксфордшире. И все же были периоды, когда его материальное положение оказывалось нелегким. В один из таких периодов он получил стипендию от Лондонского университета, в другой раз — от Еврейского колледжа в том же Лондоне, что позволило ему в течение года изучать в этом учебном заведении иудаизм, еврейскую историю и философию. С тех пор он серьезно увлекся этими науками.

В 1988 году Евгений вернулся в Израиль. Год он преподавал английскую литературу в Бар-Иланском университете, затем — в Женском педагогическом колледже в Иерусалиме. Одновременно он вел курсы по еврейской истории в институте Шокена и в Typo-колледже. Сейчас Евгений преподает в Женском педагогическом колледже еврейскую историю и иудаизм, а также занимается преподаванием английского в небольшой собственной школе. Но и со своей первой специальностью психолога он не порвал. Давно думая о возможности соединения психологии с изучением иностранного языка, Евгений успешно применяет целый ряд разработанных им психолингвистических методик в своей школе. Такой подход дает очень хорошие результаты, значительно облегчая усвоение английского языка, делая его не только быстрым, но и приятным.

— Бар-Иланский университет послал вас в Лондон делать докторат. Как бы вы сами вкратце объяснили причину или причины своего столь долгого отсутствия?

— В первую очередь тем, что в Бар-Иланском университете не было работы. С опозданием завершая диссертацию, я списался с деканом, профессором Ричардом Шервином, и получил ответ, в котором он сообщил, что бюджет сильно урезан и свободных ставок нет, в силу чего я освобождаюсь от всяческих обязательств перед университетом. В те годы аналогичная ситуация сложилась практически во всех израильских вузах. В Англии же для меня, пусть не на полную ставку, но работа по специальности все же была.

— Как, живя в Англии, вы относились к политическим перипетиям в этой стране? Отдавали ли предпочтение какой-то из двух существующих там партий?

— Я не хотел бы говорить о своих политических симпатиях и антипатиях. Но могу сказать, что, живя в Англии, с интересом следил за политической жизнью этой страны. Вместе с тем, известно, что многие люди, занятые творчеством, абсолютно аполитичны. Малларме, например, писал свой цикл сонетов во время франко-прусской войны, даже не замечая, что падают бомбы. И наоборот, многие художники, в том числе писатели, настолько увлекаются политикой, что она становится их основным делом. Особенно много таких примеров в нынешней политической жизни России. Я считаю, что для художника должны существовать вечные, непреходящие ценности, а если он хочет всерьез заняться политикой, то лучше ему уйти из искусства.

— А как же быть с великим Гёте, который одно время занимал в Веймаре пост министра при дворе герцога Карла-Августа?

— Как всякое обобщение, мое тоже не всегда справедливо. К тому же Гёте настолько сложная и противоречивая личность, что заслуживает особого разговора. Но, на мой взгляд, это исключение лишь подтверждает правило.

— Живя в Лондоне, вы стали писать стихи, а затем и прозу на английском, но одновременно продолжали писать по-русски. Вы не испытывали при этом некое раздвоение личности?

— Испытывал. Когда думаешь на одном языке, а пишешь на другом, невольно совершаешь насилие над своей личностью, но у меня просто не было выхода. Я стал писать стихи на английском, когда понял, что есть эмоции и мысли, которые мне по-русски не выразить. Но и от русского я не отказался — по той же причине — не все можно сказать и выразить по-английски. Причины тут и эмоциональные, и лингвистические, и фонетические. А все началось с того, что меня пригласили выступить на Международном фестивале поэзии в Лондоне, для чего пришлось перевести несколько своих стихотворений с русского на английский. И тут я понял, что сделать перевод близким к оригиналу не могу. Стихи на русском были рифмованными, на английский я перевел их верлибром. Законы английской просодии и поэтики вообще совсем не такие, как русской. Да не прозвучит мое замечание кощунством, но даже Иосиф Бродский этого до конца не понял. Он, например, считал, что стихи на любом языке, в том числе на английском, должны быть рифмованными. И хотя его английские стихи интересны, он не достиг в них и десятой доли того, чего достиг в русском стихе. Это, кстати, не только мое мнение: мои друзья, известные английские поэты, не раз говорили мне, что они безошибочно чувствуют «русское ухо» Бродского в его английских стихах.

— Скажите, Евгений, какова тематика английских рассказов? В них действие происходит в Англии?

— Место действия большинства моих рассказов — Рига и Москва. Темы в них взяты из времен моего детства и моей юности, что, наверное, не случайно. Достаточно вспомнить Джеймса Джойса, который, много лет живя в Цюрихе, писал рассказы о Дублине, куда он так и не вернулся. Лишь в нескольких моих рассказах действие происходит в Лондоне. И я не уверен, что они самые удачные.

— И в заключение традиционный вопрос о творческих планах.

— У меня готовы два новых сборника стихов на русском языке. Я долго колебался, издавать их порознь или соединить в один сборник. Лишь убедившись, что между ними достаточно четкая смысловая грань, я принял окончательное решение. Они должны выйти в течение ближайшего года. Кроме того, мной подготовлен сборник рассказов на русском, составленный в основном из переводов моих английских рассказов. Но все же главное для меня — это те мои книги, которые выходят на английском.

— Вы можете объяснить почему?

— В России интерес к поэзии, увы, почти полностью потерян, а в эмиграции русскоязычная литература занимает второстепенное место. Для меня же важно знать, что кто-то где-то меня читает, что созданное мною кому-то нужно. Я помню, как растрогало меня одно из писем, полученное из Канады. В нем автор писала, что мой рассказ «Crocuta crocuta» («Пятнистая гиена»), в котором говорится об удивительно теплых отношениях между человеком и этим малосимпатичным зверем из Эдинбургского зоопарка, заставил ее отказаться от самоубийства. Разочаровавшись в любимом человеке, она вновь поверила в людей, прочитав об этой необычной дружбе. А из Торы мы знаем, что, спасая одного человека, спасаешь целый мир.

Мой гость, Евгений Дубнов, приехал в Израиль давно — в 1971 году. Он учился в Бар-Иланском университете на факультетах психологии и английской литературы, потом делал докторскую диссертацию по английской литературе в Лондонском университете, преподавал в университетах и колледжах в Лондоне и Оксфордшире, затем вернулся в Израиль, где читал лекции в Бар-Иланском университете, Иерусалимском академическом колледже, Институте Шокена и Typo-колледже. Сегодня он — директор иерусалимского отделения «Амбер-колледжа», академического заведения с особой, можно сказать уникальной методикой преподавания языка.

— Евгений, как давно длится ваше увлечение английским языком и литературой?

— С детских лет. Мой самый близкий друг с семилетнего до одиннадцатилетнего возраста в Таллине (потом мы переехали в Ригу) был эстонский мальчик Тойво, который не знал русского, но свободно говорил по-английски. Его отец в свое время был профессором в Оксфорде. Мой эстонский был в принципе неплохим — я читал на нем, — но недостаточным для непринужденного общения, быстрого диалога, как это принято между детьми, Тойво принципиально не хотел и слышать о русском (отец передал ему свою неприязнь), и так получилось, что мы постепенно начали общаться на английском.

— Какая интересная лингвистическая история! Как именно произошел этот переход с одного языка на другой?

— В детстве все происходит естественно: вначале, когда я пытался найти точное слово на эстонском, он подсказывал мне и переводил это слово на английский, это превратилось в своего рода игру, а потом эстонский исчез и остался только английский. Когда он представил меня своему отцу (уже очень старому, но с ясным разумом), я мог объясниться и поддержать беседу. Отцу я, видимо, понравился, потому что он взял меня — точнее, мой английский — под свое покровительство. Я ходил к ним в дом по нескольку раз в неделю, он сажал меня за стол с чаем и печеньями и начинал неторопливый чинный разговор на английском: в первую очередь, конечно, о погоде, потом об истории и географии Эстонии и Великобритании, архитектуре Таллина, Лондона и Оксфорда, разнице между американской и британской системами образования, различиях между методами преподавания в разных западных университетах («русских» тем он не касался) и т. д. Мой собственный отец оценил это развитие моего английского и, поскольку в качестве журналиста имел допуск в «Дом моряка» в Таллине и позже в Риге, начал меня туда регулярно водить. (В Риге я уже сам бегал туда почти каждый день после уроков, вахтеры меня знали и пропускали.) Там я общался с капитанами и боцманами, туристами и коммерсантами, главным образом из Англии, Америки и Канады, хотя были, помню, и пожилая пара туристов из Австралии, и парень из Новой Зеландии, удививший меня тем, что произносил слово bed неотличимо от bid (он объяснил, что это особенность местного произношения). С некоторыми, особенно молодыми, как тот новозеландец, я даже успевал подружиться и показывал им город, в хорошую погоду мы гуляли по рижским садам и болтали о том о сем. Тогда же и началось мое увлечение — скорее даже одержимость — английской и американской литературой. Я читал в оригинале все, что мог достать. Прочел чуть ли не всех популярных писателей Америки тех лет.

— Как к вам попали их книги?

— Мне их дарил один американский предприниматель из «Дома моряка». Он приезжал в Ригу каждый год и в каждый свой приезд не забывал привезти для меня кучу книг. Так что за те семь лет, что я был в Риге перед тем, как поехал учиться в Москву, в современных американских писателях у меня не было недостатка. Не могу не упомянуть, что преподносил он мне эти книги с неизменной тактичностью, говорил, что это он мой должник, поскольку именно благодаря нашим прогулкам он открыл и полюбил Ригу. Если учесть, что я был еще совсем мальчишкой, такой такт со стороны взрослого — и занятого, делового — человека особенно тонок. Спустя четверть века, когда я находился в Америке, мы с ним списались и встретились в Бостоне, очень трогательно — представьте, как он постарел, да и я, конечно, изменился — но это уже другой рассказ… В Московском университете, где я изучал психологию, наша преподавательница английского освободила меня от посещения и порой даже втихомолку консультировалась со мной: прекрасно разбираясь в грамматике, она недостаточно владела разговорным языком, говорила на устаревшем литературном английском второй половины XIX — начала XX века. Американских идиом она вообще не знала. Кстати, вот ведь сколько времени прошло с тех пор, но и сейчас нет-нет да и приходят ко мне подучиться преподавательницы английского из России — и с дрожью узнавания я убеждаюсь в том, что там до сих пор язык изучают больше для чтения, чем для разговора: эти преподавательницы владеют грамматикой, но неспособны говорить на правильном современном языке. Когда, подрабатывая студентом в Англии, я обучал английскому иностранцев, которые приезжают туда на короткое время учить язык, я видел, как разительно они отличаются от русскоязычных — как, впрочем, отличаются от них и израильтяне.

— В чем это отличие?

— Они — все европейцы и большинство японцев, — что читают и понимают, то в принципе способны и сказать, чуть меньше, конечно, но, скажем, три четверти. Среди русскоязычных это в лучшем случае одна четверть. А чаще всего намного меньше — скажем, только одна десятая пассивного словарного запаса становится активной. Помимо преподавателей английского среди моих учеников были профессора физики и математики, специалисты в области химии и биологии с прекрасным пассивным английским, которые с трудом могли произнести простейшее предложение на английском. В Европе такого нет. Потому что там все ездят и общаются, конечно. И в школах язык преподают его носители. И ударение делают не только на чтении и понимании, а равным образом на разговоре.

— В Бар-Илане вы тоже, наверное, подрабатывали английским, когда учились, — стипендии же вечно не хватает!

— Да. Я преподавал в разных школах, натаскивая старшеклассников на аттестат зрелости, а также учил английскому всю пожарную бригаду Бней-Брака. Рядовые пожарники не были особенно радивыми учениками, но зато офицеры старались вовсю: им нужно было срочно подготовиться к международной конференции пожарных в Лондоне. Вернувшись, они отчитались, и я был горд и за них, и за себя: не ударили ученики лицом в грязь!

— Евгений, с обычной точки зрения ваше решение стать предпринимателем выглядит как-то странно: вы преподавали в университетах и в Англии, и здесь, в престижных учебных заведениях — и создали собственные курсы по изучению английского языка. По натуре вы человек академичный, неделовой. Что же возобладало? Материальные соображения?

— На самом деле это неверно, что академичность и деловитость несовместимы, это только внешне так может показаться. Вот я — и, кстати, мои друзья и коллеги в ирландском и британском отделениях колледжа, которые помогли мне разработать мою методику, — мы все прекрасно эти вещи совмещаем. Мы экспериментируем, создаем новое, уникальное, занимаемся подлинным творчеством, учитываем индивидуальность и личные запросы студентов — иными словами, сочетаем теорию с практикой, концептуальную систему с бизнесом. На Западе такое сочетание уже давно принято и популярно.

— Вашиученики в основном репатрианты?

— Половина русскоязычные, половина сабры[14]. Вы, наверное, хотите спросить, зачем репатриантам занятия английским при их-то денежных заботах. Конечно, есть среди них и такие, кто просто хочет наконец-то освоить язык, осуществить свою мечту, но они в меньшинстве. Подавляющему большинству английский необходим в чисто практических целях: подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости, поступить в университет, сдать тесты в самом университете, попасть на нужную работу по специальности, когда и место вроде есть, да без хорошего английского на него не берут. Или, если и берут, то не продвигают. Овладение английским для них — жизненно важная задача. От этого зачастую зависит все профессиональное будущее человека. Скажем, врач. Если бы я был репатриантом, я бы скорее пошел к врачу западного профиля, свободно читающему самую последнюю и актуальную медицинскую литературу и свободно общающемуся по-английски, нежели к русскоязычному врачу. А теперь представьте себе пациента-израильтянина — я уже не говорю о европейцах и американцах, — конечно же они предпочтут современного врача. Современный врач в первую очередь тот, кто владеет английским. И вообще, сегодня любой специалист в любой области читает, понимает (на слух, не только при чтении!) и говорит по-английски, без этого просто немыслимо. Русские специалисты в этом отношении выглядят, увы, довольно бледно, чтобы не сказать постыдно. Слишком многие из них на разных этапах своей карьеры, вкладывая максимальные усилия в то, чтобы преуспеть профессионально, еще не поняли, что без английского никто их заслуги по-настоящему не оценит.

— Вы, по всей видимости, испытываете удовлетворение от того, что помогаете людям в их первых шагах в стране? Помимо того, что это для вас заработок, это еще и увлекательная творческая задача.

— Несомненно. Я испытываю огромную радость, когда благодаря моей помощи кто-то устроился на работу, кто-то окончил университет, кто-то… женился или вышел замуж, у меня была пара и таких случаев, когда человек познакомился, но без языка общение не получалось, а с языком получилось. И, кстати, для меня нет разницы, помог ли я репатриантам в их первых шагах или коренным израильтянам — особенно из бедных семей, когда родители вкладывают последние деньги в будущее детей… На днях мне позвонила одна моя бывшая студентка, Далия, вот из такой семьи, марокканской, бывшей на социальном обеспечении. Я ее готовил на психометрический экзамен в университет, даже скидку она у меня получала. Она позвонила, чтобы поблагодарить, поделиться хорошей новостью: она закончила вторую степень и принята на докторат. Не представляете, как я был за нее рад, — и рад, что в ее успехе есть и моя лепта. Кстати, это далеко не единственный случай, я поддерживаю дружеские отношения со многими прежними своими студентами, они звонят, присылают открытки или весточки по электронной почте. Порой кто-то даже приходит, предварительно позвонив, конечно, чтобы не помешать занятию, не сорвать, Боже упаси, суггестогипнопедического сеанса…

— Чего-чего?

— Виноват, проговорился, это часть моей методики, может быть, о ней пару слов позже… Так вот, месяц тому назад позвонил и пришел Александр, живущий теперь в Новой Зеландии и приехавший навестить родных. Он сказал, что сразу же по приезде в Веллингтон вспомнил мое предупреждение, — что в новозеландском произношении стерлась разница между английскими звуками «е» и «и». Но, опять-таки, согласно моей выучке, он не пошел у местных на поводу, а говорит на «правильном» английском, соблюдая различие между звуками. Мы вспоминали его занятия со мной — как он начал с самого нуля, но с очень высокой мотивацией («Хочу свободно говорить через три месяца!» — ни больше, ни меньше), шутили, вот такая была приятная встреча… Кстати, приходят ко мне не только репатрианты и коренные израильтяне: только что у меня закончил заниматься молодой священник из Эквадора. Вот с ним было довольно трудно общаться, потому что иврита он не знал, а английский у него был рудиментарный. Но он схватывал быстро, так что все получилось хорошо.

— А как он к вам попал?

— Моя школа в самом центре города, напротив тут монастырь, и уже не первый раз приходят оттуда люди. Просто этот случай был особенно необычным — и географически (Эквадор!), и в смысле сложности преподавания. Система преподавания иврита репатриантам и преподавания английского в некоторых центрах подходит далеко не каждому. Уже все это знают, и все исследования это однозначно подтверждают, но не хотят признаваться: слишком много денег и рекламы вложено. Детей еще можно научить языку, не переводя слова и не объясняя языковых структур, но для взрослого человека это нереально. В ульпанах по крайней мере объясняют грамматику иврита, а метод обучения в некоторых школах английского — не более, чем соблазнительная мечта, согласно которой человек, не знающий языка, просто садится в класс и слушает, потом якобы начинает понимать, потом якобы начинает говорить — при этом говорить правильно! Заметьте, что коренных израильтян с высшим образованием, реалистов до мозга костей, не ищущих чудес, вы в таких школах не увидите, они совершенствуют свой английский по-другому и в других местах. Я во всем этом лишний раз убедился со своим эквадорцем. Мне надо было объяснить ему слово «крыша». Я показал пальцем вверх. Он решил: Бог. Я объяснил — по-английски, — что нет. Это он понял, но тогда решил, что я хочу сказать небо, потом воздух, потом потолок. В конце концов он принес маленький англо-испанский словарик — всего на несколько занятий, потом в нем отпала надобность, и все пошло гораздо эффективнее. И это при том, что относительно необходимости грамматики не было никаких разногласий, студент с самого начала просил ее объяснять. В общем, если вам кто-то скажет, что овладеть таким сложным языком как английский можно только слушая и пробуя говорить, без анализа строения языка, не верьте. И уж тем более это нереально в неанглоязычной стране, в Израиле, например, где вас окружает не английский, а иврит. Конечно же, если человек попадает в Америку или Великобританию, он намного быстрее начинает говорить на английском, — так же, как русские репатрианты здесь на иврите, даже с минимумом ульпана (иврит, кстати, по сравнению с английским довольно легкий язык), но, тем не менее, если он не учит его как следует, то до конца своих дней говорит с ошибками. Мы это видим, вернее слышим, в американских фильмах о мафии, где старые мафиози, почти всю жизнь прожившие в Штатах, говорят неграмотно. Другое дело, что при нашей методике анализ языка занимает второстепенное место, являясь как бы составной частью разговора, но это не значит, что без него можно обойтись.

— Вы говорили, что как раз с грамматикой у репатриантов дела обстоят лучше.

— Поэтому со многими из них задача прямо противоположная. Пассивное владение — да, оно есть, и часто совсем неплохое, но едва только требуется сказать несколько слов, как тут же возникают трудности. С ними в первую очередь приходится работать над преодолением психологического барьера, они стесняются говорить неправильно, — а порой и правильно! Эта стеснительность очень мешает. Даже люди, окончившие в России институты иностранных языков, — я уже говорил, что ко мне приходят учиться и такие, — изъясняются совершенно ненатурально, по-книжному, так, как на самом деле никто ни в какой англоязычной стране не говорит. Их поймут, но на самом деле они произведут на аборигенов такое же впечатление, какое на русских людей сегодня произвел бы человек, заговоривший языком эпохи Тургенева… Английский, несомненно, самый великий из языков, самый богатый и гибкий. Он требует постоянного внимания к его сложной этимологии, к его уникальной системе времен и фонетическим колебаниям, требует тщательного наблюдения за его непрерывным развитием…

‹…›

— Вот вы говорите о вашей методике. В чем она заключается?

— Она представляет собой сочетание более традиционной оксфордской, вобравшей в себя лучшие элементы различных методологических разработок, и психолингвистики, преподавания языка посредством целого ряда психологических моментов, как универсальных, так и индивидуальных «ключиков» к личным вкусам и интересам каждого отдельного студента. Вряд ли имеет смысл долго рассказывать в газете об этом подходе — и сложно, и есть такая вещь как профессиональная тайна. Упомяну лишь, что перед тем, как я начал писать докторскую диссертацию по английской литературе в Лондонском университете, я закончил вторую степень по психологии здесь, в Бар-Иланском университете. Так что опыт у меня и в той, и в другой области.

— Последний вопрос, не относящийся к методике обучения языку, но мне просто интересно это для себя: как вы относитесь к дискуссии, возникшей не так давно в Израиле вокруг запрета Академии иврита открыть англоязычные государственные школы в Израиле?

— Вы, наверное, удивитесь услышать это со стороны такого поклонника английского языка и литературы как я, но мне понятны мотивы руководителей Академии. Иврит — язык молодой, ему трудно выдерживать конкуренцию с таким сложным и влиятельным языком, как английский. Иврит уже сегодня чудовищно засорен. А я пурист в языке, мне жалко иврит… В конце концов, мы живем в стране, где любители английского могут вполне удовлетворить свои интересы, свою страсть к этому языку на частном рынке. А иврит пусть развивается на своих путях.

Вероятно, многие из тех, кого попросили написать о Евгении Дубнове, сосредоточат свое внимание на его замечательной поэзии и коротких рассказах. Что же касается наших с ним бесед, то, хотя они главным образом затрагивали литературу, значительная доля времени посвящалась прозаическим вопросам повседневной жизни. Я знал его в этом плане лучше многих, и поэтому, хотя бы для разнообразия, именно их решил избрать основной темой своих воспоминаний.

Нас познакомили в начале 80-х, когда он в статусе временно проживающего писателя числился за колледжем «Кармель». Один из моих друзей, работавший там, Рэй Митчел, знал, что я пишу короткие рассказы, и ему пришла в голову идея нас познакомить. Он оказался прав — это и впрямь была совсем неплохая идея. У нас обоих были рассказы, которые передавались по радио «Би-би-си», а Евгений еще и работал там какое-то время. Мы получали удовольствие, делясь друг с другом замыслами в те ранние дни нашего знакомства, обсуждая их, анализируя и, в целом, наслаждаясь процессом. Хотя Евгений свободно владел английским и обладал богатым словарным запасом, но у него иногда возникали сомнения стилистического характера (например, при выборе синонимов), и он был очень рад, что появился «настоящий англичанин», к которому можно обратиться для уточнений, особенно если речь шла о разговорных выражениях или сленге. В тот период он переводил свои рассказы и поэзию с Джоном Хит-Стаббсом (John Heath-Stubbs), и я зачастую подвозил его к дому Джона для очередной встречи с этим великим человеком, лауреатом Королевской золотой медали в области поэзии.

Рэй покинул колледж «Кармель» и перешел работать в компьютерный отдел школы «Стоув» (Stowe School), где подружился с главой этого отдела Питером Фаркуаром (Peter Farquhar). Их дружба сопровождалась периодической организацией очень приятных вечеров, когда Евгения и меня приглашали почитать наши работы студентам-выпускникам. Для Питера это был своеобразный переворот — иметь «настоящих живых писателей», как он нас называл, для развлечения его учеников.

— И все-таки, — в недоумении воскликнула дочь, — читать псалмы, молясь о здоровье и благополучии детей и внуков, — это я понимаю, но читать изо дня в день псалмы в память о давно ушедших в иной мир, — какой смысл в этом?

— Знаешь, — ответила я, — ты не первая задаешь мне этот вопрос, но для меня это не только молитва за благополучие ныне живущих, а еще и ежедневная встреча с дорогими людьми, с которыми нас разлучила смерть. Неважно, сколько лет прошло с тех пор, — но в минуты, когда я произношу имя каждого, по ком я читаю псалом, для меня он словно оживает. Я жду этой встречи с ним. И еще не было дня, чтобы я ее пропустила… Ты же сама видела, — напомнила я дочери, — как каждую свободную минутку я использую для чтения псалмов, — будь это очередь в магазине или к врачу, а если не успеваю до захода солнца, то даже и в машине, в ожидании зеленого сигнала светофора. Надо сказать, — призналась я, — бывают моменты, когда эмоционально это нелегко. Так, читая псалом за братом, недавно ушедшим из жизни, я не могу удержать слезы, настолько свежа еще рана утраты. Мне иногда даже кажется, что я слышу его голос: «Ну, Лена, что нового, как ты себя чувствуешь, как дети, хочу тебе сказать Шаббат шалом». Так быстро, по-деловому. Он всегда очень дорожил своим временем, умел его ценить, словно торопился воплотить в жизнь то многое, что задумал: издать еще один сборник стихов, завершить еще один роман. Столько планов вынашивал… Меня подчас коробила эта его поспешность. Теперь же я бы многое отдала, чтобы вернуть эти минуты.

Несомненно, время лечит раны, но рубцы от них болят еще долгие годы, порою и всю жизнь. Мы испытали это на себе. Трагический уход из жизни старшего, 23-летнего брата, оставил свой след на судьбе всей нашей семьи. Мама, потеряв горячо любимого сына, которым очень гордилась, «заточила» себя в четырех стенах и создала в доме обстановку траурного аскетизма. Мы, взрослые, искали пути выживания. И только наш младший брат, которого мы уменьшительно-ласкательно называли Золик (ему дали имя Залман в память об отце нашей матери, но в метрике он был записан Евгением), остался в одиночестве, предоставленный самому себе. В те годы он фактически формировался как личность. Уже не ребенок, но еще не юноша, — в ту пору ему было 11, — он тоже искал выход. Искал, как приглушить боль, которую нес в себе. Он очень любил брата и впоследствии посвятил его памяти книгу стихов «Небом и землею». Выход он нашел в книгах, даже по ночам продолжал читать в постели, включая фонарик под одеялом. Страсть к книгам он пронес через всю жизнь. Еще совсем, казалось бы, недавно, он просил у меня томики Чехова, чтобы освежить в памяти его короткие рассказы. Впоследствии, показывая свою английскую библиотеку, он не без гордости говорил, что у него около четырех тысяч книг.

Когда мы из Таллина переехали в Ригу, Евгений продолжил свое совершенствование в английском. В Таллине он посещал Дом моряка вместе с отцом-журналистом, здесь же, в рижском Доме моряка, он почувствовал себя вполне самостоятельным. Он встречался с иностранными матросами, и уже в скором времени мы читали в городской газете его переводы с английского — это были короткие юморески, подписанные: «Евгений Дубнов, ученик 7-го класса».

Так много минут, которые мне хотелось бы удержать в памяти! Вот он стоит — 14-летний худенький мальчик-подросток. Он растерян, подавлен и не в состоянии скрыть свою боль от предстоящей разлуки. Я выхожу замуж, покидаю семью, Ригу, и уезжаю в далекий Ташкент. Он воспринимает это как предательство с моей стороны, ведь его детские годы прошли со мной и под моей опекой. (Сестра тогда училась в университете и жила в другом городе.) В тот период я была для него во многом непререкаемым авторитетом. Воспоминание об этом он пронес через всю жизнь и впоследствии описал в своих мемуарах. До его отъезда в Израиль было у нас еще несколько коротких встреч. И вот, спустя более десяти лет, вся наша семья собралась на долгожданной Родине. Теперь уже передо мной стоял возмужалый, уверенный в себе молодой человек. Еще бы — он живет в Лондоне, работает в Лондонском университете над докторской диссертацией, одновременно там же преподает, желанный гость и лауреат многих поэтических конкурсов. И это, несомненно, не могло не отразиться на нем — в его поведении появилось что-то менторское и покровительственное. Наши роли теперь поменялись, и я чувствовала себя младшей, невольно тушевалась, подбирая слова, — ведь он очень тонко их чувствовал и не выносил небрежности в русском языке, которым блестяще владел. И поэтому, когда я давала ему почитать что-нибудь из написанного мной, то справедливо волновалась в ожидании суровой оценки: его замечания всегда были точны, профессиональны и бескомпромиссны ко всем, в первую очередь, — к самому себе. И все же, как я понимаю сейчас, он был по-прежнему чуток и раним.

Все это еще так свежо, что я вновь и вновь словно остаюсь наедине со своей памятью.

Читая же псалмы по старшему брату, которого нет с нами более полувека, я уже не испытываю настолько боль утраты — она со временем притупилась, но прекрасный образ его, словно в дымке, неизменно встает передо мной. Он не оставил никого после себя, но в своей внучке, пришедшей в этот мир именно в годовщину его смерти, я вижу продолжение, — у нее такая же тонкая благородная душа, какая была у моего брата. Он тоже писал стихи, и то немногое, что осталось, мы с сестрой бережно храним.

Книга Псалмов — это книга нашей жизни, и, читая ее, я особенно остро ощущаю скоротечность нашего бытия. Завершая ее чтение, я словно бросаю взгляд на прожитое. И, вместе с мольбой о живущих, мысленно возвращаюсь к тем, кого уже нет со мной…

Получив Ваше сообщение о кончине брата, я написал музыкальную пьесу для вокального ансамбля и двух инструментов. Эта пьеса, посвященная памяти Евгения, будет в ближайшее время исполняться в Москве.

Мне трудно себе представить, как бы сложилась моя жизнь, если бы не встреча с Вашим братом, произошедшая в 1976 году, когда я учился на степень бакалавра по музыке в лондонском Королевском колледже. Евгений познакомил меня с русской поэзией, и я начал переводить стихи русских поэтов на английский. Мне были особенно близки Мандельштам и Хлебников. Переводческая деятельность стала частью моего творческого пути. Сегодня я автор нескольких книг поэзии и прозы.

Возвращаясь в прошлое, я вновь над многим задумываюсь. И понимаю, как важно соотнести время и место происходящего. Хотя при встрече с Евгением я не знал ни одного русского слова, сегодня я считаю, что это незнание было своего рода преимуществом: он поставлял идеи, а я преобразовывал их. Это было не преобразование в прямом смысле, но по сути метаморфоза.

Мои собственные попытки творческого самовыражения включают в себя музыку, живопись, поэзию и видео. Я также занимаюсь инсталляциями, в которых две разные техники, выполненные в одном стиле, соединены в физическом пространстве. Я могу с уверенностью сказать, что ничего из этого не было бы создано без нашей дружбы.

Мой стиль работы и мышления сложился благодаря моему общению с Евгением.

Это общение наполнило мою душу глубоким пониманием разнообразия человеческой натуры — пониманием, приправленным некоторой дозой иронии (включающей самоиронию) и философической отстраненности, которые делают нашу жизнь богаче и насыщенней.

Если бы не те важнейшие годы, которые я провел с Евгением, я точно знаю, что был бы неспособен смотреть на вещи так, как смотрю сегодня. И это благодаря нашей совместной «работе». Я закавычил слово «работа», поскольку оно недостаточно точно отражает характер наших встреч, наше совместное времяпрепровождение.

Наши переводческие «авантюры» научили меня думать. И это главное. И именно это сделало меня тем, кем я стал сегодня.

Я не могу представить себе, какой была бы моя жизнь без этого человека, — лучше даже не пытаться…

Надеюсь, что Вы сохраняете бодрость духа, несмотря на обстоятельства, может быть, и вопреки им.

Я познакомился с Евгением Дубновым в 1976 году в колледже Королевы Марии (Queen Mary College) при Лондонском университете, где он делал свой докторат. Мы оба участвовали в двух спектаклях, которые поставило русское отделение (на русском языке). В постановке пьесы «Дядя Ваня» Евгений блестяще исполнил роль профессора Серебрякова, несмотря на свою молодость.

В 1980 г., около года спустя после окончания колледжа, я случайно столкнулся с ним в кинотеатре. Мы договорились о встрече в кафе отеля «Блумсбери», откуда нас вскоре выставили, — владелец кафе посчитал наш заказ слишком скромным.

Какое-то время мы с Евгением работали над переводом некоторых его стихов, а потом я уехал из Лондона и несколько лет преподавал английский в Греции. Контакт между нами возобновился лишь в 2004 году. Евгений меня «откопал» (его собственное выражение) без помощи интернета — через колледж и мою маму, которая, по счастливой случайности, не успела сменить место жительства.

Так началась серия наших летних встреч, которые продолжались до 2015 года, когда проблемы со здоровьем начали ограничивать способность Евгения к путешествиям. Мы встречались почти ежедневно, вначале в кафе на площади Рассела (Russell Square), позднее в отеле «Интернационал», где он обычно снимал комнату. В промежутках между встречами у нас происходил постоянный обмен электронными письмами, которые включали редакторскую работу, но они никогда не могли заменить совместного сидения над текстами и их шлифовки на месте.

Я помог с переводом нескольких его стихотворений, но основное внимание мы уделяли прозе. (У Евгения теперь была вся нужная ему помощь в переводе стихов — небольшой круг талантливых поэтов.) Мы же с ним работали над большим циклом его коротких рассказов, где главным героем был чаще всего Юра, студент факультета психологии Московского университета (в 1970 году или около того). Некоторые из них были опубликованы в североамериканских журналах, публикующих литературные обозрения. Мне было очень жаль, что рассказы о Юре так никогда и не появились в виде полноценного сборника. Юра также является центральной фигурой в полноформатном романе «It Alters All Appearances» («Это все меняет»), который повествует о периоде, проведенном им в Британии, — на фоне шпиономании времен «холодной» войны.

Евгений часто использовал свой личный опыт: детские впечатления лет, проведенных в Таллине и Риге, студенческие годы в Москве, где у него начались трения с КГБ, и, наконец, переезд в новую страну и связанные с ним травмы адаптации. Его проза никогда не была скучной или предсказуемой. Мне всегда не терпелось узнать, чем закончится рассказ и о чем будет следующий. Стать его первым читателем всегда было честью для меня.

Вначале у меня случались поползновения усовершенствовать его прозу в ущерб точности перевода. (Имеются две школы отношения к переводу: одна считает, что ты должен улучшить оригинал насколько это возможно; другая утверждает, что если оригинал слабый и невнятный, то таким же должен быть и перевод.) Евгений быстро заметил мои намерения и укорял меня: «Джастин, ты не должен себе это позволять». Я, бывало, предлагал более удачное, на мой взгляд, слово или фразу, а он говорил: «Нет, это слишком сильно».

У нас не ушло много времени на установление рабочих отношений, и вскоре я почувствовал его уважение ко мне. «Ты знаешь точно, что я хочу сказать», — такой комплимент я нередко от него получал. Это действительно был комплимент. Я ведь не писатель, и у меня почти нет опубликованных работ. Я базировался на своем опыте преподавания английского как иностранного языка и на скромных редакторских навыках, которые приобрел, работая в юридической фирме, а также на общем ощущении того, что будет понятно (или непонятно) для англоязычного читателя.

Еще одним крупным проектом были его мемуары «Never Out of Reach» («На расстоянии вытянутой руки»), которые вышли в 2015 году. Здесь с самого начала Евгений был более открыт для моих предложений. Пару раз он даже позволил мне переписать заново целые абзацы. (Что еще значительней — я убедил его избегать подачи ряда эпизодов как «художественных», тем самым предотвратив превращение мемуаров в роман, основанный на опыте ранних лет жизни автора.) Работа с ним над мемуарами дала мне богатейший опыт — культурный и духовный. Я чувствовал, что мне посчастливилось стать первым, кто смог раскрыть все, что сделало Евгения тем, кем он был. В книге рассказывается в изумительных подробностях о детстве и юности Евгения и дальше, о первых годах жизни в Израиле. Конечно, после этого произошло еще многое, и мне всегда будет очень жаль, что так и не придется увидеть следующие два тома мемуаров напечатанными.

Меня очень расстроило, когда летом 2017 года я приехал в Bookmarks (социалистический книжный магазин) на презентацию книги «Beyond the Boundaries» («За пределами»), — его недавно напечатанного поэтического сборника, и узнал, что Евгений не смог приехать из-за порванного сухожилия. Я заменил его и читал его стихи на русском. Редактор сборника Энн Стивенсон подарила мне экземпляр книги, которую Евгений так никогда и не надписал: хотя мы и продолжали переписываться, ему больше не довелось побывать в Лондоне.

Когда бы я ни приходил к Евгению, меня встречало тепло его взгляда: вдумчивого, глубокого, полного дружеского участия. Он всегда старался похвалить меня, особенно если это касалось моих знаний в области компьютера. Он говорил мне: «Учитель!» Но «Учителем» для меня был он сам. Во всем. И, прежде всего, в своей страсти к книгам. Я всегда видел его с книгой. Казалось, он не знает передышки. Мир книги был его миром, и в нем самая большая любовь была отдана поэзии.

Он учил меня: «Чтобы создать поэтический образ, нужно искать метафоры. Нельзя быть слишком абстрактным». В своем подходе к поэзии мы отличались друг от друга.

Я был абстрактен, он — конкретен. Он любил рифму и ритм, я — свободный стих. В жизни все было иначе. Он был человеком духа, я — реальности. Впрочем, он умел добиваться того, что считал для себя важным. Он умел наполнить смыслом каждый день своей жизни и радоваться тому, что есть. Евгений не скрывал от меня свои проблемы и слабости и мог говорить о них — порой с болью, порой с открытым взглядом, идя навстречу реальности.

Он был очень дорог мне. Мне не хватает его улыбки. Его умения подбодрить. Его оптимизма. Его глубокого взгляда на мир. Его тепла и искренности… Того, что никто не сможет восполнить.

— Давайте устроим турнир поэзии, — предложил Гладунко и бросил взгляд на Нелю. Она в этот момент смотрела на Юру, и шея и плечи ее тоже немножко изогнулись в его сторону: по-видимому, из них двоих он все-таки нравился ей больше. Так, по крайней мере, подумал сам Юра.

— Что за турнир? — не понял он.

— Ну конкурс такой. Скажем, на заданную тему, которую жюри объявит перед самым началом. Только мы вдвоем — ты, признанный стихотворец фака, и я, всего лишь любитель — и допустим, за час каждый из нас что-нибудь сочинит, разумеется, традиционным стихом, с размером и рифмой.

— Но зачем? Тебе-то это зачем?

— Я хочу доказать вам всем, что и в поэзии главное — это не чувство и даже не форма, а мысль. Вы же как порядочные люди должны согласиться, что среди вас я — единственный мыслитель!

Юра заметил, как Неля чуть-чуть подалась корпусом в сторону Гладунко. Это колебание тела было настолько неуловимым, что он бы не заметил, если б ему уже не приходилось бывать свидетелем подобных ее движений.

Родители Гладунко преподавали философию в Львовском университете. На лекциях он большей частью писал свои «афоризмы», надеясь с помощью родительских связей впоследствии их издать.

— Может, ты и мыслитель, но ведь не поэт! Ты же серьезно сочиняешь только свои афоризмы, а стихов у тебя всего сколько — три или четыре?

— Ну так тем более, что ты еще сомневаешься? Если главное — это поэтический опыт, а не глубина и отточенность мысли, то ты и выиграешь! Жюри можешь составлять по своему усмотрению, только не из поэтов, а из тех, кто много читает и любит стихи.

— Да, да, давайте сделаем конкурс, это будет страшно интересно! — воскликнула Неля.

— Ладно, почему бы и нет — у меня нет возражений, — согласился Юра.

Слева в окне, как манекены в витрине магазина, принимали высокомерные позы элегантно одетые женщины. Справа окна чередовались с нишами, и в первой из этих ниш боролись мальчики и бросали друг друга на маты. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Он шел дальше по коридору-проходу, смотря то налево, то направо, мимо старых людей, прижимающих руки к груди, как бы пытаясь что-то сказать друг другу, и влюбленных пар в разной степени романтическо-эротической близости, мимо замасленных мужчин, тяжело работающих на производстве, стирающих со лба пот и мазут, и клерков в конторах, обложенных бумагами и электронными устройствами, мимо внимательных студентов на лекции и раздувающих ноздри фыркающих пловцов в бассейне, мимо точных своими движениями, как кошки, танцовщиц в бальных платьях и совсем молодых девушек в мини, сознающих магнетизм своей юности и привлекательности. Последним, кого он успел увидать, был пчеловод на пасеке, неторопливо собирающий мед из улья.

И тогда он проснулся.

В университетской клинике это странное чувство театральности, испытанное во сне, не желало оставить, отказывалось покинуть его: ему казалось, что и врачи, и медсестры, и больные состязаются друг с другом на самое убедительное воплощение своих ролей.

Шансы получить освобождение были ничтожны — он уже пробовал вчера, — но Юра дал себе слово сделать все от него зависящее, чтобы не присутствовать на сегодняшнем собрании, где Елисееву будут исключать, — наверняка единогласно — из комсомола.

Хорошо еще, что старшая медсестра терапевта Анатолия Ивановича Водопьянова (ни рыба ни мясо — такое у него создалось впечатление от нового врача), дежурящая сегодня, оказалось другой, а то ему было бы совсем неловко.

Как и вчера, он на всякий случай прихватил свой собственный градусник в надежде подменить, но правила очень посуровели, и теперь больных, измеряющих температуру, уже не оставляли в коридоре без присмотра, а заставляли сидеть в помещении медсестры. Поэтому на самом деле он пришел снова не столько с надеждой на фокус с градусником, сколько для того, чтобы еще раз попытаться поднять себе температуру усилием воли. Вчера ему удалось сделать это всего на считанные десятые градуса: он дошел до 37,8 — достижение, конечно, но, увы, недостаточное для освобождения.

Он надеялся, что сконцентрировавшись как следует, сумеет достичь минимальной для освобождения температуры — при отсутствии других симптомов — 38. Как бы читая его мысли, медсестра (ее звали Клавдия, он ее немножко знал, потому что она работала здесь уже больше года) сказала:

— Вы сегодня уже третий с вашего факультета. Анатолий Иванович говорит, что вчера — меня же вчера не было, работала другая медсестра — приходило еще четверо. Освобождение получила только одна студентка.

— Сколько у нее — какая была температура?

— У нее не было никакой температуры, но при продвинутой беременности и жалобах на состояние врач не может не дать освобождения от занятий. Он мне признался, что несколько дней назад ему позвонили «сверху» и сказали: для вашего факультета в эти дни, включая завтрашний, больничный давать только в исключительных случаях и повысить порог температуры.

— А почему, вы не знаете? Ему не объяснили?

Клавдия заколебалась.

— Или объяснили, но он вам не сказал? Не доверяет, должно быть.

— Почему же, — обиделась она, — ему объяснили, и он со мной поделился! Никто ему не запрещал говорить своим сотрудникам! Если вам так уж любопытно, ему высказали подозрение, что некоторые несознательные элементы будут пытаться освободиться всеми правдами и неправдами. А зачем вам, что это вам так приспичило — я не имею в виду вам лично, а вашему факультету? Или это тайна?

Юра поколебался, признаться ли ей, она на вид вроде была порядочной, но он уже знал, что полагаться на внешнее впечатление может быть не только ошибочно, но и опасно.

— Если тут есть какая-то тайна, то поверьте, Клавдия, что это тайна и для меня. Я могу говорить только за себя: я пришел, потому что и в самом деле паршиво себя чувствую, вчера пошел бегать легко одетым, а был сильный мокрый ветер, и меня продуло.

Клавдия посмотрела на него недоверчиво и испытующе.

— А я слышала, что у вас там одну студентку исключать будут, она что-то такое несоветское сделала. И правильно, если исключат. Дурочка, зачем лезть на рожон, все сидят — не рыпаются, а ей что, больше других надо? А вам — вас Юра, кажется, зовут, — она сверилась с бланком, который он должен был заполнить, прежде чем получил градусник, — да, Юра, так вот, вам я заранее говорю, что если у вас нет серьезных признаков заболевания, таких как, скажем, хрипы в легких и если у вас не получится по-настоящему высокой температуры, то можете не стараться, только мучить себя зря будете!

«Господи, — подумал Юра, — никак догадалась, что именно я делаю!»

— Ничего, — сказал он вслух, — если я уже пришел, то попробую, терять-то мне нечего. А чувствую я себя очень уж погано, можете мне поверить!

Это была чистейшая, стопроцентная правда: одна мысль о собрании, на котором ему придется вместе со всеми поднимать руку, делала его больным.

Сунув градусник подмышку, он плотно сомкнул веки и начал представлять себе, живописуя картинки пламени. Вот он вбегает в пылающий дом, чтобы спасти ребенка. Рушатся горящие балки, на нем начинает дымиться одежда, жар невыносимый. Он находит ребенка, забившегося под кровать, вытаскивает его из-под уже занявшегося покрывала, по которому разрастаются черные дымящиеся дыры, прижимает к груди. Ребенок задыхается, но еще жив. Он сам начинает задыхаться, всюду дым и огонь. Надо немедленно бежать назад, маневрируя между многочисленными местами пожара, — слева горит стол, справа шкаф, впереди этажерка с книгами, — увертываясь от падающих балок…

Он впал в какой-то транс, в забытие, из которого его вывел бодрый голос медсестры.

— Ну, давай посмотрим, Юра, что у вас там, уже десять минут держите: если до сих пор не поднялась, то больше не поднимется!

Она покрутила градусник в руках.

— Сколько? — дрожащим голосом спросил он, все еще приходя в себя после пожара.

— 38,4 — думаю, что больничного он не даст.

— Но это же температура больного человека!

— Он мне сказал: без симптомов меньше 38,5 о больничном листе не может быть и речи. Впрочем, если хотите, если мне не верите, идите к нему и говорите с ним сами, это ваше право.

— Дело не в вере, конечно же, я вам верю, но просто мне необходимо освободиться, то есть я не это хотел сказать, а то, что меня так вчера продуло, что я еле стою на ногах.

Клавдия скептически хмыкнула.

— Ладно, Бог с вами, я тут вообще самый маленький человек, а вы можете прямо сейчас заходить к нему, у него никого нет. Вы же ждали в очереди, меряли температуру, имеете теперь полное гражданское право в соответствии с советским законом!

Она засмеялась, сочтя это, наверное, остроумной шуткой.

«Господи, ну и дура», — думал Юра, входя в кабинет терапевта.

— Не освобожу, у меня инструкции! — Врач избегал встречаться с ним глазами, и Юра испытывал от этого неловкость. Но он пересилил свое смущение: ставка была слишком высока.

— Анатолий Иванович, ответьте мне, пожалуйста, — если вас только не затруднит, конечно, — на один маленький вопрос. 38, 4 — это температура здорового человека или больного?

— Больного, но больничный дать не могу. С меня потом спросят. Вот если б у вас были настоящие гриппозные симптомы: хрипы в легких, краснота в горле, тогда другое дело. Но вы же сами говорите, что симптомов нет. Или все-таки вы хотите, чтобы я посмотрел?

— Нет-нет, не надо, в этом нет никакой нужды, — быстро сказал Юра. — Я не хочу вас затруднять, причинять вам лишние заботы и беспокойство, так сказать. Но тогда не могли бы вы любезно дать мне бумажку с констатацией факта, не больше, что я у вас сегодня был с температурой 38,4?

— Это пожалуйста, сколько угодно, этого мне не запрещали.

Он начал писать.

Юра решил попробовать, не вытянет ли из него большего.

— И не могли бы вы добавить, что есть подозрение на грипп?

— Я вот вам сейчас добавлю, что абсолютно никаких симптомов заболевания нет! — рассердился врач. — И это сейчас же запишу прямо в свою амбулаторную карту — что ни в легких ничего нет, ни даже красноты в горле! Я и так иду вам навстречу! Меру надо знать, молодой человек!

— Нет-нет, прошу вас, ничего больше не пишите! — испугался Юра, — Вот только то, что у меня температура, — то, что вы с самого начала и обещали, сказали сколько угодно, что этого вам не запрещали. А я же просто так, на всякий случай попросил, думая, что если вам нетрудно…

— Мне-то нетрудно, — уже начал отходить врач, тронутый, должно быть, раскаянием Юры, — только я работы своей из-за вас терять не собираюсь!

«И этот тоже играет свою роль — медика к услугам тоталитарного режима, — обозленно думал Юра, выходя из клиники. — Хорошо еще, что не калечит, как эти психиатры, приставленные к диссидентам, чтобы необратимо их изуродовать».

Как-то однажды жил да был человек с красным зонтиком. И каждый раз, когда он раскрывал этот зонтик, дождь переставал. Как-то однажды жила да была девочка с туфлями из стекла. И когда она надевала их, она могла ходить по воде. И человек с зонтиком держал его все время открытым, так что дождь совсем прекратился, и воды больше нигде не было, и девочка не могла ходить по ней. И они все поехали на автобусе от площади Виру до самого взморья.

И взморье это было ветреное и широкое, и я видел море.

А летом после школы она часто ходила на железнодорожное полотно собирать камешки. Зимой она гуляла по сугробам возле большого деревянного забора. А весной, когда трава в парке Хирве становилась зеленой и начинали летать птицы, она поднималась на самый верх, где стояла башня Толстого Германа, и сбегала вниз по крутой спиральной тропе. А осенью умер дедушка.

Это было однажды воскресным утром в сентябре, когда небо было голубым и на небе было солнце. Кожа да кости и я как раз кончили домашнее задание и пошли к нему домой.

— Спорим, ты не умеешь бегать, как я быстро, — говорит Кожа да кости.

— Спорим, умею, спорим, умею бегать еще быстрее, — говорю я.

И мы побежали к его дому — я мимо стройки, а он по улице Фабрику. И вот я уже стою на ступеньках, когда он еще только появляется, задыхаясь, из-за угла.

— Что же тебя задержало, Кожа? — говорю я.

— Ты сжульничала, Очкастая, говорит Кожа да кости, девчонки всегда жульничают.

— Еще как, Кожа, я нацепила крылья и полетела!

Услышав это, тетя состроила гримасу.

— Лично я, пожалуй, что и нет, — сказала она. — Но я знаю многих других людей, гораздо умнее меня, которые верят.

— Я думаю, что Бог это голова, а не тело, — я ей сказала, и она засмеялась и побежала сообщить маме.

Так проходят годы, и мы уже не чувствуем ветра, несущегося по взморью и сыплющего чистым песком, не можем пройти по удивительному пространству побережья рано утром, мы уже не видим моря.

И сон, однажды увиденный нами, когда дедушкино лицо исчезало на фотографии, этот сон забыт.

На самом деле он совсем даже и не был нашим дедушкой, но мы называли его дедушка. Он приходил обедать с нами каждое воскресенье, и мы все хихикали, когда после компота он говорил: «Было хорошо!» Потом мы провожали его до трамвайной остановки на улице Фабрику. Он жил один с сыном, который совсем его не любил.

На фотографии она стояла справа от него. Его лицо смотрело прямо, перед собой, и его усы тоже с готовностью подались вперед, — как бы в ожидании какой-то встречи. Но затем его лицо начало бледнеть и выцветать, и черты его стали постепенно удаляться. Его половина снимка стала серой, как зола, и все контуры потеряли свою резкость, и бумага начала распадаться. Но ее лицо оставалось нетронутым, оно только стало гораздо старше, превратилось в лицо с гораздо более поздней фотографии.

А теперь она подходит к стеклянной двери в коридоре и видит незнакомую женщину, идущую ей навстречу с другой стороны двери. Но приблизившись к ней, она узнает свое собственное отражение.

Порывы ветра с дождем не стихают на протяжении целых суток. Посредине дороги я увидал серый и вроде неживой комок. Я потрогал его носком ботинка — он весь подобрался, стал совершенно круглым и выпятил все свои иглы. Из туч вышла большая луна и осветила мокрые деревья. Я тряхнул одну ветвь, и на голову мне обрушился настоящий ливень. Дерево вдруг встревожилось, замахало руками, захлопало крыльями, и темный силуэт вырвался из его гущи и унесся прочь.

Юра забился в угол сиденья и уткнулся носом в тетрадь. Радио играло веселые песни. Двое азиатов напротив (татары, брат и сестра, как он потом узнал) о чем-то лопотали друг с другом на своем диковинном наречии. Старик-крестьянин в противоположном углу, наискосок от него, грыз бублики. Поезд несся к столице нашей родины Москве.

Принятый на филологическое отделение Московского государственного университета имени Михаила Васильевича Ломоносова, Юра был полон чувства своей собственной значимости. Более того, он ехал в стольный град не с пустыми руками — он вез эту вот тетрадку со своими первыми стихами. Под каждым стихом стояла дата, место создания (всюду одно и то же) и витиеватая подпись. В рассматриваемый момент Юра был погружен в созерцание своего первого сохраненного для потомства стихотворения — «Томящейся девы».

Татары то и дело поглядывали на него — особенно сестра. Ей было, наверно, лет 20, а брату, должно быть, чуть больше — 23 или 25. Для Юры с его семнадцатью веснами они представляли старшее поколение, не говоря уже о худом жилистом мужике, — тот казался ему дожившим до наших дней персонажем какого-то старого романа.

Наконец, сестра-татарка — на редкость красивая девушка с блестящими темными миндалевидными глазами — не выдержала и спросила Юру, что это он так читает и перечитывает, не обращая внимания ни на попутчиков, ни на проводника, который только что предложил им чай. Краснея, он вынужден был признаться, что это его собственные стихи. Тут и брат, и сестра в один голос попросили его показать им свои творения. Дрожащими руками он протянул им тетрадку в синем переплете. Перехватывая ее друг у друга, они впились глазами в страницу с «Томящейся девой».

Брат начал читать стихотворение по слогам, выкрикивая предлоги и делая совершенно неожиданные для автора смысловые ударения. (По-русски они говорили неплохо — особенно сестра, — но чувствовалось, что это не родной их язык.) «Зачем томишься ты?!!» — неистовствовал он, совсем забывшись, увлеченный собственной декламацией. — «Нет, нет, не так, — мягко поправляла его сестра и с романтической нежностью шептала: — Зачем… зачем томишься ты?..» Брат согласно кивал и снова протяжно ревел: «Томишься ты-ы-ы!!!» Юра готов был сквозь землю провалиться от стыда.

В конце концов, он не мог больше выдержать этой пытки и попросил их вернуть ему тетрадь, что они сделали с большой неохотой. Брат глядел на него, не скрывая своего восхищения; в светящихся глазах сестры была какая-то еще не знакомая Юре теплота.

— Мы всегда будем читать все журналы, — сказала она, — чтобы найти ваши стихи.

Юра пролепетал что-то невнятное вроде «пока нет» или «еще будет». В этот-то момент старик-крестьянин, до сих пор молчаливо размачивавший свои бублики в стакане вагонного чая, откашлялся и деловито вступил в разговор.

— Скажи-ка мне, парнишка, — кивнул он в сторону Юры, смотря почему-то в потолок, — вот ты, значит, стихи пишешь.

— Да, пишу, — стыдливо подтвердил Юра.

— Вот я и говорю, пишешь, — удостоверился крестьянин и задал следующий вопрос. — А вот кто по-твоему лучше всех сейчас стихи пишет?

— Как же, — сказал Юра, подумав, — есть тут разные… Вот Евтушенко, например, есть…

— Явтушенко, значит, есть, — сказал старик, презрительно коверкая фамилию. — А вот скажи мне теперь, мальчонка, а вот может твой этот самый Явтушенко написать так, как Пушкин?

— Нет, — ответил Юра, не задумываясь, — не может.

Крестьянин рассмеялся коротким сухим смешком.

— Ну вот, ты и сам говоришь, что не может. А зачем он тогда пишет, бумагу переводит? У нас в деревне бумаги не хватает, а он ее переводит. И все вы — зачем вы бумагу мараете, изводите, деревья губите и сёла сырья лишаете? Ты вот, парень, ты зачем пишешь?

— А я… я затем пишу, — неуверенно начал Юра, уставившись в пол вагона, и вдруг дернул голову вверх и выкрикнул фальцетом: — что я смогу написать, как Пушкин! — У него перехватило дыхание, и, сотрясаясь от собственной наглости, он с вызовом бросил своему собеседнику: — Бог даст, я и лучше смогу написать!

Немедленно вслед за этим он выбежал в уборную.

Когда он вышел из туалета, то увидел татарскую сестру. Она стояла в коридоре у окна, ожидая, пока туалет освободится. Глаза ее лучились.

— Вы не обижайтесь на него, — сказала она. — Он такой старый, что уже ничего не понимает… Я с моим братом буду читать журналы.

Позже, когда Юра уже лежал на своей верхней полке и свет в купе был убавлен до слабого, призрачного фиолетового мерцания, старик-крестьянин сказал, обращаясь к татарам:

— Спит парнишка. Угомонился. Жаль его — хороший парень, зря только бумагу марает.

Татары несогласно и неодобрительно молчали. Поезд несся сквозь летнюю ночь, через просторы России, к самому ее сердцу.

Разница между настоящей и ненастоящей поэзией в том, что первую хочется цитировать.

Настоящую поэзию, сколько ни цитируй, все мало:

Потом, вслушавшись внимательно и всмотревшись в строчки, замечаешь, как они «работают». Симметричность строчки «И целый день, да, целый день» со словом «да» в ключевой позиции убеждает читателя и аргументом, и чувством; после победного, триумфального «да» — великолепной поэтической находки — повтор воспринимается как крещендо. Замечаешь мастерство звукописи, свидетельство самого главного в поэтическом творчестве — безошибочного слуха; целый-кипела-белая-зрела-полные; день-сирень-меня-огня-клонили-полные-прохлады: оркестровку сонорными, особенно мягким, нежным звуком «л» с преобладанием энергичных, так называемых «светлых» гласных «е» и «и». Замечаешь, как искусно главная информация отодвинута в самый конец строфы, в нижний правый угол, держа тебя, читателя, в напряжении: «С платком в зубах» — кто же? — наконец, в конце следующей строки автор дает сказуемое и подлежащее (отметим, что это инверсия: сказуемое определяет подлежащее и обычно следует за ним): «явилась тень». Но мы все еще блуждаем в потемках: что за тень, кому и зачем она явилась? И надо еще проработать четыре определения, чтобы получить объяснение «деревень» — четыре определения, сам порядок которых тоже необычен (что это такое — «разметанных… Синеоких, / Великорусских нищих»? — ведь эти определения разного порядка, надо было сказать «великорусских деревень, нищих, синеоких, разметанных по ветру» или что-то в этом роде). Такая необычайность — тоже один из основных признаков настоящей поэзии… В чем, наконец, секрет третьей процитированной строфы? Сами поэты знают, что нет ничего труднее, чем простота, к которой приходишь только после многих лет одухотворенного творческого труда, — та «неслыханная простота», про которую писал Пастернак и в которую сам он «впал» лишь к концу жизни. Поэты знают, что добиться речевой естественности интонации типа «Я проснулась — бело», или «И не верю сама», или «Так сегодня светло», или «Будто снова зима» — это большая победа. А добиться при такой разговорной раскованности также и лиризма и музыки стиха еще сложнее. Мастерское применение автором двустопного анапеста дает такой эффект: это очень стремительный размер, очень музыкальный (в Греции поэты и декламаторы приплясывали, исполняя анапестический стих), а окорот его до двустопного минимума не дает ему разогнаться, чем и достигается лиричность.

Вообще музыкальность — одно из самых сильных впечатлений от этого сборника Лии Владимировой (четвертого, вышедшей в 1988 г. в Израиле книги «Стихотворения», в которую вошли как новые, так и некоторые из старых стихов). Вот снова анапест, на этот раз чередование двух и трех стоп, создающее впечатление навязчивой, мучительной мелодии:

Вот четырехстопный хорей — завораживающий, колдовской:

Вот амфибрахий — неторопливый, мерный, как движение волн:

А вот и четырехстопный ямб, с двустопным рефреном:

Строфы с пятистопным ямбом, с анакрузой в начале стиха, увеличивающей впечатление музыкальности; заметим, что когда, наконец, в 4-й и 6-й строках первая стопа получает причитающееся ей ударение, после трех анакруз уже не ожидаемое слухом, ключевые слова «ты» и «плачь» принимают как бы двойную нагрузку (только один пример органического взаимодействия ритма и семантики у Лии Владимировой):

Но для того, чтобы сказать, что поэзия Владимировой — настоящая поэзия, совсем не обязательно подвергать ее анализу. Настоящее искусство всегда впечатляет мгновенно — мистически, метафизически, подсознательно. Но если талант действительно идет от Бога, то воплощение его немыслимо без человеческого сотворчества, без взаимоотношений между поэтом и читателем (пусть даже идеальным читателем в будущем, о котором писал Мандельштам) и между самими поэтами — как живыми, так и мертвыми. В поэзии Лии Владимировой мы слышим голоса великих русских поэтов века, с которыми она ведет беседу. Вот она перефразирует Мандельштама:

Вот обращается к Ахматовой:

Вот отсылает читателя к Цветаевой:

Цветаева вообще близка поэтессе по эмоции и духу:

Не менее близок ей и Пастернак своей зрелой простотой и своим чувством природы:

Или вот эти реминисценции, особенно уместные при посещении Переделкина:

Сказать, что без Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и Ходасевича (см. «Пятнадцать сонетов» и стихотворение «И вдовий стон, и горький дух горений…» с цитатами из него) не было бы и Владимировой, — это значит наградить поэтессу высоким признанием: ведь нельзя же сказать про, скажем, Крученых или Каменского, что их бы не было без Пушкина, Лермонтова, Тютчева! Гонящимся за дешевыми блестками так называемого «модернизма» (а также «ультрамодернизма», «постмодернизма», «пост-постмодернизма» и т. д.) — бича всей современной поэзии — невдомек, что настоящий модернизм в европейской поэзии уже давно был. В Италии он имел место в XIII веке, в Англии — в XIV, во Франции — в XV. Первым модернистом в Греции была Сафо, творившая в VII веке до нашей эры. Русская поэзия моложе, но и тут пальма модернистского первенства принадлежит не Маяковскому и даже не Хлебникову, а Ломоносову. И для подлинного восприятия Владимировой следует рассматривать ее в преломлении русских поэтических традиций XX века.

Другой подход к ней — это понимание ее творчества в контексте женской европейской поэзии. Хрупкость, мягкость, нежность (одно из любимых слов Владимировой: «Здравствуй, нежность ненужная»), незащищенность гипертрофированно-чуткого восприятия и высокое нервное напряжение (это и имел в виду Мандельштам, сгоряча обругавший в 20-х годах Цветаеву за ее «женскую поэзию», — о чем он потом, кстати, очень жалел) роднит поэтессу не только — напрашивается сравнение — с Сафо, но и с американской поэтессой Эмили Дикинсон и, в наше время, с Энн Секстон, израильскими поэтессами Леей Гольдберг и Далией Равикович, американо-английской Сильвией Плат и английской «поэтессой в прозе» Вирджинией Вулф:

Вечные темы материнства — «Я слишком мало матерью была» — слабости, уязвимости слишком чуткого, болезненно восприимчивого внутреннего мира — «Кого сегодня впустишь ты / В свой мир — себя не сознающей / И беззащитной красоты» — молодости –

Взросления, зрелости и цикличности жизни –

Наконец, смертности –

Все эти такие женские и такие общечеловеческие темы и составляют поэтический мир Лии Владимировой. Но это еще и мир специфически, глубоко русской поэзии, край русской песни, «зачарованная даль» России с ее легендами и сказками:

Недаром так много роднит поэтессу с Ахматовой и Цветаевой: это и русский фольклор, и напевность, и эмоциональный накал, и дихотомия женщины-поэта в повседневном быту, в общественной среде вообще, и в конкретно русском/советском обществе, в частности. Так, тема неприспособленности и неуклюжести, «горбатости» (часто встречающееся в сборнике слово) проходит лейтмотивом через все стихи Владимировой и не случайно эта тема ассоциируется с Цветаевой:

Страдание, ранимость, боль неотъемлемы от поэтического творчества; с неизбежной при этом мазохистичностью — квазимазохизмом — поэт пестует и лелеет обнаженность восприятия:

Но это не только творческий эгоцентризм ощущений, это дарение тепла другим, невозможное без боли:

В соответствии с лучшими традициями мировой поэзии в целом и русской, в частности, поэт — это высокоморальное явление, «средоточие совести» по определению Эудженио Монтале, этическая кульминация эпохи:

Но послереволюционный поэт в России представляет собой не просто совесть в широком ее понимании — он еще и «плакальщик» (как говорила о себе Ахматова), и утешитель, и голос — порой единственный вопиющий в моральной пустыне — сострадания и протеста:

Одно из самых сильных, самых впечатляющих произведений в книге поэтессы — это «Соль-минорная симфония» с эпиграфом из Ахматовой — произведение, из которого и взята последняя цитата.

Накал поэтической совести достигает здесь предела: чувство вины — безвинной — за гибель друга, позвонившего, чтобы сказать, что привезет пластинку Моцарта, и не приехавшего, исчезнувшего во Владимирском централе, поглощенного «бездной», — это чувство вины здесь максимально обострено:

И не случайно здесь же поэт прощается с Россией:

Травма отъезда из языка, культуры, природы (российский ландшафт занимает центральное место в стихах Владимировой, а русская зима с ее снегом продолжает преследовать поэта на протяжении всего средиземноморского года), травма эта предсказуемо болезненна:

Тоска по России сливается с ностальгией по ушедшей молодости:

Все это — стихи 1973–82 годов, написанные после переезда Лии Владимировой в Израиль и в большинстве своем, даже если не прямо проникнутые ностальгией, то окрашенные грустью, главная причина которой — «сквозные березовые одежды», «старый тот порожек», «сладкие капли первого дождя», которые лирический герой собирает в дождевую бочку. Но жизнь берет свое, и постепенно в стихах поэтессы начинает проглядывать новый ландшафт — сначала робко, потом все смелее и смелее. Вот уже новая, ближневосточная гроза в стихотворении «По дороге в Иерусалим»:

Почему горько-весело? Да потому, что поэтесса одновременно и здесь, в ее теперешней жизни-ипостаси, и не здесь:

Наследие родной речи, которой не может не принадлежать поэт, и личной памяти, с одной стороны, — и родовая память с ее языком, где «Виноградом и стихом / Дышит древний алфавит», с другой, — это нелегкая ноша, неблагодарный материал для синтеза:

Но какая поэтическая ноша легка и какой творческий материал благодарен? (Благодарен он потом, когда художник превратит его хаос в гармонию и синтезирует его антитезы.) Даром ведь не даются эти крылья «у каждого плеча»!

В заключительном разделе книги, в стихах 1981–88 годов, в цикле «Сосны» поэт вдыхает аромат цветения Израиля и возвращается памятью к своему детству в России. Этой цитатой мне бы и хотелось закончить, пожелав Лии Владимировой неиссякаемой творческой молодости: