ОТ АВТОРА
7 января
Листки моего календаря перевертывает и треплет грозовой ветер. Некоторые из них я сам вырываю и уничтожаю. Трудно по такому календарю жить, еще трудней будет когда-нибудь воскресить минувшее.
Мне и сегодняшний день следовало бы вырвать и уничтожить, хоть и жалко, потому что был он наполнен встречами, мыслями, мечтами. Но чтобы все это не послужило основанием для появления нового опуса пана прокурора Д. Петровского, я только запишу, что был у меня день седьмого января, когда в Закрете [2] шел мокрый снег, когда в моем кармане было только тридцать грошей на хлеб, а в голове — начало нового «бунтарского» стихотворения. И что ко всему этому я замерз как цуцик. Только на старой своей квартире (ул. Буковая, д. 14) немного отогрелся. Любина мама угостила меня драниками и кружкой горячего чая.
Внимательно прочел воззвание Лиги защиты прав человека и гражданина, в котором сказано про Березу Картузскую, что это лагерь почище царской каторги. В предновогоднем номере «Работника» напечатано требование ликвидировать Березу и привлечь к ответственности виновных в преступлениях против арестованных. Это — первая брешь в стене молчания, воздвигнутой вокруг застенков концлагеря.
До полуночи осталось 15 минут. Интересно, сколько часов, ночей, дней, сколько еще лет до настоящего рассвета?
8 января
По соседству с домом, в котором живет П.,— четыре костела. Можно оглохнуть, когда в воскресенье все они одновременно начинают звонить.
На несколько дней одолжил у П. «Левар» и «Журнал для всех» (1932). Помню, он так быстро был конфискован полицией, что я даже не успел ощутить запах типографской краски первых моих напечатанных стихотворений. Показал мне П. и журнал «Ледолом», изданный группой прогрессивных белорусских студентов, и львовскую газету «Белорусская жизнь» (7/IV 32) с моим стихотворением «Забастовали фабричные трубы», которое я впервые подписал своим новым псевдонимом — Максим Танк.
9 января
Откуда-то возникла мелодия. Она льняной ниткой потянула за собой образы, образы — рифмы, а те легли в стихотворение. Весь этот поток был вызван мелодией полузабытой маминой песни. Слова ее я никак не могу воскресить в памяти.
Забежал к Т. Он рассказал мне о героической смерти Андрея Малько. Когда осужденного подвели к виселице, он крикнул в лицо своим палачам: «Вешайте выше, чтоб мне видно было, как горят ваши маёнтки». Я вспомнил весеннее утро в Лукишках и стук топоров, который мы слышали в своих казематах, когда ему сколачивали виселицу, а потом — маленькие красные листочки, развешанные в Мяделе, в которых сообщалось о его смерти. Красные листочки! Как часто они появляются на наших дорогах! Нужно о них написать. Вот так и не могу никак расстаться с горькой тюремной темой.
14 января
Четверг. Сегодня наши, наверно, где-то на ярмарке. Через два-три дня приедут подводы мядельских купцов и, может, привезут мне какую-нибудь посылку. Вечер у меня был свободный, и я смотрел в кинотеатре «Пан» польский фильм «Молодой лес», а потом еще два сеанса отсидел в «Гелиосе», где показывали чудесный фильм А. Грановского «Московские ночи». Сидевшие рядом со мной два господина жаловались друг другу:
— А водка, пан, «Выборова» — четыре злотых сорок грошей, «Люксусова» — шесть злотых… Не диво, что хлопы гонят самогон.
Признаться, я и не знал, что водка такая дорогая, никогда никто у нас ею не интересовался. Почти три пуда ржи стоит литр этой «Люксусовой»!
Мороз почти совсем спал. На тротуарах мокрое месиво. Южный ветер гонит над городом тяжелые тучи, как из мешков муку вытряхивает из них снег. Снег! Наверно, никогда я так не радовался ему, как в юности, когда пас скотину. Весной и летом нужно было рано вставать, осенью — мокнуть и мерзнуть на наших болотных пастбищах. И вот настает день, когда никто тебя не будит, хоть уже давно пора вставать. В ожидании чего-то радостного открываешь глаза и дивишься: каким необычным светом светятся стекла! Подбегаешь к окну — снег!
На Игнатовской встретил большую группу арестованных. Все со скованными руками. Шли серединой улицы, окруженные полицией. Видно, перегоняли их в Лукишки.
15 января
У К, с которой до своего ареста в 1932 году дружил инженер Степан, осталась интересная библиотека и много рукописей, привезенных Степаном из Праги. Она показала мне переписанные его рукой стихи И. Дворчанина. Правда, с художественной стоооны стихи очень слабые.
Видел несколько стихотворений и писем Радзевича и Жилки. Я и не думал, что этот гражданин с таким умилением относится к поэзии. Теперь я понимаю, почему он интересовался и моими стихами, давая им место на страницах «Пролома», «Журнала для всех» и других однодневок.
На несколько дней одолжил у К. «Очерки истории белорусского искусства» Н. Щекотихина и «Расцвет культурно-национальной жизни Восточной Белоруссии И. Свентицкого.
21 января
После долгого ожидания, ночью, Кирилл Коробейник с хлопцами принесли несколько мешков литературы. Мы сразу ее распределили: часть послали на Заворначь, часть на Нарочь. Я оставил себе только сборники советской поэзии, несколько журналов и «Библию для верующих и неверующих». Все это спрятал в старом каменном завале, где когда-то дед хранил свое допотопное ружье, пока не нашел ему лучшего места на гумне. По-видимому, на днях поеду в Вильно. Говорят, там снова начались антисемитские выступления эндеков [3], стычки, битье окон, витрин на Немецкой улице.
14 февраля
Только что вернулся из Браслава. И нужно ж было попасть в это местечко под субботу. Зашел в один, второй дом, где думал остановиться и переночевать, а там горят свечи, молятся старые евреи. Хотел было пойти в Слободу, но далековато. С озера дул пронизывающий ветер. За последними домами какие-то канавы, ямы. Заснеженное поле с черными горбами вспаханной под озимь земли казалось покалеченным, одиноким. Вернулся на вокзал. Несколько человек грелось у печки. Прошел полицейский, разглядывая пассажиров. Сонный кассир медленно выдавал билеты. Я забился в угол и начал обдумывать, что бы ответить, если кто-нибудь поинтересуется, зачем и к кому я приехал в Браслав…
Долетают обрывки чьего-то рассказа:
— Крутой и живучий был человек. Я уж думал, и смерть его не догонит. Как-то хотели изловить его за то, что он охотился в казенном лесу, да где там! Стреляли. Пуля за ним, а он за дерево, пуля за ним, а он за стог… Так и убежал… Голодно тогда было. Ели сурепку, крапиву, васильки, лебеду, чернобыль…
Снова со своей неразлучной кочергой — карабином прошел полицейский.
— У нас на кладбище, в склепе, где был похоронен старый Васютовский, нашли какую-то крамольную «бибулу» [4]. Пришел комендант к его сыну и спрашивает: «А знает ли пан дзедзиц [5], что отец ваш на кладбище занимается коммунистической пропагандой?»
У сына аж волосы на голове дыбом встали…
Хохот.
— А что это вашмость хромает? Может, чтобы не идти в войско?… И правда, один у нас так растравил рану курослепом, что его едва выходили. Думали, помрет — он уже ничего и в рот не брал, даже горелки…
«Кажется, слушаешь Одиссею, у которой, к сожалению, не будет своего Гомера» (Гейне). А может быть, все, что мы сейчас переживаем, когда-нибудь найдет свое отражение в литературе?
Смаривает сон. И часы застыли — едва передвигают свои стрелки…
Даже сегодня, мне кажется, чувствую еще холод той ночи, проведенной на вокзале.
Правда, когда рассвело и я немного отогрелся в чайной, Браслав, протянувшийся между озерами, показался мне и более веселым, и более привлекательным городком.
На огородах чернеют вытащенные из воды и перевернутые вверх днищами рыбачьи лодки.
15 февраля
В старых своих бумагах нашел переписанную от руки еще в 1932 году поэму Маяковского «Облако в штанах», переведенную на польский язык Ю. Тувимом. Чернила выцвели, и текст едва разберешь. Нужно заново переписать ее или, еще лучше, выучить на память. Эх, если бы мог я где-нибудь найти эту вещь на русском языке!
Из Главного управления ТБШ [6] притащил целую кипу книг, изданных когда-то бывшим Посольским клубом. Читаю Сталина «Марксизм и национальный вопрос». Мне кажется, что к известному определению нации нужно было бы там, где говорится об общности языка, добавить еще — и любовь к нему. А то и на моей Мядельщине — наряду с петициями, в которых крестьяне требуют открытия белорусских школ,— появились, собранные местными властями, другие заявления — людей, высказывающих желание, чтобы дети их учились в польских школах,— «бо куды яны пададуцца са сваей мужыцкай мовай?» Правда, заявления эти чаще пишутся не по своей воле, а под нажимом осадников, полиции, ксендзов и некоторых учителей из центральной Польши, уверенных, что оказывают этим услугу своей стране и своему народу.
17 февраля
Привычка — не интересоваться тем, чего мне не нужно знать, и людьми, знакомство с которыми не является необходимостью,— часто мешает мне как писателю: я начинаю проходить мимо событий и явлений жизни, достойных внимания и осмысления.
За окном — солнечная синь, глаз от нее нельзя отвести. С улицы доносится детский смех. Он напоминает звон жаворонка, когда тот весенней песней прополаскивает свое горло.
Прочел две нашумевшие в свое время поэмы: Радзевича «Беларусь» и Жилки «Воображение». Их мне очень хвалил В. Г-ич, считавший их переломными в развитии нашей литературы, поэмами с глубоким философским подтекстом. По-видимому, каждый воспринимает наиболее близкие, созвучные ему песни, произведения искусства. Меня же этот запоздавший символизм не захватил. Видно, я с ним разминулся, когда шел за плугом и каждый комочек земли, каждый камешек на ней ощупывал своими босыми ногами. Ну, а в тюремную камеру через заслон часовых попасть он ко мне и вовсе не мог.
Пишу новое стихотворение:
Карандаш отобрали.
Пишу
Скудным лучиком солнца,
Что пробиться сумел сквозь решетку.
Нет бумаги.
Пишу
На листе своей памяти,
Окровавленном,
Беспощадно истоптанном сапогами жандармов.
Марки нет.
Я наклеиваю на грипс Вместо марки —
Надежду мою,
Веру в то, что увижу тебя.
Ты получишь песню мою —
Из рук в руки —
От бывалого каторжанина,
Моего хорошего друга,
Что сегодня выходит на волю.
Он мог бы вынести из этого ада
Много приветов родителям, женам и детям,
Но по решению Партии
Он вынесет мою песню.
Не согревай ее долго в своих ладонях.
Отпусти.
Пусть летит.
Пусть приходит к людям,
Принося им, как ей и наказано,
Эту первую весточку,
Как весеннюю веточку…
Пока что большей популярностью, чем сами художественные произведения, пользуются у нас разного рода литературные, эстетические программы и манифесты. Почти каждый печатный орган начинает свою жизнь именно с них.
Не заметил, когда заболел болезнью, известной золотоискателям. Только я ищу не золото, а новые темы, еще не стертые от частого употребления слова, рифмы, метафоры, сравнения.
Возле «Бара Акатимского» едва не напоролся на X. Иляшевича и А. Бартуля — не так давно еще двух знаменитых поэтов. Первый пьет и пишет анемичные, выхолощенные стихи, остановившись на границе поэзии и непоээии, второй, как только добрался до панского корыта, расстался со своим прежним радикализмом и стихами и помогает сейчас прокурору писать обвинительные акты против нас.
Когда-то, помню, в 1930 году, 3. меня с ними познакомила. Бартуль тогда, кажется, отмечал пятилетие своей литературной деятельности.
— А вы знаете, что этот постреленок пишет стихи?
— Ну! — удивились барды.— Может, он что-нибудь нам прочитает?
Сказано это было для приличия. Пришли еще какие-то студенты, и я незаметно прошмыгнул в соседнюю комнату.
Вторая встреча произошла через несколько лет, когда меня в наручниках привезли из Глубокого в Виленский окружной суд. На допросе у следователя я неожиданно увидел Бартуля. Он все время, пока меня допрашивали, сидел за столом, опустив голову, не отрывая глаз от каких-то бумаг.
Сегодня — третья встреча с помощником следователя. Хорошо, что они не заметили меня. Я остановился возле витрины книжного магазина и, как в зеркале, видел, что они перешли на другую сторону улицы. Около старого каменного дома, где помещалась когда-то знаменитая типография Мамоничей, стояло несколько извозчиков. Оба поэта, ввалившись в сани, поехали в сторону Немецкой улицы. Наверно, снова пить.
Как-то быстро я привык к Вильно. Может, потому, что улицы окраин, где я приютился, мало чем отличаются от деревенских. Летом тут можно увидеть коров, коз, лошадей, услышать, как громко перекликаются петухи; осенью улицы пахнут сеном, овощами, фруктами, зимой — березовым и сосновым дымом из труб, а весной — талым снегом, болотом. Издалека видно, какие приближаются тучи, откуда надвигается гроза. Тут, если человек собрался по каким-то делам на Завальную, Немецкую, Мицкевича или другие центральные улицы, считается, что он идет в город. А главное — город этот, хоть он на много километров и растянулся вдоль Вилии, подвластен моим ногам. Я могу его несколько раз пройти вдоль и поперек, с севера на юг, с востока на запад.
Справлялся у Трофима о Юзефе, которому когда-то была передана целая кипа стихов — Я. Гороха и моих. Некоторые из них были напечатаны — о чем я узнал на суде — в «Хрестоматии», изданной в Минске. Но остальные, видно, пропали.
На Железнодорожной улице — цветные рекламные плакаты — «Ведель», «Гербео», «Маги», «Соляли». Чтобы забыть, что сегодня ничего не ел, нужно сесть писать. Голод у меня почему-то ассоциируется с творчеством, а творчество — с голодом. Может быть, потому, что они ко мне пришли вместе.
20 февраля
Только что вернулся из апелляционного суда, где по милости прокурора И. Ячинского пересматривалось мое дело. Обвинялся я в том, что написал и распространял в Вильно 14 февраля 1934 года антирелигиозные стихотворения, а 30 апреля 1934 года — первомайское воззвание, в котором содержался призыв выступать «против террора и пацификации [7], в защиту СССР и красного Китая, против фашистской диктатуры, бороться за Польскую Советскую Республику, за право самоопределения вплоть до отделения…». Одним словом, как говорил пан прокурор, «призывал к выступлениям против существующего правительства и за отторжение от Польского государства части его территории». Эта формулировка, ставшая трафаретным заключительным абзацем во всех политических актах обвинения, была уже всем знакома.
И прокурор, и свидетели (адвоката у меня не было) стыдливо обходили тот факт, что эти крамольные материалы были найдены в тюрьме, и даже не в моей камере, а в соседней. Все обвинение держалось на показаниях надзирателей — Трухана и Барановского, которые утверждали, что я им давно известен как автор подобных грипсов. Их поддерживал и «графолог», скорее всего — просто шпик. И Бругаль.
Неизвестно, чем бы все это кончилось для меня, человека, заподозренного в принадлежности к КПЗБ и осужденного на предыдущем процессе условно на два года, с лишением всех прав на восемь лет, но ахиллесовой пятой обвинения оказались ссылки в найденных материалах на минскую газету «Звезда», которые и помогли мне опрокинуть все обвинение. Помню, еще в окружном суде состоялся любопытный диалог. Я попросил разрешения задать несколько вопросов свидетелям обвинения.
— Суд разрешает.
— Могут ли в Лукошках арестованные получать подпольную коммунистическую литературу и советские газеты?
— Это абсолютно исключено! — горячо запротестовал надзиратель, еще не поняв, в чем дело. Но если бы он и догадался, к чему я клоню, что бы он мог еще сказать, если не хотел подорвать собственный авторитет — авторитет лукишкииского держиморды.
— Как известно,— заключил я,— в грипсах сообщаются факты, цитаты, взятые из советских газет. Как же я мог их переписать, если сидел в то время в Лукишках и, как утверждает свидетель Трухан, не имел возможности пользоваться этой литературой? Не менее беспочвенно и обвинение в авторстве антирелигиозных стихов, которые являются (тут пусть уж простит меня наш выдающийся сатирик за то, что приписал ему эти слабые и беспомощные стихи) отрывками из «Библии» известного советского белорусского писателя Кондрата Крапивы.
Суд утвердил решение первой инстанции, вынесенное 19 декабря 1934 года.
Вечером пошел к Мажуцам. Встретил у них отца И. Гареличонка. Старый горевал, что сына его в Лукишках совсем замучила экзема.
— Ходит,— рассказывал он,— весь обмотанный бинтами, только глаза блестят.
С Гареличонком я сидел несколько месяцев в камере 89. Он и тогда уже был тяжело болен. От сырых и холодных тюремных стен у всех нас болели и опухали суставы пальцев.
На улицах почему-то не горели и без того редкие в предместьях фонари. С трудом выбрался с темной и запутанной Цментарной улицы на узкий, переброшенный через железную дорогу пешеходный мост, где было немного светлей. Остановился на минуту. Подо мной поблескивали рельсы. Они, казалось, разрезают город на две части: потонувший во мгле Новый Свет и освещенные привокзальные кварталы.
Жизнь с каждым днем усложняется. Драматизм ее серьезнее, глубже, острее шекспировского, потому что на арене истории решаются сейчас судьбы народов, а не одиночек, не отдельных героев.
Я долго искал работу, которой хватило бы мне на тысячу лет. Пока это поэзия: закончил песню, другая стучится в сердце. Но работа эта оказалась гораздо сложнее, чем я думал раньше. Учусь ходить своими тропками, хоть и редко это мне удается, стараюсь избегать дешевой патетики, позы, хочу быть таким же естественным и реальным, как та линия небосвода, что вместе с землей то опускается, то поднимается… Но и это не всегда мне удается…
Последние дни часто приходится принимать участие в разных диспутах, спорах с нашими идейными противниками, хотя я все больше и больше убеждаюсь, что мои выступления не стоят и одного стихотворения, которое я мог бы за это время написать.
Какие пошли бесконечные зимы!
Зашел Р. Передал привет от К. В. Мацкониса, с которым мы в 1932 году вместе сидели в Лукишках. Взялся за Ариосто.
Как часто у людей, живущих в темноте, рождаются образы солнечные. Про богатырей — пишут слабые, про любовь — те, что ее не знали. Конечно, это не аксиома, но не аксиома также и то, что для того, чтоб что-то написать, обязательно нужно это пережить.
Вчера записал слова какого-то дядьки, продававшего дрова на Новогрудском рынке: «Что ты с него возьмешь, когда богат он только смелостью… А это и правда немалое богатство!»
25 февраля
На несколько недель приехал в свою Пильковщину. Днем в лесу с отцом распиливаем на дрова всякое гнилье, бурелом, сухостой, вечером — пишу. В первые дни лес был такой заснеженный, что и сунуться туда было трудно, да и жалко было врываться с топором в его тишину. От каждого взмаха, порыва ветра на нас обрушивались целые лавины снега. Я разложил было огонь, но и его засыпало. Чтобы не замерз наш полдник, мы закопали торбу в снег. Как смычок, звенит и звенит наша пила. Сначала мне казалось, что звон ее однообразен, но потом начал различать оттенки. По-одному пела наша пила, врезаясь в осину, по-другому — в сосну, в перекрученные жилы карельской березы или в стержневатую, суковатую, словно гвоздями кузнеца сколоченную елку.
Сегодня в полдень пришел помогать дед. Вспомнил, как в этих местах, где мы сейчас пилили, он пальнул по волку, да дробь была мелковата, и тот не упал.
— Вообще,— объяснял дед,— по волку лучше бить сбоку, а не в лоб, потому что он может прыгнуть на человека.
Мы пилим. Дед обрубает сучья и рассказывает:
— Был такой случай в Бушевом бору. Ладно еще, что у охотника на голове была баранья шапка, она и спасла его.
Все пильковщане говорят громко. Их и в ярмарочном гомоне услышишь. Слова деда отчетливо слышны сквозь чирканье пилы. Когда возвращаюсь в Вильно, я долго не могу привыкнуть к приглушенному городскому. говору, рассчитанному на тесные стены небольшой комнаты, а не на поле или этот лес.
5 апреля
Решили с дедом пойти в Дровосек и собрать березовый сок. Сейчас самая пора, пока не тронулись муравьи. Потом не спасешься от них: ползут к соку, а напьются, как пьяные — тонут в нем.
Над пастбищем кружат-плавают коршуны. Видно, где-то близко их гнездовье. И они, пока не проснулись муравейники, спешат вывести своих писклят. Мы остановились около трех раскидистых берез, затесали кору. Пока вбивали лоток — сок выступал крупными каплями, а потом полился сплошной серебряной ниткой в принесенные нами легкие, будто из бумаги, осиновые корытца. Дед пошел к дороге, где, слышно было, кто-то понукал коня, а я присел на пень, ожидая, когда на дне корытец соберется несколько глотков хмельного и освежающего весеннего напитка.
Над лесом, куда-то спеша, плыли облака. Я смотрел на них, пробовал управлять ими. Некоторые были даже послушны моей воле: принимали фантастические формы, меняли свой цвет.
Вернулся дед с новостью: проехали купцы из-под Кривичей. Спрашивали дорогу к Миколаю. Слышали, что он продает луг.
— Может, написать Фаддею в Аргентину, чтобы подослал денег, да прикупить и нам пару десятин,— рассуждает вслух старик.
— А что это тебе даст, дед? — осторожно стараюсь я подкопаться под его слепую извечную жажду земли.— От того, что еще прибавится коряг да болота, никому легче не станет. У тебя, такого рачительного хозяина, и так хватает каторжной работы — даже дети твои, спасаясь от нее, поубегали из дому.
Старик, хотя и не признается, знает, что это правда. Отец мой не раз говорил ему об этом. Двенадцать детей! Одни умерли от чахотки, а другие разбрелись по белу свету. Только один мой отец вернулся из беженства к этой земле и теперь крутится тут как в пекле, за что каждый раз не преминет упрекнуть его мать, как только нажитый на пильковских болотах ревматизм начинает нестерпимо крутить ей руки и ноги.
Вернувшись домой, дед занялся любимым своим делом — принялся щепать лучину. Он уже наготовил с полсотни пучков, завалил и чердак и печь. Негде даже портянки и рукавицы посушить.
После обеда я поехал к кузнецу Василию Бобровичу чтобы подковать нашего Лысого. В кузне было несколько пильковщан. Они суетились возле наковальни, помогая раскалывать старые снаряды, из которых у нас делают лемеха. Работа не из легких. Намахаешься молотом, пока отделишь гильзу от толстенной пяты снаряда. Уже сколько лет прошло, а мы все еще перековываем оставленное войной железо на плуги, топоры, полозья, серпы. Почти в каждом дворе лежит припасенный железный лом: крупповские шпалы и рельсы с разобранной сватковской узкоколейки, костыли, болты, балки блиндажей, витки проволоки.
В кузнице — дымно, душно. Жгут не уголь, а толстую березовую кору, содранную на пасеках со старых пней. Около горна дымится шлак и остывает несколько только что выкованных лемехов.
Привязав Лысого к забору, я иду на Езупов двор, где остановились какие-то подводы, слышится шум голосов и веселый лай собак,— видно, радуются, что сегодня в этом хуторском безлюдье могут хоть всласть налаяться…
7 апреля
Закончил на польском языке небольшой рассказ из жизни безработных. Хочу послать его на конкурс в одну из левых газет. Это будет уже третий мой рассказ. Хоть бы на него, как на предыдущие, не получить грустный ответ: «Газета закрыта…»
С трудом заставил себя дочитать Хлебникова. Мне кажется, что такими экспериментами могут заниматься поэты, перед которыми никогда не стоял вопрос: быть или не быть их родному языку. Даже завидно, что есть на свете писатели, которых никогда не тревожила эта проблема.
22 апреля
С тех пор как закрылись «Молния» и «Оса», мы совсем разучились смеяться. Не по годам стали серьезными. Растеряли своих талантливых сатириков и карикатуристов. Одни совсем отошли от всякой общественной деятельности, другие спились, потеряв веру в будущее, третьи подались в другие края. На днях виделся с Горидом. Замечательный художник. Это своим собачьим нюхом почуяли и его сегодняшние меценаты.
Забежал в студенческую «Менсу», чтобы перекусить. В углу у окна сидел К. Сидел он печальный, погруженный в себя, даже не замечал, когда с ним здоровались. Я слышал, что у него несчастье — за какую-то политическую акцию полиция арестовала его старшего брата. Я знал и К., и его брата, и всю их семью, честную, преданную делу, с которым они давно связали свою жизнь. Жили они бедно. Единственное богатство, которое отец завещал своим сыновьям (сам он умер в Лукишках во время голодовки), была ненависть ко всякой несправедливости.
Не везет мне сегодня со встречами. Нигде никого не застал. Не начались ли уже предпервомайские облавы?
25 апреля
Стараюсь меньше появляться на улицах. Под вечер заглянул на старую свою квартиру и поссорился с С. Я плохо разбираюсь в людях, часто ошибаюсь. Только моя крестьянская настороженность спасает меня иногда от преждевременного увлечения тем или иным деятелем или каким-нибудь модным произведением. А вот С. все видит сквозь розовые очки, быстро увлекается. Начала вдруг причесываться под Грету Гарбо. Посмотрев несколько советских фильмов, стала носить кожанку. Начитавшись Горького, подружилась с какими-то виленскими босяками…
Запасся на несколько дней лингвистической литературой и «молодняковскими» сборниками стихов. Стихи «молодняковцев» мне кажутся до того многословными, кудрявыми, что напоминают барокко, только пролетарское. Правда, язык их гораздо богаче нашего, западнобелорусского, безбожно засоренного диалектизмами и полонизмами. Я все больше убеждаюсь, что настоящая поэзия рождается не из словесной и ритмической эквилибристики, а из мысли.
3 мая
Утром мы с отцом. спилили на дворе сухую бабкину грушу. Она почему-то вдруг начала сохнуть, хоть и не была еще очень старой. Долго скользила наша пила по ее твердому, словно бы костяному, стволу. И топор не хотел брать узловатые, неподатливые сучья. Отец собирается вытесать из плашек груши новые шестерни для молотилки, а то старые совсем расщепились. Думали спилить и высокий еловый подгнивший пень, что служил коновязью, но отложили до другого раза. Теперь у ворот остались только две мамины рябинки и дуб, пересаженный отцом из Неверовского еще в первую осень после нашего возвращения из беженства. За последние годы он широко раскинул свою крону и все более щедро засыпает осеннюю траву двора золотыми желудями.
За изгородью буйно разросся куст грецкого ореха, что вырос из ядрышка, посаженного дядей Фаддеем, когда тот вернулся из Чехословакии. Куст этот каждую зиму вымерзает, но каждую весну снова выпускает молодые отростки с широченными темно-зелеными кленообразными листьями. Что-то в его характере есть от нашего мужицкого упорства. Наверно, поэтому его никто и не трогает — пусть и дальше борется с белорусскими холодами. Может, со временем и обживется, привыкнет.
Зашел в хату напиться воды. Мама, кляня нашего шкодливого кота, распутывала сброшенные им с печи напряденные льняные початки. В хате было душно. Из ушата, что стоял возле печи, в который только что отцедили несколько чугунов картошки, как из кратера вулкана, валил пар. На поду в сковороде шипели рыжие шкварки — готовилась заправа к капусте. Залаяла собака: на гумне остановился знакомый старьевщик Ходас — щедрый на всякие новости, посулы, советы.
Лошадь с ослабленной подпругой ловит, лениво двигая губами, разбросанные возле ворот сарая пучки сена. Между задними колесами телеги, как маятник, качается ведерко с колесной мазью. Телега завалена какими-то кулями, ящиками. А вот и сам Ходас: худой и сутулый, с лицом, похожим на вопросительный знак; на нем поношенный, какого-то непонятного цвета сюртук, перепоясанный старым ремнем, на пряжке надпись: «Gott mit uns».
Я все собираюсь спросить его, где он добыл этот военный трофей, но он всегда опережает меня встречным вопросом:
— Мать дома?
— Дома.
— Покупай, хозяйка…
— Купила б село, да грошей мало́!
Видно, сегодня запоздаем с обедом — пока женщины не сбудут всякое барахло и не купят себе иголок, мыла или какой-нибудь там платочек.
5 мая
Немного задремал в вагоне, но меня разбудил пронзительный паровозный гудок встречного поезда. Долго почему-то стояли на станции Вилейка. Может, что-нибудь случилось на железной дороге? Я вышел на перрон, чтобы взглянуть на домик Бутаров, у которых когда-то квартировал. Светало. Ничего за последние восемь лет не изменилось на этой привокзальной улице. Ко мне в купе подсел вилейский знакомый, торговец яйцами Сацункевич, с дружком. Разговорились. От него я узнал о смерти своей бывшей квартирохозяйки, о болезни старого Бутара, о том, что старший сын Бутара, Миколай, уехал в Варшаву, а младший, Вася, с которым я вместе учился в третьем и четвертом классах гимназии, работает на лесопильном заводе. Обязательно как-нибудь проведаю их. Последний раз я был у Бутаров в 1932 году, когда пешком шел из Вильно домой.
Хотелось мне расспросить Сацункевича о моих товарищах-вилейчанах: Миколае Гаврилюке, Люсе Волынец и других, но собеседник мой что-то очень уж быстро начал клевать носом, видно устал, пока устраивал свой багаж — тяжелые ящики с яйцами. Я всегда удивлялся оборотистости и ловкости этого человека — он издалека, нюхом чуял, где пахнет наживой, деньгами. Перед пасхой и радуницей он целыми днями просиживал над ящиками с яйцами, выбирая самые крепкие, чтоб потом продать их втридорога любителям яичных боев.
Зато его спутник — крупный торговец льном — и не думал ложиться спать. Обрадовавшись, что нашел в моем лице внимательного слушателя, он рассказывал и рассказывал о своих торговых делах, о громадных рынках по сбыту льна в Трутнове, Гандове, Лилле, Белфасте, куда он чуть ли не каждый год ездил заключать контракты с различными иностранными фирмами.
— Я, если б моя на то воля,— говорит он,— для поднятия благосостояния приказал бы крестьянам сеять только лен, лен и лен…
Лязгая буферами, тронулся наконец и наш поезд. За окном промелькнула островерхая крыша костела, белые высокие стены тюрьмы. А дальше — лес и заросшие мхом болота, лес и болота, лес и болота…
7 мая
Снова начались с утра до вечера мои бесконечные странствия по Вильно — по интересным страницам истории, архитектуры, поэзии.
С каждым годом этот город все больше и больше привлекает к себе туристов, я уже не говорю о толпах богомольцев, которые все лето, начиная с мая, тянутся и тянутся по дорогам к Острой Браме и Кальварии. Идут не только с Виленщины, Новогрудчины, Гродненщины, но и из Литвы, Латвии.
Сегодня я остановился возле группы деревенских женщин. Укрывшись от солнца в тени Святоянской звонницы, они о чем-то говорили с ксендзом.
Притворившись, что разглядываю в витрине магазина охотничьих и рыболовных принадлежностей чучела птиц, ружья, удочки, я краем уха прислушивался к их разговору.
— Так вы откуда будете?
— Из Мяделя,— ответила ксендзу старенькая бабулька.
— Пришли или приехали?
— Пришли… Как поправился мой внук Пилипка, дала обет — что ни год ходить в Вильно. Вот только ноги сбила, да и опухли…
— У вас же есть своя Кальвария…
— Так разве ж такая?.. Божечка ж мой, если б хоть где глаза ополоснуть, воды напиться,— говорит бабка и, обессилевшая, сняв с плеч котомку, садится на краю тротуара.
Мне хотелось подойти и спросить у бабки, из какой она деревни, как ее зовут, но к этой группе богомолок стали присоединяться другие. С Замковой улицы подъехали подводы, груженные крестами и иконами. Видно, тут был сборный пункт богомольцев с моей Мядельщины. На дощечках, привязанных к телегам и возкам, на которых по приказу полиции писали адреса хозяев, я прочитал — село Бояры… село Новоселки… село Купа… и даже две-три знакомые фамилии.
Построившись рядами, богомольцы пошли серединой улицы в направлении Кальварии.
Раскрыв молитвенники, они затянули молитву, которая вскоре задохнулась в жаре, шуме и грохоте «Арбонов», в черном траурном дыме, что оставляли за собой эти тяжелые швейцарские дизельные автобусы.
8 мая
Тревожные вести привез К. со своей Гродненщины. Рассказывал, как у них распоясались фашистские элементы, как они готовятся к «ночи длинных ножей».
И в Вильно эндекские пикетчики, вооруженные кастетами и палками, часто патрулируют возле еврейских лавочек и магазинов, уговаривают покупателей присоединиться к ним, не покупать у евреев, а только у поляков, у которых во всех витринах выставлены иконы «матки боской остробрамской». На Погулянке видел матку боску рядом с бутылками водки и вина, а в магазине галантереи — в окружении женского белья, чулок, бюстгальтеров. Но всех переплюнул владелец аптеки на улице Мицкевича, выставивший ее рядом с рекламой противозачаточных средств.
9 мая
До встречи с П. было еще много времени. Чтобы не обращать на себя внимания, я присоединился к какой-то похоронной процессии, которая направлялась к кладбищу Росса. Крутой тропкой я дошел до так называемой «Белорусской горки», где похоронены разные «деятели». На гранитных и мраморных плитах высечено: «Вечная память…», «Вечная слава…», «Всегда будем помнить…» Кому нужна эта «поэтичная» ложь? И все же надмогильные памятники подсказали мне тему; вернувшись домой, сразу за нее примусь.
У нас литературе придается величайшее значение, какого у других народов она уже давно не имеет: народ ищет в литературе ответы на все тревожащие его вопросы. У нас нет разницы между литературой и воззванием, литературой и забастовкой, литературой и демонстрацией, поэтому почти на всех политических процессах рядом с борцами за социальное и национальное освобождение на скамье подсудимых находится и наша западнобелорусская литература.
10 мая
Этими днями мне удалось побывать в музее Товарищества друзей науки. Я там впервые увидел картину Чюрлёниса «Буря». Над вздыбленными волнами моря — тяжелые тучи, напоминающие колокола. Кажется даже, что слышишь в зале их набатный гул. А сегодня попались мне репродукции картин Рушица: «Земля», «Баллада», «Весна», «Последний снег». Эти картины — фрагменты какой-то очень знакомой и близкой моему сердцу поэмы.
Встретился с Трофимом (Буткевичем), прочел ему несколько новых своих стихотворений и черновой набросок автобиографии, подготовленной для моего первого сборника. Даже и не верится, что может появиться на свет сборник моих стихов! Много мы с ним говорили о нашей западнобелорусской литературе. И хоть он несколько раз оговаривался, что литература — не его специальность, его меткие замечания и оценки удивляли меня своей глубиной. Сам он напоминает бережливого хозяина, который знает цену каждой вещи и ничему не даст пропасть зря. Я часто с ним не соглашаюсь, спорю. Иногда вижу, что он смеется над моей задиристостью, но так доброжелательно, что обидеться на него невозможно. Он много курит. Спокойно и рассудительно говорит:
— Переживаем очень сложные ситуации, и поэту необходимо быть политиком.
С наступлением сумерек мы с ним попрощались. Я пошел с Лю в кино.
Завтра, видно, поеду домой, чтоб забрать свои рукописи и кое-какие холостяцкие манатки. Только не знаю еще, где мне удастся обосноваться в Вильно. На Буковой — тесно: там живут какие-то рабочие с бойни. Да и Трофим не советует мне возвращаться на старую квартиру.
13 мая
Растерянность и траур среди всякого рода «ужедников» [8] в деревне, начиная с секвестраторов и полиции и кончая солтысами и стрельцами,— умер Пилсудскнй. Надо сказать, «дзядэк» [9] выбрал удачное время, чтоб умереть — уйти от ответственности за все, что натворил на этом свете.
Целый день я бороновал в поле. В сумерки появился М. Принес известие, что скоро прибудет литература, которую мы должны переправить дальше — на Нарочь Внешне М. похож на учителя: грузный, довольно прилично одет, в шляпе, портфель в руке. Даже дети в деревнях — рассказывал он со смехом — его приветствовали: «День добрый!»
Ночью пришел Кирилл Коробейник. Договорились, что он завтра поможет М. добраться до Новоселок.
15 мая
Почти с годовым опозданием Н. познакомил меня с материалами Первого съезда советских писателей БССР — с докладами Бронштейна, Климковича, Кучара. с некоторыми выступлениями участников съезда. Признаться, не со всеми их оценками я согласен. Но важно другое — какая в Советской Белоруссии растет большая, настоящая литература! Даже завидно. Ведь здесь у нас не только не у кого учиться, даже потягаться в охотку не с кем. Сегодня Западная Белоруссия — мешок, затянутый полицейской нагайкой, ксендзовскими четками и петлей пана Матиевского [10], в котором из-за отсутствия свежего воздуха гаснет всякий свет — даже лучина.
21 мая
Лучшие мои стихи всегда были большей неожиданностью для меня самого, чем для моих знакомых. Даже обидно, когда никто не верит, что творчество для меня — работа невероятно трудная. До сего времени мы разрабатывали только верхние пласты жизни, в них не много уже осталось самородков.
На моем пути множество перекрестков. И почти на каждом, как в той сказке, стоит камень и предостерегает: «Прямо пойдешь — жизни лишишься, налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь…» Возвращаться назад? Одиссей и то, мне кажется, не был таким одиноким: дома о нем помнил старый пес. Я не думаю, что горе и беда всегда будут повивальной бабкой поэзии. Просто пока они были неизменными ее спутниками.
Сегодня между нашими схоластами разгорелся спор: может ли истинный поэт писать по заказу. Камень, конечно, был брошен в наш огород. Но если художники и поэты творили по заказу королей, панов, магнатов, купцов, так почему же они не могут творить по заказу народа — единственно неподкупного, самого благородного и авторитетного заказчика?
В полдень пришел Д. Он попробовал было перевести мне несколько лирических стихотворений Семятыцкого. Но его подстрочники напоминают разрушенные землетрясением храмы, под руинами которых погибли и верующие, и сам Иегова.
Под вечер ходили на разведку к типографам Баевскому и Знамеровскому, хотя к последнему некоторые из наших товарищей относятся настороженно. Нам необходимо найти возможно более дешевую типографию для своей газеты.
Возле Замковой горы встретил Владека. Познакомился я с ним еще в виленском студенческом кружке по изучению эсперанто, куда мы вместе ходили, чтобы стать настоящими интернационалистами. Мы тогда считали, что национальные языки — преграда на пути к интернационализму: какой же ты к черту интернационалист, если признаешь только свой язык и заставляешь на нем говорить и других. В Вильно Владек приехал из Домбровского бассейна. Работал несколько лет в шахтах «Сатурн» и «Челядзь». Потом за работу в МОПРе был арестован. После освобождения из тюрьмы добрался на товарных поездах до Варшавы, где Стефания Шемплинская — ее у нас называли «Теткой» — раздобыла для него более приличную одежду и помогла перебраться в Вильно. Тут он с помощью Мажуца и Хвальки устроился на канализационных работах. Но и в Вильно он, видимо, не пришелся ко двору — его уже вызывали на Святоянскую и грозились посадить, если он не прекратит заниматься коммунистической пропагандой.
В те годы Владек был для меня фигурой экзотической: рабочий, настоящий шахтер. Ходил он немного сутулясь, словно всегда нес на плечах какой-то груз. Язык его — польский — отличался от того языка, на котором говорили на наших кресах [11] Некоторые слова я даже не понимал. Кроме польского он, как и большинство силезцев, знал еще и немецкий. В тюрьме выучил еврейский и украинский. А слоняясь по виленским рынкам, стал говорить по-белорусски и литовски.
…На Новогрудской ссорились две торговки:
— Ах, чтоб тебе детей чужих нянчить!
— Чтоб отсохли руки твои, что никому добра не сделали.
Сегодня Трофим познакомил меня с воззванием против нового государственного займа. С его помощью правительство намерено выжать из рабочих 200 миллионов злотых. И это в условиях лихорадочно растущей безработицы! Только зарегистрированных 500 тысяч безработных! А если учесть и так называемую «скрытую» безработицу и деревенских батраков, вероятно, число безработных будет значительно больше.
22 июня
Наверно, нигде, кроме предместий Вильно, нет такого количества тихих, глухих улочек и зелени садов и огородов, прячущихся среди пригорков и сосняков. Иные трудно даже найти, а найдя — выбраться из них. На Полоцкой познакомился с одним заядлым голубятником, который чуть ли не полдня не отпускал меня, пока не показал всего своего хозяйства и всех своих крылатых подопечных. На Завальной встретил целый обоз подвод с бочками, ушатами, маслобойками, ведерками. Даже не удержался, спросил, откуда все это везут.
— Из Куренца, из Костеневичей, Кривичей,— ответил один из возниц.
Я долго смотрел на эти возы, груженные стихами и поэмами моих родных околиц.
Как часто в поисках поэзии блуждал я по бездорожьям! А она вот только что проехала мимо на скрипучих крестьянских телегах, наполнив запахом смолы всю улицу.
24 июня
В кинотеатре железнодорожников неожиданно показали советскую хронику о славной эпопее «Челюскина»… Когда на экране появились руководители правительства и партии со Шмидтом и Горьким, в зале раздались аплодисменты. Я просидел два сеанса, чтобы только еще раз увидеть эти кадры.
На Погулянке настиг меня грозовой дождь, но он быстро кончился. Над городом вспыхнула радуга; прямо на глазах она начала наливаться яркими красками, концами клониться к земле; казалось, какой-то богатырь хотел согнуть ее в громадную арку и поставить на плечи гор — Трехкрестовой и Замковой.
25 июля
Наткнулся на биографию Якуба Ясинского — одного из руководителей Ноябрьского восстания, который погиб в окопах Праги под Варшавой 4 ноября 1794 года. Был он близким другом Т. Костюшко, писал стихи. Буйницкий обещал дать мне его произведения, изданные в 1869 году К. Войтицким. Король в свое время назначил награду тому, кто найдет автора знаменитого «Стихотворения в день скорби», осмелившегося сказать: «Пусть сгинут короли, пусть вольным будет свет».
В редакции «Белорусской летописи» среди корреспонденции интересное письмо Пигулевского о белорусских песнях, собранных в Латгалии С. Сахаровым.
А это статистика: сейчас в Польше издается около трехсот католических газет и журналов. Некоторые на них — «Пшеводник католицки», «Малы дзённик», «Рыцэж непоколянэй» — распространяются в сотнях тысяч экземпляров. Такими тиражами не может похвастаться ни одна из существующих газет. Правда, разные клерикальные католические организации и братства рассылают многим верующим свою прессу бесплатно. Даже моя хозяйка, православная, получает, хоть и не выписывала, «Рыцэж непоколянэй». Я иногда перелистываю этот журнал обскурантов. Не верится даже, что в век революционных сдвигов может издаваться нечто подобное.
У кино «Гелиос» купил «Чарнэ на бялым» — орган левого крыла санации. В этой газете часто можно найти очень интересные для нас материалы,— в наших изданиях цензура не пропустила бы их.
Сегодня два раза пришлось — от Антоколя до самой Волчьей лапы — перемерить ногами город. А сейчас, после всех встреч, мне нужны карандаш и тишина, да такая, чтоб не слышно было даже, как на черепичных крышах Вильно гаснет день, а в небе загораются звезды.
Пишу о «балаганчике», о том, как в 1932-1933 годах в Кареличах, Негневичах. Щорсах мы собирали деньги на МОПР. Ночь. Мороз. Несутся лошади с красной пятиконечной звездой. Останавливаемся возле хат, занесенных снегом: на мотивы колядных песен поем о гибели старого и рождении нового мира, призываем народ бороться за свою свободу. А назову я свое произведение «Каспар. Мельхиор. Бальтазар». Так звали королей, что первыми пришли за Вифлеемской звездой поклониться мифическому Христу. На коляды, чтобы отогнать нечистую силу, все правоверные католики на дверях и окнах пишут мелом первые буквы их имен — К. М. Б. Но это может означать и Комсомольская Молодежь Белоруссии.
Поэзия похожа на того сказочного орла, который, пока несет на себе своего героя, все время требует от него пищи. Герой к концу путешествия вынужден пожертвовать самим собой.
27 июля
Против влияний разного рода бесплодных модернизмов западнобелорусская литература получила надежную прививку, сделанную нашими «опекунами» с помощью каучуковых дубинок. Поэзия наша — тяжелая, как булыжник, вырванный из мостовой в час уличных боев, неблагозвучная, как стон или крик… Другой она сегодня и не может быть. Что до меня, так я интересовался и интересуюсь разными школами и направлениями, но опасаюсь, как бы не попасть на прокрустово ложе их теорий. Пока что меня спасает чувство главного направления, как старого коня чувство дороги.
29 июля
Целый день просидел в библиотеке имени Врублевских в отделении советики. С. дал мне несколько переведенных на польский язык стихотворений Элюара. Это было путешествие в еще одну незнакомую мне страну поэзии. Беда только, что я с опозданием открываю давно известные другим части света.
30 июля
На несколько дней приехал из Вильно домой. B полдень у меня было немного свободного времени, и я начал сбивать из березовых прутьев этажерку для книг, но вскоре пришлось бросить свое рукомесло — меня позвал : собирать рой, что был обнаружен на ели возле бани. Я побежал за лестницей. С роем удалось справиться довольно быстро: собрали его в деревянную кадочку и, плотно обвязав чистой скатеркой, отнесли в пуньку. Вечером, после захода солнца, переселим его в подготовленный отцом старый лежак. Пчелы у нас были давно. Но у деда они не особенно водились. Лучше пошло дело, когда ими занялся отец. Он умел за ними ухаживать, не боялся, если какая-нибудь пчелка его и ужалит. Правда, это редко случалось, пчелы знали его и не трогали.
Притащился сосед — Захарка Колбун. Возле Мяделя, по его словам, кто-то убил бешеного волка, за что ему выдали вознаграждение в 500 злотых, но за то, что он не имел разрешения на охоту, оштрафовали на еще большую сумму. Может, правда, а может, Захарка сам выдумал.
Записываю рассказ деда про солдата, обманувшего царя и пана.
…Служил один солдат из наших краев у царя. Когда он отслужил свой срок, царь у него спрашивает: «Что дать тебе, солдат, за верную службу?» — «Ничего мне не нужно,— отвечает тот,— дай мне только старое седло». Обрадовался царь, что солдат не просит у него ни денег, ни земли, ни богатой одежды, а только — старое седло. И тут же приказал выдать ему седло и за его подписью — соответствующий документ. Солдат поклонился царю и пошел домой. Вернувшись в свои края, пришел к пану, у которого служил когда-то батраком в маёнтке Старое Седло, показал ему царскую грамоту и говорит: «Иди, пан, куда хочешь, потому что маёнток этот мой и я теперь тут хозяин…» Вскочил пан, стал кричать, побежал к ксендзу, к сотнику, к судье. Но так ничего и не смог сделать. Пришлось ему отдать солдату свое Старое Седло…
Снова я зацепился за фольклор, как пьяный за порог.
Ужинали при свете лампы. Завтра с росой собираемся косить.
— Теперь уже можно выспаться,— говорит отец.— Ночи стали длиннее.
Он всегда встает первым и всем доказывает, что больше четырех-пяти часов спать не нужно, это только вредит здоровью. Мы уже и не оспариваем этой «истины»,— знаем, что его ничем не переубедишь.
5 августа
Владек Борисевич привел меня на Скопувку, где в доме № 5 разместилась редакция «Попросту». Он дал мне несколько экземпляров первого номера газеты, которая сегодня отмечает день своего рождения, и одолжил на несколько дней поэму Чеслава Милоша «О застывшем времени».
Наконец-то я купил себе за четырнадцать злотых «батевские« туфли. Как научиться ходить, чтобы не так быстро снашивать обувь?
6 августа
Вчера только к вечеру добрался до Константинова. В конце улицы остановился возле колодца и спросил женщин, у кого можно было бы переночевать.
Хозяева, к которым я попал на ночлег, оказались довольно гостеприимными и приветливыми людьми. Когда садились ужинать, они и меня пригласили за стол. Потом показали мне свои семейные альбомы. По фотографиям я понял, что это шляхетская семья. Почти на каждой были увековечены семейные торжества: свадьбы, крестины, первая исповедь, приезд ксендза, войта, лесничего, встреча в престольный праздник с родственниками, среди которых красовалась и сама хозяйка — еще довольно красивая женщина лет сорока. Ее грудной, хрипловатый голос очень был похож на голос популярной артистки И. Эйхлерувны из театра «Редут».
«Я люблю тебя, Иоан!» — Эйхлерувна произносила эти слова так, что у меня замирало сердце: в них было и признание в любви, и предчувствие трагической развязки... Прошли годы, а я все слышу ее голос. А может быть, просто все тогда воспринималось острей. Помню, как семилетним мальчиком я в первый раз в Москве попал в театр. Для меня ничего там не было условного. Театральный занавес открывал не только мир сцены, но и мир новых понятий, представлений, которые долго потом меня не покидали.
Я так задумался, просматривая фотографии, что не сразу понял, к кому обращается хозяин:
— А пан, видно, хорошо знает польский язык...
И стал расспрашивать меня про мядельскую и долгиновскую шляхту, с которой я почти совсем не был знаком. А он, черт, знал всех. Знал, кто с кем породнился, сколько у кого волок земли, сколько лошадей, коров. Я не удержался даже от того, чтобы не высказать ему свое восхищение и не удивиться живучести, казалось бы, давно отживших свои век кастовых традиций.
Спал я на сеновале. После города запах сена был таким пьянящим, что я сразу провалился в сон, как в бездонный колодец.
Утром меня разбудил веселый гудок шустрого паровозика. Он долго маневрировал на узкоколейке, долго кого-то окликал на переезде, но ему отзывалось только стоголосое эхо бора. Кустики лесного люпина на обочинах дороги были густо затканы паутиной. На них горело целое созвездие росинок — мелких и крупных, всех цветов и оттенков. А возле самого леса стоял дремучий, переплетшийся травостой, в него страшно даже было ступить. Темно-зеленой лентой километрами он тянулся вдоль большака.
Не доходя до Кобыльника, я остановился отдохнуть в старой корчме. Думал, может, найду подводу из Мяделя. Правда, встретил нескольких знакомых возниц, но они с пенькой и льном ехали в Вильно. Ну что ж, как-нибудь дотащимся до дома. Не в первый раз. Чтобы не сбить ноги, старался идти ровно, размеренно, но через какое-то время ловил себя на том, что иду «рысцой». Останавливался. Старался контролировать себя. Нет, наверно, никогда я не научусь возвращаться домой спокойным, медленным шагом…
В этот раз я мог и не идти пешком из Вильно. Деньги на билет у меня были. Но мне очень хотелось купить себе Шолохова, Третьякова и «Коричневую книгу» — книгу о поджоге фашистского рейхстага. Что ж, как говорится, дурная голова ногам покою не дает. Правда, приятно идти и чувствовать, что, сколько бы небосклонов ни смыкалось над дорогой, все они остаются за тобой! Кобыльник, рыбачьи села, Мядель, Новоселки, Триданы, Лукьяновичи, Березняки, Липава, Магдулина… Наконец замаячили и пильковские хутора, и крыша нашей хаты, издалека похожая на шалаш, потому что сам сруб еще скрывается за полосой яровых, за темной зеленью сливовых деревьев.
В тишине слышу скрип журавля. И сразу не терпится утолить дорожную жажду, напиться из домашнего, щербатого от времени, прикрепленного к шесту ведра. На изгороди сушится серое полотно. Это, видно, мама покрасила его в отваре толокнянки или в отстое ржавого железа, чтобы сшить нам будничную одежду. Единственным ее украшением будут самодельные мамины деревянные пуговицы. С частокола смотрят на меня обливные крынки. Смотрят и словно не узнают.
— Закрывай, Женя, ворота, чтоб телок не выскочил на гумно! — слышу звонкий голос сестры Милки, которой никак не удается загнать в хлев шустрого поджарого бычка.
Вот я и дома.
10 августа
Утром налетела сватковская полиция делать обыск. Перевернула все гумно, хату, чердак. Даже в закутах штыками истыкали кули соломы, прошлогодние озадки и мякину. Долго рылись в моих бумагах. Потом достали из ящика изъеденного шашелем хромого самодельного шкафа горстку цветных иконок, о существовании которых все уже давно забыли. Долго не могли разобрать размашистую надпись на Ветхом завете: «В молитвенную память от монаха Иосивалона, 1912 г., 1 августа». Что за странное имя? Этот Иосивалон, кажется, был дальним родственником моей бабки, она рассказывала, что он пешком ходил в Иерусалим. Среди клубков, бечевок, пуговиц лежал подаренный этим богомолом небольшой деревянный крестик «из святого кипарисового дерева».
Старики наши когда-то были очень набожными. Дед своей волей даже установил дома еще несколько праздничных дней. Только в войну, увидев все ее ужасы, и особенно после смерти тяжело контуженного на немецком фронте дяди Тихона он усомнился в справедливости бога и в самом существовании его. Это было заметно и по тому, как с каждым годом все более пустел красный угол в нашей хате, где когда-то был целый иконостас.
Почти до самого вечера полиция перетрясала все закуты. А найти ей удалось только вытертую, в заплатах дедову охотничью сумку, где была горстка пороха на десяток зарядов и несколько манков на птиц.
— А где ружье, старик?
— Было и ружье, да в войну его у меня забрали,— ответил дед, радуясь в душе, что не нашли его ружьишка.
Когда полиция уехала, дед пожалел, что пропал его рог для хранения пороха. И правда, рог этот был сделан им мастерски: прямой, отшлифованный, с красивым орнаментом и крышкой. Острый конец рога похож был на открытый клюв утки, из которого сыпался порох.
30 августа
По уши закопался в общественно-политическую прессу: «Белорусская нива», «Белорусское дело», «Наш голос», «Наше дело»… Делаю выписки. Может, когда-нибудь пригодятся. В Белорусском музее нашел громадные залежи материалов, необыкновенно интересных для писателя и историка.
Около биржи труда на улице Субач собралась нескончаемая очередь безработных. Я медленно прошел вдоль нее, присматриваясь, может, увижу знакомых с железной дороги, спиртового завода, маслобойной фабрики, где, я слышал, в последние дни уволили много рабочих. На другой стороне улицы крутилось несколько шпиков и полицейских. «Годами презрения» мы окрестили нашу эпоху — эпоху кризисов, человеческого унижения, бесправия, наступления фашизма… А может, это еще не самое худшее время? Какое название мы тогда дадим будущему — еще более мрачному? Не знаю, какое нас ждет будущее, но нашему прошлому и настоящему никто не станет завидовать.
В воротах плакала маленькая, замызганная девочка. Кто-то, наверно, ее обидел, а может, потеряла маму.
Почему-то этот плач долго звенел у меня в ушах, даже тогда, когда я очутился на шумной Большой улице, на забитой торговцами, суматошной Немецкой.
7 сентября
Зашел к своим знакомым в Новом Свете, а у них — свадьба. Кто-то из гостей притащил старый граммофон, и начались танцы. Жених — К. не так давно вышел из тюрьмы. Мы вместе с ним учились на курсах техников. Хороший парень. Невесту его я когда-то встречал в Новосветском кружке Товарищества белорусской школы, где она работала библиотекаршей. Я у нее получал Синклера, Барбюса, Роллана, новинки советской литературы. К. обещал передать мне несколько стихотворений, написанных нашими поэтами в Лукишках. Может быть и удастся где-нибудь напечатать, хотя они, по его словам, почти все крамольные.
Во вчерашнем номере «Курьера виленского» напечатана статья о выступлениях Я. Коласа, М. Климковича и А. Александровича на съезде советских писателей в Москве. Статья злобная. Видно, писал ее кто-то из санационных или хадекских [12] кругов, скрывшись под латинской буквой «Р», потому что сама газета до этого времени белорусскими делами почти совсем не интересовалась. И вдруг…
Поздно, опустевшими улицами возвращался на свою квартиру. Только на Колеевой под тенью старых тополей слонялись проститутки да у Острой Брамы попрошайничало несколько богомольцев. Бледный свет качающихся фонарей блуждал по их согнутым плечам, по молчаливым стенам костела, по рекламным афишам кино, среди которых выделялась безобразная маска «Франкенштейна». Ночь темная. В небе — редкие звезды, словно остальные склевали журавли, отлетая в теплые края. Вчера, когда был на Антоколе, неожиданно услышал их клекот. И не было человека, который бы не остановился и не проводил их прощальным взглядом.
15 сентября
Встретил Сашку Ходинского. Обрадовались друг другу, потому что давно не виделись. Он обосновался на Снеговой. Договорились, что на какое-то время я остановлюсь у него. Вечером я перенес свой багаж с Буковой на новую квартиру. Хозяйка притащила с чердака раскладушку. Отодвинув стол, будем ставить ее в нашей тесной проходной комнатке на ночь. Единственное окно упирается в красную черепичную крышу соседнего деревянного дома. С нашего второго этажа можно увидеть закопченные паровозным дымом привокзальные здания и даже часть перрона. Во дворе до поздней ночи — лай собак, сварливый голос дворничихи и перебранка пьяных.
Сашка углубился в учебник химии, а я начал перетрясать свои заметки. Как гоголевский Плюшкин, чего только не насобирал я за последние дни! Нужно все записи привести хоть в какой-нибудь порядок — лишнее выбросить, а то, что стоит внимания, отложить или сразу попробовать переплавить в стихи.
Не могу никак восстановить в памяти одно из своих тюремных стихотворений — «Лукишкинские витражи». Я его давно переслал Лю с товарищем, который вышел на волю, но оно до нее не дошло. Видно, придется писать заново… Писать и писать. Стихи стали для меня хлебом и воздухом, воздухом и хлебом.
16 сентября
Сегодня в студенческой «Менсе» за соседним с моим столом разглагольствовал какой-то эндек, ратовавший за теорию «национального владения землей». Он доказывал, что земля, находящаяся в руках польских помещиков,— земля польская, и право распоряжаться ею принадлежит только полякам. Кажется, еще до революции мракобес С. Маевский проповедовал нечто похожее, обосновывал свою «теорию» тем, что в руках польских магнатов находилось более 50 процентов всей земли в Белоруссии. Кстати, политику «национального владения», дополнив ее политикой выселения белорусов из пограничных районов (протяженностью в 120 км), пацификациями и ассимиляцией, давно уже проводит правительство Польши, задавшееся целью расширить на востоке этнографические границы господствующей нации до самой рижской границы. Старая история. Уже сколько раз на нашей родной земле хоронили нас разные «благодетели» — на земле, где еще и сегодня, как в далекие времена «Великого литовского статута», считается одинаковым: что убить мужика, что собаку. Только народная поговорка гласит: кого при жизни хоронят, тот живет дольше тех, кто хоронит. Обо всем этом необходимо говорить в нашей печати. Народ может многое простить писателям, только не молчанье в час, когда решается его судьба. А в голову лезут какие-то неказистые стихи…
1 октября
Трофим развернул небывалую деятельность среди виленской интеллигенции. С кем он только не встречался. Вчера Зося Асаевич познакомила его с Г. Будько, который крутится около эсеровского журнала «Рассвет» и увлекается технократическими идеями. Целый вечер Трофим с ним разговаривал, агитировал его сотрудничать с нами в рамках Народного фронта, но только зря потерял время.
Вечером зашел ко мне Феликс 3. Я познакомился с ним, еще когда он был батраком в Озерцах, что возле Глубокого. Нужно помочь ему сменить одежду. Зашли в магазин братьев Яблоковских. Дорого. Не по нашему карману. Потащились на Немецкую улицу. Вспомнили нашу первую встречу хмурым весенним утром 1933 года, когда я чуть не утонул с дырявой своей лодкой; вспомнили и моего дядю Л. Баньковского, который помог мне в то время найти в Озерцах пристанище. Позже мы зашли с Феликсом в редакцию «Попросту», где застали старого моего друга М. Урбановича. Он вместе с другими работниками редакции был занят рассылкой очередного номера газеты, писал адреса.
Был у Эдварда. Он интересовался, над чем работаю, что читаю. Обещал познакомить меня с творчеством Т. Крамера — человека с горьковской биографией.
В последние ночи мне снятся какие-то цветные сны. Кажется, и красок таких в природе нет, чтоб можно было воспроизвести их.
На глаза попался курс валюты: сообщается, сколько злотых стоит доллар, сколько — франк, марка, рубль, крона. Не указана только стоимость крови и пота. После кризиса они совсем обесценились.
Все чаще газеты Народного фронта выходят с белыми пятнами. Цензура обнесла нас таким частоколом своих статей и параграфов, что сквозь них видны только башни костелов или стены тюрьмы. И все-таки никак не удается панам оградить народ от влияния советской пропаганды и литературы. Они, если б могли, и солнцу запретили бы всходить с востока. Те, у кого нет аргументов, всегда отвечают пулями и арестами…
11 октября
С трудом разыскал на Пивной улице своего старого товарища Н. Когда-то мы учились вместе на курсах техников. Улица теперь так раскопана, что ночью можно голову сломать. Но прохожих тут мало. Да и те какие-то медлительные, сонные, словно не знают, куда им девать время. Я просмотрел газеты, которыми был завален стол Н.: стычки на абиссинско-сомалийской границе. А в Лиге наций — дебаты, дебаты, которым и конца не видно.
Н. сейчас работает на Нарочи, где строится для гимназической молодежи яхт-клуб имени полковника Лиса-Кули. Это что еще за зверь?
Нужно было бы сходить на фильм «Возвращение Франкенштейна» или «Каприз испанки» с Марлен Дитрих, но Н. затащил меня на выставку М. Равбы, где мы долго любовались его картинами: «Старая часовенка», «Через окно», «Вилия», «Зеленое озеро», «Голубая вилла».
24 октября
Белорусская хадеция опубликовала в «Кринице» развернутый ответ на предложение ЦК КПЗБ о создании подпольного антифашистского фронта. Необходимости в публикации этого ответа, мне кажется, не было. Просто опасаются лидеры хадеции, как бы вдруг их не заподозрили в ведении переговоров с коммунистами.
В «Редуте» последний день идет «Чудесный сплав» в постановке Ченгера. А в городе на киноафишах снова появился пресловутый Тарзан.
2 ноября
Суббота. У меня два дня, свободные от встреч. Ходил смотреть, как справляют поминки на Россах. Наиболее торжественно это происходило у могилы И. Лялевеля; туда пришли со своими знаменами все университетские корпорации: Рутения, Батория, Вильнения, Снедеция, Кресовия, Леонидания, Пилсудия и даже Полессия…
На могилах горели свечи. Особенно красиво все это выглядело вечером. Казалось, это звезды упали на землю и теплятся трепетным светом. И что-то неумирающее было в этом их свечении.
10 ноября
Вечером взялся за стихотворение «Серп солнца».
…Комната — однооконный сундук,
Стол-инвалид подпирает стенку…
Стихотворение это — про нашу с Сашкой Ходинским комнату. Образы — под рукой, не надо за ними далеко ходить.
Переписал для архива одно из своих ранее написанных стихотворений — «Вламываясь в двери» (1932). Потом начал перелистывать сборник Бальмонта. Когда-то я им увлекался, а сейчас он мне кажется неглубоким, однозначным...
В комнате холод, как в собачьей будке, я накинул на себя все свое движимое имущество — покрывало, пальто, шарф. Одно только полотенце белеет на вешалке. По потолку, когда гаснет свет в комнате, до самого утра перемещаются отсветы уличных фонарей.
12 ноября
Забежал к К. Застал его за книгой Э. Пискатера. Он что-то подчеркивал, выписывал. Собирается, говорит, писать статью о театре. Стол его, как всегда, завален различными, иностранными — немецкими и французскими,— газетами и журналами. Стал уговаривать меня, чтобы я проштудировал Бергсона и Фрейда, без которых, по его мнению, трудно понять новые течения современного европейского искусства и литературы, Между делом прочел мне интересное высказывание Фрейда о религии: она — по Фрейду — является бегством от ответственности в мир фантазии.
Я показал ему стихи наших революционных поэтов, напечатанные в последнем номере лукишкинской «Решетки». Понравились. Четыре стихотворения переписал. Обещал послать своим друзьям в Варшаву, попросить перевести их на польский и еврейский языки и, если удастся, напечатать.
15 ноября
Закончил «Акт первый». Пытаюсь освободиться от старых поэтических канонов, вырваться из плена певучести, традиционной образной системы, но пока на этом пути у меня больше поражений, чем удач. Ощущение кризиса архаичных форм еще ничего не дает. К новому трудно подобрать ключи. Может быть, и не найду их, потому что само по себе новое не существует. Каждый художник должен самостоятельно его создать. А пока что записываю темы будущих стихотворений: про неразменный рубль, про двенадцать маляров — двенадцать месяцев, про новогоднюю карусель (политическая сатира) и антикварный магазин, где выставлены для продажи санационные, полонофильские, антисемитские и разные шовинистические пугала.
Заходили ребята из Белорусской гимназии. Даже не раздевались — в комнате моей холодно, как в сарае.
Не ошибся тот, кто назвал нашу улицу Снеговой. И днем, а особенно ночью все больше и больше донимает холод. Что же будет, когда наступят морозы? Правда, за те семь злотых, что я плачу хозяйке за свой угол, трудно найти что-нибудь лучше…
21 ноября
Пишу вступление (или предисловие) к поэме о Нарочи, хотя, признаться, никакого плана этой поэмы у меня еще нет. Надеюсь на Музу: может быть, она, прочитав мои первые строки, что-нибудь подскажет. Так было не раз. Итак — не во имя отца и сына и святого духа, а во имя дела, за которое боремся, во имя победы и светлого будущего — начинаю.
Деревня, к тебе мы — певцы твои — скоро придем
Не с нищей сумой наших песен, пронизанных плачем.
На струнах рассвета березовым гибким смычком
Мы завтра сыграем иначе…
22 ноября
Приехал Кирилл Коробейник. Рассказал, что перед самыми Октябрьскими праздниками кто-то на братские могилы красноармейцев, что около нашей Красновки и в Липовском бору, возложил венки с надписями на красных лентах: «Да здравствует революция!», «Да здравствует КПЗБ!» Полиция несколько раз делала засады в лесу, но так никого и не поймала.
Расправившись с селедкой и выпив по нескольку стаканов чаю, мы пошли с Кириллом на Остробрамскую улицу в магазины белорусской книги. Ребята со Слободы и Мацков просили его привезти белорусские календари. Но Кирилл кроме календарей купил еще «Сымона-музыку» и «Венок», портреты Я. Купалы и Я. Коласа. Он, наверно, оставил бы тут последние деньги, если бы я не пообещал ему некоторые книги бесплатно с помощью дяди Рыгора достать в Товариществе белорусской школы. И правда, день этот выдался урожайный. Наколядовали мы с ним целый мешок литературы: Маркс, Энгельс, Плеханов, Сталин, несколько экземпляров хрестоматии Дворчанина, песенники, несколько годовых комплектов старых журналов, сборники одноактных пьес…
Возле еврейского клуба «Макаби» встретили группу пьяных корпорантов. Слышно было, как где-то зазвенело разбитое стекло.
Проводив Кирилла к поезду, поздней ночью вернулся в свою снеговую конуру. На некоторых улицах почему-то совсем не горели фонари. Густой туман опустился на город. Только извозчичьи лошади, на память знающие все виленские закоулки, гулко цокали подковами по промерзшей мостовой.
24 ноября
И день праздничный, и погода ничего себе, и ночью никто не будил. Можно было бы радоваться, если бы не испортил настроение Юпитер, который спустил на наши кресы воеводой известного ассимилятора и держиморду— пана Ботянского. В костелах бьют в колокола, сзывая на мессу всех черносотенцев.
Вечером пойдем с Лю, которая завтра уезжает в Варшаву, смотреть «Анну Каренину». Анну играет Грета Гарбо.
9 декабря
В 7 часов 12 минут вечера над городом завыли сирены — учебная воздушная тревога. Погасли все огни.
Я остановился на улице Мицкевича в подъезде напротив ресторана «Штраль». В некоторых домах зажгли свечи. Автобусы и машины шли медленно, с замаскированными, пригашенными фарами. Наверное, больше всех этим затемнением воспользуются разного рода преступники. Позавчера, рассказывали, очистили обувной магазин фирмы «Батя». Сколько там было хороших ботинок!
Почти над самой крышей пролетело несколько самолетов, мигнули огоньки их крыльев.
Очень грустно, что Лю уехала в Варшаву. Нет рядом самого близкого человека. Трофим запретил даже переписываться. Я и сам знаю, что ни о какой переписке сейчас не может быть и речи. И все же… Зайду к ее матери, может, у нее есть какие-нибудь вести из Варшавы.
10 декабря
Изучаю «Малый статистический ежегодник». По-моему, по данным статистики легче предугадать развитие событий, чем по произведениям нашей литературы.
Голова какая-то пустая. Болит. Может, потому и болит, что пустая. Подставить ее, что ли, хоть под сквозняк, чтоб проветрилась.
Сегодня, разыскивая дом, в котором жил П., я долго плутал по переулкам Антоколя. В темноте наткнулся на какой-то пустырь, на нем было много битого стекла, бутылок. Затишье. Туман. Что можно создать из битого стекла и тумана? Догнал какую-то женщину. Идя следом за нею, вышел на освещенный перекресток, на котором дремал извозчик. Условились с П. о моем выступлении на вечере в Литовской гимназии. На этом вечере выступят и дядя Рыгор со своим хором, и Михал Забэйда-Сумицкий. Собирался еще подъехать М. Машара.
П. заметил, что я заинтересовался репродукциями, висящими на стене его комнаты.
— Это Теофиль Квятковский, повстанец, близкий друг Мицкевича, Шопена… Не знаю, где мои хозяева достали эти репродукции. Вот нашел у них — советую и тебе прочесть — биографию революционера и бывшего каторжанина М. Пехаля «Горсточка пепла».
Угостив меня перловым супом, оставшимся, видно, от обеда. П. начал возиться у радиоприемника. Долго не мог поймать Минск. А когда поймал, мы услышали только гул Красной площади и бой кремлевских курантов.
Возвращаясь на свою холодную квартиру, чтоб сократить дорогу, начал сочинять какие-то стихи.
Белые стены военной тюрьмы на Антоколе, всегда щедро освещенные фонарями, показались мне громадным листом бумаги. Хотелось написать на нем стихотворение, да такое, чтоб прожгло их огнем, чтобы никогда не смогли его стереть часовые.
15 декабря
Выписка из «Курьера виленского»: на съезде польских учителей в Вильно директор семинарии Матушевич сказал, что регулярное посещение школы тут, на Северо-Восточных землях, является не только вопросом школьного образования, но и вопросом общественно-государственного значения. Призывал «вальчить» — бороться за польскую культуру на границах государства. Вот она — одна из главных причин, почему родители, дети которых не посещают школу, наказываются штрафами. А у нас некоторые наивно полагали, что паны стараются дать образование белорусским детям!
17 декабря
Сегодня были довольно далеко за городом. С товарищем А. ездили к его родителям. Ночь застала нас в дороге, в семи-девяти километрах от хутора, до которого по снежной целине да по крутым понарским перевалам едва дотащила нас замученная коняга случайного возницы-литовца.
Родители А., узнав, что я когда-то вместе с их сыном сидел в Лукишках, очень радушно встретили меня. Вместе с нами усадили за стол и нашего возницу. Он оказался знакомым хозяина и, узнав, что мы свои люди, отказался взять деньги за подводу, да еще и пригласил, если снова случится быть в их местах, наведаться и к нему.
19 декабря
Вчера умер в Варшаве Альберт Радзивилл, «XVI ординат Несвижа, XIII — Клецка, граф Миры, кавалер Мальтийский», один из тех проклятых магнатов, что на труде и крови нашего народа нажили себе неисчислимые богатства и привилегии. Неужели минует его ад? Уж очень взялись все святые отцы молиться за его душу, за отпущение ему грехов…
У С. одолжил годовые комплекты украинского журнала «Окна» (1930-1932) и несколько новинок советской литературы. Трофим советует мне, чтоб прочнее легализоваться, поступить на какие-нибудь курсы по подготовке к экзаменам на аттестат зрелости.
Сегодня разговаривал с Франуком Г., который связан с этими делами. Обещал помочь, предложил даже ходить на репетиторские занятия к нему.
24 декабря
У всех у нас праздничное настроение. После стольких усилий вышел наконец первый номер газеты «Наша воля». Всю ночь в студенческой комнатке редактора В. Склубовского надписывали адреса. Утром погрузили весь тираж на извозчичьи сани и отвезли на почту. На Татарской улице, у подъезда дома № 15, где помещается редакция, уже второй день крутится какой-то подозрительный тип. Видно, выслеживает, собака!
После бессонной ночи мороз кажется более сильным, чем показывает термометр на вокзале, куда я на минуту забежал погреться. Улицы, дома, люди, деревья и даже ветер — все, казалось, закоченело.
25 декабря
Нужно будет покопаться в Белорусском музее,— может, там удастся найти какие-нибудь произведения малоизвестного поэта-самоучки Морозика. У С. я узнал только, что он как будто читал на белорусском языке свои стихи при открытии памятника Екатерине в Вильно и что ему покровительствовал тогдашний редактор газеты «Северо-Западный край». Этот С. — ходячая энциклопедия. Все, черт, знает.
27 декабря
По случаю изменения программы белорусской хадеции набросал несколько строк сатирического стихотворения:
Ксендз на сутану напялил дерюгу,
Даже не брезгует лапти носить,
Брюхо он стал подпоясывать туго,
Лишь бы дурман свой повыгодней сбыть.
В студенческом союзе поспорил с каким-то эндеком из-за белорусского языка. культуры. Не перестаю удивляться тому, что люди, которые еще вчера находились в такой же ситуации, как мы сегодня, сами становятся душителями, угнетателями других народов. Впрочем, особенно удивляться нечему; допусти только к власти некоторых мракобесов с Завальной улицы [13] и из других белорусских шовинистических зверинцев — и они, наверное, делали бы то же самое.
В последнее время, когда принимаюсь за новое стихотворение, почему-то возникает тревожное чувство, что мне его не дадут закончить. Поэтому зубную щетку и мыло на ночь кладу на всякий случай в карман пальто.
28 декабря
Всего несколько дней осталось до Нового года. Не знаю, где и как буду его встречать. Мой Дед Moроз — в синем полицейском мундире с трехзначным номером на шапке — вчера приходил проверять, что я делаю. Не собирается ли пан прокурор повесить на мою новогоднюю елку несколько своих повесток и статей уголовно-политического кодекса?
Нужно переписать все новые стихотворение и попросить кого-нибудь из наших виленских старожилов припрятать их от недремлющего ока моих надоедливых опекунов. П. советует мне уехать на несколько недель в Пильковщину. Наверное, завтра двинусь в путь-дорогу. Да и так нужно ехать домой — подремонтировать здоровье, одежду, обувь. Хорошо было бы, если б на постоялом дворе мне удалось найти подводы знакомых купцов и на них добраться до Кривичей или Мяделя.
Ветер крутит снег над крышами города. Может, будет оттепель?
30 декабря
Пишу очерк о лесорубах, об их каторжном труде. Пишу на польском языке, чтобы легче пробился наш голос в большой мир. Элиза Ожешко назвала Д. Конрада предателем за то, что тот писал на английском языке. Тут она, как говорится, перегнула палку. Правда, Д. Конрад, отказавшийся от языка отца, с которым он в свое время страдал в Вологодской ссылке, бросил и народ свой в самые тяжелые годы его подневольной жизни. Странные и непонятные это страницы в биографии автора «Негра из Нарцисса», «Лорда Джима», «Ностромо».
Записываю, чтобы не забыть, высказывание С. Будного о языке: «Глупость — пренебрегать языком одной страны, а язык другой превозносить до небес».
Пишу стихотворение «Последняя страница» — стихотворение о летописце.
А в поле начинает разыгрываться метель. От ветра колышутся подвешенные под амбаром баранки лыка, засунутое под скат крыши косовище, поскрипывает потолок, словно бы по нему кто ходит, а в трубе — черт играет на дуде. Вечером по какому-то делу к отцу пришел Янук Чернявский. Рассказал, что одному улану, который приехал в отпуск и, подвыпив, сцепился с хлопцами, не только сломали саблю, но и ребра поломали. Полиция отвезла его чуть живого в Мядель, а из Мяделя в Вилейку.
Неожиданно, когда все уже спали, приехал с литературой Макар Хотенович. Я предложил ему заночевать, но он не согласился. Вернул взятый у меня наган № 46847, дал немного передохнуть лошади и снова тронулся в дорогу. Я проводил его до кладки. Хорошо, что к утру метель успеет замести следы от полозьев.
31 декабря
Обувшись в веревочные лапти, протаптывали сегодня с отцом дорогу в Неверовское, где осенью мы расчистили новую делянку под сенокос. Сейчас оттуда нужно было вывезти дрова и несколько старых, дуплистых ольховых колод для лежаков. На болоте вспугнули беляка. На Высоком острове на одной из берез, похожие на подвешенные шапки, сидели тетерева. Низкая полоска зари лежала на кустарниках. Казалось, они горят и не сгорают в ее огне. Снег во многих местах был расшит следами ласок и мышей. Они обрывались у кучи валежника и уходили под землю так же неожиданно, как и появлялись.
Возле пуньки — сдвоенные следы зайца и лисицы, которая, видно, тут охотилась. Тишина. Только перестук дятлов в лесу да тихий шорох наших шагов. А идти все трудней и трудней. Местами ноги проваливаются в проталины, обрастают снегом и льдом и становятся тяжелыми, как колоды.
Усталые, притащились домой. Когда мать готовила ужин, я попросил ее, чтобы она пересказала мне польскую народную песню, что пели в ее родной деревне. Песня эта — диалог обманутой девушки и парня, который обещал, но не брал ее замуж,— видно, родилась в той католической среде, где бытовал своеобразный, густо заправленный белорусизмами, польский язык.
Записал несколько строф, больше не удалось — маму позвали в хлев, начала телиться корова. Я остался один в избе сторожить охваченный веселым пламенем чугунок с картошкой. Дрова были еловые — сухие, трескучие. Когда горят такие дрова, у нас говорят — не нужно никаких приправ,— в еде и так будет полно шкварок.
2 января
Был на наших пильковских хуторах. Захарка Колбун рассказывал, что в Мяделе он слышал по радио выступление Ботянского. Беда, что он ничего не понял из этого новогоднего выступления пана воеводы. Помнит только, что тот призывал: «Лицом к деревне».
— Что б это могло означать? Может, новые налоги?
Сватковская полиция, распространяет воспоминания Ф. Алехновича о Соловках. Хлопцы смеются, что автор поместил в этой книге две свои фотографии — одну соловецкую, другую виленскую — и что на первой он выглядит гораздо лучше. Книгу вскоре, даже не дочитав, искурили наши заядлые курильщики.
В Великом бору — полно заячьих следов. Снег не всюду еще прикрыл всходы ржи и запаханный люпин, вот и сбегаются сюда косоглазые полакомиться.
Ветер. Да такой, что на болоте звенит обледеневшая ракита.
7 января
Возле гумна, слышно, кто-то остановился. Приехал задубенский Иван — сын дяди Игната. Я помог ему распрячь коня и втянуть сани под поветь. Он замерз, едва отогрели. Когда мы ушли с ним спать в новую хату, он рассказал мне, что в Задубенье приезжал из Вильно Рыгор Ширма, прочитал им интересную лекцию о литературе и ее роли в общественной жизни. Слушателей набралось столько, что самая большая изба в селе не смогла всех вместить.
Мне хотелось его расспросить еще про работу их кружка ТБШ, и о школьных делах, и о бывшем путиловце М. Хотеновиче, но собеседник мой, утомленный дорогой, быстро уснул — по всей хате разнесся его мощный, переливистый храп.
8 января
С обедом сегодня запоздали. Ждали, пока дед с отцом вернутся с обхода. Отец ходил проверять, замерзло ли болото и можно ли добраться до стогов, чтобы начать вывозить сено из Неверовского; дед, как обычно, интересовался больше охотничьими делами. В Красновке он обошел зайца. Ночью через выгон (он видел свежие следы) прошли волки, но приманку, что возле бани, почему-то не тронули.
Наготовив на сеновале коровам трясянки, мы отправились на охоту. Собак не брали, чтобы не привлечь их лаем нежеланного свидетеля: и так хватало слежки лесников и всяких доброхотов.
Мне выпала неблагодарная роль загонщика. Только снег вытоптал, а зайца на стрельцов так и не удалось выгнать. По дороге домой с высоких осин, что у пастбища, согнал нескольких тетеревов. Полетели они на Бель. Следом за ними отлетела и вспугнутая внезапным дуновением ветерка вечерняя заря. Шумели сосны. Они все сильней и сильней раскачивали свои темные вершины, словно расчищали небо для вечерних звезд.
9 января
В Вильно открылся большой политический процесс так называемой «Левины акадэмицкей». На скамье подсудимых настоящий интернационал — поляки, белорусы, литовцы, еврей: Ендриховский [14], Штахельский, сестры Дэвицкие, Петрусевич, Околович, Смаль, Щакола, Урбанович, Друта, Лифшиц. Всех их обвиняют в принадлежности к КПЗБ. Официальные круги растерянно и с сожалением сетуют на то, что пропаганда с Востока начинает проникать в среду польской интеллигенции. Надо скорей ехать в Вильно, чтобы успеть на этот процесс.
Вчера было затмение луны. Но увидеть его не удалось — небо было пасмурным. Несколько раз мы выходили с дедом во двор — думали, распогодится.
Когда ветер стихал, слышно было, как где-то в Неверовском выли волки. До поздней ночи переписывал свои новые стихи, которые думаю отдать в «Нашу волю». Все еще не могу освободиться от разных литературных влияний. Кажется, Шатобриан говорил, что оригинальный писатель— не тот, кто никому не подражает, а тот, кому никто не сумеет подражать.
15 января
Дорога, дорога! Под скрипучее пенье полозьев я задремал. Проснулся только за Сватками, почувствовав, как мороз начинает хватать меня за ноги. От озерка почти до самого Городища шел или бежал за розвальнями. В бору догнал возниц из Габов, которые везли доски и шпалы. Некоторые из них узнали отца, стали расспрашивать, куда едет. Плотней закутавшись в тулуп, я зарылся в солому и, чтобы снова не уснуть, начал обдумывать свои виленские дела, встречи, планы, хотя последние так часто в моей жизни менялись, что о них не стоило думать.
Даже не заметил, как мы доехали до станции Кривичи. Привязали к вокзальной ограде своего Лысого и подбросили ему кошель с сеном. Решили, что отец не будет дожидаться моего отъезда — и время позднее, и конь может, испугавшись поезда, наделать беды. Попрощались. Вскоре холодная темень ночи поглотила коня и розвальни со сгорбленной фигурой отца, которому я столько в жизни стоил забот и который теперь один, я знаю, обеспокоенный, встревоженный, возвращается домой.
Вскинув на плечи мешок с домашними харчами, замерзший, я поплелся к темному зданию вокзала. Только за полчаса до прихода поезда там возле кассы зажигали лампу, а на перроне — два газовых фонаря. Я всегда любил присутствовать при этой операции, а потом вместе со знакомым железнодорожником ждать со стороны полустанка далекого паровозного гудка и грохота колес пассажирского состава.
А ветер все усиливался. Не знаю, как мой отец доберется в такую непогоду домой…
17 января
Хорошо, что успел вернуться в Вильно вовремя. На столе меня уже ожидало несколько писем, на которые нужно было срочно ответить. Да и без этого набралось много неотложных дел. Под вечер вручили еще и повестку, чтобы 20 января в 10 часов явился в городскую управу. Может, по делу, связанному с военной службой или получением паспорта?
Сегодня мы целый день работали с Павликом (Самуил Малько) над материалом для «Нашей воли».
Под вечер пришел Герасим (Николай Дворников). Принес кучу новостей из города, несколько корреспонденций и заметку о сезонных рабочих, выезжавших прошлым летом с Виленщины в Латвию,— их было более тридцати тысяч. Присел погреться у печки. Сказал, что целый день ничего не ел. Павлик наскреб в кармане 50 грошей и попросил Любину мать купить нам что-нибудь перекусить. А она умудрилась как-то на эти жалкие гроши устроить нам такой обед, какой давно уже никто из нас и не видел,— суп с хлебом, картошка с рубцом, чай!
Когда начало смеркаться, Герасим попрощался с нами. Мы подождали, пока он своей моряцкой, вразвалку, походкой не вышел за ворота, а потом двинулись и сами через сосняки старого кладбища. Хоть поздно уже было, но я успел еще попасть в кинотеатр «Пан» на прекрасный фильм Стернберга по роману Достоевского «Преступление и наказание», отмеченный международной премией в Венеции. Игра актеров произвела незабываемое впечатление.
Домой возвращался лабиринтом средневековых улочек, где жила преимущественно еврейская беднота. Каждый раз, когда заглядываю сюда, я спрашиваю себя: как и чем живут тут люди? Голая холодная мостовая, старые, заплесневевшие кирпичные дома, как чахоточные, стоят, задыхаясь без глотка свежего воздуха. В некоторых переулках даже тротуаров нет. Чтобы разминуться с извозчиком, нужно переждать в ближайших воротах, из-под которых и зимой и летом плывет в сток какая-то вонючая жижа.
18 января
Путрамент познакомил меня со своей соседкой по квартире, бывшей ученицей Коненкова, скульптором Леоной Щепанович. Когда мы вошли к ней, я сначала растерялся — где же сама хозяйка? Вся ее комната была заставлена чертями, водяными, лесовиками, ведьмами. Такого сборища разной нечисти не встретишь, наверно, и в повестях Гоголя. Все фигуры — в натуральный человеческий рост — вырезаны из дубовых пней, колод карельской березы, смолистых пней. И сама пани Леона Щепанович — седая, маленького роста женщина, с длинными жилистыми руками, широкими мужскими плечами и морщинистым лицом — чем-то была похожа на эти сказочные персонажи. Только глаза ее смотрели молодо и приветливо.
— Ну и соседство у тебя! Ночью они тебе не снятся? — спросил я Путрамента.
Я с интересом присматривался к этой женщине. Она когда-то училась вместе с Маяковским, была знакома с ним, а сейчас одиноко живет в своей мастерской на четвертом этаже в окружении чудищ — порождений какой-то болезненной фантазии, созданных ее талантливыми руками.
Поджидая Г., я долго стоял у пешеходного моста, который, словно танцовщица, застыл над бурливой Виленкой в раздумье: на какой берег лучше перепрыгнуть?
Захватил меня интересный ритм народной песни. 3аписываю. Может, когда-нибудь пригодится.
Но то чорт, не то хорт,
Не то цень ці спакмень...
Был на постоялом дворе, где встретил городецкого смолокура Лейбу. Он мне дал несколько адресом своих знакомых в Малиновке, Вытресках, Буде, Кривичах, по каким нужно будет послать «Нашу волю».
На улице слышен звон шараховок. За окном мерцают далекие звезды. Холод, который, кажется, идет от них, заставляет меня сильнее любить нашу, хоть еще и не оборудованиую для счастья, землю.
19 января
Газеты принесли известие о смерти нобелевского лауреата, последнего и самого выдающегося певца английского империализма Р. Д. Киплинга. Последнего, потому что уже приближается час захода солнца над его империей, над всем тем, чему он верно служил, словно колониальный солдат.
Последнее время в Вильно и разных уездных центрах правительственные круги организуют многотысячные антилитовские митинги и демонстрации, на которых выступают генералы (Осиковский, Желиговский), старосты, войты, требующие амнистий для поляков в Литве, школ, свободы слова — всего того, чего сами не дают тут ни литовцам, ни белорусам, ни евреям.
Видно, я ошибался и продолжаю ошибаться, деля стихи на агитационные и лирические. Поэзия едина. Все дело в том, как получить этот чудесный сплав. А пока что портим темы. И какие темы!
Прочитал годовой комплект «Колосьев» за 1935 год. Если бы не было перепечаток из советской белорусской прозы — Зарецкого, Лынькова, а в поэзии — наших классиков, очень бедно выглядела бы литературная часть этого журнала. Западнобелорусская поэзия представлена пасторальками. Диву даешься: откуда они у народа, жизнь которого полна трагедий?
Сегодня потерял день в ненужных препирательствах с безнадежным графоманом-хадеком, которого кто-то прислал ко мне из «Пути молодежи». Следовало бы вставить в утреннюю молитву слова: «Сгинь навеки все, что мешает работе!»
27 января
Наверно, нигде не дуют такие пронизывающие ветры, как на Зверинецком мосту и Лукишкинской площади. Единственное спасение — бежать под защиту кирпичных домов. Около ресторана «Затишье» меня остановили крики газетчиков:
— Экстренное приложение «Курьера»!
— Выстрелы в здании суда!
За пять грошей я купил газету. В мигающем свете фонаря прочел: «Дня 27/І с. г. в окружном суде в Вильно рассматривалось дело Р. Колен и других семнадцати человек, обвиняемых в принадлежности к КПЗБ. Во время показаний Якуба Стрельчука из публики, находившейся в зале суда, к свидетелю подошел молодой человек и, схватив его левой рукой за ворот пиджака, четыре раза выстрелил в него из револьвера, потом бросился бежать к дверям, которые были в это время открыты, потому что вышел служащий суда Голонд.
За покушавшимся бросилась полиция и работники секретной службы, от которой он отстреливался и одного человека ранил в ногу… Из главного вестибюля он повернул на лестницу, направляясь к выходу из здания суда, но был ранен полицией и упал на ступеньки. Человек этот оказался Сергеем Притыцким…»
Такие случаи были известны и раньше, но тут было что-то неизмеримо большее. Каким нужно быть мужественным революционером, чтобы отважиться привести в исполнение приговор над предателем в самом логове врага!
Я несколько раз пробежал глазами скупую информацию ПАТ [15], напечатанную большими буквами во всю страницу газетного листа. Хотелось обо всем узнать более подробно, но больше я ничего не нашел, а вторая страница газеты, к сожалению, была пуста. Когда в эту сырую, ненастную ночь я притащился в свою конуру, хозяйка, ее дочка Оля и их гость, бывший царский офицер Рогозин, все уже знали о событиях в суде. Вслед за мной пришел с этой вестью и Сашка Ходинский.
Рогозин, оказывается, пишет стихи и печатает их в эмигрантских газетах. Ему хотелось познакомить нас со своим творчеством. Но только сегодня не до его стихов.
Когда все разошлись, погасив свет, мы с Сашкой еще долго не могли уснуть, все говорили о подвиге Сергея Притыцкого.
29 января
Заходил на постоялый двор, что около крытого рынка, где останавливаются возчики с товарами мядельских купцов и нарочанской рыбой. Знакомый лавочник Иоська привез мне посылку из дому: кусок свежего сала (видно, закололи кабана), несколько сухих сыров и старый отцовский пиджак. Не люблю я это старье: то оно слишком тесно, то велико. Выглядишь в нем всегда как чучело. Никак не могу разжиться деньгами на одежду своего размера. У нас, чтобы купить что-нибудь новое, будут раз двадцать прикидывать на семейном совете и чаще всего дело это отложат до следующего престольного праздника. Помню,, однажды, когда я еще учился на мелиоративных курсах, я до того доносил свою обувь, что не в чем было ехать в Вильно. Дали мне тогда бабкины брезентовые, на резиновой подошве туфли, которые она припасла себе на смерть. Я и недели их не проносил, как они разлетелись, и, пока мне не прислали новые, несколько дней не ходил на практические занятия с теодолитом.
На постоялом дворе познакомился с некоторыми, возчиками из Гатович и Бояров. Хорошие хлопцы. Просили, не могу ли я где-нибудь достать им белорусские книги, газеты. Условились, что они перед отъездом зайдут ко мне, а я постараюсь что-нибудь для них подготовить. Дали мне несколько адресов, по которым нужно будет высылать «Нашу волю».
Около Окружного суда снова полно полиции: начался новый процесс над группой коммунистов во главе с Ш. Хмельник.
30 января
Увлечение в нашей западнобелорусской литературной среде урбанизмом, техникой, астрономическими сюжетами (чем переболел в свое время и я) было смешной данью моде, занесенной восточными и западными ветрами в край курных хат, скрипучих сох, лаптей и лучины. А пока что нетронутой целиной лежит у нас историческая тема в ожидании своего Вальтера Скотта, Сенкевича.
Мне кажется, когда начинаешь писать, самое трудное — научиться на все смотреть своими глазами и воспитать в себе художественное чувство меры во всем.
2 февраля
Только полчаса осталось до полуночи. Кажется, можно считать, что день прошел без неожиданных происшествий и гостей. А может, еще рано? Помню, как-то рассказывала мама, как их задубенский сосед за кутьей сказал: «Вот теперь, если б я даже тяжело заболел, так до Нового года все же дотянул бы» — и тут же, бедолага, подавился костью.
3 февраля
Был с Путраментом в Союзе польских писателей, где он познакомил меня с Марианом Чухновским. Народу собралось столько, что трудно было найти свободное место не то что в зале, но и в коридоре. Чухновский читал фрагменты из поэм «Трудная биография», «Смерть и паводок», «Женщины и лошади». Путрамент, кажется, собирается что-то писать об этом вечере и о поэзии Чухновского для газеты «Попросту». Чухновского он считает одним из самых способных и интересных современных польских поэтов. Мне же кажется, что стихи его, хоть и необычные и проникнуты революционным духом, пахнут потом и сырой землей, слишком мало несут в себе поэзии. Может быть, я ошибаюсь, как человек, воспитанный на совсем других традициях. Нужно будет еще раз внимательно самому прочитать все эти поэмы, которые произвели на всех большое впечатление.
Даже стыдно признаться, что я столько раз проходил мимо древних базильянских стен монастыря, где разместились Белорусская гимназия, интернат, музей и духовная семинария, и до этого времени не знал, что рядом «камера Конрада», в которой когда-то сидел арестованный Адам Мицкевич. Сейчас здесь находится отделение Союза польских писателей. Эти массивные стены, тяжелые своды, мрачные коридоры и сегодня напоминают тюрьму.
В редакции «Нашей воли» познакомился с рабочими стеклозавода «Неман», где около семисот человек объявили забастовку. Они привезли для газеты интересный материал о положении рабочих на этом предприятии пана Штолле. От К. узнал, что завтра начинается процесс над одиннадцатью людьми из Глубокого, обвиненными в принадлежности к КПЗБ.
9 февраля
На рассвете приехал Д. Снежные бураны, говорит, совсем замели мою Мядельщину. Он едва смог добраться до узкоколейки. В Лынтупах полиция обыскала его, но ничего не нашла, отпустила. А он вез важную новость — о выступлении рыбаков в Пасынках, Черевках и Купе...
Пришло письмо из дому. Отец жалуется на зиму; все еще не замерзло болото, и они не могут из Неверовского вывезти сено. Некоторым уже нечем кормить скотину. Молят бога, чтоб скорей наступили морозы, а то и в лес нет доступа.
20 февраля
В польской газете «Попросту» помещены краткие автобиографии М. Василька и моя вместе с нашими стихами. Эту свою первую автобиографию («Этапы») я давно подготовил для своего сборника, но никто еще не знает, когда он выйдет в свет.
Автобиографии — одно из первых моих прозаических произведений, если не считать нескольких рассказов в рукописных и других конфискованных журналах да еще очерков, посланных в 1933-1935 годах в польские левые газеты, очерков, о судьбе которых я ничего не знаю.
Истории каждого народа, пока она не станет наукой, опирающейся на факты и документы, начинается с легенды или сказки. Биография — история человека. Поэтому и начинаю свою автобиографию с воспоминаний — сказок своей матери. Кроме того, детские и юношеские годы — это годы становления характера, и, может быть, именно поэтому в продолжение почти всей своей жизни так часто к ним возвращаешься.
…Мировая война. Я — маленький, сломал руку. Фронт приблизился к нашей деревне. Мама закутала меня в домотканый платок, закинула на плечи котомку с сухарями, чайник и присоединилась к обозу беженцев.
…Двинск. На станции толпа. Солдаты, раненые. Мама пошла за кипятком. Кто-то в шинели подошел ко мне:
— Как тебя звать?
— Женя… Сахару мама велела не брать, и рука у меня болит…
Отец узнал меня по домашнего тканья платку.
…Москва. Мама некоторое время работала у попа, потом у полковника, потом перешла на военный завод. Жили далеко, в предместье, снимали койку в мрачном подвале. Вместе с нами жили еще две семьи беженцев.
Обо всем этом мне рассказывала мама. Правда, рассказ ее был гораздо длиннее — сносил бы не одну пару лаптей, пока она его закончила.
…1922 год. Кто-то разбудил меня: «Граница!» Через окно товарного вагона я увидел темную дождливую ночь, в бездну которой медленно вползал наш поезд. Однообразно стучали колеса, н шумел дождь. Кто-то стоял под фонарем, махал на прощанье рукой, что-то кричал. Но вскоре исчезло все. Только дождь и еще более громкий грохот колес.
— Приехали! — раздался голос в темноте вагона.
— От и Польша коханая,— сказал рабочий из Варшавы.
Позже, в 1932 году, я встретился с ним на этапе.
...Школа, Помню стихотворение:
Kto ty jesieś?
Polak mal у…
Я тогда пас коров, но ответить учителю, что я пастух, не решался — боялся линейки.
Не менее неожиданно для себя, чем для других, я начал писать стихи:
…Лети, мое слово,
К отцовскому крову,
Где люд обездолен,
Где сердце в оковах,
Где горе смеется,
Где песня как стон,
Где стали острожной
Разносится звон…
За эти стихи я слетел с Парнаса быстрей, чем на него взобрался.
Я часто слышал: «И я писал стихи… Это болезнь переходного возраста…» Но меня некому было лечить, вот я и остался поэтом. Потом? Писал и пишу. Правда, много моих стихов затерялось среди судебных актов, а еще больше осталось в тюрьме у моих товарищей…
24 февраля
От редактора В. Склубовского узнал, что Окружной суд снял цензурный запрет с 1-го (2-го) номера «Нашей воли».
Проводил на вокзал Михася Василька. Виделся с Павликом. Он прочитал мне свою большую статью — «Еще о новом у христиан-демократов», в которой критикует их программу.
Из письма А. П.: «В нашей Лиде с 30 декабря бастует семьсот двадцать рабочих «Ордаля». Некоторым уже давно нечего есть… Нужно помочь бастующим…»
Бастуют возчики в Дятлове… Прошли митинги в Засетье и Ахонове.
От Н. принес целую кипу журналов и газет: «Новы тор», «Тыдзень работника», «Пшекруй тыгодня», «Левар», «Нова весь», «Ютро хлопске».
Сердце радуется, когда читаешь эту боевую прессу Народного фронта. Вообще в последние дни приобрел много интересной литературы. А если ко всему этому прибавить еще и два тома Ленина, которые подарил мне Павлик, так я в наших условиях могу считаться настоящим богачем.
25 февраля
Прочел Павлику несколько своих новых стихотворений. Больше всего ему понравилось «Свидание». Хотя это стихотворение, по его мнению, еще и не завершено. Я долго с ним спорил, не соглашался с его критикой и вообще с критикой, без которой в былые времена спокойно жили и творили наши предшественники. Но все же, возврашаясь на свою Снеговую улицу, более спокойно обдумал стихотворение и вынужден был признать резон оппонента. Сашка уже спал. А я принялся дорабатывать «Свидание». Завтра мне хотелось бы прочесть Павлику стихотворение в новой редакции.
В последние дни, как голодный на хлеб, набросился на прессу. Читаю «Ведомости литерацке» — газету с таким невыразительным, неопределенным политическим лицом, что, наверно, другой такой сейчас и не сыщешь. Но делается она на очень высоком литературном уровне. Почти в каждом номере можно найти что-нибудь интересное.
Удалось у моих польских друзей достать «Левар» № 7, в котором прочел необыкновенно интересную статью «О ясной платформе совместных действий». Сразу принялся переводить ее для «Нашей воли».
«...Независимо от тех расхождений, которые разделяют нас в политике, философии, искусстве, независимо от языка, на котором мы творим,— мы выступаем в едином фронте с массами. Выступаем против лишения народа его политических прав. Боремся против национального угнетения, против всяких попыток разжечь новый пожар войны. Солидаризируемся с постановлением Парижского Конгресса писателей в защиту культуры… Боремся против реакции на фронте культуры, против ликвидации просвещения, против недопущения широких масс к науке. Боремся за свободу слова, за независимость писателя в его работе. Призываем всех независимых писателей и работников культуры к солидарности с нами в защите прогресса, мира и культуры…»
Под этим документом подписались редакции польских газет: «Левар», «Новы тор», «Нова весь» и «Попросту».
На столе — незаконченный перевод стихотворения Виктора Гомулицкого (1851-1919) «На Белой Руси» Начало мне не очень нравится, но конец стихотворения сильный и звучит пророчески. А было оно, кажется, напечатано в 1908 году — за много лет до революции.
О, белорусский люд! Когда пройдет все горе,
Счастливою порой,
Услышим мы в славянском общем хоре
Свободный голос твой…
26 февраля
Месяц люты хоть под конец оправдал свое название.
В последние дни мороз дошел почти до 30 градусов. Днем ходил на юбилейную выставку фотоснимков профессора Яна Булгака, а вечером в театре «Редут» смотрел бессмертного «Ревизора» Гоголя. В фойе театра встретил К., у которой всегда доставал новинки украинской литературы. Обещала достать для меня «Воспоминания политзака» А. Гаврилюка.
Узнал, что на моей Мядельщине полиция арестовала нескольких крестьян, а некоторых оштрафовала за слушанье радиопередач из Минска. Сватковский комендант грозился: если крестьяне и впредь будут слушать эти передачи, он прикажет «срубить все отравленные коммунистической пропагандой антенны…».
9 марта
В студенческом интернате на Бакште встретился с Ю. Путраментом. Он подарил мне свой сборник стихов. Спровоцировали меня, чтоб и я прочел несколько своих стихотворений. Начались споры. У Путрамента было много дельных замечаний — и по моим стихам, и по стихам Машары, Александровича, Василька, Дубовки, Лужанина. Мне кажется, Путрамент более трезво оценивает нашу поэзию, чем его оппоненты. Как человек свежий, он видит то, чего сами мы не замечаем. Правда, польским друзьям наша поззия, связанная с освободительной борьбой народа, кажется немного архаичной. Для них это пройденный этап. У нас же и любовной лирики не существует в чистом виде. Удивляет многих еще и другое: откуда у нас столько поэтов? Почти каждый десятый пишет стихи. Со временем, я уверен, только один из десяти не будет их писать. А что касается модных течений, так они, как всякая мода, нивелируют таланты. После сегодняшних споров я радовался в душе, что не захватил с собой свои более ранние стихи,— они очень слабые. А главное, рад был, что я не успел их еще нигде напечатать. Очищу-ка я свой пильковский архив от этих стихов да от рисунков, которыми я занимался одно время больше, чем поэзией.
Сегодня долго сидели с Герасимом над газетными материалами. Достал для него Третьякова и Бабеля. До Погулянки шли с ним вместе. Потом расстались. У него особенное умение одеваться и выглядеть «как все». Я шел по другой стороне улицы и не мог отличить его от других прохожих.
Вечером со своим товарищем-гимназистом зашел ко мне М. Минкевич. К сожалению, не было у меня для них интересной литературы, кроме нескольких газет Народного фронта.
Переписываю рассказ Стаха, который хочу вставить в свою «Нарочь».
«Не знаю, сколько времени, удрав из-под конвоя, пролежал я в Гатовском бору, израненный и обессилевший. Лес, что шумел надо мной, казался мне черным. В сухом опаде хвои копошились муравьи. Несколько всползло мне на руку. И вот тут впервые охватил меня страх: я их видел, но не чувствовал их прикосновения».
12 марта
Дядя Рыгор, Михась Василек и я были у Здановских. Они приняли нас очень сердечно. Дядя Рыгор — их старый знакомый. Жена Эдмунда Здановского, пани Боля, маленькая, смуглая, с красивыми и умными глазами женщина, начала возиться с фотоаппаратом, чтобы нас сфотографировать. В их художественной мастерской все стены увешаны портретами писателей, артистов, композиторов, чудесными пейзажами Виленщины и особенно моего Наднарочанского края. Несколько интересных пейзажей хозяева подарили нам для наших журналов.
Здановские понравились и Васильку.
— Видно, хорошие и культурные люди,— сказал он, когда мы позже шли на встречу с Павликом.— Среди стольких портретов — ты заметил? — ни одного держиморды.
14 марта
Получил пригласительный билет на «Вечер белорусской поэзии и песни», который состоится 15 марта в зале Снедецких.
Вчера, наверно, простудился, пока прочитал в витрине весь номер газеты «Илюстрованы курьер цодзенны». Голова прямо трещит. Только бы перед вечером не свалила меня какая-нибудь хворь!
Перелистал новый сборник стихотворений Н. Давно уже он в поэзии ничего не открывает. В лучшем случае продолжает делать то, что делали когда-то, только гораздо лучше, его предшественники. В его стихах столько старого реквизита, начиная с рифм, ритмов и образов, что не нужно быть пророком, чтобы предсказать подобной поэзии недолгий век. Да и вообще надо признать, что надежда нашей литературы не в тех, кому справляют сегодня громкие юбилеи, а в тех, о ком еще пока нельзя говорить во весь голос.
В одежке литературных произведений у нас существуют две меры: одна — белорусская, другая — европейская. Согласно первой — все выдающиеся, все классики. Согласно второй… Второй пока что и мерить некого. На сборник Н. можно было бы написать очень короткую рецензию: читать советуем только тому, у кого есть несколько лишних часов…
Квартирная хозяйка принялась меня лечить наваром липового цвета. Мы с Сашкой выпили целый чайник этого довольно приятного душистого зелья.
15 марта
Навестили меня знакомые хлопцы из Сватков. Рассказывали, что их вызывал комендант полиции, уговаривал не выписывать «Нашу волю», потому что это газета коммунистическая. И еще две новости с моей Мядельщины: первая — кто-то повыворачивал все кресты на Кальварии; вторая — о неожиданном банкротстве сватковского Янкеля, в корчме которого — как говорила старая погудка — когда-то Иуда пропил свои тридцать сребреников, а выходя, оперся о стол, на котором так и остался черный, будто выжженный, след его пальцев.
Нужно было бы написать что-нибудь про эту корчму, в которой мы с отцом часто останавливались, когда ехали в Княгинино или в Вилейку или на престольный праздник.
Усталый, поздно вернулся с литературного вечера домой. Читал «Встречи», «До дня», «На марше»… а на «бис» «Акт первый». Когда студенты меня подхватили и начали качать, я больше веего боялся, чтобы на моем заду не расползлись старые, еще в Лyкишках протертые брюки.
На вечере была почти вся виленская белорусская колония, много представителей польской, еврейской, литовской интеллигенции и особенно много молодежи — студентов, гимназистов.
17 марта
Принес Павлику пятый номер «Вопросов педагогики» со статьей какого-то черносотенца А. Овчинника «Школьный вопрос на Виленщине», в которой автор выступает против белорусских и литовских культурно-просветительных организаций и школ. Видно, нужно будет выступить по поводу этого опуса.
Сегодня у дяди Рыгор а познакомился с последней редакцией «Воззвания к белорусскому народу», призывающего бороться за родную школу. Не знаю, пройдет ли это воззвание через цензуру, хоть в нем, кажется, сейчас нет ничего «бунтарского». Павлик очень рад, что литературный вечер прошел удачно и что мы с Михасем Васильком придали ему наше, революционное направление. По-видимому, он от Василька узнал про мои беды с брюками и тут же вынес решение — купить новые, Помню, где-то читал, что у магната Ковнацкого было сто пар панталон. Вот это магнат! Пойду завтра на Немецкую (сегодня закрыты почти все магазины в городе в знак протеста против антисемитских выступлений эндеков) и подберу себе что-нибудь человеческое, в чем можно было бы выйти — и в пир и в мир. Правда, какой-то лорд самым важным в одежде считал не брюки, а шляпу, вернее, умение надевать шляпу: «Прошу вас помнить прежде всего о приятном наклоне плеч, потому что это, вместе с уменьем надевать головной убор и подавать руку, и есть все, что должен знать человек деликатный».
Надо будет обзавестись и шляпой!
Вечером на дворе разбрехались собаки. Думал — снова ко мне идут полночные «гости».
20 марта
Утром встретились с Васильком в редакции «Нашей воли». В сегодняшнем номере напечатано наше письмо, в котором мы отказываемся сотрудничать в «Молодой Беларуси», так как не принимаем политической линии этого журнала.
Согласно договоренности, «Молодая Беларусь» должна была стать журналом прогрессивным, более последовательным, чем «Колосья», в котором довольно сильно чувствовалось влияние клерикальных кругов хадеции. Но люди, с которыми в свое время Трофим вел переговоры, слишком крепко были связаны своей пуповиной с реакцией, чтобы пойти на серьезное сотрудничество с нами.
Письмо, по-видимому, поставит крест на всей этой истории, потому что после нашего выхода из журнала он не сможет существовать. А такой, какой она является сейчас, «Молодая Беларусь» нам не нужна.
Перед поездкой в Варшаву, чтобы не отличаться от столичных франтов, по совету Павлика, я купил себе за 5 злотых шляпу. Но, оказывается, не такую, как нужно. Выбирал я ее вечером, поэтому трудно было подобрать нужный цвет к моему, из самотканой шерсти, пальто. Завтра пойдем с Михасем менять. Я, кажется, буду вторым человеком из Пильковщины, надевшим шляпу. Первым был мой сосед Миколай, которого прозвали Ксендзом, потому что он жил холостяком. Однажды в Мяделе — видно, под пьяную руку — приобрел он себе шляпу и пошел в ней косить. Было жарко. Миколай закурил, но забыл погасить трут и оставил его вместе со шляпой на покосе. Не успел он оглянуться, как выгорело у ней все дно. Не знаю, какая судьба постигнет мою шляпу.
Вечером с Михасем Васильком были в кинотеатре «Пан», смотрели «Давида Копперфильда».
Перед сном прочел сборник стихов Путрамента «Вчера — возвращенье». Взялся за Конрада. Не нравится. Никак не могу в него вчитаться.
21 марта
У нас очень трудно стать писателем, известным и зарубежному читателю, хотя есть у нас дарования, которыми мог бы гордиться любой народ — и большой, и малый. Дело в том, что каждый из нас вынужден биться над проблемами, оставленными проклятым наследием прошлого,— проблемами, которыми уже давно перестали интересоваться на Западе.
Из редакции притащил с десяток писем. Нужно было бы на них ответить, а тут не то что на марки — на хлеб нет денег. Пусть полежат до лучших дней. Да и не люблю я заниматься эпистолярной литературой — разговаривать с человеком, которого не видишь. А что хуже всего,— как я уже не раз убеждался — почти вся моя корреспонденция проходит через руки цензоров, а часто и вовсе «теряется».
22 марта
Вчера с Герасимом заглянули на Завальную, в редакцию хадецкого «Пути молодежи», чтобы договориться об опубликовании на страницах этого журнала «Декларации прав молодого поколения». Сотрудники «Пути молодежи» упираются, отказываются печатать «Декларацию» — будто бы по той причине, что в ней ничего не говорится о правах национальных меньшинств.
— Замечание резонное,— согласился Герасим.— Но надо учитывать и то, что, затронув еще и национальный вопрос, мы просто похороним «Декларацию» — она не пройдет сквозь цензурные рогатки. Вы это сами хорошо знаете и не случайно в своей печати дипломатично обходите этот вопрос.
Видно, хадекам не слишком хочется ввязываться в политическую кампанию совместно с левыми. И сегодняшняя встреча не внесла никакой ясности в наши переговоры. К тому же помешала еще и полиция, явившаяся за тиражом какой-то конфискованной брошюры. Мы с Герасимом поскорей постарались выбраться из ловушки, в которую случайно попали. На радостях, забежали в харчевню возле Рыбного рынка да выпили по кружке пива — хоть я и не люблю этого напитка. Помню, когда-то меня впервые угостил им Гавэнда — торговец лесом, я его возил в Мядель,— и оно мне показалось таким невкусным, что я едва допил свою кружку. А угостил он меня за то, что я не рассказал мядельским старикам евреям, что он ест свинину и, когда бывает у нас, столуется вместе со всеми. Гавэнда тогда похвалил меня, обозвав своих единоверцев талмудистами и хасидскими дураками.
Что-то не хотелось возвращаться домой, и я пошел, петляя, по опустевшим переулкам. Ночью город кажется другим — таинственным, незнакомым. Вместо прохожих только тени — громадные, прихотливые, фантастические. Одни молчаливо следят за тобой, другие стараются тебя задержать, третьи сами испуганно жмутся в плотно закрытых подъездах и воротах…
24 марта
Трагедия в Кракове: полиция расстреляла демонстрацию рабочих «Семперита».
Сегодня должен встретиться с Павликом. Он, наверно, знает больше о кровавом событии, которое разыгралось не в каких-то «окоммунистиченных кресах», а под стенами старого Вавеля, Сукениц, Барбакана, в древней столице коренной Польши, в одной из цитаделей современной реакции. Выступление краковских рабочих сильней, чем набат костела Святой Марии, прозвучит во всех уголках страны, призывая народные массы к борьбе против санационного фашизма.
В одной из правительственных газет встретил интересный curiosum: появились «поляки иудейского и православного вероисповедания...»
Какое новое и гениальное решение национального вопроса!
Путрамент подарил мне свою книгу — «Структура новелл Пруса», только что вышедшую из печати.
Нужно будет у П. Сергиевича узнать, кто такая А. Рамярова. Видел я несколько репродукций с ее картин — они произвели на меня очень сильное впечатление. Все они написаны на наши белорусские темы. В Париже, Лондоне, Брюсселе выставки ее картин пользовались большим успехом.
25 марта
Начался процесс так называемой «Малой громады». Не знаю, удастся ли мне на него попасть: в зал заседаний суда вход только по пропускам. Да и Павлик не советует попадаться на глаза прокурору Петровскому и своре его помощников.
Лю вызвана на процесс свидетелем. Хорошо, что вовремя успела приехать из Варшавы.
Какой-то каменный покой на улицах. На другой стороне Вилии — сосны, затянутые густым туманом.
Вечером сел за стихотворение, которое вот уж какой день не могу закончить.
Как бы не забыть, когда буду дома, записать со слов бабки легенду про микасецкую Черную гору.
Записываю рифмы: непрошеный — горошины; в саду мы — думы; белое — бегает; зеленого шартреза — марсельеза — железо; сам в рай — самурай… Когда-нибудь, может, эти рифмозаготовки пригодятся мне или моим потомкам, если последние не откажутся от рифмованной поэзии.
Все эти дни живу по программе Плутарха, который советовал душу тренировать горем, а желудок — голодом. Признаться, программа не очень привлекательная...
5 апреля
В последние дни по всему Вильно прошла волна обысков и арестов. Еду в Варшаву. Взял с собой в дорогу интересную повесть И. Рота. Он, кажется, до конца своей жизни оставался заядлым католиком и монархистом. Сосед мой по купе — какой-то пожилой корпорант, видимо один из тех самых вечных студентов,— увидев у меня книгу знакомого и, может, близкого ему по духу автора, начал рассказывать, как он познакомился в Австрии с родственницей Рота… Не доезжая Ново-Вилейки подсоседился к нам цыган — загорелый, плечистый.
Почему-то пришли на память строчки Рембо:
Юнец не любил бога, а только людей черных…
В сумерки начал сыпать снег.
Варшава встретила меня такой непогодью, что я вынужден был забежать в первую попавшуюся чайную, чтоб немного согреться. Потом долго блуждал по городу в поисках ночлега. Ко всему еще забастовали трамвайщики. Только благодаря своим выносливым, тренированным ногам мне удалось несколько раз обойти Прагу, Старый город, Жалибож. Может, поэтому мне и не понравилась Варшава. Дождь, ветер, грязь. Да и я, во избежание нежелательных встреч, ходил больше по закоулкам предместий и не видел самых красивых кварталов. Вечером, когда встретился с С. на Черняховской, ноги мои ныли, как после перехода из Лукишек в Пильковщину. Жаль, что не мог встретиться с Лю, хоть несколько раз и проходил мимо ее дома. Ночевал у сапожника К. Комнатка ветхая, неуютная. Еще хуже моей конуры на Снеговой улице. Чтоб скорее заснуть, начал складывать в памяти стихи: «В Вальпарайсо — долине райской…» А что дальше? Дальше — надо бы увидеть Вальпарайсо.
Непрерывно за окном гремят машины.
6 апреля
Делегация наша состоит из трех человек. От имени молодежи Гродненщины мы передали в редакцию «Работника» мемориал о зверствах полиции, о пытках, издевательствах, которым подвергались люди, добивавшиеся открытия белорусских школ. Посетили посла сейма Дюбуа [16]. Он пообещал нам помочь опубликовать наши материалы в газете. Дюбуа я когда-то раньше видел на одном из первомайских митингов в Вильно, слышал его пламенное выступление в Малом городском зале. Сейчас, может быть потому, что он сидел за своим рабочим столом, он показался мне меньше ростом, не таким богатырем, каким я его запомнил на трибуне. Ему, видимо, было приятно, когда я, прощаясь, напомнил о митинге в Вильно и о том, какое незабываемое впечатление на всех присутствующих произвело его выступление.
От Дюбуа мы направились в Лигу защиты прав человека и гражданина, к Андрею Стругу. Но Струг был болен, и мы не смогли с ним встретиться. А жаль, Струг мог серьезно помочь нам в нашей миссии. А мне, помимо всего, просто хотелось повидать его, одного из виднейших современных польских писателей, человека, всегда мужественно выступавшего против расизма и антисемитизма, против социальной несправедливости и Березы Картузской, смело добивавшегося амнистии для политзаключенных и упразднения цензуры. Он даже свою денежную премию города Лодзи отдал на развитие рабочей прессы.
Перед поездкой я прочел его эпопею «Желтый крест». А. Струг — необыкновенно интересная и колоритная фигура на современном польском Парнасе.
Расставшись со своими друзьями, я один пошел бродить по Варшаве. Где я только сегодня не побывал! Даже возле понурых стен Павьяка [17], у цитадели, около памятника Шопену…
Вечером на Черняховской в фотоателье я встретился с Д. Рассказал ему о наших делах. Разговорились. Он, оказывается, хорошо знал Сергея Притыцкого.
7 апреля
Купил билет на поезд Варшава — Вильно. До отхода поезда уйма времени. Снова пошел знакомиться с городом. Маршалковская вывела меня к Саксонскому саду. Неожиданно очутился возле памятника Понятовскому, у которого, как писал Маяковский, в правой руке — меч, направленный на восток. Обошел я вокруг него раза три. Небо было затянуто тучами, поэтому я не смог удостовериться, где тот восток, которому грозит этот наполеоновский маршал. Помню, я когда-то учил в школе, как отважно он сражался и трагически погиб, успев перед смертью, как все герои, произнести, специально для всех хрестоматий и учебников истории, крылатые слова: «Бог мне доверил честь поляков, только ему я ее и отдам!» Может, и я что-то в подобном же высоком стиле ответил бы маршалу, но дождь вынудил меня укрыться под крышей Захенты, где впервые на выставке «Черное и белое» я увидел Матейку, Холминского, Коссака и какую-то символическую картину «Падающая звезда». Сквозь тьму космоса летит женщина, а в ее развевающихся волосах — звезда.
В купе ехал один. Пока листал странички праздничного номера «Илюстрованого курьера цодзенного», настала полночь. Наверно, я немного вздремнул, потому что не услышал, когда в соседнее купе сели два полицейских и арестованный. Увидел их, только когда контролер стал проверять билеты. Пассажиры интересовались: кого везут, куда? Но вход в купе плотно загораживала широкоплечая фигура полицейского с номером 1545 на фуражке, и я, проходя мимо, смог только увидеть тяжелые крестьянские сапоги и узловатые, в кандалах руки арестованного, что, словно два полушария земли, лежали на его коленях.
Вспомнил свое такое же «путешествие под эскортом» из Глубокого в Вильно весной 1933 года. Только ехал я туда в переполненном пассажирском вагоне, и, как полицейские ни старались меня изолировать, многие, узнав, что я «политический», предлагали мне свои папиросы и хлеб…
А ночь тянется медленно — промозглая, темная.
Поезд, видно, идет под уклон. Перестук колес все учащается, темп его сливается с ритмом сердца.
8 апреля
Вернувшись из редакции «Нашей воли», застал письмо от родителей. Что-то часто мне стали сниться все мои домашние, хата, пасека деда со стояком [18], похожим на лесовика, даже камни в Жуко́ве. Многим наш уголок кажется глухим. И правда, до нас с опозданием доходят вести из большого мира, некоторые и совсем не доходят. А кроме того, когда работаешь на земле — сам начинаешь думать, что нет более важных сведений, чем сведения о погоде и урожае, ими дорожишь пуще всего. С большим опозданием узнают пильковщане об изменениях в составе правительства, баталиях в сейме, о разных законах… Одни только вести о новых налогах — хоть и плохие у нас дороги, хоть паводки часто размывают гати и сносят мосты и кладки — приходят сразу. Что и говорить — глухой уголок. За лето даже куры до того одичают, что и ночуют, и несутся в лесу, в кустах… Но нигде я себя так хорошо не чувствовал, как дома, со своими мыслями, похожими на шумную, говорливую ярмарочную толпу. Они никогда и нигде меня не оставляют. С ними даже в одиночной камере Лукишек я не был одинок.
Договорились с Путраментом вечером встретиться в студенческом интернате на улице Бакшта. Я ему прочел несколько своих последних стихотворений. Одно из них он взял, чтобы перевести на польский язык. Возвращаясь домой, зашли с ним в молочную Гайбера, что разместилась в подвале на улице Мицкевича, и съели по миске кислого молока с горячей, рассыпчатой картошкой.
В «Гелиосе» новый фильм Ч. Чаплина «Новые времена». Народу — не пробиться.
9 апреля
Сейчас в виленских литературных кругах идут споры: как писать и о чем писать? Последний вопрос для меня ясен, а вот как писать — об этом надо серьезно подумать.
Михась Василек, начитавшись «молодняковцев», пробует на новый лад: «Скалит солнце зубы над деревнею, покатившись желтым смехом…» Я как-то упрекнул его за подражание не слишком надежным образцам, но один из критиков взял его под защиту. Правда, и мне когда-то нравились такие стихи. Я был в восторге от строчек Александровича, в которых поэт говорил солнцу: «Лучше — не надо со мной на ножах»,— и с завистью думал: «Вот черт! И нужно же так сказать!»
Читаю Э. Киша. Нравится мне его острое и боевое перо. Киш вывел репортаж с газетных задворок, из подвальных помещений на широкую улицу литературы. Страницы его книг заполнены не только интересным фактическим материалом — это есть и у других, но и кипучей энергией, которая подхватывает тебя, как стремительное течение реки. Завтра обещали мне товарищи достать новые вещи Э. Синклера — писателя «необыкновенно чуткого к человеческим слезам, поту и крови» (Джек Лондон). «Джимми Хиггинса» все мы читали, как революционное воззвание. На эту книгу в библиотеке Товарищества белорусской школы всегда была очередь.
10 апреля
Думал, что встречусь с П., но он почему-то не пришел. Пока ждал его, прочел небольшой сборничек П. Труса «Стихи» (1926). Многие у нас увлекаются его произведениями, а мне они кажутся многословными, неглубокими. Некоторые его стихи слишком густо затканы орнаментом — такое и не на всяком полотенце над иконой увидишь.
В голубом просторе, в темно-синем море,
Угасали звезды, меркло их мерцанье,
Солнце поднималось из-за леса-бора,
Блеск их растопило розовою ранью…
Хотя я и сам не могу еще выбраться из тенет подобной «красивости», все же начинаю уже ее воспринимать как пародию па истинную поэзию.
Обещал для «Белорусской летописи» написать статью о П. Трусе, но, видимо, откажусь — кто ж захочет печатать мои еретичные мысли и начинать баталию со всеми присяжными критиками.
Поэзия наша все еще развивается в какой-то самоизоляции от всех современных авангардистских направлений, уже отказавшихся от старых рифм, назойливой мелодичности, канонической логики развития образов. Нужно мне ознакомиться с творчеством Пайпера. Многие виленские польские поэты носятся с ним как с писаной торбой. Меня интересует не подражание образцам, а то новое, что открывают авангардисты. Потому что, в конце концов, от этого зависит жизнеспособность любого направления в литературе, в искусстве, в музыке. Одно мне ясно — представители авангарда слишком мало уделяют внимания идейной стороне творчества. Может быть, особенности исторического развития Белоруссии сделали нас такими «ограниченными», но в нашем представлении подлинно авангардная литература должна быть прежде всего революционной.
С. дал мне «Стежки-дорожки» Зарецкого. Домой вернулся поздно. Долго под лай собак стучался в дверь, пока Сашка, проснувшись, не открыл мне. На столе лежала записка от Л., который только что, выйдя из тюрьмы, заходил проведать меня. Жалел, что не смог дождаться — спешил на поезд. Передавал привет от товарищей, которые еще оставались в цитадели Святого Креста. Кто там остался из моих друзей? И нужно ж мне было опоздать! Столько времени не виделись и сегодня вот разминулись. Идти на вокзал искать его — поздно, уже второй час ночи. И поезд на Гродно давно уже отошел.
19 апреля
Улицы Львова снова окрасила кровь рабочих, в которых стреляла полиция: восемь человек убитых, около ста раненых… Набросал стихотворение «Венок», посвященное этим трагическим событиям, для «Нашей воли».
Виделся с литовскими товарищами. Рассказывали, что польское правительство приступило к ликвидации всех культурно-просветительных организаций. То же самое происходит и у нас.
…Ой, была бы я кукушкой
И умела куковать,
В белый свет бы полетела
Отца с матерью искать…
Все собираюсь записать у мамы эту песню, а у бабки выяснить, как это она без всяких логарифмических таблиц умудряется на несколько лет вперед вычислить, когда и в какой день будет любой праздник. И отец мой от нее не отстает. Бывает, дед у них спросит: «Так на какой день Петро? А Илья?» Как начнут за столом высчитывать — я только диву даюсь.
Сегодня чуть ли не весь день сидел над старыми стихотворениями — выправлял, сокращал, дорабатывал, хотя на старые стихи и жалко тратить время. Сколько еще ждет новых тем, сколько в алфавите поэзии пропущено мною букв! Нужно работать и работать — чтобы как можно скорей стать независимым и самостоятельным.
Читаю В. Броневского «Ветряки», «Три залпа». Нравятся мне эти его мятежные и суровые стихи. Вообще в поэзии мне нравится все то, что я еще не в силах сделать сам.
Вечереет. Пришла с работы дочка хозяйки — Оля, она работает в парикмахерской, а следом — ее подружка, продавщица галантерейного магазина. Девушки собираются в кино на какой-то старый фильм с их любимым артистом — Рудольфо Валентино. Вместе с ними идет и их гостья — красивая шляхтянка из-под Смаргон. Мы с Сашкой прямо обалдели от удивления, увидев эту деревенскую красавицу. Она, кажется, собирается замуж.
В Вильно приехала, чтобы купить себе кое-что для свадьбы.
25 апреля
Отнес в «Нашу волю» перевод с польского языка на белорусский письма Ромена Роллана об антисемитизме. «...О ты, Польша Мицкевича, которая сама так много терпела, ты не имеешь права причинять боль…»
Боюсь, что тех, у кого в руках кастет и палка, а в мозгу бациллы фашизма, такие лирические послания не переубедят и не удержат от преступлений.
По дороге купил «Облик дня» и заглянул в главное управление Товарищества белорусской школы. Старик Павлович познакомил меня с очень интересным интеллигентным крестьянином из-под Клецка — Язэпом К. Односельчане послали его узнать, что нужно сделать, чтобы в их деревне вместо польской начальной школы открыли белорусскую.
— За налоги секвестраторы и полиция забрали у нас все, что уцелело от войны,— говорил он, упаковывая полученные от Павловича бланки и книги.— Сейчас паны отбирают у нас родной язык, а с языком и наше будущее — наших детей.
Слова его — трагичные и правдивые — показались мне немного книжными. Я поинтересовался его биографией: участник гражданской войны, потом был в «Громаде» [19].
— А грамоте учился там, где всех нас учили паны,— в Лукишках,— закончил он, прощаясь с нами.
Говорят, полиция каждый день вывозит политзаключенных в концлагерь Береза. Сегодня М. обещал познакомить меня с рабочими, которые работают на укреплении берегов Вилии.
27 апреля
Только что вернулся из Дискуссионного клуба, где с докладом «О положении людей труда в Польше» выступил Л. Грабовский, а в прениях — Ендриховский, Путрамент, Схус. Д. обещал дать последние номера «Rundschau» и на польском языке парижские «Ведомости».
В санационных и хадекских кругах носятся со статьей А. Кучара, который обвинил Дорожного в том, что тот написал стихотворение, использовав размер «нацдемовской «лявонихи». Я еще не читал этой статьи. Если это правда — так критику, видно, не хватает ни чувства юмора, ни элементарной логики, потому что у «лявонихи» и «камаринского» — один ритм, а его так чудесно использовал А. Безыменский в своей «Трагедийной ночи».
Сегодня по дороге в Заречье изучал витрины книжных магазинов. На одной рядом со знаменитым «Швейком» высится целая гора ура-патриотических повестей и рассказов. Я уж думал было, что как после Сервантеса перестали писать рыцарские романы, так и после Гашека прекратится поток этого рода низкопробной и фальшивой литературы. Но ему и конца не видно. Не могут без нее обойтись ни в школах, ни в казармах, ни в костелах.
В книжном магазине Святого Войцеха спросил Пруста. На польском языке его еще нет.
Что-то не пришел М. на встречу. Хозяйка его —старая, больная. Как-то неудобно говорить с ней о здоровых людях. Кажется, что ей становится даже легче, когда скажешь, что и у других не все ладно.
Несколько дней в Вильно гостил бывший редактор «Нашей нивы» А. Власов. В последние годы он совсем отошел от политики. Удивительно интересный человек. Я его помню еще со времен забастовки в Радашковичах — мы приходили к нему (он тогда был попечителем гимназии), просили выступить в защиту наших исключенных из гимназии и арестованных за политическую деятельность товарищей. Он обещал помочь. Но и он ничего не смог сделать. Школьные власти разогнали нас, выгнали нескольких учителей, а через какое-то время вообще закрыли нашу крамольную гимназию.
2 мая
Никогда еще не приходилось мне участвовать в такой громадной боевой первомайской демонстрации, какая всколыхнула вчера весь город. Под сотнями красных знамен, с пламенными лозунгами Народного фронта прошли десятки и десятки тысяч рабочих, юношей, девушек — людей разных национальностей, партий, профсоюзов, требуя работы, хлеба, мира и амнистии политзаключенным, усиления борьбы против реакции, антисемитизма и фашизма…
Во время моего выступления на митинге в зале Снедецких ворвались эндеки. Началась драка. Но рабочие и студенты быстро их разогнали. Только остались в фойе и на лестнице сломанные палки да битое стекло. Мне кажется, и сегодня еще мостовая не остыла от вчерашней могучей поступи демонстрантов, а кирпичные стены зданий все еще звенят от «Интернационала», который каждый из нас пел на своем родном языке.
По газетным сообщениям чувствуется, что война в Абиссинии подходит к концу. Только удовольствуется ли этим фашистская волчица?
12 мая
Всю весну город украшали. От Острой Брамы до кладбища Росса проложили новую трассу, вдоль которой покрасили заново все дома и заборы. В последние дни тут вырос целый лес мачт с флагами и полотнищами, покрашенными в цвета орденской ленты «Virtuti Militaгі». Улицы заполнены толпами гимназистов, военных, различными делегациями, приехавшими на захоронение сердца Пилсудского.
В связи с предстоящей торжественной церемонией в городе прошла волна арестов подозрительных элементов. В газете «Слово» напечатана громадная «Литания за маршалка Пилсудского до матки боской Остробрамской» Казимиры Иллакович, в которой поэтесса говорит:
Молись за него — мы ведь здесь, на земле,
Молись за него — мы ведь пустые и грязные
И зла от добра и неправды от правды
Отличить не умеем…
Хотела того Казимира Иллакович или нет, но в этих словах она высказала горькую истину о людях своего поколения, которые «зла от добра и неправды от правды» не умеют отличить уже давно.
Утром на вокзале непрерывно гремела музыка. Прибывали поезда с гостями, с представителями правительства, послами, сенаторами, министрами. Я вышел на улицу Великую. До самой Замковой горы тянулся бесконечный поток людей. Внезапно возле ратуши раздались голоса:
— Виват! Hex жие Рыдз-Смиглы! Виват!
Мимо пронеслись легковые машины. На одной из них я увидел Рыдз-Смиглы. Я едва смог выбраться из толпы и окольными улицами добраться до Буковой, где застал Павлика. Дома были только Любины родители, даже квартирант — очень симпатичный студент Л. Бляттон — уехал на несколько дней к родственникам.
Мы одни засели в комнатушке Бляттона и настроили его радиоприемник на Минск. Передавался митинг у могилы дукорских партизан, замученных легионерами. Передавался в тот же час, когда тут, в Вильно, разыгралась какая-то отвратительная мистерия или, вернее, комедия с захоронением сердца Пилсудского. Политический смысл ее ясен каждому. При помощи мертвых реликвий своего вождя его преемники хотят крепче првивязать к Бельведеру непокоренные мятежные окраины Речи Посполитой, заселенные какими-то там украинцами, белорусами, литовцами. Пытаются сделать то, что не удалось сделать даже самому Пилсудскому с помощью штыков, кандалов и молитв. Правительство в память захоронения сердца Пилсудского постановило построить на Восточных Кресах сто школ имени маршала — сто новых гнезд полонизации… О просвещении тут говорить не приходится.
13 мая
После долгих и нудных переговоров, сообщил Павлик, хадеки согласились прекратить антисоветскую пропаганду в своем литературном журнале «Колосья». Так что со следующего номера начнем и мы печатать в нем свои произведения. Гриша написал для этого номера очень интересную развернутую отповедь-ответ на статью ксендза А. Станкевича «Свет и тени» («Колосья», 1935, № 4). В пух и прах разбил он все доводы этого признанного лидера хадеции, выступившего с кадилом и крестом против новой, социалистической культуры. Отповедь Гриши «Критические заметки» написана убедительно и с блеском. Зося А. помогла отредактировать ее белорусский текст так, что она по стилю и языку будет выделяться из всех публицистических материалов, печатавшихся в журнале. Представляю себе удивление читателей, когда они получат этот номер «Колосьев», в который и я даю первую часть своей поэмы «Нарочь». Отправил письмо Васильку, чтобы он тоже что-нибудь прислал для журнала. Вечером набросал черновик стихотворения, посвященного Якубу Коласу. Обещал написать это стихотворение к юбилейной дате.
Западный ветер тревожно звучит,
Тропы лесные прикрыв листопадом.
Слушай, какую сегодня в ночи
Осень из листьев слагает балладу.
Может, вблизи пограничных столбов
Бродит поэт из восточного края,
Жалобу друга, товарища зов
Ловит он, ветру шальному внимая.
Видит этапные наши пути,
Видит колодников хмурых колонны,
Слышит унылый тюремный мотив,
Звон кандалов, словно звон похоронный.
Льется горячее олово слез…
Мнится поэту отцовская хата,
Серая слякоть, жестокий мороз,
Горе соседа, страдание брата.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
О, сколько промчалось бесправных годин,
Но ширится отблеск Октябрьского света.
Тебя, мы слыхали, приветствовал Минск,
Народ величал по заслугам поэта.
Услышь это слово любви и от нас.
Оно, хоть охранники в оба глядели,
Хоть ветер свистел, но в назначенный час
Дойдет до тебя из глухих подземелий.
14 мая
Почти целый день просидел над статьями Панферова «О социалистическом реализме» и Гопенштата «О сущности пролетарского реализма», на которые наткнулся в журнале «Левар». Нужно немного подковаться теоретически перед обсуждением платформы Союза писателей Западной Белоруссии, о котором мы уже несколько лет ведем переговоры. Меня давно уже перестали интересовать не ориентирующиеся в политике поэты «божьей милостью», точно так же как и коллективные и авторитетные оценки произведений нашими критиками. До всего — даже до понимания таблицы умножения — нужно доходить самому. Хуже, что, установив для себя эти истины, я далеко не всегда их придерживаюсь.
На предварительной «явке» встретился с Г. Кроме народнофронтовых газет он дал мне Ремарка, предостерегая, чтобы я не заразился его «разоружающим» пацифизмом. Дома дочитал сборник трагических стихотворений Вацлава Мразовского.
Я знаю, что нет единого идеала красоты на все времена и для всех народов, но еще и не могу согласиться с мыслью Аполлинера, что когда-нибудь все виды современного искусства утратят прежнее свое значение, так как на смену им придут новые. Это высказывание привел в своем докладе кто-то из выступавших в Дискуссионном клубе, куда затащил меня Борисевич. Я чаще бы посещал этот клуб виленской интеллигенции, но не хочется лишний раз попадать под недремлющее око разных ангелов-хранителей, которые в последнее время установили там слежку за всеми — и в самом клубе, и на подступах к нему.
Под вечер был у Ново-Вилейки. Горы, шумливая река, грустные поля, окруженные ельником, крутая тропинка, неизвестно кем протоптанная, дремучая гуща орешника. Пока находишься на свободе, редко это замечаешь. Только хоть раз пережив разлуку с природой, начинаешь дорожить ею, как матерью, что тебя родила…
Почтальон принес письмо от Лю. Должен признаться, что ее письма интереснее моих, хоть я считаюсь поэтом. По-видимому, я становлюсь типичным представителем того поколений, живущего в век радио, телефонов, самолетов, которое, не оставит достойного эпистолярного наследия.
Эпиграф для стихотворения: «Твои длинные эти ресницы». Мы абсолютно не умеем писать о любви…
Зубная боль испортила мое романтичное настроение. Вынужден был искать спасения у знакомого стоматолога Грабинского. Хорошо, что тот отказался от гонорара, хотя я и полез в карман, словно у меня там были деньги.
— Ну что ж, пан доктор, чтобы не нарушать закона «зуб за зуб», надеюсь, вы не откажетесь принять от меня когда-нибудь за свою помощь хоть сборник моих стихов!
Было поздно, а небо распогодилось, посветлело от звезд, словно приближался рассвет.
15 мая
В Поставах состоялся суд над двадцатью восемью рыбаками — участниками нарочанского бунта. Жду возвращения С., он поехал специально, чтобы присутствовать на этой расправе, а потом написать обо всем в нашу газету. Нужно будет у моих домашних узнать, кто такой арендатор Бештарт, которому во время одной из горячих стычек на озере рыбаки изрядно помяли бока…
К власти пришел Славой-Складовский — автор солдафонских панегириков «Обрывки рапортов», конфискованных цензурой. Редкий случай, когда в индексе запрещенных книг —книга самого премьера.
Взял у Павлика написанную им для очередного номера «Нашей воли» острую статью о последних событиях в Польше и о наших задачах. Боюсь только, что цензор ее не пропустит, да и редактор не отважится напечатать.
Чтобы не возвращаться домой дорогой, которой я шел на свиданье с ним, я пошел тропинкой, что вилась по правому берегу реки и вела к парому. Вечер был тихий и ясный. В лесу перекликались соловьи, и было слышно, как звенели сбегающие с обрывистого берега Вилии ручейки.
28 мая
Сегодня не хотелось идти домой, покидать озаренные расцветшими каштанами улицы и парки. Только внезапная гроза загнала меня под сумрачные своды кафедрального собора. Давно я уже не видел такого ливня и не слышал такого грома.
В редакции «Колосьев» Шутович показал мне несколько стихотворений А. Березки. Мне кажется, из него вырос бы интересный и серьезный поэт, если бы он смог высвободиться из-под опеки своих духовных отцов.
Вечером забежал на вокзал и переписал для Павлика расписание поездов на Варшаву и Молодечно.
30 мая
А Вильно после шумного праздника коронации матки боской все еще никак не может успокоиться. На улицах много богомольцев, туристов. Сколько денег стоила эта буффонада!
Начало складываться стихотворение:
Матка боска, в своей Остробрамской хрустальной часовне,
Как могла ты убийцам позволить легко и безмолвно,
Чтоб они возложили корону тебе на виски
В час, когда наши матери в трауре, в черных одеждах тоски,
Когда звон кандалов, когда виселиц скрип, не смолкая,
Непрестанно вторгается в ночи бесправного края…
Взял у Т. несколько номеров «Лефа». Он их получил у бывшего члена клуба «Змаганне» И. Дворчанина. Когда Дворчанина арестовали, а клуб опечатали, журналы остались у Т.— их никто у него не искал: кому могло прийти в голову, что в глухих и темных уголках Западной Белоруссии поэты внимательно следят за всем тем, что происходит в мире, хотя многие из них даже не овладели еще элементарной техникой стиха.
На рынке, когда покупал обрезки колбасы, встретил знакомого мядельского лавочника. Жаловался, что крестьяне почти ничего не покупают. Безденежье страшное. Экономят на соли, керосине, спичках.
— Вы тут, в Вильно, не слышали, чем все это может кончиться?
У Дембинского [20] познакомился с резолюцией Львовского съезда работников культуры (16-17 мая), на котором он выступал от имени трудящихся Западной Белоруссии. Съезд этот вызвал могучее эхо во всей Польше. Он был боевой демонстрацией единства интеллигенции и рабочих масс, требующих создания Народного фронта. На этот съезд должен был поехать и я. Еще в Пильковщину Зося А. привозила мне некоторые материалы для моего выступления, но меня задержали неотложные дела, связанные с газетой «Наша воля», со сборником «На этапах» и особенно — усилившаяся слежка.
Вечереет. Когда был маленьким, я очень боялся темноты. Даже когда лежал с дедом в запечке на нарах, старался с головой спрятаться под одеяло. А сейчас подружился с ночной теменью, которая уже не раз меня спасала.
6 июня
На открытии памятника на могиле Казимира Свояка встретил нескольких знакомых гимназистов. Они рассказали мне, что их вызвал директор гимназии Островский и запретил встречаться со мной, как с человеком, который сидел «за коммуну», а сейчас находится под надзором полиции. Запретил он им также заходить в редакцию «Нашей воли» и в Товарищество белорусской школы…
Что-то снова активизируется пан директор в своей роли подручного ботянских, ясинских, петровских… Нужно признать, нелегкое это дело — служить стольким господам. Правда, до сего времени он кое-как справлялся.
17 июня
Рекламы «Сахар придает силу», «Носите воротнички только фирмы «Штраус»…» Очень ценные сведения — особенно для безработных, которых, по сообщению Биржи труда, на 15 марта было уже 458 064 человека.
Возле кино «Люкс» какие-то пьяные затеяли драку. Собрался народ, вмешалась полиция…
Отнес в «Нашу волю» статью Павлика «Прочитайте… и будет ясно». Статья написана в ответ на выступление редактора «Белорусской криницы» против линии нашей газеты. В гранках прочел статью Якуба Коласа «О белорусской поэзии», перепечатанную в «Нашей воле» из советской прессы. Среди имен, которые он называет,— Хадыка и Кулешов. Мне, кажется, не попадались еще их произведения. Завтра пойду пороюсь в библиотеках.
А пока сижу над присланными в редакцию рукописями Я. Сумного, В. Бурстальгама, А. Чаромхина, А. Дика, Я. Калины, М. Листа, М. Дубровича, А. Иверса… Стихи последних двух — наиболее интересны и самобытны. Покажу их Павлику и дяде Рыгору.
На воротах, что ведут на кладбище Росса, кто-то наклеил объявление: «Сдается комната с отдельным входом, с домашними обедами и молодой хозяйкой». Из брачного раздела одной газеты: «Панна с водяной мельницей ищет кавалера — с ветряной…»
Около месяца уже нет дождей. Во многих местах, говорят, не взошли даже яровые, да и озимая рожь очень слабо поднялась. Неужели и этот год будет таким же неурожайным и голодным, как 1928-й или 1933-й?
18 июня
Приехал С. cо своими стихами, претензиями и рапповскими замашками. Приехал налаживать контакты с Народным фронтом и просил, чтоб я ему в этом помог. Вечером встретился с Павликом. Он очень настороженно отнесся к приезду С., попросил меня немедля предупредить товарищей из «Попросту» и «Нашей воли», чтобы они не вступали с ним ни в какие переговоры. Даже деньги, которые Павлик дал мне на обратный билет для него, посоветовал не вручать ему лично, а передать через кого-нибудь из работников редакции. Расспрашивать было неудобно.
Сегодня получил от Павлика чудесный подарок — два тома В. И. Ленина, изданные в Варшаве «Домом книги польской». Теперь можно будет, не скрываясь, читать эти произведения Ленина.
Заглянул на Буковую. Думал, есть какие-нибудь вести от Лю. Но дома застал только ее старого отца. Он сидел на кухне и мастерил — вырезал деревянные черпаки, ложки, вилки. Это единственный его заработок, на него он покупает папиросы и хлеб. В доме как-то грустно и тихо. Раньше, когда жила тут вся наша орава, хоть и было бедно и голодно, но зато весело и шумно. Вечерами до поздней ночи спорили, пели песни, читали вслух Горького, который тогда был неизменным и самым авторитетным наставником нашим и другом.
Вскоре пришла с базара и Любина мама. Давно уже и она, по ее словам, не получала никаких известий от Лю. А может, не хочет говорить мне, как когда-то не хотела передавать Лю моих писем из тюрьмы, опасаясь, чтобы я и на дочку ее не накликал беды. Хотя сама она — необыкновенная женщина. Сколько раз в трудные минуты она помогала нашим товарищам и мне!
Принес ей из колодца два ведра воды. На улице остановила меня жена лавочника Янкеля. Видно, хотела о чем-то спросить, но к лавке подошли покупатели, и она побежала их обслуживать.
Возле Главного управления Товарищества белорусской школы крутятся полиция и шпики. Я направился в сторону Остробрамской, к знакомому торговцу книгами. Он обещал мне достать у букинистов «Песни» Чечота. Около ратуши едва пробился сквозь толпу гимназистов. Чем живет эта молодежь? Неужели не надоела ей эта «романтика» — шовинистическая жвачка, которой ежедневно кормят ее учителя, ксендзы, кино, радио, печать? А самое страшное — эта молодежь не знает не только всей, но и половины и даже четверти правды — трудной, суровой, тревожной правды окружающей ее жизни.
19 июня
Обошел с десяток газетных киосков, пока на Погулянке не нашел последний номер «Облика дня» со стихами Владимира Слободкина. Одно из них мне особенно понравилось, и я, зайдя в Бернардинский парк, перевел его.
На Завальной встретил Шутовича, от которого узнал о смерти Горького. Не стало одного из самых любимых моих писателей и учителей.
Я пошел блуждать по лабиринту привокзальных улиц. В Вильно столько удивительных закоулков! Можно без декораций, лучше, чем на театральных подмостках, ставить разные жанровые сцены, мистерии, драмы. На одной только Лукишкинской площади сколько разыгралось трагедий! При царе вешали повстанцев 1863 года, а сейчас разгоняют демонстрации безработных, под конвоем перегоняют, из тюрьмы в тюрьму, осужденных. На святого Казимира — несколько дней шумит и гремит многолюдный праздник.
20 июня
Рильке считал бесталанным того автора, чье произведение написано языком, трудным для чтения. Тогда как же быть с Достоевским?
Сегодня И., отстаивая свою аполитичность, сослался на стихотворение какого-то Ю. Эйсланда о птичке, которая на вопрос: на левой ли она иль на правой стороне? — ответила, что она — в выси, по-над партиями.
Трижды заходил к Д. и не заставал его дома. На один из моих звонков из соседних дверей вышел мальчик, посмотрел на меня и заявил: «Мамы нет. Только я с Тубиком дома».
Принялся за газеты, но вынужден был их отложить. Как-то не мог собраться с мыслями. Видно, грипп добрался и до меня. Нужно было б купить несколько порошков от головной боли. В прошлую войну в семье моего задубенского деда за одну неделю этот проклятый грипп, который тогда называли «испанкой», семь человек отправил на кладбище. Остался в живых только дядя Игнат, хотя и он едва не отправился к месту вечного отдыха.
Нигде не могу найти (для Герасима), какой процент шляхты был на наших землях. Справлялся у историком но и они называют приблизительную цифру — 10-15 процентов. Неужели столько было этой саранчи? Аж страшно подумать, сколько над мужицкой шеей стояло надсмотрщиков!
На столе письмо от М. Василька. Жалуется Михась на бесхлебицу, вынужденный пост, нужду.
С запада, освещая свой путь молнией, надвигается туча.
Пришла хозяйка. Рассказывает, как возле рынка подрались пьяные извозчики.
24 июня
Спасаясь от дождя, забежал в костел Святого Якуба как раз в тот час, когда ксендз произносил проповедь. Сначала, поглощенный разглядыванием алтаря и образов святых, я не прислушивался к голосу, что все сильней и сильней гремел с амвона, но потом — дождь не переставал — я был вынужден выслушать проповедь до конца. Признаться, никогда еще мне не приходилось слышать такой дикой проповеди типичного мракобеса в сутане. Говоря о падении морали, веры в бога и католическую державу, которой покровительствует сама матка боска, он призывал всеми средствами и силой бороться против вольнодумцев, масонов и коммунистов. Святейший бичевал равнодушных и так называемых толерантов, соглашателей, стоящих в стороне от борьбы за святое дело. «Такие неразумные люди,— говорил он с возмущением,— чаще всего становятся мостками, по которым легче всего в души других верующих прокрадываются сначала грешные мысли, потом — искушения и, наконец,— сам дьявол…»
Вместе с толпой я вышел из костела и пошел берегом Вилии. Грозовой дождь смыл пыль, освежил воздух и зелень деревьев. Стало легче дышать. В библиотеке Врублевских П. дал мне просмотреть последние новинки советской белорусской литературы. От него же узнал, что в Вильно приезжал Я. Ивашкевич, выступал с чтением стихов. Жалею, что не смог его послушать, хотя поэзия его мне кажется какой-то «мраморной», стилизованной и беспощадно совершенной по форме.
6 июля
На Нобелевскую премию мира выдвинут Карл Осецкий. Только никто не знает, в каком лагере держат его фашисты и даже жив ли он. Об Осецком в девятнадцатом номере «Сигналов» напечатана интересная статья австрийской поэтессы Виндобаненсис. А в сноске сообщается скандальный факт: Союз польских писателей отказался поддержать эту кандидатуру. Мы могли бы поучиться у Данте, как писать о современном аде, а у Мицкевича — как бороться с создателями этого ада. Интересно, что до последнего времени у нас популяризировались и переводились произведения посредственных поэтов, а не этих гигантов.
10 июля
Из Вильно в туристское путешествие по Новогрудчине на семь — десять дней выезжает группа белорусских студентов. Группа создается из людей с разными политическими взглядами; едут они, по всей вероятности, не только с краеведческими, но и с пропагандистскими целями. Павлик советует и мне отправиться в этот поход. «Из наших,— сказал он,— будет там еще один очень симпатичный товарищ — К., студент православной духовной академии. Вдвоем вам будет веселее…» Я охотно согласился, потому что хотелось побывать на родине двух Мицкевичей [21] и еще раз посетить знакомые места, где много было у меня закадычных друзей — по школе, по совместной работе, по тяжелым этапным дорогам.
12 июля
Валевка — сборный пункт всех участников нашего туристского похода. Дорога, которой мы шли из Новогрудка, тянулась среди пригорков и лесных опушек. Они долго скрывали от нашего взора и это живописное село. Оно неожиданно возникло перед нами только тогда, когда мы почти вплотную приблизились к его огородам, садам, хатам. День был праздничный, погожий, жаркий. На улице — толпа, лошади, телеги. А надо всем густой тяжелый гул церковных колоколов. Не в силах подняться выше обступивших Валевку холмов и разлиться по дали полей, он кружил и кружил на одном месте.
Отсюда до Свитязи — рукой подать. Но нам пришлось немного задержаться, потому что едва успела собраться у церкви вся наша туристская группа, как явилась полиция. Началась проверка документов. Думал, что задержат, но все обошлось мирно. Записали только мою фамилию и еще двух или трех студентов да спросили, куда направляемся. Словно не известно это им было из белорусских газет, писавших о нашем туристском походе.
Не предвидел певец этой земли, когда писал:
Кто б ни был ты, путник, в какую бы пору
Ни ехал ты через Плужины —
Коня придержи среди темного бора,
Чтоб дивную видеть картину… [23]
что сегодня, если бы и не захотел, каждого, даже его самого, задержала бы полиция и проверила бы документы.
13 июля
Дорога, спускаясь в низину, чуть не сбежала в волны Свитязи. Только в последнюю минуту, заглянув в глубь озера с тенями дубов, ольхи и берез, вздрогнув от испуга и восхищения, круто свернула в сторону. Но и убегая, она то и дело оглядывалась на озеро, таким оно было привлекательным в сиянии солнца, в своей тихой утренней задумчивости. Я прилег на берегу и начал что-то царапать в своей неизменной тетрадке; ничего у меня не получалось, и я, почувствовав всю неуместность своих литературных занятий в эту минуту, бросил писать и стал просто смотреть на волны и тростник, на небо и облака, словно на это можно было насмотреться на всю жизнь.
14 июля
Идем на Ворончу, на Цырин. Идем уставшие, невыспавшиеся, Вчера в Плужанах, где останавливались на ночлег, встретились с местными хлопцами и девчатами и проговорили с ними почти до самого рассвета. Они дали мне с десяток адресов. Вернувшись в Вильно, пошлю им наши газеты, книги. Записал несколько народных песен, частушек. Ребята жалели, что мы только на одну ночь остановились в Плужанах и они не успели с нами поговорить обо всем, что их интересует и тревожит. Особенно они жаловались на беспросветность своей жизни. После ликвидации «Громады» — все под запретом, вплоть до кружкой Товарищества белорусской школы. Чтобы постанннть в каком-нибудь сарае уже надоевший всем «Микитин лапоть», нужно раз двадцать сходить в гмину [24] или даже и Новогрудок за разрешением.
За всю дорогу нам повстречались только три подводы. На одной — какой-то усатый дядька в синей конфедератке с маленьким блестящим козырьком вез сколоченную из горбылей клетку, в каких обычно возят на ярмарку продавать свиней; на другой, подскакивая на колдобинах, возвышался целый стог пахучего сена; на третьей — семья цыган. Цыгане долго оглядывались на нае. Наверно, поразили мы их своим необычным видом и пестрим составом всей нашей компании, которая, растянувшись на километр, брела по обочине.
15 июля
С короткими остановками прошли Долматовщину, Турец, Еремичи и вышли на живописный берег Немана.
В дороге разгорелись споры по поводу Народного фронта в Польше и участия в нем национальных меньшинств, о роли искусства и литературы в жизни... Больше всего удивило наших идейных противников то, что студент духовной академии К. стоял в споре на стороне левых и показал себя глубоким знатоком марксистской философии и литературы, чем не могли похвастаться оппоненты. Как Павлику удалось найти этого долговязого, точно шест, и необыкновенно интересного человека? На одном из привалов К. признался мне, что в духовную академию он подался потому, что в университете ему не на что было бы учиться, а тут дали стипендию и помогли немного подлечить чахотку — болезнь, которая мучит его уже несколько лет. И правда — вид у К. был неважнецкий. Каждую ночь кашель долго не давал ему уснуть. Он даже не пошел с нами купаться, хотя было жарко и все мы уговаривали его окунуться в прохладные воды Немана.
Так вот он, наш красавец Неман, воспетый в стольких песнях, легендах, сказаниях! И я часто его вспоминал, хоть только сегодня впервые смог с ним «легально» и по-настоящему познакомиться! Хорошо, что до самых Щорсов дорога будет идти по его берегу, потому что так хотелось бы полюбоваться им и при солнце, и при звездах, и на рассвете, и в сумерки.
17 июля
Только к самому полудню добрались мы до первых перелесков, которыми начинается Налибокская пуща. Она незаметно втягивала нас в свою все более густую тень, зеленую глубину и тишину. Мы и оглянуться не успели, как исчезло небо и над нами сомкнулись дремучие кроны мачтовых сосен. Правда, лесные дебри скоро кончились и неожиданно возникли просеки — одна, вторая, третья. И так до самой Кромани. Мы все, пораженные, будто по кладбищу, молча шли через эти вырубленные делянки. И больно, и обидно было смотреть на следы варварского истребления величественной пущи; только вокруг озера — чтобы не обмелело — было оставлено немного нетронутого леса.
Под вечер мы остановились возле усадьбы лесника и попросились на ночлег. Лесник довольно гостеприимно встретил нас, даже разрешил воспользоваться его лодкой. Пока некоторые из наших спутников устраивались на сеновале, готовили ужин, мы выехали на озеро. Возле тростников заметили нескольких диких уток. Они даже не взлетели, когда мы совсем вплотную подплыли к ним, а только нырнули и выплыли по другую сторону нашей лодки. И так повторялось несколько раз, пока нам не наскучило гоняться за ними.
На другом берегу озера, словно играя с нами в прятки, то вспыхивал, то угасал огонек костра. Кто его там разложил?
Из тростников поплыл густой туман. Он низко стелился по воде, полз по корням деревьев, обнимал их комли. Казалось, что пуща поднялась в воздух и повисла между темной росистой землей и еще не остывшим от вечерней зари небом.
19 июля
Вчера побывали в Любче и Негневичах. Думал, может быть, встречу кого-нибудь из своих старых друзей. Но, видно, бурный ветер событий, бушевавший тут все эти годы, разметал их по тюрьмам и по разным городам и весям.
В Новогрудке поднялся на развалины замка на горе Миндовга. Отсюда открывается вид на романтичное прошлое и невеселое, непривлекательное настоящее этой земли.
До поезда у меня оставалось много времени, и я пошел блуждать по крутым, горбатым улочкам Новогрудка. Когда-то это был тихий и уютный городок. Почти таким же оставался он и поныне, хотя судьба дала ему, как захудалому шляхтичу, неожиданное повышение, сделав его центром воеводства. И теперь он через силу старается быть не хуже других. Пока что удалось ему — не хуже, чем у других,— построить тюрьму и дать пристанище не худшей, чем у других, и даже более злобной ораве полицейских, шпиков и чиновников.
Прощай, Новогрудок! Я знаю, что, несмотря на «годы презрения», тут много живет и хороших людей, всегда готовых поделиться, как делились и со мною, своим теплом и хлебом, своими думами и надеждами на лучшее будущее.
20 июля
Вернувшись из Новогрудчины, узнал от дяди Рыгора, что цензура конфисковала мой сборник «На этапах». 3абежал в библиотеку Белорусского музея, где взял несколько фольклорных сборников. М. показала мне тетрадь Дубейковского «Поговорки». Увлекшись, я так и не смог оторваться от рукописи, пока не дочитал ее и не переписал в свой блокнот с полсотни поговорок. Жаль что у нас нет средств и возможностей издавать такие вещи.
Встретился с Герасимом. Какой-то он сегодня был грустный и задумчивый. Я ему рассказал про наш поход по Новогрудчине, рассказал и о других наших делах Неожиданно он спросил, что я знаю о Кастусе Калиновском.
— Поинтересуйся этим героем,— посоветовал он,— Нужно отнять его у хадеков. Калиновский не их святой, и напрасно они лезут к нему в свояки.
Когда прощались, он подарил мне свою авторучку «Пеликан». Пожелал мне написать ею много хороших стихов и поэм, в том числе и о Кастусе Калиновском. Вместе с Герасимом вышел на улицу, подождал в воротах несколько минут, пока не затихли в ночи его шаги, а потом и сам потащился в свое далекое предместье Новый Свет. Интересно, почему его так назвали? Правильней было бы назвать его «Тот Свет», потому что нигде нет столько кладбищ, как в этом предместье.
Завтра снова нужно будет пойти в музей и расспросить наших «книжников и фарисеев», где найти материалы о Кастусе Калиновском. Слышал, что в Виленском архиве сохранились все судебные акты, показания свидетелей и приговор с резолюцией Муравьева: «Согласен, повесить». Нужно каким-то образом до этих материалов добраться. Тут придется обратиться к помощи польских друзей.
Но почему всем этим заинтересовался Герасим? Он ведь не мог не читать разгромных статей о восстании 1863 года, о Калиновском, появившихся в Минске.
А я был очень рад, что такие люди, как Павлик, Герасим, Гриша, начинают более вдумчиво относиться к прошлому. Прежнее нигилистическое отношение к истории народа вредно сказалось на нашей литературе, которая, как ни одна литература мира, стала антиисторичной. Произведения о разных князьях и княжнах, магнатах и мужиках — просто лубки, о них можно говорить разве только как о каком-то театральном реквизите.
26 июля
Издатель Богаткевич под полой принесшие несколько экземпляров моего сборника «На этапах», которые ему удалось припрятать. Перелистываю странички своей первой книги. Они еще пахнут свежей типографской краской. Да и стихи — напечатанные — мне кажутся лучше. Цензура, говорят, конфисковала и обложку работы художника Севрука. Итак, мои «На этапах» снова пошли по этапу.
Два экземпляра книги переслал в Минск на адрес Академии наук. Один — Я. Купале, другой — Я. Коласу.
Вечером засел за свою поэму «Нарочь». Последние дни много пишу, перечеркиваю, переделываю написанное раньше, даже в глазах стоят стихотворные строчки. Говорят, вторая книга поэта часто хуже первой. Хорошо бы доказать, что это не так.
30 июля
Возле ратуши встретил старого Самойлу. Он уже слышал о судьбе моего сборника. Думает почему-то, что его изъяли из-за предисловия дяди Рыгора.
После первой радости начинаю критически просматривать странички своей книги. Видно, нужно было строже подойти к отбору стихотворений и процентов тридцать— более слабых — выбросить. Сборник от этого только выиграл бы.
Закончил третью часть поэмы «Нарочь». Кажется, она сильнее двух предыдущих.
Завтра же нужно будет приняться за очерк о путешествии по Новогрудчине для «Нашей воли».
31 июля
Полночь. Кто-то долго звонит к дворничихе. Полиция. За окном — мигающий свет электрических фонариков. Вижу двух полицейских, человека в штатской одежде и дворничиху. По-видимому, идут искать мой конфискованный сборник. Кажется, ничего недозволенного ни у меня, ни у Сашки нет. Слышим, как поднимаются по лестнице на наш этаж. Стучат в дверь. Всей компанией ввалились в комнату. Перетрясли мои вещи, книги, бумаги. Ничего не нашли. Шпик, одетый в штатское, спросил только, когда писал протокол обыска, какие газеты Народного фронта я выписываю и как давно работаю в редакции «Нашей воли». После обыска я чувствовал себя разбитым, хотя, казалось бы, пора уж и привыкнуть к подобным визитам. Интересно, у кого еще был обыск?
Принялся за стихи об Испании. Но что я знаю об этой стране? Чтоб написать что-то серьезное, мало газетных известий. Когда-то Н. и К. обещали из Мадрида написать. Может быть, письма пропали, а может, и они сами погибли. Испания! Даже на улице прислушиваюсь к крику газетчиков.
1 августа
Из «Нашей воли» цензура сняла мое стихотворение. Странное дело! Более острые стихи проходили, а тут привязались! Был в старостве — вызывали по поводу конфискованного сборника. Велели прийти еще — во вторник.
7 августа
А. Микулька спрашивал, читал ли я опубликованные в «Попросту» письма Бруно Ясенского из Парижа. Как я пропустил этот номер газеты? В письмах есть интересные сведения о его выдающейся поэме «Якуб Шеля». Я ее когда-то недооценивал и, наоборот, переоценивал «Я жгу Париж». Перевел две острые политические эпиграммы, напечатанные в последнем номере «Сигналов». Первая — Т. Галендера, вторая — Ст. Ежи Леца.
Мне уже давно не терпится взяться за тему Парижской коммуны, хотя после В. Броневского задача эта не из легких. Интересно, почему Броневскнй мало уделил внимания ее герою — генералу Домбровскому, его трагической судьбе (некоторые подозревали, что он предатель, но когда он погиб — версальцы уничтожили его могилу, а группа Чарторийских даже отреклась от него). Обидно, что никто не знает имен коммунаров — наших земляков, хотя их в то время было немало в Западной Европе и в самом Париже.
10 августа
Снова «Наша воля» вышла с белыми пятнами. Больше половины материалов на первой и второй страницах в № 11 (12) снял цензор. Изъята передовая Павлика «Общими силами к общей цели», статья Р. «Мы за защиту мира», информация П. «Как идет школьное дело» и мое стихотворение.
На первой странице осталось только перепечатанное из «Работника» «Воззвание Всемирного конгресса мира».
Напечатал в этом же номере свою заметку о необходимости организации Союза белорусских писателей.
А в Испании все сильней разгорается пламя гражданской войны.
14 августа
Собирая адреса для рассылки прессы, обошли сегодня с Макаром Хотеновичем Задубенье, Каранишачи, Пузыри. Навестили многих бывших членов кружков Товарищества белорусской школы. Макар рассказал про своего знакомого солтыса. Тот доверительно сообщил ему, что коммунисты снова начали организовывать свои ячейки, выписывают и читают свои газеты. «А крестьяне гонят самогон, сеют, хоть это и запрещено, табак, употребляют, хоть это тоже запрещено, вместо спичек самодельные зажигалки и совсем перестали ходить в церковь и в костел. Не знаю, пане Хотенович, при таких порядках доживем ли мы с нашим государством и до коляд». Не знал, дурень, что собеседник его делает все от него зависящее, чтобы только приблизить срок этих «коляд».
Плутали мы по заросшим мхом болотам, переходили по березовым кладкам через свежие вырубки, где оставлены были только старые семенники.
Прощаясь с Макаром, я передал ему материалы, связанные с подготовкой Всемирного конгресса мира в Париже, и сборник «На этапах». Со мной была еще привезенная из Вильно целая пачка книг (Жеромский, Крагельская, Кадэн). Домой вернулся в самый полдень. Федя принес письмо от Л. Пишет, что собирается написать обо мне статью для «Славянского обозрения». Прислал две македонские народные песни, но без словаря боюсь даже и начинать их переводить.
Заехал напоить коня андрейковский лесник Бойка. Я с ним познакомился еще тогда, когда вырубали Барсуки и он служил у торговца лесом Гавэнды. Я часто ходил с ним в лес, помогал вымерять делянки, а он показывал мне, по одному ему известным признакам, кто и с какой стороны вошел на его делянку, откуда вышел. Я присматривался, ничего не замечал и только удивлялся, когда он находил украденные нашими хуторянами кругляки, шпалы или колоды для распиловки. Рассказывал он мне про неумелое хозяйничанье узлянских осадников — некоторые собираются уже продавать свои наделы, потому что и сами обеднели и дети их «охамели», сдружились с деревенской голытьбой и разговаривают не на своем, а на мужицком языке.
Вечером проведал В. Скурко. У жены его одолжил альбом репродукций романтически возвышенных картин А. Гротгера и переведенную Петкевичем книгу Донелайтиса «Времена года».
Ужо сонейка штодзень вышэй подымаецца ў неба,
Праменныя ўсмешкі свае пасылае застылай зямлі…
Гекзаметр как-то сразу втянул меня в свое могучее эпическое течение.
16 августа
Сегодня вернулся из Пильковщины, куда уезжал на несколько дней. Жаль, что Павлик дал мне этот отпуск как раз тогда, когда приезжала Лю из Варшавы. Конечно, вернувшись в Вильно, я ее уже не застал. Пошел в Закрет. Когда она была в Вильно в прошлый раз, я ей читал тут первые страницы корректуры «На этапах». Сейчас в парке почти никого не было. Может быть, потому, что собиралась гроза. Я вышел на высокий берег Вилии. Туча прошла стороной — на Зверинец, Антоколь. В Закрете гулко шумели сосны. И мне казалось, что шум их — это гомон пильковских лесов, с которыми я только вчера расстался.
Дома начал переводить стихотворение Ю. Путрамента «Военный парад».
24 августа
Два дня подряд писал и писал. Рассчитался со своими долгами — письма, статья, рецензия. Успел даже набросать стихотворение «Осень» и перевести чудесную «Испанскую балладу» Э. Шиманского.
Как и можно было предвидеть, разгорелась полемика с хадеками в связи с опубликованием в «Нашей воле» двух моих критических статей о «Путешествии» Михася Машары. «Путь молодежи» откликнулся довольно-таки провокационной статьей Я. Найдюка, который взял под защиту М. Машару и «Нестарого» — Макара Кравцова, чей не слишком привлекательный портрет я когда-то нарисовал в своем стихотворении «Критик».
Начинаем кое-что предпринимать для организации Союза белорусских писателей.
Дело это сложное. Даже если получим разрешение — нужно разработать идейную платформу, способную объединить людей с разными политическими взглядами.
26 августа
Дождь помешал всем моим сегодняшним встречам «на лоне природы». Написал открытку Машаре о наших литературных делах и о том, что его настоящие друзья — не на той стороне, где орудуют звонари из «Белорусской криницы», «Христианской мысли» и «Пути молодежи».
27 августа
В «Нашей воле» напечатана статья Ви-ча (Р. Р. Ширмы). В ней автор здорово высек Я. Найдюка, который снова, говорят, собирается выступить против меня с новой своей филиппикой. Ну и олух!
Написал письмо домой. В Испании — неразбериха Сижу без хлеба — все деньги ушли на газеты.
29 августа
Работаю над стихотворением, посвященным Якубу Коласу, и еще над одним лирическим стихотворением.
30 августа
Вечером был у дяди Рыгора. Он рассказал о закулисных разговорах хадеков по поводу моего сборника. Распускают слухи, что издали его коммунисты, что В. Труцка — не издатель, а подставное лицо и т. д.
Видно, нужно будет выступить в «Нашей воле» и посоветовать им не отнимать хлеб у прокурора и следователя.
2 сентября
Прочитал М. Василька. Много лозунговщины и политэкономии. Наиболее удачные стихи — лирические. На стихах его явственно ощущается влияние Некрасова. Начиная со сборника «Шум бора» и до половины тридцатых годов в творчестве его был застой. Сейчас он снова вышел на свою дорогу. Последние его стихи отличаются идейностью, образностью.
4 сентября
Получил письмо от Машары. Чувствуется, что критика «Путешествия» очень его задела. Помешался человек на пунктике «вольного поэта». С этой давно обанкротившейся позиции он и продолжает отстаивать свою поэму.
Говорил с Павликом. Ознакомил его с письмом Машары. Павлик немного поругал меня за резкий тон моей рецензии. Условились, чтобы я в своем письме пригласил Машару приехать в Вильно и договорился с ним о сотрудничестве в наших печатных органах.
— Когда встретимся,— сказал Павлик,— мы предложим ему переехать из его глухих Таболов в Вильно. Здесь условия для его творческого роста лучше.
Павлик уже говорил на эту тему с некоторыми хадеками; предложил им даже покрыть расходы по переезду, квартире. Но те что-то упираются. Видно, опасаются, как бы поэт, который и так часто бунтует против них и их бога, совсем не высвободился из-под их опеки.
До поздней ночи засиделся у дяди Рыгора. К нему зашел какой-то бродяга — музыкант из-под Ашмян — и играл на цимбалах. Особенно хороши народные свадебные песни.
6 сентября
Продолжаю работать над четвертой частью «Нарочи», над новыми стихами для «Белорусской летописи», «Руни», «Колосьев». Последнее время чувствую себя каким-то уставшим. А еще нужно ответить на много писем. Хорошо, что впереди два дня, свободных от всяких встреч (7-8 сентября), два дня, свободных от переговоров и поездок. Признаться, надоела мне моя цыганская жизнь. Тянет в деревню. Иногда и на улице вдруг почудится мне запах свежей борозды, шум лозняков на наших болотах — в Неверовском, в Щиповке. Я уверен, что дома свежий ветер очень скоро согнал бы с меня усталость и пыль и грязь, которая лезет из подворотни «Родного края», из шовинистических, фашистских и клерикальных задворков и оседает на сердце.
А тут еще с делами не ладится, не так-то легко завязать контакты с некоторыми прогрессивными деятелями старшего поколения, которых когда-то наша печать обвиняла с левацких позиций во всех смертных грехах.
9 сентября
Познакомился с интересными ребятами, приехавшими учиться в Вильно. Получил письмо от Миколы Засимы. И ворох его новых стихов. Несколько сатирических стихотворений нужно будет, выправив, дать в газету, а остальные отнести дяде Рыгору — спрятать. Кончаю писать четвертую часть «Нарочи»; она, кажется, удалась больше, чем предыдущие. Если бы так дальше пошло — не боялся бы за конец поэмы. Признаться, когда начинал писать свою «Нарочь», у меня не было никакого плана. Сначала думал написать стихотворение, но оно под пером разрослось, как лозовый куст,— во все стороны дало отростки. Теперь я и сам удивляюсь, как это я без всякой предварительной подготовки и сравнительно без серьезного творческого багажа отважился взяться за такую вещь. Правда, все это отразилось на композиции поэмы, на схематичных образах ее героев. Может быть, потом, когда все доведу до конца, исправлю. А сейчас — за работу!
Когда кончал писать письмо Машаре, зашел Бурсевич. Прочитал я ему новый кусок «Нарочи» и перевод «Испанской баллады» Шиманского. Поговорить нам с ним не удалось — к хозяйке ввалились гости. Вечерело. Я проводил его немного, а сам пошел с материалами в редакцию. Возле здания главного почтамта встретил Манцевича, от него узнал, что приказом Виленской городской управы закрыта «Наша воля». Я с полдороги повернул на старую свою квартиру, думал, может, застану Павлика. Но он не приходил уже несколько дней. Что за причина? А ждать — поздно. Пора и самому возвращаться домой.
На некоторых улицах, за железной дорогой, фонари были погашены. Темень, как в туннеле. И где-то в ночи перекликались паровозные гудки. Дома у нас почему-то горел свет. Неужели еще не разошлись гости? А может, снова пришли с обыском? Медленно, прислушиваясь, подымаюсь по. лестнице. Узнаю голос знакомого хозяйки — офицера Рогозина:
— Олечка, я прочту вам еще одно свое стихотворение, на которое уже написана музыка…
Может, не возвращаться домой, а еще побродить по опустевшим улицам Нового Света?
21 сентября
Ходил к адвокату Заштовт-Сукеницкой. Живет она в центре Вильно в своем уютном и тихом особнячке, окруженном тенистой зеленью деревьев и декоративным кустарником. Советовался с ней о своем деле, связанном с конфискацией сборника. Сборник она получила от кого-то из редакции «Попросту» и уже знала о моем конфликте с цензурой. Обещала поинтересоваться моим делом и, если нужно будет, выступить в суде. Я помню еще по первому нашему групповому процессу ее немного «женскую», обаятельную, волнующую речь, произнесенную в защиту моих товарищей. Мне, тогда еще не обстрелянному воробью, казалось, что после ее слов суд, растрогавшись, должен вынести нам совсем мягкий приговор, но всем всыпали по четыре года тюрьмы, а мне с С. Лавором и С. Скурко — по шесть лет.
На столе у нее лежал какой-то художественный журнал с репродукцией известной «Евы» Дуниковского; изображенная художником первая женщина, только что вылепленная из глины библейским богом, нуждалась, как мне казалось, в значительном усовершенствовании, чтобы стать похожей на хозяйку дома, которая с милой улыбкой расспрашивала меня, как издавался мой сборник, кто такой издатель В. Труцка, кто автор предисловия, кто делал обложку.
Говорил сегодня с некоторыми нашими деятелями старшего поколения о школьных и других делах. Самая страшная вещь — равнодушие. Если с ним не бороться, оно, как трясина, может погубить любого человека.
Видно, каждое новое поколение в литературе начинает свою жизнь с атаки на своих предшественников. И тут нечему особенно удивляться. Никто еще не создал универсального образца в искусстве, одинаково прекрасного для всех времен, поколений и народов.
В редакции «Колосьев» Шутович показал мне несколько новых стихотворений Н. Последний уже давно ничего нового не открывает. Генезис его трагедии в том, что он поверил своим аллилуйщикам, объявившим его «выдающимся», и начал писать вещи, за которые могут позволить себе взяться только действительно выдающиеся. А нам пока что делать этого нельзя.
Знакомясь с современной авангардистской поэзией, я все чаще задаю себе вопрос: почему авангардистским называют только одно направление, словно другие ничего нового не открывают? И почему-то особенно охотно это звание присваивается поэзии, которая все больше и больше отходит от жизни народной и ограничивает, сужает круг своего воздействия, Мне трудно быть почитателем красоты, ключ от которой — я должен верить на слово — находится в ненадежных руках автора. Называли же некоторые авангардисты свое искусство «массовым», в то время как кроме них его понимали только еще несколько человек.
25 сентября
Письмо от Д. Пишет, что сборник мой не получила, что начальник почты и солтыс проверяют всю корреспонденцию, выясняют даже, кто какие выписывает газеты. Придется послать через кого-нибудь из знакомых.
Утром забежал ко мне на несколько минут Янка Потапович. Бледный, худой, одежда пропахла сыростью острожных стен. Сказал, что нажил в Лукишках язву желудка. И все же тюрьма его не сломила. Остался таким, каким был,— бодрым, неугомонным. Готов снова приступить к работе. Вспомнили нашу первую встречу в Лукишках. Прочитал он мне по памяти несколько своих тюремных стихотворений. Стихи были значительно лучше тех, что печатались когда-то на «Литературной странице». Обещал прислать их в «Белорусскую летопись». Я его проводил на вокзал. Договорились поддерживать связь, переписываться.
Вернувшись домой, взялся — в третий раз — наново писать пятую часть «Нарочи», с которой никак не могу справиться. Все прежние варианты — скучные и банальные.
26 сентября
Поганое настроение. Не пишется, повторяюсь. Сижу над сборником причитаний, составленным Шейном. Столько в них тяжелого, жуткого, что читать страшно. Вспомнилась наша пильковская плакальщица Тэкля Колбун. Она не только в своей деревне, но и в соседних оплакивала покойников. Сколько можно было записать причитаний — и по старым и по малым, по девчатам и хлопцам! Сколько в ее импровизациях было поэзии и трагизма, навеянного былой жизнью умершего, подсказанного обстановкой быта его осиротевшей семьи! Все она умела учесть, ничего не забыть, обо всем вспомнить. На похоронах пастуха Данилки, перечисляя его заслуги, вспомнила, как он хорошо играл на дуде, какие прекрасные плел лапти, корзины, мастерил жалейки, не забыла упомянуть, что он оставил не подготовленной к зиме свою хату и бедное, батрацкое наследство, которое теперь его дети будут делить:
А кто ж, мой Данилушка,
Натаскает полешек для печки,
Обогреет в хате лежаночку,
Позатыкает все дырочки
И в сенях, и в красном углу?
А кто же помирит деточек,
Когда начнут они ссориться,
Деля твою сумку пастушью,
Твой старенький кнут-плетеночку,
Десять пар лапоточков лыковых,
Песню трубы-берестяночки,
Корочку хлеба черствого,
Долюшку незавидную?..
Жалко, что, когда я там был, я не смог записать ее причитаний по нашему соседу Матвею Езупову, причитаний, которые длились всю ночь; или ее причитаний по моему дяде Тихону. О нем и сейчас еще вспоминают пильковщане.
27 сентября
Узнал от хозяйки, что заходил Михась Машара. Жаль, что мы разминулись. Хоть бы сказал, где его искать, у кого он остановился.
После закрытия «Нашей воли» все мы себя чувствуем как без рук. Целый вечер втроем — Павлик, Бурсевич и я — думали над тем, как бы снова начать издание своей газеты, как бы не растерять связи, адреса подписчиков «Нашей воли» и ее сотрудников. Павлик предлагает редактором новой газеты товарища К., с которым я познакомился во время туристского похода по Новогрудчине. Есть надежда, что его, воспитанника духовной академии, городская управа утвердит редактором. Только б скорее можно было приняться за работу!
30 сентября
Отмечался день рождения Машары. Я не был на этом торжестве. Оно отмечалось, кажется, в тесном хадекском кругу. Слышал только, что Машара здорово переругался с организаторами этого вечера, а в редактора «Колосьев» запустил пустой бутылкой — полную бутылку белорус не швырнет. Еще не знаю, что вызвало эту бурную ссору. При встрече спрошу у самого юбиляра, но пока не могу его нигде поймать.
20 октября
Настроение с каждым днем ухудшается…
Сегодня читал в Студенческом союзе свои стихи, а на прошлой неделе — в Обществе белорусской словесности фрагменты из четвертой и пятой частей «Нарочи».
23 октября
Вчера в десять часов вечера приходил полицейский, вручил мне повестку — как поднадзорному мне нужно явиться в следственный отдел… У меня уже есть две повестки: одна на сегодня, вторая на 24 октября. Все таскают меня за сборник. Принялся читать Дж. Лондона. Переписал стихи, с которыми обещал выступить на студенческом вечере. А может быть, еще и не придется выступать: черт знает, чем могут кончиться эти непрерывные вызовы на допросы.
24 октября
Более трех часов продержали в следственном отделе на Святоянской улице. Все по поводу моего сборника и изъятого стихотворения в газете «Наша воля». Признаться, объяснения относительно стихотворения я давал смехотворные. Стихотворение призывало к революционной борьбе, а я объяснял, что речь там идет о борьбе за школу на родном языке, поскольку этот вопрос был одним из тех, что и так не сходил со страниц «Нашей воли».
На литературных встречах в редакции «Колосья» начали обсуждать устав будущего Союза писателей. Боюсь только, что нам не дадут разрешения легализовать организацию, в которой девяносто процентов членов — бывшие заключенные и люди, которые и сейчас за тюремными решетками или проволокой Березы. Может, нужно было бы подумать на всякий случай об организации отделения национальных меньшинств при Союзе польских писателей в Вильно. Тут могли бы мы заручиться помощью многих известных польских писателей и людей близких нам среди литовцев, евреев.
Вечером был на обсуждении «Первых зерняток» Павловича. По-хамски вели себя деятели из «Родного края», «хозяйчик» Янка Станкевич, Станислав Станкевич и компания, которые под видом «благожелательной» критики старались скомпрометировать автора этого так необходимого белорусским детям учебника, а заодно и все, что делается сейчас совместными усилиями на ниве просвещения и культуры.
Завтра вместе с бывшим редактором «Нашей воли» В. Склубовским пойдем на совещание к адвокату Заштовт-Сукеницкой, которая согласилась выступить на суде защитником по делу «Нашей воли».
25 октября
Был под Ново-Вилейкой с Павликом, который познакомил меня с Шурой. Занятная и довольно красивая девчина. Хорошо знает русский язык. Наверно, из семьи староверов, которых и в Вильно и в окрестностях живет много. Павлик рассказал, что родители выдают ее замуж за гминного писаря или секретаря, хоть она его и не любит. Вот еще один из вариантов старой как мир истории.
Долго мы вместе бродили по густым порослям вереска, по пригоркам, устланным густым листопадом, по живописному берегу Вилейки.
Павлик прочел нам целую лекцию о международном положении. Он собирается на некоторое время уехать из Вильно. Прощаясь, наказал мне до самого его приезда держать связь с Шурой, хотя с родителями ее знакомиться почему-то не советовал.
У Павлика есть необыкновенная способность в любом окружении обживаться и находить нужных людей. А я, хоть и лучше знаю город и дольше в нем живу, но, наверно, не насчитаю стольких знакомых,
26 октября
На столе — два незаконченных стихотворения: «А в бору, бору…» и «Утром рано, за плетнями…»
С дядей Рыгором заходили к композитору К. Галковскому. Нужно написать слова для кантаты. Не уверен, что мне это удастся, потому что ни у моих заказчиков, ни у меня самого нет еще ясного понимания идеи этого произведения. Хозяин угостил нас чаем. Интересный человек и выдающийся преподаватель. Помню его еще с времени моей учебы в гимназии имени А. С. Пушкина. Он читал нам лекции по дикции, мне это потом очень пригодилось, когда я начал выступать на вечерах с чтением своих стихов. Половину комнаты, в которой работает Галковский, занимает рояль, вторую половину — рабочий стол и скамьи, заваленные книгами и нотами, на стенах — портреты композиторов, среди них выделяется громадный портрет его любимого учителя — Чайковского.
31 октября
Эту неделю живу без денег. Вспоминаю старый анекдот про цыгана, который приучал свою кобылу не есть Придется написать домой, попросить помощи. Хотелось бы до Нового года закончить «Нарочь» и взяться за новый сборник стихов.
10 ноября
На минуту забежал ко мне Макар [25], чтоб забрать свое пальто, которое неделю тому назад оставил у меня Что-то очень плохо он выглядит. Может, заболел? Просил связать его с Павликом. Почему-то он интересовался судьбой Бондарчука, которого спасли рыбаки, а потом наши ребята переправили через границу. Хотел угостить его чаем, но он отказался. Ушел какой-то встревоженный, грустный. Когда я рассказал обо всем этом Павлику, тот был очень недоволен тем, что Макар днем появляется в городе и заходит на наши легальные квартиры. Я не расспрашивал, в чем дело. Но, видимо, с Макаром случилось что-то серьезное.
Вечером был в Заречье у Нины Тарас и Зины Евтуховской. Думал, встречу у них Бурсевича или Ксеню Федосюк, мне надо было с ними повидаться. Но оба они уже больше недели сюда не показывались. На час, наверно, задержался у девчат. Положение их, хоть они и не признаются, просто трагическое: ни работы, ни денег, ни хлеба. Павлик и Гриша стараются им помочь. Нина, видно, в последнее время много работает над своими стихами. Пишет все лучше и лучше. Не хватает ей веры в свои силы и способности. Но в таких условиях можно извериться во всем, а она все же пишет, и в стихах ее живет вера в будущее.
На Замковой на стенде просмотрел газету «Слово», особенно внимательно — вести с испанского фронта.
11 ноября
День — без особых происшествий, если не считать моих одиноких вылазок в нерешенные темы. Да ведь и те, что решены, решены поверхностно, скороспело. Поэтому так часто меняем свои взгляды на многие события — и прошлые, и современные. Главное — научились же все это каждый раз убедительно и логично обосновывать!
Как-то быстро сегодня начинает смеркаться.
Две строки из Булата Ишимгулева, которые думаю взять эпиграфом для своего стихотворения:
Імя яго, нібы сонца ўначы,
Імя яго, як паўстанне, гучыць…
Со стороны бойни и фабрики фанеры целый день тянет горько-сладковатым запахом, от которого задыхается все предместье Волчья Лапа.
В голову лезут какие-то нелепые образы. «Взял змею, что грелась на дороге, и пошел, опираясь на нее…» «Только литавры очей наших били тревогу…» Последняя строка могла быть заключительной в каком-то лирично-романтическом стихотворении.
11 декабря
Когда-то Достоевский сетовал, что Европа не знает Пушкина. Меня беспокоит еще и другое: мы знаем многих посредственных (о классиках я уже не говорю) западноевропейских писателей, а там ничего не знают и, может, никогда не будут знать о наших самых выдающихся.
Отставание — национальная наша болезнь. А из-за отсутствия своих школ она стала хронической. Психология молодого поколения формируется (за исключением разве только фольклора и некоторых живых до сих пор национальных традиций) под влиянием чужой литературы, чужого искусства.
Проходя как-то через университетский двор, я задержался возле двух мемориальных досок, вмурованных в стену костела святого Яна. На одной написано:
«Ксендз Петр Скарга Т. Т. Род. 1536 — Ум. 1612. Костела святого апостол пламенный, народа совесть и свет вечно живой, обездоленных слуга сердечный, проповедничества пример бессмертный, прозы польской покровитель несравненный, культуры на границах пропагандист неутомимый, академии Виленской ректор первый».
А на второй:
«Ксендз Якуб Вуек Г. И. Род. 1540 — Ум. 1594. Муж ума и целомудрия великого, святого писания переводчик достопамятный, веры святой воитель стойкий, слова и пера магистр выдающийся, языка польского богатства и красоты знаток великий, академии Виленской ректор второй».
Вот где можно поучиться, как нужно восславлять людей, заслуживших память своего народа, и как писать оды! (Хотя на землях, где эти знаменитые мужи подвизались, миссия их и не была столь достойна хвалы, воздавшейся им на мемориальных досках.)
В старой тетради 1932 года наткнулся на несколько слабых своих стихотворений (их нужно пустить на растопку печи) и на прелестную народную песню. Жаль, что не могу вспомнить сейчас, где и у кого я ее записал:
Клонитесь, лозы зеленые,
Туда, куда ветер дует,
Глядите, глаза мои синие,
Туда, где любимый едет.
Клонились зеленые лозы
И наземь пали.
Нагляделись синие очи
И плакать стали.
12 декабря
Сегодня праздную, хоть сижу без хлеба и без денег. Получил от Лю чудесный подарок: купленный ею в варшавском книжном магазине Гебетнера и Вольфа (о чем свидетельствует печать на обложке) однотомник стихотворений Вл. Маяковского. Теперь не придется ходить в читальный зал Зана и знакомиться в переводах с этим пламенным трибуном революции. Как жаль, что книга эта не попала ко мне на несколько лет раньше. Читаю и многие вещи начинаю видеть в другом свете. Дело не в подражании, не в повторении Маяковского. Опираясь на его могучее плечо, мне легче будет подняться на ноги, освободиться от власти изживших себя авторитетов и монополистов красоты и правды.
15 декабря
Вторую неделю лежу дома больной. Болит грудь. Страшная слабость. Нет денег ни на еду, ни на докторов, ни на лекарства. Лечусь поэзией, которую когда-то считал чем-то вроде иллюстративного приложения к своей жизни, работе, а теперь сам у нее на побегушках. Хочется поскорее закончить «Нарочь», а она все больше разрастается. Чтобы не потерялись ее страницы в каких-нибудь судебных актах, переписываю, потом отдам на сохранение дяде Рыгору и другим знакомым.
В комнате холодно. Сегодня заходил к нам ухажер хозяйской дочери пан Петр и ужаснулся, увидев у нас на столе книгу Панферова «Коммуна бедняков», переведенную на польский язык. Видно, подумал, что это какая-то нелегальщина, но, полистав страницы и убедившись, что это не подпольная литература, смущенный, положил ее на стол. Потом мы с Сашкой Ходинским смеялись над ним — мы догадывались, что пан Петр следит за нами. Сам он — безработный, но довольно прилично одевается, и мы часто его видим на разных патриотических торжествах, демонстрациях, где он вместе с подобными же типами кричит в зависимости от политической обстановки: «Виват!», «Нех жие!» или «Преч!» По-видимому, догадывается и его Оленька, чем он занимается, потому что частенько оттаскивает его от наших газет и тетрадей. А хозяйка наша — русская, приветливая и доброжелательная женщина. Вчера снова заходил к ним Рогозин. Человек он в годах, только все молодится, хоть и нелегко дается ему эта роль седого жеребчика. Так как я был болен и никуда не мог сбежать, угостил он меня немилосердно большой порцией своих гладких, но беспомощных стихов, приправленных грустью Вертинского, цыганщиной, кабацким чадом.
17 декабря
Просматриваю свои старые тетради и черновики. Сколько в них — особенно в ранних — космических стихотворений! И сам не знаю, как они возникли в моей родной Пильковщине, где не было хоть какой-нибудь захудалой подзорной (разве что берестяной) трубы, чтобы следить за движением во вселенной.
Интересную мысль встретил у Колерса: жизнь человеческая умножается на сумму сбереженного времени. Я вот только не знаю, куда мне девать время, сбереженное последними голодовками. Живем с Сашкой без денег и без хлеба. У него только химия с биологией, у меня — стихи.
18 декабря
Где-то прочел, что в завещании Колумба есть два пункта: чтобы в его гроб не клали ордена и медали — только кандалы, в которые он был закован под конец своей жизни; и чтобы похоронили его в Сан-Доминго — на острове, когда-то им открытом. Хороший сюжет для стихотворения или даже поэмы.
Как холодно сегодня в комнате! Если бы знал, у кого из моих знакомых тепло, побежал бы греться. А то опять, как в Лукишках, начали опухать и болеть суставы пальцев.
26 декабря
Снова — в Варшаве. Лю дала мне адрес одной знакомой лавочницы, где я за довольно сходную цену получил ночлег. Вслед за мной на эту же квартиру притащился ночевать еще кто-то. Перед сном я принялся читать одолженный у 3. (а она, кажется, взяла в университетской библиотеке) журнал «Полымя». Почти весь этот номер посвящен М. Горькому.
Среди разных материалов нашел два действительно высокохудожественных произведения: «Люба Лукьянская» Кузьмы Чорного и «Люди жаждут» А. Кулешова. Поэма Кулешова написана энергичным, прозрачным, каким-то упругим стихом, в нем много интересных находок. Что до Чорного, так я начинаю его любить все больше и больше. Многие из нас могли бы поучиться у него не только писать, но и думать по-белорусски.
В соседней комнате часы пробили полночь. Хорошо, что в эту зимнюю промозглость можно отдохнуть в тепле.
Свет из окон соседнего кирпичного дома падает на репродукцию картины Кольвиц «Голод» и на этажерку с книгами, среди которых —Барбюс, Горький, Синклер… И оттого, что книги эти рядом со мною, мое временное пристанище кажется мне и более надежным и более уютным.
27 декабря
На грязной шумной улице Заменгофа купил в киоске «Илюстрованы курьер цодзенны» — газету, всегда полную сенсационных новостей со всего света. Собирался зайти в какую-нибудь дешевую чайную позавтракать. На Кармелитской улице неожиданно встретил Лю. За время нашей разлуки она еще больше похорошела, стала настоящей варшавянкой, а не той Золушкой, которой не во что было и принарядиться. И хоть встреча эта в наших условиях была недозволенной, мы зашли в соседний ресторанчик, чтобы немного посидеть, поговорить, поделиться новостями. Оба мы были несказанно рады этой встрече — пусть и короткой, как миг. Потому что и она должна была торопиться на свою работу, и я с направлением доктора Кона должен был идти на прием в еврейское противотуберкулезное товарищество «Бриюс». Даже проводить ее не смог, даже не имел права договориться о следующей встрече. Я и так не знаю, признаваться ли Павлику, что случайно виделся с Лю. Если сам не спросит, буду молчать.
Вечером, пройдя через все рентгены, анализы и консультации, получив направление в один из санаториев Отвоцка, долго слонялся по залитым светом витрин и неонов улицам Варшавы. Чтобы дать немного отдохнуть ногам, зашел в кино «Аполлон». Зря только выбросил пятьдесят грошей на билет, потому что фильм был такой скучный, что я не смог досмотреть его.
Перед сном попытался набросать план последних глав «Нарочи». Сегодня у хозяйки собралось еще больше ночлежников. Меня она перевела в какую-то боковушку, где не было ни стола, ни стула. Рильке, кажется, писал стоя. Конрад часто писал в ванне. Я всех классиков переплюнул — пишу лежа и почти без света.
30 декабря
Мокрый снег, перемешавшийся с паровозным дымом, хриплыми гудками и плохим настроением, проводил меня до самого моего нового пристанища. Дочитал «Полымя» и принялся за старый номер «Вядомостей литерацких», где напечатан необыкновенно интересный репортаж из Испании К. Прушинского.
Жаль, что мало захватил с собой в дорогу литературы. Не думал, что меня тут задержат на несколько недель. И зачем я согласился поехать в это нудное поселение туберкулезников — Отвоцк! Кажется, что дома и болеть, и умирать веселей. А тут, даже за обеденным столом, такая гнетущая тишина, что и есть не хочется. Комната, оклеенная желтыми обоями, пропахла запахом лекарств, сыростью, чужой бессонницей. Если мне тут еще и писаться не будет, сбегу домой в Вильно, несмотря на категорический приказ Павлика — лечиться.
Вечер. На темных окнах, которые словно бы задумались о чем-то,— крупные капли пота — сверкающие капли дождя.
1 января
Еще ни одного Нового года я не встретил так, как хотел бы. Каждый раз Дед Мороз кладет под мою елку малоприятные подарки — повестки, акты обвинений, грустные письма от друзей. А в этом году принес несколько рецептов. Взял я их и поплелся по улицам Отвоцка в поисках аптеки. По дороге зашел на станцию, купил праздничный номер «Курьера», изучил расписание поездов, прочел и просмотрел с десяток рекламных плакатов «Веделя», «Сухарда», «Орбиса». Все это для меня только рифмы. На одном из плакатов — пальмы, море, синева неба и снег. Я когда-то любил географию. А сегодня усомнился, что все это на самом деле где-то существует. Когда вернулся в санаторий, все уже спали. Стал переводить записанную у К. песню узников концлагеря Береза Картузская, которую они пели на мотив «Варяга». Песня длиннющая. У меня было только несколько ее строф:
По топям Полесья этапом идем,
Штыки, а не звезды нам светят,
Горят наши души бунтарским огнем,
В слезах наши жены и дети.
Земля наша тоже в крови и слезах,
Исхлестана злобной расправой.
Судьба наша — карцер, увечья и страх,
Барак за колючкою ржавой.
Держись, мой товарищ, не падай, мой брат,
Идущий навстречу страданьям.
Нам пыткой и голодом снова грозят,
Но мы на колени не встанем.
3 января
Вместе со мной в комнате живет какой-то варшавский лавочник. Когда к нему приезжают компаньоны или родичи — подымается невообразимый шум. Они не обращают внимания на то, что еще кто-то есть в комнате, садятся на мою кровать, бесцеремонно перебирают на столе книги, журналы. Забавный народ. Я какое-то время наблюдаю за ними, стараюсь понять смысл их горячих споров, которые, впрочем, редко выходят за пределы их профессии. Сегодня один из них, познакомившись со мной, пригласил посетить его чайную на Мариенштадте. Я записал адрес. Может, когда и пригодится. Захватив свой неизменный блокнот, ушел в лес. В последний свой приезд Лю рассказала мне о Конгрессе в защиту мира и про расстрел крестьянских демонстраций в Остраве Тулиговской и Кшесовицах, где около двадцати человек было убито и несколько сот ранено. А по газетам трудно узнать, что сейчас происходит в Польше и за ее границами. Почти ни слова нет о том, что приближается опасность новой мировой войны.
Записываю темы для стихов: крестьянские забастовки, смерть поэтов Я. Мозырка, А. Германинского, замученных в Березе Картузской, так называемые «беда-шахты», конфискация из «Облика дня» перепечатанной из «Трибуны народов» (1849) статьи А. Мицкевича…
В блокнот записал начало народной песни. Не могу только сейчас вспомнить, где и от кого я ее слышал:
Очи мои черные, черные, черные,
Трудно мне жить с вами,
Трудно жить.
7 января
Сегодня приехала Лю. Признаться, не надеялся, что ей разрешат проведать меня. Тем больше была моя радость, когда увидел ее в раскрытых дверях своей комнаты, в которой даже посветлело от ее улыбки. Привезла приветы от Павлика, Гриши и много хороших новостей. После обеда мы пошли с ней бродить по лесистым заулкам Отвоцка, напоминающим немного виленский Антоколь, только там деревья более высокие и раскидистые, а эти какие-то хилые, словно забрели сюда лечиться, а не расти. На одной из полянок — гора мусора, битого кирпича, на другой — разный хлам. От железной дороги ветер нес охапки горьковатого дыма. На углу улицы, закутавшись от дождя, дремали осоловевший извозчик и его замученная кляча. Дождь и нас заставил вернуться в санаторий. Лю даже удалось достать отдельную комнатку. Я живу тут уже вторую неделю и не смог так, как она, устроиться. И по сей день мне все еще мешает мой сосед, а я ему, потому что поздно ложусь спать — читаю, пишу. Итак, сегодня мы с Лю едва ли не самые счастливые люди во всем Отвоцке, хоть завтра снова вернутся прежние заботы, будут мучить нас разные нерешенные вопросы… И один из них маленький, личный — когда мы встретимся снова?
8 января
Пшибышевский пишет, что искусство не имеет никакой цели, является целью само по себе, оно — отражение абсолюта души… Весьма туманное и, я бы сказал, метафизическое определение роли искусства. В нем — зародыш смерти, а не жизни искусства.
Допустил непростительную глупость, написав домой, что нахожусь на лечении. Домашние забеспокоились, попросили Ф. Скурко, нашу местную учительницу, которая ехала в Варшаву, навестить меня.
Ни родители, ни она, конечно, не догадываются, что своей суетой, связанной с поисками моего местопребывания, они могли только помочь моим непрошеным опекунам и тут меня отыскать и потревожить. И никак им этого не втолкуешь. А учительница наша, видно, обиделась, что я не очень приветливо ее встретил.
За последние несколько дней мой санаторий «Бриюс» почти опустел. Остались только с десяток больных. Чувствую я себя немного лучше. Начал писать заключительную — седьмую — часть «Нарочи». Черновики, чтобы не пропали, отсылаю в Вильно. В связи с приближением сотой годовщины со дня смерти А. С. Пушкина начал переводить для «Белорусской летописи» по памяти «Анчар», «Узник», «Я памятник себе воздвиг…».
Почему-то воскресенье кажется мне самым длинным днем…
9 января
Мои новые знакомые собрались на Костельную к известному тут фотографу Абрамову. Пригласили и меня. Встретили группу гимназисток. Наверно, приехали кого-нибудь проведать. С цветами. Галдеж — на всю улицу. Вспомнил, что нужно купить носки, а то начинаю уже сверкать голыми пятками. В Лукишках научился штопать, но это очень нудная работа. Куда проще, как делал когда-то, замазать чернилами пятку. Только сейчас уже неудобно, несолидно, хотя в жизни моей ничего не изменилось. Живу бобылем. Некогда заниматься личной жизнью. Да ее нет ни у кого из моих близких друзей.
Вдоль дороги выстроились длинноногие сосны. Сквозь них дует промозглый ветер.
О чем же это говорят мои соседи? А, про Лёдю Галяму. Хоть бы раз посмотреть на нее. Но на ее выступление трудно достать билет, да и билеты дорогие. Что ж, как-нибудь обойдемся без этой звезды кабаре.
В фойе санатория — аквариум. В нем непрерывно снуют золотые рыбки, словно ищут выхода из своего микроскопичного моря. Пока что мир, в котором мы живем, мало чем отличается от аквариума. Только этот легче разбить. В комнате дует сквозь незаклеенные окна.
Начал стихотворение:
Я изменяю рифме, ритму, богу,
Хоть ведаю, что черт за это мне
Пропорет бок крутым и острым рогом
Или меня повесит на сосне.
Потом стал переводить стихотворение К. Уейского которого у нас, кроме, кажется, Я. Купалы, никто и не знает. Стихотворение называется «Super flumine Babilonis». Никак не могу подобрать к нему ключ. В нем есть страшные слова, кажется из 136-го псалма: «Блажен, кто возьмет и разобьет твоих младенцев о камень». И это называется Священным писанием! Самое удивительное, что в нем есть некоторые проклятия, которые и сегодня еще живут в нашем фольклоре.
В коридоре кто-то кричит в телефон:
— Гэля! Гэлюня! Ты слышишь? Буду завтра ждать тебя на вокзале… Ты слышишь?..
И на том свете можно услышать.
10 января
Мой сосед по столу всегда во время обеда настраивает радиоприемник на Берлин и слушает передачи на немецком языке. Трудно понять, каких взглядов этот человек. Рядом с самыми реакционными газетами и журналами я видел у него и произведения Горького, Пильняка, Эренбурга. Он старше меня лет на десять. Как и все старшие по возрасту, любит поучать. Сегодня за обедом:
— Больше всего нужно опасаться зависимости от человека, это может отравить существование. Вы еще мало, пане, знаете жизнь… Советую почитать Достоевского.
Почему Достоевского?
Вечером приехала какая-то рыжеволосая студентка Варшавской консерватории. Наверно, это она разбудила в салоне старый «Шредер», который гремел до поздней ночи. Даже не верится, что в нем столько еще таится звуков.
19 января
Читаю новые стихи наших пиитов. Очень слабые. Популярность многих поэтов могла зародиться и буйно разрастись только в нашей бедной и примитивной литературной среде.
Из писем, что пришли в мое отсутствие в Вильно, меня особенно порадовала весточка из Лукишек от моего старого друга Серафима Лавора. Одно время ходили слухи, будто он погиб где-то возле своих Радашковичей, нарвавшись на засаду польских пограничников. Но, слава богу, жив курилка! Просит только прислать ему какую-нибудь одежду, обувь. Несколько фраз тюремная цензура вычеркнула. Что там было написано? Его открытка шла до меня больше трех месяцев, хотя расстояние от его камеры до моей конуры всего несколько километров. А за это время его могли перевести в другую тюрьму. Поскорее нужно уточнить его местопребывание. Товарищи К. и Л. вышли вчера на свободу; они должны что-нибудь знать об этом лукишкинском старожиле, которому в 1932 году чудом удалось вырваться из петли пана Матиевского.
20 января
Раздобыл последний номер «Дзённика популярного» и у Н. получил один экземпляр «Охотника вольности», присланный ему товарищами из Испании. Какой неистребимой ненавистью к фашизму и верой в победу народа дышат страницы газет батальона Домбровского! В рядах борцов за свободу Испании сражается много белорусов. В списке убитых — несколько знакомых. Читаю — и кажется: и в моей комнате слышится гром далеких боев.
21 января
На заседании белорусского научного товарищества, которое собралось у инженера Трепка, я впервые встретился с Н. Арсеньевой. Вообще я не сторонник ее поэзии, хотя некоторые ее стихотворения, прочитанные на этом вечере, мне понравились своим лиризмом, образностью. Нужно признать, что из своих интимных переживаний она умеет вязать красивые кружева. Сейчас после долгого молчания она переживает состояние какого-то подъема. В последнее время начала активно выступать в печати. Весь вечер мы сидели рядом. Хозяин нас даже сфотографировал.
После Н. Арсеньевой попросили и меня прочитать свои стихотворения. Я прочел привезенные из Отвоцка заключительные фрагменты «Нарочи». Кто-то, когда мы уже расходились, высказал пожелание, чтобы я написал про Арсеньеву. Да мне и самому захотелось откликнуться стихотворением на нашу встречу. Я заметил, что среди присутствовавших было много «сватов», которым хотелось, чтобы между нами завязалась творческая дружба. Неужели они не видят, что мы — люди разного склада, разных взглядов? Случайно встретились, и не знаю, встретимся ли еще когда-нибудь. Дороги наши идут в противоположных направлениях. Если буду что-нибудь писать, наверно, эту свою мысль и выскажу.
3 февраля
Сегодня закончил поэму «Нарочь», вернее — дописал «Эпилог». Под вечер отнес последнюю — седьмую — часть дяде Рыгору и еще нескольким своим знакомым, а ночью прочитал «Эпилог» Сашке Ходинскому, которому я уже, наверно, надоел своими стихами. Пусть простит меня. Мне необходимо знать мнение друзей о том, что я пишу. «Эпилог» всем понравился. Признаться, писал я его под впечатлением и радостных и грустных событий последних дней. Мне хотелось, чтобы он стал и моим политическим манифестом. Но удастся ли мне все это напечатать?
Сквозь туман, как сквозь сон, начал падать комками снег.
4 февраля
С увлечением прочел в «Сигналах» фрагменты блестяще написанной Г. Дембинским большой статьи о Шиллере. Потом пошел к дяде Рыгору, занес ему материалы для «Белорусской летописи». Застал у него нескольких гимназистов, по-видимому его земляков, потому что все они говорили с заметным пружанским акцентом.
День творческих неудач: все, что написал, пришлось забраковать. Мне кажется, время сельской идиллической поэзии безвозвратно прошло, хотя многие у нас еще ею увлекаются. Даже фольклор — неповторимое явление прошлых эпох. Нужно искать и искать новые формы. Мы все забываем, что без открытий не может быть современной поэзии, и пока что ходим, держась за костыли старых традиций, представлений, вкусов, глухие к крику новых дней в каждой наступающей неделе, новых месяцев — в году.
В музейной библиотеке взял разные словари, сейчас целыми днями и ночами читаю. Некоторые слова, которые до этого времени не употреблял, выписываю. Когда-нибудь пригодятся. Даже страх взял — с каким ограниченным и бедным словарным багажом отправился я на Парнас!
13 февраля
Написал несколько коротких сатирических стихотворений, которые хочу прочитать на вечере в Студенческом союзе.
Без «свидетельства морали»
Он покинул белый свет.
На могиле написали:
«Белорус… поэт…»
Не достиг он того света,
Как полиция пришла
И покойнику-поэту
В суд повестку принесла.
Прокурорскою десницей
В них предписано, чтоб ЭМ
Поспешил на суд явиться
По статье 97.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Гляжу, иные жители Парнаса
Все про весну поют — в который раз.
И хочется сказать им, сладкогласым:
— Заприте, братцы, своего Пегаса,
Чтоб не сказали: «Смрад идет от вас»…
18 февраля
Заканчиваю для «Белорусской летописи» начатую еще в Отвоцке работу над переводами стихотворений Пушкина. Я должен буду их читать на вечере, посвященном столетию со дня смерти одного из самых любимых всеми нами поэтов. Переводы не получаются так, как хотелось бы. Простота гениального пушкинского стиха — вершина, за которой, как за каждой необозрим вершиной, начинается бездна. И чтобы ее преодолеть, переводчик должен быть гигантом или иметь крылья орла.
Предполагается, что с докладом на этом вечере выступит профессор русской литературы и мой бывший учитель по гимназии В. Богданович. Раньше это был довольно известный деятель монархистского склада, бывший посол или даже бывший сенатор, бывший… бывший…
Некоторые из наших доморощенных мракобесов распространяют слухи, что и редакция «Белорусской летописи», и все мы, собирающиеся принять участие в юбилейном пушкинском вечере, делаем это «по приказу Москвы». Ихтиозавры эти не понимают, что одна из характернейших особенностей настоящей поэзии — преодоление ею всех языковых, географических и политических границ.
3 марта
Встретился с литовским скульптором Рафалом Яхимовичем. Когда-то Петр Сергие́вич затащил меня в его мастерскую. Мне тогда очень понравились многие его работы, чертовски талантливый человек! Не случайно на конкурсе проектов памятника Пилсудскому его работа была отмечена как одна из лучших. Правда, я не удержался и сказал ему, что меня удивило его участие в этом конкурсе: даже победу на нем стыдно назвать победой. Уверен, что ни Дрема, ни наш Сергиевич не взялись бы за увековечение памяти человека, рубцы от нагайки которого до сих пор на плечах народа. Он начал было объяснять, что разделяет мои мысли, но «тяжелое материальное положение» и еще несколько подобных же «но»…
Сегодня Яхимович сам хотел затащить меня в свою мастерскую и показать несколько новых своих литовских портретов. К сожалению, мне нужно было торопиться на встречу с Миколой Бурсевичем, и мы условились, что я зайду в мастерскую в ближайшее воскресенье.
После обеда заглянул в книжный магазин «Погоня», где раздобыл несколько поэтических сборников. Еще раз убедился, что стихи, которые не заставляют, читателя думать, пользуются более широкой популярностью, чем стихотворения с глубокой мыслью, подтекстом. И это, по-видимому, не только у нас.
4 марта
Переписал из «Сигналов» хорошее сатирическое стихотворение Юзефа Витлина «Молитва». Следовало бы перевести его на белорусский язык. Пусть бы и у нас поучились, как нужно писать на актуальные политические темы, умудряясь при этом не только обойти цензуру, но еще и отстегать ее.
Едва не опоздал в зал Снедецких на концерт дяди Рыгора. Сегодня выступала молодая и очень способная белорусская певица А. Чернявская.
27 марта
Утром узнал о смерти 3. Нагродского. Умер необыкновенно интересный человек, один из последних представителей поколения, о котором мы знаем только из литературы. В последний раз, когда я был у него с Путраментом, он рассказывал о своей дружбе с Ф. Богушевичем. Стихи его он, переодевшись в мужицкую одежду, часто читал на вечеринках. Показывал нам фотографии Богушевича, рукописи никому не известных произведений поэта, сохранившиеся в его архивах. Нагродский, кажется, когда-то и сам писал стихи на белорусском языке. Он вспомнил, как он помогал издавать в Кракове «Дудку» Богушевича, как он переправлял его книги через границу в Вильно, потом рассказал про «Нашу долю» и «Нашу ниву», про многих писателей и политических деятелей, с которыми встречался и вместе работал. Сейчас не могу себе простить, что сразу, придя домой, не записал его рассказы. Тогда казалось, что он не так уж тяжело болен, что мне еще удастся его увидеть, услышать продолжение его интереснейших воспоминаний… Неужели никто из белорусов никогда не поинтересовался его перепиской, альбомами, рукописями? Ушел из жизни 3. Нагродский, унеся с собой страницы биографий многих выдающихся людей, страницы истории белорусско-польских взаимосвязей. Не знаю, удастся ли когда-нибудь хоть частично восполнить эти пробелы даже самым вдумчивым и трудолюбивым нашим исследователям литературы.
29 марта
На днях случайно попал на доклад Янки Станкевича. Человек это с немалыми знаниями, завидной энергией и напористостью, но слепой от ненависти ко всему советскому, а как филолог — до того глух, что совсем не чувствует живой белорусской речи. Если бы позволили ему отреформировать ее по его рецепту, началось бы настоящее столпотворение, и мы перестали бы понимать друг друга.
Искал следы своего старого однокашника А. Бородича. Заходил к его знакомым в Литерацком переулке. Нужно будет расспросить других моих радашковских друзей,— может, они знают что-нибудь о нем.
После споров в Студенческом союзе я понял, скольким троглодитам из «Белорусского фронта» и других фашистских подворотен мы мешаем мирно переваривать пищу и спокойно жить.
В студенческой среде почему-то чувствуется какая-то апатия. Некоторые у нас, как писал А. Жид в своих «Страницах дневника», осмеливаются думать — только тихо…
Взял в библиотеке «Литературный Львов» «Скомандр» и «Околицу поэтов», «Записки» Б. Лимановского. Нигде не могу найти «Лютни Пушкина», чтобы познакомиться с тувимовским мастерством перевода. Есть произведения — к ним принадлежит и «Новая земля» Якуба Коласа,— которые в самых лучших переводах никогда не будут звучать так, как в оригинале. Видно, есть какая-то неуловимая тайна, что скрыта в самом сердце языка каждого народа.
Пришло письмо от М. Василька, написанное четким почерком, которым когда-то писали волостные и губернские писаря. Обещает прислать новые стихи для «Белорусской летописи». Много в его произведениях чувствительности, в письмах — сентиментальности, в разговоре — черных и белых красок, словно не существует других оттенков в изображении жизни. Просит прислать ему адрес С. Шемпловской. Видимо, какое-то судебное или тюремное дело. Сегодня же посылаю (Варшава, ул. Смольная, 17). Не помню только номера ее квартиры.
3 апреля
Из дома пришло известие о смерти моей бабки Ульяны. Умерла на Сороки́. Ей, кажется, было около восьмидесяти лет. Она и сама точно не знала, когда родилась, потому что никаких метрик и документов у нее никогда не было. Вот и не стало человека на земле — простого, скромного, работящего, терпеливого. Вечно она о всех беспокоилась. О таких людях не извещают ни газеты, ни радио, словно ничего достойного внимания не случилось на свете. Когда я приезжал домой, она всегда просила меня то сделать ей деревянную лопатку и крюк, чтобы мешать кисель в печи, то связать помело, то свить шнурок для ее прялки… Сколько она за свой век наткала полотен, нажала снопов, намолола хлеба, насобирала разных целебных трав, грибов, ягод… И, как могла, улаживала, смягчала все ссоры, берегла тепло семьи, чувство семьи, чтобы, как угольки на загнетке в печи, оно никогда не угасало.
Где-то возле дровяника распускается посаженная ею верба…
Хотел просмотреть «Жагары» за 1931-1934 годы с произведениями Загурского, Милоша, Буйницкого, Путрамента, но в голову ничего не лезло. Может, побродить по улицам, окунуться возле Галев в шумливую рыночную толпу или пойти на берег Вилии, послушать, как шумят ее весенние воды? Вчера был в Закрете. Как там теперь красиво! Наверно, люди вечно будут восхищаться природой, открывая в ней все новую и новую красоту.
Среди наших снобов бытует теория двух сортов искусства: одно для них, другое — «низшее» — для других. Но почему-то это «для других» всегда оказывалось чертовски живучим и наиболее долговечным.
Так и не выбрался в город. Пришел Федор Д., отсидевший два года в Каранове, как он говорил — «из-за своей шапки». Во время собрания кружка ТБШ нагрянула полиция. Чтобы дать возможность уйти некоторым товарищам от ареста, он запустил своей шапкой в лампу.
Вечереет. Перед сном перечитал статью в «Колосьях» про одного нашего «классика» и удивился: какой поэт! А потом прочел его стихи и еще больше удивился: какой критик! В литературе и искусстве постоянно происходят перемены, революции — пусть даже поют еще господствующим монархам и династиям «Долгие лета»...
13 апреля
Возле рабочего магазина на улице Третьего мая прошел мимо пожилых женщин, жаловавшихся одна другой:
— Рыба, панечка, подорожала… Два злотых — кило.
— Говорили, в нынешнем году плохо ловится…
— Что-то совсем нет селявы…
И вдруг так захотелось поехать на Мядельщину, где Нарочь, наверно, уже начала ломать и крошить свои ледяные оковы.
Из «Сельскохозяйственного еженедельника» узнал, что «нет кос лучших, чем косы Бруна», Нужно посоветовать домашним, чтобы купили, а то не каждая коса еще возьмет на Стрелковой сухую свинарку.
16 апреля
Был на старой своей квартире. Пока не пришел Бурсевич, слушал по радио концерт из Минска. Передавали новую песню «Орленок», мне даже удалось ее записать. Рассказывают, в Вильно начались предпраздничные аресты. Дома сделал очередную генеральную чистку своих бумаг: сжег ненужные заметки, черновики. Среди них были и две мои юношеские поэмы. Одна появилась под влиянием восточной поэзии Лермонтова и была написана в ритме его «Трех пальм», другая — более самостоятельная — о Жанне д’Арк. Одну из них, помню, читал своему дяде Левону Баньковскому, когда тот гостил на Пильковщине. Дядя ел яичницу и слушал. Все домашние смотрели на него — что он скажет, какой вынесет приговор? Когда я кончил, дядя отложил вилку, встал и пожал мне руку. Это было очень неожиданно и многозначительно. Особенно для меня. От волнения я забыл про все праздничные разносолы на столе. И сейчас, когда я уже считаюсь поэтом, автором многих стихотворений и поэмы «Нарочь» и знаю, что дядя Левон в поэзии не разбирается, поступок его мне кажется необыкновенным. Одним словом, тогда и произошло мое официальное посвящение в поэты. Точная дата: коляды, 1927 год.
18 апреля
Договорившись с П. и другими товарищами, сегодня был на литературном вечере у адвоката Кржижановского, там собрались его коллеги из судейских и адвокатских кругов. Некоторых из них я знал по разным политическим процессам. В довольно просторной уютной гостиной, увешанной разными фотографиями, картинами, обставленной немного старомодной мебелью и освещенной каким-то мягким вечерним светом, хозяин познакомил меня со своими гостями. Неожиданностью была для меня встреча с генералом Желиговским. После моего выступления (я читал не только свои стихи, но и стихи М. Машары, М. Василька, Н. Тарас и других) он с удивлением спросил: «Почему западнобелорусская литература имеет такое радикальное направление?»
1 мая
Цензура конфисковала сборник Василька «Шум лесной», изданный еще в 1929 году. И за что только? Стихи там более умеренного направления, чем те, что печатаются сейчас в разных газетах и журналах. Трудно понять, чем вызвано это нелепое постановление Виленской городской управы. И не только это. Несколько недель тому назад был конфискован букварь С. Павловича «Первые посевы». С белыми пятнами начали выходить даже хадекские газеты и журналы, даже те органы, которые издаются на деньги самого воеводства, финансируются правительственными кругами и учреждениями. Идет наступление не только на прогрессивную печать,— на все, что издается на белорусском языке, на языках всех национальных меньшинств. В последние дни, говорят, прошли обыски в литовских культурно-просветительных организациях.
10 мая
Только что вернулся из Пильковщины. За время моих странствований, оказывается, папа римский успел канонизировать иезуита Андрея Баболю, объявив его патроном Польши (сколько их уже у Польши!) и великим апостолом Полесья. Вся эта история с канонизацией — тема для бессмертной комедии.
А в городском зале сегодня выступает Федор Шаляпин!
Откуда взять два злотых на билет? Всего два злотых!
Единственная радость — достал последние, зачитанные до дыр номера запрещенного цензурой «Домбровщака» [26].
13 мая
Над городом прошла грозовая туча, словно манной небесной обсыпав землю градом.
В Студенческом союзе встретил К., он только что приехал из Друскеников. Записал у него эпитафию, высеченную на могильной плите Яна Чечота в Котнице. Чтобы более точно передать смысл, перевел эпитафию белым стихом, сохранив ритм оригинала.
Свою молодость он посвятил воздержанию и наукам,
Зрелый век — молчаливому долготерпенью.
Любовью к братьям и богу исчерпал он свое существо,
Тяжка жизнь его — сплошная дорога к спасенью,
Славное имя его навеки сольется на отчей земле
С именами Адама Мицкевича и Томаша Зана.
Кто знает их, низко склонись над суровым этим надгробьем.
Подумай, вздохни и за всех за троих помолись.
22 мая
В библиотеке Врублевских достал 69-й и 70-й номера «Звезды» со статьями Александровича и Кучара о разоблачении врагов народа в литературе. Нужно поговорить с Павликом, подробнее узнать обо всем этом деле. Видно, снова начнется во всей враждебной нам печати антисоветская шумиха.
Вечером слушал в бывшем здании консерватории чудесный концерт Я. Герштейна, который исполнил на еврейском языке несколько наших народных песен: «Верба», «Зеленая роща», «Беда». Встретил в толпе своего старого знакомого из Докшиц, товарища К. Неужели он после Лукишек поселился в Вильно? В фойе нельзя было с ним поговорить, мы только молча пожали друг другу руки.
27 мая
Видно, дядя Рыгор решил хоть немного познакомить меня, варвара, со своей чудесной страной — страной музыки и песни. Это он посоветовал мне послушать Бенони, Пракапеню, Герштейна, а сегодня — концерт Михала Забэйды-Сумицкого. Больше всего мне понравились песни Свянтицкого, Карловича, романсы Чайковского, ну и белорусские народные песни, исполненные нашим артистом бесподобно. Ловлю себя на том, что теперь чаще, чем раньше, читаю на плакатах и рекламных столбах афиши с концертными программами. Билеты вот только дороговаты — мне не по карману. Я люблю и музыку и песни, но только жизнь приучила меня часто обходиться без них, как и без хлеба. А что до хора дяди Рыгора — так я давно стал его горячим поклонником. Прихожу даже на спевки. Был бы у меня слух, попросился бы к нему в студенческий хор. Да вот беда — все песни пою на мотив «Интернационала».
30 мая
На минуту забежал к Павловичу, чтобы условиться о его встрече с Павликом. Живет он недалеко от Технической школы, на улице Поповской, 9, кв. 4. Улица, стиснутая со всех сторон пригорками, выглядит заброшенной, забытой даже извозчиками и полицией. Может быть, поэтому чиновники из магистрата не перекрестили ее в Ксендзовскую или в какую-нибудь еще более патриотическую. Когда я учился на мелиоративных курсах, я любил возвращаться этой улицей домой. Вся она тонет в садах. И есть места, откуда открывается очень красивый вид на Вилейку и на Бернардинский парк.
Пообещал я Павловичу написать несколько сказок для детского журнала «Снопок», который должен выходить под его редакцией как приложение к русской газете. Жена его не отпустила меня, пока не угостила чаем с вкусным домашним печеньем. Хозяин, несмотря на поздний час, отправился провожать меня и прошел со мной несколько кварталов, рассказывая о своей работе в Товариществе белорусской школы, о невеселых делах в Белорусской гимназии, которую школьные власти намереваются закрыть, о том, что он собирается писать статью против полонизации церкви в Польше. Тему этой брошюры он уже обсудил с товарищем Павликом, и тот обещал помочь ее издать. Об этом я кое-что слышал от самого Павлика. До этого разговора я не представлял себе, что процесс полонизации, точно рак, запустил свои ядовитые щупальца во все поры жизни нашего народа. Занятые другими делами, мы не обращали внимания на то, что творится на религиозной ниве. А там разгораются настоящие баталии между православным и католическим духовенством, между попами, согласившимися произносить свои проповеди по-польски, и верующими, которые устраивают в церквах демонстрации протеста.
В Западной Украине эндекские головорезы поджигают православные церкви, разрушают часовни, уничтожают кладбища. Нечто подобное начинается и у нас. Как в средние века. Видно, придется нам, безбожникам, вмешаться и в эти дела.
На встречу с К. не смог поехать. Далеко. А автобусы не ходят уже целую неделю — забастовка.
20 июня
Я часто открываю давно всем известные истины. Но поскольку я сам доходил до них, мне они не кажутся такими простыми и общеизвестными. У нас в последнее время много говорят о «поэтичности», «красоте». В угоду этим модным литературным фетишам сколько пишется фальшивых произведений!
«Искусство — это в сотый раз увидеть по-новому то, что до тебя видели другие»,— писал А. Франс. А у нас весьма настороженно относятся ко всему новому, хоть мы и намного отстали от своих соседей. Пожалуй, никто этого так не понимал, как М. Богданович. После его смерти все еще не нашлось продолжателя его очень своеобразного и плодотворного направления.
На последние деньги купил газету «Пён» (5.VI). Там напечатана огромнейшая статья Путрамента о белорусской литературе, в которой автор много внимания уделил и моей грешной особе. Мне кажется недостатком этой и других статей Путрамента то, что он переоценивает западнобелорусскую литературу и мало пишет о советской, о которой он в большинстве случаев, в силу обстоятельств, судит по весьма тенденциозным обзорам и рецензиям западнобелорусской прессы (не имея возможности познакомиться с самими произведениями). Но все же Ю. Путрамент один из первых с общепольской трибуны во весь голос сказал доброе дружеское слово о нас, одним из первых обратил внимание на перемены, процессы, происходящие в нашей литературе, обратил внимание на ее новые художественные ценности, достижения, на ее общественный резонанс.
3 июля
День сегодня выдался на редкость теплый и ясный. Вечером начался праздник «венков на Вилии» — какой-то винегрет из языческих и современных обрядов. По реке плыли лодки, плоты, байдарки, украшенные цветами, лентами, огнями. Девушки спускали на воду венки с зажженными свечками. В небе вспыхивали разноцветные ракеты. Народу собралось столько, что невозможно было пробиться к берегу.
С легкой руки Цата Мацкевича [27] — после его статьи «Пан президент Речи Посполитой, спасай человека» — началась кампания за освобождение из тюрьмы С. Песецкого — автора книги «Любовники Большой Медведицы». Думаю, что этого агента «двойки» [28], морфиниста и бандита освободят, тем более что Песецкий был присужден к каторжным работам только за бандитизм, а не за политику. Тут во всех костелах скоро начнут за него молиться.
Рассказывают, что Гитлер в Мюнхене в своем очередном выступлении обрушился на футуризм, кубизм, дадаизм. Даже Маринетти и тот не выдержал, выступил в защиту своего детища, заявив, что футуризм всегда был антикоммунистическим течением.
У кого бы сегодня занять двадцать восемь грошей на килограмм хлеба?
Наверно, этими днями поеду по разным делам в Буду,— там сейчас громадный престольный праздник. Со всей Виленщнны съехалось более десяти тысяч крестьян, лавочников, богомольцев, нищих, цыган…
15 июля
Отец пишет о небывалой грозе, которая прошла над нашей Мядельщиной. В Скородах и Моховичах разрушены десятки домов. В Пильковщине ущерба меньше, только лес уничтожило целыми делянками.
20 июля
Вместе с дядей Рыгором навестили Павла Пракапеню, который приехал из Италии на гастроли. Остановился он в длиннющем, как сарай, довольно неуютном номере гостиницы «Европа», выходящем окнами на Немецкую улицу — улицу лавочников и барышников, шумную и суматошную.
Не успели мы поздороваться, как он стал ругать Шаляпина, который недавно выступал в Городском зале:
— Чего его черт гоняет по свету! Голоса нет, а берется петь. Лучше бы сидел на месте и учил нас, молодых.
Потом стал рассказывать о себе. Родился в бедной крестьянской семье. Был пастухом, рассыльным при полицейском околотке, безработным. Пехом добрался до Варшавы. Ночевал в разных ночлежках, под мостами. Однажды удалось ему проникнуть к известному тенору Я. Кепуре. Тот заинтересовался им и забрал с собой в Вену. Там на каком-то конкурсе за исполнение «белорусской» песни «Ванька парень был прелестный…» получил диплом и золотую медаль. Из Вены поехал учиться в Италию, потом несколько лет выступал в Милане, по радио — в Риме.
Подарил мне свою фотографию. Стоит, до самого пупа увешанный орденами, полученными от короля Эммануила («Крест Кавалера Итальянской короны»), от папы («Орден святого Юрия»), от польского правительства… Самому даже трудно было перечислить все свои кресты и медали и вспомнить, от кого и за что он их получил.
— Вчера,— говорит,— встретил меня на Замковой горе какой-то гимназист и спрашивает, не боксер ли я. «Боксер».— «А с кем вы боролись?» — «С самим Яном Кепурой!» — И хохочет.
Здоровенный, как бык. Хвалился, что может, дунув, погасить свечку на другом конце своей комнаты. С завистью относится к славе других известных певцов, в том числе и к своему соседу Михалу Забэйде-Сумицкому.
— Что вы мне талдычите про его высокую культуру! Если я в своей деревне затяну, так Михала никто и в его родной хате не услышит.
И правда: голос у него как иерихонская труба. Низкий, сочный. Дал ему бог талант, а на разум, как видно, поскупился.
Разговаривать с ним очень трудно. Такое впечатление, что он не слушает собеседника и потому часто перескакивает с темы на тему. Ни с того ни с сего вдруг начал расхваливать виленских проституток:
— Ну и бабы тут!
Я посмотрел на дядю Рыгора. Тот растерялся, не знал, куда глаза девать. Попытался было перевести разговор на другую тему, а тот все про баб, про попойки с начальством.
Дядя Рыгор принес ему несколько белорусских песен, но этот орденоносный жеребец ответил, что петь он будет только в том случае, если белорусы заплатят ему за концерт… Прощаясь, видно почувствовав, что, запросив с нас деньги, он хватил через край, стал оправдываться:
— Вы не думайте, что я от всего своего отрекся. В моем паспорте написано, что я белорус. Сейчас покажу, сами можете убедиться…
По коридору гостиницы, шатаясь, шел пьяный, напевая себе под нос:
Все несчастья панны Мани
Разрешились очень скоро:
Лечь хотела под машину,
Оказалась — под шофером.
На сон раскрыл Оскара Уайльда: «Не существует книг моральных или аморальных. Есть книги хорошие и плохие».
Может быть, в этом и есть резон. Если бы я комплектовал свою личную библиотеку, я держал бы в ней только те книги, к которым всегда хотелось бы возвращаться.
26 июля
Занес Лю свой новый сборник «Журавиновый цвет». Обложка мне не очень нравится, хоть и делал ее наш известный художник — Горид. Думаю взяться за новую поэму. Может, начну ее с дневника солдата. Поэма будет в какой-то мере биографической. Дома я нашел любопытные фронтовые записи своего дяди — Тихона, относящиеся к первым дням Февральской революции.
…Опять берусь за эту хронику.
Колышет ветер дни, как жито,
Кузнечик точит косу тоненько,
И плачут чибисы в ракитах.
А ночью фронт охватит заревом
Полнеба, край земли затронув.
Горят снопы, и дым над гарями
Ползет на наши полигоны.
Болит рука, бинтом обвязана,
Терплю, хоть стон и не услышат.
А на возу поют про Разина,
И ветер льны опять колышет.
Молчу… Ну, где уж тут писать!..
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Сюжет поэмы меня беспокоит меньше. Он может быть простым, незатейливым. Основные этапы, через которые я хочу провести своего героя: война, беженство, Москва, революция, возвращение на оккупированную родину, граница, любовь, тюрьма, Испания, снова граница (как трагедия в жизни народа), при переходе которой мой герой погибает…
Самым трудным для меня будет найти новую эпическую форму и такой язык для описания и диалогов, который способен был бы нести в себе груз мыслей, образов, чувств…
4 августа
Едва разыскал в густых, нагретых солнцем сосняках Валокумпии дачу, где остановился Кастусь. Дачу эту ему подыскала Люба. Место — лучшего не сыщешь и для отдыха и для работы. Под конец нашей беседы я прочел ему «Сказку о медведе». Понравилась. Ходили на Вилию купаться. Течение тут такое быстрое, что просто с ног сбивает.
Возвращаясь от Кастуся, на минуту остановился на Виленской, возле витрины «Илюстрованого курьера цодзенного», и не заметил, как подошел сзади сыщик, арестовавший меня в Глубоком в мае 1932 года.
— Что-то пан часто ездит на Валокумпию. Там у пана невеста?
Это было так неожиданно, что я, наверно, сразу не нашелся бы что ему ответить, если бы не его последние слова.
— И невеста, и пляж,— сказал я и снова уставился в газету.
Только услышав, как удаляются его шаги, я потихоньку направился к стадиону Погулянки, к Любе. Пока дошел, в городе зажглись вечерние огни. Дул легкий ветер, но и он не освежал. Стояла тяжелая предгрозовая духота.
9 августа
Кажется, это Гёте сказал, что писатель всегда знает, что хотел написать, но никогда не знает, что написал. Кто же тогда может знать? Были ведь случаи, когда и читатели, и целые эпохи ошибались в оценке многих произведений писателей, композиторов, художников.
Как зуб, начинает прорезываться начало стихотворения:
Когда-то хватало в глазах, говорят,
Места для малого слова — милость.
Теперь для него уже тесен плакат,
В чашу морскую оно не вместилось.
А дальше — ничего не получается. Видно, придется отложить и ждать, пока не снизойдет так называемое вдохновение. Читаю сборник М. Горецкого «Рунь», изданный еще в 1914 году в знаменитой «типографии пана Мартина Кухты».
Днем постучались в дверь мои земляки. Который год они уже судятся с паном Бушем за сервитут. Денег на поезд не было, прямо из дому притащились пехтурой. Немного отдохнули у меня, перекусили, и я их повел к нашему бесплатному консультанту Ф. Станкевичу: может, он, старый и опытный адвокат, что-нибудь им присоветует.
Земляки мои были в Вильно впервые. Они всему удивлялись, и прохожие на них оглядывались, когда они шли, громыхая по мостовой своими тяжелыми, подкованными сапогами, по-деревенски одетые, с неизменными торбочками за плечами, в которых были и провиант, и разные судебные бумаги, повестки, штрафы.
16 августа
Газеты и радио принесли грустную весть о том, что при перелете через Северный полюс погиб выдающийся советский полярный летчик Леваневский.
…Уж время флагам развернуться и шуметь
Над городами, над бескрайним полем,
Жизнь превратить в огонь и даже смерть — в сиянье,
Чтоб молниями озарился полюс.
Давно уж меня беспокоит тема безработных, которые гибнут в так называемых «беда-шахтах». Но чтобы поднять эту тему, необходимо побывать самому в этих опасных шахтах, где на каждом шагу подстерегает смерть. И, несмотря на это, люди туда идут, чтобы добыть хоть немного угля и купить за него кусок хлеба.
26 августа
На прошлой неделе забрел на кладбище Росса. Это — один из самых живописных уголков Вильно. В праздничные дни здесь много посетителей, они ухаживают за могилами, приносят цветы. Самые заброшенные на кладбище — могилы знаменитостей. От их величественных памятников веет забвением и одиночеством. Вспоминают о них только в дни юбилеев.
Сегодня вел переговоры в типографии об издании сборников стихов наших молодых поэтов. Но очень уж дорого они все заламывают, особенно в «Друкарне краёвой». Правда, издания этой типографии — одни из лучших в Вильно. А вообще чувствуется, что никто не хочет связываться с нашими белорусскими изданиями —хлопотными и политически небезопасными.
На Остробрамской около гостиницы «Шляхетская» встретил профессора М. Кридля. Шел он с каким-то долговязым корпорантом, тот все забегал вперед и что-то горячо ему доказывал. Студент напоминал мне методиста Витта, который часто приезжал в Радашковичи, читал нам, гимназистам, скучные проповеди, а после пел свои чудесные народные шведские песни. На противоположной стороне улицы, на втором этаже белого каменного дома, где живет учительница белорусской гимназии Алена Соколова, в открытом окне пламенели какие-то яркие цветы. Ветер развевал занавески. Издалека доносился костельный звон. Долго по мостовой громыхали телеги ломовиков, которые везли в сторону улицы Субач кирпич и черепицу.
Заглянул в Белорусский музей. Когда-то М. обещала показать мне стихи поэтов «Громады» (Крыги, Левчука, Караневского, Сидоркевича, Лихтара), но в музее было много посетителей, и я, еще раз полюбовавшись слуцкими поясами, осмотрев богатейшую коллекцию древних монет, пошел домой.
Дома меня ждала работа: обещал К. на этой неделе закончить перевод на белорусский язык двух польских революционных песен: «Народ сермяжный, народ рабочий», «Хоть нас все проклинают амвоны».
Можно только удивляться, как быстро еще совсем недавние события становятся «историческими». Жаль, нет у меня фотоаппарата, а время стирает из памяти даже самые неповторимые образы,— наверно, скоро я и сам начну сомневаться, действительно ли я когда-то их видел.
Узнал, что в концлагерь Береза сосланы А. Гаврилюк и Леон Пастернак.
27 августа
Веселое у нас государство. Ночью только и слышишь: «Режь, лови, бей», а днем все преступники идут на Острую Браму молиться. В толпе, стоявшей на коленях и мостовой перед иконой матки боской, сегодня видел старого надзирателя из Лукишек — одного из самых омерзительных палачей; рассказывали, что он любил присутствовать при приведении в исполнение всех смертных приговоров.
Из магазина девоционалий [29], что пристроился к святому месту, чтоб бойчей шла торговля, какая-то бабка вынесла целую связку четок. Зачем ей столько?
В витрине комиссионного среди разного вида оленьих рогов и допотопных часов выставлен удивительный, вытканный шелком китайский пейзаж. Цена — сто двадцать злотых! Многие останавливаются, чтобы полюбоваться залитой солнцем долиной, окруженной снежными вершинами гор. Мирный пейзаж, похожий на райский уголок, никак не вяжется с моими представлениями об этой далекой горемычной стране, представлениями, которые сложились из кинофильмов, газетных сообщений о непрерывных войнах, бесчинствах империалистических захватчиков, о голоде, засухах, тайфунах.
Вспомнились строки стихотворения Эми Сяо:
…Ты слышал, как умер Фу Элин,
Как погибли Ин Фу, молодая Фын Кэн,
Как не дрогнул из них ни один…
Стихотворение это посвящено М. Горькому и было напечатано в «Правде». Я его выучил на память, потому что газету вынужден был оставить у друзей в одну из памятных для меня ночей на Долгиновском тракте, когда я возвращался с очередной подпольной встречи. Тем, что я, голодный и больной, тогда не замерз и добрался домой, я обязан, говоря высоким стилем, поэзии: всю дорогу читал вслух стихи своих любимых поэтов. И хватило мне их до самой Пильковщины.
Что-то у меня, как у Швейка, всякая мелочь вызывает воспоминания, они, в свою очередь,— ассоциации, и я незаметно удаляюсь от главной темы, забываю о событиях дня.
А день закончился довольно прозаично: получил повестку — следователь снова вызывал меня на очередной допрос.
В окна барабанят серые капли дождя.
28 августа
Не убирая раскладушки, пододвинул свой стол-табуретку и взялся за стихи. Перевожу Бруно Ясенского — «Песня машинистов».
Чертовски трудно переводить, не имея под руками хорошего белорусского словаря. А из-за отсутствия диалектных словарей просто невозможно выбрать самое близкое, самое точное слово. Все мы пишем, пользуясь очень ограниченной территорией привычной с детства речи, и поэтому, наверно, так затянулся у нас процесс формирования белорусского литературного языка. Правда, процесс этот идет непрерывно.
Вчера на базаре слышал, как разговаривали две крестьянки, раскладывая принесенные на продажу сыры, масло, грибы:
— А что, был у вас на этой неделе дождь?
— Прошел, слава богу. Да такой спорый, такой живой, аж земелька повеселела.
На плите, слышу, закипает чайник. Нужно сходить за хлебом и селедкой. А что, если сегодня пан Ётка откажется дать мне в кредит?
29 августа
На Завальной у магазина «Зингера» меня остановил Д. Я давно уже его не видел. Оказывается, он был в Каунасе, встречался там с литовскими писателями. Он с восхищением говорил о картинах Чюрлёниса, о его знаменитых циклах «Зодиак», «Сотворение мира» и других… Чюрлёнис для меня — один из наиболее загадочных художников. В какие закоулки своей души погружался этот человек, чтобы вывести на свет, показать миру эти образы-символы, образы-ключи от какой-то тайны?
До встречи с Кастусем у меня еще оставалось добрых два часа. За это время я успел обойти почти все газетные стенды. Не уверен только, что это самый дешевый способ знакомиться с прессой, потому что за несколько месяцев я, как правило, снашиваю самые крепкие подметки. В дорогу на Валокумпию взял с собою Гёте, которого, признаюсь, не особенно люблю, хотя и знаю, что он принадлежит к числу самых выдающихся поэтов мира, что на Олимпе он восседает рядом с богами и т. д. Вероятно, мне отбили охоту к его стихам в гимназии — слишком много их нужно было заучивать наизусть, разбирать, а с немецким языком жил я в полном разладе, да и свои стихи уже начинали бродить в голове и все меньше оставляли мне времени на зубрежку.
Сегодня в театре «Лютня» — балет Парнеля. Жаль, что в эти дни некогда было пойти на него.
30 августа
Вычитал последние листы корректуры своего «Журавинового цвета». В сборник включил несколько отрывков из поэмы «Нарочь», поскольку мало надежды, что ей удастся выйти отдельным изданием. Занес корректуру дяде Рыгору (он шефствует и над этим, и над вторым моим сборником) и пошел в Ново-Вилейку, где должен был встретиться с П. За городом догнал толпу деревенских молодиц. Они шли босые. В платочках и в корзинках вместе с баранками и разными гостинцами детям несли свою обувь. На Виленке возле перепада плескались в воде рыбаки.
Кто-то на извозчике обогнал меня. Лицо как будто знакомое. Где я видел этого человека? Извозчик то удалялся от меня, то плелся медленно, давая мне возможность era обогнать. Странный ездок. Может, мне лучше вернуться, хотя при мне ничего компрометирующего, кажется, нет. Только в записной книжке несколько выписанных из книг и газет цитат для своих заметок.
…Послушай, боже, своих сыновей,
Пошли нам ночку длинных ножей,—
это из эндекской молитвы.
…«Интернационалист, который признает только свой язык…»
…«Я смотрел на нее, как на первую корректуру своего сборника». Мое.
…«Я только теперь осознал, что я, бездомный бродяга, встретившись с нею, стал самым богатым человеком на свете». И это мое.
…«Перед великим поэтом станем на колени, как перед явлением редким, светлым и чудесным, но не позволим ему остаться среди нас». Выписал из Платона.
…«Паны напрасно строят тюрьмы, ставят виселицы. Там, где одни господствуют, а другие прислуживают, одни роскошествуют, а другие терпят, где одни пользуются просвещением, другие живут в темноте,— там нужда, отчаяние, месть вложат в руки человека головню, меч, топор». Слова Канарского, расстрелянного 27 февраля 1839 года царскими жандармами.
…«Сейм проституток». Слова самого Пилсудского, сказанные в 1928 году.
…«У народов, не имеющих государства, поэты часто бывали неофициальными президентами». Это снова я что-то нагородил.
…«Жижка завещал свою кожу на барабан, который бы звал в бой его сторонников». Не помню, откуда я взял эту цитату, она стоит целой поэмы.
Одним словом, ничего крамольного, кажется, нет в моих карманах.
Снова слышу за собой цокот подков.
Да, есть еще три фотографии: на одной дядя Рыгор со своим сыном Славиком и я — в вышитой белорусской рубахе, взятой напрокат у Янки Хвороста; на другой — я с М. Минковичем и его другом (сфотографировались в Бернардинском парке третьего июля, перед их отъездом из гимназии домой); на последней — «выдающийся артист», «всемирно известный бас» и т. д. и т. п. — Павел Пракапеня. Под датой — 19/VI 37 — «Извеснаму нашему беларускаму паету» и т. д. и размашистая собственноручная подпись. Ну, последняя фотография стоит всех моих документов.
Возвращаюсь назад. Следом за мной, слышу, постукивает подковами коняга того же извозчика с тем самым пассажиром — я уже даже и не стараюсь вспомнить, где я его видел. Начинает моросить дождь. Извозчик обгоняет меня. Вижу, сзади на бричке номер — 172. Дождь не перестает, а все быстрей под грохот грома, как пьяный, начинает плясать на пыльной дороге.
31 августа
Этими ночами опять в городе были обыски и аресты. События с каждым днем нарастают. Крестьянские забастовки в Центральной Польше переросли в революционные выступления. В стычках с полицией погибло много крестьян.
Какая страшная вещь щш тишина на полевых дорогах!
…Только песню разудалую теперь бы!
Может, даже эту — про последний бой…
7 сентября
С годами все больше убеждаешься, что те, кто воспевают золотое прошлое,— самые заядлые реакционеры. Сегодня поспорил с одним из таких, хотя, может быть, и не следовало бы задираться. Но меня всегда черт толкает возражать, когда другие согласно кивают бородой.
Почти весь день постился. Хорошо еще, что наскреб в кармане пятьдесят грошей. Забежал в «Бар Акатимского», где подали бигас, смахивавший больше на раствор глины. Грязно, шумно. Скрипач с каким-то отсутствующим взглядом нудно пилит смычком. И его никто не слушает, и он, кажется, сам не знает, что играет.
На смену ему вышла певица:
Танго Милонга,
Мелодия снов и мечтаний,
Сердце мое убаюкай…
Когда возвращался домой, ветер долго гнал передо мной по тротуару страницу «Вольных шуток». На столбе для афиш почему-то висит извещение о смерти какого-то инженера П. Рутковского… кавалера ордена «Virtuti Militari». Обычно такие извещения вывешивают в порталах костелов, на воротах кладбищ. Рядом с этим траурным извещением — огромный портрет кинозвезды Я. Смасарской, рекламные плакаты мыла «Пальмовива» и какой-то «Лиги морской и колониальной». Хотя, как известно, паны опоздали с захватом колоний в Азии и Африке, но свою колониальную лигу создали — в надежде, что при очередном переделе чужой земли, может, и им удастся что-нибудь прихватить. В свободное время надо как-нибудь поподробнее поинтересоваться этими рекламными столбами. Сколько тут тем и для лирики, и для сатиры!
На Остробрамской, возле здания русской гимназии имени А. С. Пушкина, встретил слепого Федора — сына своей квартирохозяйки. Он часто навещает мать. Если застает нас с Сашкой дома, любит поговорить с нами. Глаза ему выжгла уксусной эссенцией жена, когда он с ней разводился. Страшно теперь смотреть на калеку. Идет по тротуару, постукивая палкой. Я давно разминулся с ним, а у меня все отдавалось в ушах постукивание посошка, который видит больше, чем человек.
9 сентября
После суда над моим сборником «На этапах» В. Труцка пригласил нас с дядей Рыгором и Короленко в ресторан «Затишье», где я встретил нашего мядельского фотографа Сидоровича. Он сидел в уголке за небольшим столиком и, видно, кого-то ждал, потому что все поглядывал на входящих.
— Что слышно на нашей Мядельщине? Может, были в моей Пильковщине?
Новости те же, что я слышал давно. До чего медленно идет у нас жизнь, словно время застыло на месте. Даже события, которые произошли несколько лет назад, считаются свежими.
Сидорович — оригинал. Любит предсказывать, что должно у нас случиться, а потом объяснять, почему не произошло того, что он предсказывал.
Вечером ходил на Замковую гору. Тишина. А мне кажется, что в этих руинах неистовствует буря голосов.
Раздобыл последний номер «Литературных ведомостей» — журнал, для которого словно бы не существует классовых противоречий. Он напоминает вестибюль гостиницы, где встречаются только «талантливые» и «знаменитые».
За стеной крутят патефон. Поет хор «Дана». Сегодня надо дочитать Л. Каниньского «Конъюнктура пафоса», завтра должен вернуть книгу Милянцевичу.
Мне кажется, что современная лирика отходит от сюжетной композиции. Самый верный способ познакомиться с поэтом — прочитать его лирические стихи.
Ответил на несколько писем. Каждый графоман угрожает, что я буду отвечать перед историей, если не помогу напечатать его стихи. Положение сложное.
Солнце постепенно садится за красные черепичные крыши. На их чешую ложатся вечерние тени, и крыши кажутся фантастическими рыбами, что уплывают в ночь.
18 сентября
Осиротела семья виленских печатников — умер старый Б. Клецкин, который за свой век издал столько книг белорусских писателей — да и разных других,— что из них можно было бы сложить вторую Замковую гору. Интересно, в какие руки попадет теперь его типография? Нужно узнать, когда его будут хоронить, и сходить попрощаться с ним, потому что он не раз помогал нам выпутываться из разных конфликтов с цензурой.
В Оранжерейном переулке встретил шумную гурьбу студентов. Среди них был Денек Скаржиньски. Сказал, что в воскресенье собирается поехать с друзьями на Зеленые озера. Предложил и мне присоединиться к их группе. Нужно посоветоваться с К. Давно уже я не был в этой живописной караимской окрестности.
Возвращаясь домой, остановился посмотреть на крикливо и ярко, клерикально и шовинистически разрисованный книжный магазин «Святого Войцеха». На витрине — книга М. Здзеховского «Шатобриан и Наполеон» — книга последователя В. Соловьева, для которого все коммунисты — посланцы антихриста. Самое удивительное — в этом году автору присудили премию имени Филоматов. Что общего у этого философа-реакционера с филоматами?
Принялся за перевод Я.Гущи:
Гэтым валасам ніякія рукі не казалі: залатые…
Дальше десятой строки не пошел. Заело. Отложил.
Нужно познакомиться с новыми сборниками А. Рымкевича, А. Неловицкой, Т. Лопалевского. Меня интересуют польские поэты Виленщины потому, что мы работаем над одним и тем же материалом, только их больше привлекает зеленый цвет этой земли, а нас — еще и красный. На современную польскую поэзию наибольшее влияние оказал имажинизм и акмеизм, а футуризм — как его ни пропагандировали и в итальянском, и в русском варианте — почему-то не привился. Видимо, недолговечность многих литературных направлений вызвана тем, что рождаются они не на земле, не на улице, а в ресторанах, в среде мещан. Сейчас мне кажется самым авторитетным и перспективным в поэзии направление, которое представляют Чухновский, Пентак, Скуза…
19 сентября
От редактора «Колосьев» Шутовича узнал, что цензура конфисковала сборник Михася Машары «Из-под крыш соломенных» — один из лучших его сборников.
Последние действия администрации не оставляют никакой надежды на то, что в наше время будет возможность издавать что-нибудь достойное внимания.
3 октября
В Бернардинском парке открылась выставка фруктов. Жаль, что не смог быть на ее открытии и полюбоваться на воевод да министров. Может, когда-нибудь придется писать их портреты. Чего стоит один только Виленский воевода пан Ботянский! А сколько там было всяких других «фруктов»!
А вообще-то выставка довольно интересная. Насмотрелся на целые горы антоновки, ранета, папировки, графштина, титовки, пепинки литовской, монтвилы, ананасов боржанецких… Если б не видел своими глазами, не поверил бы, что столько солнечных, душистых плодов родит наша земля. Среди фамилий садоводов узнал несколько уже мне знакомых: Сикора, Богданович, Олешек и Егоров — из Кривичей.
А день солнечный, погожий. Золотой листвой оделись горы, дугой огибающие парк, в котором без умолку шумит крутая и прозрачная Виленка.
10 октября
Буйницкий подарил мне два своих сборника «Ощупью» и «На полпути». Путрамент когда-то хвалил мне его стихи. Вечером засяду за них.
На Буковой застал Михася Василька. Он приехал в Вильно на несколько дней, чтобы повидаться с Кастусем Условились, что завтра встретимся в редакции «Белорусской летописи». Там, наверно, будут и дядя Рыгор и Павлович. В этот раз Михась был довольно-таки агрессивно настроен по отношению к некоторым нашим современным поэтам. Надоели и ему все эти творения санационных и хадекских бардов, которых неизвестно для какого читателя печатают. Потом снова нашло на него минорное настроение.
— Как, браток, думаешь: удастся нам создать что-нибудь заслуживающее доброго слова?
Вопрос был неожиданным и насторожил меня. За словами «удастся ли» я почувствовал тревогу — «дадут ли нам?», потому что тут же он рассказал о невеселых делах в его Бобровне, о том, что при последнем обыске полиция грозила ему высылкой, расправой. Забрали несколько тетрадей со стихами. Ко всему этому начала прихварывать жена, дома нет хлеба и надеть нечего.
Расстались мы с Михасем возле ратуши. Я предлагал ему переночевать у меня, но он хотел навестить какого-то родственника. Может, Макара Кравцова, которого Михась называет «ржавым». И правда, что-то заржавевшее есть в этом человеке — скептике и лакее, продавшем и способности свои, и душу черту — Островскому и прочим политическим банкротам во главе с Алехновичем [30].
25 октября
На улице — дождь, слякоть, ветер. Только и остается, что сидеть и писать ответы корреспондентам «Белорусской летописи». В такую непогодь двор наш кажется еще более неприглядным. На крыльце сторожки сидит, съежившись, собака. На веревке, протянутой от угла дома до забора, болтается какое-то тряпье. В водостоке мокнет газета и пустая коробка от мыльного порошка «Родион», украшенная желтым диском солнца. Под разноцветными зонтиками стоят две женщины. По-видимому, делятся только что принесенными с рынка новостями. У одной краснеют в корзинке помидоры, у другой — разная зелень. Женщины так заговорились, что и на дождь не обращают внимания. Зонтики их кажутся огромными грибами, внезапно выросшими на мостовой. Дождь, дождь, и, как видно, затяжной, потому что все лужи покрыты оспой дождевых пупырышков. Вспомнились строки Стаффа:
Дождь в окно стучится, дождь звенит осенний…
Думаю над стихотворением «Ночной сев». Сюжет — от моего деда, который мне когда-то рассказывал, как он в войну сеял рожь. Получится ли? Порой история рождения произведения бывает интересней самого произведения.
27 октября
Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля,
Разрушим музеи, растопчем искусства цветы… [31]
В последние дни столько прочел литературных манифестов и программ, что на зубах оскомина, как от кислых яблок. Теперь буду обходить их за десять верст.
В сборнике Путрамента «Лесная дорога» нашел и свое стихотворение «На трассе диких гусей». Это — первое мое стихотворение, переведенное на польский язык. До того оно было опубликовано в «Курьере виленском», и я получил за него от своего переводчика первый в своей жизни гонорар — три злотых. Я не хотел брать денег, хоть и сидел без хлеба. Признаться, раньше я никогда не задумывался над тем, что стихи имеют какую-то денежную ценность. Я знал, что за них могут посадить в тюрьму, судить, но чтобы за них платили…
28 октября
Рассказывали, что, когда у Оскара Уайльда спросили почему он живет таким бездельником, он ответил:
— Сегодня работал весь день.
— Что вы делали?
— До обеда правил статью: вычеркнул одну запятую.
— А после обеда?
— Возвратил запятую на прежнее место…
С таким примерно результатом работал сегодня и я. Все чаще задумываюсь о границе, отделяющей поэзию от прозы. Может, ее и вовсе нет? В том понимании, в котором она существовала, ее уже никто не признает. Каждый переносит пограничный столб в глубь то одной, то другой державы.
Мы часто говорим о великом значении литературы в жизни народа. Но, сравнивая наши мизерные тиражи с тиражами книг и газет в Советской Белоруссии, убеждаешься, что круг наших читателей весьма и весьма ограничен. А если учесть еще и препятствия, стоящие между нашими книгами и читателями (а их нельзя не учитывать), мало оснований остается для оптимизма. На своей Мядельщине я могу на пальцах пересчитать людей, читающих наши газеты и книги. Правда, эти люди в какой-то мере, как говорят, делают погоду. Но все же их мало.
29 октября
А это записал со слов А. В последние минуты своей жизни товарищ Н. Ботвин сказал, обращаясь к солдатам: «Учитесь на мне стрелять, чтобы научиться стрелять в своих врагов… Потому что не я ваш враг…» А товарищ К., когда ему дали пятнадцать лет, бросил в лицо судьям: «Не вам принадлежит время, которым вы сейчас распоряжаетесь, паны!»
Перелистывая в библиотеке Томаша Зана старые журналы, нашел две польские народные песни, которые там же попытался перевести. Начало первой:
Пью горелку двое суток.
Трое суток пью подряд,
Но зато меня деньжата
Никогда не тяготят.
Другая, по-видимому, из карпатского разбойничьего фольклора:
Говорили, говорили,
Что разбойника убили,
Но побили жито в поле,
А разбойничек на воле.
Среди книжных новинок нашел очень любопытный «Путеводитель по Польше». В первом томе вся Западная Белоруссия — шестнадцать карт и планы нескольких городов. Жалко, нет денег, чтобы купить этот путеводитель. Нужно посоветовать Кастусю поинтересоваться им.
30 октября
Тициан, говорят, под конец жизни хотел переделать все свои картины. А я еще не встретил у нас человека, который не обиделся бы, если ему советуют доработать рассказ или стихотворение, хотя рукописи, получаемые редакциями, за редким исключением, очень слабенькие. Стихи — зарифмованные воззвания, набор громких слов, потерявших свою боеспособность от частого повторения. Металл и тот устает от непрерывного употребления.
Виделся с В. Умный и образованный человек. Много лет жил и учился в Чехословакии, там и сейчас еще есть большая белорусская колония. Он встречается со многими чешскими и словацкими писателями. Был знаком с Купалой, Чаротом, Гартным… Целый вечер читал мне наизусть стихи Станислава Неймана, который показался мне очень риторичным. Может, я не все понял, а может быть, В. специально подбирал такие — созвучные западнобелорусским настроениям — стихи. По свежей памяти я записал дома только одно очень понравившееся мне стихотворение С. Неймана:
Мне бога бы иметь, чтоб проклинать,
Мне черта бы найти, чтоб колдовать,
А у меня лишь беспокойный ум
И жалостливая душа…
Мне силу бы для горести моей,
Для ярости и для любви моей,
Но мой удел — бессильная любовь
И безнадежный стон.
10 ноября
После дней голодных наступили дни, полные отчаянья. Что за ними? Неужели только мужицкое упорство и любознательность связывают меня с сегодняшней моей жизнью? А поэзия? И с ней в последние дни рвутся контакты, так как за каждым из нас неотступно ходит то в сером пальто, то в черном ангел-хранитель. Два вечера подряд приходил проверять, что я делаю.
Литовские товарищи познакомили меня с интересной и близкой по духу поэзией К. Боруты. Просил сделать для меня подстрочники. Хотелось бы перевести несколько его стихотворений.
18 декабря
Был под Ново-Вилейкой у Р. Он только что приехал из Варшавы. Рассказывал о похоронах А. Струга, о последних новостях на литературном фронте. Дал несколько адресов и попросил, чтобы я по ним выслал сборники стихов Василька, Машары, свои и отдельные наиболее интересные стихотворения наших поэтов.
Переписал у него стихотворение Вл. Броневского, посвященное памяти А. Струга. Вечером начал его переводить. Потом отложил и взялся за свое незаконченное стихотворение, но после трудной дороги ничего хорошего не приходило в голову. Помолившись Аполлону: «Боже, сохрани меня от самого большого искушения и греха — повторения и подражания», выключил в своей комнате свет.
22 декабря
Закончился процесс над группой Г. Дембинского. Дембинский и Ендриховский получили по четыре года. Посоветовавшись с Павликом, мы с М. пошли к нашим польским товарищам, чтобы от имени белорусской общественности выразить им свое сочувствие. На квартире у Г. мы застали Путрамента, Борисовича, Урбановича и нескольких незнакомых мне студентов. Настроение у всех было подавленное: люди, которых санационные судьи бросили на долгие годы за тюремную решетку, пользовались уважением и любовью в широких кругах интеллигенции и в рабочей среде во всей Польше.
Поначалу трудно было набрести на тропу какой-то обшей беседы. Каждый, по-видимому, думал над одним и тем же вопросом: что делать? Потом начали обсуждать проблемы дальнейшей работы, борьбы против коричневой опасности. Судьба всех — и осужденных и пока не осужденных — будет зависеть только от результатов этой борьбы.
Как нам после запрещения «Попросту», «Нашей воли» не хватает сейчас своей трибуны!
30 декабря
С удивлением прочел в краковском ежемесячнике «Наш выраз» настоящую оду Т. Пайпера о Центральном промышленном округе (ЦОП). Что-то не верится, что нынешнему правительству при его теперешней политике удастся осуществить план индустриализации Польши. Скорей всего, суждено ему остаться недоношенным ребенком, который как родился, так и закончит свой век в газетных и плакатных пеленках пропаганды.
Под снегопад начал переводить прелестное стихотворение И. К. Галчинского «Привет, Мадонна». Некоторые его строфы перекликаются с нашим Янкой Купалой.
Хай там другія пішуць кнігі. Нават,
Хай слава гучыць ім званіцай стазвоннай,
Пісаць я не ўмею, не дбаю аб славе.
Прывет, Мадонна!
Не для мяне полкі кніг аж да столі,
Не для мяне вясна, рунь на загонах,
Толькі ноч цёмная, дождж з алкаголем —
Прывет, Мадонна!
Былі да мяне людзі, будуць і потым,
Бо жыццё вечнае, не знае скону,
Усё, як вар’ята сон мімалётны —
Прывет, Мадонна!
Ты ўся прыбранная маем, вясною,
Кветкамі, што назбіраў на загонах,
Бруд з рук сваіх я змываю расою —
Прывет, Мадонна!
Не пагарджяй ты вянком хулігана;
Зняёмага з прэсай, з піліцыяй коннай,
Ты ж мая маці, муза, кахана —
Прывет, Мадонна!
Где-то лежит еще у меня переписанная два-три года тому назад поэма Галчинского «Инга Бортш». Все не могу собраться перевести ее. А поэма эта была когда-то для меня целым открытием. Наткнулся я на нее случайно в каком-то женском журнале, взятом у нашей сельской учительницы.
Завтра еду домой. Новый год встречу в дороге, где-то между Молодечно и Вилейкой, под сонный перестук колес поезда. Потом, если не найду попутной подводы или знакомых возниц, буду часа три-четыре тащиться по заметенным колеям до дома. И все же я люблю эту дорогу, особенно те ее километры, что пролегли через Городищенский лес. Я каждый раз вспоминаю, как мы возвращались этой дорогой с беженства и я собирал со своей сестрой Верочкой грибы. А день был такой ясный от солнца, от бронзовых нагретых стволов сосен, от ягод и мухоморов, от радостного чувства возвращения на родину, хоть слово это для меня тогда было еще не разгаданной загадкой, что я, кажется, больше таких дней и не видел.
А может, если погода не наладится, отложить на несколько дней поездку домой?
Былі да мяне людзі, будуць і потым,
Бо жыццё вечнае, не знае скону,
У сё, як вар’ята сон мімалётны —
Прывет, Мадонна!
Скоро полночь. Мороз украсил окна белыми листьями папоротника. Сквозь них едва пробивается свет уличных фонарей.
14 января
Такое ощущение, что во мне умерло что-то, чему многие еще бьют поклоны, молятся. Начал перечитывать старые свои стихи. Одни выправил, а другие такие беспомощные, что и времени жалко на то, чтобы их дорабатывать. Наша белорусская литература — одна из самых молодых, но в ней уже столько «классиков», что можно было бы ими оделить и соседей. Произведения этих «классиков» все больше и больше обрастают комментариями. И кто знает, сможет ли когда-нибудь до них добраться скальпель времени. Смешно, когда наши критики начинают родословную того или другого поэта, как в Священном писании: А породил Б, Б породил В и т. д. и т. п. Зачем бы мне нужно было учиться у Чарота или Труса, если я мог учиться непосредственно у Блока, Есенина, Маяковского?
Наш местный патриотизм возвел в сан святых и гениев очень много посредственных стихоплетов, давая их произведениям завышенные оценки, громко справляя 5-10-20-летия их «плодотворной» литературной деятельности. Может быть, поэтому не понимают нас и мало интересуются нами в большом мире. Amicus Plato…
15 января
Под вечер ходили на охоту. Пасмурно. Мглисто. Возле Красновки дед убил беляка и выстрелил по лисице, которая потащилась к Дубовскому бору, оставляя за собой кровавый след. Возвращаясь домой, с незамерзших протоков слободской речки вспугнули несколько диких уток. Вода среди покрытых снегом берегов кажется черной, таинственной.
Со стороны гати приближался звон шараховок. Мы отошли за кусты, чтобы на кого-нибудь не нарваться. Оказалось, это куда-то едет на ночь глядя наш сосед — кузнец Василь Бобрович. Переждали, пока он не скроется за чащей ельника, и потихоньку побрели домой. На гумне встретили Веру, Федю и Людмилу. Они услышали выстрелы и выбежали поинтересоваться, с какой же это мы возвращаемся удачей. Из-за охоты опоздали даже напоить и присмотреть коров. Последние резгини [32] трясянки отец понес в хлев уже с вечерними звездами.
16 января
Зашел к нашим соседям Глинским. Как всегда, у них полная хата народа. Рассказывали со смехом, как Базиль, чтобы похоронить сына, торговался с попом. Духовный отец не хотел за два злотых идти на кладбище, потребовал, чтобы летом Базиль три дня косил для него сено. И только тогда согласился, когда старый напугал его, что позовет ксендза или раввина, потому что мертвому все равно, кто будет его отпевать.
20 января
Завтра еду в Вильно. Вместе со мной едет и сестра Вера: она выходит замуж за Бронислава Лётку, в Сервачи, где его отец, вернувшись из Америки, купил хутор. Занятный человек этот старый Лётка. В молодости батрачил. Билет в Америку, рассказывают, купил за грибы, которые собирал, когда гонял на пастбище коров. Более двадцати лет проработал в две смены грузчиком в доках Нью-Йорка. Был очень сильным. Носил мешки, которые никто и поднять не мог. Он и теперь своих сынов — Павла и Броньку — заткнет за пояс. В самый лютый мороз ходит нараспашку и без рукавиц.
А сегодня целый день мы с отцом «кирмашили» в Мяделе. Купили кое-что для свадьбы. Около Носьковой лавки привязался было ко мне какой-то пьяный (а может, и подосланный) тип. Все тащил в чайную Здановича, чтоб угостить горелкой, а когда я отказался, стал грозить: «Погоди! Ты еще не отсидел свое в тюрьме…»
С трудом от него отвязался.
Когда возвращались домой, раза два наши розвальни перевернулись. Замерз я в своем ватном пальто. Жалел, что не взял кожух. Домой приехали поздно. Отец остался распрягать коня, а я, забрав все покупки и бутыль с керосином, побежал в хату.
После ужина, когда собирались ложиться спать, забеспокоились собаки. Дед поднес лучину к замерзшему окну, но через оттаявшую лунку видно было только, как ветер раскачивает журавль у колодца да над дровяником гнется раскидистая бабкина верба.
— Может, волки подошли к приманкам?
Дед натягивает кожух и, взяв дробовик, идет в разведку. Я долго сижу, дожидаясь, пока он вернется. Просмотрел всю почту, написал несколько писем.
Сделал очередную генеральную чистку в своих бумагах. Было чем растапливать печи. В последнее время из-под пера ничего путного не выходит. Начинаю даже думать: смогу ли я вообще что-нибудь написать? Как пригодилось бы, будь еще одна жизнь в запасе! Можно было б исправить все свои прежние ошибки.
Вижусь со слободскими хлопцами — Мишей Ралёнковым и Кириллом Коробейником. Миша рассказывал про свои приключения, когда ему пришлось переправлять через границу раненого Богданчука — героя моей «Нарочи». Они долго тогда плутали по приграничному лесу, и Богданчук в какую-то минуту усомнился в своем проводнике:
— Слушай, друже, если ты меня выведешь на засаду, знай: одна пуля — тебе, другая — мне.
Жаль, что я не закончил поэму этой сценой. Правда, если б я написал все, как это произошло в действительности, мне пришлось бы иметь дело не только с цензурой.
Гашу свет, так и не дождавшись старого, который, карауля приманки, наверно, заснул в бане.
23 января
После свадьбы сестры проводил молодых на вокзал, а сам поплелся на затененную соснами Закрета улицу Канарского, к своим книгам и стихам.
А не стоит ли написать сценку «В музее»? Идея эта зародилась у меня, когда перед Новым годом я перелистывал страницы истории восстания 1863 года и деятельности Кастуся Калиновского, судебные акты «Громады». Нужно воскресить всех повешенных, убитых, расстрелянных, и пусть Революционный Трибунал судит палачей.
— А не помните ли вы нас, паны Радзивил, Хадкевич, Пац, Тышкевич?
— Нет, не помним…
— Ничего удивительного. У нас у всех тогда было одно имя: Бунтовщик.
Завтра собираюсь навестить В. Дрему, посмотреть его новые гравюры. Его работы — пронизанные глубокой любовью к людям труда, к своей земле — выделяются из всего, что мне довелось увидеть на разных выставках и не только в Вильно. Искусство его выросло на литовско-белорусском пограничье, а сам он — живое звено нашей дружбы. Он лучший знаток не только литовского народного искусства, но и нашего белорусского, о чем свидетельствуют его многочисленные статьи в разныч журналах.
Я, видно, простудился. Хозяйка заварила липовый цвет. Пью, а в ушах — звон.
Что-то и часы мои остановились, и Сашка с Николаем где-то задержались. Не пошли ли они в театр?
24 января
Возле кино «Гелиос» меня остановил К. Я его едва узнал, так он изменился за последние три года. Когда-то, идя на условленную встречу, он не мог попасть на наш хутор. Слышу, кто-то поет песню, которую мы часто пели в Лукишках. Я откликнулся. Так и помогла нам песня встретиться осенней ночью. Сейчас он живет в Вильно. Зарабатывает лекциями. Дома показал мне письма от своего старшего брата, погибшего во время атаки на Каса дель Кампо. Последнее письмо заканчивалось народной испанской поговоркой: «Мертвые живым открывают глаза». Сколько горькой правды в этих словах!
В приписке он вспоминает о каких-то стихах, посланных брату, спрашивает, получил ли он их. Чьи и какие это были стихи? Наверно, их перехватила цензура. Такие вещи нельзя посылать почтой, а если почтой — то уж во всяком случае не из Испании, потому что один только штемпель «Мадрид» на конверте способен привести в бешенство всех быков дефензивы.
Письма очень интересные. Писались они в окопах, между боями. И сегодня еще они кажутся горячими от крови и огня.
Т. Буйницкий и Е. Загурский интересовались, что слышно на белорусском Парнасе. Они, оказывается, довольно внимательно следят за нашей литературой. Знают почти все новинки. Буйницкий спросил вдруг, нравится ли мне поэзия В. Скузы. Я не все у него читал. Но то, что знаю, особенно его поэмы, перегружено образами, метафорами. Даже на мостах ставят знаки, какую нагрузку они способны выдержать.
У К. Н. достал новые стихотворения А. Гаврилюка о Березе Картузской. Стихи необыкновенно сильные. Их нужно распространять как воззвания, писать на стенах, их должен знать каждый.
2 февраля
Через неделю снова меня потянут на суд за мой сборник «На этапах». Последние дни много пишу и много бракую. Начинаю ценить и неудачи, которые иногда бывают более верной мерой роста, чем иные удачи. Правда, это очень слабое для меня утешение, но другого нет.
Дочитал Библию, взятую у знакомого ксендза Д., который когда-то на чердаке Бернардинского костела перепрятал мой конфискованный сборник. Хоть Кондрат Крапива уже использовал Библию, но и я выудил из моря ее легенд и притч много не только антирелигиозных, но и лирических тем, образов, метафор, сравнений. Эту книгу следовало бы изучать в школах наравне с мифами Египта, Греции, Рима…
На улице Шопена нарвался на облаву. Кто-то разбросал прокламации. Полиция и шпики задерживали прохожих, проверяли документы, а у некоторых выворачивали карманы. У меня не было ничего, что могло бы меня скомпрометировать, но я все-таки заскочил в парикмахерскую и переждал всю эту суматоху.
3 февраля
Из окна нашей новой комнаты (ул. Канарского, д. 38) видны заснеженные сосны Закрета. Кажется, первую зиму мы с Сашкой не мерзнем: наш хозяин — пан Шафъянский работает в управлении железной дороги, и топлива у него вдосталь. Квартиру эту нам помогла найти Лю, а сами мы, наверно, и до сего времени не двинулись бы с места. Правда, хозяин довольно-таки несимпатичный. По убеждениям эндек, при этом ловелас несусветный, хоть уже стар и выглядит как облезлая крыса. Не дает прохода своей служанке, и мы его часто видим на улицах с какими-то раскрашенными, расфуфыренными бабами. Жена у него русская. Женился он на ней, когда еще работал до революции в России, на железной дороге. Она женщина болезненная, но очень сердечная. Очень обрадовалась, узнав, что мы белорусы. Старшая их дочка, Галя, студентка медицинского факультета, средняя, Ганка, помогает матери по хозяйству, а младшая, Ирка, гимназистка. Девочки интеллигентные и довольно красивые, только в делах житейских и политических не ориентируются совсем. Их еще не успела отравить атмосфера их окружения — антисемитизм, шовинизм, клерикализм,— но и к нам они относятся настороженно, хотя художественную литературу, что мы им даем, читают с интересом. Вчера одолжил у Гали лыжи, Да неумело спускаясь с крутого берега Вилии, сломал одну, Черт бы ее побрал! Два последних пятиалтынных должен был отдать за ремонт.
Снова взялся за фольклор. Сколько тут неиспользованных сокровищ! И все-таки, мне кажется, фольклор все больше и больше будет отходить в прошлое, вместе с лучиной и невежеством, неграмотностью и предрассудками. Из дому привез несколько хороших поговорок»
«Аист землю чистит»;
«Убьешь бобра — не будет добра»;
«Угощали, чем ворота подпирали»;
«Герб у него — гусь под мышкой да рука в чужом кармане»;
«Был ранен на поле бубновом»;
«Баба удирает от седой головы, как собака от ежика»;
«Корд бьет, как черт, а сабля, как грабли»;
«У них воля, у них и поле»;
«Хороший хозяин начинает строиться с гумна».
4 февраля
Читаю С. Бржезовского — философа и писателя, полного противоречий, человека трагической биографии. По сей день в ней немало неразгаданных загадок.
В музее взял несколько зарубежных белорусских эмигрантских газет, только что полученных из Парижа. Хотя мы и просидели с Кастусем целый день, так и не смогли разобраться, какого они направления и кто их издает. Все статьи подписаны неизвестными фамилиями. Кастусь решил подождать до следующих номеров, чтобы решить, нужно ли эту прессу популяризировать в нашей печати или, наоборот, начинать против нее кампанию. Настораживает то, что газеты эти пришли на адреса людей враждебных нам взглядов, и те относятся к ним не только сочувственно, но и активно распространяют их среди студенчества, молодежи.
10 февраля
Ветер, ветер, ветер. Шумят в Закрете вековые сосны. А над ними — причудливые облака. Вот одно из них — как с развернутыми парусами корабль, разбивающийся о черные скалы. Может, кто-то кричит там, сражаясь с волнами, а я смотрю и ничем не могу помочь. Какое холодное и неуютное небо! Почему-то кажется, что под таким небом умер и Алесь Гурло,— о его смерти я сегодня узнал в Студенческом союзе. Завтра постараюсь достать его «Созвездия» и «Межи». Стыдно признаться, но я еще не читал этих книг.
Принес Кастусю от Павловича копию мемориала о школьном вопросе в Западной Белоруссии. Первый вариант был значительно сильнее. Выпали многие факты связанные с ликвидацией белорусских школ, библиотек, кружков, культурно-просветительных организаций, газет, журналов. Одним словом, отредактировали…
Думаю над стихотворением «Родной язык».
…Но если и мы для потомства сберечь
Тебя не сумеем, родимая речь,
Пусть вычеркнут нас из прижизненных списков,
А после с могильных сотрут обелисков…
Оставляю это как запев, к которому когда-нибудь вернусь, как тему, которую нужно развить. А может быть, эту строфу сделать заключительной? А начать лучше в купаловской интонации?
Паны, вы нашу речь привыкли сапогами
Топтать — под лязг цепей и звон уланских шпор.
В свой срок на языке, что унижался вами,
Народ вам прочитает приговор.
17 февраля
До тошноты начитался авангардистов и других модернистов. Иногда кажется, что в мычании коровы больше смысла и поэзии. А наша критика от этих стихов в восторге. Пишут исследования, разборы, доказывают, кто на кого влиял, как возник в голове поэта тот или иной образ. Одна из самых страшных болезней нашей критики — «влияниелогия». Она выступает в двух видах: универсальном и национальном. Первый доказывает, что все наши произведения написаны под влиянием образцов мировой литературы и у нас почти ничего нет самостоятельного; другой утверждает влияние белорусского народного творчества на мировую литературу.
Какой уже день хожу под впечатлением смерти Трофима (Буткевича) — после пыток в дефензиве он повесился в своей камере в Павьяке. Все осуждают его, но никто не знает, что заставило его так поступить. В то, что самоубийством кончают только слабые люди, я не верю. Не верю и в то, что он «раскололся», потому что никто, кого он знал,— а знал он многих,— не пострадал. А может, его повесили?
Сейчас я вспоминаю тот длинный зимний вечер, когда он должен был прийти на явочную квартиру на Легионной улице и не пришел. Встревоженная хозяйка сказала: «Такой пунктуальный товарищ. Это первый случай, чтобы он условился с кем-нибудь о встрече и не сдержал слова. Наверно, что-то случилось. Зайдете к нам завтра?»
Но и на второй и на десятый день он не появился. У меня только осталась на память от него невыкуренная пачка папирос. Я отдал их Любиному отцу. Тот пожурил меня, что я трачусь на такие дорогие папиросы. Сам он всегда курил «Ценке» — папиросы безработных, да и те чаше всего не на что было купить.
Вечереет. Пошел на вокзал, хотя и знал, что ни один из поездов не привезет мне ни крупицы радости и не заберет с собой моих тяжелых мыслей. Кажется, это Гёте говорил, что творчество — это части одной большой исповеди. А наше творчество — не только исповедь, но и молчание.
20 февраля
Встречи. Встречи. Некогда даже хоть как-нибудь нитью последовательности связать свои мысли. Письмо из дома: что-то приболел дед. Он, как в средние века, тихое чтение не считал работой, но почему-то с уважением относился к процессу писания. Может, оттого, что строчки написанного напоминали ему борозды пашни? Дед мог часами сидеть и молча смотреть, как пишу. О чем он в это время думал? Жалел, что сам не может оставить на бумаге пережитое, свои знания, опыт своей тяжело добытой крестьянской мудрости? Как только я отрывался от своей писанины, он вступал в разговор, начинал мне рассказывать бесчисленные истории из своей жизни. А рассказчик он отменный. Когда я потом пробовал записать его байки, они у меня получались вялыми и растянутыми. В рассказах его не было балагурства, которым часто грешат иные, не было повторений и лишних слов. Они напоминали притчи — о хлебе, о зверях, о добре и зле. Последний раз он поразил меня своим замечанием о снах: «Какой человек, такие и сны». Определение зависимости снов от реальной жизни и поведения человека мне кажется более метким, чем фрейдовское…
Нужно договориться с Кастусем и на несколько дней съездить домой.
М. Василек жаловался на свою жизнь — голодную и холодную.
— Есть,— говорил он,— люди, что всегда на виду, а есть и такие, которых замечают только в день его юбилея или похорон.
Заглянули мы с ним в Студенческий союз. Включились в споры о поэзии. Почему-то все бездарные считают себя бессмертными. А может, и есть в этом резон, ибо, как известно, глупость человеческая вечна. Когда про писателя говорят, что он «типичный представитель», мне уже неинтересно и знакомиться с ним. В любом случае будущее будет более сурово в оценке наших произведений, и в первую очередь — произведений, канонизированных нашей отсталой критикой.
С каждым днем все сложнее разбираться в людях. Еще недавно на каждом человеке висела определенная — партийная, классовая, национальная — этикетка. Идешь по улице и издалека видишь, кто идет тебе навстречу. А сейчас, перед лицом опасности войны и фашизма, мы ищем просто честных людей, готовых встать с нами рядом плечом к плечу. И нужно признаться, что нам удается их найти даже там, где прежде и в голову не пришло бы их искать.
Сегодня М. рассказала, что ей удалось организовать кружок по изучению социальных проблем и современной текущей политики среди католической молодежи. Еще недавно каждую неделю к ним приходил ксендз и читал лекции на темы: «Наисвятейшая панна Мария — как идеал женщины», «Святой Иосиф — пример целомудрия», «Значение молитвы и святого причастия для здоровья и физической жизни», «Главные католические заповеди и влияние их на нашу жизнь» и т. д. и т. п.
Спросил М., как она живет. Знал от Павла Одинца, что замуж она вышла за его друга. Раньше, кажется, Павел за ней ухаживал.
— Помнишь, как вместе ходили на демонстрацию протеста против закрытия школ национальных меньшинств? Помнишь, как на первомайском митинге в Малом городском зале Павел со своими друзьями хотел выбросить из окна на мостовую шпика Песецкого, но помешала полиция? Помнишь встречи под Ново-Вилейкой? А потом в Новогрудчнне?
Все помнила. Видно, не была, не чувствовала себя счастливой. И в словах и в смехе ее не слышалось прежней веселосги. Похудела. На прощанье протянула руку, будто какую-то ненужную ей вещь. Как сложилась ее жизнь? Может, в чем-нибудь мы должны были бы ей помочь?
Навестил 3. Занес взятые у нее книги. Она была еще в папильотках. Неудивительно, что в некоторых католических странах женщин заставляют покрывать голову платком, чтобы черт, что может спрятаться в завитках волос, не искушал верующих.
Она привезла из Варшавы кроме годовых комплектов «Звротницы», где я нашел нашумевшую в свое время статью Т. Пайпера «Город, масса, машина»,— последние новинки советской литературы из книжного магазина М. Фрухмана. В Польше, как ни странно, несмотря на антивосточную политику правительства, издается много книг советских писателей. Видно, это прибыльное дело для издателей, потому что книги о стране Октябрьской революции, о ее народе пользуются популярностью. В библиотеках Сыркина, Зана и других всегда за ними очередь. Правда, читает их преимущественно интеллигенция — для широкого читателя они дороги, почти недоступны.
Несколько дней уже не садился за стихи. Топчусь на месте. То приземляю свою поэзию, то поднимаю в романтические выси. А что, если бы отбросить мнимую красоту и апробированную авторитетами условность? Для этого, наверно, нужно было бы забыть все, что напластовалось, отложилось в памяти,— родиться заново. А пока что — везу воз своей поэзии по старой, проложенной нашими предшественниками проселочной дороге, по дороге, где, кроме пыли и колдобин, ничего не встретишь интересного. Поиски нового в искусстве не менее опасны, чем «езда в незнаемое», особенно в наше время, когда нужно обойти не одну Сциллу и Харибду. Нe знаю, удастся ли мне когда-нибудь сформулировать свои эстетические тезисы и прибить их к лукишкинскмм стенам, как когда-то Лютер — к стенам Вюртембергского собора.
Получил повестку на допрос к следователю. Поменяться бы памятью с памятью сумасшедшего — было бы легче. В голову лезут разные темы: голод, архитектура Вильно, полная своеобразной и неповторимой музыки, а то и вовсе предосудительные сюжеты.
Буйницкий рассказал мне, что Сандр в одном из своих произведений за много лет до Октября описал приход Красного Христа русской революции. Не от него ли пришел потом этот Христос к Александру Блоку?
Записываю, чтобы не забыть, слова Маринетти из его послания дуче, после битвы под Тембеном: «Пусть каждый заряд итальянский несет смерть человеку». Как это апологеты нашей современности в период пацификация Западной Белоруссии и Западной Украины не успели изречь нечто подобное?
С каменных стен тюрьмы, что на Понарской улице, часовые соскребали кем-то написанные лозунги Народного фронта:
«Кто борется против войны — борется против фашизма!»
«Кто борется против…»
— Не задерживаться! Не задерживаться! Проходите!
23 февраля
Наступил настоящий голод. Написал домой, чтобы что-нибудь прислали. Никак не могу найти себе работу. Слышал, что есть должность контролера на катке, но, чтобы получить ее, нужно иметь протекцию в магистрате. Начал читать Гамсуна, но разболелась голова, книгу вынужден был отложить. Незаконченными лежат на столе стихи про каторгу шароварочных [33] дорог и о жизни «халупников» — самых забитых и бесправных рабочих Польши.
Голод. Страшнее, чем в тюрьме. Там если и бывает голодовка, то голодают все вместе. Так голодать легче. Помню, однажды в Лукишках после очередной голодовки пришел прокурор и спрашивает у политзаключенного Лагуна: «Какие имеются просьбы?» А тот, согласно постановлению тюремного комитета, ответил: «Просьб не имеем, имеем постулаты». Прокурор видит, что перед ним деревенский хлопец, спрашивает: «А что такое постулаты?» — «Я вам не буду объяснять,— ответил Лагун,— у нас есть общий представитель политзаключенных — вы у него и спросите…»
Когда прокурор вышел, Лагун обратился к нам: «И правда, что такое постулаты?»
Беда, что со своими «постулатами» мне не к кому даже обратиться. Чтобы не расходовать силы, до минимума сократил ходьбу по городу. За последнюю голодную декаду прочел около двадцати книг: Якимовича «Стихи», Дудара «Солнечными тропками» и «Беларусь бунтарская», Зарецкого «Стежки-дорожки», Хуржика «Первый полустанок», Чорного «Серебро жизни» и «Рассказы», Бабареки «Рассказы». Да к этому еще Фореля, Давидова, М. Прево, Оскара Уайльда… Вот сколько потребил духовной пищи! Может, и грех называть эту декаду «голодной»?
2 марта
В виленской газете «Слово» опубликована рецензия Ю. Мацкевича на мою поэму «Нарочь», в которой автор напоминает, что он предостерегал польское правительство, когда писал в своей книге «Бунт ройстов» [34]: «…бунт над берегами озера (Нарочь) войдет в историю, как факт борьбы людей за свои истинные права… И не увенчают ли его легенды рыбацких поколений лаврами эпоса…» Этот помещичий зубр был очень удивлен, что он опоздал со своим пророчеством и что поэма о событиях на Нарочи уже давно написана.
На Замковой заметил, что какой-то тип неотступно вышагивает за мною. Пришлось изменить маршрут, чтобы сбить его со следа. Зашел в студенческий интернат на Бакште, потом направился к базильянским стенам, подался на Немецкую — самый шумный проспект еврейских лавочек, где тебя на каждом шагу задерживают и тянут за рукав:
— Нужны пану штаны?
— Я, пане, прошу только посмотреть на мой товар…
— Самые модные шляпы и рубашки!..
Спасаясь от своего ангела-хранителя и от назойливых торговцев, нырнул в какой-то тихий и грязный переулок; он неожиданно вывел меня к еврейской больнице, в которой когда-то, в 1932 году, состоялось первое редакционное совещание сотрудников «Журнала для всех». Тогда тут работал наш редактор — доктор Всеволод Ширан. Мало привлекательного в этих средневековых лабиринтах. Разве только то, что не знаешь точно, куда тебя может вывести тот или другой переулочек, проходной двор или какой-нибудь лаз, известный разве что детям, собакам да кошкам…
Дома застал письмо от Лю. Переписал из газеты в блокнот — может, пригодится — исторические слова пана министра просвещения Скульского (фамилия какая!): «Заверяю вас, что через десять лет в Польше даже со свечой не найдете ни одного белоруса…»
Записал по памяти услышанную еще от моего школьного друга Александра Ровды чудесную народную белорусскую песню:
Ой, взошли, взошли три месяца ясных,
Ой, пили, пили три молодца красных.
Один брат пил — сто рублей пропил,
Другой брат пил и коня пропил.
А третий брат пил — женку пропил.
Кто деньги пропил, тот вышел и топнул,
Кто коня пропил, тот вышел и свистнул,
Кто женку пропил, тот руки ломает.
Пришел он домой — его дети встречают:
— Ой, папка, папка, куда мамка пропала?
— Тише, детки, тише, теляток погнала.—
Побежали дети в поле — скачут,
А обратно идут — плачут:
— Нет нашей мамки, пропала куда-то…
— Тише, детки, тише, продадим хату,
Продадим вашу хату сосновую,
Мамку купим другую, новую.
— Пусть горит она — хатка сосновая,
Пусть провалится мамка новая…
4 марта
Был на концерте студенческого хора дяди Рыгора. Во втором отделении выступала молодая и очень симпатичная певица А. Орса-Чернявская. Где ее откопал дядя Рыгор? А он не только откопал, но и обогатил ее репертуар белорусскими народными песнями. Правда, ей трудно было выступать после ни с кем не сравнимого Михала Забэйды-Сумицкого, перед покоренными им слушателями, и все же она с успехом исполнила несколько новых песен и особенно хорошо — «Поднимайся из низин, соколиная семья…». Певицу проводили бурными аплодисментами; студенты подарили ей большой букет живых цветов.
Творчество мое снова очутилось в полосе сейсмических сдвигов. Не знаю, уцелеет ли хоть одно из ранее возведенных мною зданий. Принялся за новую поэму. Делаю наброски, собираю словесный материал, чтобы пополнить и обновить свой поэтический арсенал.
6 марта
Забраковал несколько начал своей поэмы «Силаш». Переписываю последний вариант, на котором пока что остановился.
17 марта
Польша направила ультиматум Литве. Целый день по Легионной и Погулянке, дорогой на Каунас идут военные части — пехота, артиллерия, кавалерия. Около скульптуры святого Яцека и возле гаража «Арбон» стоят толпы гимназистов, пенсионеров, каких-то очумевших кликуш, которые, надрываясь, кричат: «Виват!.. На Литву, на Литву, на Литву!..»
Признаться, мне не верится, что тут может разгореться настоящая война. Скорее всего, ограничится все демонстрацией «силы», «готовности» польской военщины.
Видел сегодня Регу (Л. Яновская). Примерно так думает и она. Говорю «примерно», потому что очень уж сложный это человек, не любит открыто высказывать свои мысли. Договорились с ней, что я подъеду в Кривичи, Долгиново и в свой Мядель. Последнее время все в нашей работе как-то усложняется. Но говорить на эту тему с Регой не хотелось. Она была сдержанна в своей информации, и я старался не выходить за границы тех вопросов, которые ее интересовали.
На столе целая груда писем и стихов — Чорного, Подбересты. Овода, Гуля, Росы, Зорьки… Всех охватила псевдонимомания. И я когда-то ею переболел. Помню тогда у меня псевдонимов было больше, чем стихов…
20 марта
От Ионаса Каросаса узнал о возвращении Езаса Кекштаса из концлагеря. С Кекштасом я в 1932 году вместе сидел в Лукишках. Он был арестован с большой группой литовских гимназистов-комсомольцев. В продолжение нескольких месяцев мы каждый день встречались на тюремной прогулке, перестукивались через стену, делились хлебом и надеждами. Потом я с ним долго не виделся, знал только, что он стал известным литовским поэтом. Много хорошего слышал я о нем от Каросаса и от других моих литовских друзей. Жалко было, когда его вырвали из наших рядов. Он стоит перед моими глазами — красивый, непреклонный, с какой-то не по годам и горьковатой и умной усмешкой на губах — усмешкой человека, который видит дальше, чем другие.
Снова настали для меня тяжелые дни. На последние деньги купил на базаре колбасные обрезки. Слышал, как один крестьянин говорил другому:
— Земля наша бедная, только налоги на ней и растут…
Очень хотелось бы выписать газету Народного фронта «Пшекруй тыгодня». Хоть денег нет, но на всякий случай записал адрес редакции: Варшава, площадь Желязной Брамы, д. 4, кв. 2, номер счета в ПКО (Польска Каса Ощендносьти) — 5006.
Прочитал произведения Карского, Вики Баум, Тувима, Фрейнета, Мережковского, а из белорусских — Крапивы и Александровича.
Сейчас не помню, у кого из писателей я нашел это волнующее описание впечатления от Мавзолея Ленина:
«Казалось, что Мавзолей был бы еще красивее, если бы он был выше, но вдруг замерли все ее критические замечания: она увидела простое короткое слово, в которое они сказали все, что хотели сказать: Ленин — и ничего больше».
10 апреля
С опозданием прочел газетную заметку Вышемирского о журнале «Колосья». В ней он очень дружелюбно отзывается и о моей «Нарочи», пишет о белорусской литературной жизни в Вильно, о необходимости более тесных контактов между польскими и белорусскими писателями. Заметка небольшая, но затрагивает много существенных вопросов. Надо показать ее Кастусю. Мне кажется, стоило бы войти в эти приоткрывшиеся двери, хотя бы для обмена мнениями, хотя бы для того, чтобы вывести наши наболевшие вопросы на более широкий форум, заинтересовать ими новые круги польской общественности, которая об американских индейцах знает больше, чем о нас.
За годы существования панской Польши выросло целое поколение, отравленное великодержавным шовинизмом, католическим и националистическим духом… И, кроме польской официальной политики, оно не знает ничего. Только трагические события в самой Польше, в Германии, в Испании заставили многих задуматься, переоценить все, чему их учили, и более трезво посмотреть на окружающее. Некоторые из политических процессов и скупых сообщений о пацификациях впервые узнали, что под одной крышей с ними, только за закрытыми решетками окнами, живут миллионы людей других национальностей — людей, лишенных всех человеческих прав…
Я, кажется, нарушил стиль дневника и начал писать передовую статью в давно закрытую газету.
В Студенческом союзе Г. попросила, чтобы я надписал ей сборник «На этапах». Я поинтересовался, где она его раздобыла. Оказывается, ей продал его книгоиздатель Богаткевич. Видно, этот старый хитрец припрятал все-таки какую-нибудь сотню экземпляров сборника и теперь их распродает. Потом Г., уверенная в том, что ей — красивой женщине — все дозволено, забросала меня не слишком умными вопросами на литературные темы, которые ее будто бы очень интересуют. Хорошо, что меня позвали в редакцию «Колосьев», а то из-за своей нерешительности не так скоро бы мне удалось освободиться от этой поклонницы поэзии.
15 апреля
Газеты принесли известле в траурной рамке о смерти Федора Шаляпина. Теперь сижу и проклинаю хроническое свое безденежье, из-за которого я не мог пойти на его последний концерт в Вильно. Никак не удалось мне тогда наскрести в своих дырявых карманах двух злотых на самый дешевый билет. Так я и не увлдел этого уже ставшего легендой артиста.
Продолжаю писать своего «Силаша».
16 апреля
По дороге в Пильковщину остановился у сестры Веры в Сервачах. Присев на какое-то вывороченное дерево, набросал стихотворение «Лирник». Хотел пойти на могилу повстанцев 1863 года, но дорогу развезло, а через речку перебраться не на чем — все лодки зимовали еще поодаль от реки, перевернутые вверх днищами, да и река еще не вошла в свое русло. Над затопленными лугами проносились дикие утки.
Вечером за столом старый Лётка рассказывал про свое житье-бытье в Америке.
Потом я стал просматривать захваченные с собой литературные журналы — польские, чешские и белорусские. И как-то грустно стало. Бедно мы выглядим в сравнении со своими соседями. Какая-нибудь встреча за чашкой чая двух-трех белорусов, какая-нибудь вечеринка или самодеятельный спектакль, незначительная брошюрка или сборник слабеньких стихов — все это отмечается в нашей нищенской печати, как историческое событие… В литературе почти никто не заботится о форме, хотя безразличие к ней свидетельствует и о недостаточно серьезном отношении к самой идее — даже самой передовой.
«Я проснулся однажды утром,— писал Байрон,— и увидел себя знаменитым». Я уверен, что некоторые наши «знаменитые» как-нибудь проснутся утром и увидят, какие они посредственности. А может, такие люди никогда и не просыпаются?
7 мая
Слежу за развитием современной польской и западной поэзии. Хотя и трудно мне судить о последней по переводам, но мне кажется, что рождается новая поэзия — поэзия без родины. Боюсь, что будущим ученым легче будет изучить культуру и жизнь народа по археологическим находкам, чем по некоторым сегодняшним сборникам стихов.
Вчера в музее от нашего художника Дроздовича узнал, где находится дом, в котором погибли виленские коммунары. Сегодня нашел его и удивился: столько раз проходил мимо этого трехэтажного здания и не знал, что на его кирпичах записаны пулями славные страницы новой истории города.
А Дроздовича я застал в праздничном настроении. Он признался, что немного выпил со своими друзьями. «Сегодня,— смеялся,— получил гонорар за проданные посетителям музея трости». Я видел одну коллекцию тростей, украшенных оригинальной резьбой этого талантливого художника-самоучки. Их охотно покупают все посетители музея, особенно иностранцы. Подарил он мне свою книгу «Движение небесных тел», посвященную его родителям. Не знаю уж, какой из него астроном. Мне кажется, он не через телескоп, а через бутылку наблюдал за движением планет. И все же это самобытный и талантливый человек. К сожалению, в наших условиях жизни он не смог найти своего места — разбрасывается, мечется. Оригинальные его картины на исторические и космические темы, написанные тушью, акварелью и маслом, не только удивляют своим видением мира, но и заставляют задуматься над тем, еще не разгаданным, что окружает человека. А зарисовки народных тканей, ковров, поясов, сделанные во время его бесконечных путешествий по Западной Белоруссии и подаренные музею,— редчайшее сокровище, когда-нибудь ему и цены не будет.
8 мая
Пришло известие, что 4 мая умер непоколебимый борец за мир Карл Осецкий. Не стало человека, который был не только выдающимся публицистом и критиком, но — самое главное — в наше позорное время был совестью своего народа. Нужно подтолкнуть наших деятелей, чтобы они в печати отметили добрым словом его память. Знаю, что некоторые из них спросят: «А он не был коммунистом?» Хадекам нужно будет сказать, что он больше святой, чем сам папа римский.
Уже третий день хожу на явку, но никак не могу встретиться с Регой и Миколой Бурсевичем. Неужели их арестовали? Спрашивал о них у Кастуся, но и он ничего не знает, слышал только, что перед праздником в городе были провалы.
18 мая
Вчера поздно притащился домой из Литовского товарищества литературы и искусства, где состоялся вечер, посвященный белорусской литературе. Наши литовские друзья продуманно и хорошо все организовали. Было много народу — особенно молодежи. Стихи читались на белорусском и литовском языках. Переводы были сделаны — в большей части — А. Жукаускасом и О. Митюте. Я, к сожалению, не знаю литовского языка, но некоторые стихотворения так красиво на нем звучали и так горячо принимали их слушатели, что мне они показались куда лучше, чем я их знал. С Ионасом Каросасом договорились о выпуске специальных номеров журналов, посвященных литовской и белорусской литературам. У нас, кажется, таким будет один из номеров «Колосьев», редактор которого — Янка Шутович — очень горячо поддержал нашу идею. Да и как ему было ее не поддержать, если Амур своей стрелой давно пригвоздил его сердце к одной славной девушке-литовке.
25 мая
Письмо и целая охапка стихов от С. Почти все на тюремные темы. Среди них особенно выделяются стихи, вынесенные им из Березы Картузекой. Но где и как их напечатать? Может, Кастусь что-нибудь посоветует? До каких же пор пыль музеев и судебных архивов будет напластовываться на нашей революционной поэзии? А что, если б издать это — без цензурных белых пятен — за границей? Издавались же раньше такие вещи в Минске, Праге? Почему-то никто у нас не интересуется нашей рабочей эмиграцией во Франции, Бельгии, Аргентине, Уругвае…
5 июня
С запада медленно ползет туча. Иногда вспыхивают молнии, словно кто-то взмахивает фонарем, чтобы озарить ей дорогу. Возле кондитерской Рудницкого встретил инженера У. Он работает в руководстве фонда помощи Виленского товарищества друзей науки. Я слышал, что он, как и многие виленские интеллигенты, принадлежит к какой-то масонской ложе. С этой организацией связаны и некоторые из старейших белорусских санационных деятелей. Черт знает какая неразбериха! Только масонов и не хватало в виленском ковчеге! А между тем Виленское товарищество друзей науки за последние годы издало много достойных внимания книг по истории и теории литературы. У. интересовался и моим сборником «Под мачтой». Видел я у него и немецкие антифашистские газеты «Freiheit» и «Süddeutshe Arbeiter Zeitung».
Еще раз перечитываю свою рукопись. Проверяю стихи на слух, на цвет, на смех. Последнее — самое трудное испытание. Его не каждое стихотворение выдерживает. Не каждое стихотворение, когда я мысленно взвешиваю его на ладони, имеет тяжесть земли, жизни. Оригинальность и антитрадиционность, которыми я так увлекался раньше,— не всемогущие боги. Легче добиться, чтобы слово имело блеск дорогого металла, труднее — чтобы оно имело и вес его, и звон, и ценность.
Читаю одолженный у Путрамента сборник стихотворений Пентака «Из весенних облаков», а недавно прочел его интересную повесть «Молодость Яна Кунафала» — автор получил за нее премию Польской Академии наук. До того, как Путрамент меня познакомил с Пентаком, я представлял его себе более грубым, мужиковатым, человеком от земли, а он похож на Есенина, тонкого, душевного лирика, не автора «Москвы кабацкой», а автора писем к матери, сестре и одной из самых светлых и лиричных поэм в современной советской литературе — «Анны Снегиной».
Пентак прочитал нам несколько своих стихотворений. Читал он в упоении, почти в забытьи, эпика его мне показалась свежей и оригинальной. В каждом отдельном случае ему удается найти свой путь, отличающийся, не похожий на другие… Я еще до конца не понял, в чем обаяние его произведений. Мне, как Фоме неверующему, хочется до каждой его строки дотронуться самому, почувствовать ее, понять. Поэтому, вернувшись домой, еще раз перечитал некоторые фрагменты его поэм.
В Студенческом союзе Д. спрашивала у меня, знаю ли я ее соседа Василия Рожко. Я никого не мог вспомнить, кто бы носил такую фамилию. Она описала его внешность. Неужели это один из старых моих товарищей, с которым когда-то мы встречались в Кальчицах, в занесенной снегом хате Карлюков? Помню, в первый раз я пришел туда и спросил хозяев: «Можно купить у вас два килограмма яблок?» Потом были бессонные ночи в Пагирях, Тударове, Вирищах, Сенежицком лесу, Осташине; приезд Шуры с литературой; Шура тогда заболела в доме Василия Каляды и едва не подвела нас всех из-за своей болезни. И все же я рад был, что она кроме воззваний привезла нам около 500 экземпляров второго номера «Пролома», где было напечатано одно из первых моих стихотворений. Тогда на вечеринке в хате Карлюков я, набравшись храбрости и не признаваясь в авторстве, читал свои стихи. Чтобы, как говорил Ю. Тувим, не спорили потом историки, записываю: первое публичное мое литературное выступление состоялось тут, в Новогрудчине, при слабом свете керосиновой лампы, под охраной наших комсомольских часовых.
Сегодня Шутович передал мне несколько фотографий: одна — любительская, сделанная на празднике святого у Казимира, где мы сфотографировались вместе с певицей А. Чернявской, вторая сделана 13 марта у Здановских. На ней Жукаускас, Каросас, Шутович и я. У редактора «Колосьев» есть слабость — увековечивать на фото все «исторические» встречи. А поскольку фотографии являются единственным гонораром, который он выплачивает за наши произведения, мы и не отказываемся, когда он предлагает нам сфотографироваться.
20 июня
Вышел из печати новый сборник моих стихотворений «Под мачтой». Даже не верится, что этот верблюд прошел через угольное ушко цензуры. Правда, в нем не содержится открытых призывов к бунту, но только слепой мог не увидеть, что взрывного заряда поэзии в этом сборнике гораздо больше, чем в сборнике «На этапах».
Получил от Кекштаса первый сборник его стихотворений на литовском языке — «Такая жизнь» и от О. Митюте — книгу ее лирики «Огни на плёсах».
26 июня
Каросас прислал журнал «Пювис». Весь номер посвящен западнобелорусской литературе. Напечатаны: большая подборка стихов в переводах В. Жвайгждаса, И. Кекштаса, А. Жукаускаса, статья В. Русакайте о моем творчестве, очерк В. Дремы о белорусском искусстве, несколько рецензий Кекштаса и Каросаса. Номер «Пювиса» — дорогой для нас братский подарок от литовских друзей и еще одна пробоина в стенах нашей одиночки, окно в мир.
В библиотеке Врублевских достал стенограмму пленума, изданную отдельной книгой «Советская литература на новом этапе». Домой ее не выдают. Нужно хоть частично ознакомиться с нею.
Через Зеленый мост тащится целый обоз подвод с фашиной. Наверно, где-то укрепляют берега Вилии,— каждый год во время паводка их размывает.
Записываю тему стихотворения, навеянную фильмом «Бетховен». …Клавиши — как белые льдины. На них опускаются пальцы, как чайки, под которыми западают льдины и стонет море… Какие-то хаотичные и далекие ассоциации. Сейчас мне даже трудно привести их в какой-то порядок.
Готовлюсь к выступлению у студентов. Политика фашизации привела к тому, что университет все больше становится пристанищем самых реакционных элементов.
Программа-минимум на следующий день: дочитать А. Палевку и раздобыть последние произведения В. Василевской, Э. Зэгадловича, М, Данбровской.
27 июня
Утром, набив чемодан своими сборниками и другой литературой, на извозчике добрался до площади Ожешко, откуда автобусом выехал в Мядель. Дорога эта — от Вильно до моей Пильковщины — была мне хорошо знакома. Не один раз вымерил я ее своими ногами. Но только теперь, когда ехал, как все нормальные люди, с билетом в кармане, я заметил, какая она красивая и живописная. На остановке в Михайлишках в автобус влез какой-то шляхтич со своей здоровой и рослой кралей лет под тридцать, одетой в широкую, как колокол, юбку в оборках бронзового цвета. Увидев, что автобус переполнен, он стал вслух рассуждать:
— Мне кажется, Галенка, среди пассажиров должен найтись человек культурный и уступить тебе место… Гм, что-то не вижу, чтобы тут были такие. Странно, очень странно, что мы попали в такую негжечную компанию…
Наверно, кто-нибудь, да и я сам, уступил бы место, но после слов этого оболтуса все пассажиры сидели молча и никто не захотел показаться ему «гжечным». Да и необходимости такой не было. Пани Галенка вполне удобно устроилась на одном из своих тюков — уж не перину ли она в нем везла? — и так доехала до Кобыльника.
Из Кобыльника автобус шел через небольшую, но красивую, в буйной зелени садов и тополей, деревню Купу. Минут на десять остановились около ресторана яхт-клуба. Вместе со всеми вышел и я полюбоваться волнами Нарочи и далекими белыми парусами, тонувшими в синей дали.
К сожалению, находящаяся поблизости ферма серебристых лисиц отравляла своим смрадом воздух, когда дул восточный ветер. Видимо, не случайно этот берег меньше, чем гатовский, застроен дачами. Недалеко от автобусного полустанка возвышается высоченный деревянный крест над могилой учительницы из Варшавы, утонувшей во время грозы в Нарочи, а у самой дороги стоит небольшой обелиск с прикрепленным к нему сверкающим штыком. Обелиск, наверно, был поставлен, чтобы напомнить каждому — земля эта навеки польским оружием завоевана… Правда, «идея» намного переросла размеры и форму обелиска, чем-то похожего на репер. Да и штык был миниатюрный, напоминающий брошку-«мечик» — значок эндеков. Словом, памятник этот был настолько абстрактен, так нелепо выглядел на берегу озера, где еще недавно шумели волны рыбацкого бунта, что производил впечатление не больше, чем придорожный столб, предназначенный для привязывания лошадей.
29 июня
Солтыс Пилипок принес почту. Среди обычной корреспонденции небольшое письмецо от М. Прочел и удивился, потому что совсем не был подготовлен к тому, чтобы получить от нее это более чем дружеское послание. Придется мобилизовать все свои поэтические и дипломатические способности, чтобы ответить, не обидев ее. В письме своем М. вспоминает одного надокучившего ей общего нашего знакомого И., который каждый день ее навещает. Ну что я тут могу посоветовать? Если б не редакционные дела, которые мы вынуждены обсуждать, и я, наверно, не встречался бы с ним.
Кроме письма М. нужно написать Г., и еще. раз напомнить, чтобы он прислал несколько стихотворений Клячко и подыскал для меня в своей католической прессе материалы про канонизацию в Риме иезуита Баболи. Нужно будет не забыть купить «Малы рочник статыстычны», нужно…
А пока что нужно помочь отцу привести в порядок сваленный за баней буреломный ельник. Наломало его столько, что на целый день хватит работы.
7 июля
Из-за поворота дороги показалась какая-то подвода. Над старой грудой камней у сажалки снуют плиски. Наверно, они тут гнездятся — над этими обкуренными ветрами, поседевшими от времени валунами. Медленно тянется утро. Как птица, покачивается над колодцем журавль. Над крышей Миколаевой хаты — зонт дыма. Видно, топят головешками. Небо, кажется, потеряло высоту и ниже опустилось на землю. Припомнились строки И. Бунина: «А когда уже своды неба близко…»
Взобравшись на приставленный к тыну горбыль, на всю Пильковщину кукарекает старый черный петух, которого вчера так напугал, а может, и «погладил» коршун, что он целый день отсиживался в коноплянике.
Заходил Макар Хотенович. Нагрузил я его привезенной из Вильно литературой. Рассказывал он о своем разговоре с войтом — тот жаловался, что разагитированные коммунистами крестьяне не выходят на шароварочные работы. Кривицкий ксендз и тот разуверился в своих прихожанах, которые перестают ходить в костел и читают подпольные листовки. В одной из своих воскресных проповедей он угрожал, что бог, рассердившись, когда-нибудь просеет на гигантском решете эту землю и отделят добро от зла, праведников от грешников…
Спасаясь от оводов, прискакал с выпаса Лысый. Из корыта, из которого поят скотину, пчелы жадно пьют воду. Аж звон стоит над колодцем, над дворищем.
Переписываю из старой записной книжки: «Одно дерево — не лес, один человек — не народ». (Слова дяди Левона Баньковского, который подвозил меня до Порплища. 1932 г.)
Ой, маці, маці, не журыся ты намі,
Подрастуць крылы — паразлятаемся самі.
(Записал в Озерцах от тети Поли, весна 1933 г.)
«Все там уничтожили?» — «Все, кроме ненависти к нам». (Слова пацификаторов Осташина, которые слышал С., ноябрь 1932 г.)
9 июля
Сегодня праздник у моей
Любимой — двадцать весен ей.
И мастера Страны Советов
Приносят ей свои дары,
А музыканты и поэты
Сегодня празднично щедры.
И вот хозяйка молодая.
К столу торжественного дня
Гостей радушно приглашая,
Спросила тихо у меня:
— Мой зарубежный гость, что гложет
Тебя? О чем грустишь? Быть может,
Вину недостает огня?..
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Это стихотворение я писал к двадцатилетию БССР, но оно не удалось, и я оставил его незаконченным. Когда-нибудь вернусь к нему. Меня не беспокоит то, что на эту тему писали другие. Важно написать по-своему. И все же трудно оторваться от старого, от того, как писали раньше и как писал сам.
Иногда думаю: может, и не совсем справедливо мы ропщем на наше время — ведь всегда можно выбрать пусть трудную, но честную дорогу в жизни.
15 июля
Проваливаясь по пояс в болото, мы с отцом с трудом добрались по гати до своей пуньки в Неверовском. Утро холодное и такое росистое, будто только что окропило его сильным дождем. Пришлось разложить костер, чтобы немного обогреться. Потом выкосили тропку, чтобы не топтать травы, а там пошли класть покосы вдоль Езуповой межи. Правда, в неверовских покосах трудно разобраться — столько тут кочек, и для того, чтобы чисто выкосить, приходится выделывать косой поистине цирковые выкрутасы. Но трава душистая, луговая, едкая. Когда-то здесь был огромный лес, а сейчас доживают свой век пни-великаны, обросшие молодыми побегами, малинником, костяникой, смородиной.
На высокой вершине елки гудят дикие голуби. Услышав близкий звон косы, они взлетели и скрылись где-то в гуще ольшаника. Дней семь — десять будем косить в Неверовском. В обед дед принес нам чем подкрепиться. В Дуброве — рассказал он — встретил сватковских полицейских, которые выследили на Высоком острове чей-то самогонный аппарат. Арестовать никого из самогонщиков им не удалось. Разбежались. Только забрали приспособления — котел, охладитель, два ушата с разведенной брагой; все это они повезли на подводе в полицейское управление.
19 июля
Набросал еще один фрагмент поэмы. Пишется медленно, трудно. Да и писать сажусь только после захода солнца, вернувшись с сенокоса.
«…Соловей, соловей…» — песня летит над перроном,
Над вечером, посеревшим от грубых шинелей солдат.
Захлебываясь слезами, двинулись эшелоны,
И Красный Крест полыхает, заливая кровью плакат,
Манифест и людской муравейник…
Но песня опять на перроне,
Гармонист берется за дело, с ходу ее
поддержав,
Цепляется дым паровозный за платочки
и за ладони.
Лязгая буферами, отошел товарный состав.
— Далеко ли? Одна с младенцем пустилась
в такую дорогу.
Вот мешок, а то в этой давке не приклонить головы…
Сейчас я бинты ослаблю, малыша
позабавлю немного,
Как назвали? Силаш? Выходит, без билета до самой
Москвы?. —
…Солдат понимает, сочувствует и головою кивает.
И смеется Силаш, из цигарки ловя махорочный дым.
Прижимает сына Раина: — Да нет, ничего… Сама я…
Когда он не спит, без устали я забавляюсь им.
Вагоны с гулом и скрипом-проносятся торопливо,
Только воспоминанья уснуть, увы, не дают.
Раина глядит печально на незнакомые нивы,
На облака, что снова вдаль чередой плывут...
21 июля
Несколько раз заглядывал на старую квартиру, где должен был встретиться с Я-ской. А она все не приходит. Это беспокоит и Кастуся и меня, особенно сейчас, когда земля полнится тревожными слухами о положении в революционном движений Польши. От Макара Хотеновича привез немного денег. Если не встречусь с Я-ской, передам деньги Кастусю. Он остался без всяких средств и без квартиры.
2 августа
Дядя Рыгор переслал мне письмо от композитора Кошица. Пишет, что получил мои сборник «Под мачтой» и благодарит за него.
Собрались косить, но дождь с громом заставил нас вернуться домой. Тепло. Я открыл окно, чтобы не так душно было в хате. Отец под клетью начал клепать косы. Никто у нас так не умеет направить косу, как он, да и косец он отменный, любого может загнать на покосе. А дождь шумит и шумит — по крыше, картофельной ботве, по широко раскрытым ладоням капусты. Видно, до вечера не распогодится. Может, удастся ответить на письма, которые давно ждут ответа. В сенях спорят Федя с Милкой, кому идти загонять коров, а кому отгонять от яровых Лысого. Снова этому плуту, видно, удалось сбежать с пастбища.
Постепенно нитки дождя темнеют. Вечереет. В старом разбитом зеркале скачут отблески огня; в ожидании чугуна с картошкой он так расходился в печи, что мать должна была его утихомирить добрым половником воды. А дождь все шумит, всхлипывает, вздыхает, булькает, хлюпает… Диву даешься, сколько в его голосе оттенков.
5 августа
Прочел в последнем номере «Сигналов» (1/VIII 38) рецензию Сосновского на свой сборник «Под мачтой». Рецензия очень интересная. Особенно важны мне критические замечания. Жаль, что в нашей белорусской критике нет никого, кто бы так глубоко и всесторонне разбирался в поэзии и понимал ее.
Днем на хуторе нашего соседа Миколая произошла настоящая баталия. Приехал секвестратор с полицией, чтобы описать за недоимки его хозяйство. Миколаевой сестре удалось спрятать коров в лесу, но самого Миколая задержали. Когда стали забирать его последний тулуп и сапоги, Миколай, выхватив из ограды кол, бросился на секвестратора и полицейских. Они долго не могли с ним справиться, потом, говорят, связали ему руки и погнали в Мядель. Трудно, живя на хуторе, в одиночку, воевать с этим вороньем. Когда прибежали на помощь соседи, то застали уже опустевшую хату и возле сенного сарая Миколаеву сестру Катерину, голосившую на всю Пильковщину.
9 сентября
Некий Генак — знакомый Путрамента — приходил к нам, но не застал меня дома. Из письма Путрамента, оставленного мне незнакомым гостем, я узнал, что Яворский работает над переводами моих стихотворений, а сам Путрамент только что вернулся из поездки в Швецию и Данию. Не могу не позавидовать ему. Я, кажется, и к цыганам бы прибился — только бы побродить по разным дорогам земли, повидать свет. Из нашей семьи, видно, один только дядя Фаддей, которого отец часто называет бродягой, утолил свою жажду странствий: когда взяли его в армию — служил в Москве; потом послали на сельскохозяйственную практику в Австро-Венгрию; во время войны был интернирован в Германии, после освобождения из концлагеря учился в Чехословакии, откуда в 1923 году вернулся домой, чтобы снова через несколько лет уехать в Аргентину. Я люблю часто перечитывать его письма со штемпелями на конвертах: Прага, Берлин, Вена, Триест, Гибралтар, Буэнос-Айрес… Все они написаны неровным почерком, рукой шофера, машиниста, грузчика, рыбака; все они говорят о жизни, полной происшествий, трудностей, удач и неудач. Когда случается читать их деду, тот не может сдержаться и не поворчать: «И чего его черт погнал? Дома ему, что ли, не хватало работы?»
Письма эти хранятся у нас на верхней полке в старом хромом шкафу, источенном шашелем. На этой полке лежат вилки, ножи, стоят лучшие наши — для гостей — тарелки, несколько стопок (хоть дома никто не пьет водки) и два дядькиных кубка, привезенные из Чехословакии. На одном написано по-немецки «Марьязель» и изображен готический костел, на другом надпись — «3 Гостына» и нарисована красивая, в национальном костюме девушка.
Сегодня целый день оббивали жито на семена. С головы до ног покрылись пылью, остью, зернышками. Когда под вечер вышли с тока, сами были похожи на два снопа ржи.
10 сентября
Перевел для дяди Рыгора стихотворение Ивана Франко «Кузнец», на слова этого стихотворения К. Галковский написал музыку.
16 сентября
Сейчас многие меня критикуют за сборник «Под мачтой», хотя он — я в этом уверен — значительно лучше предыдущих. Говорят, что я не оправдал надежд своих «доброжелателей», что пошел не в том направлении, разминулся со своей темой и т. д. Мне кажется, моих критиков обеспокоила большая, чем прежде, определенность мыслей, взглядов. Они надеялись, что я остановлюсь на месте, запутавшись в метафорах. Нет, если суждено мне будет замолчать, я хотел бы замолчать при подъеме на гору, а не при спуске с нее.
Сегодня едва не отравился, выпив на Погулянке газированной воды. Дядя Рыгор отвез меня в литовскую клинику, где мне и оказали первую помощь. В половине шестого притащился домой. Дойти мне помог служащий больницы пан Юзеф Паречка. У него месяц тому назад умерла от чахотки жена.
— Знаете, пане, сижу и не спускаю с нее глаз. И вдруг — будто она что-то увидела, хочет сказать мне и не может. Только большая слеза покатилась по щеке. Так и не знаю, что она мне хотела сказать… А вы, пан, из-под Мяделя… Был я там. Когда-то хотел наняться на работу в маёнток пана Аскерки. Богатый пан. Больше шести тысяч гектаров земли…
Я приглашал его зайти в комнату, отдохнуть. Но он только попросил спички, чтобы закурить свою старинную, с выгнутым чубуком трубку, и, попрощавшись, пошел домой.
Газет не было. На сон принялся читать Свентоховского — заядлого реакционера, создателя польского позитивизма. Даже среди эндеков он вызывал удивление — не меньше, чем допотопный мамонт.
Думаю о «Пане Тадеуше», «Новой земле» — двух национальных поэмах двух народов. Мне кажется, поэма Мицкевича национальна в политическом смысле, a Коласа — в социальном. Идея государственности нашего народа еще не нашла своего воплощения в монументальном произведении, может быть, потому, что ее опередили события. А ценность художественного произведения в том, что оно первым открывает, возвещает новое. Да и вообще наиболее сильной стороной нашей поэзии всегда была описательность, а не ее философское содержание, редко подымавшееся выше всем известных истин.
…Температура у меня все еще не спадает…
Вчера Кастусь рассказал про свою последнюю встречу с редактором «Белорусской криницы» Позняком. Было это еще весной. Кастусь уговаривал Позняка более решительно включиться в борьбу за создание Народного фронта в Польше. Позняк долго изворачивался, отнекивался, но потом впрямую высказал свои опасения: для хадеции победа как левых, так и правых сил одинаково угрожала бы ликвидацией их партии.
— Самое смешное,— рассказывал Кастусь,— что пан редактор упрекал нас, коммунистов, за то, что мы учим народ петь песни о Сталине, о Советском Союзе. Я посоветовал ему поинтересоваться у народа, которого и полиция, и ксендзы, и учителя учат петь песни о Пилсудском, почему он их не поет, а поет советские песни.
Сейчас мы все переживаем глубокий кризис. Еще до приказа о роспуске партии (об этом мы и узнали даже не из своей прессы) появились тревожные симптомы: на многих участках сворачивалась партийная работа, намеченные мероприятия откладывались, контакты прекращались, связи обрывались. Уговариваем самих себя, что все это объясняется серьезной необходимостью. Вой враждебной нам печати (а мы привыкли думать — если враг тебя ругает…) еще больше убеждает нас в этом. И все же очень трудно примирить логику разума с голосом сердца.
В столовой хозяев часы гулко отбивают полночь. А в Закрете неумолчно шумят сосны. У меня хоть есть где голову приклонить. А есть ли ночлег у Кастуся?
Партия распущена… Чем больше думаю, тем меньше понимаю то, что произошло.
15 октября
«Криница» пишет о торжествах, связанных с 950-летием христианства в Белоруссии. В костеле святого Николая белорусские ксендзы выступили с проповедями, а все верующие пели «Божа, што калісь народы наасобкі падзяліў». Нужно бы предложить хадекам переделать эти строки так: «Боже, что на классы все народы разделил». Это и более современно и более точно. Жаль, что я не побывал на этом спектакле. Правда, впереди еще тысячелетие христианства. Впрочем, может быть, через пятьдесят лет в этом костеле будет антирелигиозный музей и верящие не в бога, а в социализм будут петь:
Мы свой, мы новый мир построим…
22 октября
Па вечере белорусских студентов читал отрывки своей новой поэмы. Слушателей было много. Долго отвечал на вопросы. Беседа затянулась до самой полуночи. Домой возвращался тихой Малой Погулянкой и еще более тихой и сонной, засыпанной листьями каштанов и яркими звездами Закретной улицей. Почему-то вспомнился бессюжетный, но весь пронизанный музыкой Бетховена фильм «Лунная соната». Я и не думал, что эта однажды услышанная музыка сегодня вдруг обрушится на меня. Мне казалось, что я иду улицей, заполненной чарующими звуками, что к ним прислушиваются и люди, и деревья, и каменные стены зданий, и звезды. И может быть, поэтому вокруг была такая необыкновенная тишина, что и я должен был остановиться?
25 октября
Итак, герои моей поэмы — мать и сын — приехали в Москву. Пока что без заметных отступлений иду по следам своей собственной биографии.
1 ноября
Вернувшись в Вильно, набросился на газеты и книги, как пьяница на водку. Читаю без какой бы то ни было системы — все, что попадает в руки и что удается достать: Чорный, Гарнич, Балицкий, Стачинский, Броневский, Кареев, Гудзий, Ницше, Бокль, Тувим, Круит. У Каросаса достал каунасскую «Литувос айдас» (1938, № 444), где напечатано в переводе О. Митюте мое стихотворение «Пройдут года». В типографии В. Труцки, на улице Мицкевича, издатель Богаткевич познакомил меня с необыкновенно интересным и своеобразным человеком — автором «Рассказов американского холостяка» Стаховским. Еще перед империалистической войной Стаховский выехал в Соединенные Штаты, где ему каким-то образом удалось стать на ноги и разбогатеть. А заимев деньги, он захотел рассказать людям о том, что видел, пережил, передумал, хотя до этого нигде не учился — едва умел читать и расписываться. Рассказы свои он диктовал стенографистке, а потом отдавал еще какому-то стилисту править. В Вильно он приехал, чтобы навестить своих родных и издать здесь вторую свою книгу — «Моль жирная и моль тощая». Книгу эту он издал, но Богаткевич (мне жаловался сам автор) здорово его обдурил. Он, как человек неопытный в издательских делах, подписал условие, в котором вместо количества печатных листов было указано только количество страничек, что и использовал Богаткевич, выпустив книгу небольшого формата. Естественно, количество страниц от этого увеличилось в несколько раз, и Богаткевичу через суд удалось вынудить автора выплатить ему значительную сумму денег. Это не первая афера Богаткевича. Первая его махинация была более грандиозной. Тогда он тоже при помощи официальных кругов из должника стал компаньоном, а потом и хозяином типографии, приобретенной на средства В. Труцки. Правда, тут не последнюю роль сыграли и политические причины. В. Труцка, когда создавал свою типографию, имел намерение печатать только белорусские книги: школьные учебники, произведения художественной литературы, этнографические сборники, песенники, журналы и газеты. Ясно, что об этих его намерениях знали разные прислужники панов Ясинского и Ботянского. И, видно, для того, чтобы взять под контроль эту небезопасную типографию, они постарались под видом компаньона навязать В. Труцке своего человека.
3 ноября
Вернувшись из библиотеки Томаша Зана, застал дома письмо от Яворского. Пишет, что в «Камене» будет напечатано мое стихотворение «Над колыской» в его переводе и что он собирается перевести мою поэму о Калиновском.
Виделся с Кастусем. Не знаем, как переживем эту голодную и беспросветную зиму. Мы сейчас напоминаем выброшенных на берег людей с затонувшего корабля. Каждый день вглядываемся в даль. Но на горизонте ничего не видно.
А в магазинах полно разной снеди. Но я заметил: покупателей почему-то меньше, чем зрителей. Они долго, как и я сегодня, стоят и приглядываются к ценам: килограмм масла — 3 злотых 5 грошей, свинины — 1 злотый 17 грошей, баранины — 80 грошей, яйца…
Все мы делаем вид, что хотим что-то купить, да просто не можем выбрать…
Прочел в одном из советских журналов стихотворение Бехера «Памятник» — стихотворение о Ленине. Переписал в свой блокнот. Может, попробую его перевести. В «Курьере поранном» напечатана интригующая заметка о «Процессе» Кафки: «Книга, не похожая на все другие». Рекламная приманка? Попытаюсь завтра найти эту книгу в библиотеке полонистов.
5 ноября
Целый вечер потерял на стихотворение, и ничего не получилось. Голова как пустая бочка. Гнетет бессилие, беспросветность, голод. Сегодня могу сказать, как сказал в своих записках один безработный: «День, когда я был сыт, принадлежит к далекому прошлому». Единственный выход: пойти к пану Юзефовичу и попросить, чтобы он дал в кредит хлеба, сахара и несколько селедок. Беда только, что я и так ему задолжал целых пять злотых. Хозяйка наша, видно, догадывается, что мы с Сашкой обанкротились, потому что сегодня предложила сварить нам суп. Но мы поблагодарили ее и отказались, сказав, что последние дни обедаем в студенческой столовой. Ну чисто шляхтичи! А теперь сидим и жалеем, что отказались. Завтра, если не придет Кастусь, нужно снова на неделю запастись книгами — желудок может подождать и до лучших дней, но голова, чтоб не пустела,— как говорит восточная мудрость,— должна ежедневно пополняться знаниями.
27 ноября
В Студенческом союзе состоялся вечер литовской литературы. С докладом выступила О. Митюте. Читались стихи Жукаускаса, Кекштаса, Боруты, Александравичу-са и других. Знакомясь с литовской литературой, я убедился, насколько она близка нам по звучанию, настроениям, идейному направлению. Я перевел несколько лирических стихотворений моих литовских друзей. Больше всего удивило и порадовало меня их высокое мастерство. Мне кажется, литовская поэзия (о прозе боюсь судить, я только по польским рецензиям кое-что знаю о ней) богаче нашей поисками нового и развивается она, вбирая в себя лучшие достижения современной европейской поэзии, с которой она, по-видимому, через Каунас имеет живые связи. Ионас Каросас немного познакомил меня со стихами Янониса. Боже, какая недосягаемая вершина революционной поэзии! Шапка слетает, когда смотришь на нее. Янонис на целую голову перерос своих современников, которым выпало счастье своими песнями приветствовать Великий Октябрь.
Уже давно все уснули. Несколько раз пробили часы. То ли они отсчитывали время, то ли меня хотели вызвать на ночную беседу? Ну что ж, если нет лучшего собеседника, я рад и этому бессонному другу.
1 декабря
К. Дуж-Душевский прислал из Каунаса в Белорусский музей целую пачку школьных учебников. Некоторые из них им самим переведены на белорусский язык и были неоценимой помощью для молодежи, учившейся по старым, довоенным русским и польским книгам. Язык переводов — живой, народный, ясный, без словесных изысков и архаики. Я записал его адрес: Каунас, Лайсвала аллея, 72, чтобы сообщить нашим хлопцам — пусть напишут ему, может, он и им поможет своими книгами. Дуж-Душевский работает в Каунасе одним из главных архитекторов. Он человек материально обеспеченный, и благодаря его помощи музей кое-как еще может существовать. В последний свой приезд в Вильно он показал мне «Землю-кормилицу» П. Цвирки, сборники стихов Людаса Гиры, Саломеи Нерис. В Вильно он, кажется, намеревался найти переводчиков с литовского на белорусский и некоторые из этих книг издать.
Из библиотеки профсоюза химиков принес брошюру Р. Люксембург и переписал из второго номера «Квадриги» (1937) стихотворение Кнута Гамсуна «Место погребения», переведенное С. Тесельчуком. Стихи проникнуты глубоким пантеизмом, любовью к природе. Хочу перевести на белорусский язык, хоть и чувствую, что делаю преступление, переводя с перевода.
Гамсуна я полюбил за его «Викторию» и «Голод», потому что знаю, что такое любовь и что такое голод, особенно когда сидишь за тюремной решеткой и тебе кажется, будто на тебя вот-вот обрушатся стены твоей одиночки.
Этими днями из Лукишек снова отправили транспорт политзаключенных в Седльцы и Вронки.
7 декабря
После Рембо и Бодлера не стало тем «поэтичных» и «непоэтичных». Еще до того, как я познакомился с их творчеством, я чувствовал это в отношении слов, лексики. Кстати, сейчас со своей записной книжкой всюду охочусь за редкими словами, которых пока что нет в словарях. Да, собственно, словари всегда опаздывали, не могли угнаться за живым языком. По-моему, каждый писатель должен иметь кроме всеобщего словаря еще и свой, личный. И дело не в том, кто пользуется большим количеством слов, а кто — меньшим. Дело в безошибочном ощущении запаха, цвета, значения каждого слова, времени и места для него. Ну, а копилка для слов-самородков всегда в запасе найдется. Без нее и обойтись нельзя.
Навестил старого книжника И. Застал его в каком-то черном выцветшем балахоне и в ермолке. Сидел он, сгорбившись, над старой, в кожаном переплете книгой — это оказалась «Повесть временных лет». Пока я приводил в порядок свои рукописи, письма и гриисы со стихами 3вестуна, Сироты и других, он показал мне рассказ монаха о том, как к нему однажды приехал черт, который сидел верхом на свинье, а приехал он от ляхов!
8 декабря
Снова свалила меня с ног болезнь. Настроение поганое. Думаю взять развод у редакции «Колосьев», потому что хозяева журнала все чаще и чаще нарушают наше джентльменское соглашение — не касаться дел, которые могут принести пользу только нашим врагам. В связи с нашим временно трудным положением они себя чувствуют монополистами на ниве белорусской культуры и даже пытаются кое-кому диктовать свои условия.
Приходил полицейский. Интересовался, где работаю, на что живу, не собираюсь ли куда выехать.
Паны, что беситесь вы так?
Вы на меня своих собак
Спустили нынче, озверев,
Что вызвало ваш страх и гнев?
Неконфискованный мой смех,
Свист нецензурный, яд стихов?
А что, коли случится грех
И пустим красных петухов?
21 декабря
Если б не книги, можно было б сойти с ума. И в неволе они меня спасали, и на свободе, которая мало чем отличается от неволи. Достал Чарота «Корчму», Пущи «Утро рычит», Вольного «Краснокудрую радость». До отъезда в Пильковщину хочу прочесть.
Заходили Канонюк и Милянцевич. Делились впечатлениями от выступления хора дяди Рыгора и М. Забэйды-Сумицкого. Канонюк — спокойный, уравновешенный, а Милянцевич — неутомимый дискутант. Иногда завалится к нам с Сашкой, и мы до поздней ночи спорим по разным вопросам. Хорошие ребята. Учатся на медицинском факультете.
22 декабря
Вызывали к следователю по подозрению в авторстве стихов, напечатанных в какой-то подпольной листовке. Следователь старался доказать, что стихи принадлежат мне, так как некоторые строчки перекликались со стихами из сборника «На этапах». Когда из этого ничего не вышло, пан следователь «деликатно» намекнул, что я, как человек, лишенный всех гражданских прав, являюсь особой не слишком желательной в пограничной полосе (в нее входит и город Вильно). Чтобы я об этом помнил.
23 декабря
С тяжелыми, тревожными мыслями встречаю наступающий Новый год. Снова перелистываю свои черновики. Оставляю только самое необходимое, все остальное — в печь. Больше всего мне жаль писем и тетрадок с различными выписками из марксистской литературы.
В «Вымярах» — рецензия на воспоминания Габриэля Д’Аннунцио и очень интересная статья о выдающемся испанском лирике Рубене Дарио. А я, варвар, ни строчки его не читал!
Третий день лежит на столе незаконченное стихотворение. Вплелась в его ткань какая-то искусственная нота. А это — как трещина на самоцвете. В поэзии тень правды не заменит самой правды.
Думал занести дяде Рыгору материалы для «Белорусской летописи», но пришел М., и я остался дома. На улице разыгралась вьюга, а потом — кого-то хоронили: по пустой заснеженной улице плыли надрывные звуки оркестра, почему-то не вызывавшие ни интереса, ни сочувствия. С жизнью нужно бы расставаться незаметно, никого не беспокоя. За стеной слышен приглушенный голос хозяина пана Шафъянского и плач — навзрыд — его служанки. Что там у них произошло?
Под вечер приехали возчики. Долго, пока они сгружали уголь, слышалось шарканье их лопат.
27 декабря
Почти все наши критики обратили внимание на одно место в поэме «Нарочь», как на самое слабое место поэмы. В нем говорится об организации профсоюза рыбаков. И это резонно. Только никто из них не догадался, что там — зашифрованная мысль, она должна была вместить более серьезную революционную идею, и носитель ее мой герой — Гришка. Конечно, об этом нельзя было открыто писать. И так поэма увидела свет, безбожно искалеченная цензурой.
Перед отъездом из Вильно успел начерно написать еще один фрагмент своего «Силаша», который разрастается до астрономических размеров.
28 декабря
Черт дернул меня зайти в магазин «Святого Войцеха». Одно расстройство — столько книжных новинок, а в кармане пусто.
«Эх, браток, кабы мне рупь!» — когда-то любил говорить один из моих земляков. Его так и прозвали — Рупь. И эта кличка так к нему прилипла, что даже на могильном кресте вместо настоящей фамилии написали: «Симон Рупь, жил 75 лет, умер на святой четверг». Надпись с двумя неизвестными: не вспомнили, в каком году родился и в каком умер. На наших деревенских кладбищах множество интересных эпитафий, их стоило бы записать, пока не сгнили эти дубовые или сосновые кресты, пока мох и забвение не покрыли седые могильные валуны.
Вечером снова заходил полицейский проверить, дома ли я. Увидев на моем столе сборник стихов, настроился на лирический лад, признался, что и он когда-то увлекался поэзией, даже пробовал что-то рифмовать. Кажется, и Гитлер в своих анкетах пишет, что основное его занятие — литературное творчество. Почему-то все держиморды и тираны питают слабость к литературе: либо сами ею занимаются, либо любят опекать писателей. Но, как известно, то, что нравится власть имущим, всегда имеет силу закона, поэтому от «дружбы» этой ничего путного еще не рождалось.
29 декабря
Выехал домой из Вильно ночным поездом, Вместе со мной в купе ехали в отпуск солдаты-белорусы, их сразу выдавал акцент, хотя они и старались говорить по-польски. Пока они вспоминали свою службу в армии, еще так-сяк, а как только начали говорить про свое деревенское житье-бытье — им явно не хватало их ограниченного запаса слов. И когда я спросил их по-белорусски, куда они едут, они с готовностью перешли на родной язык и до самого Молодечно рассказывали мне о нелегких своих солдатских делах. Одни из них был из Радашковичей, и у нас нашлось много общих знакомых, второй оказался соседом А. Власова. В его доме он не раз бывал на спектаклях и концертах, организованных деревенской молодежью.
Еще было темно, когда на полустанке Кривичи я сошел с поезда. Рассвело только в Задубенье. Я на целый день остановился там у своего дядьки Ивана Хвалька. В хате было шумно от утренних разговоров, дымно от лучины, душно от пара только что сваренной и отцеженной картошки. На столе появился хлеб, яичница, огурцы и вытащенная из какого-то укромного местечка бутыль настоянной на ягодах можжевельника самогонки, которую довольно быстро и распили сами хозяева, поскольку оказалось вдруг, что у одного болит зуб, у другого — живот, а у самого дяди — все нутро.
— И ты выпил бы,— все уговаривали они меня.
Под вечер я встретился с Макаром Хотеновичем; он, услышав, что я гощу у дяди, зашел поговорить, узнать, что слышно на белом свете. Но я на этот раз ничем не мог порадовать старика, бывшего рабочего-путиловца. Да он и сам все хорошо знал. На нашем небосводе сгущаются тучи, а мы вынуждены, сложив руки, в полном бездействии ждать, что будет.
Санационная печать аж захлебывается от радости: в Каталонии наступают фашистские корпуса «голубых», «зеленых», «черных» стрелков и марокканской конницы. Тяжелые бои идут под Лоридой. В горах — 15 градусов мороза, в долинах — дождь, туман.
Собираю материал об испанской трагедии. Уже целая тетрадь заполнена разными боевыми эпизодами, отрывками из писем домбровщаков, географическими названиями, именами героев интернациональных бригад, фотоснимками, вырезанными из газет и журналов, метеорологическими сводками… Может, когда-нибудь все это пригодится.
30 декабря
Видно, доживает уже свой век наша старая хата — моя колыбель. Зачем только ее перевозили из деревни на хутор? Правда, стены еще держатся, но пол — особенно возле печи, где стоит ушат с помоями,— прогнил и проваливается. Даже крепкие, со смолистой сердцевиной подоконники так иструхлявились, что никак не вставишь вторые рамы. Из-за этого стекла зимой покрываются толстенной коркой льда, он наглухо замуровывает и без того скупые на свет окна. Когда я при помощи ножа и молотка пробую сбить наледь, на меня начинают кричать все домашние, чтобы я — избави боже! — не повредил стекла, а то потом до весны их и не вставишь.
От смолистого дыма лучины, которой за век тут пережгли бесчисленное количество пучков, балки и доски до того закоптились, засалились, почернели, словно их кто-то покрыл черным лаком. Даже когда перед праздником делается генеральная уборка, этот «куродым» не удается ничем отскоблить. Под одной из балок торчат три пары крюков для витья веревок и несколько желтых костяных спиц для плетения лаптей да еще деревянные прави́лы с натянутой на них сырой бараньей шкурой.
После ужина все долго сидели за столом. Пришел из Слободы Сашка Асаевич. Рассказал интересный случай, как за Глубоким, куда он возил княгининского скупщика леса, один крестьянин выстроил хату в хате. Дело в том, что, когда сгнила его старая хата, полиция запретила на узком его наделе ставить новую — близко были соседские дома. Тогда крестьянин, чтобы не отдаляться от своего хлева, гумна, амбара и колодца, срубил сруб немного поменьше и миром за одну ночь поставил его в старой хате. Налетела полиция — поздно. Поставленный сруб — по закону — уже никто не имеет права разобрать.
Прощаясь, Сашка признался, что у него сохранилось несколько номеров газеты «Борьба». В 1932 году она издавалась в Берлине и рассылалась по почте. Я посоветовал ее уничтожить — газета устарела, а спрятать ее так, чтоб никакой черт не нашел, негде.
Газету эту я хорошо помню, так как приходилось с Аниськевичем готовить для нее некоторые материалы. Печаталась «Борьба» на такой тонкой бумаге, что легко умещалась в обыкновенном конверте. Поэтому полиции долго не удавалось перехватить все каналы, по которым она распространялась,— для этого нужно было бы проверять почти всю корреспонденцию на почте.
Когда все ушли спать, я сел работать над сатирической сценкой «В монастыре»»
31 декабря
Вместе с отцом трелевали из леса наготовленный еще с осени в Красновке сухостой и бурелом — на дровяник. У сарая свалили еловые лапы: будет теперь на всю зиму занятие деду — рубить их на подстилку коровам.
Встречаю вечер новогодний
Под суматошный крик ворон.
Над полем сивер непогодный,
Бурана свист и перезвон.
С кем поделиться мне тревогой?
Никто — я знаю — из друзей
Не сможет к моему порогу
Свернуть с метельных тех путей.
Гори, моя лучина, в хате!
А вдруг заря, взойти спеша,
Твой свет, как искру, перехватит,
И отогреется душа…
Вспомнил, что у меня лежит еще не прочитанный номер журнала «Камена», где напечатаны стихи Аполлинера, Новомесского, Незвала, Бжестовской, Вайнтрауба…
Грех жаловаться: с хорошими друзьями сегодня буду встречать Новый год. В компанию можно было бы еше пригласить Карузо. Где-то среди старых грампластинок лежит его «Санта Лючия». Пусть бы спел под аккомпанемент наших снежных метелей, что шумят за окном.
Поздно. Около печи топчется мама. Принесла из кладовки дежу. Наверно, будет ставить хлеб. Потом, слышу, рассказывает отцу свой очередной сон. А сны у нее не простые — вещие.
— Ты не спишь, Янук?.. Так вот кружит, вижу, надо мной черный ворон, и никак я его не могу отогнать…
3 января
В поле дымит, метет, курит снегом. На гумне остановились две подводы нарочанскпх рыбаков. За пару лубков жита мы купили свежей селявы. Принесли в хату — и сразу запахло озером. На ужин будет добрая уха. Мы хоть и близко от Нарочн, но рыба — редкий гость на нашем столе. Другое дело — дичь, к ней у нас привыкли. А перед Новым годом на охоте удалось подстрелить двух зайцев. И сегодня отец подстрелил серого возле расставленных на выгоне снопов люпина. В Неверовском дед видел следы кабанов. Можно завтра попытать счастья, сходить на них. Только нужно перезарядить наши допотопные ружья, набить побольше пороху и подсыпать крупной дроби.
Хотели сегодня закончить молотьбу околота [35], но помешал ветер, и мы вышли с топорами в лес. Наверно, придется на этой неделе съездить с отцом на узлянскую или талуцкую мельницу смолоть жито и наготовить круп.
Вот и прошел еще один зимний день, отмеченный только новыми сугробами да более громким скрипом раскачиваемого ветром журавля; вместе с обледеневшим ведром он качается перед окном, как маятник гигантских часов.
5 января
Все больше и больше заносит снегом наши хуторские тропки. В Вильно, говорят, свирепствует грипп. Может, через наши сугробы и не доберется эта хвороба до моей Пильковщнны.
Газеты пишут, что голландское правительство передает в руки гестапо всех бежавших из фашистской Германии, что спичечный король Кругер умер загадочной смертью, и даже о том, что король Ягайло и сын его Казимир говорили по-белорусски.
В последние дни удалось набросать фрагмент поэмы. Нужно переписать и один экземпляр послать Лю.
…После дней, отшумевших бурливым потоком
Меж крутых берегов и шумливой листвы,
Стала шире земля. За оградой высокой
Догорала осенняя зелень Москвы.
И когда на дрова растащили ребята
Весь забор, полюбилось им пересыпать
Груды листьев кленовых, сгребать их лопатой
И в аллеях под яблонями играть
С детворою в войну, прячась в гуще акаций,
И с ветвей тополиных сгонять воронье,
Запускать с мальчуганами змея, смеяться
До вечерних огней — чем плохое житье?
Лягут ранние сумерки — мама покличет
В старый сад, где стоит в глубине особняк.
Ветер вымел в канаву последние листья,
Заколочены окна, высокий лозняк
Оттеняет крылечка литые колонны.
Знал Силаш — за границу хозяин сбежал,
Не любил он, должно быть, ребячьего звона,
Может, чуял, что осенью вскинется шквал,
Что растащат забор, из каморок нахлынут
Дети плотника Клима, солдаток, Силаш…
7 января
Неумолимо приближается трагическая развязка первого акта революции в Испании. Трудно предвидеть, когда наступит последний победный акт. Отец Казика Г. получил письмо от сына из французского лагеря Грю, там сидят интернированные бойцы международных бригад. Казик в последнее время был бойцом бригады Франка Шустера. Горюет старик. Собирает сыну посылку, хоть и у самого не густо. В письме Казик упоминает некоторых своих друзей, среди них — Григулевичуса, он с ним встречался в Мадриде. Нужно спросить Каросаса — неужели это тот Иозас, что весной 1932 года был арестован с группой литовских гимназистов? Мы вместе сидели в Лукишках. Он потом, кажется, уехал в Латинскую Америку.
С опозданием получили «Обращение к польскому народу бойцов бригады имени Домбровского», в которой из пяти тысяч человек более трех тысяч пало смертью героев.
Начал писать стихотворение «За вашу и нашу свободу». Эпиграфом поставил слова из этого обращения: «Мы верим, что, сражаясь плечо к плечу вместе с испанским народом за его свободу и независимость, мы боремся против полчищ фашистских варваров, поджигающих мир».
Записываю эпизод из испанской войны, рассказанный Р.
«На стороне Франко воевали не только немецкие и итальянские фашисты. Был там сброд со всего мира. Однажды фашисты тащили вдоль улицы, привязав к броневику, тяжело раненного домбровщака, который просил, чтобы его пристрелили. Просил на испанском языке. Все смеялись. Просил на немецком. Подходили и били ногами. Просил на итальянском. Забросали камнями. Просил на французском. Молчали. И только, видно, потеряв надежду, что кто-нибудь сжалится над ним, заговорил по-польски. Кто-то из группы офицеров подошел к нему и выстрелил в голову».
Испанская война оставит глубокий след в памяти нашего народа. Мало сказать: «А все ж таки в ней что-то было». За Пиренеями силы мира в открытом бою впервые скрестили свое оружие с фашизмом. Беда, что совпало это с нашей трагедией, когда не стало у нас организующей силы, когда люди начали отдаляться друг от друга и никто не знал, до каких пор придется бездеятельно ждать, ждать и ждать, когда равнодушие и своего рода фатализм начинают, как трясина, всасывать многих в свою бездну.
Недавно еще мне хотелось быть старше, иметь за плечами солидный запас лет, а сейчас начинаю тревожиться, что их набирается все больше и больше. Раньше не хватало времени, а теперь, хоть я и заполняю свой день учебой и работой, остается много лишних часов, и меня не покидает ощущение, что занимаюсь я чем-то второстепенным, не тем, чем следовало бы.
Читаю «Историю маньяков» Яворского, «Степные стихи» Спевака, сборники польских футуристов («Нуж в бжуху», «Фруваёнцэ кецки», «Трам впопшек улицы»), но после поэзии Маяковского во мне появилось внутреннее сопротивление подобным экспериментам. А кроме того, я считаю преждевременным гимн машинам, ультрасовременному городу в стране, где еще скрипят деревянные сохи, бороны и оси, где люди ходят в лаптях и не на что купить им соли и керосина, где расщепляют спичку на четыре части, а хаты освещают дымной лучиной, где больных лечат у знахарей и шептух.
К слову — чем больше знакомлюсь с литературными направлениями прошлого, тем больше убеждаюсь, как трудно открыть что-то новое, чего еще не было. Но где-то в нашем настоящем это новое должно же существовать! Чтобы быть поэтом прошлого — я опоздал родиться, поэтом будущего — поспешил. Да и что мы можем сказать о нашем будущем? Еще ни одному пророку, начиная с утопистов, не удалось нарисовать его таким, каким оно приходило. И хотя, может, красиво звучат слова «пророк» или «певец будущего», мы — певцы проклятого настоящего. И быть певцом этого настоящего куда более опасно. Тут уж, если начинают бить, не спрячешься ни за прадеда, ни за правнука. И найти свою дорогу в этом настоящем не так-то легко. Хотя уверен, что какой-нибудь оболтус когда-нибудь о нас напишет: «Им все было легко и ясно…» Черт бы его побрал!
13 января
Радио передавало о стычках на чешско-венгерской границе и о раскрытии заговора против Гитлера, во главе которого стоял журналист и бывший редактор «Дер Видершанд» Никиш. Итак, бикфордов шнур войны все больше разгорается.
Заходил старый мой товарищ Д. Он только что приехал из Слонима. Виделся там с ксендзом Адамом Станкевичем. Присутствовал в костеле Святых сестер непорочных на его проповеди. Рассказал забавную историю про одного «ясновидящего», который пустил слух, будто на его вырубке закопан клад. В поисках клада соседи перекопали ему всю его делянку, потом не нужно было ее и вспахивать.
В сумерки солтыс Пилипок принес почту. Из письма дяди Рыгора узнал, что против моей статьи, опубликованной в журнале «Белорусская летопись», ополчились все критики и «деятели» и ему пришлось отбивать их атаки.
Очень жаль, что из-за цензурных ограничений я вынужден был сократить страницы, в которых говорилось о достижениях советской белорусской литературы и более остро — о недостатках нашей критики. Ну, да когда-нибудь подсыплю еще нашим кастратам жару.
Не успел оглянуться, как наступила полночь. Зашел дед — поинтересоваться, что это я все пишу и пишу. Прочитал я ему «Сказание о Вяле». Очень удивился старый, как это я из его короткого рассказа о разбойнике Вяле, что на Магдулинской гребле перехватывал и грабил людей, смог сочинить целую историю.
Ветер дует со стороны Захарова хутора, выдувая из хаты все тепло. Наброшу на плечи тулуп да еще с часик посижу, просмотрю газеты. Все острее чувствую, что мне не хватает основательных систематических знаний, чтобы самостоятельно разобраться в различных теориях и течениях. Интуиция не всегда может служить надежным компасом. Не успел выбраться из недр романтизма, символизма, футуризма, импрессионизма, как наткнулся на новые литературные направления, возникающие как грибы после дождя.
В сенях брякнула щеколда. Наверно, отец вышел подбросить коням сена.
16 января
Трелевали из Неверовского леса ольшаник. Над Малышкиным островом клубился дым,— наверно, кто-то гнал самогонку. Дед, идя за санями, всю дорогу рассуждал, философствовал, сколько водка приносит людям вреда, неприятностей, горя.
— Подумать только, когда-то лукьяновичский Бакаляр пропил целую волоку земли.
Старому трудно было себе представить, что кто-то мог пропить землю, которую он всем своим крестьянским нутром любил и почитал больше, чем самого господа бога.
Потом вспомнил, как пьяные легионеры ни за что ни про что замучили Голубицкого, сколько дядьки́, напившись, поразбивали голов и поломали ребер на всяких свадьбах и вечеринках. В детстве дед мой, сирота, воспитывался в семье своего дяди, несусветного пьяницы. Насмотрелся он в дядькином доме много разных ужасов, поэтому всю жизнь и сам остерегался брать в рот это проклятое зелье, и детей старался воспитать такими, каким был сам — старательными, работящими, трезвенниками.
Свежий заячий след направил его мысли в другую сторону. Стали мы с ним советоваться, как бы нам вечером погонять этого зайца, а то ночью он может добраться в саду до молодых прищепов. Но на охоту сходить нам так и не пришлось. Когда ехали с последним возом, поломалась оглобля, и мы только после захода солнца дотащились до дровяника, распрягли коня и стали поить скотину. Перед самым ужином к отцу пришел Пилипок — попросил, чтобы отец помог ему выкроить из выделанной телячьей шкуры союзки на сапоги. Пока отец направлял свой сапожничий нож, пока вымерял, прикидывал, как поэкономнее выкроить, Пилипок успел рассказать нам, когда и кто собирается жениться, кто — поджечь свою хату, чтоб получить страховку, кто накрал в казенном лесу бревен, да еще разные любовные истории. Никто и не подумал бы, что в нашем глухом углу разыгрывается столько невероятных драм и комедий. Сам Пилипок когда-то любил похвалиться, что ни разу в жизни никому не удалось его обмануть, до тех пор, пока хлопцы как-то не пошутили, что все его дети почему-то похожи на соседа.
17 января
Сегодня ответил почти на все письма. Осталось только написать Путраменту.
«Дорогой Юрий! После нашей встречи я вскоре уехал из Вильно домой. В дорогу захватил твой и Чухновского сборники стихов, чтобы дома перевести кое-что для белорусских журналов. Перед отъездом я стал случайным свидетелем «исторической» сцены прощания белорусской колонии со своими лидерами, которым городская управа запретила жить в Вильно. Это была живая картина так давно воспетой разными пиитами и пророками возрождения — консолидации. Правда, картина довольно бледная. Противно было смотреть на постные мины тех «деятелей», которые пришли к этой консолидации только потому, что, продав и предав все, что можно было продать и предать, остались без постов и правительственных подачек. Может, еще продадутся Гитлеру? Теперь эти мошенники и политические банкроты взялись за организацию антинародного фронта всех правых группировок. А классовые и национальные противоречия все больше дают о себе знать. И этот процесс не остановить ни кропилом, ни кандалами, ни штыками, ни великодержавными проповедями всяких там панов полковников.
В деревне атмосфера сейчас крайне напряженная — как перед грозой. Люди ждут реформ, амнистии, перемен в правительстве, ждут… войны — в надежде, что с оружием в руках легче будет добиться своего.
Скверно обстоит дело с образованием. Одни только полицейские фонари светят в ночи. А живя в городе, рвешься в деревню: тут больше здоровых сил, да и сам становишься крепче от этого колючего морозного ветра, дыхания оснеженных просторов. Начинаешь более уверенно ступать по земле. Одно плохо — слишком быстро ветры заметают все дороги в большой мир, к друзьям и близким. Сейчас из Вильно до Нарочи ближе, чем из моей Пильковщины…
Постепенно затухает лампа. Видно — кончился керосин. До встречи — завтра…»
20 января
Перед самым отъездом в Вильно получил открытку от дяди Рыгора. Снова вспоминает о моей статье, вызвавшей бурную реакцию в лагере наших врагов. Подбадривает: «Пусть жабы квакают». Наша молодая литература зародилась и растет на великом перепутье разных дорог. Поэтому в наших метриках не всегда записаны подлинные имена отцов и крестных. Последние, может быть, и чувствуют, что некоторые их дети не похожи на них, но, как всегда бывает в таких случаях, предпочитают молчать. Двух вещей я пока не смог добиться — полной независимости и самобытности.
Снова приехал в голодный и холодный Вильно. Иногда мне кажется, что количество осенних, дождливых, промозглых, черных дней в году все увеличивается, словно земля изменила свою орбиту и снова начинается ледниковый период. И все же нужно писать и писать! Поэзия моя, если она действительно поэзия и способна открывать неоткрытое, отвечать на вопросы, поставленные жизнью, должна помочь мне преодолеть все.
На Канарской улице встретил лукишкинского пшедовника Стшелецкого. Это он угрожал в 1933-м, что сгноит меня в карцере. Неужели он тут поблизости где-то живет? Прошел мимо. Разминулись. Не узнал. Ну, а я его и в пекле узнаю.
Партию распустили, но то, что она посеяла, живет. Я только теперь увидел, скольким я ей обязан. Сейчас уже не могу себе представить жизни своей без ее знамен. Как обо всем этом написать?
Поэма разрослась, перегружена событиями и героями. Необходимо и словарь свой обогатить. Из деревни, где родился, я вынес изрядный запас слов, но в городе, который меня приютил, я его мало пополнил.
Все разошлись. Даже хозяйка и та потащилась за покупками. Можно будет писать вслух…
21 января
Прочел все литературные новинки, что прислал мне из Варшавы Я-ка. Все больше убеждаюсь, что для популяризации того или другого поэта или даже целой литературы нужна соответствующая звонница. Звонница эта —государственность и то место, которое занимает народ и его язык на земле. А наш голос все еще не вырвался на волю из подвалов и острожных карцеров. О каком же резонансе наших произведений может идти сегодня речь! Из письма Я-ка видно, что взгляды его на творчество некоторых наших поэтов неизменны. Он даже не замечает никаких перемен в литературе и не понимает, что человек с неизменными взглядами на искусство, на мир, на жизнь не так уж и интересен. Я-ка часто защищает давным-давно оставленные всеми позиции и уж конечно ни при каких обстоятельствах не способен на риск, не отважится выйти на поиск. А эпигоны ничего не могут создать. Они только затягивают панихиду по прошлому.
28 января
На столе — три незаконченных стихотворения: «Ледокол «Седов», «Молитва пана Эндецкого» — сатирическое стихотворение и «Барселона» — о городе-герое, который этими днями, как Гарсиа Лорку, расстреляли франкисты.
Со страниц реакционных газет не сходит еврейский вопрос. Даже премьер Славой-Складовский ничего лучшего не смог предложить, как только эмиграцию еврейского населения из Польши, которая стала в последние годы, в связи с переселением многих евреев из Германии, страной иммиграции.
Встретил Путрамента. Пишет повесть, отрывок из которой он намеревается опубликовать в «Слове».
31 января
Эндекские головорезы и фалангисты снова начали погромы в Лендварове и Вильно. Около «христианского» кинотеатра «Святовид» полиция разогнала целую фашистскую банду, вооруженную палками, кастетами.
14 февраля
Вчера пришла открытка от Лю. Пишет, что ей понравились последние мои стихи («Если хочешь…», «Вновь загорелися сосны», «Морозный белый ветер…»), и про возмущенное письмо от С., на которое она, посоветовавшись с друзьями, ответила резкой отповедью. Ну и молодец! Только она не знает характера С. Очень этот человек любит всеми командовать. Вот и мне он прислал директивы, как мне надлежит вести себя, что делать, с кем вести переговоры, чтобы издать его стихи. С. уже не перевоспитаешь.
Лю пишет еще, что собирается ехать к сестре в Хожув. Надо скорей возвращаться, пока она еще в Вильно и пока меня и мои стихи не замели тут пильковские метели. Завтра соберу свои манатки и поеду.
Несколько дней тому назад — писали газеты — coстоялся процесс «Б. Янковской» — «Ирины Петровской» — «Сони Берман» (так суд и не смог выяснить ее настоящей фамилии) и Николая Бурсевича. «Б. Янковской» дали десять лет, Н. Бурсевичу — шесть…
15 февраля
Под вечер начали с отцом готовиться в дорогу. Когда наш Лысый стоял уже запряженный возле крыльца, я еще на минуту забежал в хату и набросал короткое прощальное стихотворение «Снова жалко мне родных околиц». Что-то очень грустно было мне на этот раз pacставаться со своей Пильковщиной. Грустно потому, что ехал я навстречу безрадостным дням, ждущим меня в Вильно.
Мороз накрепко замуровал все окна. Видно, придется в дороге померзнуть — часа четыре будем тащиться до нашей Княгининской станции. Прощаясь, мама, как всегда, перекрестила нас. Потом, выйдя за ворота, проводила тоскливым взглядом и стояла, пока мы не скрылись в густом ельнике.
20 февраля
Итак, я снова на знакомой улице Канарского, на квартире Шафъянских. В углу разгороженной шкафом и занавеской комнаты разместились мы трое: Сашка Ходинский, его брат Николай, гимназист, и я. В комнате — две кровати, стол, заваленный книгами, и электрическая лампа. Самое красивое в комнате — окно. Оно выходит на зеленые сосны Закрета, похожие на шишкинские, только без медведей. Можно долго любоваться этой обрамленной оконной рамой картиной, потому что она каждый день другая — в зависимости от погоды и цвета неба. Эти сосны напоминают мне лес около нашей старой поставни [36]. К великому моему сожалению, дед продал ее на вал для ветряка. Говорят, лесорубы с трудом распилили нашу сосну, такой она была суковатой и толстой. Более двухсот колец я насчитал на ее свежем еще пне.
21 февраля
Пришла первая весточка от Лю из Хожува. В своей открытке — репродукция с очень своеобразной картины Мюллера Езефа «Карцер» — Лю просит навестить ее старенькую маму и написать, как она себя чувствует. О себе ничего не сообщает. Видно, не очень весело ей там живется, только не хочет об этом писать.
Виделся сегодня с М. На фабрике «Дикта» на днях начнется забастовка. Рабочие требуют повышения заработной платы.
В последнее время разного рода белорусские деятели начали отмечать свои юбилеи. Нужно и мне отметить каким-нибудь сатирическим стихотворением эти «исторические» даты. До сих пор я мало пользовался смехом, а он может служить и щитом, и наступательным оружием.
В библиотеке «Коло полонистов» прочел чудесное стихотворение Леонидзе, переведенное Тихоновым:
Мы прекраснейшим только то зовем,
Что созревшей силой отмечено:
Виноград стеной, иль река весной,
Или нив налив, или женщина…
27 февраля
Существует легенда, что Александр Македонский увидев карту Птолемея, расплакался от обиды, что все земли на земном шаре уже открыты и он опоздал явиться на свет, чтобы прославить себя каким-нибудь подвигом. В последнее время я принялся за французских классиков, переведенных Боем. Правда, и у меня иногда появляется ощущение, что наши великие предшественники все открыли и все сказали, не оставив своим потомкам на карте человеческой жизни ни одного белого пятна.
Сегодня в редакции «Колосьев» зашел разговор о рецензиях, печатающихся в журналах. Очень многие у нас все еще боятся сказать правду, чтобы не испортить отношений с автором, но почему-то не боятся испортить их с читателем. А уж если о произведении пишут люди с другими, чем у автора, политическими взглядами, тут на объективность оценки и надеяться нечего.
В книжный магазин «Погоня» зашел за белорусскими календарями какой-то допотопный шляхтич из-под Ашмян. Сначала он долго торговался, а потом обиделся, когда выяснилось, что у него не хватает денег, а продавец не соглашается отдать ему календари с условием, что тот в следующий базарный день привезет свой долг.
— Это же оскорбление — не поверить на слово дворянину, у которого герб в роду.
— Пане шановны,— ответил ему кто-то из наблюдавших эту сцену,— большую часть гербов вы получили oт захватчиков, и получили их, наверно, не за заслуги перед своей землей…
Студенты просят меня прийти на их литературный вечер. Говорят, соберется много любителей поэзии. Я не уверен, что на такие вечера приходят только почитатели литературы, как и в церковь — только верующие.
1 марта
Положение у меня катастрофическое, а у Кастуся — и того хуже. В Вильно не на что жить. Бросить Вильно — бросить писать. Проходят дни, недели, месяцы, а я не вижу никакого выхода. Одна надежда — так не может продолжаться вечно. Целыми днями и ночами думаю о хлебе и поэзии, поэзии и хлебе. Встретил Путрамента. Собирается вместе с Римкевичем и Буйницким ехать в Заользе на съезд польских писателей.
5 марта
Сегодня самый разгар большого виленского престольного праздника — святого Казимира (Казюка). Говорят, одних только туристов из Польши и из-за границы приехало более двадцати тысяч человек. Из любопытства я прошел за карнавальным шествием по Немецкой, Виленской, Замковой, Королевской. Бесконечным потоком мимо специально оформленных витрин магазинов тянулись возы и платформы с «казюковыми» сердцами, подарками, чучелами.
Хоть погода была хорошей, ботинки мои промокли, и я решил пойти в кино «Пан» посмотреть фильм «Возвращение на рассвете» с бесподобной Даниэль Даррье. Сеанс начинался в 14 часов, времени у меня было много, и я подался на Лукишкинскую площадь — попал в самый центр праздника, в ритм гармоник, пьяных частушек, звона цимбал.
Я уже собирался было уйти с ярмарки, когда услышал песню. Ее пела какая-то молодуха в красном платочке, сидя на возу, застланном домотканой зеленой подстилкой, на которой были разложены «казюковые» пряники и венок смаргонских бубликов.
— Ты еще спой, Гануля!
— На, потяни из бутылки…
…Опускается солнце за лес калиновый,
И роса выпадает на лист малиновый.
Не опадай, роса — роса студеная,—
Мне ж босому идти тропой проторенною.
Ободрал я бока, за любимой шагая,
Сквозь калиновый лес ее провожая…
Снова откуда-то ворвался шум, галдеж, звон, хохот…
13 марта
Дождался наконец письма от Лю. Но не очень оно меня порадовало, много в нем тревоги, беспокойства. Чего она так долго сидит в этом Хожуве? Скорей бы возвращалась в Вильно. Неужели она не видит, какие тучи собираются на Западе?
На днях был в институте изучения Восточной Европы, слушал доклад о международном положении и про Заользе. Какой мрак в мозгах этих дипломированных политиков! Договорились до того, что, если начнется война, Польша без чужой помощи сможет дать отпор и Востоку и Западу. Я слушал ораторов и думал: даже пан Заглоба в нынешней ситуации был бы более реалистичным политиком! Словно бельма закрыли этим людям глаза, и они потеряли способность видеть то, что неумолимо приближается.
Заходил проведать меня И. Очень тяжелый характера у этого человека. Редко, встретившись с ним, не поспоришь. Очень уж он уверен в себе.
Я уже засыпал, когда в окно постучал Сашка. Я пошел открывать двери и долго потом не мог уснуть. Взялся за Ницше — в его лице поэзия потеряла большого и оригинального поэта, оказавшего влияние на многих современных литераторов.
16 марта
Позавчера была учебная воздушная тревога. На двадцать — тридцать минут город потонул в темени. Многие еще не понимают, какая бездонная ночь опускается над Европой. Сегодня гитлеровские полчища заняли Чехию и Моравию. Что ждет нас завтра? Все сильнее дымит гданьский вулкан. Бурлит занятая венграми Закарпатская Русь, затягивается фашистская петля на шее столицы Испании…
19 марта
Едва не проспал встречу с Кастусем. За окном кружит снег. Улицы почти пустые. В каждом отдельном случае нужно на сто процентов быть уверенным, что они безопасны. Да еще не повредит, если убережешься от непрошеной тени быстрой ходьбой, на случай, если она подстерегает тебя в какой-нибудь подворотне. Кастусь в условленный час не пришел. Любина мать топила печь: ветер совсем выстудил их старый, обветшавший домишко. Вчера, оказывается, сюда заходил рабочий М., хотел меня видеть. Она не знала моего адреса и не смогла его направить ко мне. А с М. встретиться необходимо — он знает весь рабочий Вильно. Может, помог бы Кастусю найти какую-нибудь работу. Придется теперь самому разыскивать М. по всему Новому Свету. Я присел возле печки погреться и в ожидании Кастуся набросал черновик стихотворения «Нанимаясь на работу…»:
Вы спрашиваете — чем я могу быть полезен,
Если не умею стоять на голове,
Забавлять и смешить публику,
Ходить по канату под куполом цирка,
Прикидываться, что не вижу преступлений
и подлости?
Простите, напрасно я вас потревожил.
Я — человек, умеющий делать
Только простейшие вещи —
Из горстки земли выращивать хлеб,
Из сердца — песни.
20 марта
Некоторые правительственные круги начинают заигрывать с национальными меньшинствами, доказывая, что польский национализм никогда не относился враждебно к литовцам и белорусам. Нужно иметь очень короткую память, чтобы в это поверить. Каждый националист расхваливает свой национализм, считая его наиболее прогрессивным и гуманным — даже тогда, когда держит тебя за горло.
На виленской почве появился некий доктор Менде — немецкий специалист по белорусским делам, следом за ним — японский историк… Они посещают белорусские культурные учреждения, редакции, ведут закулисные переговоры с различными деятелями. Внезапно ожили националистические группировки в Чехословакии, Франции. Как нам в этой обстановке недостает своей боевой прогрессивной газеты!
Встретившись с Кастусем, долго анализируем все эти факты и с каждой минутой усложняющееся международное положение. Как долго мы еще будем немыми свидетелями неумолимо надвигающихся событий?
24 марта
«Камена» поместила несколько стихотворений французских сюрреалистов: «Поцелуй» Элюара, «В направлении ночи» И. Супа, вслед за Сандром отказавшихся от знаков препинания. Не знает Европа, что мы давно обогнали всех модернистов, научившись писать с помощью одних многоточий, так как все другое изымает цензура.
П. Ластовка прислал из Варшавы ноябрьский номер (1938) «Атенеума». Там опубликована его статья о западнобелорусской поэзии информационного характера. Не знаю, как он пробился в этот уважаемый журнал со своими, порой слишком наивными, рассуждениями. Особенно жаль, что он ограничился упоминанием только некоторых поэтических имен и не вспомнил никого из тех, кто сидит за решетками Лукишек, Вронок, Гродно. А там сейчас — большинство наших поэтов.
На соседнем дворе плачет чей-то ребенок. Криком человек оповещает о своем появлении на свет. Вот только никак не научится он расставаться с ним незаметно. На Погулянке встретил похоронную процессию с ксендзами, музыкой, венками. На какое-то время было даже остановлено движение автобусов.
На вокзале увидел группу крестьян с Ашмянщины, выезжавшую в Бразилию. Люди в поисках земли отправляются за океан, в то время когда здесь у нас в руках помещиков, осадников, духовенства сосредоточены необозримые просторы земли.
На Завальной красуются цветные рекламы: «Крем «Нивеа» делает кожу нежной». (Жаль, что нет крема, который предохранял бы от стужи и полицейских дубинок.) «Чисти зубы только «Одолем». (Они и так у меня чистые, потому что снова наступили постные дни и бесхлебица.)
25 марта
Стоят такие холода, что замерзают птицы, вернувшиеся из теплых краев. Был на выставке графики, видел несколько интересных офортов Севрука и Чурилы. Закончил еще один фрагмент «Силаша».
30 марта
Думаю над тем, как писать дальше, как найти «новую форму для нового содержания». Некоторые из наших критиков настойчиво советуют мне взяться за историческую тему, так как современная, с их точки зрения, требует дистанции времени. Я отстаивал современную тему. На мой взгляд, она дает больше возможности выразить мысли автора, его взгляды, а следовательно, и раскрыться его таланту. Что до дистанции времени — так я в ней никогда не чувствовал потребности. Да и часто она бывает всего лишь ширмой, за которой скрываются робкие.
Сегодня узнал, что Герасим погиб — не то в Мадриде, когда «Легион Кондор» бомбил город, не то в горах Эстремадуры, прикрывая отступление своей бригады. Необходимо более точно выяснить обстоятельства его смерти. А может, это только слухи? Может, он жив и работает где-нибудь в испанском подполье?
Я записываю грустную весть о гибели своего замечательного товарища пером, которое он мне подарил в минуты нашего расставания.
День этот перегружен тяжелыми вестями. Почтальон принес открытку от Михася Василька. У него большое горе — умерла жена, несколько лет болевшая туберкулезом. Как и чем помочь ему в эту тяжелую минуту?
Ночами горят разноцветные витрины виленских магазинов. Я их знаю на память, а они меня, как клиента, наверно, не заметили. Сколько в этом городе безработных и босяков, которые целыми днями стоят и глазеют на них!
На улицах идет сбор денег на противовоздушную оборону. Поздно хватились паны охранять небо над Польшей! Надо расковать руки народу. Только народ своими руками мог бы заслонить Польшу от опасности.
5 апреля
Жду приезда Лю. Сейчас у меня нет никого из близких, с кем бы я мог поделиться своими мыслями. Даже в тюрьме, в одиночке, я знал, что за стенами друзья и я могу с ними хотя бы перестукиваться. Кажется, таких беспросветных, глухих дней еще не было. Скоро пасха. Последняя голодовка основательно подкосила мое здоровье, но на праздники домой не поеду, да и не на что ехать. Буду сидеть и работать. Вчера из библиотеки притащил целую охапку книг. Любой дом без книг кажется мрачным и невеселым. Что же говорить о закутках, в которых живем все мы?
12 апреля
Дни мои складываются не из часов, а из книг, брошюр, журналов, газет, ночи — из снов. И сны какие-то тяжелые, однообразные. Был бы под руками «Египетский сонник», посмотрел бы, что они мне предсказывают.
Сегодня нашел интересные сведения о генерале Бэме. За победу над австрийскими войсками его наградили наивысшим почетным венгерским орденом, для которого из короны святого Стефана был извлечен самый крупный бриллиант, а вместо него вставлена золотая пластинка с надписью «Юзеф Бэм».
Никак не могу достать сборник стихов Петефи на русском или польском языке. Не может быть, чтобы он не был издан вообще. Жаль, что у нас никто из белорусов до этого времени не перевел стихов этого замечательного поэта-революционера. Никому до Петефи не удавалось создать произведение, в котором бы так неразделимо слились жар сердца и звон клинка, любовь и ненависть к врагам, душевность и решимость.
13 апреля
А голодным дням и конца не видно. Кажется, приближаюсь к чему-то неотвратимому. И в поэзии своей вижу все больше и больше недостатков. Перед лицом голода бледнеют даже самые, как мне казалось, лучшие мои стихи. Правда, каждое художественное произведение должно пройти через две инстанции суда: современность, которая часто ошибается, и будущее. Время исправляет все ошибки. Наверно, поэтому и я начинаю видеть более остро.
14 апреля
Жду письма из Союза киносценаристов. Мои польские друзья порадовали меня, что там заинтересовались моими поэмами. Не думаю все же, что содержание поэм подойдет им.
Над Закретом ветер вместе с облаками гонит куда-то и воронье. Нужно обойти газетные стенды — второй день уже не знаю, что творится на свете. Хотелось написать стихотворение о весне, но тема эта настолько затаскана — и хорошими поэтами, и графоманами, что пришлось отказаться от этой мысли. А лучше — отложить это дело лет на двадцать. Не диво, что Тувим написал пародию на весенние стихи. Наверно, каждая тема, когда она становится общедоступной, неизбежно должна закончить свое существование в пародии.
19 апреля
Рембо в «Алхимии слова» открыл цвета гласных, а я цвета своих голодных дней: понедельник — белый, вторник — синий, среда — голубая, четверг — зеленый, пятница — красная, суббота — черная…
Скорей бы возвращалась Лю. Три раза ходил на вокзал встречать ее, хоть и знал, что она еще не может приехать. Возвращался сегодня домой в дождь. Даже был рад, что такая промозглая погода и на улице мало прохожих. Идешь — и никто тебе не мешает думать. Только каким опустевшим показался мне город!
Пришел домой, а дождь все шумит и шумит, то громче, то тише барабанит в окна. Засел за стихи. В последнее время меня начинает раздражать «поэтичность», «красивость» многих стихов, в том числе и моих собственных. Все у нас сейчас стремятся писать под классиков, и совсем исчез эксперимент. Не знаю, сколько может длиться такое противоестественное положение — бесконечная эксплуатация открытий наших предшественников.
20 апреля
По просьбе Казимира Гольтрехта послал все свои сборники в Союз киносценаристов. В письме написал, что сомневаюсь, чтоб польская цензура разрешила ему поставить фильм по моей «Нарочи»: «Я писал поэму, чтобы рассказать о тяжелой жизни и героической борьбе нарочанских рыбаков за кусок хлеба, за свои права на землю, на которой жили и в которой схоронены кости их дедов и прадедов… А что до суеверий и ворожбы, иптересующих Вас,— так их можно найти в нашем богатейшем фольклоре — в сказках, песнях, преданиях. Правда, сокровищ этих с годами становится все меньше. И на берегах Нарочи уже слышатся завезенные туристами и чиновниками чужие песни, шлягеры. Меняется внешность жителей, среди них можно увидеть стрельцов, осадников в конфедератках, говорящих на каком-то смешанном польско-белорусском жаргоне… Земля там бедная. Не удался улов — бабы несут домотканые ковры и полотенца на Мядельский рынок. Часто после голодных дней только лодка да сеть остаются у рыбака. Глубоко под серыми сермягами и потными рубахами спрятана душа народа, а в сосновых недрах — неповторимая красота наших озер. Не знаю, удастся ли Вам все это снять на кинопленку…»
23 апреля
Работаю над своей длиннющей поэмой, хотя все больше и больше убеждаюсь, что громоздкие поэмы отходят в прошлое, как отошли в прошлое поэты-пророки, поэты-проповедники. Надо привыкать к бережливому расходованию слов, красок, научиться беречь свое и чужое время.
У Буйницкого достал несколько стихотворений Аполлинера. Хочу вжиться в свободный ритм его стихов, хотя в переводах, говорил святой Иероним, даже самый красноречивый поэт превращается в заику. Обещал Павловичу написать новую сказку для детей, а теперь думаю: о чем же написать? Отец мой всегда говорит, что под третью квадру луны и под молодик не нужно сеять жито. Проверю, какая сегодня фаза, чтобы не начинать и мне своего сева в несчастливый час. А пока переписываю из газеты: «На горе Киуваш (Китай) повесили колокол, весящий сорок четыре тысячи фунтов, чтобы он своим гулом будил грешные души, что опустились в адские недра». А это записанная в 1933 году в Озерцах, возле Глубокого, строфа из народной песни с таким прямо-таки плясовым ритмом, что, когда читаешь, кажется, ноги сами пускаются в пляс.
Как у нас, так у вас
Широкое поле,
Как и вы, так и мы
Погуляем вволю.
26 апреля
Без денег и без хлеба. Отнес несколько своих сборников в книжный магазин С-a. С. неожиданно расщедрился и выплатил мне за них 20 злотых: 11 злотых 75 грошей за принесенные книги, а 8 злотых 25 грошей — аванс за мою новую поэму. Я предупредил его, что не так скоро закончу ее. Согласился подождать. Что за черт? Ну, пусть подождет. Сегодня по крайней мере есть чем заплатить за квартиру. На радостях забежал в молочную Гайбера, что на улице Мицкевича, и выпил кружку молока. Итак, снова за работу! С. интересовался судьбой моих героев. Не знаю, обрадуется ли он, когда узнает из поэмы, какой дорогой они пошли.
И все же у меня нет никаких возможностей продлить свое пребывание в Вильно. А тут еще усложнились домашние обстоятельства: вернулся из Аргентины дядя Фаддей, и отцу будет трудней помогать мне. И так мои писания для домашних явились нежданной и непонятной катастрофой, которая неизвестно еще чем кончится.
Получил письмо от Василька. Павлович тоже показал мне полученное от него письмо. Страшные письма. Может быть, раньше я и не понимал Василька, но и он не представляет себе, в каких обстоятельствах сегодня живу я, да и все наши товарищи. Покажу его письма Кастусю. Хотя сейчас мы, бедняки, ему ничем не сможем помочь.
Приближаются первомайские праздники. Как трудно поверить, что в этот день наши знамена будут лежать свернутыми [37] — знамена, которые всегда пламенели над многотысячными рядами демонстрантов цветом надежды, борьбы и победы.
27 апреля
Возвращаясь с последнего сеанса в кинотеатре «Пан», где в дополнение к фильму были показаны испанские танцы, я вспомнил чудесный балет Парнеля «Умер матюсь», а вспомнив — подумал и о наших сказках. Сколько можно было бы в них найти еще более прекрасных сюжетов для балета, оперы! Все это богатство лежит нетронутым; а может быть, и этого уже нельзя сказать: дядя Рыгор мне рассказывал об откровенном разграблении наших песен разными «этнографами», они переводят их на свой язык и выдают за фольклор польских окраин.
Дома все уже спали. Едва достучался. Сашка сказал, что кто-то приходил ко мне, спрашивал, когда я поеду в Пильковщину. Может, кто-нибудь из моих земляков?
28 апреля
Сегодня поэзия для меня — страна, в которую я без разрешения полиции и заграничного паспорта убегаю, чтобы отдохнуть от грустной действительности.
Хотелось бы написать о великой любви. Боюсь только, что не смогу,— и настроение не такое погожее, и обстоятельства не способствуют, и редакторы не слишком вольнодумные, и цензура не такая романтичная, и читатели не очень подготовленные… Неужели никогда нельзя будет писать обо всем, что хочешь, и так, как хочешь?
29 апреля
Задыхаемся без своего журнала. Написал стихотворение про Березу Картузскую. Отнесу в архив — все равно никто не напечатает. Возле редакции «Слова» встретил Ш. Вспомнили время нашей совместной работы. Жаль, что не сохранилась у него моя поэма «Семнадцать», написанная под влиянием Блока. Цензура наложила на нее свою лапу. Помню, после ареста следователь все допытывался: «А не означает ли название поэмы годовщины революции в России?»
Ш. потолстел, полысел и, видно, совсем отошел от политики. Напомнил я ему нашу встречу в Лужках, тогда она очень его напугала, так как я был на нелегальном положении. Теперь и самому ему смешно.
22 мая
Через нашего знакомого студента Лю получила на несколько недель работу на виленском складе семенных трав, а вместе с нею и я. Теперь каждый день ходим на Офярную [38] улицу (название какое!). Что до меня — так работа не очень тяжелая, только пыльная. Возвращаемся домой черные, как черти. За неделю можно заработать шестнадцать злотых. Для меня это целый капитал. Рассчитался с хозяйкой за квартиру и купил еще новые брюки.
Вечером забежал ко мне И. Поругались. Неделю тому назад я читал ему в музее отрывки «Силаша», и он, как и подобает правоверному хадеку, не мог мне простить, что молодость моего героя связана с Москвой, с революцией. Представляю себе, как завизжат мои критики с Завальной и Острой Брамы, если мне удастся закончить поэму. Провожая гостя, напомнил, что в последнее время он нарушает нашу прежнюю договоренность, печатая в своем журнале разного рода антисоветские материалы.
24 мая
На склад, где я работаю, приходили Шутович и редактор львовских «Сигналов». Но они не отважились лезть в наше пыльное и душное пекло, где рабочие пересыпали, взвешивали и складывали в бунты мешки с семенами трав. Обидно, что я поздно узнал об их визите.
Условились с Лю после работы, умывшись под пожарным краном, пойти в кино.
А в городе такая жарища, что не знаем, как от нее и спасаться. Опустели все улицы. Только возле гостиниц день и ночь дежурят женщины с голодными, взывающими к сочувствию глазами.
25 мая
Многие наши революционные поэты стесняются признаваться в любви к своему родному углу, к своему дому, семье, чтобы не сочли их людьми ограниченными. О себе могу сказать, что край моей юности стал неотделимой тенью моей поэзии. Когда-то у меня было много любимых поэтов, а теперь мне трудно назвать даже несколько имен. Часто я нахожу интересные вещи у писателей, казалось бы, далеких мне, а у близких вижу много слабого, раньше я этого не замечал. Разница между тем, что я видел раньше и теперь, довольно ощутимая. Сколько я уже открывал на небосводе островков счастья, а потом убеждался, что это были земли, как и наша, полные горя и страданий. Сейчас я ищу новые формы, образы, краски, ритмы и рифмы. Рифмы? Я еще отбиваю перед ними поклоны, хоть они и начинают мне казаться ненужными костылями.
Написал стихотворение «На тюремной прогулке»:
— Кто там поет?
— Пан стражник, это
Смертник поет в ожиданье рассвета,
Поет, пока он еще не мертвый,
Поет в изоляторе тридцать четвертом.
— Но почему он поет? Для чего?
— Другого оружия нет у него.
26 мая
М. сказал мне, что один из его знакомых получил письмо от Якуба Коласа, который будто бы собирается в Париж и, возможно, на несколько дней остановится в Вильно или в Варшаве. Не знаю, насколько всему этому можно верить. С Кастусем условились, что я напишу письмо Якубу Коласу. Вечером, когда все уснули, я набросал черновик этого письма:
«Дорогой дядька Якуб Колас!
До нас дошло радостное известие, что Вы собираетесь навестить свою родину. Какое это было бы счастье для всех Ваших земляков — увидеть Вас, услышать Ваше слово, слово нашего народного поэта и одного из передовых строителей той новой жизни, за которую сражаются сегодня миллионы людей во всем мире.
Тяжелая обстановка, в которой мы работаем, многих вынудила отступить с передовых позиций литературы или замолчать навсегда. Но растут новые силы, складываются новые песни за колючей проволокой Березы, за решетками Лукишек и других тюрем и застенков. И песен этих не заглушить ни свистом полицейских нагаек, ни звоном кандалов.
Я уже несколько раз брался за перо, чтобы Вам написать, но все стеснялся Вас беспокоить. Да и слабая была надежда, что наш голос сможет прорваться через цензурные и пограничные заставы и дойти до Вас.
Но сегодня, когда над миром собираются грозовые тучи и неизвестно каким — целительным или кровавым — дождем омоют нашу многострадальную землю, мне хочется послать Вам это свое письмо, а с ним — от себя и своих товарищей — сердечные приветы, искренние пожелания доброго здоровья и успехов в Вашей большой и славной жизни.
За последние годы мы перепахали не одну межу и, приступая к новому весеннему севу, хотим посоветоваться, спросить у Вас: хорошо ли мы сеем, скоро ли сольются волны наших колосьев в одно безбрежное море? Когда встретятся в братском пожатии наши руки, когда зазвенят за общим столом наши вольные песни?»
29 мая
Яворский пишет в своем письме, что намерен издать небольшой сборник моих стихотворений, а во время каникул попробует перевести «Кастуся Калиновского». Не знаю, был ли когда-нибудь Яворский в Белоруссии, слышал ли он наш язык, но в своих переводах он необыкновенно точно передает и ритм, и образность, и звучание наших стихов.
В библиотеке «Коло полонистов» достал годовые комплекты «Околицы поэтов» (1935-1938 гг.) и «Камены» (1933-1938 гг.). В «Камене» встретил много новых для меня имен — польских, русских, украинских, чешских, словацких. Сейчас журнал часто печатает и произведения наших белорусских поэтов.
Из редакции «Белорусской летописи» получил на рецензирование несколько стихотворений начинающих поэтов. Большинство стихов, поступающих в редакцию, очень низкого уровня (хотя в оценке произведений я и остерегаюсь все мерить на свой вкус и ставить оценку минус, когда встречаюсь с другим, даже и непонятным мне складом мысли, образов).
30 мая
Целый месяц не брался за поэму. Только читал: Словацкого, Тувима, Пентака, Витвицкого, Скузу, Белинского (сборник, подаренный В. Труцкой), Щедрина, Ластовского. С увлечением прочитал историческую повесть Парнацкого «Аэций — последний римлянин», написанию чудесным языком. Постараюсь найти «Челюскин» Ч. Тянткевича. о котором «Курьер варшавский» опубликовал очень сочувственную рецензию. Ответил на письма М. Василька и М. Машары. С. прислал целую тетрадь стихотворений, которую нужно будет передать в редакцию «Колосьев». Возможно, что-нибудь к удастся напечатать, хотя все эти стихи цензура может подвести под известные статьи уголовного кодекса — 93 и 97.
1 июня
Все обиженные моими сатирическими стихами и эпиграммами собираются дать мне в печати отповедь. А собралось этих обиженных с добрый десяток, и почти все — зубры, с различными почетными научными и духовными званиями. Вот как. Лихо на них! Хотя обычно от появления моего «предосудительного» произведения до реакции «возмущенного читателя» проходит столько времени, что я успеваю уже сам стать в чем-то другим и мне уже кажется — критикуют не меня, а моего далекого знакомого. Но в данном случае, если задерутся, придется уж еще раз отстегать одного-другого веником сатиры. Правда, прежние мои сатирические стихотворения и эпиграммы были, за редким исключением, без серьезного подтекста, скорей напоминали веселые пустышки, я их даже не включал в свои сборники. Нужно изменить собственное отношение к этому боевому жанру и поучиться владеть им у опытных мастеров — Крапивы, Боя…
4 июня
На Завальной кто-то окликнул меня: «Не узнали?.. Ну и встреча…» Я и правда с трудом узнал бывшего конокрада по кличке «Гнедой», с которым когда-то сидел в одной камере. Тогда он помог мне переслать письмо Лю, в котором я сообщал ей о своем аресте. «Гнедой» знал немыслимое количество блатных песен и, хотя сам был неграмотным, помнил наизусть все параграфы уголовного кодекса, а посему считался среди уголовников «адвокатом». Ко мне, как к политическому, он относился с уважением и удивлением. Может, потому, что во время допросов нашему брату доставалось больше, чем всем другим арестантам. Выглядел он сейчас куда лучше, чем во время нашей первой встречи. Хвалился, что у него есть постоянная работа в каком-то маленьком уездном городке и что женился. Даже трудно поверить, что этот цыганской натуры человек перешел на оседлую жизнь.
5 июня
Мелянцевич дал мне Хемингуэя «Прощай, оружие!». Никуда не пойду: обещал до вечера прочитать и вернуть книгу. Она с первых страниц захватила меня своим ремарковским настроением, суровым реализмом и беспощадным трагизмом судьбы героев. Нигде не могу достать Мальро «Годы презрения». Жаль, что я до сих пор не прочел этой книги.
От реки, цепляясь за вершины сосен, с громом плывет туча. Есть надежда, что в дождь ко мне никто не нагрянет. Смогу спокойно и почитать и поработать. Все же перед тем, как взяться за книгу, переписываю в первой редакции свое новое стихотворение «В комиссионном магазине».
Что вы желаете сдать?
Шапку? Такую дырявую не примем.
Пиджак? Но на нем сплошные заплаты,
Его и нищий у нас не взял бы.
А штаны, просиженные до дыр,
Где их пан просидел?
Что? В Лукишках?
Нет, мы ничего не можем принять.
Что вы еще предлагаете? Руки?
О, Езус-Мария!
Ну кто у вас купит такие руки,
Искалеченные кандалами!
7 июня
Никак не могу вспомнить, в какой газете я прочитал что у одного музыканта-самоучки (он живет где-то под Молодечно) есть скрипка бессмертного Страдивариуса. Музыкант получил ее в подарок от раненого австрийского офицера еще в годы первой мировой войны. Как это я сразу не записал этот интересный факт! А теперь — ищи ветра в поле!
Достали с Кастусем несколько номеров парижской эмигрантской газеты. По первым номерам трудно было сориентироваться, какого она направления, и только в последующих мы увидели знакомые красно-белые со свастикой уши ее редакторов.
Сегодня день был такой жаркий, что нагретые солнцем колонны кафедрального собора даже ночью, казалось, горят свечками и пышут жаром.
Дома застал гостя — старого знакомого, К., он служил батраком в маёнтке пана Аскерки в Озерцах. Сейчас, после Лукишек, ищет работу. Долго просидели мы с ним, вспоминая наши первые встречи в Озерцах, когда я прятался у своего дяди Левона Баньковского, наши совместные путешествия в Докшицы, Лужки…
8 июня
Прочел Пентака «Азбуку очей», «Земля отплывает на запад» и «Яся Кунефала». Необыкновенно интересный поэт. Эпика его, палитра его беременна новыми открытиями. Я это чувствую, хотя не все еще для меня в нем ясно.
Был у Д. Как всегда, разговорились с ним о поэзии. Он прочел и перевел мне несколько стихотворений виленских еврейских поэтов. Обещал как-нибудь затащить меня в клуб «Макаби» на литературный вечер.
Дядя Рыгор отобрал несколько стихотворений для К. Галковского: тот хочет написать на них музыку. Я перечитал стихи и попросил, чтобы Галковский не торопился,— попробую сделать их более певучими.
Возле Лукишек встретил группу арестованных. Их куда-то перегоняли под охраной полицейских. Все они были в кандалах. Видимо, политические. Вспомнил свое первое возвращение из Лукишек. Отец всю дорогу молчал, а я, чтобы отвести неприятный разговор о моей печальной доле, о погубленном будущем, говорил ему о приближающейся революции в Польше. Не знаю, убедил ли я своего старого, но сам я был рад, что он мне не возражает и слушает. Кажется, это было мое самое длинное политическое выступление: тянулось оно более трех часов, или около двадцати километров — от Мяделя до Пильковщины.
9 июня
Был у К. Живет он в тесной и темной конуре. Хорошо, что хоть из окна веселый вид: высокий обрывистый берег Вилейки, усеянный валунами, дальше — несколько хат, а за ними — «край зубчаты бора». Во всех углах комнатки — книги, газеты, журналы, среди них очень красиво и богато оформленный номер «Аркад», посвященный слуцким поясам. К. показал мне интересную коллекцию репродукций Марка Шагала. Он, видимо, любит этого художника, рассказал мне много интересного о нем, Кандинском, Малевиче. Показал несколько работ Блендера, Стерна; он с ними встречался, когда жил и учился в Кракове. В шагаловских сюжетах есть много знакомого мне по детским сказкам и ярмарочным балаганам. Только все это сочетается с такой вакханалией красок, которая и во сне не приснится.
Еще не так давно я был очень скор на окончательные выводы и безапелляционные приговоры. Очень мне все тогда казалось простым и понятным. Может, когда-нибудь я буду завидовать былому своему «всезнайству», но теперь я стараюсь быть более осторожным в оценках, потому что история литературы и искусства свидетельствует о том, что осужденные часто переживали своих судей и их трибуналы.
Домой возвращался с чувством человека, который внезапно разбогател. От увиденных мною полотен я нес в себе какую-то удивительную музыку, необыкновенное сочетание красок, тревогу поисков. Мне кажется, требовать от искусства, чтобы оно было только отражением действительности, слишком мало. Тогда достаточно и фотографии.
Как-то на Антоколе встретил П. Сергие́вича. Побывал и в его мастерской. На стене, рядом с другими портретами, висит одна из его лучших работ — портрет Лю. Показал он мне много репродукций с картин великих художников Возрождения, привезенных им из Рима. Хотел, говорит, и последние штаны продать, чтобы больше купить этих сокровищ, да на свои старые лохмотья не нашел покупателя.
Петр Сергиевич — своеобразный, с ярко выраженным характером художник. Но в наше время, когда от каждого требуются ясные, определенные взгляды, он может показаться человеком, слабо ориентирующимся в политических направлениях, классовых отношениях. И борьбе. Ему все кажутся добрыми, искренними, самоотверженными, даже такие проходимцы, о которых перед сном и вспоминать не хочется, чтобы ненароком не приснились. Один из них старается уговорить художника написать картину на какую-то свою псевдоисторическую тему, другой — на религиозную, третий…
— А ты, браток, как думаешь?
Я говорю, что думаю обо всех этих предложениях. Не знаю, удается ли мне его убедить, хоть он, как очень вежливый хозяин, не оспаривает своего, может, даже и несколько грубоватого в своих высказываниях гостя. Но, скорей всего, он сам, своим мужицким инстинктом находит правильное решение. Потому что, когда я спустя какое-то время захожу к нему, я вижу на стене несколько новых портретов его браславских земляков, на лицах которых явственно выражена их классовая принадлежность.
Возвращался через Бернардинский парк. Ночь была теплая, но очень росистая. Кажется, с листьев каштанов можно было бы напиться живой этой воды, от которой подымаются примятые травы, исчезает усталость, молодеют люди, молодеет земля.
10 июня
В воздухе все сильнее пахнет порохом. Есть слухи, что на западной границе начались фашистские провокации. Никогда еше из центральных и западных районов Польши не приезжало в Западную Белоруссию столько туристов и отдыхающих. А правительственные газеты отмалчиваются. Тем, кто мог бы ударить в набат, связали руки; тем, кто мог бы предупредить об опасности, заткнули рты; те, кто должен был бы возглавить борьбу против фашизма, обезоружены. Еггаге mallem! Но боюсь, что могут сбыться все мои наимрачнейшие предчувствия.
Снова взялся за фольклор. Я часто возвращаюсь к нему, как к роднику, чтобы освежить губы, смыть с лица дорожную пыль. Но долго у этого родника стараюсь не задерживаться. Поэзия обязана открывать новое, иначе она перестанет быть поэзией. А новое нужно искать на жизненных дорогах не только своего, но и других народов.
У К-ра очень интересная библиотека поэзии. Я взял у него Рембо, Рильке, Валери, Малларме, всех наиболее выдающихся символистов.
В Игнатьевском переулке встретил группу арестованных. Впереди, со скованными руками, в крестьянской одежде,— совсем еще молодой парень. Он присматривался к прохожим, словно искал среди них знакомого.
Какие хмурые сосны смотрят сегодня в мое окно!
11 июня
У Зверинецкого моста, где когда-то помещался цирк Станевских, задержался цыганский обоз. Я остановился на минуту, чтобы полюбоваться необыкновенной, яркой цветистостью женских платков. Некоторые цыганки, заметив, что я приглядываюсь, подходили и предлагали погадать. Но зачем мне гадать, если я и без карт знаю наперед, что меня ждет дорога (поеду домой), что скоро получу письмо от своей бубновой симпатичной мне дамы (Лю), а потом послания из казенного дома (разные повестки из суда), что и сам казенный дом давно по мне тоскует (еще шесть месяцев я должен отсидеть за свой сборник «На этапах») и т. д.
Нужно завести строгий распорядок дня. А то после встречи с цыганами поплелся на вокзал, ознакомился с расписанием поездов, словно они могли привезти мне какую-нибудь радость. Так и потерял весь день, шатаясь по городу. Прошел улицы, выложенные брусчаткой, потом булыжником, потом просто немощеные улицы, а за ними протянулась тропинка, которая привела меня к панарским пригоркам и соснам.
12 июня
Заходил сватковский Ёська. Как ему удалось разыскать меня в Вильно? Попросил, чтобы я дал ему свои сборники стихов. Мы часто когда-то с дедом и отцом останавливались у него в корчме, поили Лысого, грелись. Помню, всегда у него — особенно в праздничный день — было шумно и людно, а в будни — грелись и пили водку возчики.
Где-то я прочел, кажется у Быстрона, что в давние времена мужиков заставляли пить водку, каждому крепостному назначали даже норму. Так и приучили народ к этому адскому зелью. Ныне, если у кого найдут самогон, карают тюрьмой, штрафом, а тому, кто донесет на самогонщика с его аппаратом, власти выплачивают довольно-таки значительные наградные. Ёсель рассказывал, что у них некоторые малоземельные крестьяне договариваются, выдают один другого, а потом деньги делят пополам.
В Студенческом союзе М. передал мне два стихотворения Ф. Каровацкого. Стихи слабые, печатать их пока нельзя. Но М. обещал показать мне еще несколько песен этого автора на белорусском и польском языках. Одну из них я когда-то слышал. Песня хорошая и боевая. Правда, написана она в «дедовском» стиле, напоминает немного волочебные песни.
Сегодня К. завел меня в недавно обнаруженные подземные галереи Доминиканского костела, где мы увидели горы мумифицированных трупов. Говорят, что во времена шведских войн, когда жителей Вильно косила эпидемия холеры, монахи стаскивали сюда мертвых и окуривали их дымом, чтобы остановить эпидемию. Поэтому трупы и своды подземных галерей черные. В одной из галерей монах-проводник показал нам раскрытый гроб, в нем в красном бархатном халате лежал какой-то магнат. Рядом — труп женщины с маленьким ребенком. Даже смерть не могла разжать объятий матери. Когда мы вышли на дневной свет, нам показалось, что мы вернулись с того света.
14 июня
Приеду домой и обязательно запишу все названия пильковских урочищ. Я помню только некоторые: Жуко́ва, Красновка, Пружанка, Свинарка, Барсуки, Мохнатка, Клетища, Великий бор, Тарчишник, Верхи, Неверовское, Бель, Дуброва, Синюха, Плесы. Болотные острова: Малышкин, Высокий, Пашков. Кроме названий урочищ остались еще у нас и названия шнуров. Не найдешь и пяди неокрещенной, безымянной земли…
Мне кажется, нет места, где нет поэзии. Поэзия всюду. Она вокруг нас, как воздух. Я ее находил и в тюремной одиночке, где были только голые стены. Правда, выпадали часы, когда я ее не видел, но это были часы моей слепоты.
В последние дни я начитался разных иностранных выдающихся поэтов, и в глазах моих выросли наши белорусские — не только выдающиеся, но и те, что ходят в звании «средних», а на самом деле являются поэтами, достойными более серьезного внимания.
15 июня
При каждой встрече с Ш. узнаю, что он открыл нового выдающегося писателя, художника. Я ему сказал, что не занимаюсь и боюсь заниматься подобными пророчествами. Помню, когда дома начинали говорить о наших доморощенных пророках, дядька Фаддей смеялся: «Все пророки в мокрый год вымокают, а в засушливый — высыхают. Не знаю только, откуда они берутся снова».
Прочел сборник «В красном углу» нашего белорусского ксендза Баки — Янки Былины. Я не буду критиковать автора, который взялся за непосильную для него работу. Язык и образы его очень примитивны, композиция напоминает воскресные проповеди в костеле. Но все же в стихах много искреннего чувства, а в байках — народного юмора.
16 июня
Кто-то, кажется Поль Фор, высказал мысль, что поэзией нельзя заниматься, с поэзией нужно родиться. Но у нас поэзией занимаются даже те, кого на пушечный выстрел не следовало бы к ней подпускать.
Навестил своих литовских друзей на Антоколе. Возвращался вечером. Спешить некуда было. Я поднялся на Замковую гору, откуда рукой подать до Трехкрестовой, увенчанной своеобразным памятником, видным чуть ли не из всех кварталов города. Возле могилы повстанцев 1863 года — группа туристов. У подножия креста — терновый венок. Вечерняя заря долго не догораем на шпиле, на колокольне кафедрального собора, которая, словно подъятый перст праведника, грозит городу, что погружается в мрак разврата, в адское пламя разноцветных рекламных огней ресторанов, баров, кино, магазинов…
На главной улице — Мицкевича — конная и пешая полиция: говорят, разыгрался какой-то скандал в ресторане «Штраль», со студентами подрались военные. Возле магазина остановил меня К. Довольно неприятный человек, но нужный: только через него я могу почти регулярно доставать в библиотеке советскую прессу. Уговаривает меня взяться за историческую тему. А во мне словно черт какой-то сидит: если кто-нибудь дает мне советы, он толкает все делать наоборот. К. хвалил мне анемичные стихи А. Бартуля. Поспорили. Я спросил K., читал ли он поэтов, стихи которых — к великому сожалению — печатаются только в обвинительных актах. Нет! А жаль!
17 июня
Целыми днями работаю над новыми стихами, делаю заметки, заготовки. Когда-нибудь да пригодятся. Стараюсь сориентироваться в джунглях различных современных направлений и школ. Как Фома неверующий, хочу до всего дотронуться своими руками, чтобы знать, что почем.
У нас часто говорят о верности традициям. Главной традицией должен стать бунт против всего, что отжило свой век, бунт против каких бы то ни было схем, а не наследование открытий прошлого.
18 июня
Записал золотые строчки из народной песни:
Загнал коня, без устали гарцуя,
Стоптал сапожки, до утра танцуя,
Шапчонку стер, в поклонах изгибаясь,
И промочил платок свой, утираясь.
А записал я это у бродячего музыканта, когда гостил у своего задубенского дяди Игнася. Музыкант возвращался с какой-то свадьбы и, сбившись с дороги, забрел на хутор. Дядька вывел его на большак и показал, в каком направлении идти. Долго в вечерней тишине слышался захмелевший голос музыканта и скрип его гармошки.
На рынке две женщины говорили о ком-то, кто живет в раю. Неплохая тема для сатирического стихотворения: «Направо от рая». Нужно будет подумать о ней, а пока записываю еще одну тему, она давно уже меня занимает: когда боги раздавали всем людям таланты, последнему человеку достался всего лишь смех, на который никто не обращал никакого внимания. Только потом с ужасом спохватились боги, что человек, вооруженный смехом, может оказаться более могущественным, чем они сами…
19 июня
Заходил полицейский — проверить, на месте ли я, не сбежал ли куда. Узнав из домовой книги, что я из Мядельской волости, начал перечислять знакомые деревни, поселки, поместья, в которых он бывая, когда служил в Кривичах.
— Не повезло,— сказал он.— После налета партизан на полицейский участок в тысяча девятьсот двадцать втором году понизили в чине и перевели в Вильно.
— Теперь у вас, наверно, меньше работы? — спросил я его.— Газеты пишут, что компартия распущена…
— Это я знаю, но коммунисты остаются коммунистами — вот беда,— ответил он и поспешил распрощаться.
Принялся за неоконченные стихи, хоть чувствую, что за плечами стоит недоброжелательный читатель и следит за каждым моим словом. Поэтому и дневник мой похож на какой-то тайник. Надеюсь, когда-нибудь я смогу извлечь из него то, что припрятано от лихих глаз и рук.
21 июня
Трудно расти, находясь среди людей, у которых нечему научиться, среди людей, которые сами не могут избавиться от своей западнобелорусской провинциальности. В книжном магазине на Остробрамской встретил нескольких «деятелей» и поругался с ними. Упрекают нас, молодых, в отсутствии должного уважения к старшим, к тому, что они сделали, и т. д. и т. д.
И сегодня у нас свиные рыла
Венчают венком лавровым.
(Гейне)
И в то же время болит сердце, когда видишь, как мы в лаптях бежим, задыхаясь, чтобы догнать соседей.
Заскочил в Студенческий союз просмотреть газеты и переждать грозу. Подошла К. Она будто бы интересуется белорусской поэзией.
— Что вас вдохновило на стихи? Любовь?
— Сначала любопытство, а потом злость на невероятное количество плохих стихов у нас.
22 июня
Сегодня пришли более подробные сведения о смерти Трофима. Не верю, что он мог покончить самоубийством… Он, как живой, стоит перед моими глазами. Мне кажется, вижу его в папиросном дыму (он много курил), при тусклом свете настольной лампы на Портовой, 9, в маленькой комнатке Нины Тарас и Зины Евтуховской, у которых мы часто встречались, или на Снеговой, у Лю, куда он всегда приходил под покровом ночи. Трудно найти виновного в его аресте и смерти. Могли его и выследить, но я больше склонен думать, что на его след навели те, с кем он вел переговоры по линии организации Народного фронта. Среди них были люди, враждебно к нам настроенные, и от них всего можно было ждать.
28 июня
Наступили так называемые «Дни моря». В эти дни железнодорожные билеты в Гдыню стоят гораздо дешевле, я и решил воспользоваться этим. Расходы по моему путешествию взялось оплатить варшавское Белорусское культурное товарищество, с тем условием, что я у них остановлюсь на несколько дней и выступлю на литературных вечерах. Неожиданно в вагоне встретил своего старого друга Ионаса Каросаса. Нам даже удалось устроиться в одном купе. Не отрываясь от окна, я с интересом смотрел на незнакомые мне пейзажи Центральной Польши, Приморья. На рассвете, когда поезд подошел к границе «вольного города Гданьска», кондуктор, опасаясь разного рода эксцессов со стороны гитлеровцев, предупредил пассажиров, чтобы не открывали окон. Так мы и проехали по заминированной территории, по земле, на которой уже тлел бикфордов шнур войны. Хоть никто не произнес вслух этого страшного слова, но смертельное его дыхание чувствовалось и в нашем молчании.
Поезд медленно прошел каким-то мрачным каньоном. На переброшенном через железнодорожное полотно мосту я впервые увидел двух фашистов со свастикой на рукавах. Так вот они — современные инквизиторы, которые превратили немецкую землю в громадный концлагерь, которые под гул маршей «Horst Wessel» и «Deutschlandlied» сжигают бессмертные творения человеческого разума. А там, где жгут книги, когда-то предостерегал Гейне, жгут и людей…
Все с облегчением вздохнули, когда Гданьск остался позади и мы увидели море. На рейде стояли грузовые, пассажирские и военные корабли, Как только наш поезд остановился на гданьском вокзале, мы все высыпали из вагонов на перрон.
Я впервые видел такие светлые, широкие, застроенные новыми зданиями улицы. Гдыня, как известно, была самым молодым портовым городом Польши, выстроенным за последние десять — пятнадцать лет на месте небольшого рыбачьего поселка. Может, поэтому новые дома, и портовые краны, и мачты кораблей мне показались декорациями к какому-то спектаклю, в котором участвуем и мы, хоть и не знаем ни своих ролей, ни того, чем этот спектакль окончится.
Признаться, хоть я впервые видел море, но столько раз мои современники, да и я сам рифмовали его в своих стихах, что оно не произвело на меня ожидаемого впечатления. Может, еще и потому, что все мы часто изображали его бурным, грозным, а оно сегодня было погожим, спокойным, и волны показались мне не больше, чем на моей Нарочи.
Наш экскурсовод, очень похожий на комика Макса Линдера и такой же, как он, безмерно щедрый на шутки, начал собирать нашу туристскую группу, чтобы показать Гдыню и порт. Шум. Галдеж. Я бросил всех и один пошел бродить по городу, благо в нем нельзя заблудиться,— отовсюду видно море и мачты кораблей, а улицы все широкие и прямые, не такие путаные, как в Вильно.
29 июня
Вчера поздно ночью вернулись на ночлег в свои вагоны. Вернулись уставшие от солнца, ветров, шума Балтики. Наибольшее впечатление произвел полуостров Хэль, похожий на желтый, раскаленный на солнце нож. Кто-то по самую рукоять вбил его в грудь моря. Может, потому оно и стонет днем и ночью? В поисках янтаря мы прошли далеко по лезвию этого ножа, то прячась в тень согнутых штормами сосен, то окунаясь в свежую кипень волн.
Почему-то совсем не хотелось спать. Разговор зашел о творчестве Уитмена, потом о национальном характере. Кстати, кажется, никто у нас этим вопросом не занимался. Сами мы себя захваливали прямо-таки до тошноты, а чужие люди часто незаслуженно и оскорбительно чернили нас. А характер каждого народа складывается не только из суммы одних положительных черт, но и из отрицательных. И наверно, есть много общих черт в характере разных народов, особенно близких. Однако есть у нас одна «своя собственная» отрицательная черта, которой, кажется, ни у кого из наших соседей не встретишь, сложившаяся в результате сложнейших исторических процессов: это безразличие, равнодушие к своему языку и к своей культуре…
Перед сном успел еще просмотреть газеты. Звонкие и пустые слова: пропаганда силы и «мацарствовости» — великодержавности, непобедимости. На кого все это рассчитано? Правда, эта пропаганда ничем не подкрепленного оптимизма некоторых так ослепила, что они и впрямь перестали видеть горькую и тревожную действительность.
Ночью наш вагон перегнали на другую колею. Долго с рожком стрелочника перекликался маневровый паровоз. Потом все затихло; только видно было, как в ночном небе что-то искал прожектор.
30 июня
Итак, я оказался на родине кошубов. Правда, в Гдыне не слишком легко встретить этих исконных хозяев Приморья, которых безжалостно уничтожали «крестом и огнем», онемечивали прусские юнкеры. Да и сейчас к ним относятся как к каким-то чудакам, неизвестно зачем придерживающимся своих обычаев и даже издающим газету на своей «гваре» — языке шершавом, словно прибрежный гравий, языке шумном и резком, как этот ветер, что свищет в рыбачьих сетях и приземистых прибрежных соснах.
С каменной горы открывается незабываемый вид на Гданьский залив. Возле пирса высится громада пассажирского корабля «Пилсудский». У берега я зачерпнул горсть морской воды. Она показалась мне не очень соленой. На волнах покачивалось несколько медуз. Низко кружились чайки. Я попросил фотографа сфотографировать нас с Каросасом. Мы и опомниться не успели, как он щелкнул своим аппаратом и вручил мне визитную карточку (Гдыня, Агентство фотографов-художников. Телефон 35-34), сказав: «После полудня можете получить свои снимки».
Потащился на рынок, где высились целые горы щучек, угрей, лещей, каких-то тесов, цершей, флендров, до́ршей, макрелей… Я начал записывать названия рыб, а потом бросил — все равно всех не перепишешь.
А на рынке — и у нас, и тут, в Гдыне,— чувствуется нехватка серебряной мелочи. Уж не начали ли ее придерживать — ведь в случае войны в первую очередь теряют свою ценность бумажные деньги.
1 июля
Утром приехал в Варшаву. Город еще спал. Только одни дворники, поднимая тучи пыли, заметали улицы. На вокзале меня встретил К. Мы сразу пошли к нему. Жил он в многоэтажном доме, в тесной темной холостяцкой комнатушке, заваленной газетами и книгами. Одно окно и то упирается в грязную, заплесневевшую стену. После завтрака К. ознакомил меня с программой моих встреч, и мы тут же начали ее выполнять. Дни моего пребывания в Варшаве, по-видимому, плотно будут заполнены разными деловыми встречами, а мне бы еще хотелось повидать и моих литовских друзей Жукаускаса и Кекштаса — они где-то тут учатся, и еще обязательно нужно было бы увидеться с Войтехом Скузой — инициатором создания организации крестьянских писателей Польши. Этими днями я прочел интересный сборник его стихотворений «Фарнале» («Возницы»), который открывался вступлением-манифестом:
«…Мещанское, а-ля футуристическое усложнение ритмов и метафор должно отступить перед естественностью простого слова, точно так же как должны отступить искусственные построения, созданные в безжизненных мастерских версификаторов, выверяющих каждое свое слово параграфами и бездушными правилами, перед лицом песни народной, рождающейся на улице, в час, когда возводятся баррикады…»
Еще не все ясно мне в этой «программе», но чувствую, что речь идет о революционной литературе, а это главнoe. Вернувшись домой, перевел несколько его стихотворений. Мне кажется, родословная крестьянской поэзии Войтеха Скузы ведет свое начало от гениального «Слова про Якуба Шелю» Бруно Ясенского.
На углу Мозовецкой и Траугута купил «Работника», чтобы немного войти в курс событий последних дней.
2 июля
Бесконечная ходьба по Варшаве. Признаться, впервые никого и ничего не остерегаясь, хожу по этому городу. Некогда даже присесть и записать свои впечатления. На вечере в Просветительском товариществе белорусов а Варшаве встретился с некоторыми старыми товарищами — студентами и рабочими. Подарили мне букет цветов и портфель, в нем я пообещал к следующей встрече привезти новые произведения. На вечере оказалось много незнакомых людей: наверно, были и такие, что пришли не только для того, чтобы послушать мои стихи. Поэтому в разговорах я старался не выходить за границы дел литературных.
3 июля
Когда шел сегодня выступать в Союз польских писателей (ул. Перацкого, д. 16, кв. 8), признаюсь, волновался больше, чем обычно, так как не знал, как там меня встретят, То, что мне было известно об этом Союзе, не могло меня особенно радовать. Во главе организации стояли люди с явными профашистскими симпатиями, близкие к правительственным кругам, и белорусский поэт был для них, вероятно, не более чем кресовой экзотикой, человеком, который чудом уцелел после стольких лет их хозяйничанья — полонизации и пацификаций Западной Белоруссии. Вечер должен был начаться в половине шестого. Пришел я минут на пятнадцать раньше. Меня встретил сам презэс — пан Гетэль (председатель Союза писателей), человек среднего роста с внешностью сытого купчика, которому «дело» приносит хороший доход. Он меня познакомил с присутствующими там польскими писателями.
Начал я со стихов, переведенных на польский язык (Яворским, Путраментом), а потом читал на своем родном языке. Не знаю, понимали ли мои слушатели то, что я читал по-белорусски, потому что кто-то в перерыве спросил у меня: «А что такое — «не варта тужыць»?» А когда я объяснил, Мальхиор Ванькович, выросший в Белоруссии, на Слутчине, и хорошо знавший наш язык, прибавил в шутку: «Коллега правильно понял: «не варта тужыць» — это «не стоит тут жить». На вечер зачем-то притащился и известный украинский националист — поэт Е. Маланюк, принес мне свой сборник «Перстень Поликрата». Там же я встретился с очень своеобразным поэтом и скромным человеком К. Вайнтраубом. Он подарил мне два сборника своих стихов: «Время вражды» и «Попытка возвращения». Гетэль спросил (не знаю, от кого он узнал), за что был конфискован первый мой сборник «На этапах», расспрашивал про белорусских писателей, работающих в Вильно, интересовался, какие у нас издаются газеты и журналы. Разговор у меня с ним не клеился, и я очень был благодарен Ваньковичу, когда он пригласил меня и еще нескольких человек к себе на обед.
Ночью долго не мог уснуть. Начал читать подаренную мне Ваньковичем книгу «Щенячьи годы» — книгу о его детстве. Мне кажется, в Польше многие сейчас испытывают некоторого рода «сантимент» к нашему языку, культуре. Но от этого до подлинной заинтересованности в белорусском вопросе — еще очень и очень далеко.
4 июля
В чайной на Маршалковской встретился с Урбановичем и Шидловским. Приглашали приехать к ним в Отвоцк, но я отказался — у меня еще было несколько запланированных встреч с писателями, да и не хотелось надолго задерживаться в Варшаве. Урбанович очень жалел, что я не могу познакомиться с его отвоцкими друзьями — рабочими и студентами, у которых не было возможности приехать на мой литературный вечер. Он рассказал мне, что рабочие-белорусы в Варшаве собираются издавать свою газету, и спросил, не согласился ли бы я быть ее литературным редактором. Я поинтересовался, кто будет финансировать этот орган. Урбанович ничего конкретного сказать не мог, Попытка издания газеты только на общественные средства, без поддержки какой-нибудь массовой организации, мне кажется делом не только трудным, но и безнадежным. Что до моего участия в газете, так мне хотелось еще посоветоваться с некоторыми моими виленскими друзьями, и особенно с Кастусем. Урбанович обещал даже, если я переберусь в Варшаву, подыскать для меня какую-нибудь работу, чтобы я смог тут кое-как прожить. Признаться, идея эта мне понравилась: очень уж надоело сидеть без дела и ждать неизвестно чего. Одно время я собирался было уехать в Хожув, где, как писала Лю, ее свояк Л. Бляттон может помочь мне найти работу на разборке старых фабричных труб. А потом я думал податься в Чехословакию или Литву, где постарался бы поступить в университет. Из этих стран не так трудно было снова вернуться в Западную Белоруссию. За нелегальный переход границы давали всего несколько месяцев тюрьмы. Можно было б, заранее договорившись с товарищами, попробовать осуществить этот план, но я все откладывал и откладывал: как и все мои друзья, ожидал перемен. И чем больше затягивалось это ожидание, тем с большим упрямством я оставался на своем, может, совсем никому не нужном посту: вел переписку с бывшими корреспондентами и сотрудниками «Нашей воли», «Белорусской страницы», газеты «Попросту», с поэтами, которые сгруппировались вокруг «Белорусской летописи» и «Колосьев»…
Вечером был у Вайнтрауба. Его очень симпатичная жена, пани Иоанна, угостила меня чаем с пончиками. Гостеприимные хозяева приглашали, когда я буду снова в Варшаве, заходить к ним. Прощаясь, я пообещал прислать им свои сборники, а Вайнтрауб — договориться со знакомыми редакторами, чтобы они регулярно высылали мне свои газеты и журналы.
Когда я вышел от Вайнтраубов, Маршалковская уже сияла разноцветными огнями витрин и реклам. Сейчас Варшава показалась мне очень красивой, хотя какая-то тревога чувствовалась в ее шумной жизни. На стенах домов виднелись большущие плакаты. Я думал, что это реклама нового фильма, но, приглядевшись, на одном из них увидел портрет маршала Рыдз-Смиглы и аршинными буквами написанные его слова: «Не только одежды, но и пуговицы от нее никому не отдадим». А на другом: «Маршал, веди нас вперед!..» Куда веди? Против кого? Видно, крутая заваривается каша! Нужно скорее возвращаться домой. До отхода поезда оставалось еще несколько часов. Г. показал мне громадное здание варшавского политехникума, когда-то построенного архитектором С. Шиллером на средства варшавских мещан, собиравшихся достойно встретить царя, да тот побоялся приехать. Это здание давно уже стало историческим. В продолжение последних десятилетий в нем состоялось немало бурных студенческих митингов, революционных выступлений.
Мои варшавские друзья, старые и новые, обещали прийти на вокзал проводить меня. Не люблю я самой процедуры долгих прощаний, да и вообще — прощаний.
Очень жалею, что мне не удалось после литературного вечера, на котором был Михал Забэйда-Сумицкий, зайти к нему и еще раз поблагодарить за его неповторимые песни и за участие в организации моего турне. Мы все с ним встречаемся на шумных перекрестках, и ни разу не довелось нам посидеть в спокойной домашней обстановке, поговорить о литературе, искусстве. А теперь, когда на каждом углу висят плакаты, призывающие к обороне, к готовности сражаться (а это значит, что опасность войны вплотную приблизилась к нам),— кто знает, когда снова сойдутся наши крутые пути-дороги?
5 июля
Этот Враль Вралевич Эссерман
От папаши (если разобраться)
Получил в наследство красный бант
И мировоззрение тунеядца.
Все чаще и чаще убегаю в страну Иронии — убегаю от непрошеных гостей, затхлого воздуха и банальности. Приехал по своим делам мой земляк Н. Соседи о нем когда-то говорили: очень любит на сенокосе закосить за чужую межу, на поле зажать чужое жито, на базаре выторговать, в корчме выпить и покурить на чужие деньги, а у попа получить отпущение грехов за тухлые яйца.
На Цвинтарной встретился с Настей Стефанович. В 1932 году она больше двух месяцев прятала меня от всяких легавых. Мужа ее, сапожника, дома не застал. А жаль, Я все не теряю надежды при помощи друзей подыскать хоть какую-нибудь работу Кастусю. Сегодня рассказал ему про свои варшавские встречи, впечатления. А он про свои невеселые дела. Голодает. Хорошо, что Лю позвала на обед, и ее мама, чем могла, накормила нас. И все же, несмотря на все невзгоды, Кастусь держится, как солдат на своем посту, хоть те, что его поставили, может, давно и забыли про этот участок фронта. И он сам это знает. Но все равно — не падает духом. Я с восхищением смотрю на него и вспоминаю балладу Н. Тихонова о гвоздях.
6 июля
В рукописный фонд Белорусского музея отнес очередную порцию грипсов — тюремных стихов. Нужно будет посоветоваться с Кастусем, что с ними делать. Маленькое утешение, что, спасенные из тюрьмы, они, как забальзамированные, будут лежать в музее. Ищу июньский номер «Литературы и искусства». Слышал от Я. Шутовича, что там напечатана остроумная статья-памфлет Михася Лынькова «Про некоторых Угрюм-Бурчеевых, или Приключения одного Лингвиста».
Легенда нашего времени: Маркони будто бы покончил самоубийством, чтобы только не отдать Муссолини открытые им лучи смерти.
Снова получил длиннющее письмо от X. Эпистоломания его стала хронической болезнью. Когда-то советовал ему писать только о делах серьезных — о других будет у нас время поговорить и на том свете.
Почти полдня провел в Бернардинском парке. В ожидании Кастуся я примостился на скамейке, возле какого-то толстого и круглого, как дождевик, клерика, который сидел, углубившись в свой бревяж. И я стал просматривать последний номер «Сигналов», время от времени поглядывая на аллею, где играла орава детей и проплывали тени облаков. Они были тяжелые, серые, похожие на военные корабли, которые я видел недавно на Гданьском рейде.
Сегодня долго говорили с Кастусем о нашей будущей работе. Пришли слухи из Франции, что партия будет восстановлена. Но сколько уже было подобных слухов!
Начитавшись Гейне и Виткацкого, принялся за сатирические стихи. Сатира иногда помогает более ясно увидеть свои мели, последние станции отживших свой век литературных направлений.
Все больше убеждаюсь, что поэма моя распадается на части. Мне их и скреплять не хочется. Я даже не переживаю своей неудачи. Думаю, что некоторые лирические отступления могут существовать как отдельные стихи. Ломаю голову: какой должна быть новая эпика? Анахронизмом веет от поэм, в которых зарифмованы одни события. Да и в современной лирике происходят тектонические сдвиги. Я не могу их еще определить, очертить их границы, но уже чувствую в творчестве некоторых современных поэтов. Видно, конфликты и баталии между классицистами и романтиками, романтиками и позитивистами были далеко не последними боями на литературной ниве. Да, видно, не конфликтов, не соревнований нужно бояться, а отсутствия их.
Получил подстрочники двух стихотворений Д. Пампутиса. За последние годы я немного лучше узнал литовскую поэзию. Самое интересное, что у наших соседей начала развиваться и проза (А. Жукаускас, И. Радзюлис, П. Свигра, В. Русакайте), чего нельзя сказать о нас. Интересная статья о литовской литературе появилась в «Сигналах» (15/III 39) Ионаса Дагыса (Каросаса). Если преимущественное развитие поэзии перед другими жанрами — явление, характерное для всех молодых литератур, так что-то уж очень затянулась наша молодость. Никак не можем повзрослеть. А пора.
От украинских друзей получил два тома М. Черемшины и несколько тетрадей «Истории украинской культуры»; она, кажется, начала выходить в 1936 году. Кирилюк пишет, что скоро выйдет антология украинской поэзии «Пятьдесят лет по эту и ту сторону Збруча».
Сегодня наш хозяин пан Шафъянский, придя из своего учреждения, рассказывал, что их инструктировали, как спасаться во время воздушной тревоги: нужно копать окопы на огородах, скверах, бумажными полосками заклеивать окна, запасать ведра с песком и водой, багры, лестницы для тушения пожаров. Слабое это спасение при современном уровне техники уничтожения, когда шквал артиллерийского огня (я видел это в кино) сметает все я а своем пути. Роль солдата низведена до роли мишени, предназначенной для того, чтобы своей грудью остановить пулю. Расстояние между жизнью и смертью сократилось в сотни раз.
Перед сном перечитал — уже в который раз! — одну из самых трагических колыбельных — «Колыбельную» Ф. Богушевича.
Наметил программу-минимум на завтра: прочесть сборник стихотворений Н. Кубинца «На новый рубеж» и, вооружившись словарем, «Вечный день» Г. Гейма.
7 июля
На Погулянке гремит военный оркестр. Кажется, Платон говорил, что музыка плохо влияет на духовное развитие. Наверно, он имел в виду военную музыку. Видно, и в Древней Греции перед битвой играли трубы…
На несколько минут забежал ко мне К. Попросил, чтобы я дал ему на время свои сборники. Собирается что-то писать обо мне для зарубежной печати. Рассказывал про белорусскую литературу в Аргентине, Франции, Чехословакии. Я сказал ему, что не верю в будущее литературы, не имеющей живой связи со своим народом, своей землей.
Наконец удалось поймать номер «Проста з мосту» с очерком Ваньковича о Западной Белоруссии. Непонятно, зачем он в этом очерке напечатал отрывок из неумного письма К.? Была бы немного другая у нас ситуация, наверно, пришлось бы вступить в полемику с авторами и очерка и письма.
Перелистываю последние страницы наших журналов и снова убеждаюсь, что у нас нет серьезных критиков, к чьему голосу стоило бы прислушаться. Все заняты одним: доказывают, что наши поэты выдающиеся, гениальные. Хоть сегодня вези их на всемирную выставку. И безбожно путают совершенно разные вещи: истинную ценность и популярность, забывая о том, что последняя часто складывается из элементов уцененных, утративших свою самобытность, оригинальность.
8 июля
Понемногу отхожу от старой метафоры. Ищу новую. Время перестройки — самое трудное. В условиях отсутствия серьезной критики и требовательного читателя я мог бы еще много лет писать так, как пишу сейчас, но я самому себе перестал бы быть интересен. Поэтому-то мы такие пресные и скучные, что открываем бесспорные истины.
Впервые зашел к Р. В комнате — не повернуться. На окне, на этажерке, на креслах — книги, газеты, статуэтки, безделушки. Может быть, некоторые заполняют свое жилье подобными вещами потому, что в детстве у них не было никаких игрушек? Больше всего мне у него понравилась керамика. Ею заставлены все полки. Нашел даже несколько петушков, мисок, обливных гляков наших мядельскнх гончаров. Возле дверей стоят два бюста из глины: Мицкевич и Пилсудский.
— Не дерутся? — спросил я у хозяина.
— А я их потому и сделал без рук. Правда, иногда по ночам спать не дают — переругиваются.
Дома принялся за «Коричневую книгу» — книгу о преступлениях гитлеровцев, перед которыми бледнеют все ужасы Апокалипсиса.
В связи с отъездом в Пильковщину у меня столько дел, что не знаю, успею ли все уладить. Необходимо увидеться с Кастусем, с дядей Рыгором, с редактором «Колосьев», вернуть взятые книги.
Перекусили в ресторанчике на Большой улице, где обедала группа студентов-корпорантов. У некоторых на шляпах поблескивали эндекские фашистские значки — «мечики хароброго». Из-за темной, как сутана, ширмы появился скрипач. Он долго настраивал скрипку, пока не полились из нее тягучие, как дождь, звуки. Возле буфета сидел огромный сибирский кот. По тому, как все его гладили, ласкали, видно было, что это любимец ресторана. Кот сидел, зажмурив глаза, и, кажется, единственный из всех слушал скрипача — все остальные шумели, смеялись, разговаривали — словом, были заняты своими делами.
9 июля
Возле автобуса встретил Д. Он рассказал мне любопытную историю. В их деревне нашли труп провокатора. На вопросы полиции крестьяне отвечали, что он убит молнией. Несколько человек даже подписались под протоколом, в котором было записано, что они видели тучу и слышали гром. И полиция, чтобы не поднимать лишнего шума, вынуждена была согласиться с этой версией.
Сегодня возвращался домой знакомой дорогой: Вильно — Смаргонь — Вилейка — Куренец — Костеневичи. Перед Куренцом — небольшой объезд. Человек десять дорожных рабочих тяжелыми молотами дробили камень. Правду говорил мой дед: «Деньги и камень бьют». В Костеневичах у знакомого лавочника оставил свой чемодан с книгами и пошел к сестре в Сервачи. Сервачи когда-то были богатым имением магнатов Козлов-Поклевских. Один из них — участник восстания 1863 года — погиб в бою с казаками. Там, где происходила эта битва, и теперь стоит громадный деревянный крест. А на месте имения теперь хутора и такое количество полевых стежек, что я едва выбрался к хате Лётков.
Все были дома. Ужинали. Сестра поставила передо мной миску с молоком и тарелку с картошкой. Давно уже я не ел таких лакомых вещей. Старик, как всегда, начал рассказывать об Америке, где он больше двадцати лет проработал грузчиком. Польша ему не нравилась. Ругал эти порядки. При царе, говорил он, хоть и пастухом был, а жилось интересней.
10 июля
Спал на сеновале. Первую ночь на новом месте мне почему-то всегда не спится. Проснулся рано. На берегу Сервачи нашел какую-то лодку и на ней доплыл почти до самой мельницы. Когда вернулся — Бронька уже ждал меня с топтухой. Стали ловить рыбу. Река еще не остыла после вчерашней жары, но все-таки нас прохватывало легким холодком, когда мы брели по лужам и заводям, поросшим густым тростником и душистым аиром. И хоть плохие из нас рыбаки, но трех небольших щучек мы все же принесли домой на завтрак. И Вера, и Бронька уговаривают меня погостить у них еще. Но некогда — дома рабочая пора. Вечером обещали отвезти меня в Пильковщину. А пока нужно снова пойти на речку, завалиться под какой-нибудь ракитовый куст и перечитать захваченную с собой в дорогу литературу и письма, ждущие ответа. На конвертах — марки с портретами королей, маршалов… Многие собирают их, коллекционируют. А я и письма вынужден сжигать. Помню как-то прокурор задержал было письмо от Лю. Она писала, что Олесь Карпович, с которым я вместе сижу в Лукишках, может научить меня танцевать. Потом на суде прокурор допытывался, что следует подразумевать под словом «танцевать». А танцор из Карповича действительно был знатный: танцами он, когда был студентом в Праге, не раз зарабатывал себе на хлеб.
За рекой слышится звук рожка. На него откликается стадо коров, что лениво бредет к водопою.
11 июля
О Аполлон! Прости мне все мои прежние стихи-однодневки! Обещаю больше их не писать. В пятый раз переделываю новое стихотворение, и ничего не получается. Видно, на несколько дней следует его отложить — я перестал понимать, что хорошо, что плохо. Осталось только чувство неуверенности и недовольства собой.
Под вечер приехали из Заворначи три подводы с погорельцами. Отец дал им по лукошку ржи. Предложили им заночевать, но они отказались и поехали просить подаяния дальше. Долго еще в тишине сумерек слышалось тарахтенье колес.
12 июля
Сушил сено в Неверовском. Прилег на минуту под ольхой и вдруг почувствовал что-то холодное на ноге. Посмотрел — гадюка! Осторожно взял сук, что оказался под рукой, и отбросил ее. Убить не удалось — спряталась под пень. Я долго ее подстерегал, а когда управился с копной, наносил сухого можжевельника и разжег огонь вокруг пня. Но не оказалось времени выслеживать гадюку. Со стороны Езуповой межи, разметая покосы, шел вихрь. Я навалился с граблями на свою копну. Думал, наделает он мне дел. Но вихрь неожиданно повернул к болоту, взметая тростники и лозовые кусты.
Возле реки кто-то выстрелил. Наверно, по уткам, потому что вскоре целая стая их пролетела над Неверовскими пуньками. Усевшись на верхушках елей, перекликались дикие голуби, а на Мохнатке гулко переговаривались рожки пастухов.
Когда я усталый возвращался домой, мне чудилось, что на плечах у меня огромный мешок, полный запахов сена, жары, звона оводов, птиц. Я шел медленно, чтобы не нарушить покоя земли, потому что и она, мне казалось, устала. Болото покрылось уже довольно высокой отавой. После последних дождей на ржавых прелинах и палах пробились светло-зелеными светлячками осока, овсюг, аир. Казалось, ногам теплее от этого зеленого пламени.
Вечером сел читать привезенную из Варшавы поэму В. Шевчика «Ганыс». В польской литературе наметился своего рода «ренессанс» поэмы: Скуза, Добровольский, Чухновский, Пентак, Шенвальд…
Федя принес от нашей учительницы почту. В одном письме — стихи А. Кривича. Новый поэт или новый псевдоним? В другом Шутович пишет, что собирается дать в «Колосьях» подборку стихов Я. Пущи из его сборника «Тени на руинах», что в Минске обсуждается проект изменения белорусского правописания и морфологии и некоторые из писателей (И. Гурский, В. Борисенко) ратуют за отмену «аканья» и, наконец, о конфликте между ксендзом Адамом Станкевичем и фашистским «Белорусским фронтом», в котором раскритиковали серьезную работу отца Адама «Литуанизмы» в белорусском языке». Может быть, и не все слова, приведенные автором, можно считать «литуанизмами», но факт остается фактом: тесная совместная жизнь двух народов — литовского и белорусского — оставила глубокий след в их языках.
Я думаю, что немало белорусских слов можно обнаружить и в литовском языке, подобно тому как мы находим их в польском языке Адама Мицкевича.
На конвертах, кроме обычного почтового штемпеля, стоит клеймо: «Помни о своевременной выплате займа противовоздушной обороны».
Открытка от У.: «Этими днями брат со всей своей родней переехал поближе к Западной Европе». Это значит, что еще одну группу политзаключенных перебросили к западной границе, чтобы в случае войны они сразу попали под огонь или в руки немецких фашистов.
А это еще несколько крошек народной мудрости, которые я сегодня собрал за столом во время ужина:
«Время раскрывает тайны»;
«Молодик на третий день умывается»;
«Богатые деньгами — бедны совестью»;
«Не ставь хату ни из сухостоя, ни из бурелома, чтоб не привязались хвори»;
«Не руби поставни, чтобы и дома не было колотни»;
«Стрелец стреляет, а хозяйство гуляет»;
«Очернил черней земли».
19 июля
Пишу Ваньковичу о его книге «Щенячьи годы»:
«…Этими днями кончил читать Ваши необыкновенно живо, занимательно написанные воспоминания о годах Вашей юности, о далеком прошлом, известном мне только из рассказов дедов, что еще помнили барщину и крепостное право. Естественно, в их рассказах это прошлое представало в менее привлекательных красках, чем у Вас, потому что именно они вынесли на своих плечах всю тяжесть чудовищной эксплуатации, именно они, сняв шапки, с низким поклоном, просили дерева «на пять крестов». Мрачная тень лежала и все еще лежит на судьбе нашего народа.
Ваша талантливая книга о многом заставляет забыть, многое простить, заставляет смотреть на жизнь «из другого окна» — окна панского замка, из которого легче восхищаться красотой природы белорусской земли, где прошло Ваше детство. Чудесная это земля! И мы ее любим, хотя Вам любить ее было гораздо легче…»
Вечером допишу письмо и отправлю почтой.
Отец закончил клепать косы. Пока роса — косили по чернолесью, по ольшанику, где нельзя даже размахнуться, потому что в траве полно мелких сучьев. Дед ворчал, что весной не подгребли, не подобрали хворост, а потом, как водится, стал поучать, как нужно жить и хозяйничать. Обычно я не прислушивался к его советам, да они вряд ли мне пригодились бы, но в них много любопытного, такого не найдешь ни в одной книге. Вот и сегодня, рассказывая о мучениях своего дяди, он неожиданно заключил: «Поэтому никто, даже моя тетка не была к нему такой доброй, как смерть… Когда его хоронили, я удивлялся: почему самая тяжелая сырая колода легче, чем гроб, сбитый из ее сухих досок…»
Когда ветер согнал росу, мы подались ближе к приболотью, где трава была податливей. Под косой зазвенело шмелиное гнездо, не было только времени посмотреть, есть ли у этих луговых лодырей хоть какой-нибудь мед. А когда гнал второй покос, в шмелином, уже вырванном из кургана гнезде хозяйничали вороны, они целый день вместе с аистами ходят за нами. Издали аистов трудно даже отличить от косцов: и рубахи у них белые, как у нас, и идут по сенокосу такой же размеренной и неторопливой походкой.
20 июля
Получил письмо от Вайнтрауба. Он живет сейчас в Закопанах, вилла «Ямбар», по дороге к Белому. Просит поскорее выслать подстрочники стихотворений «Вырай», «Над курганами», «Под мачтой» и подстрочники моих басен.
Ходил в Кривичи за лекарством для матери, она снова тяжело заболела. Достал несколько таблеток препарата «Тогаль» от ревматизма. На обратном пути остановился у своего задубенского дяди Игнася. Снова виделся с Макаром Хотеновичем. Переживает старый путиловец общую нашу беду. Когда и кто из нас мог предположить, что, оставаясь на свободе, мы будем осуждены на бездействие — да еще в такое предгрозовое время? Какому черту удалось посеять ядовитое зелье недоверия к человеку?! Страшно подумать, какой черный урожай оно принесло.
Был свидетелем смешной сцены. В огород дяди Игнася, огороженный какой-то проволокой, забрела соседская лошадь. Тихон первым увидел ее и закричал:
— Ты куда, волкодавина? Ах, чтоб тебя! Гляди, Марыля, что творит! Уже скачет в капусту…
Марыля высунула голову в окно:
— Ах, чтоб тебя разорвало! Гляди, Игнась, это быдло безрогое уже кочаны хрупает…
Игнась потихоньку, чтоб не свалиться, слезаеет печи.
— Ах, падла ненасытная! Уже и до свеклы добирается! Куда тебя, плута этакого, черт несет!
— Тю-га! — кричат все трое на лошадь, которая спокойно, хорошо, видно, зная меру рачительности хозяев, пасется себе на огороде.
Теперь я понимаю, почему у них такое запущенное хозяйство, почему за последние годы они так обеднели. Дядя — больной, а дети — кто куда. Правда, и налоги на хутора их крепко прижали. Гектаров стало больше, а земля — хуже. Да еще нужно платить за эту проклятую парцеляцию (хуторизацию). Пугают еще, что могут заставить произвести осушку, мелиорацию. В результате всего этого придется им тогда платить казне за свою землю, помимо податей, в несколько раз больше, чем оная стоит. Фактически крестьянин уже во второй раз выкупает землю: в первый раз — у панов, второй раз — у панского государства. И отказаться никто не имеет права, так как все это делается в интересах «обороны Восточных Кресов», находящихся на особом пограничном — волчьем режиме.
Думал засветло добраться домой, но уже за Малиновкой нагнала меня ночь. Тишина, что сродни болотной тине… Она начинает затягивать и остров, на котором я очутился после шторма.
В темноте ощупью перешел через дырявый Навранский мост. Дальше дорога мне уже лучше знакома, но на дубовском поле она такая каменистая, что идти пришлось очень осторожно, обходя кучи дробных камней и отдельные валуны.
21 июля
Далеко за полночь. Осталось написать несколько писем, чтобы утром отослать их с Виктором Глинским в Мядель. Настольная лампа с белым абажуром — невиданная роскошь в Пильковщине, привезенная тетками из беженства,— бросает свет на этажерку с книгами, которую я смастерил из неободранных березовых прутьев, на коричневые кругляки стен и на потолок, где из балок всегда торчат крюки. На них дядя Фаддей вьет веревки, повода, вожжи, путы, кнуты, оборы для лаптей. У степи, на толстой осиновой колоде, стоит граммофон. И его привезли из беженства. Видно, отцу очень хотелось удивить своих стариков этой городской выдумкой, если он с того края света притащил его в нашу болотную глушь. Сперва на нем часто играли, потом — вышли иголки, побились пластинки, и он стоит, наставив на комнату свою трубу, словно какое-то громадное ухо, и слушает, как шумит за окнами лес. Все, что в хате, отражается в висящем на стене разбитом зеркале. Трещины зеркала кажутся мне линиями, которыми кто-то перечеркнул и меня, и мои рукописи, и эту ночь.
22 июля
Из Вильно пришли известия о новых арестах, высылках в Березу, о разгуле цензуры. Придет ли время, когда можно будет писать всю правду? Сейчас разрешается писать только о вещах, приятных властям, но короток век таких произведений. Можно писать и о неприятных явлениях жизни, но тогда — очень короток век автора. Выбор, можно сказать, богатый.
Прочитал несколько теоретических работ из серии «Вопросы поэтики». Нудно. Все эти литературные каноны кажутся мне чем-то вроде колодок. Знать их не вредно, но пользоваться ими лучше предоставить кому-нибудь другому. Я только завидую тем, кто умеет заранее разрабатывать планы своих произведений. Я о том, что напишу, узнаю от самого себя в последнюю минуту. Поэтому мой «творческий процесс» похож на заклинание духов, которые не всегда мне подчиняются.
24 июля
Обильная роса и глубокая, бездонная тишина. Современные авангардисты сказали бы наоборот: глубокая, бездонная роса и обильная тишина. Мы — отец, дядя Фаддей и я — прогнали покосы и все, почти одновременно, остановились, чтобы послушать, как далеко разносится эхо от звона наших стебачек [39]. И что самое удивительное, был отчетливо слышен далекий, за много километров, перестук колес поезда, который шел, наверно, где-то на участке между Княгинино и Кривичами.
Когда Федя с Милкой принесли на сенокос завтрак, подошел Симон. Сокрушался, что куда-то ушли кони. Это Симону когда-то нагадали цыгане, что он будет царем. И Симон, кажется, поверил в это. Всю жизнь дружит с цыганами, они всегда у него останавливаются обозом. Он вместе с ними дымит махорку, варит затирку, меняет коней, а когда выпьет — поет цыганские песни.
…Записал у своих домашних названия нашей флоры: костяника, молочай, хвощ, пырей (цветет, как рябина, кремовыми цветами), тысячелистник, подберезка, гусиная лапка, гречанка, осот, аир, репейник, трилистник, багульник, рогоз, овсюг…
25 июля
Мне иногда кажется, что вокруг меня существует много такого, чего я еще не вижу, не слышу, не чувствую! Проваливаюсь в своего рода пильковский агностицизм. И разобраться во всем этом некогда…
Пришлось бросить свои философские раздумья — надвигалась гроза — и попроворней управляться с вывозкой сухого сена с болота.
К соседу Миколаю на его сенокос приехали купцы. Шум. Хохот. Видно, обмывают барыши. Сам Миколай ходит, пошатываясь, болотными, гадючьими стежками и отмеряет косцам делянки.
Вечером, когда пошли с дядей спать на сеновал, по гулкой осиновой щепе нашей крыши забарабанил частый дождь. Но и он не смог унять подвыпивших гостей соседа. Долго еще сквозь шум дождя слышались голоса, а кто-то несколько раз делал попытку затянуть «Последний нонешний денечек…»
26 июля
Разомглилось, раздождилось. В Купеле вчерашние покосы лежат затопленные в воде. Придется выгребать и витками выносить на сухое. А пока что настроил детекторный радиоприемник. Правда, аппарат капризный, часто портится. Но все же хоть буду знать, что творится на белом свете. А творится такое, о чем лучше было бы и не знать. Когда начинаешь думать — ищешь виновников неумолимо надвигающейся трагедии. И тут небольшое утешение, что самого себя ты считаешь невиноватым. Нет людей, в том числе и писателей, которые не несли бы ответственности за происходящее на земле.
Снова дождь. Видно, сегодня уже не пойдем косить. Отец, сгорбившись, под клетью отбивает косу. Из Паморачины. пришли к дяде Фаддею за лекарством от «кровавки». А часы мы забыли завести. Стоят. И неизвестно: то ли это от туч потемнело, то ли уже вечереет. Порывы ветра раскачивают натянутую между хатой и клетью антенну. В наушниках сквозь шум, писк, треск и другие помехи едва пробивается знакомая мелодия. Поет Лариса Александровская.
28 июля
Лю пишет о своих домашних делах, о наших фотокарточках, которые она взяла у Здановских. Белорусский номер «Сигналов» она еще не видела. А может, он и не поступал в продажу? Нужно будет попросить Янку Шутовича, чтобы он прислал мне хоть авторский экземпляр, потому что в Мяделе «Сигналы» и со свечой не сыщешь.
В поле теплый ветер. Можно было бы начать стихотворение:
Ветер свистел, пока я не вырвал
Свисток у него…
Вайнтрауб прислал в письме полные тревоги стихи Броневского. Только успеет ли набатный голос поэта-трибуна разбудить бдительность народа, усыпленную великодержавными, клерикальными и профашистскими колыбельными о единстве (которого никогда не было), о полной готовности (только не к обороне, а к новым расправам с рабочими и крестьянами) и дружбе… с фашистской Германией.
29 июля
Набросал черновик письма Вайнтраубу:
«Дорогой друже! Я получил Ваше письмо, за которое искренне Вам благодарен,— оно принесло в мой глухой уголок глоток воздуха. Последние вести от друзей из Вильно и провинции полны ропота и жалоб на жизнь. Одни — не имеют возможности писать, потому что мешают непрерывные визиты ангелов-хранителей, другие — болеют после Березы, третьи — не могут найти выхода из нужды и несчастий. И все-таки, несмотря на все это, осенью думаем взяться за издание своего журнала. Недавно из тюрьмы вышли два наших поэта. Итак, прибыло пополнение… Не знаю, правда, удастся ли мне нынешним летом выехать в Вильно и найду ли я там какую-нибудь работу. Слышал, что в «Вядомостях литерацких» была заметка Станислава Бруя о моем авторском вечере. Он, говорят, причесал меня под Есенина. С нетерпением жду последнего номера «Сигналов». Предыдущие номера получил. Спасибо. В газете «Наруд и паньство» (№№ 23-24) прочел дилетантскую статью П. Ластовки о нашей поэзии, а немного раньше — очень хорошие переводы стихов, сделанные Вами и Яворским. Еще не знаю, как обстоит дело с четвертым номером «Колосьев», посвященным польской литературе. Надеюсь, что, когда приеду в Вильно, нам удастся выпустить такой же номер «Белорусской летописи». Сегодня пошлю письмо Янке Шутовичу и попрошу его выслать Вам годовые комплекты «Колосьев». Боюсь, что не успею вовремя написать для «Сигналов» статью о современной белорусской литературе: все эти дни не выпускаю косы из рук. Вместе с письмом посылаю Вам подстрочники басен…»
30 июля
Вчера проходил мимо слободского кладбища. Оно напоминает громадный каменный завал памятников-валунов. Склон горы, как оспой, изрыт картофельными ямами. Ночью тут можно голову сломать. На старой сосне, что недалеко от могилы дядьки Тихона, гнездятся аисты. Хорошее они себе выбрали местечко!
Вечером долго сидел над стихотворением о родном языке. Родной язык! Он дается человеку вместе с сердцем при его появлении на свет. И по тому, как звучит твой язык, твоя песня, можно почувствовать, как живет народ.
А стихотворение не получилось, хотя, кажется, я продумал его до последней точки. Пришлось отложить. Когда-нибудь в другой раз вернусь к этой важной теме — чем больше по своему значению тема, тем более глубокого решения она требует. Кажется, это Виткевич говорил, что хорошо написанная капустная голова выше плохо написанной головы Христа.
Переписываю продолжение своего «Силаша».
2 августа
Наш сосед Захарка Колбун привез с последней ярмарки целый мешок новостей про войну, которая должна начаться на этой неделе. (У нас всегда каждому событию назначают точную дату, как-то даже конец света был назначен на Спаса, за два часа до восхода солнца.)
Захарка — интересный человек. Век свой он прожил в постоянной надежде на лучшую жизнь, а ту, что выпала на его долю,— и голодную, и холодную, и бесприютную — словно бы совсем и не считал своей жизнью, а так чем-то, только по какой-то ошибке ему доставшимся. За последний год он заметно осунулся, постарел. Быстро у нас тут стареют люди, только сосны в бору с годами подымаются все выше и становятся все более и более могучими…
Уже второй год в западнобелорусской литературе царит смерти подобная тишина. Прекратилась борьба за качество, за идейность. Ни атак, ни фронтов, просто так. Каждый, словно улитка, забрался в свою раковину и живет отдельной жизнью. Мы даже не заметили, как пролегла между людьми граница недоверия,— теперь перейти ее труднее, чем ту, что огорожена колючей проволокой, обставлена сторожевыми вышками; и разрослась на несусветной лжи и демагогии вражеская пропаганда, которая почти не встречает отпора. А если и встречает, то с опозданием. А за это время нарастают пласты нового вранья. Как недостает нам трибуны, чтобы все поставить на свое место, чтобы, как прежде, с нами вынуждены были считаться! Хорошо еще, что никак не удается забить радиопередачи из Минска,— их слушают не только крестьяне, но и осадники, и государственные служащие, и военные. Недаром правительственные круги упорно пытаются заглушить этот голос с востока. За слушание радиопередач из Минска полиция уже многих штрафовала, судила, высылала в западные воеводства.
Под руку попали два интересных стихотворения украинского поэта Макара Кравцова. Попробовал их перевести. Получилось не совсем как хотелось… Интересно, кто этот Макар Кравцов? Есть еще и Богдан Кравцов — автор сборника стихотворений «Сонеты и строфы». Чтоб не затерялись, нужно переписать хотя бы и черновые переводы этих двух стихотворений Макара Кравцова.
После знаменитых «Окон» [40] до нас доходит очень мало новинок украинской литературы. Единственным источником, где еще можно кое-что раздобыть, является кружок украинских студентов в Вильно. А нам, белорусским писателям, нельзя не знать литературы братских славянских народов — русской, украинской, чешской, словацкой, болгарской…
3 августа
У нас часто искушают писателей просьбами рассказать о своей работе. Сделать это увлекательно и интересно удалось разве что одному Маяковскому. Использовать подобные «исповеди» невозможно — за пределами рассказанного остается главное — талант, индивидуальность, человеческая неповторимость и тысячи, тысячи случайностей, которые невозможно предвидеть. Помимо всего — рассказы эти относятся к жанру воспоминаний, это оглядка на прошлое, а этим всем нам еще очень рано и небезопасно заниматься.
Все последние дни не было свободной минуты, чтобы собраться с мыслями и серьезно поработать. А работа писателя требует и шумных водоворотов жизни, и одиночества.
Со слов дяди Левона Баньковского записал вежливые формы обращения, которыми пользуется шляхта: васпан, вашесть, адан, вашмость, васиндзей, ягомость, ихмость, дзедзиц, шановны, добрадзей.
А это сведения от деда: на нашей Мядельщине в каждой деревне, в зависимости от качества земли, были разные наделы. В самом Мяделе волока насчитывала 8 десятин, в Пильковщине — 60, а в Шиковичах, где много сыпучих песков,— 120. И еще: когда-то был обычай прятать на свадьбах затычки от колес, чтобы раньше семи дней от молодого и семи дней от молодой не могли уехать гости.
4 августа
«Nonum prematur in annum» — «Пусть рукопись полежит десять лет»,— советовал Гораций. У него, видно, было много времени в запасе. Но хотя у нас его очень мало — рукописи наши десятилетиями лежат в судовых актах, в постарунках, следственных отделах и разного рода архивах, вплоть до тюремных.
Трудно писать вечерами после работы. Мысли громоздятся тяжелые, как валуны. Когда собирались спать, пришел к дяде Фаддею за лекарством Андрук Малько. Заболела корова. Пока дядя смешивал какое-то снадобье, Андрук рассказал нам, как он скрывался от армии, как его в пуне выследили полицейские и, когда прокалывали штыками сено, в которое он зарылся, тяжело ранили. И я помню эту ночь. К нам тогда полицейские приехали за йодом, чтобы перевязать Андрука, у которого и теперь еще через весь лоб синеет шрам от того штыка.
5 августа
Утром, едва выгнали стадо в Древосек на травы, появились волки. Я подался им наперерез — к Бели, где они обычно любят перебегать дорогу. Долго стоял в кустарнике, поджидая незваных гостей. И только когда сошел со своего поста, увидел двух волков, которые перебегали в Бель. Выстрел мой оказался таким неожиданным, что они, как ошалевшие, бросились удирать через Поморачинское болото — только брызги летели. Когда улюлюкал на волков, сорвал голос, теперь несколько дней буду ходить как немой.
Сегодня к нашему соседу Миколаю снова приехал секвестратор. Вместе с ним притащился и мядельский судья. Хорошо, что Миколай успел скрыться вместе со своими коровами в неверовских дебрях. Так панам и не удалось поживиться. Перед отъездом судья подошел к деду (тот закапывал возле межи камни), поздоровался с ним, поинтересовался, сколько ему лет, спросил, что делаю я, сказал, что читал мои стихи. Старик очень был удивлен и хвастался потом, что стихи его внука знает такое большое начальство. А я не стал разочаровывать старого, объяснять ему, что тут нечему радоваться, если прокуроры да судьи читают наши произведения раньше, чем читает их народ.
8 августа
Посмотрел только что привезенные из Мяделя газеты. Все чаще и чаще сквозь строчки международной хроники пробивается багровый язык пожара. А может, это только мне кажется? Нет. Во всех письмах последнего времени чувствуется тревога. Но, как это ни странно, замечаю, что люди начинают привыкать к мысли о войне. Пожалуй, ни одно живое существо на земле не может так приспособиться к любым обстоятельствам, примириться с любой житейской трагедией, катаклизмом, как человек.
Вайнтрауб прислал мне несколько своих переводов из Г. Тракля. Пишет, что подготовил переводы моих стихов для «Камены» и «Скамендра», что окончательно решен вопрос об издании на польском языке сборника моих стихотворений и трех сказок («Дед и щука», «Мухомор» и «Сказка про Медведя») с иллюстрациями его хорошей знакомой — художницы. Жалуется Вайнтрауб на свое одиночество, изоляцию. Видно, труднее всего выбраться из тюрьмы, которую человек сам для себя построит.
Что я могу ему посоветовать?
Помаленьку собираю материалы о Скорине. Сколько неразгаданных загадок в жизни этого человека! Собираюсь начать переговоры с П. Может, удастся мне у него на что-нибудь выменять словарь Павла Биринды, который он наверняка стянул в какой-нибудь библиотеке.
Хорошо бы еще познакомиться с мядельским муллой. Дед говорит, что это очень умный и интересный человек. Он видел у него, когда давал ему на выделку овчины и продавал дубильную кору, много старых книг в кожаных переплетах.
9 августа
Прочел последние номера наших литературных журналов. Набил оскомину одноплановыми, однозначными, одноцветными, лишенными какого бы то ни было подтекста произведениями. В другой раз не захочешь такую жвачку для беззубых и в руки брать.
Все, как говорят философы, развивается скачками. Маяковский — громаднейший скачок вперед. Литературные эпигоны долго потом заполняют своими произведениями те низины, через которые перешагнул гигант. Интересно, сколько времени пройдет до следующего скачка?
Сегодня на завалинке собрались мужчины, делились разными новостями.
— Слышно, большевики выдумали машину, которая делает погоду…
— Они все могут…
— Мой писал из Америки, что там прямо скрозь землю пробивают туннель до нас.
— Какой-то немец открыл способ добывать из навоза слирт…
И хотя в более неправдоподобные вещи поверили, в последнем открытии многие усомнились — с химией самогонки у нас все хорошо знакомы.
Вероятно, сейчас каким-нибудь открытием легче удивить ученого, чем человека неграмотного. Как мне кажется, все мы понемногу теряем первобытную способность удивляться.
Разговор перешел на самую больную после налогов тему — на суды: едва ли не каждого из них по нескольку раз таскали «до Сонду покою» — то за потраву на поповском сенокосе, то за лес…
— Почему-то судят все по законам божьим, панским, государственным, только не по-человеческим…
15 августа
Сегодня миром взялись за вывозку навоза. Даже из Бадзень приехал наш свояк Мартин. Целый день мы с ним вместе набрасывали навоз на телеги. Рассказал он мне про своего знакомого искусника столяра, который из дерева умеет делать разные игрушки для детей: мельницы, молотилки, кадушечки, свистки, сундучки с замысловатыми крышками, тайничками, сошки, бороны, грабельки, тележки… В прошлом году вырезал было огромную тарелку со всеми плодами, растущими в наших местах. Тарелку эту откупил у него мядельский войт пан Галка и послал, говорили, на какую-то выставку как экспонат «польского народного искусства».
Прибегала Тэкля. У ее дальних родственников умер ребеночек. Тэкля была на похоронах. Когда вернулись с кладбища, сестричка умершей стала утешать мать: «Не плачь… Зоське на том свете будет весело: я ей в гробик положила свою самую лучшую ляльку…» А когда увидела, что мать еще пуще залилась слезами, и сама расплакалась.
Ночи становятся холоднее. Даже окна начали запотевать. За порогом — осень. В саду ветер отрясает переспелые ранеты. До полуночи сижу у костра на сенокосе, где пасутся кони.
16 августа
Утром растрясал навоз, потом оббивал рожь на семена, а вечером распиливали с отцом на дрова вывороченную последней грозой старую, с дятловыми и шершневыми гнездами елку; она лежала, перегораживая дорогу на Барсуки. Дед копает новые ямы под яблони.
В свободную минуту и я ему помогаю. Работа тяжелая и кропотливая, потому что земля у нас — камень да глина. Попадается такая твердая, что и лопата ее не берет.
— Кто знает, а дождуся я с этих прищепов яблок? — будто у самого себя спрашивает дед.
Вчера в одной из таких ям его чуть не придавил громадный валун, под который дед делал подкоп, чтобы глубже осадить его в землю —очень уж он мешал во время пахоты и боронования. Едва поспел старый выскочить из ямы. Часто в эти ямы, как в ловушку, попадают полевые мыши, ящерицы. Осенью, пока сажают деревья, ветер успевает занести их листьями, а иногда до самых краев они наполняются дождевой водой.
17 августа
Ходил в Мядель — на почту и в гмину. Возвращался поздно ночью. Казалось, все время чувствую, как скрипит за плечами на звездной дороге Большой Воз — этот цыганский фаэтон. В темени Липовского бора ноги цеплялись за корни сосен, за усталость и сон. Чтобы не будить домашних, в хату влез через окно, оно было только прикрыто.
Записал дорожную сценку:
— День добрый, панок, сколько будет до Мяделя?
— А до Мяделя, миленький, пять верст, а для того лайдака, что проехал и не поздоровкался со мной,— двадцать пять верст будет…
19 августа
Интересно, сколько наших белорусских книг переведено на иностранные языки? Наверно, очень мало. Потому что и для переводов, как сказал Кнут Гамсун, выбирают страны, а не литературы.
Наконец получил № 75 «Сигналов», где напечатаны и мои стихи, переведенные Вайнтраубом и Яворским. Номер открывается прекрасным стихотворением Я. Пущи «К поэтам Европы».
С интересом прочел статьи Дремы, Ширмы, Путрамента и особенно В. Гротта «Ни шагу назад» — это лишком мало»…
Война надвигается с запада, как гроза. Гитлер готовится напасть на Советский Союз, а перед этим спешит обеспечить свои позиции в Европе. На очереди — удар по Польше. В своей статье Гротт распутывает змеиный клубок фашистской политики и стратегии. Тревожная и смелая статья. Но не слишком ли поздно прозвучал этот предостерегающий голос?
Все письма, что я получаю от своих друзей, полны невеселых предчувствий: мы вступаем в полосу важных событий.
А в моей Пильковщине — тишина. Все заняты в поле — самый разгар сева ржи. Дни стоят погожие. В Неверовском загорелось болото, синяя полоса дыма низко стелется по земле. Некоторые побаиваются, что огонь может добраться до сараев и стогов сена.
На ночлеге начал писать стихотворение «Тень».
Та тень всегда бредет за мной,
В пальтишко кутаясь безмолвно.
Мне холодно. Осенний рой
Листвы несут речные волны.
А за перилами моста —
Огней вечерних переливы,
За мною, где б я ни пристал,
Та тень влачится молчаливо…
20 августа
В. Скуза прислал ежемесячник «Хлопски свят» и «Чарнэ на бялым» со стихотворением В. Броневского «Штык да зброи». Hanibal ante portas. Война уже стучится в ворота. Об этом начинают говорить даже политические слепцы. Только на нашем Парнасе все еще продолжаются никому не нужные скучные споры, далекие от надвигающихся событий. Каждый критик предлагает «свои», затасканные всеми газетами темы, забывая, что в настоящей литературе не может быть повторений. «Впервые в белорусской литературе» должно перестать быть индульгенцией и пропуском на Парнас. Повторение уже открытого в искусстве у нас возможно только благодаря неосведомленности, неподготовленности наших читателей, среди которых многие еще и расписываются-то крестиками. Все это относится в первую очередь ко мне. Смешно было бы думать, что я знаю все свои недостатки. Поэзия без визы будущего — бескрылая птица. Есть у Антэ Цетинео в стихотворении «Без тебя» строки о любимой, их можно было бы сказать и о поэзии:
Приди!
Без тебя я — море без ветра.
Радость без крика, жизнь без смерти.
Прочел Я. Ивашкевича «Лето в Наане». Комедия, но полна драматизма. Некоторые критики упрекают автора, что он испортил эту вещь эротикой, грязью повседневной жизни… Все это глупости! Ивашкевич не боится диссонансов, явлений болезненных и «неприличных». Не обходят он их и в этом своем произведении, написанном, как все, что выходит из-под его пера, мастерски.
Многие, наверно, не раз повторяли первую строку «Пана Тадеуша» Мицкевича: «Литва, отчизна моя». Но только сегодня я задумался над более глубоким, я бы сказал, политическим смыслом этих слов. Он не мог так обратиться к Польше, которую он никогда не видел,— это было бы несуразностью. Польша существовала для него только как страна языка. Хоть и все другое было с ней неразрывно связано.
Но эту тему оставляю на будущее. Может, когда-нибудь напишу, как иные ученые мужи, ни о чем — целый трактат.
22 августа
Был на шароварочных работах. Окапывали канавами Мядельский тракт. Работал вместе со слободчанами, пильковщанами, магдулянами… Участок мне достался легкий — песок. За день выкопал две нормы. Домой возвращался через Шиковичи и Озерцы. Почему-то вспомнилась мне дорога из Пагирей на полустанок Яцуки. Может, оттого, что и лес был похож на тот, и сегодня, как и тогда, в сонных поселках меня долго провожали заливистым лаем собаки, и сегодня, как и тогда, я старался отодвинуть наступающий для меня новый день. В Верхах мигал огонь костра. Неужели дядька Фаддей все еще пасет лошадей?.. Над болотом сверкнула, падая, звезда. От излучины реки тянулся туман.
25 августа
Суды начали давать еще бо́льшие сроки наказания всем подозреваемым в прокоммунистической деятельности. Так, Янковской апелляционный суд к десяти годам прибавил еще два.
Теперь для каждого очевидно, что не своим временем распоряжаются паны.
Все газеты открыто пишут о приближении войны. Проводится мобилизация. На польско-немецкой границе давно уже льётся кровь, происходят стычки.
В последнем своем письме Н. пишет, что люди чужие нам часто ошибаются в оценке наших произведений. А мне кажется — наоборот. Со стороны видней. Н. уговаривает меня больше заниматься историей, прошлым, постараться высвободиться из плена социальных проблем, политических…
Снова засиделся до поздней ночи, пока не стала гаснуть лампа: В. прислал мне Бруно Ясенского. Читаю его «Якуба Шелю». Я впервые познакомился с белорусским переводом этой поэмы. В оригинале (как и каждое выдающееся произведение) она звучит гораздо сильнее.
Хотел послушать по радио последние новости, но ветер, видимо, оборвал мою самодельную антенну,— в наушниках только шум и писк, а потом и совсем замолчал мой детектор.
27 августа
«Курьер виленский» перепечатал с комментариями А. Микульки статью Ст. Бруча из «Вядомостей литерацких» о моем литературном вечере в Варшаве. И у того и у другого есть много интересных замечаний. Особенно удивила меня дальновидность Бруча: «Не знаю, Танк ли напишет белорусскую третью часть «Дзядов», но я уверен, что он прокладывает к ней дорогу»…
Из статьи Микульки узнал, что мои стихи перевел Ю. Лобадовский. Ничего я прежде не слышал об этих переводах и не знаю даже, где они печатались.
Послал письмо Яворскому, он намеревается перевести моего «Кастуся Калиновского». Это, кажется, будет второй перевод после скузовского. Правда, Скуза пока что перевел только вторую часть поэмы.
28 августа
Почему-то стало традицией говорить и писать об ответственности писателей перед историей. Писатели — за редким исключением — всегда восхваляли мир, а мир из века в век заливался кровью. Видно, об ответственности этой нужно напоминать кому-то другому.
Опять знакомлюсь по полученной от моих варшавских друзей литературе с новыми направлениями. А для меня, человека теоретически неподготовленного, дело это не такое простое. Ведь некоторые из современных направлений в искусстве появились на очень короткое время и, оставив в прихожей музея свою визитную карточку, канули в Лету. Думаю, что даже не каждый специалист, историк сможет вспомнить потом, как выглядел покойник, во что был одет, и что говорил. А кроме того, я, очевидно, по своему легкомыслию не способен долго задерживаться на идеях и предметах, которые кажутся мне скучными. В одном я убежден — не литературные школы и направления рождают писателей, не литературные школы и направления создают выдающиеся произведения. Повивальной бабкой как была, так и останется жизнь.
Снова до полуночи сидел за нудным делом — писал письма. С. обиделся, что я не ответил на последнюю его открытку из Варшавы. Не понимает он, что мы — белорусы— не слишком любим пользоваться перепиской, так как живем во времена, когда редкие письма доходят до адресатов. Да и его святой патрон — Адам не очень-то любил тратить время на переписку. Вот и дядя Рыгор пишет, что письмо композитора Кошица, которое с неделю тому назад я ему переслал, он еще не получил. Боюсь, что где-нибудь может затеряться это очень интересное письмо. Кошиц в нем писал про наши народные песни (он сейчас работает над их инструментовкой), писал про мой сборник «Под мачтой».
29 августа
Радуюсь тому, что вечера становятся все более длинными и у меня с каждым днем прибавляется больше свободного времени. Читаю Толстого, Конрада, Броневского, Шемплинскую, Галендера, Гамсуна, Диккенса, Бенду.
В Варшаве, Вильно и Львове аресты. Несколько писателей и журналистов отправлены в Березу Картузскую. Нужно быть готовым к самому худшему. Чувствую, что за каждым моим шагом следит полиция и разные ее прислужники; вся моя корреспонденция проходит через двойную, тройную цензуру — начиная от солтыса и мядельской полиции и кончая чиновниками воеводства и следователями. Нельзя писать даже про погоду — могут заподозрить, что и это шифр.
30 августа
За окном темень, хоть глаз выколи. Пока добрался до двери, сбросил с сундука какую-то крышку и пустую севалку деда, с которой он каждый год, надев новую рубаху, натощак, с солнцем выходит на извечную свою работу сеятеля.
Пройдя из конца в конец все поле, он, как что-то самое святое, передает севалку моему отцу: самому ему трудно уже ходить по свежей пахоте. В последние годы и я начал помогать им сеять.
— Может, лучиной посветить? — спрашивает мама. Снопик света сквозь раскрытые двери быстро разгоняет мрак. Я беру уздечку, сермягу и иду к болоту, где, если прислушаешься, можно издалека услышать, как, храпя и чвохкая спутанными ногами, пасутся лошади. Думал, не раскладывая костра, полежать под стогом, но от реки потянуло холодком, и я у старой вывороти вынужден был разложить огонь. Дерево, видно, было смолистым, потому что вскоре пламя, словно лесовой, начало прыгать, дразнить меня, корча гримасы, показывая то черные, то желтые, то красные языки, словно хотело вызвать меня на разговор. О чем оно хотело узнать? Я долго смотрел на огонь, пока он, устав, не пропал в горячей золе и меня не одолел сон.
Не знаю, сколько времени я спал. Разбудило меня лошадиное ржание и лязг колес в Великом бору. Это, наверно, наш сосед Езуп возвращался откуда-то домой. Занятный он человек. Даже в будний день он, случается, облетит все хутора, чтобы узнать, что слышно на свете. Раньше всех выбирается на ярмарку и позже всех возвращается. А если уж что продает — торгуется, как последний скряга. И очень любит ездить самой короткой дорогой, напрямки. Даже весной, когда никто уже не отваживается переправляться по ломкому льду Багорина в Мядель, он ездит, пока не провалится. Тогда уж рыбаки помогают ему выбраться из купели.
2 сентября
Вчера началась война. Началась она далеко от моей Пильковщины, но никто не знает, куда докатится ее пламя. Пришли ребята из Слободы, спрашивают, как им относиться к мобилизации, идти в армию или прятаться. Что им ответить? Мне кажется, эта война должна перерасти в войну против фашизма, и не только немецкого. И, конечно, мы будем в ней участвовать. Польское радио передает, что сбито шестнадцать немецких самолетов, что на Вестерплатте все атаки фашистов отбиты. Сколько сейчас там гибнет наших! Потому что из Восточных Кресов преимущественно посылали служить на западную границу, на восточной редко кого из наших держат…
3 сентября
У нас тут — словно ничего трагического и не произошло в мире, жизнь как шла, так и идет своей извечной дорогой. Утром отец бороновал рожь. Перед обедом я завел коней на отаву и, проходя через Жуко́ву, нарезал полную корзину подосиновиков и боровиков. Боровики, правда, старые, нетоварные. Молодые поснимали слободчане. Они приходят по грибы, когда еще и день не занимается. Чуть ли не ощупью их ищут.
Все уже начали копать картошку, в этом году она уродилась и на нашем подзоле.
Еще не решил, ехать мне в Вильно или оставаться дома. Сватковский полицейский Желязный уже дважды проезжал на велосипеде мимо нас. Что-то вынюхивает. Слышал, некоторые из пильковщан и магдулян, получив призывные повестки из волости, подались в лес прятаться. Все эти дни стоит ясная и теплая погода. Даже искупался в сажалке, в которой обычно замачиваем пеньку. Сажалку прошлым летом я углубил. Сейчас она полна рыжей болотной воды, затянутой зеленой рябизной водорослей.
4 сентября
Пришли с картошки. Руки пахнут землей и дымом от костра. Над столом на обрывке проволоки висит закопченная лампа. Ее свет падает на лицо деда, сидящего в углу, под образами. Дед со своей седой окладистой бородой больше похож на бога, чем засиженный мухами Саваоф. Мама застилает стол скатертью, сестра Милка раскладывает ложки. У каждого своя ложка. У деда деревянная, у нас самодельные, отлитые еще из военного алюминиевого лома нашим соседом-кузнецом. От истового и частого выскребывания горшков и мисок они поистерлись, стали щербатыми, однобокими. Такими ложками надо уметь есть, чтобы не разлить еду на скатерть и чтоб что-то да попало в рот. Отец всякий раз, садясь за стол, вспоминает, что надо купить новые, и всякий раз, приехав на ярмарку, жалеет денег на такую не слишком необходимую в хозяйстве вещь. «Было бы что есть, и старые еще послужат»,— говорил он. Видно, уж новые ложки, если доживем, будем отливать из нового военного лома…
А по деревням плачут матери, чьи дети в армии.
Засиделись за столом, пока не выгорел весь керосин в лампе. Я хотел было долить, но отец сказал:
— Не надо… В темноте не так докучают мухи.
А от мух и правда нет спасения. Никакими мухоловками и мухоморами их не изничтожить.
Ночью, наладив свой своенравный детектор, прослушал сообщение о бомбардировках Варшавы, Демблина, Торуна, Кракова. Под натиском немецких войск польские части вынуждены отступать на силезском участке фронта.
7 сентября
Утром солтыс принес приказ: с каждого хозяйства сдать для армии по нескольку мешков. Зачем эти мешки? Для укреплений? А вечером новый приказ: свезти в Кобыльник овес для кавалерии.
— Видно, неважнецкие дела у нашего мацарства,— скалит зубы Захарка,— если с первых дней войны стало оно собирать с мужиков мешки да оброк.
Вытащил же, черт, откуда-то это слово — «мацарство»!
Вчера, рассказывали, полиция устроила облаву на дезертиров, но поймать никого не поймала. Какой дурак будет сидеть дома! Пока тепло, в любом стогу можно переночевать.
8 сентября
Вместе с другими пильковщанами ездил в Кобыльник сдавать овес. Давно уже не был в Кобыльнике. После пожара, когда выгорели все прилегающие к базару улицы, городок отстроился и похорошел. Домой возвращался через Купу. На этот раз налюбовался досыта и ночными, и рассветными пейзажами Нарочи. В Скеме, как всегда, напоили коней. Нигде так охотно не пьют кони, как из этой болотной речушки. Какая-то в ней особенная вода. На триданавском кладбище, где еще перед первой мировой войной мой отец с дядей Тихоном искали клад, кого-то хоронили. Мы проезжали, когда вкапывали громадный сосновый крест. Среди старых зеленых сосен и почерневших надмогильных плит — белый, с широко расставленными руками — он напоминал какое-то нелепое чудище, с которым еще не свыклась окружающая природа. Домой вернулся под вечер. Над Великим бором долго пламенели облака, словно подожженные далеким пожаром. Из Мохнатки доносился плач: кого-то провожали на войну.
— Кого там могут провожать? — остановившись на крыльце с ведром воды, старалась угадать мама.
Сегодня сидели за вечерним столом молча. Никто даже не поинтересовался, как я сдал овес, с кем ездил, кого видел. Видно, каждый думал о той беде, что все ближе и ближе подступала к нашему дому.
Дед, я уверен, тревожился, что снова, как и в прошлую войну, все сбереженное, нажитое тяжелым трудом может пойти прахом, что земля снова порастет травой и кустарником, а все мы рассеемся по неведомым фронтовым дорогам.
Дядя Фаддей, наверно, жалел, что, столько лет проскитавшись по свету, в такое неспокойное время вернулся домой.
Отец, лучше всех других знавший, чем пахнет война, сидел хмурый и растерянный. Только к концу ужина стал советоваться с дедом, что делать завтра: копать картошку или кончать бороновать рожь в Древосеке.
— Надо было б подковать Лысого, а то совсем сбил копыта. Не на чем будет и в Мядель поехать по соль или спички. А ты, Домка, почему не вечеряешь?
— Успею! — отвечает мама и начинает шептать свои молитвы.
Молитвы у нее нескончаемые. Она молится за каждого из нас, молится за живых и за мертвых, за хату и землю, за всех людей на свете. Такой молитвы я нигде не слышал, как молитва моей мамы…
9 сентября
Мы — певцы народа небольшого, о котором в мире мало кто и слышал, и в то же время мы — певцы народа великого и такого богатого, что он даже не знает всех своих сокровищ, всех своих детей…
…Какой-то сегодня глухой день: ни газет, ни писем, ни известий от друзей — никак не могу наладить свой детекторный приемник. За что бы ни взялся — все, кажется, делаю не то, что нужно. Начал переводить интересное стихотворение Вайнтрауба:
Далонь, эатопленая ў люстры,
Пад мяккім дотыкам адчула
Жывую гіпсавую маску,
Колі яе са дна ўзняла,
Дык вызваліла цемру.
Захованую у чалавеку,
Які схіліўся над самім сабой…
За последние ночи прочел: Г. Маляпарта «Легенда Ленина», Слонимского «Сборник произведений», 3. Ундсет «Алаф — сын Андуна».
12 сентября
Прочел очень глупую повесть Стасько. Тут им зачитывается вся гминная интеллигенция. Кстати, никто, кажется, не задумался еще, почему подобные книги часто пользуются необыкновенной популярностью у читателей.
Ездил в Кривичи за лекарством для мамы, ее снова допекает ревматизм.
Лошадь, притомившаяся после пахоты, медленно тащилась широким и пыльным, изрытым колдобинами Сватковским большаком. Какими высокими выросли когда-то посаженные тут нами, школьниками, березы! Заслушавшись их шумом, я и не заметил, как проехал Озерцы и углубился в бор, не заметил и тучи, вскоре накрывшей густой сеткой дождя и меня, и сосны, и седые курганы. Мне пришлось остановить лошадь и под густым зонтом сосны переждать, пока утихнет дождь. В голову лезли разные фантастические образы, навеянные безмолвием этих курганов, в которых спит далекое прошлое, история нашей земли. Помню, когда учился в Сватках, мы ходили раскапывать эти курганы. В одном нашли кости, заржавевшую секиру, меч, в другом — красивые янтарные бусинки. Сейчас многие курганы распаханы, только в сосняке, перед Городищем, несколько десятков их еще доживает свой век. Среди сосен неожиданно появилась старенькая бабка с лукошком боровиков и так же неожиданно исчезла в гомоне и мраке можжевельника.
Дождь начал затихать, пошел мелкий. Может, эту весть лесным жителям и стал неутомимо выстукивать дятел на придорожной сосне?
В Кривичах возле ресторана встретились местные «политики»:
— Пане, немцы при встрече с нашими «лосями» [41] не знают, куда и бежать…
— А вы слышали? Англичане высадились в Гдыне.
— Наши совсем разбомбили Берлин…
— После затопления «Атении» и Америка не будет молчать…
— Не с теми швабы задрались… Наши в Пруссии...
— Французы прорвали и взяли линию Зигфрида…
Я только позавчера услышал, что Франция и Англия объявили немцам войну. Неужели правда, англичане успели уже высадиться в Гдыне? Ночью прослушал выступление президента города Варшавы Старжинского. Невеселыми были его заключительные слова: «Варшава… будет сражаться…»
14 сентября
Нашел в черновиках старое свое стихотворение «Каждый день тут ищут мою песню», написанное еще в 1930 году. Сперва хотел сжечь его, а потом решил переписать и спрятать, как это делают археологи, наткнувшись при раскопках на какую-нибудь старую ржавую мотыгу или каменный топор.
Снова в наши хутора наведывались полицейские. Один заехал к нам, будто бы напиться воды. Я вынес к колодцу старый медный, сделанный еще из гильзы снаряда ковшик.
Представитель власти поинтересовался, не собираюсь ли я куда выехать.
— А куда и зачем ехать в такое время? — ответил я.
Колеса велосипеда и сапоги полицейского были в грязи. Явно шатался зачем-то по нашим пружанским тропкам,— только там еще не просохли колдобины.
Вечером под яблонями собрал несколько корзинок опада и высыпал в сарае на сено. С запахом травы смешался аромат мундеров, титовок, антоновок. Сквозь открытые ворота на хмельной этот запах роем летят осы. Только звон стоит на сеновале.
Снова удалось выудить из разговоров деда несколько присказок:
«Долг не ревет, а спать не дает»;
«Умирать собирайся, а жито сей»;
«Доверие босяком ходит».
Целый день, как занозу, ношу в себе начало и конец стихотворения:
Хоронят солдат в Судетах,
Гробы тяжелы, как срубы,
А их везут на лафетах,
И плачут медные трубы.
....................................
Дабы мертвые не проклинали
Вас, что их на смерть повели,
Больше сыпьте на раны медалей,
На уста — молчаливой земли.
Записываю начало еще одного стихотворения, навеянного встречей с Балтикой:
Море! Вот когда увиделись с тобой мы,
Хоть мечтали о свидании не раз.
Мне так мало выпадало дней свободных,
А тебе далеко было плыть до нас.
Как я счастлив! Словно флаги, над тобою
Крылья чаек, зачерпнувшие волну.
Дай обнять мне эту линию прибоя,
Берега твои, и ширь, и глубину!
Наверное, теперь не узнал бы ни сожженной и разрушенной фашистами Гдыни, ни живописных береговых дюн, изрытых окопами, усеянных могилами. На волне рашинской радиостанции немцы начали передавать свои сводки. Неужели Варшава пала?
15 сентября
Давно не встречался с героями своей поэмы. Война, наверно, должна будет внести некоторые коррективы в их приключения, а может быть, придется и заново переписать всю поэму — очень медленно разворачиваются в ней события, и теперь я вижу все больше и больше недостатков в композиции. Но самое трудное — это сказать в произведении правду о нашей жизни. Без этого имеет ли какую-нибудь ценность поэзия, если она претендует на нечто большее, чем забвение?
Пришла открытка от Лю. Мои новые стихи она получила. Из дома никуда выезжать не советует. На мой довольно наивный, по-видимому, вопрос о конце войны пишет: «Думаю, что война кончится тогда, когда будет уничтожен Гитлер и весь его фашистский сброд»
Написанные ею в письме, газетные эти строчки показались мне такой глубокой правдой! Далеко не все еще отдают себе в этом отчет.
В конце Лю пишет, что будущее зависит от нас. Но какое нас ждет будущее? Я несколько раз перечитал открытку и удивился, что на небольшой полоске бумаги Лю смогла уместить столько важных для меня сведений и еще хватило места, чтобы пожурить меня за то, что с опозданием отвечаю на ее письма…
16 сентября
Радио передает противоречивые сообщения о положении на фронте. Одно ясно — польская армия разбита и отступает. Случилось то, что давно предвидели люди, хоть сколько-нибудь знакомые с экономическим положением страны и политикой санации.
Утром над Пильковщиной низко пролетели два самолета. Звук их не был похож на тот, который приходилось слышать раньше. Но какие на них были знаки —в тумане нельзя было разглядеть.
Целый день копали возле Красновки картошку. И хоть было тепло, я собрал старые, вывороченные плугом пеньки и разложил костер. Подошли слободские пастухи, чтобы просушить свои пропитанные болотной ржавчиной онучи и одежду. Рассказали, что на островах нашли чей-то самогонный аппарат. Коровы, налакавшись браги, целый день ходили пьяные.
Дует теплый южный ветер, шелестят подвешенные над амбаром крендели лозы. В хате пахнет свежим хлебом, у нас его выпекают на целый месяц. До самого вечера на лавке остывали разложенные буханки. Нужно помочь маме перенести их в кладовку…
17 сентября
Не знаю даже, с чего начинать записывать события этого дня. Разве что с восхода солнца, которое хотя и взошло точно по календарю, но это уже был календарь новой жизни, и солнце взошло по-новому.
Утром приехали на велосипедах слободские хлопцы. Среди них был и Кирилл Коробейник. Они первые услышали по радио и привезли мне эту ошеломляюще радостную весть — Красная Армия перешла границу и идет освобождать Западную Белоруссию. Интересно, что сама идея освобождения Западной Белоруссии с помощью наших восточных братьев не была новой. Но за двадцать лет оккупации она превратилась, я бы сказал, только в литературную тему. И когда заветная мечта осуществилась, мы этому удивились не меньше, чем осуществлению сказки.
Я одолжил у Глинских велосипед, и мы всей компанией двинулись в Мядель, где, по слухам, была уже Красная Армия. И действительно, в Новоселках мы увидели толпу крестьян, которая приветствовала красноармейцев и кричала «Ура!» проходящим мимо машинам и танкам. Весь этот бесконечный поток людей и никогда не виданной нами техники с шумом и грохотом победоносно плыл на запад. Мы поднялись на пригорок между новым и старым Мяделем. Кавалерийские части останавливались накоротке возле мельницы и поили из Мястры своих лошадей, а бойцы смывали с лица дорожную пыль и усталость.
Так вот она, наша свобода! Только встречаю я ее совсем неподготовленным. Вошла в хату эта гостья, а я от волнения не знаю, куда ее усадить, чем угощать, с чего начать беседу. Мне припомнился рассказ моей мамы о встрече двух солдат-односельчан, не видевшихся несколько лет. «Сидят,— говорила она,— у нас на завалинке, скребут картошку, молчат и усмехаются, поглядывая один на другого, не веря в свое счастье, что встретились на тяжких дорогах войны».
Под вечер хлопцы пошли по имениям разоружать панов. Взяли под стражу всех сватковских полицейских. Одному коменданту удалось скрыться. Полицейские Трупа и Желязный, часто делавшие у нас обыски н гонявшие нас по этапу в Поставы, встретившись со мной, перепугались. Видно, думали, что мы им устроим самосуд за их допросы в застенке, протоколы, штрафы… Но никто их не трогал. Передали, как пленных, в руки красноармейцев. А я вооружился осадницкнм браунингом. Винтовки взяли хлопцы, те, что пошли отнимать оружие у стрельцов и узлянских осадников.
22 сентября
Официально нигде еще не работаю, но и дома бываю редко. Организуются временные управления и крестьянские комитеты, милиция: целыми днями с бывшими капезебовцами наводим новый порядок на земле.
25 сентября
Нарезали наделы бывшей панской земли малоземельным мядельчанам и новоселковцам. Тут пригодились и мои кой-какие знания, полученные когда-то на мелиоративных курсах, хотя отмерять приходилось без землемерных приборов — вожжами да шагами.
Сегодня, когда был в Крестьянском комитете, подошел ко мне военный корреспондент. Назвался Быковским. Я подарил ему «Под мачтой». Интересовался моим творчеством, моей жизнью. Спрашивал, что я думаю делать, над чем собираюсь работать и т. д.
29 сентября
С ужасом обнаружил, что мне исполнилось двадцать семь лет. А у меня только несколько сборников стихов, из которых 75 процентов слабых, 20 — средних и только, наверно, 5 процентов хороших. Похвалиться нечем.
1 октября
Дома — содом. Приезжают, приходят, идут разного рода посетители, словно я советчик по всем делам. Одним говорю, к кому обратиться, другим пишу заявления, просьбы в разные советские учреждения. Среди посетителей есть и такие, что трясутся за свою землю, свои лавки, деньги — за богатство, которое они жадно собирали десятки лет и которое вдруг потеряло свою былую ценность. Противно бывает даже смотреть на вчерашних хозяев жизни. А ведь еще не так давно все вынуждены были с ними считаться. Сейчас они стараются быть незаметными, чтобы только переждать это грозное и непонятное для них время, непредвиденные ими события. Почему-то большинству подобных им все исторические перемены, все революции кажутся преходящими эпизодами, какой-то ошибкой.
Нужно ехать в Вильно. Но пока что не получаю оттуда никаких вестей.
Начал писать стихотворение — первое стихотворение на освобожденной земле, черновик которого мне уже не нужно будет прятать. Начало его мне не пришлось долго искать — оно было на устах народа: «Здравствуйте, товарищи!»
2 октября
Стараюсь как можно больше занести в свой блокнот. Заметки мои довольно хаотичны, но я надеюсь, что когда-нибудь мне удастся сложить из них свою таблицу жизненных элементов.
Передо мной очень серьезная проблема, проблема овладения новой тематикой. Возможно, все, что я писал до этих дней, мне самому вскоре покажется посланием с того света.
Сегодня в обед коршун наделал переполох в курятнике. Пока достали дедово ружье, коршун уже был над баней, и мы не успели его как следует пугануть. Нужно выследить, где его пристанище.
За ночь ветер натряс антоновок. Отец взялся клепать косы, наверно, будем вокруг гумна — уже в который раз — косить отаву. А то лошади повадились ходить туда, а потом залезают и в прясло. Только и смотри за ними.
Под вечер наши часовые обстреляли группу полицейских. Теперь паны, скрываясь, тянутся к литовской границе.
3 октября
Из газет, что пришли сегодня в Мядель, узнал, что 26 сентября в Вильно состоялось собрание интеллигенции, на котором выступали А. Луцкевич, С. Бусел, Ф. Гришкевич… Луцкевич призывал белорусскую интеллигенцию энергичной работой обеспечить расцвет культуры, науки, искусства Западной Белоруссии. Неужели никто из работников газеты не знает, что некоторые из сегодняшних трибунов, пламенно приветствующих советскую власть, всю жизнь, как могли, боролись против нее.
Состоялось собрание и в Белостоке. На нем выступили советские писатели: Лыньков, Кирсанов, Долматовский, Исбах.
В больших городах уже идут советские фильмы. Не знаю еще, когда двинусь из дому, но начинаю собираться в дорогу: складываю рукописи, сборники.
Мама развесила на частоколе вымытые, выскребленные крынки. Одни — черные, другие — обливные, рыжие, третьи — совсем желтые. Со стороны дороги кажется, будто это орава детей, свесившись через забор, высматривает, кто идет по дороге.
Под вечер начали с прясла снимать сухой горох. Я сбрасывал, а дед носил в сарай. Во время этой операции деду под рубаху забралась полевая мышь. Ну и натерпелся страху старый, пока не содрал с плеч рубаху.
7 октября
Письмо от Лю. Пишет, чтобы скорей приезжал в Вильно,— меня вызывает начальник Временного управления И. Климов. Нужно собирать манатки да ехать… Днем с Кириллом Коробейником и другими хлопцами ходили прочесывать лес, но никого не обнаружили. Постреляли из трофейного оружия и вернулись домой.
В Дуброве встретил Захарку. Рассказал он мне, как однажды поругался со сватковским попом во время исповеди, за которую ему нечем было заплатить.
— Я тебе,— пригрозил Захарка,— еще все окна повыбиваю, коли ты донесешь про мои грехи кому на земле или на небе.
И поп испугался. Без денег отпустил грехи.
10 октября
Утром в переполненном поезде, что подолгу останавливался на всех станциях и переездах, я приехал в Вильно. У Лю был для меня пригласительный билет на литературный вечер. В нем было написано:
«Уважаемый товарищ! Приглашаем Вас на литературный вечер с участием белорусских поэтов — орденоносцев Петруся Бровки и Петра Глебки.
Вечер состоится 10/Х в 5 часов вечера по местному времени в зале театра «Лютня».
Отдел культуры и просвещения Временного управления г. Вильно».
Времени до вечера еще оставалось много, и мы с Лю пошли бродить по городу. Вышли на Легионную, Погулянку, Завальную. Улицы, как никогда, были заполнены народом. Видимо, в городе было много беженцев из Центральной Польши, очутившихся в этом виленском мешке и теперь не знавших, куда податься. Многие старались перебраться в Литву, а из Литвы — на запад.
У театра «Лютня» висел огромный плакат с именами участников литературного вечера. Среди них было и мое имя. Мимо площади Ожешко, в направлении Зеленого моста, со страшным грохотом шли танки, катились на своих обручах громадные цистерны, их тащили могучие тракторы. Все смотрели на эту невиданную технику. Одни — с удивлением и восхищением, другие — растерянно: столько лет санационная пропаганда распространяла слухи, что Красная Армия вооружена старыми винтовками, фанерными танками и тому подобное… Потом пошел бесконечный поток грузовых машин, надолго перегородивший улицу Мицкевича и остановивший на ней все движение.
Вечер, как и нужно было ожидать, затянулся — много было выступающих. Кажется, это был первый такой большой интернациональный вечер в Вильно. Я выступал одним из последних. Читал фрагменты из «Нарочи» и новое стихотворение «Здравствуйте, товарищи!» После окончания вечера познакомился с Бровкой, Глебкой, Кучаром, Лебедевым. Они пригласили дядю Рыгора и нас с Любой на ужин в ресторан «Штраль». Вечер оставил хорошее впечатление. Особенно понравилась мне поэма Бровки «Про горы и степь», которую он прочел с ораторским пафосом.
Возвращаясь на Буковую улицу, мы с Лю всю дорогу говорили об этом необыкновенном вечере, о новых друзьях, о наших планах. Лю собиралась пойти работать учительницей, я — в редакцию газеты «Виленская правда», куда меня уже приглашал главный редактор Офенгейм.
Планы, планы! Завтра нам нужно быть у Климова, по вызову которого я и приехал в Вильно.
11 октября
Сегодня был в редакции газеты «Виленская правда», разместившейся в громадном здании бывшего «Курьера виленского». Редактор познакомил меня с некоторым работниками редакции. Их количество показалось мне астрономическим. До этого я работал в небольших наших газетах, где весь штат состоял из двух-трех добровольцев; они были и творческими и административным работниками и писали, и вычитывали, и рассылали свою газету. А в этом комбинате с несколькими десятками комнат можно было затеряться. Правда, на редакторском столе стояла целая батарея телефонов и даже был звонок, с его помощью редактор вызывал секретаршу и давал ей неимоверное количество различных поручений. Только тут я понял, что при таком размахе редактора и это количество людей может оказаться недостаточным.
Перелистывая подшивку «Виленской правды», я неожиданно наткнулся на свое стихотворение «Послушайте, весна идет». В нем кто-то дописал бессмысленную четвертую строфу, у меня ее не было. Неужели это сделал тот Быковский, которому я когда-то в Мяделе подарил свой сборник?
Во Временном управлении нас с Лю очень сердечно встретил Иван Фролович Климов. У Ивана Фроловича на столе лежали мои сборники стихов, говорил он со мной как с давно знакомым ему человеком. После этой встречи мы шли с Лю по Вильно — первый раз! — такие окрыленные и счастливые. Хотелось поделиться нашей радостью с друзьями, но где их сейчас найдешь! Все работают, все перебрались на другие квартиры. И все же надо попробовать отыскать Кастуся, Бурсевича, Каросаса, Путрамента и других.
Вечером пошли с Лю в кино «Гелиос». В толпе я увидел лукишкинского стражника Стшелецкого; он сразу куда-то исчез,— может, заметил меня. Кого только тут не встретишь, в этом городе!
В переполненных ресторанах сидят бывшие помещики, правительственные служащие, переодетые в штатское полицейские и военные — пьют день и ночь, словно справляют поминки по былой жизни.
13 октября
Снова был с Лю у Климова. От него узнали о передаче Вильно Литве. Климов приказал выдать мне шестьдесят злотых на переезд в Вилейку, куда он и сам со своими сотрудниками собирался перебраться дней через семь — десять.
Целый день мы готовились с Лю в дорогу. И хоть времени у нас было совсем мало, после обеда мне еще удалось обойти Закрет, побывать даже на Замковой горе, на берегу Вилии, где летом 1936 года мы с Павликом и Герасимом, забравшись на плоты, писали воззвание, начинавшееся словами: «Притыцкий должен жить…»
Признаться, жаль было расставаться с Вильно, с которым у нас связано столько воспоминаний. Но едем мы навстречу новой жизни, и она обещает быть более счастливой, более интересной и содержательной. Заходил к Казику Петрусевичу. Все наши польские друзья тоже собираются переезжать в Вилейку.
Вечером забежал попрощаться с дядей Рыгором. Он мне подарил свой новый сборник «Наши песни». С радостью я узнал, что и он этими днями со всей семьей уедет на восток. Из Вильно сейчас столько выезжает людей, что возле билетных касс и днем и ночью толпа. Вокзал переполнен, началось великое переселение. Все, что веками не проявляло признаков движения, стронулось со своего места.
15 октября
Дни, события проносятся со скоростью кинокадров. Вернулся на свою Пильковщину. Лю до переезда в Вилейку остановилась у моей сестры Веры в Сервачах. В деревне все — кому надо и не надо — строятся, пилят лес. Когда вел с Верхов лошадей, где-то за Плесами пылало зарево далекого пожара. Дед и отец стояли на крыльце и гадали, где и что могло гореть. Говорят, что в сторону Губской пущи стягиваются невыловленные полицейские и осадники, потому что у нас тут все дороги под контролем народной милиции. Видно, это паны и выгнали из пущи и графского леса стадо диких свиней. Свиньи появились в последние дни на наших околицах и роются на картофельном поле.
20 октября
От Путрамента из Докудова пришла открытка. Пишет, что сел за повесть. Что-то в последние годы тянет его на прозу. Уж не думает ли он совсем распрощаться с поэзией? Жалуется, что после Вильно очутился в какой-то сонной атмосфере. Просит сообщить ему, куда я собираюсь податься, и, если обоснуюсь на новом месте, прислать свой адрес.
После полудня подменил на арбе дядю Фаддея. У того сегодня плохое настроение. На каменистом Древосеке треснули новые оглобли. Клянет трудную эту землю на всех известных ему языках. Некоторые немецкие, испанские и особенно чешские слова, привезенные им из бесконечных странствий, привились и в нашем доме. Даже отец мой часто употребляет их в разговоре.
Пришли Сашка Аеаевич и Кирилл Коробейник. Стреляли по шапкам из трофейного, отобранного у узлянских осадников, оружия. Остаться бы нашим шапкам без единой пробоинки, если б не вмешался дядя Фаддей — он так их изрешетил, что они теперь и воронам на гнезда не годятся.
Под вечер собираемся перенести на ток сухую гречку. В этом году она не уродилась. Не взять ее было ни серпом, ни косой. Рвали, как лен.
25 октября
Спустя много лет снова очутился в старой и знакомой Вилейке. Сейчас трудно узнать бывший глухой уездный городок, славившийся своим высоченным костелом и построенной еще при царе тюрьмой.
Когда смотришь на город со стороны луга, его разноцветные одноэтажные домики и заборы напоминают белье, развешанное на веревке, натянутой над переполненным зеленоватой водой корытом Вилии.
Со станции я пошел к Бутару. Я у него когда-то квартировал, а с его сыновьями — Миколаем и Василем — вместе учился в гимназии. Думал, может быть, на какое-то время мне удастся у него остановиться. Но небольшая хатка Бутара была так набита квартирантами, что и носа не было куда сунуть. А у самого старика — беда: сыновья еще не вернулись с войны. Последние письма пришли из Варшавы. Посидели мы с ним, поговорили про самые разные свои дела. День был довольно теплый. На станции, забитой военными эшелонами, гулко перекликались паровозы. Ветер стелил по земле их тяжелый дым, гнал через сады, огороды, в сторону лесопилки, откуда доносились незатихающий визг циркулярок, гул и грохот грузовиков.
Распрощавшись с хозяином, я пошел разыскивать областной отдел народного просвещения и редакцию. Никто из встреченных по дороге вилейчан еще не знал, где они находятся, а я только догадывался, что такого рода учреждения должны быть где-то в центре города. Шел я старыми, знакомыми улицами, которые остались такими же, какими были пятнадцать — десять лет тому назад. Только кое-где над бывшими частными лавками висели новые вывески: «Обувной магазин», «Хлеб», «Книги и школьные принадлежности». Хотел было зайти в чайную перекусить, но народу там было много, и я пошел дальше. Неожиданно в старом парке встретил своих старых друзей Милянцевича и Канонюка. И они приехали сюда из Вильно. Работают в больнице, живут где-то на окраине. Дали мне свой адрес, просили, чтобы вечером зашел к ним.
В парке на небольшой полянке стояла сколоченная из досок трибуна. Видно, тут происходил какой-то митинг. На одной из скамеек кто-то спал, прикрывшись газетой. Может, и мне придется, если не найду пристанища вот так провести ночь. Дорожки парка, казалось, горели от золотого листопада.
28 октября
Завтра в Белостоке открывается Народное собрание! Жаль, что я, занятый переездом из Вильно в Пильковщину, из Пильковщины в Вилейку, не смог поехать корреспондентом или обыкновенным зрителем в Белосток. То, что сейчас там происходит, мне, как поэту Западной Белоруссии, нужно было бы видеть своими глазами, слышать своими ушами. Пережитое самим не заменят никакие, даже самые подробные отчеты, корреспонденции, реляции, рассказы друзей.
В областном отделе народного образования мне предлагают работу в отделе национальных школ, поскольку я знаю польский язык. Тут много вильчан работают инспекторами, инструкторами, методистами. Вообще, куда бы ни пришел, всюду предлагают работу, работу и работу. Признаться, даже не верится, что для всех есть paбота. Я помню, сколько лишних рук было в моей Пильковщине, на Мядельщине. А что уж говорить про наши Восточные Кресы!
29 октября
В небольшой комнате мы живем втроем: Канонюк, Милянцевич и я. На всех нас две кровати, стол, этажерка и одно кресло. Больше в этой комнате ничего не может уместиться. Сплю на столе. Такое же положение и у Любы, и у Ендриховских, и у Дембинских, и у Петрусевичей, и у Штахельских. Ничего не поделаешь. Вилейка не Вильно.
Вместе с Езосом Кекштасом целый день отбирали книги для школьных библиотек. Наверно, их свезли в пустые комнаты областного отдела народного образования со всей Вилейки. На некоторых книгах были экслибрисы, подписи их былых владельцев, печати: адвокат, доктор, комендант полиции, майор, судья… Тут даже из отходов можно было бы подобрать и себе хорошую библиотечку. Сколько разных журналов, годовых комплектов газет, брошюр! Потом, когда понадобится, их и со свечой не сыщешь. Беда только — некуда их девать. Я взял «Клима Самгина» на польском языке и несколько номеров журнала «Аркады».
30 октября
Работаю с Лю в редакции нашей областной газеты. Я — литработинком, она — машинисткой. Работы у меня не очень много, но, видно, в редакции придется сидеть целый день — править материалы, писать корреспонденции, отвечать на письма. Особенно много в наш отдел культуры поступает стихов. Приходила в редакцию Ганна Новик, с которой я наконец-то познакомился лично — переписывался я с ней давно. Она очень интересный человек. Работает сейчас в сельсовете, целый день занята. Призналась, что за стихи и взяться некогда. А жаль. Я бы послал ее учиться. Сейчас есть кому агитировать за советскую власть, хотя Ганне кажется, что без нее в Куренце власть эта не сможет укрепиться и победить. На прощание достала все же из портфеля два своих стихотворения. «Делайте с ними что хотите»,— сказала и уехала. Я прочел стихи, и правда — над ними еще работать и работать.
2 ноября
На адрес редакции пришла открытка от наших слонимских поэтов. Они интересуются, что я делаю, над чем работаю. Пишут, что уже «активно включились в строительство новой жизни». А я вот и не знаю, включился я или нет. Требуют, чтобы я им прислал адреса всех западнобелорусских поэтов и писателей. Где я их возьму? Все адреса остались в редакциях виленских журналов. Там их и нужно искать.
Из Долгинова приехал В. А. Сосенский. Рассказывал, что когда-то он был связан с «Нашей нивой». Хвалился, что вывел в люди своего соседа и земляка Змитрака Бядулю, познакомив его с сотрудниками этой газеты. И сам он писал когда-то стихи, заметки, очерки. Самобытный человек, и язык его белорусский сочный, богатый, хоть учился он только несколько лет, и то в еврейской духовной школе. Хотелось мне дольше поговорить с Сосенским, который хорошо знает многих наших писателей старшего поколения и даже некоторых моих родичей в Докшицах и Кривичах, но меня позвали к редактору, и я вынужден был с ним попрощаться.
Собираюсь поехать на строительство дороги Вилейка — Молодечно, чтобы написать очерк или стихотворение для нашей газеты. Я был уже несколько раз на многих участках народной стройки. Во время последнего рейда испортилась наша машина, и я ночевал в Красном, потом поездом, с пересадкой и разными дорожными злоключениями добирался домой. Очерк мой на материале этой поездки редактор забраковал, так как я не показал в нем безграничного энтузиазма строителей. А какой мог быть энтузиазм, если непрерывно моросил холодный дождь и на всей трассе всего несколько подвод работали на подвозке камня. Может, и новый мой очерк ждет та же участь. Никак я не могу уловить нечто неуловимое, что дает газетным очеркам других сотрудников зеленую дорогу на страницах нашей газеты, хотя и мало что остается от них в памяти.
Приходил ко мне один из начинающих поэтов.
— Расскажи,— говорит,— как писать стихи.
— Как писать,— отвечаю,— я и сам не знаю. Могу только рассказать, как писали другие или как не нужно писать…
Ушел недовольный.
Познакомился со своим соседом — Иваном Ивановичем Янушком. Он привез мне из Глубокого, где разбирал архивы дефензивы, мою фотографию, сделанную еще в мае 1933 года.
А у хозяйки — гости. Снова попойка. Патефон чуть ли не в десятый раз играет старую пластинку «Разбитое сердце».
Начали, черти, танцевать.
Пора спать. Удастся ли уснуть под эту мелодию танго о разбитом сердце?
3 ноября
Сессия Верховного Совета СССР приняла закон о включении Западной Белоруссии в состав СССР и об объединении ее с Белорусской Советской Социалистической Республикой. Это знаменательное событие уже никогда никому не вычеркнуть из нашей истории. Героическая борьба белорусского народа нашла свое окончательное и славное завершение, поэтому нельзя переоценить значение этого акта. Не верится, что за полтора месяца в жизни произошло столько изменений! Я эту дату — дату, с которой мы начали зваться людьми,—навсегда золотыми буквами внес бы во все наши календари, как самый большой праздник после Великого Октября.
Нет еще у нас произведений, которые бы показали тему воссоединения нашего народа во всем ее эпическом величии. Придется, видно, и мне моего «Силаша» переписывать. В центре событий ставить не героя-одиночку, а народ, проблему поисков правды и проблему границы, которая веками глубокой раной кровоточила на нашей земле. Граница! Несколько раз я ее пересекал в своей жизни. Еще и сегодня, мне кажется, я испытываю то волнение, с каким я смотрел на нее, когда учился в Радашковичах, или потом, когда сентябрьским утром 1932 года переходил ее у Погоста…
Цепами дождя ветер молотит по деревьям, оббивая последние листья, по лужам, покрывая их оспой холодных пупырышков, по плечам прохожих, которые, торопясь, бегом возвращаются с работы домой.
На Советской улице догнал Лю. Думали переждать самый буйный шквал дождя под навесом пожарной команды, но и тут не было от него спасения. В этом здании когда-то, еще гимназистом, я смотрел «Запорожца за Дунаем». Денег на билет не было. С утра до начала спектакля просидел за пожарной бочкой. Натерпелся я тогда страха, потому что, выбираясь из своего убежища, перевернул какое-то ведро, и все стали на меня шикать. Ну и дождь! Проводил Лю до ее квартиры. Хозяйка топила печь. Огонь то весело потрескивал, то вздыхал от порывов ветра.
4 ноября
Городской парк оккупировали цыганки. Чуть ли не каждому прохожему предлагают погадать. Откуда их столько понаехало? Возле реки горят костры, на скупой осенней отаве пасутся лошади…
У костела нагнал меня какой-то работник обкома.
— Вы товарищ Танк?
— Я.
— Скорее садитесь в машину. Ищу вас сегодня по всему городу.
В приемной секретаря обкома я встретил нескольких знакомых товарищей. Всего тут было человек двадцать. Вскоре пригласили нас к секретарю. От него мы узнали, что вся наша группа тут же выезжает на легковых машинах в Минск. Не оставалось времени ни на то, чтобы переодеться, ни на то даже, чтобы оставить дома портфель, набитый разными редакционными бумагами (в нем к тому же лежал еще мой трофейный браунинг). Я немного беспокоился, что не успел сдать эту холеру. А ну как на старой границе начнут просматривать вещи и обнаружат его?
От Вилейки до Молодечно — дорога знакомая. Не один раз измерил я ее своими ногами. Сейчас ее ремонтировали, укладывали новый булыжник, поэтому много было на ней объездов. Но ехать, да еще впервые, на легковой машине было приятно. Я любовался старым трактом, что тянулся из Молодечно до Радашковичей; ветер кружил над ним желтые листья берез. Перед Радашковичами мы сделали на несколько минут остановку. К нам подошли дети с корзинками клюквы.
— В школу ходите? — спросил я у малышей.
— Конечно ж… А почему, дядя, у вас пять колес?
Шофер начал было объяснять, но дали команду ехать, и мы тронулись в путь. В Радашковичах не останавливались. Промелькнули знакомые улицы местечка, белые стены костела, низенькие дома, кладбище. А потом снова пошли живописные взгорки. Я достал блокнот, чтобы занести в него свои впечатления, но дорога дальше была вся в ухабах, и я засунул блокнот в карман,— все равно не смог бы прочитать потом свои иероглифы. Разве только приехав на место, смогу серьезно взяться за свои записки. Перед отъездом созвонился с редактором и обещал ему написать для газеты очерк о своем путешествии в Минск и о праздновании Октябрьской годовщины. Начало вечереть. Видимо, Минск был уже совсем близко, потому что на небе все сильнее и сильнее разгоралось зарево его огней.
5 ноября
Остановились в новой гостинице «Беларусь». Жаль, что окно моего номера выходит не на улицу, а на заваленный разными ящиками и бочками двор. Ну ничего. Не через окно, думаю, я буду знакомиться с нашей столицей.
Это уже моя третья встреча с Минском. Первая состоялась в начале осени 1922 года, когда мы возвращались из беженства. Я тогда с отцом добирался до Комаровки, где жила тетя Соня, еще на конке. Помню, когда возвращались назад, чтобы втянуть в гору старый и скрипучий, переполненный людьми вагон, к конке подпрягли еще пару лошадей. Город тогда показался мне тихим, спокойным. Чем-то даже он напоминал оставленный нами Тихвинский переулок в Москве.
Вторая встреча с Минском — снова осенью 1932 года —была менее приятной: спасаясь от преследования полиции, я очутился в Минске и просидел две недели в тюрьме, пока не выяснили, кто я.
В громадной общей камере я встретился тогда с комсомольцами из Новогрудчины. Среди группы уголовников, спекулянтов, перебежчиков они обнаружили двух сыщиков дефензивы, что пытали их в околотке. Потом нас, комсомольцев, перевели в лучшую камеру, дали газеты, журналы. Но в общей камере мы так завшивели, что некогда было и читать — все время уходило на борьбу с этой нечистью. А сегодня — третья встреча с Минском, городом, который после Москвы был тем революционным центром, к которому вели все наши западнобелорусские дороги; с городом, который мы часто вспоминали в наших воззваниях и произведениях, а враги с бешеной злобой склоняли во всех обвинительных актах и приговорах суда: «ориентация на Минск», «контакты с Минском», «переписка с Минском», «слушали радиопередачи из Минска»…
Отдыхать не хотелось. Пошел один знакомиться со столицей. Как-то очень быстро вышел на главную — Советскую — улицу и пошел в сторону Свислочи. Помнил, что главную улицу где-то возле электростанции пересекает река. Слился с толпой. Наверно, тут были и люди, с которыми мне суждено будет вскоре познакомиться, а может — подружиться…
Было заметно, что Минск переполнен военными. Видимо, близость границы наложила свой суровый отпечаток на облик столицы Белоруссии. Неожиданно на одном из зданий заметил вывеску: «Дом писателя». Из дверей вышла какая-то шумная компания. Интересно, что это за люди? Я постоял с минуту на углу улицы. Не умещаясь на тротуарах, растекаясь до самых трамвайных рельсов, по ней непрерывно плыл вечерний людской поток. Начал моросить мелкий дождь. Время было возвращаться в гостиницу.
6 ноября
После завтрака пришла к нам очень симпатичная представительница областного отдела народного образования и ознакомила нас с программой нашего пребывания в Минске. Программа такая, что не знаю, удастся ли ее осуществить, столько в ней встреч, экскурсий, вечеров…
8 ноября
Как и следовало ожидать, у меня не только не было времени написать хоть что-нибудь для газеты, но и просто сделать какие бы то ни было записи. С утра до поздней ночи ездил по колхозам, заводам. За обедом встретил Анищика,— он успел побывать в Доме писателя и познакомиться с М. Лыньковым, Кузьмой Чорным. Видел Якуба Коласа, и тот подарил ему — с автографом — свой сборник. Анищик уговаривал и меня пойти с ним в Дом писателя, но я отказался — не хотелось отрываться от своей группы, да и не совсем удобно было лезть туда, куда тебя не приглашали.
Под впечатлением праздничного парада и многотысячной демонстрации минчан я начал стихотворение «На площади Ленина».
9 ноября
Вернулись из Москвы делегаты Народного собрания. Встретился с Притыцким, В. Царуком, Ф. Пестраком. Со всеми ими впервые встретился в Минске, хотя не раз перекрещивались наши дороги в Западной Белоруссии. Просидели почти всю ночь, вспоминая прожитые нелегкие годы, общих друзей и знакомых. Среди делегатов встретил и Михася Машару. Из Москвы он приехал бодрый, окрыленный. Выпили мы с ним у меня в номере бутылку шампанского. И эту ночь не пришлось отдохнуть.
11 ноября
Познакомился с Янкой Купалой, Якубом Коласом, Змитраком Бядулей, Михасем Лыньковым… Колас и мне подарил с автографом свою повесть «Трясина».
Разве только уже в Вилейке запишу впечатления от этой взволновавшей меня встречи. Снова едем куда-то выступать…
18 ноября
«Красная смена» дала большую подборку стихотворений поэтов Западной Белоруссии и фотографии Иверса, Нины Тарас и мою. Выступили на днях в Минском пединституте: Пестрак, Машара, Тарас, Гелер, Иверс, Моргентой и я. Не могу привыкнуть к беспрерывным литературным вечерам в громаднейших аудиториях и особенно к приемам, речам и тостам. Чувствую свою отсталость и нетренированность — потому что ни пить не умею, ни речей застольных говорить не умею и совсем не ориентируюсь в рангах, иерархии. А это, кажется, нужно учитывать.
В гостиницу «Беларусь» возвращаемся поздно, и я сплю так, что даже сны мне не снятся.
Что-то начинает тянуть домой. Было бы лето, завалился бы на сеновал, полный гнезд, целительного щебета ласточек, звона ос, тихого шуршания полевых мышей, и отдохнул бы от всей суеты. А сено у нас — особенно то, что из Барсуков,— какими только не пахнет травами, цветами, побегами. Просыпаешься пьяный от запахов. Смотришь и не сразу узнаешь свой чердак заваленный березовыми плашками для сохи, звеньями для колес, запасными деревянными осями, полозьями и какими-то досками, которые дед не дает пускать в расход потому, что они могут понадобиться ему на гроб. Через незабитую щель виден треугольник неба. По движению облаков угадываешь, с какой стороны дует ветер.
Звонили из редакции «Полымя». Собираются в одном из номеров напечатать подборку моих стихов. Спрашивали, кого еще из западнобелорусских поэтов я бы посоветовал им напечатать. Вообще, если мы еще немного ориентируемся в советской белорусской литературе, то наши минские товарищи до самого дня освобождения почти ничего не знали и не слышали о многих из нас.
Ни у кого не могу толком узнать: где Михась Василек? Слышал, что он был мобилизован в польскую армию. Хоть бы он не погиб где-нибудь.
19 ноября
Выступал в Вилейке на вечере интеллигенции. Аудитория довольно трудная. Среди присутствующих много было железнодорожников и польских учителей, работавших еще при санационном польском правительстве и получавших значительно большую зарплату, чем теперь. Некоторые наши агитаторы — особенно из восточных районов — не ориентируются в этих делах и удивляются, когда встречаются с подобными фактами. А тут нечему удивляться. В полуфашистской панской Польше, даже при массовой безработице, правительственные служащие, особенно в Западной Украине и Западной Белоруссии, были не только служащими, но и колонизаторами, и полонизаторами (в большинстве это выходцы из Центральной Польши) — надежной опорой санации во всех ее начинаниях.
Вернувшись домой, просмотрел журналы, их собралась целая гора. Люблю журналы читать с конца — с рецензий и критических статей. Мне кажется, что объективности оценки произведений того или другого писателя мешает канонизация некоторых высказываний, которые дозволено только цитировать, но нельзя оспаривать, даже тогда, когда они расходятся с правдой, фактами.
…Интересно, кто из моих бывших учителей живет сейчас в Вилейке? Мне очень хотелось бы повидать учительницу русского языка и литературы Можухину, латиниста Мироновича, учителя польского языка Крошевского и других.
Я еще, как ни странно, не встретил ни одного из своих одноклассников по гимназии. Нужно попытаться разыскать Люсю Волынец, Миколу Гаврилика, а они помогли бы найти и других вилейчан.
20 ноября
В редакцию заходил Путрамент. Сказал, что ему предложили работать вместе с нами в «Вилейской правде», но после Вильно областной центр показался ему такой глушью, что он вряд ли останется тут. Может, лучше ему поехать в Белосток или Львов, где, говорят, собралось много польских писателей. Обедать пошли с ним во вновь открытую возле костела столовку. Вечером условились встретиться у Дембинских.
21 ноября
Мои друзья — Милянцевич и Канонюк — собираются ехать на работу, кажется, в браславскую больницу. Итак, я этими днями могу стать единственным хозяином нашей небольшой комнатенки. С Буровым на редакционном грузовике ездил в Мядель и Пильковщину. В дороге несколько раз портилась машина. Возле деревни Березняки простояли несколько часов в лесу. Холодно. Замерзли. Только в полночь добрались до нашей хаты. Дома все уже спали. Даже не слышали, как мы въехали во двор.
В новой хате было холодно. Пошли греться в старую. Мать растопила печь, начала готовить угощение. За столом Буров сказал, что мы с Лю собираемся пожениться. Мама, стоя у печи, сразу поинтересовалась, будем ли мы венчаться в церкви или по-новому. Отец, как более передовой, обошел юридическую сторону вопроса: «Это, Домка, не самое важное… Ну что ж, если решили жить вместе, живите счастливо…»
Я был очень благодарен своему случайному свату за то, что помог мне в этом деликатном деле, и постарался поскорей перевести разговор на другую тему.
Чтобы окончательно выгнать нашу дорожную простуду, мама подала нам крынку горячего молока и миску с медом. Потом, когда все ушли спать, подошла ко мне, присела на кровать и стала расспрашивать, как мы с Лю думаем жить, не голодаем ли мы, есть ли у Лю какая подушка, потому что, наверно, уезжая из Вильно, она не успела ничего с собой взять.
— Я ей, сынок, пошлю своего тонкого льняного полотна, есть у меня для нее хорошее и суконное, вытканное в двенадцать ниток покрывало… Что бы это мне еще ей послать? А? Ты слышишь?..
22 ноября
Нет спасения от стихов. Целый день я читаю, правлю или отвергаю и пишу авторам письма. Я и не представлял себе, что у нас столько пиитов. Правда, среди них много халтурщиков. Последних интересует: сколько им заплатят за строчку, почему их редко печатают, хотя они написали целые тома стихов, почему «их пролетарской музе не дают ходу». Один из них — Габриэль Парнасский (конечно, псевдоним) из Смаргони, угрожает, что будет писать в ЦК и выше. Самое любопытное, что у каждого графомана есть свои поклонники; они, как и сам автор (а может, даже и по его просьбе), пишут в редакции, да и в другие учреждения, от имени благодарных читателей хвалебные отзывы, рецензии на эти стихи.
Забыл спросить у Путрамента, слышал ли он что-нибудь о Броневском. Неужели ему не удалось уйти из оккупированной Варшавы? Где Л. Пастернак, Шенвальд, Кручковский, Скуза и другие польские революционные писатели?
В редакционной библиотеке нашел вывезенные предусмотрительным нашим редактором Офенгеймом из Вильно годовые комплекты польских литературных журналов и газет. Среди них: «Месячник литэрацки», «Левар», «Обличче дня» и другие прогрессивные органы печати, которые я более или менее систематически читал в свое время. Но кроме них были тут и «Вядомости литэрацке», и эндекско-зсеровская газета «Проста з мосту», санационный «Пён» и другие. Всем этим в редакции никто не интересуется, хотя тут можно почерпнуть много ценных сведений. В свободное время постараюсь полистать их и пополнить свои знания о классовых ихтиозаврах.
23 ноября
В нашем небольшом деревянном трехкомнатном домике живет жена бывшего полицейского с маленькой дочкой. Сам он куда-то сбежал, а может, и наши его сослали. Почти каждый вечер у нее собирается какая-то веселая компания, до поздней ночи надрывается патефон, слышен пьяный шум. Сама хозяйка, кажется, собирается уехать к родителям в Варшаву. Распродает свое имущество, вещи мужа, мебель. Все это смахивает на поминки, хотя гости и веселятся, и только маленькая, забытая всеми больная девочка надрывается-плачет. Хоть иди и разгоняй их всех.
На улице поднялся ветер. Расшумелись старые тополя. Нужно пойти закрыть ставни. На электростанции, видно, не хватает тока, потому что свет на нашей улице то включают, то выключают. Но даже тогда, когда дают свет, лампочки горят так тускло, что читать невозможно. Следовало бы и печь затопить, а то ветер выдует из дома все тепло.
Из Пильковщины привез часть своего «архива». Начинаю наводить порядок в поэтическом хозяйстве — пересматриваю все написанное. Нахожу теперь очень мало стихов законченных. Почти все требуют правки и правки. Только на все не хватает времени.
За домом, за огородами слышен непрерывный шум проходящих поездов. У переезда, как пьяные, кричат их протяжные гудки. А в перерывах воет злой осенний ветер, обрывающий с деревьев последние листья.
24 ноября
Утром в редакцию нашей вилейской областной газеты Буров принес последний номер «Литературы и искусства» со статьей А. Кулешова «Поэзия Максима Танка». Это первая статья в советской печати о моем творчестве. Все смотрят на меня как на именинника. А я радуюсь и тревожусь одновременно, потому что все время не перестаю думать о стоящих передо мной творческих трудностях. Последние мои стихи — семантичные, однозначные, дидактические, рассчитанные на короткий век жизни и на нетребовательного читателя.
Как после поэзии бунта перейти к поэзии строительства? Мне предстоит догонять тех, кто с первых дней своей жизни сжился с новой темой, с новой действительностью. Хоть садись на одну парту с первоклассниками.
Есть один — самый легкий способ; воспевать то, что видишь и что хотел бы видеть. Но такая перспектива не для меня. Кроме того, в атмосфере идиллии мускулы могут совсем атрофироваться. Беспокоит меня и долговечность разного старья, в сравнении с которым даже Ф. Богушевич кажется более современным. Не могу еще понять: какой образец, модель рекомендует наша критика? Один — Маяковский. А еще? С каждым днем у меня увеличивается количество вопросов, и на большинство из них я пока что не нахожу удовлетворяющих меня ответов. Учусь дышать наступившей тишиной, воздухом, в котором уже отгремели грозы, хотя отголоски их иногда и приносит западный ветер. В Минск я не стремлюсь. Очень уж тесно заселен там Парнас богами. Да и дела тут у меня непочатый край.
Редактор газеты советует написать подвал в помощь молодым. Я ему сказал, что хотел бы принадлежать к числу писателей, которые больше пишут сами, а меньше говорят о том, как нужно писать.
Последние дни чертовски загружен перепиской, литературной консультацией. Работаю в отделе культуры. Работа не трудная, но отнимает много времени. Каждый день в газету нужно давать определенное количество строк.
26 ноября
Написал несколько слабых газетных стихотворений. Стою над пустым колодцем своей поэзии, из которого я, кажется, все до дна вычерпал, и не знаю, скоро ли он наполнится живой струей. А может быть — не наполнится?
Плывет река
Малиновка,
Сонливая, ленивая.
А в глубине, в речной тени
Сомы ютятся и лини,
Подводники,
Дремотники.
И лес над водами густой,
Повитый мохом, дерезой
И тишиной.
На кочках седоватых тут
Какие ягоды растут!
Кровавые и черные,
Коварные, снотворные.
Лесная птица их склюет,
Угомонится и уснет
Возле реки Малиновки.
Но я, чтоб здесь не обомшеть,
Удрал в тот мир, где можно петь,
Где можно тешиться, тужить,
С открытыми глазами жить.
27 ноября
Как быстро Вилейка меняет свой облик! Словно кто-то разбудил этот город. Вилейка строится, как не строилась за всю свою историю, каждый день перевозят сюда опустевшие осадничьи и панские особняки.
Кто-то должен был бы записывать сегодняшний день Вилейки, наиболее славные даты его настоящего и прошлого, имена бывших подпольщиков, революционеров. А то спохватимся, да будет поздно, если все уже покроется пылью забвения. В каждом городе, поселке должен быть свой летописец, чтобы ничего, что достойно внимания, не забылось. Потому что газетная хроника не может охватить всего, что происходит, а часто еще ее объектив бывает направлен только на парадную сторону жизни.
При огарке свечи (на нашей улице снова выключили свет) дочитываю на польском языке трилогию Перл Бак «Земля благословенная». Когда-то видел поставленный по этой эпопее фильм. Как и книга, он оставил глубокое впечатление. Жаль, что по переводу не могу судить о красоте языка оригинала. Человек, знающий только один язык, напоминает матроса, плавающего в водах только своего, закрытого моря.
28 ноября
Получил телеграмму от М. Лынькова. Он вызывает меня в Минск. Целый день бегал, оформлял документы (командировку, пропуск), готовился к поездке.
Все реже и реже берусь за перо, чтобы делать свои заметки. Может быть, потому, что, когда я теперь перелистываю их странички, все пережитое кажется мне очень, очень далеким и даже не вполне реальным. Сегодняшний день заполнил собой и прошлое. Сентябрь пролег границей между тем, что было и что есть, и никто из нас не хочет возвращаться назад — даже если по ту сторону и осталось что-то дорогое.
У меня же остались только мои лукишкинские дневники, номера «Решеток» и «Политзака», заполненные наивными юношескими думами-мечтами, незрелыми повестями и стихами. Может быть, и сейчас еще лежат они в вентиляционных душниках камер 10, 14, 124… Пусть лежат, пока ветер свободы, раскрывший тюремные двери, не разрушит окончательно стены ненавистных казематов.
На стене висит недавно купленный календарь; в нем, кроме даты, долготы дня, времени восхода и захода солнца, напечатано, сколько лет Великой Октябрьской революции — революции, что победно шагает по всей земле.